Мари Кирэйли

В плену теней

Пролог

Девочка лежит в кроватке с кружевным балдахином и пологом, больше похожей на воздушное облако, а не на спальное ложе.

– Только такая кроватка и подходит моему ангелочку, – говорит мама каждый вечер, целуя и укладывая девочку в постель.

Аромат маминых духов всегда витает в комнате. Он действует успокаивающе, так же как свет ночника с абажуром в виде балерины в розовой пачке и мелодия маленькой хрустальной музыкальной шкатулки – тема Лары из фильма «Доктор Живаго». Мама, почитав ей на ночь, уходит, и девочка поднимает крышку и погружается в сон под звуки нежной мелодии и завораживающее мерцание хрустальных граней шкатулки.

Но вот уже три недели девочка не слышит знакомой мелодии – она не позволяет Жаклин открывать ни шкатулку, ни книгу, хотя во всем остальном остается послушным ребенком. Она отказывается теперь даже спать. Жаклин пообещала, что мама в конце концов вернется домой.

На подъездную аллею дома въезжает машина, по комнате сквозь кружевной узор оконных занавесок проплывает свет фар. Затем лучи от задних фар снова обшаривают спальню. Под окном звучат мужские голоса.

Хотя из постели девочке вставать не разрешается, она подбегает к окну, распахивает его и смотрит вниз. Там, рядом с папиным блестящим двухместным автомобилем, стоит фургон. Интересно, почему папа больше не ездит на маленькой зеленой машине, на которой они с мамой уехали в тот, последний раз?

Она с любопытством наблюдает, как двое незнакомых мужчин открывают заднюю дверцу фургона и выдвигают оттуда длинные узкие носилки. На них лежит мама, плотно закутанная в темное одеяло и пристегнутая ремнями. Когда носилки поднимают на крыльцо и вносят в дом, мамина изящная рука, выпростанная из-под одеяла, дрожит. Девочка выглядывает в холл и, увидев, что там никого нет, проскальзывает на верхнюю площадку лестницы. Оттуда, сквозь столбики перил, она разглядывает входящих в дом.

– Сюда, – показывает отец, стоя на середине лестницы. – Мы приготовили место в спальне.

Мужчины смотрят на лестницу. Один с сомнением говорит:

– Мы не сможем пронести ее наверх.

– Ее комната наверху. Вы должны ее туда отнести, – охрипшим голосом повторяет папа.

Они переговариваются через голову лежащей на носилках мамы.

– Я вам помогу, – настаивает папа. – Но вы непременно должны поднять ее на второй этаж.

– Вы не сумеете нам помочь, – возражает мужчина постарше.

– Делайте так, как он говорит, – просит мама слабым, болезненным голосом, точно таким, какой бывает по вечерам у Луи, когда тот страдает от болей.

Тяжелые ботинки топают по ступенькам. Мама болезненно стонет.

– Осторожнее! – кричит папа. – Ради Бога, осторожнее!

Невидимая в темноте длинного коридора, девочка стоит и прислушивается, потом, напрочь забыв о взбучке, которая ей грозит, если ее заметят, подбегает к лестнице. Она хочет посмотреть, что случилось с мамой, и видит мамино прекрасное лицо, искаженное гримасой чудовищной боли, и ее открытые глаза, наполненные слезами.

Няня, идущая впереди мужчин, замечает девочку, прижавшуюся к перилам, подходит, склоняется и внимательно вглядывается в ее лицо.

– Бедное дитя, – говорит няня. – Как она похожа на свою мать. Это такое утешение!

Девочка переводит взгляд с няни на отца, который ведет себя так, словно ничего не слышит. Потом она смотрит на маму, устремившую печальный взор туда, где стоит дочь, но, судя по всему, не видящую ее.

И девочку осеняет ужасная догадка: их семья больше никогда не будет такой, как прежде. Она гладит крохотной худенькой ручкой щеку матери, потом поворачивается и стремительно бежит в комнату брата, чтобы рассказать ему обо всем, что увидела.

Глава 1

Сидя перед компьютером, Хейли Мартин размяла пальцы, прежде чем снова опустить их на клавиатуру. Обычно это движение означало готовность к работе. Однако сейчас, как и в предшествовавшие дни, Хейли была рассеянна, в голове – ни единой четкой мысли, ни одного определенного слова.

Она смотрела на экран и старалась сосредоточиться на сюжете, который еще только смутно вырисовывался. Начало – всегда самый тяжелый этап работы: ее охватывал ужас, когда предстояло напечатать первые слова на чистом пустом экране, ужас, который будет владеть ею, пока все четыреста страниц не окажутся завершены. А ведь это совершенно неуместно и необъяснимо при ее довольно прочной писательской репутации.

После публикации своего первого бестселлера Хейли уже не зависела от капризов требовательных редакторов и могла писать то, что хотела. Обычно ощущение свободы бодрило ее, но теперь чувство ответственности сковывало мысли, как никогда прежде.

Сон, посетивший ее прошлой ночью, был тревожно реален, но раньше сны никогда не выбивали ее из колеи. Должно быть, все дело в годовщине, нехотя призналась она себе. Неужели она действительно думала, что пять лет могли усыпить память?

Они с Биллом преисполнились надежды, когда после трех выкидышей ей удалось сохранить беременность, преодолев первые, самые опасные недели. Лежа ночью в постели, Хейли иногда клала руки на живот и молила Бога, чтобы зародившаяся внутри ее жизнь не прервалась, чтобы она развивалась и чтобы ребенок родился здоровым и сильным, – словно ставший уже привычным ритуал мог помочь.

Когда она была на третьем месяце беременности, врач предложил провести кое-какие тесты. В конце концов, сказал он, ведь так и не был установлен диагноз болезни, являющейся причиной ее «неприятностей». Билл, который еще больше, чем Хейли, страдал от этих «неприятностей», настоял на том, чтобы присутствовать во время проведения тестов, и оставался рядом с ней в течение долгих часов, когда она отказывалась даже пошевелиться в ожидании результатов исследования околоплодной жидкости. Она так надеялась, что анализы подтвердят: ее ребенку ничто не угрожает. В поддержке Билла она черпала силы, он был ее надежной опорой в тяжкие дни трех предыдущих утрат – неудивительно, что по получении результатов генетических тестов доктор пригласил его в кабинет первым.

Хейли была настроена непреклонно. Она ни за что не позволит прервать жизнь этого ребенка. Но потом все повторилось: началось кровотечение и перед ней встала необходимость почти героического выбора.

На четвертом месяце беременности зародыш – это уже дитя. Она отчаянно спорила с Биллом, но в его возражениях была суровая правда.

– Подумай, разве ты сможешь смотреть, как умирает наш ребенок? Хейли, ведь придется день за днем наблюдать, как он угасает. Я видел это, я знаю, какой это ужас. Хейли, позволь положить этому конец! К тому же именно так все предопределил Бог. Как бы ни страдали мы, нужно прежде всего думать о ребенке.

Билл был прав, не могла не согласиться Хейли, он, как никто другой, сострадал ее боли. Когда, сжалившись над ней, доктор ввел успокоительное, последнее, что почувствовала Хейли, были руки Билла, сжимавшие ее ладони. Несколько дней она находилась под действием транквилизаторов, сначала в клинике, потом дома. Билл уходил утром и возвращался вечером. Она же лежала в постели в одной позе – подтянув колени и тесно прижав их к груди. Глаза у нее были сухими, но веки покраснели от слез. Свои самые тяжелые переживания она скрывала от Билла, давая им волю лишь в его отсутствие. Когда он спрашивал, как Хейли провела день, она отвечала, что сидела за столом, якобы писала, но упорно не показывала ему ни одной готовой главы, хотя прежде всегда это делала.

Доктор назначил средство от депрессии и психологические упражнения для улучшения настроения – словно скорбь была чем-то неправильным или неестественным. От пилюль в ней просыпалась какая-то странная бессмысленная энергия, которую уместнее было направлять на уборку квартиры, чем на сочинительство, неизбежно влекущее за собой рефлексию. И хотя таблетки помогали ей спать, сны она видела страшные. Крохотные ручки скользили по ней, тоненькие пальчики с острыми ноготками царапали кожу.

Она прекратила пить лекарство и перестала посещать врача, не одобрявшего то, что он называл ее «спадами».

Но даже после этого Хейли не смогла заниматься своей работой.

В конце концов, отчаявшись, Билл принес ей кучу специальных медицинских книг.

Прежде Хейли лишь совсем немного знала о признаках этого психического состояния. Теперь у нее появилась возможность изучить их досконально – то был горестный перечень чувств, которые испытывают родители, живущие с ребенком, обреченным на медленное умирание с момента зачатия. Хейли ругала себя за то, что не может избавиться от депрессии, напоминала себе, что приняла единственно верное решение. Потом села за компьютер и попыталась излить свою боль в словах – написать книгу о ребенке, который должен умереть.

Роман «Как умирал Аарон» стал ее первым бестселлером. Десять месяцев спустя она выпустила вторую, не менее успешную книгу. В тот день, когда их с Биллом пригласили на телевидение рассказать историю своей жизни, Хейли подумала, что прошлое осталось позади.

Но оно вернулось и жестоко преследовало ее.

Писала она под своей девичьей фамилией, но ведущий телепрограммы называл ее по фамилии мужа. Любой зритель мог теперь найти и находил их номер в телефонной книге штата Милуоки. Матери звонили ей часто среди ночи и, извиняясь за беспокойство, бередили душу своими исповедями. Ей приходилось лгать, говорить, что они ее вовсе не потревожили, и выслушивать произносимые со слезами в голосе слова утешения и множество похожих на ее собственную печальных историй. Были и другие звонки – злобно шипевшие в трубку неизвестные утверждали, что неспособность ее ребенка выжить – это Божье наказание.

На обращенной к реке стене их эллинга появилась красная свастика, она горела там, словно символ позора, о котором они с Биллом даже не подозревали, пока сосед, живший напротив, на другом берегу, не пришел как-то утром и не открыл Хейли смысл этого символа.

Хотя Хейли терпеть не могла оставленных на пленке сообщений, она в тот же день купила автоответчик и весь день закрашивала стену эллинга, пока взбухающая от весенних дождей река не подступила к самым ее ногам. Окончив работу и не зная, чем еще заняться, Хейли села у окна, выходящего на реку, и стала размышлять о мужчине – по ее разумению, только мужчина был способен нарисовать эту гадость.

В тот вечер, вернувшись домой, Билл застал ее в том самом кресле – она словно охраняла свой дом и свою жизнь. Он принес ей бокал вина, приготовил ужин и постарался разговорить. Потом, уже в постели, он гладил ее по белокурым волосам и повторял то, что сказал в телевизионном интервью. «Моя неприкаянная евреечка… – так он ее называл. – Быть может, именно это в первую очередь меня в тебе и привлекло».

– Ты действительно так думаешь? – Она пристально посмотрела на него, требуя ответа, и впервые после того, как на них обрушились тяжкие испытания, он не отвел взгляд.

Нет, его привлекло то, что она была белокурой и голубоглазой, и он верил, что она, как никакая другая женщина, далека от генетических пороков его хасидских предков. Его родители воспитывались в строгости и вместе взбунтовались против своего прошлого. Исполненные новых, либеральных взглядов, они приветствовали появление Хейли в их семье с тем же энтузиазмом, что и их сын. Они даже не предложили ей принять иудаизм, хотя Хейли была готова сделать это: причисленная к католической церкви с младенчества, она скорее верила в религиозные ритуалы, чем осознавала суть религии.

– Не знаю, – честно ответил Билл и добавил: – Я тебя люблю.

Они не оставляли надежды все же завести детей. Да, их ребенок должен унаследовать больной ген, хотя внешне это могло никак не проявляться. Как у нее самой. Как у Билла. Но обречен на дурную наследственность только их общий плод. Они подумывали об усыновлении. Об искусственном осеменении. Но оба страстно хотели иметь собственных детей, если не общих, то таких, для кого один из них был бы настоящим родителем.

Хейли продала дом – их дом – весной после третьей годовщины с того дня, когда вынужденный аборт прервал жизнь их ребенка, и купила особняк в висконсинском лесу. Его тыльная стена выходила на национальный парк и крохотное озерцо, наполнявшееся по весне водой. Летом все было хорошо, но после короткой осени наступала ранняя снежная зима. И вместе с ней к Хейли возвращались тяжелые воспоминания. Заснеженный пейзаж напоминал стерильно-белый врачебный кабинет, а снег, покрывавший землю, когда они последний раз покидали клинику, – белые стены спальни, в которой она провела много долгих дней, охваченная отчаянием.

На нее снова темной ужасной волной накатывала депрессия и, подхватив, затягивала в бездну, куда не проникала ни единая искорка света.

День за днем она допоздна валялась в постели и вставала лишь ненадолго – для того, чтобы, перекусив, снова провалиться в тяжелый, беспокойный сон. На автоответчике накапливались сообщения – от Билла, от матери, от врача, а она все спала, безразличная ко всему: к работе и к самому факту своего существования.

Наконец где-то в середине мертвого сезона она начала видеть во сне солнце, тепло, жизнь. Эти сны напоминали о себе и днем – они взывали к ней, требовали что-то сделать. В середине ноября Хейли закрыла дом. Прихватив лишь компьютер и маленький чемоданчик, набитый летними вещами, она отправилась на юг. Ненадолго останавливаясь только для сна, довольно быстро Хейли приехала в Новый Орлеан.

Несколько дней она провела во Французском квартале, в отеле «Холидей инн», присматриваясь к атмосфере уличных сборищ и взаимоотношениям между людьми. В конце концов Хейли заключила, что этот квартал отвечает ее потребности в свете, энергии, смехе. Приняв решение, она связалась с агентством по аренде недвижимости и начала подыскивать место, которое могла бы назвать своим домом.

Большинство предлагавшихся квартир были слишком велики и дороги для писательницы, которой еще предстояло выплачивать кредит, взятый на покупку дома в висконсинском лесу. Другие – чересчур запущенные или расположенные в таких сомнительных районах, что она никогда не смогла бы чувствовать себя там спокойно, а тем более работать, – тоже не подходили.

Хейли уже начала подумывать о том, чтобы постоянно переезжать с места на место, когда по чистой случайности нашла то, что искала, в двух шагах от своего отеля. Как-то, безрезультатно обойдя с агентом квартир шесть, она оставила машину на стоянке отеля и решила пройтись пешком – поискать какой-нибудь новый ресторанчик, чтобы там поужинать. Кафе «Сонина кухня», находившееся почти рядом с «Холидей инн», всегда было забито постоянными посетителями. Но в тот вечер лишь несколько человек ожидали у входа, когда освободятся столики. Хейли присоединилась к ним и, стоя в очереди, прочла объявление о сдаче квартиры, прикрепленное возле кассы. Она заинтересовалась.

Отдельный вход на лестницу, ведущую на третий этаж, где была расположена квартира, выходил на тротуар позади кафе. В квартире был балкон с кружевными чугунными перилами, нависавший над крыльцом кафе. Окна комнаты смотрели на юго-запад, так что во второй половине дня она оказывалась залитой солнцем. Хотя в квартире не было кухни, имелись встроенный буфет со стойкой, маленькая двухконфорочная электрическая плитка и большая раковина в ванной, где Хейли могла в случае необходимости вымыть несколько тарелок. Но самое главное – сзади к дому примыкал небольшой сад.

Хейли прошлась по комнате, пытаясь представить себе, как будет жить в этих стенах. Выглянула на балкон, с удовольствием отметила, что он достаточно широк, чтобы вытащить сюда стол и водрузить на него компьютер. А царившая здесь атмосфера чужих тайн казалась идеальной для творчества. Квартирка была отделена от основного двухэтажного дома. Обои в розовых бутонах, покрывавшие стены комнаты, наводили на мысль о том, что раньше здесь жила маленькая девочка. Теперь комната была обставлена ветхой, хотя, похоже, и антикварной мебелью. Владелец предложил вынести и свалить ее в сарае, если Хейли пожелает.

Хейли не пожелала. Эта огромная комната подходила ей такой, какой была, хотя она и не могла понять, почему именно. Хейли въехала в тот же день и отправилась по магазинам. К ночи кровать была застелена ярким африканским покрывалом, на столе лежала такая же яркая скатерть, идеально гармонировавшая с покрывалом. Через несколько дней Хейли нашла псевдовосточный коврик, прикрыла им проплешину в центре пятнистого ковра винных оттенков, покрывавшего пол комнаты, после чего переставила единственный приличный предмет мебели – резной деревянный диван, обитый красной шерстяной тканью, – к двустворчатой двери, ведущей на балкон. Рядом с диваном она повесила медную ладанку.

Хейли надеялась, что, когда все вокруг будет по ней, она сможет начать работать.

Унылый северный твид сменился в ее гардеробе яркими цветастыми свободными платьями. Она носила теперь на шее мешочек-амулет, который специально для нее сделала жрица племени йоруба. Амулет должен был принести ей удачу в творчестве. На ее весьма пожилую «короллу» едва ли кто-либо позарился бы, тем не менее на приборном щитке теперь красовался фетиш, призванный отпугивать угонщиков. Хейли всегда делала покупки на одном и том же рынке и завтракала изо дня в день в одном из двух постоянных ресторанчиков. Продавцы и официанты называли ее по имени. Впервые за много месяцев она принадлежала только себе.

В не по-зимнему теплые дни, подобные нынешнему, она держала балкон открытым. Комната наполнялась влажным речным воздухом, таким насыщенным, что Хейли казалось, будто она вдыхает вместе с ним саму городскую жизнь. Издали доносились гул улицы Дюмен, дробь барабанов уличного оркестра, звон посуды из кухни кафе, расположенного внизу, – знакомые, милые звуки.

И все же, несмотря на новое окружение и иной образ жизни, слова по-прежнему не складывались и не перетекали на экран компьютера. Сюжет, который она так тщательно обдумывала по пути сюда, казался теперь искусственным и банальным. Отлично зная, что подстегивать работу над книгой бесполезно, Хейли выключила компьютер, положила в карман записную книжку и пошла прогуляться.

День был солнечный и яркий. Хейли не спеша миновала собор, дошла до кафе «Монд» и, присев за столик, стала потягивать кофе и наблюдать за немногочисленными в зимнее время группами туристов, проходящими мимо. За соседний столик присела женщина с ребенком в ходунках и заказала булочки, посыпанные сахарной пудрой. Каждый раз, когда пудра просыпалась малышу на джемперок, он заливался радостным смехом.

Молодая мать обратила внимание на то, что Хейли смотрит на них.

– Сколько ему? – спросила Хейли.

– Почти три. С ним уже можно путешествовать. Мы из Чикаго. А вы?

Три года.

– Из Висконсина, – ответила Хейли.

– Никогда бы не сказала, судя по вашему акценту. Милуокский?

Если бы ребенок Хейли и родился, теперь он наверняка был бы уже мертв.

– Да, до недавнего времени я жила в Игле. Сюда приехала всего недели четыре назад.

– Вот как? Вам повезло. Когда мы выезжали из Чикаго, там шел снег. Эта весенняя погода восхитительна, правда?

Мертв… и ее горе было бы еще тяжелее от этой утраты. Хейли, соглашаясь с собеседницей, кивнула. Хотя лицо ее выражало лишь обычный вежливый интерес, говорить она не решилась, чтобы не выдать волнения.

В руках у женщины была видеокамера.

– Вы не снимете нас? – попросила она Хейли.

Хейли выполнила просьбу, потом заказала новую чашку кофе. «Я неправильно выбрала место действия своего романа», – решила она. Сюжеты ее произведений всегда разворачивались на Среднем Западе, но теперь она живет здесь, и писать надо об этих местах. Хейли принялась делать заметки в записной книжке и, заработавшись, незаметно выпила две чашки кофе, хотела заказать еще одну, но тут солнце внезапно зашло за темную грозовую тучу.

Пока Хейли шла домой, резко похолодало, поднялся ветер и упали первые дождевые капли. Войдя к себе, она увидела, что балконная дверь, оставленная незапертой, распахнулась настежь. В комнате остро пахло озоном. Этот запах всегда вызывал в воображении Хейли вид жирных червей, ползающих по тротуарам после весенних ливней.

Бумаги разлетелись по всему полу, ковер и стена возле балконной двери пропитались влагой. Клавиатура компьютера была залита водой, а изображение на экране монитора, когда она его включила, плясало.

– Это было очень глупо с твоей стороны, Хейли! – громко сказала она, включая обогреватель. – Сегодня работать не придется.

Понадобилось четыре банных простыни, чтобы собрать воду с пола, а когда она стала протирать стену, кусочки обоев, оторвавшись, прилипли к полотенцу. Хейли с сожалением посмотрела на изуродованную стену, потом окинула взглядом остальные три. Обои с бутонами чайных роз выглядели отвратительно, совсем не так, как они смотрелись, когда комната освещалась солнцем. Одна полоса стала и вовсе облезать.

Ну что ж, если писать нельзя, можно заняться чем-нибудь другим.

Хейли собрала мокрые полотенца и, отправившись в расположенную позади кафе прачечную, сунула их в стиральную машину, а потом, пройдя по узкой тропинке сада, вошла в «Сонину кухню».

– Фрэнк сегодня здесь? – спросила она у Нормана, единственного официанта, дежурившего в зале в это тихое послеобеденное время.

Норман уставился на Хейли с таким величественно-надменным выражением, которое даже нельзя было счесть грубым. Хейли тут же захотелось извиниться перед ним, хоть она и не понимала, в чем заключалась ее чудовищная оплошность.

– Сейчас позову, – ответил наконец Норман.

Вскоре, виртуозно маневрируя между тесно поставленными столиками, в зал вышел грузный Фрэнк Берлин. Этот дом и ресторан достались ему по наследству, но он развернул здесь собственное дело. Фрэнк обладал неоспоримым поварским талантом, и за последние годы «Сонина кухня» (кафе называлось так в честь бабушки Фрэнка) превратилась в одно из лучших заведений Французского квартала.

– Хотите кофе? – спросил Фрэнк.

– Нет. Я хотела спросить, можно ли мне сорвать обои в моей комнате и покрасить стены?

– Вам эти обои тоже не нравятся? Ну разумеется, можно. Только предупреждаю: сами срывайте, сами же и красьте. На первый взгляд может казаться, что эти обои вот-вот оторвутся, но местами они приклеены намертво. Я делал эту работу здесь. – Он обвел рукой стены зала. Выкрашенные в розовато-лиловый цвет, они оригинально контрастировали с панелями темного дерева. – У меня на это ушла целая неделя, а на второй зал, – он махнул в сторону задней комнаты, – еще две. У меня есть специальная паровая машинка, думаю, она вам пригодится.

– А краска?

– Принесите счет, я его оплачу.

– Я не то имела в виду – просто хотела спросить: в какой цвет можно выкрасить стены?

– О Господи, ну какие же вы, янки, тугодумы. Да красьте в какой хотите, только прежде протравите стены жидкостью против плесени, а то через полгода они все равно станут серыми. Мне следует заплатить вам за работу. В течение месяца я пять раз в неделю буду бесплатно кормить вас завтраками, идет?

– Целый месяц? – Хейли показалось, что это перебор.

– Вы еще не знаете, какая работа вам предстоит. Ну пошли, я прямо сейчас дам вам машинку.

Глава 2

Хейли внимательно осмотрела мокрую стену рядом с балконной дверью. Если работа действительно будет трудоемкой, эту часть можно выкрасить в белый цвет – она будет гармонировать со встроенным буфетом. Сорвать обои оказалось нетрудно, но стена под ними была изъедена плесенью. Первая полоса обоев на противоположной стене снялась так же легко, тем более что Хейли предварительно обработала ее паром. Две другие полосы находили одна на другую и отвалились вместе, как только Хейли направила на них струю пара. Она на лету подхватила их и понесла на балкон, где уже лежали обрывки старых обоев. Вернувшись в комнату, она увидела на обнажившейся стене большое яркое граффити.

Все пространство от пола до потолка занимало изображение свернувшейся кольцами змеи с вертикально поднятой головой. Взгляд у змеи был мудрым, раздвоенный язык – длинным, он проскальзывал между двумя ядовитыми змеиными зубами, выглядевшими в высшей степени устрашающе. По обе стороны змеи были нарисованы два опирающихся спинами на змеиные кольца пухленьких голеньких мальчика, их пенисы поднимались вверх параллельно змеиной голове. Обращенные в противоположные стороны лукавые личики казались абсолютно одинаковыми. Под рисунком кто-то нацарапал слова: «Защитите невинных!»

«Защитить? От кого? – подумала Хейли. – Наверное, от того, что изображено на обоях». Она нервно засмеялась и продолжила работу.

Теперь дело двигалось гораздо медленнее. При помощи паровой машинки и скребка управляться было трудно. Казалось, кто-то специально задумал все это: он рассчитал, что она быстро найдет рисунок, а вскоре после этого почувствует, как у нее уходят силы.

Подобная догадка могла прийти в голову только автору приключенческих романов, подумала Хейли и снова рассмеялась, уже спокойнее. Тем не менее оставшиеся полосы обоев, точно такие же, как предыдущие, в конце концов отвалились. Интересно, что было бы, если б она начала с противоположного угла комнаты?

К вечеру Хейли совершенно обессилела. Зато к этому времени компьютер просох, и она могла начать работать, если бы ей было что написать. Хейли попыталась читать, но рисунок на ободранной стене, огромный и назойливый, постоянно приковывал ее внимание. В мазках неизвестного художника ощущалась решительность и непреклонность. Восклицательный знак в конце фразы был прочерчен с особой силой, а из точки вниз тонкой струей подтекла краска, и это напоминало черную слезу, струящуюся по стене.

В десять часов вечера «Сонина кухня» закрывалась. Хейли дождалась, когда в холле послышались тяжелые шаги Фрэнка, и открыла дверь как раз в тот момент, когда он отпирал свою квартиру.

– Фрэнк! – позвала она. – Не можете ли зайти ко мне на минутку?

– Я вас предупреждал, что работа будет адская. Так и вышло? – спросил он, протискиваясь в дверь мимо Хейли. Злорадная улыбка на его пухлом лице явно означала: «Ну, что я вам говорил!»

Оказавшись в комнате и увидев рисунок на стене, он вдруг замер и, невольно вскинув руку, прошептал:

– Боже праведный!

– Рисунок находился под обоями. Как вы думаете, что он означает? – поинтересовалась Хейли.

Несколько мгновений Берлин молчал, не в силах отвести взгляд от картины.

– Эта комната находилась под защитой. Змея – символ удачи. Близнецы – тоже.

– Вуду?

Берлин утвердительно кивнул:

– Это она нарисовала. Кроме нее – некому, но я не знаю, как она это сделала. Этим обоям больше двадцати лет. Восемь лет прошло только с того времени, как эту комнату снимал Морган.

– Над картинкой обои легко отстали от стены. Должно быть, их уже снимали, а потом приклеили снова.

– И никто ничего не знал. Да, это на нее похоже! – От легкомысленного тона Берлина не осталось и следа, словно женщина, о которой он говорил, – кем бы она ни была – перехитрила его.

– А кто такой Морган? – спросила Хейли.

– Ее любовник. Он покончил с собой.

– Здесь?

– Да. – Берлин указал пальцем на потолок. – Тут раньше висела тяжелая хрустальная люстра. Много лет назад крепление начало разбалтываться, и моя тетка велела вставить в гнездо дополнительный крюк, чтобы люстра не сорвалась. Морган продел веревку через этот крюк и повесился.

– А вы знаете почему?

Фрэнк ошеломленно взглянул на нее испуганными глазами. Хейли пояснила:

– Теперь это моя комната. Если здесь произошла какая-то трагедия, думаю, я имею право об этом знать. – Она прикоснулась к висевшему на шее амулету, давая понять, что верит в существование духов и что, если он ей не расскажет все, она найдет того, кто это сделает.

Берлин вдруг рассмеялся. Хейли поняла, что он старается хоть как-то разрядить обстановку, но у него ничего не получилось. Они оба были слишком взвинчены.

– Господи, да поймите вы, янки, что здесь, в нашем квартале, нет ни одного дома, в котором не произошла бы по меньшей мере одна великая трагедия. Да, вы имеете право знать, но здесь я не желаю об этом говорить. Пойдемте ко мне, и я расскажу вам, что знаю.

Перед своей дверью Берлин задержался.

– Входите и поставьте какую-нибудь музыку, – сказал он. – А я сейчас вернусь.

Хотя они вот уже две недели делили третий этаж, Хейли впервые оказалась в квартире Фрэнка Берлина. Она пыталась представить себе, как выглядит жилище хозяина, но, как выяснилось, не угадала.

В отличие от кафе, стилизованного под таверну начала века, интерьер квартиры был современным. Белые стены, старинные деревянные балки, раскрашенные под мрамор с розовыми прожилками. Из такого же мрамора была сделана и стойка бара в кухне, куда вела открытая дверь в конце комнаты. Одну стену занимала коллекция масок и амулетов с Берега Слоновой Кости, на другой были развешаны яркие цветные фотографии, изображавшие жанровые уличные сценки, снятые в Индии. Были там и портреты заклинателей змей, и нищих, и обритых наголо молодых монахов.

Таков, значит, его вкус, мысленно отметила Хейли. Ей он не импонировал.

Взгляд Хейли скользнул по собранию лазерных дисков с классической и современной музыкой, стоящих аккуратными рядами над музыкальным центром дубового дерева, потом задержался на снимке, где был запечатлен сам Берлин: толстые ноги, желтые шорты-бермуды, бледная рука, обнимающая загорелые плечи Нормана, официанта-воображалы. «Что ж, теперь понятно, почему Норман меня так не любит», – подумала Хейли, беря с полки диск с музыкой Сибелиуса – хотелось чего-нибудь легкого, для контраста с историей, которую собирался рассказать ей Берлин. Зазвучала музыка. Хейли продолжила осмотр комнаты. Фотография Фрэнка и Нормана была единственным предметом в комнате, который имел какую-то связь с личной жизнью Берлина.

Фрэнк вернулся с кувшином мятного чая со льдом и двумя пильзнеровскими стаканами, явно взятыми из морозильника. Сделав глоток, Хейли почувствовала, что в чай хозяин квартиры щедро добавил рома. Ощутила она и запах, исходивший от одежды Берлина, – сладко-пряный и смутно знакомый. Марихуана. Судя по всему, связь с Норманом не была единственным пороком Фрэнка Берлина.

Сколько нового она узнала о нем за последние несколько минут. Неужели воспоминания о бывшем соседе так ужасны, что Берлин решил прибегнуть к «допингам»? Хейли сделала несколько больших глотков, надеясь, что и ей это поможет успокоиться.

Берлин уселся в одно из кресел с плетеными спинками и, поигрывая стаканом, начал:

– Джо Морган был нашим квартиросъемщиком в течение девяти месяцев до самой своей смерти. Верхнюю квартиру держала моя тетка, она-то и сдала жилье Моргану незадолго до того, как ее хватил удар. Когда я переехал сюда, чтобы ухаживать за тетей Соней, арендную плату стал собирать я, и это был мой единственный контакт с ним. Время от времени Морган спускался вниз, чтобы что-нибудь выпить, но в основном держался особняком вплоть до последних нескольких месяцев перед смертью.

– А потом что-то изменилось?

– К лучшему. Сначала он был пьяницей. Через стену, отделявшую комнату Джо от моей спальни, я часто слышал его завывания. Он бился головой о стены, пока я не пригрозил выселить его. Однажды он кулаком разбил стекло в дверях только потому, что замок заело. Порезался и залил кровью весь ковер. У него было такое сильное кровотечение, что мне пришлось потом долго мыть комнату. Там до сих пор, наверное, еще остались пятна, но на темном ковре они не видны.

Кровь на ковре. Неужели тот запах, что Хейли ощутила после дождя, был запахом крови? Но это очень старые пятна, напомнила она себе. Им уже восемь лет, и они совершенно не страшны. Хейли налила себе еще чаю.

– И что же, Морган перестал пить? – спросила она.

– Не совсем. Забавно, я всегда считал его алкоголиком, но он завязал по собственной воле. Стал лучше выглядеть, и наконец я заметил, что он встречается с женщиной. Сначала они таились. Он приводил ее поздно вечером, но я порой слышал из-за стены их возню в постели. Однако завязал Морган поздновато. За месяц до смерти он признался мне, что потерял работу. Я еще подумал тогда: ну вот, стоит ему хоть раз приложиться к бутылке – и он снова запьет. Но он не запил. Держался благодаря той женщине, наверное. Линне де Ну… – При воспоминании о ней голос Берлина сделался мечтательным. – Густые черные волосы, синие глаза и светлая кожа. Персик Джорджии – так, бывало, моя тетушка называла подобную кожу. А в сочетании с темными волосами это было… поразительно. Иногда он приводил ее в кафе. Один из моих официантов чуть голову из-за нее не потерял, а она, когда поняла это, начала с ним флиртовать. Она не была леди, поэтому вела себя довольно свободно. Даже в свои выходные бедный парень торчал поблизости, только чтобы увидеть, как они с Морганом сидят в баре, все надеялся, что она удостоит его хоть несколькими словами. А если он начинал терять интерес, она подходила, что-то шептала ему, потом возвращалась к Моргану, передавала тому то, что сказала официанту, и они вместе смеялись: влюбленность несчастного молодого человека была для них поводом для шуток. Такой уж была эта женщина.

– Но вы сказали, что Морган завязал.

– Он – да. Не знаю, пила она больше или меньше его, но пила много. Не знаю, что он думал по поводу ее пьянства, но терпел. Они сиживали здесь либо вдвоем, либо в компании, которую иногда собирали. А потом уединялись наверху.

В интонации Фрэнка Хейли уловила не столько осуждение, сколько зависть, и это ее удивило. Для человека средних лет, вроде Берлина, надменного скуластого Нормана с глубоко посаженными черными глазами должно было бы быть вполне достаточно.

– А как умерла эта женщина? – спросила Хейли.

– Морган убил ее за две недели до того, как покончил с собой.

– Что?!

Берлин покачал головой:

– Я никогда этого не понимал или, возможно, понимал, но не хотел принять. Он был от нее без ума, а такая любовь делает людей опасными. Вероятно, этого оказалось достаточно. – Он помолчал, доставая сигарету из старинного портсигара, который всегда носил с собой. Когда он прикуривал, его руки дрожали и пламя зажигалки плясало. Сделав глубокую затяжку, Берлин продолжил: – Она умерла в его комнате. Полиция сообщила, что на ее теле было четырнадцать ножевых ран. Я никакого шума за стеной не слышал, а вот тетушка, похоже, что-то уловила, потому что я нашел ее без сознания в холле перед дверью Моргана. Она умерла три дня спустя, не приходя в сознание.

Кажется, я позвал тогда на помощь, потом распахнул дверь комнаты Моргана. Он сидел с безучастным видом, а его подруга лежала рядом вся в крови. Я не смог заставить себя войти, побежал к себе и вызвал полицию.

– Моргана обвинили в убийстве?

– Нет, но, полагаю, рано или поздно это произошло бы. Когда приехала полиция, он был не то пьян, не то накачан наркотиками. Таким я его еще никогда не видел. Но орудие убийства не нашли. Установили, что Линна умерла меньше часа назад. Для Моргана это был конец. После той ночи я ни разу не видел его трезвым. Часто, лежа в постели, я слышал, как он воет за стеной: «Линна… Линна… Линна…» Когда он покончил с собой, я подумал, что смерть для него – освобождение.

– Он оставил записку? – поинтересовалась Хейли.

– Да, но о самоубийстве в ней, в сущности, ничего не было сказано. «Я любил ее. Я всегда буду ее любить. Простите» – вот, кажется, и все.

– В этом нет никакого смысла.

– Как и в самоубийстве. – Берлин помолчал, глядя на поднимающуюся к потолку струйку дыма. – Она объявила ему, что уходит от него, – продолжил он, решительным кивком головы давая понять, что нет оснований в этом сомневаться. – В этом случае убийство приобретает смысл, не так ли? А потом Морган покончил с собой, не вынеся чувства вины. В этом тоже есть резон.

Фрэнк Берлин был совершенно прав. Как бы печально и трагично все это ни было, в логике ему не откажешь.

– А ваша тетушка так ничего и не сказала? – спросила Хейли. – Ну хоть в бреду, неразборчиво?

– Нет. – Берлин низко наклонил голову, и Хейли показалось, что ему хочется закрыть лицо руками и разрыдаться, словно трагедия произошла вчера. – Когда я ее нашел, бедная старая дева лежала на полу. Палка валялась впереди. Для нее это оказалось слишком сильным потрясением.

– Создавалось впечатление, что она, перед тем как упасть, размахивала палкой? Может, ваша тетя хотела кого-то ударить или защититься от кого-нибудь?

– Но если там был убийца, почему он не прикончил и тетушку? Нет, это скорее всего сделал Морган. Когда он висел в петле, нож, послуживший орудием убийства, лежал под ним – полагаю, Джо достал его из тайника.

– Ну а как понимать послание на стене? – Голос Хейли зазвенел. Ей хотелось, чтобы это послание исходило от Моргана и Линны, чтобы в нем содержался хоть какой-то намек на то, что Линну убил кто-то другой.

– До вас в комнате жило несколько постояльцев. Может, один из них решил сыграть дурную шутку? – В голосе Берлина явно слышалась надежда, и Хейли постаралась воспринять его слова с тем же чувством.

– Фрэнк, ее убили… Линну убили в моей кровати? – с запинкой спросила она.

– Да. Но матрас полиция унесла.

Хейли не поняла и нахмурилась. Берлин пояснил:

– Когда они привели Моргана в чувство и тот увидел, что натворил, он обмочил матрас. Наверное, полиция хотела провести анализ мочи. Не знаю, что они там нашли и нашли ли вообще.

– Значит, она умерла на моей кровати, но не на моем матрасе? Вы полагаете, я могу быть спокойна?

Берлин захихикал. Хейли никогда не видела такого толстого человека хихикающим, его смех оказался заразительным и заставлял забыть об ужасе рассказанной им истории.

– В любом случае мне пришлось бы купить новый, – сказал он.

Хейли смеялась вместе с ним и чувствовала себя теперь лучше.

– Хотите еще чаю? – спросил он.

Она приняла предложение, подумав при этом, что даже ром не поможет ей сегодня заснуть.

Всю ночь Хейли просидела на кровати – на новом матрасе, напоминала она себе, – глядя на рисунок и подпись на стене. Они были огромными. Завораживающими.

Хейли было известно, что они означают, еще до того, как она спросила об этом Фрэнка. В тот день, когда покупала свой амулет, она долго беседовала с вудуистской жрицей. Если Линна отправляла культ вуду, она верила, что ее дух останется с любимым и защитит его или отомстит за ее смерть.

– Он был виновен, Линна? – шепотом спросила Хейли. – Или нуждался в защите от кого-то другого?

Закрыв глаза, она представила себе ту ночь, когда был сделан рисунок, вообразила, как Джо и Линна отдирают обои и женщина длинными решительными мазками рисует картину. Потом они приклеивают обои на место, пряча свой оберег. Линна… Какое красивое имя – нежное, женственное, вовсе не похожее на ее собственное, Хейли. Ей дали это имя потому, что отец хотел, чтобы она была похожа на него – упрямого, практичного, жесткого. В молодости Хейли мечтала о таком имени, как Линна.

Линна… Хейли представила ее себе, в кружевах цвета персика, с камеей на ленточке, повязанной вокруг шеи, с волосами, черным облаком рассыпавшимися по роскошным плечам.

И впервые в жизни, заснув, Хейли видела сон глазами мужчины…

Глава 3

…Один день неотвратимо перетекает в другой, заполненный все той же гнусной работой. За годы службы в полиции он привык совать нос в чужие дела, но считал несправедливым выносить темные людские секреты на всеобщее обозрение. Он уже давно склонялся к выводу, что каждый имеет право на собственные грехи. Теперь он был в этом совершенно уверен. Его собственный порок был так же неистребим, как и запретные привычки других.

Выпив еще стаканчик и достигнув нужной степени опьянения, он сидит в уютном маленьком патио позади таверны, прислушиваясь к смягченному расстоянием и душным ночным воздухом звону медных ударных инструментов оркестра, играющего внутри.

Недавно прошел дождь. Столы и стулья вокруг мокрые. Капли продолжают падать с листьев деревьев над его головой, попадая ему на волосы и в стакан с пивом. Брюки от сидения на мокром стуле стали влажными – весьма приятное ощущение в летней духоте.

Он заказывает еще выпить и быстро опорожняет предыдущий стакан – нужно поддерживать правильный ритм, чтобы сохранять состояние некой отстраненности от происходящего, – и в этот момент сквозь звуки аккордеона он слышит смех и видит какую-то вспышку цвета фуксии под тусклыми круглыми фонарями – в дверях, ведущих из таверны в патио, стоит женщина.

Она не одна. С ней пятеро мужчин и женщина-мышка, вцепившаяся в руку своего спутника. Почти все молчат, за них говорит женщина, время от времени прерывая свою речь раскатами дикого, безумного хохота…

Хейли ощущает себя как самостоятельную личность, но будто проникает в душу Моргана. Она испытывает то же, что испытывает он при звуках, доносящихся через открытую дверь и отвлекающих его от унылых мыслей.

– Как такое может… – его голосом шепчет Хейли, и этот голос снова переносит ее к нему, погружает в самую сердцевину его существа.

– …быть? – заканчивает фразу Морган.

* * *

Женщина смеется снова, и его удивляет, что оркестр не замолк и танцующие не остановились, чтобы обернуться на ее смех.

Она входит в патио и осматривает мокрые столы и стулья. У нее длинные волосы, беспорядочными локонами ниспадающие на плечи. Ее лицо, строго говоря, не назовешь красивым – миндалевидные глаза слишком широко расставлены, рот чересчур велик, губы чрезмерно полные. Вероятно, в ней есть примесь негритянской крови. В таком городе, как этот, – обычное дело. Он ожидает, когда она подойдет к его столику поближе, но она поворачивается и показывает остальным, что надо возвращаться.

Заинтригованный Морган приглаживает свои непослушные волосы и следует за компанией в прокуренный музыкальный зал.

Оркестр играет в бешеном темпе. Ритм, задаваемый ударными, бьет по ушам. Проходя мимо женщины, сидящей теперь неподалеку от стойки бара, он задерживается у нее за спиной и вдыхает аромат ее волос.

Мускус и пряности. Отнюдь не запах невинности. И такой необычный.

Она встает и поворачивается к нему лицом, словно почувствовала, что за ней наблюдают. Вероятно, кто-то из ее друзей тоже заметил его, но, если это и так, не подал виду.

– Ваши духи восхитительны, – говорит он. Ему хочется сказать совсем другое, но вопросы, вертящиеся в голове, кажутся слишком смелыми.

Какого цвета ваши глаза при солнечном свете?

Есть ли в вашей жизни мужчина? Нет, это неправильный вопрос – она может подумать, что ему это безразлично.

Умеет ли этот мужчина ласкать вас?

Она медленно поднимает руку, пока ее ладонь не оказывается почти на уровне его лица. Он не сводит с нее глаз и так долго вдыхает аромат духов, что женщина-мышка начинает нервно ерзать.

– Норелл, – шепчет она, едва не касаясь губами его щеки.

Если бы ему хватило смелости, он мог бы ее поцеловать. И к черту последствия.

– Меня зовут Джо Морган. Могу я вас угостить? – спрашивает он.

Она хмурится:

– Разумеется. – Не предлагая ему присоединиться к их компании, она идет с ним к бару, выпивает коктейль, потом возвращается к своим и больше в его сторону не смотрит.

Теперь Морган пьет осторожнее. Через несколько часов женщина удаляется одна. Он выходит за ней на улицу и смотрит ей вслед. У нее маленькая черная машина, иностранная. Он записывает номер на тыльной стороне ладони, потом идет к собственному старенькому «форду» и едет в том направлении, где она скрылась, в надежде догнать ее.

На Жиро-стрит ему кажется, что он видит ее машину. Он едет за ней по направлению к реке, потом – на Сент-Чарлз. Она замечает его в зеркале заднего вида и увеличивает скорость, едет мимо парка Одюбон, потом сворачивает налево, в узкую улочку. Он сопровождает ее до одного из тех немногочисленных старинных домов, которые все еще сохраняют свой первоначальный облик, и видит, как она въезжает в черные чугунные ворота, потом – в гараж. Он проезжает немного дальше, паркует машину и долго стоит рядом, надеясь хоть мельком увидеть ее еще раз. Однако из гаража, по-видимому, есть проход в дом, потому что она больше так и не появляется.

Он переходит улицу, снова начинается дождь. В освещенном окне маячит мертвенно-бледное лицо молодого мужчины в маленьких круглых очках. У него такие же черные волосы, как у женщины. Она обнимает его. Их поцелуй мимолетен, но страстен. Мужчина передает ей бокал вина, потом подходит к окну и выглядывает на улицу, прежде чем задернуть тяжелые синие шторы.

Может, она сказала ему, что ее преследовали? Не поэтому ли Морган не смог еще раз взглянуть на нее?

Дождь усиливается, но он продолжает стоять на месте, вода струится по лицу, словно слезы.

Он ничего, совсем ничего о ней не знает. Но узнает. Он клянется себе, что узнает.

Никогда прежде он не испытывал такой страсти к женщине – даже к Дениз, которую любил больше всех, на которой женился и с которой прожил восемь лет. С тех пор у него были лишь мимолетные связи, о них не осталось даже воспоминаний. И вот теперь эта женщина, такая юная, своим смехом, своими духами, своими глазами пробудила в нем страсть.

Старый, страдающий артритом бигль ковыляет по улице вместе со своим таким же старым хозяином. Мужчина смотрит на Моргана, качая головой, произносит:

– Все мы безумцы под дождем, – смеется и проходит мимо.

Вспышка молнии. Раскат грома. Хейли просыпается. Сон и явь какое-то время путаются у нее в голове. Она выглядывает в окно. Гроза усиливается.

Подобно тем снам, которые она видела, когда принимала таблетки от депрессии, этот не желал исчезать из памяти с наступлением утра. Хейли уселась на балконе и стала записывать то, что запомнила. К полудню она приняла решение. Натянув джинсы и свободный хлопчатобумажный свитер, она отправилась на Сент-Чарлз и села в троллейбус. Ей казалось, что, найдя ту улицу и тот дом, она обретет уверенность.

Уверенность в чем? Что все это не отголоски наркотического дурмана, из которого она вырвалась несколько месяцев назад? Что она не сошла с ума? Что каким-то загадочным образом духи мертвецов взывают к ней?

Как бы то ни было, она в Новом Орлеане, где секреты живых и тайны мертвых зачастую затейливо переплетаются. Эта мысль будоражила ее всю дорогу, чему способствовал запах, исходящий от троллейбусных штанг, – странно колдовской, вроде фимиама, который воскуряют во время торжественной мессы.

Она не могла припомнить, на какую улицу свернул Джо Морган в ее сне, но точно знала, что это было вскоре после парка Одюбон. Хейли вышла из троллейбуса одной остановкой раньше и пересекла край парка, заросший старыми ветвистыми деревьями, таящими множество безмолвных воспоминаний.

Палисадники домов, стоявших вдоль парка, были обсажены рододендронами, их листья потемнели и свернулись от зимних холодов. Ничто не цвело, и улицы, как и парк, казались безжизненными.

Словно туристка, впервые приехавшая в город, Хейли медленно миновала два квартала, внимательно осматривая каждый дом, потом прошла в переулок.

Ей казалось, что она попала в какую-то чужую страну, страну, о которой кто-то когда-то нашептывал ей.

Потом она увидела дом, залитый солнцем, с высокими дорическими колоннами и парадным входом под козырьком, безупречно отмытым вчерашним дождем. Во сне забор был ажурным и черным. За минувшие годы кто-то перекрасил его в белый цвет, придав такой же вид, какой имеют кружевные балконы Французского квартала. Хейли заметила дорожку, ведущую в гараж, и тяжелые синие шторы на высоких боковых окнах.

Интересно, если постучать в дверь, вдруг ей откроет тот же худой мужчина в круглых очках? Был ли он любовником Линны? А может, другом?

По улице приближался почтальон со стопкой корреспонденции в руке. Она остановила его в тот момент, когда он собирался свернуть к дому.

– Не скажете, как пройти на Монро-стрит? – спросила она.

– О, это не так уж близко… – Он начал показывать, куда и где поворачивать.

Когда он закончил, Хейли кивнула и задержалась взглядом на верхнем конверте. «Луи де Ну», – прочла она.

– Вам плохо? – забеспокоился почтальон.

Его голос позволил ей сосредоточиться, он был словно спасительный островок в океане мрачной ирреальности.

– Нет, все хорошо, – успокоила она почтальона.

Хейли нужно было время, чтобы все обдумать, поэтому обратно она пошла пешком – мимо домов, которые с каждым кварталом становились все более старыми и менее нарядными.

Она хорошо понимала, почему ее так потрясла фамилия на конверте. Пока она ее не видела, еще можно было считать все это сном. Она ведь и раньше бродила по улицам Паркового района. Вполне возможно, видела и этот дом, поэтому он ей и приснился.

Теперь же невозможно отрицать, что сомнамбулическое приключение прошлой ночью было правдой. Ее комната – а вероятно, и она сама – заколдована.

На площади Лафайет Хейли остановилась. У нее был выбор. Можно было воспринимать вчерашний сон как одну из странных вещей, которые и раньше случались с ней, которые с каждым происходят на протяжении жизни. Если это так, следовало подождать, не будет ли у сна продолжения.

Но была и другая возможность: проявить инициативу. Последнее больше соответствовало характеру Хейли.

И тут на залитой зимним солнцем площади ей вдруг пришло в голову, что из этой истории может выйти превосходный роман!

Но если писать роман, следует кое-что выяснить. Хейли пересекла площадь, вошла в здание «Тайм-Пикаюн» и попросила проводить ее в архив газеты.

Берлин не назвал даты, когда произошло убийство, но она могла вычислить, что это случилось в 85-м или 86-м году. Поскольку подобная история должна была наделать много шума, ей оставалось лишь просмотреть газеты за эти годы. Времени у нее было для этого достаточно.

Найдя нужные номера, Хейли увидела фотографии Моргана и Линны, помещенные под огромными заголовками. И он, и она выглядели очень похожими на тех персонажей, которых она видела во сне. Только Морган был аккуратно причесан и смотрелся несколько официально – в соответствии с требованиями департамента полиции округа Лейк-Чарлз. Линна казалась моложе, мягче, но была не менее чувственна. Фотографию Моргана предоставила местная телекомпания, на которую он работал. Снимок Линны взят из архива – такой же был помещен в газете за пять лет до ее смерти в связи с объявлением о помолвке.

Хейли читала статьи до вечера, стараясь не упустить ничего важного, потом, подойдя к служащему, попросила сделать для нее копии нужных материалов.

Узнав, чем она интересуется, клерк посмотрел на нее с большим любопытством.

– Странно, что это мало кого занимает. Если бы трагедия произошла позднее, эти двое, без сомнения, стали бы главными героями недели на телевидении, – рассуждал служащий, снимая копии и передавая Хейли один за другим большие листы. – Но в те времена личные драмы меньше интересовали людей, – заметил он, словно говорил о событии полувековой давности. – А зачем вам эти копии? – поинтересовался он.

Хейли было замялась, но тут же решила, что нет причины скрывать правду.

– Я хочу написать о них книгу, – ответила она.

Клерк кивнул, словно это все объясняло.

– Давно пора, я бы сказал. Знаете, прежде чем познакомиться с этой женщиной, Морган часто захаживал сюда – искал факты, связанные с сюжетами теленовостей. Меня это дело интересовало, поскольку я был с ним знаком. Если захотите что-нибудь узнать…

– Как вы думаете, это Морган убил женщину?

Клерк тихо рассмеялся:

– Прямой вопрос. Вообще-то он мог бы, потому что был постоянно немного взвинченным, если вы понимаете, что я имею в виду. Но она ведь развелась за шесть месяцев до своей смерти, а почему-то никто не подумал о ее бывшем муже…

Если верить газетам, которые просмотрела Хейли, брак Линны распался гораздо раньше. Казалось странным, что в статьях не упоминалось о недавнем разводе. Ей пришлось несколько раз перечитать материалы, чтобы найти имя мужа Линны.

– А до того они уже год жили врозь, – продолжал клерк. Потом, перегнувшись через служебную стойку и понизив голос, словно кто-то мог его подслушать, добавил: – И все забыли о ее любовниках, я хочу сказать – о тех, что были у нее до Джо.

– Откуда вы знаете?

Он ткнул пальцем в фотографию погибшей женщины. Впрочем, в этом не было необходимости – Хейли видела Линну во сне как живую не далее чем прошлой ночью.

– А вы как думаете? – вопросом на вопрос ответил клерк.

Хейли думала, что несправедливо делать такие выводы по старой, к тому же намеренно откровенной фотографии. С другой стороны, если Линна была именно такой, как женщина из ее сна, у нее действительно должны были быть любовники. Хейли покачала головой и ответила:

– Не знаю.

Клерк выдал ей конверт для снятых копий. Этот тонкий конверт странным образом казался Хейли чем-то вроде драгоценности, и всю дорогу до дома она прижимала его к груди. Ее терзали воспоминания слишком ужасные, чтобы поблекнуть, словно розочки на обоях, эти воспоминания никак не желали спокойно и мирно умереть.

Открыв дверь, Хейли нашла свою комнату необычно тихой, словно влажность каким-то образом гасила все звуки, доносившиеся с улицы. Солнечные лучи проникали сквозь застекленные французские окна, каждый из них, в зависимости от рисунка стекла, принимал свою форму.

Хейли положила газетные копии на стол и включила компьютер. Перечитывая статьи одну за другой, она стала обращать внимание на имена друзей и свидетелей, давших показания, на названия мест, которые часто посещала Линна, на разные мелкие подробности.

Как Хейли и надеялась, история Линны и ее одержимого любовника захватила ее целиком. Это была ее следующая книга.

В их доме – их с Биллом доме – всегда была традиция: когда замысел очередной книги созревал, она звонила ему в офис и сообщала, что самая трудная часть работы сделана. Он обычно приезжал домой как можно раньше и дарил ей букет цветов. Потом открывал заранее охлажденную ею бутылку шампанского. Прежде чем приступить к ужину, они предавались любви, и она испытывала особое удовольствие, усиленное творческим возбуждением и предвкушением чудесных дней, когда ее персонажи начнут медленно оформляться, обретать характер и задуманная история станет постепенно разворачиваться на страницах романа.

Оглядывая свою комнатушку, Хейли осознала, что от депрессии остались лишь воспоминания и легкая печаль. Она одна – ну так тому, значит, и быть. Отпразднует событие самостоятельно.

В цветочном магазине на углу Хейли купила розы. Поставив их в хрустальную вазу, отнесла ее на столик возле кровати и спустилась вниз. В «Сониной кухне» сидело лишь несколько припозднившихся постоянных посетителей. Хейли устроилась у окна и заказала бутылку шампанского.

Фрэнк сам принес ее.

– Что-то празднуете? – спросил он, показывая этикетку.

– Начало. Я только что начала писать трагическую сагу о Линне и Джо.

– Что?! – Его обычно багровое лицо побелело. – Вы собираетесь об этом написать?

Хейли с трудом сдержала улыбку. Неужели Фрэнк настолько консервативен? Или просто чувствует себя ответственным за трагедию, случившуюся в его доме?

– Не беспокойтесь. Я пишу беллетристику, так что все имена будут изменены. Никто не узнает, что эта история произошла здесь, в этом доме.

– Ну тогда ладно, – все еще с сомнением произнес Фрэнк.

– Фрэнк, писатели находят свои сюжеты повсюду. Обычно сюжет романа только напоминает реальные события, вдохновившие его автора.

Пока Хейли рассказывала Фрэнку истории о том, какие реальные факты послужили основой для некоторых знаменитых романов, он выпил бокал, потом другой. В пять, к раннему ужину, в кафе начинали собираться посетители.

– Мне нужно встречать и рассаживать гостей, – сказал Фрэнк и, поблагодарив, ушел.

Перед Хейли стояли тарелка с супом из креветок, салат и хлеб, но она сразу принялась за десерт. Шампанское явно подействовало на нее – не то чтобы закружилась голова, но ей вдруг захотелось остаться одной. Она прихватила наверх бутылку с остатками шампанского, уселась на балконе, положив ноги на перила, и стала потягивать игристое вино прямо из бутылки. Хейли чувствовала себя молодой и немного порочной, словно снова стала студенткой и наступили каникулы, которыми она, в сущности, никогда не наслаждалась.

«Да, – подумала она, поднимая бутылку и как бы произнося тост в честь Нового Орлеана, – да, это мой город».

Старик, стоявший у окна в доме напротив, поднял руку, копируя ее жест, улыбнулся и помахал ей. Хейли помахала ему в ответ, полагая, что теперь он отойдет от окна. Однако старик продолжал стоять на месте и наблюдать за ней с мечтательно-страстным выражением лица.

Он смущал Хейли. И она, войдя в дом, задернула шторы.

Глава 4

Черт побери! Должно быть, она слишком много выпила.

Снова, напомнила она себе. Снова… слишком много выпила.

Это опасно, сказал бы Луи. Тем более раз она пришла сюда одна.

Из таверны, которую она только что покинула, доносится музыка – какой-то бьющий по мозгам танцевальный ритм. Вполне подходящее сопровождение для той борьбы, которая вот-вот разразится у нее внутри.

Ярость. Ее проявлений она видела столько, что воспоминаний хватит до конца жизни.

Музыкальный автомат судорожно вскрикивает и тут же замолкает. Она слышит, как шумят посетители, с их воплями сливаются крики того, кто им отвечает:

– Какое вам, черт бы вас побрал, до этого дело, пока я играю?

– Вот ты у нас еще поиграешь, сукин сын, а потом унесешь отсюда свою задницу!

– Я уйду, только если он уйдет! Я ему башку раскрою.

Подъезжает патрульная машина. Это не полиция, а какая-то частная фирма. Водитель и его напарник достают свои ночные утяжеленные дубинки.

Какому-то ничтожному засранцу явно достанется больше, чем следовало бы.

Удары. Кровь. Что-то рушится. Ее начинает колотить – не от сочувствия к бедной жертве, а из-за слишком живых воспоминаний о собственном прошлом.

Если бы она могла решиться, тотчас завела бы машину и уехала, но это сейчас невозможно.

Интересно, когда она стала рабой этой пагубной привычки? Почему она не в состоянии контролировать себя, как прежде, когда пила или употребляла наркотики лишь для того, чтобы вызвать состояние эйфории, почувствовать свободу, достаточную для встречи с духами? Она задает себе подобные вопросы только в такие минуты, как эта, потому что, в сущности, ответы ей хорошо известны. Воспоминания терзают ее, заставляют думать о том, о чем лучше было бы забыть навсегда. Алкоголь же придает силы и притупляет память.

Голова клонится все ниже, пока не оказывается на обтянутом мягкой кожей руле ее «порше» – удобная подушка для водителя! – она ждет, когда пройдет головокружение.

Крыша машины откинута, редкие капли дождя падают на кожаную обивку сидений, на ее обнаженные руки и выглядывающие из-под короткой расклешенной юбки голые бедра. Можно было бы вернуть крышу на место,– ты в состоянии это сделать, напоминает она себе, – но есть надежда, что дождь отрезвит ее и она сможет вести машину.

Она поднимает голову и смотрит на серое небо. Дождевая капля попадает в глаз. Она моргает.

– Линна?

Она пытается сосредоточить взгляд на мужчине.

– Линна, вам тут небезопасно находиться, – говорит он ей.

– Небезопасно? – Она вымучивает улыбку. Ей удается даже засмеяться, и это выглядит почти очаровательно. Улица действительно узкая, плохо освещенная и пустая. На витринах косметического магазина на противоположной стороне – решетки, но по крайней мере тут никто не сломает стул о ее голову. – Здесь, на улице, безопаснее, чем было внутри.

– Позвольте мне отвезти вас домой.

– Домой? – Это забавно, и она снова смеется. Но смех звучит жалко – натужно и отчаянно.

– Может, хотите кофе? Или поесть?

Он говорит так серьезно, что она начинает пристальнее присматриваться к нему. Мужчине лет тридцать пять или около того, он высокий, казался бы худым, если бы не широкие плечи. Мятая рубашка в клетку. Выгоревшие джинсы. Темные волосы. Тонкие черты лица – как у Карло! – и напряженный взгляд карих глаз.

– Я вас знаю? – неуверенно спрашивает она.

– Мы встретились неделю назад. Я видел вас здесь вчера и сегодня. Вы сказали мне, что придете.

– И вы знаете мое имя…

– Так ведь мы познакомились. Помните?

Она бросает ключи в углубление на приборном щитке и перебирается на пассажирское сиденье, голой кожей бедра ощущая влажную скользкую обивку и понимая, как высоко задралась ее юбка, но не делает ни малейшей попытки одернуть ее. Спинка пассажирского сиденья откинута, на ее лицо падают дождевые капли. Она закрывает глаза.

– Тогда поехали, – говорит она.

И в темноте Хейли – наблюдатель и летописец чужих жизней – переливается из собственного тела в…

Морган садится на водительское место. Он не может скрыть дрожи в руках. Сначала, увидев, как она входит в таверну, он даже почувствовал себя польщенным, решив, что она пришла на встречу с ним. Теперь он испытывает чувство вины оттого, что воспользовался ее состоянием, но отказаться нет сил.

– Как опустить верх? – спрашивает он, удивляясь, что вообще в состоянии говорить.

– Оставьте так.

Он повинуется. Машина трогается с места. Прозрачный туман окутывает их, лижет ее растрепавшиеся темные волосы, пропитывает влагой ее красную блузку, и ткань прилипает к груди, четко обозначая отвердевшие соски. Стоит лишь протянуть руку – и до них можно будет дотронуться. Учитывая позу – она полулежит, – можно даже подумать, что она этого ждет.

– Куда вас отвезти? – вместо этого спрашивает он.

– Домой.

– Домой?

Она называет адрес, который ему уже известен, и он медленно везет ее, мечтая, чтобы поездка не кончалась, чтобы она снова не ускользнула из его жизни в свою собственную, ему недоступную, он готов сделать все, чего бы она ни пожелала.

Но вот они подъезжают к дому, она достает из бардачка пульт дистанционного управления, и ворота открываются. Потом поднимается гаражная дверь и внутри загораются флуоресцентные лампы.

Как только машина въезжает в гараж, дверь автоматически опускается у них за спиной.

Она слишком быстро выходит из машины – он не успевает ей помочь.

– Как мне отсюда выбраться? – спрашивает он.

– Выбраться? Я думала, вы зайдете, – говорит она и проходит в дом через боковую дверь, прежде чем он успевает отодвинуть щеколду на двери в глубине гаража.

Теперь он видит ее в холле. Она стоит босиком, со склоненной набок головой – точь-в-точь маленькая девочка, которая опоздала домой к назначенному часу и крадется тайком, чтобы не потревожить родителей, прислушиваясь, спят ли они.

– Мой отец уехал на месяц, а моего брата… сегодня… нет дома, – говорит она, произнося слова медленно и очень четко.

До сих пор он думал, что она пьяна, но если так и было, то ее способность быстро трезветь почти неправдоподобна.

– Ваш брат?

– Я всегда мечтала остаться в этом доме одна, и вот когда случайно выпала такая возможность… нет, неправда – меня попросили остаться здесь, чтобы стеречь фамильные сокровища, это невыносимо. Здесь даже стены напоминают о прошлом, и их голоса слишком… навязчивы.

Она замолкает – ему нечего сказать.

Он уже бывал в подобных домах – величественных старых особняках. Необъятность комнат с обшитыми темным деревом стенами заставляла его чувствовать себя маленьким и беспомощным в замкнутом пространстве, словно он – микроскопическое существо – только что был зачат и уже увидел свой будущий гроб.

– Налейте нам чего-нибудь выпить, – говорит она, направляясь к раздвижной деревянной двери.

Он поспешно раздвигает перед ней створки. Бар находится у противоположной стены комнаты, обклеенной тиснеными обоями. В застекленной горке в полном беспорядке стоят бутылки и стаканы. С высокого потолка, словно огромные пауки, свисают две старинные бронзовые люстры. Под ногами – толстый обюссонский ковер с замысловатым узором по зеленоватому полю. Сколько же рук и сколько долгих часов понадобилось, чтобы все это создать?

– Мне все равно, что пить, – добавляет она.

Он наливает бренди. Приняв у него стакан, она направляется к лестнице.

– Идите за мной, – говорит она ему.

Он трогает ее за плечо.

– Подождите!

– Подождать? – Она оборачивается – одна нога уже на ступеньке, выражение лица озабоченное.

Почему он не может просто взять то, что ему предлагают? Ведь за последнюю неделю Морган так часто мечтал об этом, а теперь какое-то глупое ханжество мешает ему осуществить заветное желание.

– Вы знаете, как меня зовут? – спрашивает он.

– А если нет? – Она улыбается так, что он жалеет о своем вопросе; ему отчаянно хочется презреть гордыню и поцеловать ее. – Растрепанные волосы. Пронзительный взгляд карих глаз. Сильные руки. Настоящий пират – если таковые еще существуют. И зовут его Морган.

– Как вы узнали? – недоверчиво спрашивает он.

– Вы сами представились мне в прошлый раз. Что касается памяти, то это мой крест. – Глядя куда-то ему за спину, она спрашивает: – Неужели, если бы я не знала вашего имени, это имело бы какое-то значение?

– Не уверен, – отвечает он.

– Достоинство – такая редкая вещь. И такая приятная, – произносит она медовым голосом.

Ему хочется ударить Линну, поцеловать, сорвать одежду, отделяющую от него ее тело, и на руках отнести наверх. Но он лишь плетется за ней по лестнице в большую спальню, где на тумбочке у кровати под плафоном из розового стекла горит только одна лампа.

Она зажигает газ в огромном камине из белого мрамора, занимающем большую часть дальней стены. По стенам начинают плясать отблески огня, ее и его тени – он не отходит от нее ни на шаг, боясь потерять ощущение теплоты, исходящее от нее и от камина.

– Это то, чего вы хотели? – спрашивает она.

– Это лучше, – отвечает он и целует ее.

Ее одежда все еще влажная, он путается в маленьких, обтянутых тканью пуговичках на блузке. Она берет его руки в свои и отводит их, глядя при этом ему в глаза так пристально, что у него возникает мысль: а не боится ли она увидеть что-то другое?

– Садись, – приказывает она.

Он повинуется. Пока он наблюдает, как она сбрасывает с плеч блузку, расстегивает юбку и та падает на пол, жар камина высушивает его волосы и спину. Трусики – тонкая полоска черного кружева – тоже падают к ее ногам.

«Ну и что из того, что она знает мое имя? Я могу быть кем угодно, – думает он, – ей это все равно».

Шесть стаканов за сегодняшний вечер. Увидев, что она вошла в зал, он заказал еще один. Шесть стаканов. Для достойной эрекции – как минимум два лишних. Он может попробовать сделать то, чего она ждет, – взять ее настолько быстро, насколько она, судя по всему, желает, но вряд ли ему это удастся.

И тогда, как проникновенно поют певцы, работающие в стиле кантри, настанет конец истории Линны и Джо.

Нет, этого нельзя допустить, думает он, но уже целует ее ступню, и его руки медленно скользят вверх по изгибам ноги к бедру, а лицо утыкается в гнездышко черных волнистых волос, таких же, как те, что рассыпались по ее спине; он вдыхает аромат ее духов и запах мускуса.

Это оказывает магическое действие.

Его мужская плоть отвердевает, натягивая джинсы. Она сначала гладит его затылок, и у него по спине пробегает приятная дрожь, потом она хватает его за волосы, пытаясь одновременно поднять и отстранить его от себя.

Наконец он слышит ее прерывистое дыхание, всхлипывания, она умоляет его остановиться, он застывает и остается неподвижным до тех пор, пока, не в силах больше выносить прикосновения его губ, она не падает на ковер. Черные волосы, словно подушка, окружают ее голову и плечи.

– Пожалуйста… – шепчет она, умоляя его о том, к чему он и сам неистово стремится. Он выполняет ее просьбу и свирепо овладевает ею, удивляясь тому, насколько он тверд и как долго это длится…

Очнувшись от сна, Хейли не испытывала тошноты, как в первый раз. Вероятно, она начинала привыкать к путешествиям сквозь время, а может, дело в том, что на этот раз она проснулась сама – никто не помешал ей рассмотреть сон.

Но воспоминания о сне – если это был сон – оказались такими же живыми. И она вновь ощутила невыносимое волнение – как если бы ей, а не Линне, Морган продемонстрировал свое искусство; как если бы она, а не Морган, испытала ту одержимость. Она чувствовала себя выжатой и опустошенной, ее бедра были влажными.

Как и в тот раз, Хейли немедленно записала свой сон; потом, не зная, как справиться с тем, что с ней происходит – опять! – оделась и вышла из дома.

Минувшей ночью прошел дождь, улицы насквозь продувал холодный ветер, пробирающий до костей. Даже толстое шерстяное пальто, которое она предусмотрительно захватила с собой, не спасало.

Ей было тяжело думать, что холод – свидетельство того, что на дворе декабрь, что до Рождества осталось меньше месяца. В нынешнем году у нее не было никаких рождественских планов. Правда, родители, как обычно, проводили зиму во Флориде, и Хейли могла бы слетать к ним, если бы захотела, но она сомневалась, что они так уж огорчатся, если она этого не сделает.

Нет, решила Хейли. Она никуда не уедет из этого города.

На границе Французского квартала она повернула и направилась по Бьенвиль-стрит к реке, прошла мимо нескольких огромных отелей-бегемотов, в тени которых прятались окружавшие их старые здания. На улочке настолько узкой, что солнце никогда не касалось ее грязных тротуаров, она вошла в крохотный магазинчик, витрины которого были закрашены красной краской. Сделано это, судя по всему, было не для того, чтобы привлечь внимание, а для того, чтобы решившиеся зайти сюда покупатели чувствовали себя скрытыми от любопытных глаз.

Магазин имел форму буквы «L». Длинный проход был от пола до потолка уставлен полками со старыми книгами и видавшими виды фотоальбомами со снимками Нового Орлеана. В глубине, за занавеской из бус, отделявшей собственно магазин, располагалась комната, излучавшая ауру старинной магии и мифов, таких же темных, как континент, с которого они сюда перекочевали. Здесь, среди пучков сушеных трав и грубо раскрашенных масок, среди фрагментов костей животных, использовавшихся для ритуальных жертвоприношений, и набитых соломой кукол, встречала посетителей вудуистская жрица Селеста Брассо.

На этот магазинчик Хейли набрела в первую же неделю своего пребывания в Новом Орлеане. У Селесты тогда выдался свободный денек, и они посидели за прилавком, попивая кофе и обсуждая городские новости. С тех пор они время от времени встречались, Хейли заходила в магазин по будням, когда у Селесты было время поболтать. Она находила, что способность Селесты к сопереживанию действует на нее гораздо благотворнее, чем советы бесстрастных врачей, с которыми ей приходилось иметь дело.

– Входите! – пригласила Селеста, заметив, что Хейли неуверенно топчется за занавеской. – Расскажите мне, как идет работа над новой книгой и хорошо ли распродаются те, что уже вышли.

У Селесты была посетительница – старая женщина с угольно-черной кожей, которая, пряча в карман пакетик, приготовленный для нее Селестой, с любопытством взглянула на Хейли и, не произнеся ни слова, вышла.

– Что-то случилось. Видимо, не слишком приятное… вы выглядите озабоченной. Садитесь и расскажите, – предложила Селеста, указывая на стул. Кожа у нее была цвета кофе со сливками, но по сравнению с винно-красным лаком на ногтях руки ее казались почти белыми. Хотя Селеста приближалась к пятидесяти, ей можно было дать лет тридцать – двигалась она с изысканной грацией.

– Селеста, мне нужно, чтобы вы пошли со мной. В моей комнате на стене есть рисунок, старый рисунок. Я хочу знать, что он означает.

– Сейчас я не могу оставить магазин, но вечером приду. Однако это будет вам кое-чего стоить.

– Конечно, не беспокойтесь.

Селеста улыбнулась:

– Вы большая мастерица торговаться, дорогая. Но единственное, чего я потребую, – это чтобы вы угостили меня ужином в кафе на первом этаже вашего дома. Фрэнк – гениальный кулинар.

– Пять часов – не слишком рано для ужина? – спросила Хейли, представляя себе очередь, которая выстраивается у входа в «Сонину кухню» по вечерам.

– Семь – в самый раз. Я приду в шесть. Постарайтесь зарезервировать один из столиков в глубине зала, чтобы мы могли спокойно поговорить.

– Тогда я пока пойду и попытаюсь чем-нибудь занять себя до вечера.

– Попытаетесь? Вам нет надобности пытаться, – рассмеялась Селеста и указала на шнурок из сыромятной кожи, на котором висел амулет гри-гри, сделанный ею для Хейли и спрятанный, как было велено, под блузкой. – Согрейте его в ладонях, вдохните аромат и сосредоточьтесь. Тут же придет вдохновение.

Однако все было не так просто. Вдохновение действительно посетило ее. Но вот уже два дня Хейли испытывала странное ощущение. Даже стоя перед тем великолепным белым зданием, она не могла не думать о том, что Линна де Ну имела какую-то власть над ее душой. С тех пор как узнала историю этой женщины, она не могла писать ни о чем другом.

Прежде чем приступить к работе, Хейли развернула рабочий стол так, чтобы видеть рисунок на стене, затем отложила в сторону прежнюю рукопись – та ее больше не интересовала. Как обычно, она аккуратно переписала текст на дискету и спрятала ее в коробку, где уже лежали другие, после чего вернула коробку на место – на нижнюю полку стенного шкафа.

Обычно, если сюжет новой книги оказывался захватывающим, она делала копию и пересылала ее подруге в Висконсин. Это гарантировало, что никакие бедствия, включая пожар или потоп, не погубят ее работу. Вероятно, чуть позже, подумала она, с историей Линны и Джо Моргана нужно будет поступить именно так.

Прежде чем сесть за стол, Хейли проделала упражнение, которому ее научила Селеста. Аромат трав, находящихся в мешочке-амулете, – пряный и мускусный – оживил воспоминания о снах. Приблизительно час ушел на то, чтобы полностью слиться со своими персонажами. Слова лились потоком, и ее нисколько не удивило, что, воплотившись в Моргана, она снова испытала возбуждение.

– Линна, – прошептала Хейли, прочитав написанное, и – что было вовсе на нее не похоже – не изменила ни одного слова.

Следующий час она провела за чтением газетных статей, касающихся того убийства, желая удостовериться, что при первом, беглом, чтении она не упустила ничего важного.

Хейли сидела на балконе, нежась в последних теплых лучах заходящего солнца, когда – через полчаса после назначенного срока – из-за угла появилась Селеста. Оделась она, как всегда, так, чтобы обратить на себя внимание: на ней было широкое желтое шелковое платье и в тон ему – тюрбан. К ней подошел кто-то из пламенных адептов и стал на ходу о чем-то взволнованно рассказывать. Селеста шествовала безмятежно и величественно, полностью уверенная в своей магической власти. Хейли услышала, как она сказала:

– Мне нужно идти. – Вдруг Селеста схватила руку своего спутника обеими ладонями. – Делайте то, что я советую, и все станет по-прежнему, – произнесла она тоном, не допускающим возражений, и в следующий миг скрылась за дверью.

На пороге комнаты Хейли Селеста повела носом:

– Здесь пахнет плесенью. Нет, это нечто большее, чем просто сырость. Мне это не нравится.

Застарелый запах крови, подумала Хейли.

– Вот эта стена. – Она указала на рисунок.

Селеста изучала его с обычным спокойным интересом, а потом предельно просто объяснила его смысл:

– Змея – это, разумеется, зомби – символ Бога и непобедимости добра. Близнецы – знак силы. Здесь их не так часто встретишь, но на Таити они повсюду. Огромные фаллосы мальчиков – знак особой силы. Все ведь хотят сильных мальчиков, не правда ли? – Селеста приподняла бровь, подчеркивая двусмысленность сказанного.

– А подпись? – спросила Хейли.

– Я не уверена. – Селеста продолжала смотреть на рисунок, стараясь охватить его в целом, не отвлекаясь на детали. – Думаю, это мольба, но требовательный тон, в котором она выражена, пристал только жрице. – Она повернулась к Хейли и только теперь заметила копии статей, разложенные на столе. Замолчав, она несколько мгновений рассматривала фотографию Линны. – Я хотела спросить, кто автор этого рисунка, но теперь, кажется, знаю.

– Я не уверена, что это Линна де Ну.

– Она умерла здесь. Тут жил он. Теперь я припоминаю. Удивительно, как мозг блокирует неприятную информацию, – сказала Селеста.

Хейли приготовилась было пересказать историю, которую ей поведал Берлин, но Селеста ничего не спрашивала. Вместо этого она подошла к французскому окну, ведущему на балкон, отогнула край ковра и стала изучать пол под ним. Увидев, что пол мокрый, она покачала головой.

– Грозы налетают здесь так неожиданно, – объяснила Хейли.

Селеста нетерпеливо кивнула, вернулась к входной двери и, выйдя в холл, подняла ковер там. Послюнив палец, она провела им по пыльному полу, попробовала пыль на вкус, затем подошла к раковине, вымыла руку и вытерла посудным полотенцем.

– Вот все, что я могу сказать вам об этой комнате. Теперь мы можем поужинать и вы расскажете мне, почему какой-то рисунок и давнее убийство вас так завораживают.

Хейли сгребла исписанные странички и поспешила за Селестой вниз.

Как обычно, когда его ресторан посещала какая-нибудь местная знаменитость, Фрэнк Берлин порхал вокруг Селесты и громко повторял ее имя, ведя их через переполненный зал к заранее заказанному укромному столику. После изучения меню Селеста согласилась распить бутылочку вина на двоих и снова сосредоточилась на Хейли. Жрица задала вопрос, которого Хейли ждала:

– Если бы полицейские увидели эти рисунки, они догадались бы, что трагедия Линны – нечто большее, чем убийство из-за страсти, и посоветовались бы со мной или с кем-нибудь вроде меня. Как были спрятаны рисунки?

Хейли объяснила, что они были прикрыты обоями, причем сделала это таким деловым тоном, каким ни с кем другим говорить не могла.

Когда она уже заканчивала рассказ, появился Фрэнк Берлин с тарелками дымящихся крабов и чесночного масла. Ставя тарелки на стол, он услышал ее последние слова.

– Она ведь показывала вам свою стену, правда? – спросила его Селеста.

– Да, показывала, – ответил он и, робея под проницательным взглядом Селесты, нервно добавил: – Когда рисуешь на стене картинки-заклинания, чтобы отпугнуть змей, в то время как кто-то лежит рядом с тобой в постели, это до добра не доводит.

Селеста кивнула, взяла нож и одним быстрым движением вскрыла крабий панцирь.

– Если я вам понадоблюсь, позовите, – сказал Фрэнк, обращаясь к Хейли, и переключил внимание на другой столик, за которым какая-то старуха разглагольствовала о достоинствах его похлебки из моллюсков с крупой.

Стараясь не замечать монотонного гудения его голоса, Хейли описала свои сны, их ужасающую реальность.

Им пришлось прерваться, чтобы насладиться сомом, приготовленным на пару, с травами и пряностями, с гарниром из желтого риса и красных бобов. Когда с едой было покончено и Хейли протянула Селесте исписанные странички, руки у нее дрожали.

– Я никогда никому не даю читать сырую рукопись, но здесь не хочу ничего исправлять. Я боялась… – Хейли запнулась. То, во что ей нужно было теперь поверить, противоречило всему, что было для нее прежде неоспоримо.

– Вы боялись, что писательское мастерство исказит ваше видение. Понимаю. Это разумно, – кивнула Селеста и начала читать.

Хейли попыталась было кое-что комментировать, но была остановлена величественным жестом прекрасной руки Селесты.

– Я знала Линну де Ну, – сказала жрица, закончив чтение. – Она часто заходила ко мне в магазин, чтобы купить кое-какие травы или просто полистать книги. Она много знала и, насколько мне известно, участвовала в ритуальных действах здесь, в городе. Род де Ну связан с Гаити, этим, полагаю, объяснялся ее интерес к таинствам вуду. – Она вернула рукопись Хейли. – Я помню, как она выглядела, как двигалась. Ваше описание полностью соответствует моим впечатлениям.

– Но как это могло случиться?

– Как? – Селеста рассмеялась низким грудным смехом.

Молодая женщина за соседним столиком, проследив за взглядом своего спутника, посмотрела на Селесту через плечо долгим и гораздо более враждебным взглядом, чем допускают приличия. Как и Линна, Селеста привлекала к себе внимание. В отличие от Хейли ей, похоже, это нравилось.

– У каждой религии есть свое объяснение происходящему, – продолжила Селеста. – На самом деле вы хотите знать, почему это случилось именно с вами.

– Ну, допустим. Так скажите же мне это.

– Духи лоа способны завладевать душами мужчин и женщин, потому что обладают невероятной силой. Духи умерших не так могущественны. Но в те моменты, когда ваша защита ослаблена, – например, во сне, – они способны проникать в вас и уносить в свое прошлое. Такова природа вещих снов и того, что люди называют дежа-вю, а также ночных кошмаров, которые воплощаются в реальные трагедии. Я приду завтра, освящу вашу комнату, как это сделала она, и дам вам новый защитный амулет.

– Нет! – воскликнула Хейли, но, поняв, что своим отказом может оскорбить Селесту, поспешно добавила: – Если это просто духи, которые посещают меня во сне, я хочу, чтобы они приходили и впредь.

– Я не имела в виду духи Линны и ее любовника. Меня тревожит зло, которое пыталась отвести Линна.

– Если я замечу хоть какие-то признаки того, что мне нужна помощь, тут же пошлю за вами. Но в настоящее время я… – Хейли замолчала, она не могла найти нужных слов. – Я не хочу нарушать равновесие.

– Превосходно! – сказала Селеста, беззвучно похлопав в ладоши. – Для неверующей вы обладаете удивительным пониманием. И способностью к сопереживанию. Но пообещайте мне одно: если вам вдруг покажется, что Линна решает за вас, как вам себя вести и что делать, вы не станете обольщаться, будто способны ее контролировать. Приходите ко мне, и я помогу вам.

Фрэнк принес десерт – кекс и клубнику со взбитыми сливками.

– Вы собираетесь закрасить рисунок? – спросил он Хейли.

Хейли об этом еще не думала.

– Да, – ответила за нее Селеста. – Женщина, которая его сделала, мертва. От него больше нет никакой пользы.

– Вы действительно так думаете? – спросила Хейли, после того как Фрэнк ушел.

– Не доверяйте ему, – предостерегла Селеста. – Не доверяйте никому, кто знал хоть одного из них. И никому больше не рассказывайте о своих снах. В этом городе к таким вещам относятся серьезно. И если Джозеф Морган не убивал Линну де Ну…

Она не закончила свою мысль, но Хейли и без слов слишком хорошо ее поняла.

– Теперь Фрэнк будет ждать, когда я закрашу рисунок, – заметила она.

– Защита вашей комнаты уже взломана. Рисунки сыграли свою роль. Так что давайте закрашивайте.

Ни горячий душ, ни долгая прогулка, ни два стакана вина не помогли Хейли уснуть. Простыни казались такими прохладными и гладкими, что она сбросила ночную рубашку и лежала на кровати обнаженная, уставившись в вентилятор под потолком и надеясь, что мерное вращение его лопастей наконец усыпит ее.

Глава 5

Отдаленные крики брата-близнеца прерывают очередной ночной кошмар девочки. Она выбирается из постели и шлепает через коридор, чтобы разбудить его. Ручку двери его спальни даже взрослые поворачивают с трудом, а трехлетнему ребенку это просто не под силу.

Крики продолжаются – ужасные крики страха и отчаяния, приглушенные толстой деревянной дверью. Девочка бежит по длинному коридору мимо комнаты для гостей и ванной – в огромную угловую комнату, где спят ее родители. Дверь распахнута настежь. Комнату освещают мерцающие язычки свечей.

Ей не разрешено вставать с постели. Домохозяйка Жаклин предупредила девочку об этом, поэтому она мнется на пороге, дрожа в своей белой хлопчатобумажной ночной рубашке и засунув в рот палец. Она не уверена, хочет ли, чтобы ее заметили, потому что, если это случится, она никогда не поймет того, что видит перед собой.

В комнате две огромные кровати, они стоят в алькове рядом. Одна – кровать ее отца. Когда он уезжает на время, Линна с братом частенько спят в ней. Та, что сейчас ближе, – кровать матери, и Линна никогда прежде не видела, чтобы она пустовала.

Но сейчас мама не в постели, а сидит в инвалидном кресле перед туалетным столиком и смотрит на себя в зеркало. На столике много свечей. Горят и свечи на прикроватной тумбочке. На маме – открытое красное шелковое платье, ее все еще полную грудь прикрывает лишь легкий газовый шарф. Неподвижные ноги укутаны одеялом. Жаклин, стоя за спиной, расчесывает ее длинные темные волосы и поет низким голосом на языке, которого Линна не знает. Хейли тоже не знает, что это за язык. В комнате витает запах корицы и шалфея. Возможно, он исходит от свечей или от тигля с маслом, который греется на одной из них.

– Вам больно, мадам? – прерывая песню, спрашивает Жаклин.

– Немного. Но от масла становится лучше.

– Тогда еще чуть-чуть, мадам, – говорит Жаклин и, зачерпнув масла, втирает его в мамины ладони и ступни.

Линна слышит шаги на лестнице и, воспользовавшись тем, что внимание мамы и Жаклин отвлечено, проскальзывает в комнату. Она прячется в тени между необъятным гардеробом и стеной, тщательно загораживаясь большой плетеной корзиной.

Когда ее найдут, непременно накажут, но она обязательно должна увидеть, что здесь происходит.

Анри де Ну – огромный мужчина, его фигура заполняет собой весь дверной проем. На нем коричневый домашний халат, из-под которого виднеются голые ноги.

– Джоанна! – тихо окликает он.

Жаклин поворачивает кресло так, чтобы мама оказалась лицом к нему. Он подходит, не обращая внимания на чернокожую служанку, которая молча стоит за спинкой кресла.

– Любовь моя, – шепчет он. – Ты прекрасна, как всегда. – Он целует ее, и легкость его прикосновения странно не вяжется со страстью, которая слышится в голосе, – словно он боится прижаться к ней, чтобы не сделать больно.

Линна никогда не прикасается к маме, во всяком случае, с тех пор, как год назад произошел несчастный случай.

Мама вздрагивает и шепчет:

– Прости. Я так хочу тебя…

Словно по сигналу, услышав эти слова, Жаклин подкатывает кресло к краю кровати отца Линны, откидывает покрывало. Из своего укрытия Линна видит, как отец останавливается рядом и расстегивает единственную заколку в маминых волосах. Жаклин развязывает пояс на его халате и садится на край кровати. Ее руки скользят по животу Анри. Его пенис становится твердым, Жаклин наклоняется и, прежде чем обхватить его губами, целует.

Анри де Ну не смотрит на Жаклин. Все его внимание приковано к жене. Ее глаза сухи, взгляд спокоен.

– Любовь моя, – шепчет он, в то время как Жаклин продолжает возбуждать его.

Наконец, не в силах больше сдерживаться, он толкает ее, переворачивает на живот и грубо овладевает ею. И все это время он продолжает смотреть на жену.

Все кончается так же быстро, как и началось.

– Прости меня, – шепчет жене Анри и повторяет эти слова снова и снова, пока Жаклин оправляет платье.

Линна пользуется моментом и проползает под отцовской кроватью к двери.

– Оставь нас, – говорит отец, обращаясь к Жаклин.

– Но я могу понадобиться хозяйке, – возражает та.

– Я сам о ней позабочусь, – отвечает он.

Жаклин оказывается у двери одновременно с Линной. Она делает вид, что не заметила девочку, но, как только они выходят в коридор, хватает ее за запястье и ведет в ее комнату.

– Зачем ты встала? – спрашивает она по дороге.

– Луи…

В этот момент ее брат, словно по команде, снова начинает плакать.

Жаклин открывает дверь. Линна входит следом и видит, как та кладет ладонь на лоб Луи.

– Черт! У него жар! – по-французски вскрикивает она и шепчет что-то мальчику на ухо. Тот затихает. – Ложись в постель, Линна. Я посижу с ним.

Линна трясет головой, ее тяжелые черные локоны рассыпаются по плечам.

– Я помогу тебе, – умоляюще просит она.

Жаклин улыбается, накрашенные губы приоткрывают сверкающие белоснежные зубы.

– Очень хорошо, маленькая нянюшка. Нам нужна вода.

Жаклин приносит таз и мягкую рукавичку. Линна, счастливая от того, что ей позволили помогать, несет за ней бутылочку с детским аспирином и градусник.

Когда Жаклин будит Луи, он заходится в крике, потом крепко обхватывает Жаклин ручонками и держит, пока кошмар не отступает.

– Мама, – шепчет он, прижимаясь к Жаклин.

Линна едва сдерживается, чтобы не ударить его. Ей хочется плакать. Но она не делает ни того ни другого.

Линна уверена, что ее брат тяжело болен, потому что Жаклин хмурится, глядя на градусник, и заставляет Луи выпить четыре таблетки аспирина с апельсиновым вкусом вместо обычных двух. Она отводит вверх напольный вентилятор, чтобы прохладный воздух не шел прямо на Луи, потом расстегивает ему рубашку и начинает обтирать его прохладной водой с камфорой. Когда Жаклин заканчивает и Луи уже лежит под легким одеялом, она отворяет дверь и, оставив ее открытой, ведет Линну в ее комнату. Уложив девочку в постель, садится рядом.

– Мама не лежала в кровати, – говорит Линна. Она совсем не уверена в том, что матери стало лучше.

– И ей было больно, – добавляет Жаклин. – Когда испытываешь боль постоянно, она становится невыносимой. Ты понимаешь, детка?

Линна кивает.

– Ты ей помогла? – спрашивает она.

– Я делаю для вас все, что могу, детка, – отвечает Жаклин.

Линна натягивает одеяло.

– Полежи со мной, пока я не усну.

Под мерное посапывание Жаклин Линна через некоторое время выбирается из кровати и проскальзывает в комнату брата. Он раскрылся и дрожит, покрытый испариной. Его глаза лихорадочно блестят, взгляд устремлен не на сестру, а куда-то рядом. Линна ретируется, прикрыв за собой дверь.

Когда она возвращается к себе, Жаклин продолжает спать, и Линна прижимается к ее спине.

Тепло, исходящее от тела Жаклин, действует успокаивающе. Сон начинает смежать веки девочки.

И снова чей-то крик…

Дрожа от ужаса, Хейли резко села в кровати, ее спину и плечи словно свело судорогой.

– Луи! – воскликнула она. В воздухе стоял запах камфоры и ладана, а еще пота и спермы. Хейли легла, натянула одеяло на грудь и лежала так до тех пор, пока сон окончательно не рассеялся. Только тогда она перестала дрожать.

Выбравшись из постели и даже не надев халат, Хейли уселась перед экраном компьютера и стала быстро записывать сон. Потом, дрожа от холода, взяла телефонную трубку и вернулась в теплую постель. Первый час ночи – слишком поздно, чтобы звонить Селесте.

Еще днем Хейли хотела задать ей столько вопросов, но не сделала этого потому, что желала проверить истинность каждого сна, понять, являются ли они воспоминаниями самой Линны.

Хейли все же позвонила Селесте. Вудуистская жрица, казалось, нисколько не удивилась, услышав ее голос.

– У них была домохозяйка – мулатка, кажется, ее звали Жаклин, она вырастила Линну. Жаклин была также любовницей ее отца. Она была посвящена в тайны вуду. Это так? – спросила Хейли.

– Думаю, да. Я слышала, что впоследствии эта женщина…

– Нет! Селеста, больше ничего не говорите. Только ответьте, соответствуют ли действительности те факты, о которых я вам рассказала?

– Вы не хотите знать, что было потом?

– Я боюсь, что мои собственные видения и сны Линны перемешаются, а факты переплетутся с фантазией. Так я никогда не узнаю правды.

– А для вас настолько важна правда?

– Да.

Селеста вздохнула:

– Я найду кого-нибудь, кто хорошо знал Линну, чтобы все выяснить.

– Благодарю вас, Селеста. – Хейли отключила телефон и закрыла глаза, теперь уже мечтая уснуть. Но если Линна и приходила к ней снова, она этого не помнила.

На следующее утро Хейли избегала приближаться к компьютеру. Она выпила чашку кофе со льдом, затем оделась и отправилась в «Кафе дю Монд». По дороге она купила газету и почти весь час, который просидела в кафе, изучала новости. Большая часть материалов была посвящена дискуссии о том, что в самых бедных районах дельты может вспыхнуть эпидемия холеры, если там не будут улучшены санитарные условия и проведена вакцинация.

Бедный Луи! На какой-то момент приснившиеся ей события показались такими далекими, ведь происходили они никак не позже 1960 года. Она даже решила, что болезнь, которой страдал мальчик, должна была быть чем-то экзотическим и смертельным – например, холерой.

И все же тридцать лет назад Луизиана была другой, и Жаклин, должно быть, разительно отличалась от такой эмансипированной особы, как Селеста. Хейли было так же трудно представить себе жизнь Жаклин, как и подчинявшееся строгим хасидским ритуалам бытие краковских дедушки и бабушки своего мужа.

Бывшего мужа, напомнила она себе с некоторым раздражением и удивилась тому, что мысль о разводе все еще причиняет ей боль.

Интересно, любила ли Жаклин отца Линны? Или терпела его в благодарность за спокойную жизнь, которую он ей обеспечивал? Доставляла ли ей удовольствие близость с ним или значение имело только его богатство? А может, она была заложницей этой могущественной семьи?

И зачем она передала девочке свои колдовские тайны – из любви к ней или из жажды мести?

У Хейли не было ни малейшего желания ждать, куда в снах заведет ее дух, когда-то бывший Линной. Гораздо лучше, думала она, спровоцировать его на контакт.

Вместо того чтобы пойти домой, Хейли отправилась к Селесте. В то утро посетителей в магазине было больше, чем обычно. За занавеской из бус две дамы обсуждали с Селестой свои проблемы по-французски. Ожидая своей очереди, Хейли стояла за опирающейся на палку тучной, скрюченной подагрой креолкой и маленьким смуглым мужчиной в деловом костюме – половина его лица дергалась.

– Это продолжается уже несколько месяцев, – пояснил он, указывая на дергающуюся щеку. – Мама Селеста дает мне снадобье, чтобы избавиться от тика.

– А вы не обращались к врачу? – спросила Хейли и тут же поймала на себе осуждающий взгляд подагрической женщины – она посмела усомниться в почитаемой всеми святыне.

– Обращался. Они только и делают, что пичкают меня каким-то лекарством, от которого я становлюсь сонным и почти не могу работать. А мама Селеста знает, что делать.

Креолка одобрительно кивнула.

Селеста, конечно же, знает, что делать, подумала Хейли, наблюдая, как за занавеской деньги переходят из рук в руки. Тем не менее посетительницы выглядели довольными. В конце концов, кто она такая, чтобы задавать вопросы. Она ведь и сама пришла сюда за советом.

Хотя трое пришедших после нее посетителей листали книги в основном зале и не выказывали никакого нетерпения, Хейли сразу перешла к делу.

– Если Линна пытается связаться со мной, могу ли я как-нибудь ей помочь? – спросила она.

Селеста понимающе улыбнулась:

– Разумеется. Если бы вы не нервничали, когда я пришла в вашу комнатку, я бы сама вам это предложила. – И Селеста начала объяснять, что делать, деловым тоном, почти научно.

Хейли покидала магазин, унося ладан, настои дамиана и ореха готу-кола; масла, свечи, фетиши; заклинания, педантично выписанные красными чернилами; пленку с записью священных барабанов и тоненькую книжицу – руководство по контактам с душами умерших. Все это стоило недешево, но Хейли напомнила себе, что все равно не может отказаться от своей книги.

– Начните с упражнений, которые помогут вам расслабиться, – сказала Селеста, бережно заворачивая деньги и пряча их в сумку. – И не бойтесь экспериментировать. Боги вознаграждают творчески мыслящих просителей.

«Да, придется использовать творческие способности», – решила Хейли, поняв, что от мускуса у нее болит голова, а барабаны и песнопения лишь отвлекают внимание.

Вспомнив, для каких целей скорее всего использовалась комната Джо Моргана, она привязала фетиш к изголовью кровати. Пока грелась вода для чая, она поставила свечи по обе стороны монитора и положила перед одной из них конверт, в котором находились вырезки из газет, касающиеся смерти Линны.

Как научила Селеста, Хейли опустила в миску сливы, оросила их несколькими каплями рома и поставила миску на окно как подношение Легбе – духу, охраняющему границу между жизнью и смертью.

Чайник начал свистеть. Хейли заварила крепкий напиток из данных Селестой трав и добавила в него немного меда, чтобы снять горечь. Похоже, напиток оказал немедленный эффект – Хейли почувствовала необычайную бодрость. Она зажгла свечи, и ее рабочий стол превратился в подобие настоящего вудуистского алтаря. Хейли засмеялась – не потому, что все эти действия показались ей глупыми, а потому, что они показались ей единственно правильными. Теперь комната выглядела так, как, вероятно, хотела бы сама Линна, будь писательство ее ремеслом.

Интересно, а как работал Джо Морган?

Прежде чем сесть за стол, Хейли налила себе еще чашку травяного чая, смазала маслом лоб, тыльные стороны ладоней, кончики пальцев, потом зажгла яркие красные свечи.

– Линна, – прошептала она, наблюдая, как по свечам, словно медленно катящиеся слезы, стекают капельки расплавленного воска.

Хейли всегда удивляло, как сжимается время, когда она окунается в мир своих писаний.

Когда она приступала к работе, свечи были новыми, когда же она взглянула на них снова, они уже сгорели до основания, а на столе образовались горки оплавленного воска.

В висках стучало; боль была такой сильной, что отдавалась во всем теле. Должно быть, именно это чувствуют люди, страдающие мигренью, подумала Хейли. Она начала шарить в столе в поисках аспирина, и в это время у нее свело живот – она стремглав бросилась в туалет. Хотя она весьма плотно позавтракала, вырвало ее только желчью. Хейли почувствовала такую слабость, что пришлось сесть и сидеть до тех пор, пока силы не вернулись к ней.

Вряд ли эксперимент стоил того, подумала она, вернувшись за компьютер, и вдруг заметила, что файл, в котором было двенадцать страниц, теперь насчитывает семнадцать. Понятия не имея о том, что она там найдет, Хейли вывела текст на экран.

…

Лучше. И все же, думаю, не так легко, как войти в твой сон. В твоем теле, где я чувствую себя желанной гостьей, я двигаюсь. Я вспоминаю. И все же, чтобы пользоваться твоими руками подобным образом, нужно прилагать столько усилий, а я всегда ненавидела эти проклятые машины.

Не бойся моего присутствия, Хейли Мартин. Я уважаю то, что ты делаешь, уважаю твои поиски, твое доверие. Когда закончишь свою работу, делай с ней что захочешь. Я даю тебе на это разрешение – пусть это будет платой за твою помощь.

Не знаю, когда впервые поняла, что значит для моего отца Жаклин. Но когда поняла, поверила в то, что она любит меня так же, как он. Это было нетрудно. Мой отец, Анри де Ну, по своим служебным обязанностям ездил по всему штату и был очень загружен работой. Днем, а также зачастую и по ночам Жаклин, Луи и я оставались одни в большом доме неподалеку от парка Одюбон.

Через пять лет после того, как заболел Луи, мама, воспользовавшись тем редким случаем, что Жаклин болела и лежала в постели, позвала меня к себе. Она попросила меня спуститься в кухню и принести ей флакончик с обезболивающими таблетками, который Жаклин хранила в стенном шкафу. По выражению ее лица я поняла, как она страдала. Хотя мне запрещалось приближаться к аптечке, я выполнила мамину просьбу, принесла ей лекарство и немного сока. Мама поблагодарила меня, но не стала принимать таблетки до тех пор, пока я не легла спать.

Наверное, она до конца боролась за свою жизнь, так, во всяком случае, полагал доктор. Поза, в которой она умерла, свидетельствовала о том, что она хотела дотянуться до звонка и едва не упала при этом с кровати…

Я убила свою мать. Мне было тогда восемь лет.

Папа сказал Жаклин, что мама, должно быть, прятала таблетки, пока не накопила смертельную дозу. Он сказал это в моем присутствии, и я прекрасно поняла, что натворила.

Отец, казалось, был не столько опечален, сколько сердит на маму из-за ее смерти. Он запретил нам упоминать ее имя в его присутствии, хотя по его взгляду я догадывалась, что он слишком часто думает о ней. Он всегда был жестоким, требовательным человеком, но безумно любил ее.

После этого Жаклин продолжала заботиться о нас, как делала это всегда. Луи из капризного малыша превратился в болезненного ребенка. После кори у него развилось осложнение, в результате которого он стал плохо видеть. От яркого света у него начиналась чудовищная головная боль. Подобно нашей матери, он плохо переносил боль, и его жалобы раздражали отца так же, как мои заискивания.

Луи отправляли в постель лечиться от головной боли, простуды или переутомления; он, похоже, страдал от этого постоянно. Жаклин делала что могла с помощью трав и камфоры, но все кончалось тем, что посылали за врачом. Я помогала ей, наполняя металлические корыта горячей водой, растворяя в них соль, нараспев произнося вместе с ней слова заклинаний, призванных излечить и оберечь брата от напастей.

Со временем Жаклин полюбила меня. И я с удивлением поняла, что сама люблю ее и то, чему она меня могла научить.

Как только наша жизнь вошла в колею, Жаклин, чтобы иметь возможность отлучаться, наняла девушку-мулатку, которая сидела с Луи и со мной вечерами, когда отца не было дома.

Поняв, что она не ставит отца в известность о своих отлучках, я решила как-то лечь спать в ее постели, чтобы узнать, когда она вернется.

Уже почти светало, когда она пробралась в комнату. На ней было одно из ее старых платьев, заляпанное грязью, с обтрепанным подолом. Туфли она несла в руке. Они были чистыми, а вот ноги, так же как платье, – испачканы грязью. Все это, а также испуг в ее глазах я заметила в тот момент, когда она обнаружила мое присутствие, потому что до тех пор я лежала, с головой укрывшись одеялом. Приоткрыв глаза, я увидела, как она поспешно выскользнула из комнаты, в следующий момент хлопнула дверь отцовской спальни, и в его ванной зашумел душ. Когда Жаклин вернулась, обернутая огромной банной простыней, неся грязную одежду, связанную в тугой узелок, я сидела на кровати, готовая к разговору.

– Где ты была? – спросила я.

– Ходила в гости, – ответила Жаклин.

– У тебя вся одежда в грязи.

– Машина сломалась по дороге.

– Папа ее починит. – Говоря это, я прекрасно понимала, что она ни за что ему не скажет о поломке. Так же как и я. Если только меня не заставят это сделать. – Или, может быть, он купит тебе новую.

– Я ее уже починила.

Жаклин не знала даже, как сменить колесо.

– Дождя давным-давно не было. Есть только одно место, где ты могла так перепачкаться. Ты ездила в дельту, да? – спросила я. У меня было некоторое представление о том, что там происходит, и эта тайна чрезвычайно меня волновала. Было совершенно понятно, что она лжет насчет машины.

Мне тогда было не больше десяти, но я оказалась права.

– Я не скажу папе ни слова, если ты возьмешь меня с собой.

– Ты еще слишком маленькая.

– А сколько лет было тебе, когда ты попала туда впервые?

– Я – совсем другое дело, – возразила Жаклин.

Много лет спустя она рассказала мне, что именно ощутила в тот момент. Во мне была сила. Она ее почувствовала. Жаклин мечтала обучить меня. Но я была белой и богатой – доч ерью Анри де Ну. Я только что приняла первое причастие, посещала лучшую в городе католическую школу. У монахинь был острый глаз – если бы они что-то заподозрили и сказали отцу, ее жизнь рухнула бы раз и навсегда. В то же время она понимала, что я исполню свою угрозу. Могу поставить себе в заслугу то, что она согласилась на мое требование довольно быстро.

Хейли начала понимать, каким именно ребенком была Линна де Ну. Унылые клетчато-серые юбки и блузки с круглым белым воротником, какие приняты в приходских школах, она носила со вкусом, который никогда не был свойствен самой Хейли. Ее волосы были аккуратно причесаны, она, несомненно, получала отличные отметки, ее поведение было настолько безупречным, что никому из учительниц и в голову не могло прийти, насколько она их презирает.

Хейли ненавидела таких девочек и считала, что у них в душе недостает чего-то весьма существенного. Это было очевидно хотя бы на примере Линны, несмотря на то что она не была стеснена в средствах. Для Линны де Ну ничто на свете не было важно, кроме нее самой. Хейли вернулась к чтению.

До Дня всех святых у нас не было возможности отправиться туда. В тот вечер мы с Луи были на вечеринке у друзей. Он нарисовал себе усы, вставил пластмассовые зубы и накинул на плечи пушистое коричневое одеяло, призванное изображать шкуру волка-оборотня. Все это выглядело смешно в сочетании с толстыми очками в черной оправе. Я надела праздничные украшения Жаклин, длинную расклешенную юбку и мамину вязаную шаль. Мне хорошо запомнился тот наряд, потому что папа сфотографировал нас и поместил снимок в альбом.

Вскоре после того, как мы вернулись с сумками, полными конфет и монеток, он уехал на конференцию в Мемфис. Через час после его отъезда пришла наша мулатка. Не знаю, что дала Жаклин Луи, чтобы усыпить его, но он отключился так быстро, что она даже испугалась и не хотела идти. Я ее заставила. То была моя ночь. И я не отказалась бы от этой ночи даже из-за нездоровья брата.

Жаклин облачила меня в простой хлопчатобумажный джемпер, какие носят цветные дети, подвязала мне волосы и обмотала голову красным шарфом.

Мне предстояло великое приключение. Я чувствовала это, пока она одевала меня, и еще больше – когда тайком кралась за ней на цыпочках в темный гараж.

Жаклин велела мне лечь на пол перед задним сиденьем автомобиля и накрыла одеялом. Так я и лежала, пока мы у Кэннел-стрит не переправились на пароме на другой берег реки и не поехали на юг, подальше от улиц, запруженных людьми, где кто-то мог узнать меня или машину.

Жаклин сказала, что не всегда ездит таким окольным путем, но на этот раз сделала это ради меня.

Я ей не перечила; едва ли удовольствие поспорить стоило тех неприятностей, которые могли возникнуть, поступи она иначе.

В Брейтуэйте мы снова пересекли реку и проехали еще несколько миль, прежде чем свернуть на покрытую гравием дорогу. Наконец я увидела мерцание костров и услышала мерный стук огромных барабанов. Жаклин въехала на какую-то площадку и втиснулась между двумя большими старыми грузовиками. Туфли мы оставили в машине – под ногами была такая вязкая грязь, что я-то уж наверняка потеряла бы свои.

– Ты – Сью-Энн, – шепнула мне Жаклин. – Дочь моей сестры.

– Сью-Энн, – повторила я. Значит, таково мое имя на сегодняшнюю ночь.

– Держись в тени. Если тебя узнают, ты никогда не сможешь сюда вернуться, – напомнила Жаклин.

Я увидела десятки припаркованных поблизости автомобилей, людей, двигающихся вокруг костров, и подумала о Жаклин и о маленькой цветной девушке, которая присматривала за нами, не требуя никакой платы. Кто сможет запретить мне учиться колдовству, когда по всему городу совершаются ритуальные действа?

Нет, папа не сможет запретить это. А Жаклин не посмеет.

Я выдернула свою руку из ее цепких пальцев и уверенно направилась к кострам…

Могла бы написать и побольше, мысленно упрекнула Линну Хейли. В конце концов, у нее было много времени. Быть может, она просто не умеет печатать? Нет, даже если не принимать во внимание тошноту, сны все же лучше. Хейли перечитала первые фразы. Она не боится Линну. Она проникла в мысли Линны, и та приняла ее. А поскольку их общение зависит от воли Хейли, она всегда может прервать его.

Перевалило за полдень. Теперь, когда головная боль прошла, а вместе с ней исчезла и тошнота, Хейли чувствовала себя полной сил, словно несколько минувших часов проспала, а не находилась в состоянии транса. Ей пришло в голову, что, пока Линна заново переживает свое детство, можно посетить места, где часто бывала уже взрослая Линна.

Закрыв глаза, Хейли представила себе бар, в котором Джо Морган впервые повстречал Линну. Как она и ожидала, видение оказалось живым и отчетливым. Словно она сама стояла перед входом, читая написанное на длинной деревянной вывеске название – «В сумерках».

Хейли сверилась с телефонным справочником. Заведение существовало и по сей день.

Она не стала надевать обычную одежду, а натянула узкие черные джинсы и черный топ с большим декольте, облегавший грудь. Длинные серьги, колыхаясь, задевали обнаженные плечи. Впервые за последний месяц Хейли решила накрасить ногти. Открыв дверцу бюро, в котором держала косметику, она заметила сверток из парфюмерного магазина, расположенного неподалеку от ее дома. Внутри находился крохотный аэрозоль одеколона «Норелл» и тюбик красной помады.

– Ах ты, сукина дочь! – прошептала Хейли. – Значит, ты воспользовалась тем временем, которое я тебе предоставила, чтобы смотаться в магазин! – Из кошелька Хейли исчезло восемьдесят долларов. Косметика столько не стоила. Должно быть, Линна купила что-то еще.

Хейли начала выдвигать ящик за ящиком, проверила стенной шкаф. Ничего.

Снова кладя кошелек в сумочку, она увидела на дне мешочек. В нем, завернутый в темно-синий бархат, лежал узкий нож в замшевых ножнах. Ручка была плоской, лезвие – изогнутым. Он идеально поместился в ладони у Хейли, равно как идеально войдет в ее ботинок или прильнет к бедру, заткнутый за ремешок, отметила она.

Едва ли Хейли нуждалась в подобном подарке. Она пошарила в сумочке в поисках рецепта, но вместо него нашла записку:

Знаю, ты сумеешь воспользоваться этим, как сделала когда-то я. Если ты окунешься в мои дела слишком глубоко, это вполне может тебе понадобиться. Пожалуйста, не пренебрегай моим предостережением. Я бы не хотела, чтобы кто-то еще пришел к такому же трагическому финалу.

Линна.

Почерк был не похож на ровный и прямой почерк Хейли. Буквы имели сильный наклон вправо. Петельки были длинными и заостренными. Буквы «t» перечеркивала размашисто-вычурная перекладинка. Хотя рисунок письма был красивым, почерк выдавал нерешительность автора. Казалось, перо то слишком плотно прижималось к бумаге, то едва касалось ее. Кое-где буквы были написаны словно бы дрожащей рукой. Тем не менее летящая подпись внизу выглядела именно такой затейливой, какой, видимо, была у живой Линны.

Это нисколько не удивило Хейли – в отличие от содержания записки.

Первую неделю после переезда в свой висконсинский лесной дом Хейли совершенно не могла спать. Просыпалась от малейшего шороха и думала о том, как далеко от нее ближайшие соседи, а тем более полиция. Находившийся под рукой телефон не придавал уверенности. Револьвер и нож, которые она купила во время второй поездки в город, тоже мало успокаивали. Единственное, что со временем позволило ей расслабиться, это уроки самозащиты. Страх постепенно прошел, а навыки самозащиты остались. Она сжала кулак, вспоминая, как дотошно ее учили это правильно делать, потом повертела нож в руке.

Как здорово контролировала Линна тело Хейли и ее воспоминания. Странно, но это ничуть не пугало Хейли. И предостережение Линны лишь вызвало у нее еще большее желание продолжить свои странные изыскания. Но только через посредство снов, напомнила она себе. Потому что другой способ – вне ее контроля и слишком болезненный. Она больше никогда не сделает попытки слиться со своими персонажами.

Хейли сунула записку в конверт, где лежали копии газетных статей, касающихся убийства. Когда-нибудь она может пригодиться. Надушив волосы одеколоном Линны и спрятав нож в боковой карман необъятной сумки, Хейли отправилась на поиски прошлого героини своего романа.

Вечер прошел впустую. Единственное, что поняла Хейли, – это какими долгими могут быть пять лет.

Поговорив с новым хозяином таверны, она узнала, что все служащие, кроме одной девушки, с тех пор сменились. Та же заступит на смену через час.

Хейли ждала ее за столиком во дворике позади дома, за которым сидел в свое время Джо Морган. В этот холодный декабрьский вечер дворик был таким же пустынным, как тогда, после грозы. Двери в таверну были открыты, чтобы вытягивало густой табачный дым, и Хейли слышала доносившиеся оттуда голоса и смех.

Каким одиноким, должно быть, чувствовал себя Морган, сидя здесь, и как хорошо она его понимает. Хейли заказала второй стакан пива и погрузилась в печальные размышления.

Худенькая девушка в эластичных брюках вышла во двор и, подойдя к Хейли, спросила:

– Это вы писательница?

– Да. А вы – та, кто работала здесь, когда произошло убийство?

– Это я. Подождите минутку, я с вами немного посижу. – Она вернулась через несколько минут, неся два стакана пива – для себя и для Хейли. – За счет заведения, – пояснила девушка, усаживаясь напротив.

В тусклом свете Хейли видела тонкие черты ее лица, на котором в отличие от фигуры годы уже оставили свой след.

– Сюда поначалу ходило много людей, – сказала девушка. – В основном репортеры, которые пытались разведать, каким человеком был Морган.

– И что вы им рассказывали?

– Ничего. Я действительно его почти не знала. Простите.

Но должны же были у него быть знакомые или по крайней мере один близкий друг. Неужели в газетных статьях не упоминалось о друге?

– А кто-нибудь еще приходил? Кто-то, кто знал его?

Девушка наморщила лоб, пытаясь вспомнить.

– Пожалуй, один приходил. Полицейский, чуть помоложе Моргана. Он не участвовал в расследовании, потому что они с Морганом были напарниками в Лейк-Чарлзе, но хотел задать несколько личных вопросов.

– А он не оставил вам своей визитки?

– Нет. А в этом и необходимости не было. Его звали Эдди О’Брайен.

– Почему вы запомнили? – поинтересовалась Хейли.

– Одна здешняя официантка когда-то встречалась с парнем, которого звали так же. Чего только она не употребляла: и гашиш, и кокаин, и ЛСД, – а ее Эдди был поставщиком и настоящим забиякой. Поэтому мы, конечно, посмеивались над ней после визита этого копа. Впрочем, такие совпадения не редкость. В этом городе полно О’Брайенов.

– Как он выглядел? – Хейли и сама не представляла, что именно хочет узнать. Быть может, она надеялась, что этот мужчина отнесется к ней и ее замыслу серьезно.

– Мы тогда много шутили по поводу совпадения этих имен. Помню, мне было жаль, что я не смогла ему помочь. А выглядел он… Он казался очень заинтересованным.

Заинтересованным. Это хорошо. Хейли определенно нужен был кто-то, кто был бы заинтересован.

– Он приходил только один раз? – спросила она.

– Может, он и пришел бы еще, но Морган покончил с собой, и дело, кажется, закрыли.

О таком заключительном пассаже романист может лишь мечтать. Слишком уж складно, чтобы быть правдой. Когда девушка вернулась к работе, Хейли положила под пивную бутылку пять долларов и ушла.

Дома она зажгла несколько ароматических свечей Селесты и легла в постель. Очень скоро дым заставил ее чихать. Она распахнула балконную дверь и лежала в кровати, дрожа от холода, пока наконец не заснула.

…Девочка двигается на краю редкой толпы, утопая босыми ногами в рыхлой земле. Когда-то здесь был внутренний дворик с садом, а дома вокруг – фешенебельными и изысканными. Теперь старинные чугунные решетки, которые не растащили для украшения других зданий, проржавели, основания балконов разъела сырость.

Прокравшись мимо стражей, Линна смешивается с толпой. Белый хлопчатобумажный джемпер мягко прилегает к груди, свободная юбка полощется вокруг голых ног, в духоте летнего вечера ткань кажется прохладной. В центре круга поднимается дым от факелов. Барабаны задают тихий пульсирующий ритм, молитвы верующих сливаются в тихое бормотание. Действо происходит посреди города, так что явно лучше себя не обнаруживать.

Трусы! Неужели эти глупые люди не понимают, что их робость оскорбительна для богов? Линна продвигается к центру круга, распущенные длинные волосы скользят по спине, она отдается танцу, сливаясь с музыкой, джемпер сползает с одного плеча. Потом она падает на колени и ладонями бьет по земле, завывая все громче и громче.

Кто-то вручает ей стакан рома. Она жадно выпивает его. Потом еще один. Еще.

(«И как это ребенок не пьянеет от такого количества алкоголя?» – удивляется Хейли.) Тем не менее, похоже, напиток не действует на Линну, лишь движения ее становятся все более неистовыми. Наконец она бросается вперед и падает к ногам короля ночи. Он смотрит на нее сверху, и она, перекатившись на спину, срывает с себя одежду, приглашая его овладеть ею.

– Йемайа! – кричит она, гладя ладонями его бедра. – Йемайа… – шепчет умоляюще.

Король – стройный темнокожий мужчина с бисерной татуировкой, сбегающей по щеке, – хлопает в ладоши, потом делает ряд замысловатых жестов. Из толпы выходят двое мужчин. Один несет нечто, бывшее когда-то, наверное, большой скрученной ветвью дерева. Теперь ее первоначальный вид представить трудно, потому что вся она покрыта резными и раскрашенными гримасничающими лицами и извивающимися многоцветными змеями. Король принимает фетиш и резким движением втыкает его в землю между раздвинутыми ногами Линны. Она дрожит, но даже не вскрикивает. Другой мужчина держит бойцового петуха, размахивая им в воздухе. Тот бешено бьет крыльями, стараясь вырваться, пока король не выхватывает нож из-за синего шнурка, опоясывающего его талию, и не перерезает петуху горло.

Кровь орошает белую одежду Линны, течет по ее обнаженной груди, по темным спутанным волосам. Пока жизнь исходит из птицы темными каплями, король пляшет, окропляя ими, словно святой водой, головы жаждущих людей.

– Йемайа! – снова кричит Линна, садится и начинает гладить изгибы фетиша чувственными движениями, в которых угадывается та женщина, какой ей предстоит стать.

Король оборачивается к ней – его зубы сжаты от страсти и гнева. Он вытаскивает фетиш из земли. Толпа расступается, и король скрывается в тени дома. На сей раз ритуал окончен.

Позднее Линна находит его в одиночестве в маленьком домике на улице Сен-Клод. Ее платье и лицо все еще перепачканы кровью. Глаза горят от пережитого во время ритуала возбуждения. Взглянув в лицо мужчине, лишенному теперь, когда он вышел из транса, власти над ней и особой энергетики, Линна понимает, что она сильнее его. Ее воля одержит верх.

– Как ты можешь отвергать ту, которой владеют боги? – спрашивает она.

– Пойди вымойся, – говорит он, стараясь не смотреть на нее.

Чувствует ли он ее силу? Неужели можно бояться ребенка?

– Я предложила себя сама. Я была одержима, а ты от меня отказался, – все еще не веря в то, что такое возможно, говорит она снова.

– Ты начиталась книг о нашей религии. Знаешь, какие слова надо произносить во время ритуала, как двигаться, но во всем остальном ты лжешь. Возвращайся к отцу и монашкам, которые тебя воспитывают. Больше ты не будешь осквернять имен наших богов. От меня ты ничего не узнаешь, испорченное дитя. Никогда!

– Но ты сказал, что у меня есть способности, есть сила.

– Сила бывает разная, а я не дурак.

– Ты пожалеешь об этом. – Это звучит как угроза взрослого человека, а не ребенка.

– Я уже жалею, Линна де Ну, – отвечает он.

И Линна уходит. Она босиком бежит по безлюдным улицам, от нее пахнет сырой землей, древними деревьями и розами в цвету. Она мчится, не обращая внимания на свою перепачканную одежду и слезы, градом катящиеся по щекам, мимо домов, когда-то бывших великолепными и богатыми, пока не оказывается вблизи своего дома.

Увидев его, она останавливается, срывает с себя одежду и швыряет ее в ближайший мусорный бак, затем бросает камешек в окно над крыльцом. Через несколько секунд Луи открывает ей боковую дверь.

Линна гордо, как королева по праву рождения, которой не пристало стыдиться своей наготы, проходит мимо него. Она моется в его ванной, потом надевает его рубашку и, скрестив ноги, садится на кровать.

Луи, похоже, не замечает, что под белой рубашкой на ней ничего нет. Или замечает, но ему это безразлично. Он очень похож на сестру, но различия в характерах накладывают отпечаток и на внешность – мальчик выглядит менее привлекательно. Вероятно, из-за очков его глаза кажутся более круглыми и немного навыкате, а может, все дело в тревожном взгляде и напряженно сжатых губах.

– Что ты видела? – спрашивает он.

– Все. И испытала нечто, чего не испытывала никогда. Луи, на какое-то время лоа мной овладел. Это была уже не я.

– Ты слишком много слушала Жаклин! – упрекает он. Голос у него совсем не такой, как у Линны, – тоненький, детский. Луи не верит сестре, ведь это приключение пережил не он.

(Хейли отмечает, что он употребил прошедшее время, словно Жаклин уже умерла или покинула дом.)

– Кто-нибудь заметил мое отсутствие? – спрашивает Линна.

– В твою комнату никто не входил. Белли заглядывал с моей домашней работой, хотел поговорить с тобой, но я сказал, что ты неважно себя чувствуешь.

– Отлично. – Она нежно целует его в губы.

– Я читал одну из папиных старых книг о гаитянских религиях. В ней описывается кое-что очень необычное. Можешь взять почитать.

– Если это нечто вроде африканских мифов и легенд, так на меня они нагоняют сон. Это ты у нас ученый, Луи. А я, как Лаво или доктор Джон, учусь на практике. – Линна снова целует его и выходит.

Ее комната – все еще детская: кровать, задрапированная кремовым кружевом, голубые плетеные комод, туалетный столик, зеркало в раме. Комната чистенькая. Линна содержит ее в полном порядке, чтобы ни у кого не возникло желания сделать здесь уборку, во время которой могли бы попасться на глаза вещички, что она хранит под стопками кружевного белья и лент для волос.

Прежде чем лечь в постель, Линна аккуратно достает крохотный фетиш, спрятанный за карнизом над входной дверью, и, молясь святому Кристоферу, прячет его в ящик.

Глава 6

– Мне нужно связаться с одним из ваших людей, офицером О’Брайеном, – сказала Хейли дежурной, сидевшей за стойкой в приемной административного здания полиции.

Молодая женщина, увлеченная, похоже, сугубо личным разговором по телефону, вздохнула и провела пальцами по коротко стриженным черным волосам.

– Подожди секунду, – сказала она своему собеседнику на другом конце провода, потом заглянула в регистрационную книгу. – Сегодня детектив О’Брайен работает во Втором округе. Хотите оставить ему сообщение?

Хейли в душе надеялась получить именно такое предложение. Письменное представление, сколь бы оно ни было кратким и неопределенным, предпочтительнее неожиданного телефонного звонка. Она достала из сумки запечатанный конверт и передала его дежурной.

– Будьте любезны, проследите, чтобы детектив О’Брайен непременно получил это, – попросила она.

– Хотите, чтобы письмо доставили с курьером, или можно передать его по факсу?

– Нет, пошлите его запечатанным, – ответила Хейли и увидела, как служащая написала на конверте «личное».

Хейли вернулась домой. Нужно было разобрать почту и обдумать детали рекламной поездки в связи с книгой, которая должна выйти в апреле. Работа не сложная, но Хейли никак не могла на ней сосредоточиться. Удивительно, но эта комната навязывала ей свою волю. Все, что Хейли здесь делала, должно было иметь отношение к Линне де Ну, и ни к кому больше.

Хейли позвонила своему литературному агенту. Как она и предполагала, Чарли Маллен был заинтригован историей о рисунке на стене. Она не вдавалась в детали – незачем давать ему повод думать, что она снова на грани нервного срыва. Ее возбуждение всегда передавалось ему. Но все померкло перед сообщением, что она собирается положить в основу своего нового романа реально произошедшее убийство.

– Я ведь не новичок в этом деле, – заметила Хейли, имея в виду, что уже написала «Как умирал Аарон».

– Но в этой книге речь пойдет о реальных людях. У твоих персонажей есть родственники. А у родственников – адвокаты. Излишне напоминать тебе, что издатели и одна писательница могут потерять много денег.

– Ты хочешь сказать, что не стоит разрабатывать этот сюжет? Но история Линны и Джо и так стала достоянием публики. Кроме того, у убийцы, похоже, нет близких родственников, а у жертвы родители уже умерли.

Хейли чувствовала, как ее голос начал звенеть, и надеялась, что Чарли догадается, как ей хочется написать эту книгу. Последовала долгая пауза. Хейли понимала: Чарли соображает, коим образом все получше устроить. Когда же он наконец заговорил, тон его был успокаивающим. Чарли не любил огорчать клиентов и желал им успеха, даже в ущерб себе. Хейли так долго сотрудничала с ним именно потому, что он по-человечески был очень внимателен к ней.

– А кто-нибудь из родственников жертвы не мог бы дать разрешение на публикацию? – спросил он.

Хейли вспомнила о записке. Может ли она служить официальным разрешением? В Новом Орлеане – пожалуй.

– У нее был брат, – ответила она.

– Поговори с ним.

– Решение зависит от этого?

– Если хочешь, чтобы книга вышла в твердой обложке, чтобы она рекламировалась и продавалась, – да.

Они обсудили еще кое-какие дела. После разговора с Чарли Хейли позвонила в участок, где работал О’Брайен. Ей сказали, что письмо уже лежит на его столе. Теперь и сообщение о ее телефонном звонке будет ждать детектива О’Брайена, когда он вернется с обеда.

В записке она лишь дала ему понять, насколько заинтересована в деле. Все остальное подождет, пока они встретятся лично и Хейли увидит, что он за человек и насколько ему можно доверять.

Она перечитала запись своего сегодняшнего сна и дополнила ее деталями предыдущих сновидений. Линна была маленькой прелестной девочкой. Однако Хейли отчетливо ощущала нечто, скрытое под идеальными манерами ребенка. Даже в нежном возрасте Линна была гедонисткой, как сказал бы Билл. Вот почему, всем телом ощутив ритм ритуальных барабанов, она восприняла его как взрослая женщина.

Но если Линна верила, по-настоящему верила в духов вуду, разве такой отклик не был естественным?

Сама Хейли, даже в самые волнующие моменты бывшая не более чем агностиком, понимала порыв Линны.

Линна же была верующей.

Барабанный ритм, казалось, стал снова заполнять маленькую комнату Хейли. Она почувствовала, что с невероятной легкостью впадает в транс, состояния которого накануне достигла с трудом. Словно наяву она видела дельту, костер, развевающиеся белые одежды танцоров. В центре – уже взрослая Линна с поднятыми руками и запрокинутой головой. А в задних рядах – высокий мужчина, которого Хейли откуда-то знает. Она попыталась сосредоточиться, но в этот момент резкий телефонный звонок вернул ее к действительности, и видение мгновенно исчезло.

– Алло, – сказала она, сняв трубку, которая, казалось, была якорем прикреплена к стене, в то время как саму Хейли течением уносило прочь.

– Миссис Мартин? Это детектив О’Брайен. Вы прислали мне записку, которая меня озадачила. Можете объяснить, в чем дело?

– Да, только мне нужно с вами встретиться. Это очень важно, нам нужно поговорить о Джо Моргане.

– А вы кто, свидетельница? Или его старинная приятельница?

– Нет, я писательница.

– Понимаю. – Его голос вдруг зазвучал отрешенно.

– Но не только. – Как же объяснить ему все, если не открыть правды? – Видите ли, я живу в комнате над «Сониной кухней» и… ну, я кое-что нашла. Это действительно не телефонный разговор.

Он заглотнул наживку, записал ее адрес и пообещал скоро приехать.

В ожидании О’Брайена Хейли просматривала свои записи и договаривалась о кое-каких встречах по телефону. Улучив минутку, она причесалась и подкрасила губы. Еще в молодости она поняла, что для профессионала первое впечатление оказывается чаще всего самым верным, даже в очень трудных ситуациях.

Эд О’Брайен не был похож на человека, готового поверить в привидения, но в то же время не отвечал и ее идеальному представлению о полицейском. Он был долговязым и тощим, рыжеволосым, с бледной кожей, усеянной веснушками, румянцем во всю щеку и блеском в глазах, какой пристал лишь ребенку, а не мужчине тридцати с лишним лет. При взгляде на его ирландский нос-картошку Хейли вспомнила Кролика Питера. Вероятно, таким мог быть полицейский в каком-нибудь городке из телесериала, вроде Мэйберри. Но не в Новом Орлеане. И даже не в Лейк-Чарлзе, судя по тому, что Хейли знала об этом месте. Тем не менее этот человек был детективом.

Но что поразило Хейли больше всего, так это то, что она инстинктивно с первой же минуты поверила ему.

У Хейли всегда был дар распознавать определенные типы людей – тех, которые были действительно опасны, а также тех, кому она могла полностью доверять. Она и теперь не утратила этой способности. Ей было нужно, чтобы этот человек сохранил ее рассказ в тайне. Ничего больше.

Хейли показала О’Брайену стену, повторила рассказ Фрэнка Берлина и то, что сообщила ей об этой комнате Селеста. Он слушал молча. Его явно интересовала и сама Хейли. Затем, игнорируя предостережение Селесты, она поведала ему о своих снах. Непреодолимое желание открыть ему эту тайну удивило ее. Она хотела, чтобы кто-то еще, помимо человека верующего, вроде Селесты, понял, через что она собиралась пройти. Поскольку О’Брайен знал Джо Моргана, Хейли старалась описывать любовника Линны с максимальной тщательностью и, судя по всему, преуспела в этом: Эд недоверчиво посмотрел на нее – ему трудно было поверить, что портретного сходства можно добиться лишь силой воображения.

Потом он прочел ее записи, включая и вставки Линны. За все это время он произнес едва ли десяток слов, сохраняя при этом невозмутимое выражение лица.

– Я знаю, что в это трудно поверить, – заключила Хейли, – но если существует способ вступить в контакт с кем-то из загробного мира, то Линна де Ну…

– … самый подходящий для этого объект? Да, я с вами согласен. Но я также знаю, что буйное воображение, изрядно подстегнутое таинственным рисунком, обнаруженным на стене, может спровоцировать черт знает сколько странных сновидений, особенно у туристов, плохо знакомых с суевериями и заклинаниями, столь популярными в этом городе.

– Но я ведь точно описала Джо Моргана, не так ли?

Эд кивнул:

– Это дело когда-то было новостью номер один в стране. Может, вы читали о нем и видели фотографии Моргана. Когда вы услышали его имя, в подсознании невольно всплыло лицо. Что до остального, то да, ваше описание очень точное, но у Джо Моргана не было особых примет, он ничем не выделялся среди мужчин.

– Вы говорите, как… врач. – Она чуть не выдала свою тщательно оберегаемую тайну человеку, на которого хотела произвести впечатление абсолютно психически здоровой особы.

– Это часть моей работы.

– Ну ладно. – Хейли пыталась найти слова, чтобы убедить его, но ничего не приходило в голову. – Я не прошу вас верить. И сама бы не поверила, если бы не почувствовала ее… присутствия внутри себя, если можно так выразиться. Но можете ли вы по крайней мере помочь мне? Мне нужно кое-что узнать.

Впервые с момента своего появления О’Брайен улыбнулся, и его мальчишеское лицо показалось ей еще моложе.

– Ладно. Вы обещали угостить меня кофе. В конце концов, от того, что мы поговорим, вреда не будет, ведь Джо мертв.

Теперь, когда детектив согласился ей помочь, Хейли уже не испытывала такого нетерпения. Она налила ему остатки кофе и начала варить новый, надеясь, что Эд задержится у нее достаточно долго, чтобы выпить еще чашку. Хотя все ее внимание было сосредоточено на истории Линны, Хейли мысленно отметила, что О’Брайен первый после Селесты и хозяина квартиры человек, которого она пригласила к себе в комнату. При этой мысли она ощутила удовольствие и поняла, что испытывает одиночество.

– Вы были напарником Джо? – начала она, когда они уселись за столом напротив друг друга.

– Да, в течение трех лет в Лейк-Чарлзе, пока его не уволили. После этого он переехал сюда. Поработал немного в какой-то охранной фирме, но и оттуда его выгнали. Потом Джо немного писал – в основном репортажи на криминальные темы. Я приехал сюда через год. Мы встречались время от времени, иногда просто чтобы посидеть где-нибудь, но чаще, когда ему требовалась информация.

– Говорят, он пил. Почему?

О’Брайен поудобнее устроился в кресле.

– Обычная история. Некоторые копы, возвращаясь домой, бьются головой о стенку. Самые глупые бьют жен и детей. Ну а остальные находят каждый свой способ справляться с непомерным напряжением, свойственным нашей работе. Джо делал это с помощью выпивки. Нельзя сказать, что он запил, поскольку у него была какая-то большая неразрешимая проблема, – просто накапливалось множество мелких проблем, а стресс нарастал с каждым днем. Думаю, началось с того, что ему понравилось ржаное виски. Несколько лет я наблюдал за тем, как развивался их роман.

– Вы видели его после того, как он познакомился с Линной де Ну?

– Пару раз. Он любил ее так, как никогда не любил жену, своих близких и вообще кого бы то ни было. Мне не очень нравилась Линна, но приятно было видеть, что Джо так страстно влюблен, тем более что он стал меньше пить.

– Ради нее?

– Ради себя. Видите ли, хоть один из них должен был держаться на ногах. Ее отец не принял Джо. Равно как и ее бывший муж.

– Карло Буччи? – Хейли удалось найти краткое упоминание о нем в одной статье.

– Большой Буч. Да, он пытался влиять на нее даже после развода.

– Это он подал на развод или она?

– Она. Он этого не хотел, но де Ну… Они все одинаковы. Если уж что-то вобьют себе в голову, переубедить их невозможно. Линна и ее брат унаследовали эту черту от старого Анри. Среди юристов его называли питбулем, потому что он впивался в дело мертвой хваткой и не отступал даже тогда, когда все его коллеги сдавались.

– И Линна была такой же, как отец?

– Как Буч ни стращал ее, она не отступила и не отказалась от развода. А для него развод был ударом по самолюбию и по бизнесу, особенно по самолюбию, потому что она начала заводить любовников, еще не покинув его дом.

– Это Джо Морган вам рассказал?

О’Брайен рассмеялся:

– Вы, должно быть, только начали работу над романом, иначе знали бы. В этом городе процветают мелкие преступления и крупное воровство, и все контролирует Большой Буч. Полицию очень интересует, что происходит в его доме.

– Он преступный авторитет? – спросила Хейли, сомневаясь, правильное ли нашла определение и не выдала ли своего невежества.

– Преступный законник. Первый советник здешних мошенников. Вы угнали трейлер и попались на месте преступления? Посоветуйтесь с Бучем. У вас проблемы с налоговой полицией или страховой компанией? Буч поможет. Вы перерезали горло какому-то несчастному цветному, вся вина которого заключалась в том, что он из своей картонной коробки, куда забрался выспаться, случайно увидел, как пачка денег переходит из рук в руки? Буч вас вытащит. – По тому, какая горечь зазвучала в его голосе, Хейли поняла: последнее дело расследовал именно он.

– Вы думаете, Карло Буччи убил свою жену?

В его смехе не было веселья.

– Черт возьми, нет! Джо Морган убил ее. Это всем известно.

– Я в это не верю. А вы?

– У вас есть связь с тем, кто все знает наверняка. Спросите у Линны.

– Она, похоже, выходит на связь только в соответствии с собственным расписанием, – ответила Хейли таким же легкомысленным тоном, каким он дал ей совет. Это вышло невольно, и он, судя по всему, оценил.

– Послушайте, миссис Мартин…

– Называйте меня, пожалуйста, мисс.

– Хорошо, мисс Мартин. Несколько раз мне доводилось иметь дело с экстрасенсами, я с уважением отношусь к тому, что называют сверхъестественными силами. Не уверен, что все в вашем рассказе правда, но, думаю, вы в это верите. Однако я должен вас предостеречь. Если – я подчеркиваю, если – Джо не убивал Линну, тогда кто-то все это подстроил. А Линна может не знать, кто это сделал.

– И она пытается выяснить это через меня? Логично…

– Полагаю, так и обстоит дело. Надеюсь, вы также понимаете, что если Джо не виновен в этом преступлении, то тех, кто его совершил, очень заинтересует, что вам удалось раскопать.

– Я буду очень осторожна.

– Вы уже допустили ошибку – вы рассказали все мне.

– Да, потому что… – Она запнулась в поисках нужного слова, потом продолжила: – Я не наивна. То, что я все рассказала вам, не имеет никакого отношения к вашей службе в полиции. Просто я вам поверила – отчасти потому, что Морган вам доверял, а главное, потому, что сама почувствовала доверие к вам. Не знаю, как еще это объяснить.

– Я бы сказал, что вы проделали неплохую работу. А теперь скажите, какой у вас опыт расследований?

– Никакого, – жалко улыбнулась Хейли.

Она потянулась за кофейником, но Эд накрыл свою чашку ладонью.

– Мне нужно идти, – сказал он. – Не беспокойтесь, о нашей встрече я никому не расскажу.

– Спрошу вас еще об одном. Вы когда-нибудь видели брата Линны?

– Луи? Да. Мы пару раз сиживали в кафе с ним, Джо и Линной. Он был тогда первоклассным юристом, по мнению некоторых, даже лучшим, чем его отец. Но после убийства Линны, как я слышал, он потерял зрение и передал своих клиентов коллегам. Лет пять назад партнеры по фирме выкупили у него его долю, и он переехал в тот офис, где когда-то практиковал его отец, – на Ройал-стрит. Разумеется, работать ему нет нужды. Анри был богат, а Луи – его единственный наследник.

– Автор детективных романов сказал бы, что именно Луи – главный подозреваемый.

О’Брайен лишь пожал плечами.

Хейли подумала о величественном доме в Парковом районе, об окружающем его саде, красноречиво свидетельствовавшем о больших деньгах и аристократических креольских корнях.

– А как брат Линны относился к Джо Моргану?

– Они ладили. Насколько хорошо, не знаю. В последние годы большинство людей разве что терпели Джо. Вероятно, по сравнению с Бучем Джо казался чуточку более порядочным. А может, Луи был рад, что за его сестрой для разнообразия теперь будет присматривать кто-нибудь другой.

– А как Джо зарабатывал себе на жизнь?

– Вел криминальные расследования, потом давал репортажи в газеты. А под конец работал на одном из местных телеканалов. Он опрашивал свидетелей еще до приезда съемочной группы. Это экономило время, и не надо было беспокоиться о том, можно ли будет выпустить его на экран.

– А он появлялся на экране? – спросила Хейли. И Берлин, и О’Брайен говорили, что Морган в конце жизни завязал с выпивкой.

– Вероятно. Но не в этом дело. Они должны были быть уверены в правдивости его информации.

– Ему нравилась эта работа?

– Он никогда не говорил ни о ней, ни о чем-либо, что имело к ней отношение. – О’Брайен встал и взял со спинки кресла плащ. – Жаль, что не смог вам помочь.

– А можно ли мне как-нибудь посмотреть протоколы следствия?

– Они где-то зарыты. Думаю, очень глубоко, поскольку дело касалось Буча. Я бы, наверное, мог кое с кем переговорить и добраться до них. Но вы? Сомневаюсь.

– А легко ли добраться до следователей, которые вели дело?

– Как бы это поделикатней выразиться… Детектив, занимавшийся этим делом, не любит, когда ворошат старое, – с неприязнью сказал О’Брайен.

– Можно мне вам позвонить, если потребуется что-нибудь проверить?

– Можно. А смогу ли я это сделать, посмотрим. – Направляясь к двери, он на ходу надевал плащ.

Интересно, ему так не терпелось уйти или он испытывал чувство вины из-за того, что почти не помог ей? А может, она разбередила его старую рану?

– Мистер О’Брайен, последний вопрос. Вы ходили в таверну «В сумерках» и расспрашивали там о Джо. Значит, он вам был небезразличен?

Посмотрев на нее непроницаемым взглядом и сухо улыбнувшись, О’Брайен ответил:

– Вы, видимо, плохо представляете себе работу полицейского. Мы с Джо были напарниками. Мы доверяли друг другу свои жизни. Конечно же, мне он был небезразличен.

– Простите, мне самой следовало догадаться.

– Большинство людей не догадываются. Но мне бы хотелось, чтобы вы задали Линне один вопрос: почему она выбрала именно вас? – В его тоне не было ничего обидного – только любопытство.

– Я не первая, кто снимает эту комнату после убийства, так что дело не в этом, – осторожно предположила Хейли. – Но я… отзывчива. Способность к сопереживанию – качество, необходимое хорошему писателю, по крайней мере так принято считать.

На пороге они пожали друг другу руки.

– Сопереживание… – повторил Эд, глядя на нее сверху вниз и подмигивая. – Передайте от меня привет Джо, когда он снова объявится.

О’Брайен ушел, а Хейли продолжала стоять, прислонившись к двери и оглядывая свою маленькую комнатку с любопытством, с каким могла бы рассматривать неожиданно встретившегося на улице колоритного прохожего. Эта комната знала все, а три души – одна живая и две мертвых – бродили в потемках.

– Приди ко мне сегодня ночью, Джо Морган! – прошептала Хейли с перехватывавшей дыхание страстью, с какой обращаются только к любовнику, – и рассмеялась.

Но над призраками смеяться нельзя. Она провела чудовищную бессонную ночь, пока, уже на рассвете, они не простили ее.

Глава 7

Еще недавно заполненная людьми галерея, после того как джазовое трио завершило свое выступление и было покончено с кофе и пирожными, заметно опустела. В конце концов входную дверь заперли, шторы опустили и приготовились к началу вечеринки для особых гостей.

Черное креповое платье без рукавов тесно облегает стан, свободно расширяясь книзу и заканчиваясь зубчатым подолом. Зубцы клиньев полощутся вокруг щиколоток, обхваченных перепонками босоножек на высоких каблуках. Окидывая зал глазами Линны, Хейли замечает свое отражение в зеркале, окантованном рамой из резного дерева, видит свои темные волосы, свободно ниспадающие на плечи из-под маленькой плетеной шапочки, – лиловые блики оттеняют их черноту. Линна берет со стола бокал вина. Слуга ест ее глазами, в его взгляде скорее сексуальный, чем какой бы то ни было иной интерес. Его не интересует ее возраст.

Сквозь толпу уверенно пробирается мужчина в великолепно сшитом костюме. Он почти одного роста с ней, мужественность его худой фигуре придают широкие плечи. Она видит, что у него сильные руки и бледно-оливковая кожа.

Она уже встречала его в других местах, время от времени замечала в задней комнате таверны, куда часто захаживает. А однажды, на одном из вудуистских сборищ, которые она изредка посещала после возвращения в город, видела мужчину, очень на него похожего, – редкое белое лицо в толпе темнокожих.

– Майкл, кто это? – спрашивает она своего сегодняшнего спутника – молодого высокого мужчину с серьезным выражением лица и мясистыми блестящими губами.

Он какое-то время смотрит в указанном ею направлении, потом отвечает:

– Карло Буччи.

– А-а-а… – протяжно выдыхает она, и это звучит многозначительно.

Отец часто упоминал имя Карло Буччи по вечерам, когда они ужинали вместе. Не слишком щепетильный человек, даже опасный, старый Анри презирал его.

Но как приятно, что он при этом столь красив.

Сопровождающий Линну молодой человек – друг ее брата. Майкл боготворит ее, любит так страстно, что редко решается даже смотреть на нее, а рот раскрывает только затем, чтобы ответить на обращенный к нему вопрос. Он прерывает начатый было с кем-то разговор и наблюдает за тем, как она кругами приближается к Карло – все ближе, ближе, пока они не оказываются рядом перед безумной вазой – стеклянной колонной в духе Гауди. Ее цена значительно превосходит стоимость гораздо более милых и изящных произведений, выставленных здесь.

– Как это назвать – рококо, дурным вкусом или просто безумно дорогостоящим безобразием, Карло Буччи? – спрашивает она, не глядя на него.

– А я совсем уж было собрался купить ее, Линна де Ну, – отвечает он.

– Вы знаете мое имя?

– Я знаю вас. Поинтересовался, увидев однажды вечером, как вы танцевали.

– Ну и что вы думаете о моем танце?

– Думаю, что вы – еретичка. Вы танцевали для себя самой, больше ни для кого. – Произнося последние слова, он обнимает ее за талию. Медленно, предоставляя Линне достаточно времени, чтобы что-нибудь сказать или оттолкнуть его, увлекает ее сквозь толпу к боковой двери. Открывающийся за ней коридор ведет во дворик позади дома. Тусклый свет, льющийся из окон второго этажа и проникающий сквозь коридор с улицы, где зажжены фонари, отражается от низких облаков – другого света здесь нет.

Линна смеется – восторженно и без тени смущения. Она напоминает девочку, тайком от родителей сбежавшую из дома на свидание с приятелем.

– Вы знаете, кто я… или только мое имя? – спрашивает он.

– И то и другое.

– А еще что?

– То, что говорят о вас люди. Вас действительно интересует их мнение? Но в такой вечер не хочется никого обижать.

Он качает головой.

– Нет, – отвечает он после паузы, хотя она видит его насквозь.

Карло предлагает ей сигарету. Когда он зажигает спичку, она видит сначала его руки с ухоженными ногтями и длинными пальцами, потом – глаза, большие, темные, страстные.

Закуривает сам. Склонившись над парапетом, окружающим дворик, они молчат. В одном из верхних окон женщина жестом подзывает кого-то, кто находится с ней в комнате. Из открытого окна нижнего этажа доносится музыка. Из другого – спор двух женщин, одна почти плачет. Среди этого шума самые примитивные чувства Линны сосредоточены на стоящем рядом мужчине. Она чувствует жар, исходящий от его тела, слышит его дыхание, ощущает аромат одеколона.

Линна затягивается сигаретой, кончик которой ярко разгорается.

– Хотите куда-нибудь пойти? – спрашивает он.

– Назад в зал, – отвечает она и направляется обратно по коридору к свету и гулу людских голосов.

Он идет следом. Потом хватает ее за плечо и разворачивает лицом к себе.

– Чего вы хотите? – спрашивает она, ничуть не удивившись.

– Чтобы вы станцевали для меня так же, как танцевали для тех дикарей, – отвечает он и целует ее, прижимаясь ртом к ее губам так крепко, что она прикусывает себе губу.

Он отпускает ее. Она идет дальше, покачиваясь на высоких каблуках, не оглядываясь, даже когда он окликает ее по имени.

«Карло Буччи», – мысленно произносит она и скептически улыбается.

(Хейли испытывает глубокую и сильную ненависть, но не понимает к чему.)

В зале включены все лампы. После мрака, царящего снаружи, они слепят. Линна на мгновение задерживается в дверях. Майкл подходит к ней. Печаль, которая овладела им, когда он решил, что Линна его покинула, сменяется счастливым блеском в глазах.

– Галерея закрывается. Куда бы вы хотели пойти? – спрашивает он.

Линна оглядывается на дверь. Буччи не видно.

– Куда-нибудь, где можно выпить, потом – домой, – отвечает она.

Он хмурится. Она смеется:

– Майкл, совсем не важно, доставишь ты меня домой пьяной или трезвой. Луи все лето будет усердно трудиться в фирме. У папы работы хватит только на одного молодого специалиста. – Она кладет руки ему на плечи и заставляет смотреть на нее. – Неужели тебе так трудно сопровождать меня туда, куда я хочу? – спрашивает она.

Он краснеет и мямлит нечто, что должно означать: «Нет».

– Тогда пошли.

Подойдя к машине, она задерживается, чтобы стянуть шапочку, потом они медленно едут по ярко освещенным улицам. Из открытых окон таверн вырывается громкая музыка. Улицы запружены туристами, уличными актерами; наркоманы и пьяницы провожают ее машину тупыми взглядами.

Они въезжают на стоянку отеля «Шератон», оставляют машину служащему и устраиваются неподалеку от стойки бара. Джазовое трио играет тихо, чтобы посетители могли разговаривать. Линна молчит, лишь потягивает бурбон с содовой.

Когда она приканчивает второй стакан, приносят дюжину красных роз. Пригубив третий, получает дюжину белых. В букетах – никаких записок. Впрочем, в этом нет необходимости. Майкл обшаривает зал горящими гневом глазами. Линна сидит, словно невозмутимая Снежная королева, и принимает подношения как должное.

– Что, черт возьми, происходит?! – взрывается Майкл.

– Кто-то шутит. Подожди здесь, – говорит она и идет к стойке. – Где он? – спрашивает она обслуживавшую ее официантку.

– Человек, который велел передать вам цветы, вон там. – Официантка указывает на лифт, расположенный позади стойки регистрации.

Черный костюм, дорогие мокасины. Этого человека можно было бы принять за обычного гостя отеля, если б не цветы, которые он держит в руках. Она останавливается напротив и протягивает руку. Он вручает ей визитную карточку Буччи, на обороте которой написан номер комнаты.

Дверь лифта раздвигается. Она входит.

(Оставшись наедине с Линной, Хейли изо всех сил старается понять, о чем та думает, но мысли Линны скучны и рассеянны, нового неожиданного дара Хейли не хватает, чтобы проникнуть в них.

Темнота грозит поглотить их обеих, но Хейли отчаянно сопротивляется и ценой невероятных усилий остается в своем сне.)

Вот открывается дверь. Комната огромная и шикарная. У окна на столике в стиле эпохи королевы Анны – ваза с розами. Рядом – два бокала и запотевшая бутылка вина с полуоткрытой пробкой.

Карло снял пиджак и расстегнул пуговицы рубашки с короткими рукавами. Волосы на его груди – черные и тонкие. Глядя на него, Линна вспоминает его поцелуй, в который было вложено скорее искусство вражды, чем обещание любви.

Майкл, сидящий внизу перед пустыми стаканами и благоухающими букетами, забыт и брошен.

(Хейли испытывает жалость, видя, как он все больше волнуется в ожидании Линны.

Жалко и Линну. Неужели та не чувствует опасности, исходящей от Карло? Впрочем, в его дерзком преследовании есть нечто невероятно возбуждающее, и Линна безрассудно отвечает на его настойчивое предложение. Хейли, которой такая отвага и не снилась, не может осуждать Линну де Ну за смелость. В некотором смысле Хейли ей даже завидует.

Но куда заведет такая смелость?

Горькая мысль. Она совершенно не вяжется с тем, как Линна целует мужчину, как движением плеча сбрасывает лямку декольтированного платья, обнажая перед ним грудь и подставляя ее под его руки и губы.)

– Карло, – шепчет Линна, откидывая назад голову, побуждая его к новым ласкам.

(Они красивы, опытны, искусны. Даже если бы Хейли просто наблюдала за ними, она испытала бы возбуждение. Но она не только наблюдает, она участвует в происходящем, ощущает, как поднимается страсть в теле Линны, понимает ее нетерпение почувствовать Карло внутри себя и, взметнув вверх ноги, ринуться навстречу его мощному движению вниз.

Никогда еще Линна не ощущала такого сильного желания. Хейли и помыслить не могла, что можно испытать такое наслаждение.)

– Карло! – кричит Линна, и кажется, что это не ее голос, а голос Хейли, доносящийся из прошлого.

Хейли проснулась, ее тело было покрыто испариной, сердце бешено стучало от страсти, которую она испытала вместе с давно умершей героиней ее сна. От темноты, царившей в крохотной комнатке, от вида пустой постели она почувствовала страшное одиночество, какого не испытывала с тех пор, как потеряла ребенка.

Одиночество, на которое обрекла себя добровольно, напомнила она себе.

Тем не менее, уткнувшись лицом в подушку – словно кто-то мог ее услышать, – Хейли зарыдала.

Поговорив с Хейли, Эд О’Брайен сел в машину и стал колесить по городу, что помогло расслабиться: внимание было сосредоточено на дороге, однако это не мешало думать.

Он вспоминал о днях, проведенных в Лейк-Чарлзе, когда они с Джо Морганом были напарниками. Морган поступил на службу в полицию на пять лет раньше Эда. К тому времени, когда Эд стал полицейским, Джо уже имел две награды. Первую он получил, когда во время кражи со взломом преступники захватили заложников. Джо выстрелил, убил одного из бандитов и ранил другого, но один заложник был уже мертв. Наградили его не за храбрость, а за меткость стрельбы, как втолковывал он Эду.

Второй раз Джо отметили за действия, как говорится, «во внеслужебное время». Морган возвращался домой. В доме, мимо которого он проходил, была распахнута дверь, и он услышал отчаянные женские крики. Вероятно, женщина ругала ребенка, который громко плакал, или ссорилась с мужем, но что-то в ее голосе показалось Джо странным. Он перемахнул через забор, вошел в дом и увидел, как мужчина избивает мальчонку не старше восьми лет. Ребенок уже лишился одного переднего зуба, весь пол был залит кровью.

При виде такого зверства у Джо помутилось в глазах, и, как он потом объяснял Эду, он начал молотить мерзавца и не остановился до тех пор, пока не прибыл патруль, который увез негодяя.

Жена выдвинула обвинение против мужа, но потом, когда дело дошло до суда, попросила законников о снисходительности к нему.

Незадолго до смерти Джо сам Эд попал в похожую ситуацию, и против него велось служебное расследование. В одну из последних встреч они с Джо принесли упаковку пива на причал за Экспоцентром и сидели там, наблюдая, как между Французским кварталом и набережной Альжьер курсирует паром.

– Я в Лейк-Чарлзе получил за это медаль. А ты в Новом Орлеане попал в передрягу. Вот куда в этом городе заводит благородство, – с горечью заметил Джо.

Эд никогда не думал о Джо как о благородном человеке, но тот был именно таким. Несмотря на щетину, пожелтевшие от сигарет пальцы, потертую одежду, пьянство и неухоженные волосы, свисавшие на лоб и воротник, Джо был исключительно порядочным и надежным человеком. Человеком, на которого всегда можно было положиться. Даже пьяным он не мог совершить бесчестного поступка.

После смерти Линны О’Брайен примчался, чтобы увидеть Джо. Дождавшись, когда окончится долгий допрос, попросил разрешения поговорить с ним.

Входя в комнату без окон, в которой Джо допрашивали с пристрастием с тех самых пор, как он снова обрел дар речи, Эд ожидал увидеть бывшего напарника возбужденным, обезумевшим от горя и ужаса, разгневанным из-за того, что его подозревают.

Но то, что его ждало, было гораздо хуже.

Джо смотрел на Эда таким безразличным взглядом, словно был уже мертв. Когда его отпустили, Эд отвез приятеля к себе домой и не давал уйти, пока официальные лица не закончили свою дотошную работу в квартире Джо. Эд заставлял его есть, не давал напиться, потом – поскольку ничего лучшего не придумал – попытался сам напоить его.

Взгляд Джо оставался отсутствующим. Тем более странно было видеть слезы в его безжизненных глазах.

Узнав, что Джо наложил на себя руки, Эд не удивился. Однако ему самому было необходимо выяснить, мог ли Морган убить Линну. Поэтому он занялся расспросами. Но единственное, чего ему в результате удалось добиться, – это восстановить против себя Этана Коллинза, детектива, который вел дело Моргана. Коллинз никогда не прощал даже мнимых оскорблений. Прошли годы, а они едва здоровались, и Эд подозревал, что именно из-за Коллинза его так долго не производили в детективы.

Устав колесить по городу, Эд вернулся домой, налил себе пива и уселся на кухне, вспоминая, как порой, когда напряжение на службе становилось невыносимым, он замечал, что разговаривает с пустым сиденьем в машине, словно Джо все еще был рядом.

И вот эта женщина снова разворошила прошлое. Ему было ненавистно то, что она всюду сует свой нос, напоминает всем – напоминает ему – об этой печальной истории. Но может, действительно настало время, чтобы кто-то о ней напомнил?

Он заметил в беседе с ней, что ему доводилось консультироваться с экстрасенсами. Честно говоря, ему приходилось делать это не раз. Поначалу он скептически относился к тому, что кто-то, положив руки на какой-нибудь предмет, утверждал, будто видит человека, которому этот предмет принадлежал, или, дотронувшись до рукава свитера маленькой девочки, уверял, что она убита. Но чаще всего догадки экстрасенсов подтверждались, описания жертв или подозреваемых были абсолютно точными, такими же точными, как описание Хейли Мартин человека, которого она в жизни не видела.

И Эд с удивлением понял: он хочет, чтобы ей открылась правда, хочет разрешить мучившие его сомнения. Завтра он обязательно подумает, чем может ей помочь.

Глава 8

На следующий день, хотя встреча с Луи де Ну была назначена на два часа, Хейли решила приехать в его контору на полчаса раньше, чтобы посидеть у него в приемной, поговорить с его секретаршей и попытаться составить представление о том, что за человек брат Линны. А уж потом она решит, насколько можно быть с ним откровенной.

Хейли ожидала увидеть небольшое официальное здание, а не дом с элегантным каменным фасадом, высокой дубовой резной дверью и старинными бронзовыми светильниками по обе стороны от нее. Не ожидала она также и того, что офис окажется закрытым. Что ж, оставалось лишь ждать.

За несколько минут до назначенного времени Луи де Ну показался из-за угла. Хейли узнала его не по детскому образу, который представал в ее снах, а потому, что он оказался очень похож на взрослую Линну.

Оба были высокими, волосы – цвета воронова крыла. Только у Линны они ниспадали на плечи волнами, а у Луи обрамляли лицо короткими завитками. Он по-прежнему носил старомодные круглые очки, в каких Хейли видела его во сне. Эти очки, а также деловой темный костюм и трость делали его похожим на денди начала века.

Хейли дождалась, когда он, подойдя ко входу, достал ключи, и представилась.

Он нахмурился:

– Мы ведь назначили встречу на два часа, не так ли? – Его голос звучал ровно, мелодично, слова он произносил отчетливо. Она легко могла представить себе, как он выступает в суде.

– Я была готова ждать, – ответила она.

– Понимаю. – Он отпер дверь, она проследовала за ним в дом.

Приемная выглядела роскошно. Резные деревянные панели на стенах, старинные медные украшения на потолке в виде замысловатых виноградных лоз, отягощенных гроздьями, и деревянные полы – все было ухоженным. В одном углу стояли два дивана, обтянутых мягкой темно-красной кожей. Стол со стеклянной столешницей располагался на великолепном бухарском ковре между ними. На столе секретаря в другом углу лежала лишь небольшая стопка почты – больше ничего.

Хейли успела заметить все это прежде, чем прошла за де Ну в его личный кабинет.

Это помещение являло собой словно бы продолжение первой комнаты, но было гораздо меньшим, поэтому казалось, что обшитые такими же деревянными панелями стены давят. С портрета, висевшего над газовым камином, Анри де Ну смотрел скорее сурово, чем благодушно. Вряд ли клиенты чувствуют себя тут уютно, решила Хейли. Впрочем, поскольку Анри де Ну специализировался на уголовных делах, едва ли он ставил перед собой такую цель.

Де Ну предложил ей кофе, она отказалась. Он налил себе чашку из кофейника, стоявшего на углу стола. От поднимавшегося от кофе пара его очки запотели, и он снял их, чтобы протереть. Без очков Луи был еще больше похож на Линну, хотя его близорукие глаза казались невидящими. Хейли почувствовала неловкость и отвела взгляд.

– Вы сказали моей секретарше, что вы писательница, и перечислили несколько своих книг. Названия впечатляют, мисс Мартин, особенно название книги о вашем сыне. Эта книга очень тронула мою секретаршу, когда она ее читала. Однако, если у вас дело, касающееся вашей профессии, должен предупредить: авторское право – не моя сфера.

– Я пришла поговорить о вашей сестре, – ответила Хейли.

– О Линне? – Он казался изумленным. – С какой стати?

– В силу ряда удивительных совпадений я причастна к истории вашей сестры и хочу использовать ее в качестве сюжета своего нового романа. Мне требуется на это ваше разрешение.

– Понимаю. – Если он и любил Линну, если память о ней причиняла ему боль, он ничем не выдал себя. – А что это за совпадения?

Хейли рассказала Луи де Ну о комнате, рисунке и частично о том, что поведал ей Берлин. Сны описывать не стала.

– Вы собираетесь упоминать нашу фамилию? – спросил он.

– Нет, хотя, если быть откровенной, в книге будет немало деталей, по которым читатель, наслышанный о трагедии Линны, сможет догадаться, на чем основан сюжет.

– Мое разрешение необходимо? – спросил он тем же бесстрастным тоном, словно речь шла не о члене его семьи, а о постороннем человеке.

– Нет, но я хотела бы иметь его.

– Это честно и гораздо более милосердно, чем поведение репортеров в то время, когда убийство Линны волновало едва ли не всю страну. Скажите, а как вы собираетесь трактовать ее смерть?

– Как финал трагической любви. Морган любил вашу сестру. Каким бы ни был истинный мотив убийства, я собираюсь писать художественное произведение и расставлю акценты по-своему.

– Вы разговаривали с ее мужем? – Впервые в голосе де Ну послышалось хоть какое-то чувство, скорее всего отвращение.

– С ее бывшим мужем? К моменту своей смерти она уже не была его женой.

– Это не имеет значения. Карло ваше замечание не понравилось бы. Это предостережение, мисс Мартин, помните о нем.

Хейли старалась очень точно подбирать слова, желая быть уверенной, что произведет на де Ну именно то впечатление, на какое рассчитывала.

– Мне не важно мнение мистера Буччи о моей книге. Меня заботят лишь ваши чувства. И я хотела бы получить разрешение именно у вас.

– Могу я подумать до завтра? А еще лучше – могу я пригласить вас сегодня поужинать? Если вы собираетесь вникать в… дела моей сестры – давайте это назовем так, – я бы хотел знать о вас немного больше.

– Это справедливо. Я свободна вечером.

Он написал свой домашний адрес на обороте визитной карточки и вручил ей. Адрес был известен Хейли, но она ничего не сказала. Хотя она и не чувствовала, что этот человек опасен, холодная отстраненность Луи де Ну казалась неприятной и странной. Адвокаты обязаны уметь скрывать чувства, но Луи и Линна были очень близки. Даже если они разошлись в какой-то момент, чувства должны были остаться.

В реальности, казалось, произошел сдвиг, когда Хейли, пройдя через чугунные ворота дома де Ну, поднялась на белое крыльцо и через дверь вошла в свой сон. Однако, оказавшись внутри, она обнаружила, что сходство с прошлым исчезло.

Стены, некогда оклеенные обоями с рисунком в виде ирисов, теперь были выкрашены белой краской. Газовый камин из маленькой гостиной убрали, на его месте красовалась облицованная бело-голубой плиткой голландская печь. Темные полированные полы отциклевали и покрыли нежно-голубой атласной краской. А великолепные резные деревянные украшения арочных проемов расписали под мрамор: по серому полю шли розовато-лиловые и серебристые прожилки. Дизайн изменили столь радикально, что было понятно: цель у хозяина могла быть лишь одна – сделать так, чтобы эти комнаты ничем не напоминали прошлого.

Только лестница осталась прежней – черные лакированные столбцы, перила из светлого дуба. Хейли едва успела бросить взгляд вокруг себя, как де Ну повел ее через столовую и огромную кухню с дубовым, облицованным кафелем рабочим столом-островом посередине в просторную комнату-солярий в задней части дома.

Хотя пристроена комната была скорее всего недавно, она не нарушала очаровательного стиля старого дома. Во внешней стене – три высоких арочных окна с резными деревянными рамами. В пролетах между ними – более узкие окна с витражами в виде геометрического рисунка. Комната освещалась мягким светом газовых светильников, без сомнения, призванных давать отдых глазам Луи де Ну. Хейли прошла по красному черепичному полу к чудесному цветнику, полюбовалась завязывающимися бутонами орхидей и пышно цветущими азалиями. Выглянув из-за цветов в сад, она увидела, что и там горят светильники. От чужих глаз сад защищала высокая каменная стена.

Неподалеку от двери черного хода стояли две плетенные из бамбука скамейки и столик со стеклянной столешницей, на которой лежала ее книга «Как умирал Аарон». Хейли хотелось узнать, что думает о книге Луи, но она не спросила. Возле двери, ведущей в кухню, располагались ажурные белые чугунные стулья и такой же квадратный столик с бутылкой вина в ведерке со льдом.

– Какая чудесная комната, – сказала Хейли.

– Благодарю вас. Я пристроил ее в прошлом году, – ответил де Ну тем же бесстрастным голосом, каким говорил днем о смерти сестры.

– Вы сами все придумали?

– И почти все сделал сам. Мне нравится быть исключением из правила, гласящего, что интеллектуалы ничего не умеют делать руками.

Остроумное замечание было произнесено без всякой интонации.

– Удивительно, что у вас хватает на это времени, – заметила Хейли.

– У меня небольшая практика. Не вижу резона увеличивать свое состояние, раз мне не на что его тратить – у меня нет наследников. Что же касается известности, то мой отец позаботился о том, чтобы ее хватило на несколько поколений. – Произнося это, он быстро вынул пробку из бутылки, разлил вино по бокалам, взял свою тарелку и жестом пригласил Хейли сделать то же. Они проследовали на кухню, где на множестве блюд их ожидали деликатесы, в том числе лосось, сваренный в укропной воде.

– Вы еще и прекрасно готовите, – заметила Хейли.

– Иногда. Но чаще я ужинаю вне дома. Люблю местную кухню. А вы? Мы, креолы, так же примитивны, как и наша кухня. Такое можно встретить лишь в тех местах, где люди собирают мелких ракообразных и высасывают из них мясо.

Его улыбка выдавала неуверенность и ту же внутреннюю слабость. «Неужели он настолько болен?» – подумала Хейли.

– Варварский обычай, вам не кажется? – спросил де Ну.

Наполнив тарелки, они вернулись в солярий. Поставив свою тарелку на стол, он отодвинул стул для Хейли. Его рука коснулась при этом ее обнаженного плеча, и она едва сдержалась, чтобы не вздрогнуть. Несмотря на свою привлекательность, Луи де Ну не был мужчиной, чье прикосновение могло оказаться приятным Хейли.

За ужином она смеялась его остроумным замечаниям, сосредоточив все свое внимание на нем – не из любопытства, а из осторожности. Похоже, он не возражал против ее вопросов о Линне и отвечал на них с удивившей Хейли искренностью.

– Многие годы я был обречен жить во тьме, мисс Мартин…

– Зовите меня, пожалуйста, Хейли. Я выросла на Среднем Западе. У нас там не принято церемонничать, особенно за ужином.

– Хорошо, Хейли. Много лет я был прикован к дому, чтобы мои глаза имели возможность отдохнуть и, возможно, излечиться. Пока я лежал здесь один, Линна жила за нас двоих. – Теперь он говорил оживленнее, но в хрипловатом голосе слышалась печаль. – Мы были близки, – продолжал он. – Из-за моей замкнутости и ее… давайте деликатно назовем это «склонностью к приключениям»… мы стали половинками идеального целого и в некотором роде уравновешивали друг друга.

– Уравновешивали друг друга? – переспросила Хейли.

– Я не переносил резкого света классных комнат, поэтому Линна делала для меня записи. Сомневаюсь, что она ходила бы в школу, если б не нужно было помогать мне. Даже папа едва ли смог бы ее заставить. Но из любви ко мне она приносила домашние задания и тщательно записывала лекции. Впрочем, думаю, она просто фиксировала на бумаге слова, которые не имели для нее никакого смысла. Мы оба обожали приключенческие романы, и она мне их читала: Дюма, Стивенсона, Мелвилла.

Приносила она мне и школьные сплетни. Но что самое для меня дорогое – Линна рассказывала мне о своей жизни все. Я знал детали ее поездок в дельту с Жаклин, знал все заклинания и магические формулы, которым та обучила сестру. Мне известно, когда она утратила невинность, где, с кем и как это случилось. Я знаю обо всех ее романах, о всех случайных любовниках, а также о тех, кто привлекал ее своими знаниями и силой духа.

– Вы говорите о ее увлечениях так… откровенно.

– Вам кажется это странным? Но мы ведь близнецы, Хейли, мы были целым только вместе. Думаю, все было бы по-другому, если б каждый из нас не оказался ущербным. Линну уважали, но не любили одноклассники. У меня же из-за того, что плохое зрение сильно ограничивало мою активность, друзей вообще было очень мало. Она стала моим лучшим другом. Что касается ее жизни… я не слишком одобряю то, что она делала, но никогда не осуждал и теперь не осуждаю ее. Именно поэтому она делилась со мной всеми своими секретами, а я надежно хранил их в своем сердце.

– Судя по всему, теперь у вас намного лучше со зрением, – заметила Хейли.

– Бывает по-разному. Когда начинается головная боль и свет режет глаза, я закрываюсь в этом доме и напоминаю себе, какое счастье, что я вообще что-то способен видеть.

– Когда Линна покинула этот дом?

– После школы она отправилась в Джорджтаун, потому что так хотел папа. Поскольку отметки у нее были не блестящие, он даже нажал на кое-какие пружины. Она ненавидела университет и, не дожидаясь провала на экзаменах, вернулась домой в середине семестра. К тому времени я тоже учился в университете, здешнем, луизианском. Мои успехи, не в пример «достижениям» Линны, были отличными, и впервые на моей памяти папа оставил сестру в покое и сосредоточил все внимание на мне. А Линна спустя несколько месяцев встретила Карло Буччи. Они поженились, когда ей исполнился двадцать один год. Свадьба была шикарной. За все платил Буччи. Отец на свадьбе не появился.

– А вы?

Де Ну кивнул:

– И отец меня за это так и не простил. Линна знала, что он не приедет. Он достаточно ясно дал это понять, поэтому она решила взять реванш и пригласила в качестве посаженой матери его любовницу-мулатку. Та отвела ее к алтарю, а это означало, что потерян последний шанс к примирению. Хотя Линна с отцом больше не сказали друг другу ни слова, мы с сестрой оставались по-прежнему близки. Ее замужество обернулось катастрофой. Любовь умерла через несколько месяцев после свадьбы. Карло, видите ли, контролировал каждое ее движение, как вообще контролировал все, что происходило вокруг него. Столкнулись две сильные воли, и произошел взрыв.

Он подлил вина в бокалы – Хейли пила уже второй, он – третий или четвертый. Бутылка почти опустела, и де Ну, казалось, слегка опьянел, что было неудивительно при его физической слабости.

– Думаю, она вернулась бы домой вскоре после свадьбы, если бы папа не был столь непреклонен. За четыре года, что Линна прожила с Буччи, Карло оскорблял ее как физически, так и морально. Она платила ему тем же, унижая и на людях, и дома. В последний год она изменяла ему, и я не могу ее осуждать за это, поскольку Карло, насколько я знаю, и сам никогда не собирался хранить ей верность. Карло Буччи должен стать одним из героев вашей книги. Он того заслуживает.

Хейли сменила тему, спросив Луи де Ну о работе, и до конца ужина они говорили о юридических проблемах.

В конце, после того как они отведали торт со взбитыми сливками, которым мог бы гордиться любой немецкий ресторан Милуоки, она обратилась к нему с просьбой. Хейли не могла удержаться от этого шага, сколь бы неприличным он ни казался.

– Могу я посмотреть комнату Линны?

Если де Ну и заметил волнение в ее голосе, он никак не дал этого понять. Луи лишь взял стакан и стал небрежно протирать его краем скатерти.

– Наверху, вторая комната по левой стороне, – сказал он. – Простите, что не пойду с вами. Я теперь редко поднимаюсь наверх. Воспоминания, знаете ли…

«Что я ожидаю там найти? – спрашивала себя Хейли, медленно поднимаясь по лестнице. – Более тесную связь с прошлым, чем сны? Какой-нибудь ключик, который не заметила сама Линна?»

– Кто тебя убил? – произнесла она так тихо, что никто не мог бы услышать ее слова. Ответа не последовало.

Хейли медленно двинулась по коридору, давая возможность глазам привыкнуть к тусклому освещению. Дойдя до комнаты, она поколебалась, но все же толкнула дверь. Из темноты на нее пахнуло ароматом свежих роз. Она лихорадочно шарила по стене в поисках выключателя.

Белая кровать с кружевным балдахином на четырех столбцах. Розовое кружево зашуршало по светлому деревянному полу, заколыхалось в потоке воздуха, хлынувшего из открытой двери.

– Линна… – прошептала Хейли и сделала шаг в глубь комнаты, оклеенной сиреневыми обоями.

Перед статуэткой Божьей Матери стояли алтарные свечи. Белые свечи – знак чистоты. Розовые кружева – непременная принадлежность девушки, почти женщины.

А как насчет темной стороны ее жизни? Не спрятано ли здесь что-нибудь – в шелковых подушках, вышитых сердечками, или в фарфоровой голове Пьеро, одиноко сидящего перед зеркалом?

Хейли подошла к комоду – на хрустальном зеленом блюде лежали яркие шелковые шарфики. Красивая расцветка, подумала она и, прикоснувшись пальцами, почувствовала под тканью что-то твердое.

Свечи. Шесть штук: две красные, две зеленые и две черные. Страсть. Деньги. Власть. Почему все эти вещи оказались в этой комнате?

Когда Хейли было восемнадцать, единственное, о чем она мечтала, – это покой и истинная любовь. Какими невинными кажутся сейчас ее мечты! Какими невинными кажутся те ночи, когда один любовник успокаивал боль, вызванную другим…

Снизу послышалась музыка, произведение неизвестного ей композитора. Уверенная в том, что никто ее не видит, Хейли выдвинула верхний ящик комода.

Кружева и шелковые трусики разных цветов были аккуратно сложены стопками рядом с лифчиками и чулками. Аромат свежих роз усилился. Хейли взяла в руки мешочек с сухими духами и вдохнула. Мешочек был новым.

Странное это место озадачило Хейли. Комната казалась мавзолеем Линны – все на месте, все тщательно сохранено. Если бы Линна ожила, она нашла бы свою комнату в том же виде, в каком оставила.

Тихо задвинув ящик, Хейли выскользнула в коридор.

Напротив – другая дверь. Она должна заглянуть и туда.

Когда Хейли толкнула дверь, петли заскрипели. По углам комнаты и с хрустальных канделябров, стоявших на лакированном черном комоде, свисала паутина.

Если она войдет, то оставит следы на покрытом пылью деревянном полу. Но в этом нет необходимости. Ящики наверняка окажутся пустыми, а под выцветшим зеленым покрывалом на кровати не будет простыней.

Луи де Ну покончил со своим прошлым, в то время как прошлое Линны забальзамировано в комнате, которая сейчас за спиной у Хейли. Как можно тише она прикрыла дверь и спустилась к хозяину дома.

Он налил кофе и бренди. Хейли с удовольствием ощутила, как спасительное тепло разливается по телу.

– Вы увидели то, что ожидали? – спросил Луи.

– Не знаю. Вы очень скучаете по ней, правда?

– Скучаю? У вас есть брат? Вы с ним близки?

Она кивнула:

– Он на десять лет младше меня, любимый ребенок в семье. Нет, мы с ним не близки.

– А представьте, что вы – близнецы, выросли в одной колыбели, вскормлены одной грудью. Мы были так похожи! Мы думали одинаково. Мы даже считали, что и в прошлой жизни были родственниками – ребенком и отцом, мужем и женой. А теперь ее нет, я остался один. Скучаю… Это слово и близко не выражает того, что я чувствую, потеряв ее.

– Мистер де Ну… Луи, простите, что причинила вам боль. Я не желала этого.

– Знаю. Пойдемте, я провожу вас до улицы Сент-Чарлз.

Они шли молча мимо огромных деревьев, больших белых домов – призраков прежней, более благородной жизни. Когда подошел троллейбус, Луи поцеловал Хейли руку и прошептал:

– Утром я пришлю вам письмо. Думаю, ваш агент обрадуется, получив письменное разрешение. Что же касается вашей книги, то я помогу вам, чем смогу.

– Что заставило вас принять такое решение? – спросила Хейли.

– Сегодня я прочел вашу книгу о сыне. Признаюсь, я плакал. Кто-нибудь должен оплакать и Линну, вы не думаете?

В окно отъезжающего троллейбуса Хейли наблюдала за тем, как, поигрывая на ходу резной тростью, удаляется Луи – худой и элегантный в своем черном костюме. Он был так добр, так галантен, так льстил ей. И все же сердце у нее бешено колотилось. Осознав это, Хейли заметила, что инстинктивно вытирает о юбку тыльную сторону ладони, словно хочет стереть память о прикосновении его губ.

Глава 9

В ту ночь Хейли не спала, но впервые не сетовала на бессонницу. Прежде чем снова вернуться в мир Линны, она хотела осмыслить то, что успела узнать.

На следующее утро посыльный принес письмо от Луи де Ну с разрешением на публикацию. Седой человек маленького роста, доставивший послание и указавший, где поставить подпись в квитанции, улыбнулся, получив чаевые, и отбыл, не произнеся больше ни слова.

Как и ожидала Хейли, письмо было комплиментарным и юридически корректным. Остаток утра ушел на то, чтобы яснее очертить контуры сюжета. Сочинять дальше книгу, финал которой совершенно от нее не зависел, было невозможно, она так устала от этого, что была даже не в состоянии пройти несколько кварталов до почты, а вызвала курьера «Федерал экспресс». Вручив ему пакет, она растянулась на кровати, чтобы дать хоть немного отдохнуть глазам.

…Платья, висящие на некотором расстоянии друг от друга в надушенном шкафу, так прекрасны. В маленькой гостиной, куда вынесли вещи ее матери, Линна достает их одно за другим, прикладывает к себе, смотрит в пыльное зеркало – идет ли ей цвет? Выбирает зеленовато-голубое атласное платье в стиле «принцесс» с рукавами из тонких полосок ткани. Этот цвет так моден в нынешнем году, возможно, никто не догадается, что платье старое.

Платье неуловимо пахнет мамиными духами, и Линна, неся его к себе в комнату, прижимает к лицу, вспоминая те времена, когда мама надевала его.

Она вешает платье на дверь и начинает демонстративно готовиться ко сну, постоянно посматривая на часы.

Спустя час она тихо проскальзывает вниз и ждет у входной двери, моля Бога, чтобы Стив пришел за ней вовремя, как договорились, и чтобы никто ее не заметил.

Почему папа всегда наказывает ее за малейшую провинность как раз накануне какого-нибудь важного события? С трудом сдерживая слезы, Линна смотрится в зеркало – не поплыл ли макияж? Будет очень плохо, если она начнет себя жалеть, расплачется и тушь потечет.

Услышав стук, открывает дверь. На пороге – Стив с красной розой в руке. Машину он припарковал, как условлено, на улице за углом. Только после того как они добираются до нее и отъезжают подальше, она разрешает Стиву остановиться и приколоть розу к ее груди. Когда Линна опускает голову, чтобы посмотреть на цветок, Стив касается ее щеки губами.

– Тебе не влетит за то, что ты убежала? – спрашивает он.

– Ничего. Игра стоит свеч. – Она кладет руку на его бедро и не отнимает всю дорогу…

Девочки со своими поклонниками разбились на группы: умненькие; богатые; уродины, которые пришли с такими же уродами, как они сами; темнокожие девочки, получившие возможность учиться благодаря новому либеральному закону об образовании, со своими нервными спутниками; красавицы стоят в обществе таких же красивых поклонников, не отрывая глаз от собственного отражения в мутных зеркалах, расположенных вдоль стены спортивного зала. Во время уроков девочки в синих шароварах проделывают перед ними гимнастические упражнения. Сейчас зеркала задрапированы розовым и белым крепом. Таким же крепом украшены двери. С потолочных балок на тонких нейлоновых нитях свисают сделанные из натуральных перьев голубки.

Начинает играть оркестр. В медленный вальс решаются пуститься лишь несколько пар. Линна берет своего спутника за руку и присоединяется к ним, в танце она прижимается к Стиву.

– Ведьма явилась, – комментирует красивая девочка, мимо которой они проплывают. – И ухажера себе приворожила, ну сильна! – Девочка, кружась в вальсе, откидывает назад свои медового цвета локоны.

– Что это значит? – спрашивает Стив.

– Ничего.

– Как будто тебе надо прилагать усилия, чтобы за тобой ухаживали. – Он целует ее в лоб. – Ты ведь самая красивая здесь.

В течение следующего часа Линна не отходит от своего спутника и его от себя не отпускает. Этим вечером, независимо от того, кто она и какой тайной владеет, Линна хочет быть просто девочкой, пришедшей на вечер с мальчиком, который ей нравится и который ничего о ней не знает.

Иногда ей это очень нравится – быть обыкновенной девочкой, – и она сожалеет о своем любопытстве, о том, что позволила таинству так властно завладеть ею, что насильно заставила посвятить себя.

(«Насильно», – мысленно повторила Хейли. Да, именно это сказала ей и Жаклин.)

Но теперь, после того как полностью скомпрометировала себя, она уже не может отказаться от исполнения ритуалов, во всяком случае, в этом городе, где всегда найдется кто-нибудь, кто слышал сплетни о ее тайных увлечениях. Да в сплетниках и нужды нет.

Все знают, кто она.

И даже если она откроет им причину своего могущества, разве станут они ее уважать? Жалеть?

Линна отстраняется от партнера на расстояние вытянутой руки и улыбается. Нет, лучше уж пусть ее презирают, думает она.

– Я должна вернуться домой к одиннадцати, – говорит Линна.

Папа вернется в двенадцать. Она вполне успеет приготовиться, чтобы как ни в чем не бывало лежать в постели, когда он зайдет пожелать ей спокойной ночи.

Поскольку время еще есть, Стив везет ее через Одюбон-парк, останавливает машину на темной аллее, которая поворачивает к полям для гольфа.

– Где еще увидишь такие звезды, как здесь? – говорит он.

В дельте, где деревья растут далеко друг от друга и звезды висят низко-низко. На задних двориках покинутых городских усадеб. На лодках, которые курсируют вверх-вниз по реке, перевозя посвященных на ночные церемонии.

«Нет, я не такая девочка, как другие, но поцелуй меня – целомудренным, невинным поцелуем друга, который может стать чем-то большим». Она наклоняется к нему и ждет.

В тот же миг он оказывается сверху, прижимает ее всей тяжестью своего тела, и его рука уже шарит в трусиках под ее юбкой.

– Не надо, – просит она, но больше не произносит ни слова. Его губы хранят вкус фруктового пунша и шоколадных пирожных, которые они ели. Она больно кусает их.

– Сука! – вскрикивает он и отстраняется. На его губах – кровь.

Она смотрит на лиф своего платья и видит темные пятнышки. Кровь. «Как же ее отчистить?» – мелькает у нее в голове. Потом, вскакивая, Линна замечает, что пятнышки сползают вниз, а когда она бежит прочь от машины – падают на землю. Это с розы, которую он прикрепил ей на грудь, во время борьбы опали лепестки. На бегу Линна откалывает стебель и сжимает в руке шляпную булавку с жемчужиной на конце.

– Сука! – кричит он ей вслед. – Сука! Думаешь, я не знаю, кто ты?

Простая девочка. Как она могла подумать, что может сойти за простую девочку?

К тому времени, когда она добегает до дома, на крыльце уже горит свет. Шторы в гостиной раздвинуты. Поздно! Она прислоняется к двери и всхлипывает.

Дверь медленно открывается. Отец жестом велит ей войти, закрывает и запирает за ней дверь. У него мрачное лицо, безжалостный взгляд.

– Где ты была? – спрашивает он убийственно спокойным голосом.

– На школьном вечере.

– С кем?

– С мальчиком. Он пригласил меня. Это не друг Луи. – Она не хочет впутывать брата.

Поначалу ей кажется, что отец не сердится, но это иллюзия. В то мгновение, когда она проходит мимо, он хватает ее за волосы и с силой толкает к двери. Его руки на ее плечах.

– Это платье твоей матери! – вопит он. – Какой-то мальчишка касался его. Какой-то паскудный мальчишка касался тебя!

Он поднимает руку и наотмашь бьет ее по щеке. От удара Линна падает. Лямка на плече рвется, лиф платья сползает.

– Появиться на людях в таком виде! – ярится отец и бьет ее по обнажившейся груди. Она к этому уже привыкла, терпит.

Шляпная булавка, очень острая, вонзается отцу в руку. Он рычит от боли и начинает вытаскивать булавку. Линна пользуется моментом и, вырвавшись, бросается к лестнице.

– Еще раз тронь меня – и, клянусь Богом и всеми святыми, я заставлю тебя об этом пожалеть!

Она пытается разглядеть в его лице хоть какие-то признаки страха. Но оно выражает лишь ярость – чувство, слишком хорошо ей знакомое.

– Ты думаешь, тебе кто-нибудь поверит? – ухмыляется отец.

– Дурак! – улыбается она в ответ, уверенная в своей силе, которую никогда еще не применяла против него. – Существуют другие способы.

Сцена меняется. Теперь это номер Карло в отеле, Линна – в его постели. Она стонет, его руки мнут ее грудь, губы впиваются в шею, а бедра поднимаются и опускаются – он яростно овладевает ею. Но лицо Карло постепенно преображается, становится другим, и вот это уже лицо Джо Моргана. Он смотрит на нее, Хейли, так, словно он – ее первый мужчина и ему она обязана своим первым экстазом.

Сквозь сон Хейли слышит, как мерно шлепают по деревянному полу чьи-то ноги, дверь открывается, потом закрывается, до нее доносится рвущий душу детский плач.

Анри де Ну должен напиться крови. Если не дочери, то чьей-нибудь еще…

Хейли проснулась со слезами на глазах, сердце ее бешено колотилось. Хотя окна были закрыты, опущенные занавески колыхались, словно по комнате гулял легкий ветерок или за занавесками кто-то был.

Все, что нужно было знать Хейли, заключалось в этом мимолетном видении. Остаток дня и большую часть ночи она писала, прервавшись лишь для того, чтобы дойти до «Шератона» и пообедать в зале за столиком, стоявшим рядом с тем местом, где сидела когда-то Линна, принимая букеты от Карло. Но даже во время обеда у Хейли в руках был блокнот, в котором она записывала события жизни своей жертвы. К тому моменту, когда, обессилевшая от усталости, она легла в постель, Линна – юная трагическая Линна – начала приобретать отчетливые очертания. Если Хейли и ошибалась в своих предположениях или неправильно восстановила какие-то факты, Линна не сочла нужным что-либо исправлять.

…Платье, которое она надевает к ужину на следующий день, то же самое, в котором она ходила на танцы. Оборванное плечико наскоро сколото булавкой, то место, где платье порвано, скрыто маминым шарфом. На ней также мамины серьги, она надушилась ее духами. Густой макияж, которым она весь день прикрывала синяки, смыт. Волосы собраны высоко на затылке и ниспадают свободными локонами – так когда-то причесывалась мама. Даже туфли на высоких каблуках с серебряными застежками – это туфли ее матери, купленные много лет назад и быстро потерявшие вид.

Когда она занимает место матери за столом, Луи в ужасе смотрит на нее округлившимися глазами. Потом замечает синяк у нее на щеке, и его глаза наполняются болью. Из кухни появляется Жаклин, видит, где уселась Линна, и гневно качает головой, но, как и Луи, ничего не говорит.

Сегодня Анри де Ну весь день провел дома, пил в своей берлоге, что-то бормотал, иногда обращаясь к жене или к Линне. Теперь он входит в столовую, у него нетвердый шаг и пьяный взгляд. Он переводит взгляд со стола, покрытого вышитой скатертью и сервированного фарфоровыми тарелками с золотой каймой, на Линну, насмешливо фыркает и садится на свое место. Перед ним уже лежит ростбиф с ножом и вилкой для разделки. Он отрезает тонкий кусок мяса и кидает его на тарелку дочери, другой бросает сыну.

– Значит, маменькин сынок и потаскушка объединились против меня? Не думайте, будто я не понимаю, чего вы добиваетесь, – предупреждает он.

Линна, отлично отдающая себе отчет в том, что делает и какие чувства вызывает у отца, смотрит на него в упор и мило улыбается. Рот – как у матери. И выражение лица такое же.

Они едят молча. Вторую порцию Анри накладывает только себе.

– Гнев забирает столько энергии, правда, папа? – невинно спрашивает Линна и без разрешения встает из-за стола. – Спокойной ночи, Луи. – Она запечатлевает легкие поцелуи на губах брата и отца и удаляется, покачивая бедрами, вверх по лестнице.

Луи оставлен на растерзание отцу, но она больше ничего не может для него сделать.

Наверху Линна зажигает нечестивую черную свечу, которую слепила сама, и произносит последние слова из молитвы святому Иуде – покровителю заблудших душ. Она чувствует, что ее собственная душа заблудилась, но не более того. Линна заставила отца поверить в ее силу; теперь она должна заставить его поверить в силу ее заклинаний.

– Йембо, защитник женщин, совращенный той, которую любил, дай мне силы, в которых я нуждаюсь, – быстро бормочет она, раздеваясь и натираясь маслом из флакона – легкий запах масла смешивается с ароматом духов матери.

Она становится посредине комнаты и ждет – ее умащенное тело мерцает в сиянии свечи.

– Только поскорее, – просит она. – Молю тебя, Иуда, и всех святых: только поскорее, а то вся моя храбрость улетучится.

В комнату врывается Анри с потемневшим от ярости лицом и сжатыми кулаками. Коричневый кашемировый халат, небрежно подпоясанный, болтается на нем. На голых ногах поношенные синие тапочки – давний подарок жены.

– Как ты смеешь смеяться надо мной?! – рычит он.

Увидев, что Линна обнажена, он невольно возбуждается: дряблый член вмиг становится твердым и показывается между полами халата. Когда-то он проникал в лоно ее матери, в ее собственное и в лоно Жаклин.

А Луи? Луи не желает говорить об этом, но она знает, что и он не застрахован от отцовской похоти.

Больше никогда! Она начинает произносить магические заклинания – невнятное бормотание, в котором лишь изредка угадываются знакомые слова. Не важно. Если произносящий заклинание верит в него и верит тот, кому оно адресовано, ничто не помешает успеху.

– Никогда, Йембо… никогда, Йембо… Ничто… – Она бормочет, бормочет, незнакомые слова вкладывает ей в уста дух лоа, который дает силу, сила вливается в нее. Линна чувствует это, стоя почти неподвижно, внимательно наблюдая за тем, как увядает отцовская страсть. – Больше никогда. Пока я обречена томиться в этом доме, ты никогда не ляжешь ни с кем: ни со мной, ни с Жаклин, ни даже с собственным сыном. Это твое проклятие и наше благословение. Этого желает Йембо.

– Шлюха! – кричит отец и бросается на нее. Но от масла ее тело скользит. Он не удерживается и падает к ее ногам, тяжело дыша.

– Твое проклятие, папа, – повторяет она и, склонившись над ним, целует его долгим страстным поцелуем. Его тело, всегда такое отзывчивое, не реагирует. Он верит, верит так же сильно, как она, в ее проклятие.

Линна оставляет его на ковре, идет в душ и смывает с себя масло, не потрудившись даже закрыть дверь. Он больше никогда к ней не прикоснется.

Она понимает: Луи слышал шум ссоры и теперь ждет, что она расскажет ему, чем все кончилось. Он умен и в то же время такой дурачок! Когда она приходит к нему и рассказывает, что сделала, он кажется не столько довольным, сколько встревоженным и в конце концов открывает причину своей тревоги:

– Он отошлет тебя. Он тебя отошлет, а я останусь один.

Она обнимает и успокаивает его. Они спят вместе в его постели, прижавшись друг к другу, словно дети, хотя оба уже не невинны.

Записывая свой сон на следующее утро, Хейли задумалась: каково им было? Она размышляла о непримиримых врагах: Анри де Ну, могущественном и уважаемом; о его болезненном сыне; о его издерганной дочери, чья репутация была погублена из-за поклонения культу вуду. Если бы дети обратились в полицию, им бы никто не поверил. В этом у Хейли нет никаких сомнений.

Тем не менее Линна сопротивлялась, сопротивлялась единственным доступным ей способом и победила: в конце концов Анри ее действительно отослал как можно дальше от себя.

А что же Луи?

Ах, если бы он не казался ей таким отталкивающим, если бы она могла испытывать к нему хоть немного симпатии, чтобы попытаться понять и поделиться с ним тем, что ей стало известно!

Несмотря на свою антипатию, Хейли все еще не исключала такой возможности. Но инстинкт подсказывал: держись от него подальше.

Она собиралась прогуляться и пообедать, когда позвонила Селеста.

– Я напала на след Жаклин! – закричала она в трубку. – Это одна из моих покупательниц. Если бы я не расспросила кое-кого из старых друзей, ни за что не догадалась бы, что это Жаклин.

– Вы сказали ей, что я хочу с ней поговорить?

– Она просила вас прийти сегодня днем. Понимаю, что слишком поздно сообщаю вам об этом, но все же постарайтесь навестить ее, пока она не передумала.

Жаклин Меньо утратила былую красоту. Длинное худое лицо, когда-то казавшееся экзотическим, покрылось морщинами. Уголки губ теперь были скорбно опущены, седые волосы туго стянуты на затылке в унылый пучок. Выбившиеся завитки беспорядочно падали на лицо, что совершенно не соответствовало ее нынешнему облику.

Но отсутствие привлекательности с избытком компенсировал накал энергии. Жаклин без конца сновала по гостиной своей квартиры, примыкавшей к дому племянника: вот она протерла тонкие фарфоровые чашки бело-голубого чайного сервиза, поставила их на серебряный поднос, потом перенесла поднос на стол, возле которого друг против друга стояли обтянутые плюшем стулья с высокими спинками. Когда все было готово, Жаклин удалилась в кухню и принесла оттуда кофейник с цикориевым кофе и сливки. Во всем этом было слишком много суеты. Если бы ей нечего было делать, подумала Хейли, она, наверное, просто металась бы по комнате.

За те несколько минут, что Хейли оставалась в комнате одна, она успела осмотреться. Судя по распятию, висевшему над входной дверью, и маленькой статуэтке Непорочной Девы, стоявшей посреди множества безделушек в застекленной горке между окнами в кружевных занавесках, Жаклин Меньо была ревностной католичкой. Существовала ли в квартире другая комната, где она держала культовый алтарь, фетиши, картинки с изображениями божков и духов? Или она покончила с вудуизмом? Хейли в этом сомневалась. Обычно с годами вера укрепляется.

Вернувшись из кухни, Жаклин разлила кофе по чашкам и села на краешек стула, словно была готова в любой момент сорваться с места и убежать, если разговор примет неприятный оборот.

– Если бы Селеста не попросила меня об этом, я бы ни за что не стала говорить об Анри де Ну, – заявила она.

– Меня больше интересуете вы и его семья, – успокоила ее Хейли.

– Его семья?

– Линна и Луи.

– А, понимаю… – Выражение лица Жаклин сделалось настороженным. – А что вы хотите знать?

Хейли рассказала ей то же, что поведала Луи де Ну.

Рисунок на стене вызвал у Жаклин интерес, который она попыталась скрыть. Хейли добавила, что Луи де Ну дал ей разрешение на использование истории убийства сестры в качестве сюжета для ее нового романа.

– Это еще зачем? – Глаза цвета молочного шоколада уставились на Хейли, и она ощутила странную неловкость.

– Вероятно, потому, что я все равно написала бы эту книгу, – ответила Хейли. – С другой стороны, мне показалось, что ему даже хочется, чтобы я ее написала. И этого я не могу понять.

– Вот как. Ну а что еще вы хотите знать?

– Почему Линна сделала этот рисунок на стене? И почему вышла замуж за Карло Буччи – человека, которого по всем меркам следует признать изувером?

При последних словах Жаклин дернулась, словно ее хлестнули по лицу. Она быстро отвернулась и, чтобы скрыть чувства, вызванные упоминанием имени Карло Буччи, стала наливать по второй чашке кофе себе и гостье.

– Вы хорошо знали ее мужа? – спросила Хейли.

Жаклин качнула головой и ответила вопросом на вопрос:

– Вы действительно думаете, что Линна была такой своевольной?

– Не знаю. Я предположила, поскольку вырастили ее вы и… – Было невозможно вести разговор дальше, не открыв, что она знает больше, чем ей положено, и Хейли пошла напролом: – Вы приобщили ее к своей религии, она едва ли придавала значение расовой принадлежности.

Жаклин сухо рассмеялась:

– Не придавала значения расовой принадлежности? Возможно. Зато она отлично знала, кому какое место подобает, и не сомневалась, что я-то свое место хорошо знаю. Когда Линна была девочкой, я жила в их доме в постоянном страхе сказать или сделать что-то не так, поскольку тогда она донесла бы отцу, куда я вожу ее и с кем знакомлю. Как будто у меня была какая-нибудь власть над ней!

– Но вы были любовницей Анри де Ну, ведь так? Разве он вас не любил?

– О, он любил меня так же, как всякий хороший хозяин любит своего раба. Нет, несмотря на всю мою преданность, единственным человеком, которого он любил в своей жизни, была его жена. И Линна, поскольку была очень похожа на мать. К четырнадцати годам ее сходство с матерью стало поразительным. Она это знала и подчеркивала его: носила материнские платья, душилась материнскими духами, даже за столом сидела на месте матери – том самом, которое в знак уважения к памяти мадам всегда после ее смерти оставалось пустым. Неудивительно, что… – Она вдруг запнулась.

– Что?

– Ничего… Негоже так говорить об умерших.

Хейли, уже многое знавшая о жизни Линны в отцовском доме, не стала торопить Жаклин. Она лишь спросила:

– Когда вы ушли от Анри де Ну?

– После того как Линна уехала учиться. Не знаю, как ей удалось уговорить его, но он ее отпустил, хотя горевал так, словно еще раз потерял жену. Наверное, мне следовало проявить больше понимания, но после стольких лет, целиком отданных детям, я почувствовала себя бесполезной и такой же покинутой, как и он. Мы повздорили. Он прогнал меня. Позднее он обеспечил меня и я смогла обзавестись этим домом. Учитывая его щедрость по отношению ко мне, я всегда надеялась, что когда-нибудь он позовет меня обратно. Но потом вернулась Линна и стала снова жить в его доме.

– А Луи?

– Луи часто отсутствовал. Когда позволяли средства, он снимал собственный угол. А когда жил дома, я чувствовала себя не столько его матерью или служанкой, сколько нянькой. Несмотря на тяготы своей жизни, он всегда был истинным джентльменом, знаете ли, тихим маленьким мышонком, который никому не сказал худого слова.

– Но вы ведь к тому времени уже съехали от них.

– Месье Луи остался моим другом. Теперь, когда дом принадлежит ему, я часто там бываю. А прежде приходила очень редко. Если Анри замечал меня, он не возражал против моего присутствия. Думаю, иногда он даже хотел меня видеть. Но после возвращения Линны я стала ему не нужна. Потом Линна познакомилась с этим головорезом, с этим страшным человеком, у которого руки в крови. Я была так же против их брака, как, наверное, и ее отец. Но когда Анри отказался присутствовать на свадьбе, Линна явилась ко мне. – Жаклин подошла к двери и остановилась там в драматической позе со сжатыми кулаками. – Она встала вот на этом самом месте, вся в жемчугах, в белом шелковом платье, словно великосветская невеста, и приказала мне надеть платье, которое сама принесла.

– Почему же вы не отказали ей?

– Линне? – Жаклин расхохоталась. – Как плохо вы знаете ее! Ей никто никогда не посмел отказать ни в чем, куда уж мне. Я делала то, что она приказывала. И сыграла на свадьбе ту роль, которую она мне предназначила. – Продолжая говорить, Жаклин пересекла комнату. – Описание свадьбы было во всех газетах. Если прежде и можно было надеяться, что мы с Анри помиримся, то Линна положила этому конец. Впрочем, это уже не имело значения. Анри скончался через два месяца после того, как она развелась с мужем.

– Вы встречались с Карло Буччи?

– Только на свадьбе. Он был безупречно вежлив. Думаю, терпел меня ради нее.

– А почему она за него вышла?

– Она была сильной женщиной. Карло тоже обладал какой-то тайной силой. Думаю, это ее и привлекло. Вначале мне хотелось думать, что она его любит. Но с каждой новой встречей я замечала, что радость постепенно меркнет в ее глазах, словно увядающая роза, теряющая свежесть.

Хейли вспомнила сон, который видела два дня назад, и спросила:

– Она вышла за него замуж потому, что ненавидела отца, ведь правда?

Жаклин посмотрела на Хейли так, словно та ее ударила.

– Нет! Я не могу в это поверить. Было бы чудовищно, если бы она чувствовала ненависть к собственному отцу!

– Вы действительно так думаете? – мягко спросила Хейли.

Глаза старой мулатки наполнились слезами. Она смахнула их тыльной стороной ладони.

– Уходите, – сказала она. – Я ничего больше не скажу. Так говорить о мертвых – значит накликать беду на свою голову.

Хейли сняла пальто с вешалки, стоявшей у двери.

– У вас ведь есть мой номер телефона? – спросила она.

– Есть. Но я скорее отрублю себе руку, чем позвоню вам.

Впервые с момента прихода Хейли Жаклин сидела на стуле спокойно, прислонившись к спинке и словно окаменев. Ее до того постоянно двигавшиеся руки теперь неподвижно лежали на коленях. Приняв решение, она вмиг перестала нервничать. Хейли сомневалась, что сумеет теперь убедить эту женщину сообщить ей больше.

Тем не менее Хейли попыталась:

– Линна когда-нибудь приходила к вам?

Жаклин закрыла глаза и ничем не выдала, что услышала вопрос.

Так она и сидела, неподвижная и безучастная, когда Хейли закрывала за собой дверь.

Глава 10

В пакете, отправленном Хейли нью-йоркскому агенту, лежали газетные статьи, посвященные убийству Линны, фотографии, а также точное, насколько это было возможно, описание сюжета будущей книги и разрешение Луи де Ну на публикацию. Вложила Хейли в конверт и несколько первых страниц текста – эпизод знакомства Джо Моргана с Линной де Ну. Полагая, что обязана приобщиться к верованиям и ритуалам, которые предстояло описывать, Хейли теперь всегда держала зажженной зеленую свечу – талисман успеха. Несколько следующих дней ей снова не работалось, поэтому она, не желая торопить события, принялась за стены.

Когда они были очищены от обоев и промыты, Хейли загрунтовала их и покрыла блестящей краской, отчего комната словно бы засияла. Проигнорировав совет Селесты, она оставила рисунок Линны незакрашенным, только обвела его рамкой орехового цвета.

Работа заняла почти четыре дня. Позднее, когда Хейли сидела перед компьютером, перечитывала то, что уже написала, и удивлялась, как ей удалось найти в себе силы для этого, позвонил Чарли Маллен. Она ожидала, что агент откликнется достаточно быстро, но не рассчитывала на энтузиазм, с которым, как выяснилось, встретил ее предложение издатель.

– Пятьдесят тысяч, – сообщил Чарли. – И широкая рекламная кампания до и после выхода книги в июне, чтобы обеспечить летние продажи. Разумеется, предварительный вариант должен быть готов заранее, но ты ведь успеешь за четыре месяца, правда?

Не отводя взгляда от пламени свечи, Хейли размышляла о выпавшей на ее долю удаче: наконец она сможет расплатиться за дом.

– Благодаря этой книге и «Хрупкие воспоминания» получат дополнительную рекламу. Издатели постараются в марте устроить твои выступления на радио и телевидении. Ты сможешь участвовать в передачах, одновременно заканчивая книгу? – спросил Чарли.

Сможет ли она? Да ведь от этого зависит, удастся ли ей наконец купить портативный компьютер, чтобы работать в самолетах и в гостиничных номерах. Творческий процесс не будет больше ограничен четырьмя стенами, отпадет необходимость медленно водить пером по бумаге.

– Разумеется! – воскликнула она.

Они обсудили еще кое-какие вопросы и предложения, которые могли подождать. В течение всего разговора Хейли испытывала непреодолимое искушение пересказать Чарли то, что уже написано, но заранее знала, что тот скажет: она, видимо, окончательно свихнулась.

Положив трубку, Хейли опять сосредоточила взгляд на язычке пламени и стала думать о Линне и Джо.

– У нас впереди серьезная работа, так что, пожалуйста, ребята, больше никаких игр, – произнесла она.

Но мысль о том, чтобы снова позволить Линне завладеть ее телесной оболочкой, была невыносима. Хотя Хейли очень хотелось спать, она выпила чаю по рецепту Селесты и легла на кровать.

– Поделись со мной своей болью, Линна! Помоги понять, кем ты была…

…Ей всегда противно просыпаться в комнате Карло. Темные тисненые обои с золотисто-зеленым рисунком действуют угнетающе, старая двуспальная кровать слишком хлипка для двух энергичных любовников, но эта кровать принадлежала матери Карло, и он ею дорожит.

Можно было бы по крайней мере переставить это ложе в спальню для гостей, однако Карло и слышать об этом не желает.

Что касается романтической мечты просыпаться по утрам рядом с Карло, то она умерла вскоре после свадьбы.

То, что прежде, особенно в подпитии, казалось страстью, при ярком свете дня, на трезвый взгляд, обернулось оскорбительной похотью. Декларируя на словах полную свободу Линны, Карло нанял соглядатаев, которые следили за каждым ее движением. Она медленно поднимается на локте и смотрит на него сверху вниз, смотрит на волосы, покрывающие его грудь, на влажные от испарины руки, на ямку в середине подбородка. Он не брился вчера вечером, и у нее саднит щеки.

Вчера его грубость, подогретая, как обычно, ссорой, казалась восхитительной. А сегодня?…

Она осторожно отодвигается, зная его утренний аппетит, сползает с кровати и, на цыпочках выйдя из комнаты, поднимается к себе.

Линна сделала своей спальней маленькую комнатку в задней части дома. Главное очарование ее состояло в скошенном потолке и крохотном балкончике, выходящем во двор с бассейном и настилом для солнечных ванн.

Она стоит на балконе и представляет себе, как преобразится двор завтра: он будет украшен гирляндами и цветами в горшках в честь весеннего приема, задуманного Карло.

Как всегда, ей будет страшно скучно с его родственниками, друзьями и их безвкусно разряженными женами. Ей претит мысль о том, что дом наводнят поставщики провизии и нанятые на вечер официанты. Ненавистно думать, что придется стоять рядом с Карло и натужно улыбаться, глядя на его притворство.

И – что уж греха таить – больше всего она ненавидит себя самое за трусость.

Будь у нее побольше смелости, она приняла бы деятельное участие в организации этого сборища и разослала бы приглашения. Она удвоила бы список гостей и свела кричаще одетых матрон и их мужей-бандитов, тщательно скрывающих свое истинное ремесло, с той частью новоорлеанского общества, которую они привыкли игнорировать.

Карло убил бы ее.

Эта мысль вызывает у Линны улыбку. Она снимает зеленую шелковую ночную рубашку и идет в ванную комнату – почти такую же маленькую, как и спальня, отделанную бело-голубой фаянсовой плиткой. Посредине ее – огромная ванна, внешняя поверхность и ножки которой выкрашены золотой краской.

Линна наполняет ванну, добавляет ароматическое масло с запахом гардении и ступает в воду. Она разглядывает капельки масла на ссадинах, оставленных Карло на ее груди, темные соски, напрягшиеся при воспоминании о страстной ночи… Касается рукой своего лона. Оно влажное.

О, как он нетерпелив!

Голос Карло, выкликающего ее имя, уже слышен в коридоре.

– Я в ванной, – отвечает она. Когда он возникает на пороге в свободном халате на плотном теле, под складками ткани уже угадывается утренняя эрекция. Линна протягивает к нему руки: – Иди сюда.

– Я думал, ты сердишься, – говорит он, вспоминая прошлую ночь.

– Это уже в прошлом. А сейчас… – Она замолкает, склонив голову набок, и жестом подзывает его. – Ну что, компромисс?

Карло повинуется, забирается в ванну и садится позади, обхватив ее ногами, его затвердевшая плоть упирается ей в спину.

– О чем ты думаешь? – спрашивает он.

– О твоем субботнем приеме. Я тоже хочу устроить вечеринку, через две недели. Согласись – и я буду, словно ангел, приветлива с твоими даже самыми скучными гостями.

– Это все, чего ты хочешь?

– Миленький мой, я говорю только то, что имею в виду.

– Посмотри на меня, – просит он, водя губами по ее шее.

– Сначала пообещай, – смеется Линна, надеясь, что хрипотца в голосе убедит его в ее искренности…

Дети с завязанными глазами на лужайке рядом с бассейном слепо водят руками, пытаясь нашарить подвешенные на веревках мешочки с подарками… Взрослые пьют шампанское и коктейль «Мимоза». Резкий апрельский ветер в любую минуту грозит сорвать шляпы с дам.

Линна с улыбкой, приклеенной к ее тщательно накрашенному лицу, по-прежнему стоит одна, как простояла почти все время. Ей безразлично, что ее игнорируют, она наблюдает за происходящим как бы со стороны и уносится в своих фантазиях далеко-далеко.

…Мешочки лопаются. Из них высыпаются конфеты. Черные обертки превращаются в крылья летучих мышей. Маленькие когтистые лапки срывают с дам шляпы и проносят их прямо над головами визжащих детей. Маленькие пасти раскрыты, летучие мыши издают вовсе не свойственные им угрожающие хрипы.

Ветер усиливается, срывает кружевные накидки с расставленных по двору канапе.

Гости роняют бокалы и, хватая детей, убегают с ними в дом.

Карло падает на мощенный камнем пол, разбивает свой стакан. Брызги шампанского и апельсинового сока смешиваются с его кровью.

– Ведьма! – кричит он ей. – Ведьма!

О, как чудесно обладать такой властью! Но с другой стороны, напоминает она себе, искушение воспользоваться этой властью было бы слишком велико. Маркус Салливан, тучный адвокат из Батон-Руж, подходит, чтобы поблагодарить ее за приглашение. Она улыбается ему и глядит страстным, зовущим взглядом, которому понимающий мужчина не может противиться.

– Я сама чувствую себя здесь гостьей, – говорит она, похлопывая его по руке. – Карло всегда забывает представлять меня гостям.

– В самом деле? Тогда позвольте это сделать мне.

Он ведет ее сквозь толпу, представляя мужчинам, которые ее желают, и их женам, которые ненавидят ее за неуловимо презрительную улыбку.

– Благодарю вас, – говорит Линна и берет его под руку.

Но прежде чем они успевают войти в дом, их настигает Карло и обнимает ее за обнаженные плечи.

– Прелестный день, не правда ли? – замечает он.

– Восхитительный! – подхватывает Салливан, а Линна поворачивает голову, подставляя Карло щеку для поцелуя…

Темнота опускается на сцену со стремительностью падающего театрального занавеса, а когда она вновь рассеивается, Хейли оказывается в доме Карло, она видит его глазами Линны.

Купив этот дом, Карло нанял архитектора, который выпотрошил весь нижний этаж, заменив стены, делившие помещение на маленькие комнатки, резными дубовыми колоннами – теперь они поддерживают потолок. Пространство вокруг центральной лестницы, ярко освещенное льющимся сквозь новые витражные окна светом, свободно перетекает из белой эмалевой кухни через вестибюль в столовую и огромную гостиную с мраморным камином и обитыми белой кожей диванами. На обоих концах каминной полки – цветы в хрустальных вазах. Такая же ваза на кофейном столике перевернута, вода из нее пролилась на стеклянную столешницу. Какая-то женщина присаживается на корточки, облегающее черное платье высоко задирается на бедрах. Она склоняется над столиком и через бумажную трубочку втягивает две из полудюжины дорожек кокаина, протянувшихся на столике, затем передает трубочку мужчине, который, стоя рядом, ждет своей очереди.

– Хотите попробовать? – спрашивает она, в упор глядя на Линну. Хейли замечает, что глаза у нее темные, миндалевидные, а кожа скорее бронзовая, чем коричневая.

Линна отрицательно качает головой и делает глоток из бокала, который держит в руке, – это всего лишь сельтерская вода.

Нельзя терять контроля над собой, ведь она тут хозяйка.

Двое мужчин направляются к креслам с подголовниками в углу. Женщина садится на подлокотник одного из них, раскуривает трубку, глубоко затягивается, потом, склонившись, целует сидящего в кресле мужчину, выдувая дым ему в легкие. Потом проделывает то же самое с мужчиной, сидящим в кресле напротив, в то время как первый просовывает руки ей под блузку. Она этого словно и не замечает.

Линна быстро присоединяется к группе гостей, собравшихся вокруг стола в столовой и попивающих вино и ромовый пунш. Она обменивается кое с кем парой слов, потом бредет в кухню, где повариха наполняет напитками кувшины и выкладывает на фарфоровые блюда тарталетки. Делает она это тщательно и медленно, стараясь не обращать внимания на нетерпеливых и несдержанных гостей, которые хватают еду, не дожидаясь, когда она закончит оформлять блюда.

– Они не оставляют меня в покое, – жалуется повариха.

– Сосредоточьтесь на напитках. Пищу стадо найдет само.

– Мадам?…

– Все в порядке, Сьюзен. Делайте все так, как вы привыкли. – Линна окидывает взглядом гостей, размышляя, стоит ли попросить их не мешать Сьюзен, но в этот момент ее внимание привлекает голос из передней.

Она идет туда, чтобы приветствовать нового гостя – высокого черного мужчину с большой бутылкой в руке.

– Это тебе, – говорит он с акцентом, который Хейли определяет как гаитянский или ямайский, и вручает ей бутылку.

Линна легко целует его в губы, берет за руку и ведет к лестнице.

Хейли доводилось бывать на подобных вечеринках, но никогда – в столь элегантно обставленных домах и в столь пестром обществе. Царствующий здесь гедонизм шокирует ее. Женщина с трубкой кругами бродит по комнате, вдувая табачный дым в легкие мужчин и женщин. Чернокожая девица в восхитительной синей шелковой блузке и брюках, обнажив грудь, колышет бедрами в такт доносящемуся из стереопроигрывателя медленному ритму в стиле регги. Двое мужчин в танце описывают круги вокруг нее, ожидая, когда она упадет. Пронзительный смех доносится из столовой; в тени, за лестницей, какая-то особа жалуется на что-то своему спутнику: она то жалобно хныкает, то всхлипывает.

И над всем этим на лестнице, не выпуская руки своего чернокожего гостя, с царственным видом, словно птица-стервятник, питающаяся энергией толпы, стоит Линна – насытившаяся этой энергией, но одинокая – такая же одинокая, какой была среди гостей Карло.

– Луи наверху, он ждет тебя, – говорит она спутнику.

– Присоединяйся к нам, – тихо шепчет он на местном диалекте и гладит ее по обнаженному плечу. Линна слабеет от внезапно нахлынувшего желания, но этого человека она тоже боится.

– Не могу, – мягко отклоняет она его предложение и поворачивается, чтобы спуститься вниз. Делает шаг и чувствует, как комок сжимается внизу живота, словно кто-то стиснул ее внутренности железной рукой. Она быстро делает глубокий вдох – не от боли, а оттого, что понимает значение этой боли. Линна пока еще любовница Карло, и он относится к ней как к любовнице. То, что могло бы сделать ее его женой, снова не произошло.

– Что с тобой? – спрашивает гость.

– Ничего, – лжет она, но слезы ее выдают.

Задержка длилась две недели, и Линна надеялась почти так же страстно, как Карло…

– Нет! – застонала Хейли. Звук собственного голоса разбудил ее, она дрожала, лежа в постели и поняв наконец природу той связи, которая существовала между ней и Линной. Записывая этот сон, она оплакивала Линну и дитя, которое так и не родилось.

Однако сострадание не ослепило ее. Линна стала бы отнюдь не идеальной матерью и, будучи женщиной умной, не могла не понимать, что ребенок осложнит ей жизнь. Она давно могла родить. Почему же ей так страстно хотелось иметь ребенка именно от Карло?

«Ты слишком рациональна», – сказала себе Хейли. Каждый день далеко не самые подходящие женщины решают стать матерями.

Но что бы ни толкало Линну к материнству, для Хейли ее мотив оставался загадкой.

Рождество надвигалось с обычной изумляющей быстротой, а Хейли спала одна. Несколько ночей ей снились сны, не имеющие отношения к Линне, но не слишком приятные. В конце концов она вообще перестала спать, просто лежала в постели, а мысли лихорадочно кружились в голове. Отчаянно устав от бессонницы, Хейли отыскала припрятанный на дне комода флакон с зелено-коричневыми пилюлями. В бутылочке их осталось всего десять штук, и никакой возможности пополнить запас антидепрессанта у Хейли не было. Она решила принимать не более одной пилюли в день и позвонить своему врачу после Нового года, чтобы он выписал ей новый рецепт. А пока она по крайней мере сможет работать.

Последние дни выдались в Новом Орлеане на редкость холодными. Отправляясь на встречу, Хейли даже заметила, что окна автомобиля покрылись тонкой корочкой льда. Морозное утро уроженцам этого южного города было не по вкусу, и улицы оставались почти пустыми.

После встречи с Жаклин Меньо Хейли посетила архив и ознакомилась с записями о смерти родителей Линны. Оба свидетельства были подписаны одним врачом. Хотя теперь ему было уже около семидесяти, он, как выяснилось, продолжал практиковать – работал в благотворительной клинике неподалеку от ярмарочной площади.

Хейли пригласила его позавтракать в кафе возле его офиса. Седовласый Роберт Чейз был красивым, в меру полным мужчиной. Ныне типичный «благородный отец», Чейз, похоже, в молодости был брюнетом. Очки он надевал только для чтения, а разговаривая с кем бы то ни было, смотрел на собеседника с вниманием, которое, безусловно, должно было вселять в пациента надежду.

По ходу разговора, когда Хейли пыталась объяснить ему, какой роман она пишет, выяснилось, что Чейз знаком с массой людей. Им постоянно мешали – то официантка, которая их обслуживала, то две девочки, одна из которых подскочила и поцеловала его в щеку, то какой-то попрошайка, увидевший Чейза через окно и вошедший, чтобы спросить, не найдется ли у него мелочи на кофе и тост.

Чейз сказал, что возьмет счет своего знакомого, отлучился на несколько минут и, вскоре вернувшись, снова с вниманием стал слушать Хейли.

– На кой черт вам нужно все это описывать? Мне кажется, эта семья и так достаточно настрадалась, – сказал он наконец.

– Луи де Ну дал мне разрешение. Я могла бы расспросить о родителях его самого, но, полагаю, милосерднее по отношению к нему получить информацию от кого-то, не столь близкого семье.

– Не столь близкого? Ну, по сравнению с детьми, наверное, это правда. Я был личным врачом Джоанны на протяжении трех последних лет ее жизни и всегда лечил Анри.

– Что вы о них думаете?

– Вы собираетесь меня цитировать?

– Нет, мне просто нужно кое-что уточнить. Итак, Анри был главой семьи…

– Главой? О да, он правил ими всеми с сердечностью Сталина или Гитлера. Но был блестящим человеком и дьявольски искусным оратором. За это клиенты прощали ему недостатки, хотя сомневаюсь, чтобы он имел друзей.

– От чего он умер?

– От того, что я записал в свидетельстве о смерти. Чтобы вам было понятнее, скажу, что это можно определить как постепенный отказ всех органов – почек, печени, сердца, мозга. Единственное, что не изменило ему до конца, – это легкие и его мерзкий характер. В последние месяцы от него ушла чуть ли не дюжина сиделок. И меня всегда поражало, как преданно его дети бегали вокруг него каждый раз, когда казалось, что он отдает концы. А когда это действительно случилось, Луи даже отослал сиделку и сам почти час сидел у одра покойного. – Доктор покачал головой. – Преданность – любопытный инстинкт.

– А какой была Джоанна?

– Святой, по крайней мере в сравнении с Анри. До той катастрофы она была самой красивой женщиной, какую я видел в жизни. Даже после, когда она страдала от невыносимых болей, я числил ее в десятке самых восхитительных. Бедняжка! Я не сторонник умерщвления из милосердия, но для нее, попроси она меня, я бы это сделал. Но она никогда не просила.

– Луи говорил, что она страдала от болей, но не объяснил их происхождения.

– Автокатастрофа. У Джоанны был перелом позвоночника, но часть нервных путей сохранила проводимость и чувствительность. До конца жизни она отдыхала от чудовищных болей только под действием седативов. А что касается Анри, то он был вынужден жить с чувством вины.

– За рулем был он?

– Нет. – Доктор замолчал, подбирая наиболее точные слова. – В тот вечер стоял такой же мороз, как сегодня. Анри напился, и за руль пришлось сесть Джоанне. Машина перевернулась на обледеневшем мосту к северу от Мэндевиля. Несмотря на то что Джоанна стала инвалидом, Анри боготворил ее по-прежнему и так себя и не простил.

– А как он прореагировал, когда она покончила с собой?

– Она не покончила с собой.

– Но ведь она приняла кучу таблеток, разве нет?

Чейз казался удивленным.

– Как, черт возьми, вы до этого докопались?

Хейли на ходу пришлось придумывать правдоподобный ответ:

– Я беседовала с другом Линны. Он утверждал, что она ему об этом рассказывала.

– Эх, мисс Мартин, просто кто-то неверно истолковал факты. Видите ли, Джоанна принимала столько морфия, что у нее развилось привыкание к нему. Тех таблеток, которые она получала по рецепту, было недостаточно, чтобы убить ее. Они лишь позволяли ей забыться. Когда я ее увидел, она лежала, свесившись с кровати. В таком положении она не могла глотать. Выражаясь непрофессионально, она поперхнулась слюной, начала задыхаться и, поскольку не могла позвать на помощь, умерла.

– А что, рядом никого не было? – спросила Хейли.

– Дети спали. Когда Анри нашел ее, у него хватило ума не трогать тело и тут же позвонить мне. Причина смерти Джоанны оказалась очевидной. Осматривая ее, я нашел бутылочку с таблетками под одеялом, спрятал ее в карман и никогда не говорил о ней Анри. Этой семье и так досталось.

Но Анри успел увидеть бутылочку сам, подумала Хейли.

И он использовал этот факт, как умел использовать ту или иную информацию против нелояльного свидетеля, чтобы сломить сопротивление дочери и заставить ее покориться.

– Вот счет, – сказал Чейз, протягивая ей аккуратный листок бумаги. В нем значилось и то, что съел попрошайка, но Хейли безропотно расплатилась. Как-никак она получила информацию.

Вернувшись домой, она стала записывать то, что рассказал ей доктор, но вдруг остановилась и уставилась на рисунок на стене.

– Понимаешь, что я узнала, Линна? Если ты меня слышишь, можешь снять грех с души. Ты не убивала свою мать.

Глава 11

Прежде чем позвонить Хейли, Эд О’Брайен шесть дней размышлял над результатами их первой встречи. Как бы то ни было, обманывать себя было бесполезно: его звонок не имел к Джо Моргану никакого отношения. Ему хотелось того самого понимания и сочувствия, о котором ей и говорить-то не было нужды, потому что он сам увидел все это в глазах Хейли, когда она говорила о Джо.

Разумеется, она истолковала его звонок по-своему и, едва услышав знакомый голос, заговорила об убийстве.

– Нет, я не видел «дела» Линны, – ответил он. – Но вы расспрашивали меня о городе, и я подумал, что, вероятно, вам интересно будет посетить ее любимые места и получить некоторое представление о местном колорите.

– Чтобы исследовать среду, в которой она вращалась? – уточнила Хейли.

– Если вы считаете это необходимым. – Он даже не пытался скрыть разочарования.

Она это сразу почувствовала.

– Да, я хотела бы встретиться с вами, – заверила она.

– Если вас не смущает будний день и то, что я не позвонил заранее, сегодняшний вечер был бы наиболее подходящим, поскольку завтра я уезжаю.

Хейли засмеялась:

– Я, и только я сама, распоряжаюсь своим временем. Сегодня? Что ж, прекрасно.

Они договорились, что он заедет за ней в восемь.

Хейли работала почти до семи, затем приняла душ и встала посреди комнаты, разглядывая себя в полный рост в зеркале, которое повесила на дверь стенного шкафа. От сидячей работы на бедрах прибавилось жирку, но она все еще выглядела стройной. Грудь плосковата, как, бывало, говорила ее мать. Во время беременности этот недостаток исчезал, но теперь Хейли нисколько не сокрушалась об утраченной полноте своей груди. Нет, гораздо больше ее тревожили плотно сжатые губы и суровый взгляд – словно, однажды испытав боль, она была полна решимости никогда больше не подвергать себя подобному испытанию.

Так, в сущности, и обстояло дело. Со дня развода, произошедшего два года назад, она ни разу ни с кем не встречалась. Порой Хейли подумывала пойти на свидание с кем-нибудь из знакомых мужчин, но неизменно отказывалась от этого намерения, опасаясь, что подобная встреча может иметь продолжение. В конце концов она привыкла к одиночеству.

Хейли тщательно подбирала наряд и остановилась на красной шелковой блузке и джинсах, под которые надела черные кружевные трусики и бюстгальтер. Позволила она себе также и несколько более яркий, чем обычно, макияж, потом поэкспериментировала с ровно остриженными волосами, но решила оставить их просто распущенными. И наконец, с приятным ощущением риска открыла флакон «Норелл», купленный Линной, слегка надушила волосы за ушами и ложбинку между грудей.

– Раздели это со мной, Линна, – сказала она вслух, прекрасно отдавая себе отчет в том, что имеет в виду не только духи.

О, это искушение быть частичкой призрака, такой же необузданной, как он!

О’Брайен на несколько минут опоздал. В прошлый раз в свободном плаще он показался ей худым. Сейчас, когда он был в свитере грубой вязки и джинсах, стало видно, какие у него мускулистые руки и широкие плечи.

Как странно, что она в первую очередь обратила внимание на его сложение. Неужели она и впрямь готова вести себя как романтическая дурочка на первом свидании?

Но и Линна, мало склонная к романтическому восприятию действительности, обычно обращала внимание на мужскую фигуру. Хейли подавила улыбку и предложила гостю вина.

Пока она наливала вино в бокалы, Эд сделал ей комплимент по поводу нового облика ее комнаты и вышел на балкон. Присоединившись к нему, она увидела, что он, перегнувшись через перила, разглядывает людей, входящих и выходящих из кафе.

– Сразу по приезде в город я часто обедал здесь, – объяснил он. – В то время заведение Фрэнка представляло собой лишь грязную забегаловку. Но со специями он и тогда творил чудеса. Приятно видеть, когда талант находит свое воплощение.

– А после случившегося вы больше здесь не бывали?

– Один раз. Я надеялся, что это станет особым событием.

– Стало?

– Нет, не получилось. – Он хотел было добавить что-то еще, но неожиданно сменил тему. – Вы были замужем? – спросил он, интонационно подчеркнув это «вы».

– Была. Все закончилось… пристойно.

– А дети?

– Нет. – Ей хотелось поговорить об этом. Отчаянно хотелось. Может, когда-нибудь позже, если не с Эдом, то с кем-нибудь еще. – А у вас? – спросила она.

– Девочка, Уилли. Сегодня ей исполнилось тринадцать. До сего дня я не пропустил ни одного дня ее рождения, но моя жена… моя бывшая жена… переехала в Сент-Луис, чтобы быть поближе к своей матери, и забрала Уилли с собой. Слышал только, что она снова собирается выйти замуж.

Значит, ему нужен кто-то для компании. Эта мысль не обидела ее. Несомненно, у него был выбор.

– Вы недавно разошлись? – поинтересовалась она.

– Семь лет назад. – Он не стал вдаваться в подробности, заметил только, что жена слишком тревожилась из-за его работы, хотела, чтобы он сменил ее, но он любит свою профессию. – А вы? Как давно вы в разводе?

– Почти два года. – Интересно, будет ли она через семь лет чувствовать ту же пронзительную боль, какую уловила в голосе Эда О’Брайена? Скорее всего нет. У них были разные обстоятельства. Ее с Биллом больше ничто не объединяло. – Мне не хочется об этом говорить, – призналась она.

Он тряхнул головой и смущенно улыбнулся.

– Вы и так проявили удивительную терпимость, – сказал он, глядя на красный закат за ее спиной – предвестник ночи. – Ну что, пошли? – предложил он и осушил свой бокал.

Хейли надела кожаный пиджак. В Висконсине она носила его осенью, здесь он годился и на зиму.

Они начали с самого отдаленного места – с маленькой таверны и танцзала на Робертсон-стрит, к западу от Наполеон-стрит. Хотя здесь имелись сцена и танцевальная площадка, для выступления музыкантов было слишком рано, и в баре собралось лишь несколько ранних посетителей, большинство в рабочей одежде. Они сидели, обхватив ладонями стаканы и бутылки с местным пивом.

Пока О’Брайен ходил за пивом, Хейли обогнула танцплощадку, разглядывая фотографии игравших здесь музыкантов.

– Линна любила оркестры с ударными, – сказал он. – Джо говорил, они всегда ходили сюда, когда здесь играл этот оркестр. – Он указал на снимок рок-группы. Перед оркестром посреди сцены стояла женщина, судя по всему, обнаженная до пояса: ее грудь прикрывали длинные волосы. Разобрать, что было написано под снимком, не представлялось возможным.

– Одну минуту, – извинился О’Брайен и отлучился к стойке.

Когда он вернулся, из аудиосистемы грянули тяжелые звуки ударных.

– Да, это они, – подтвердил Эд, прежде чем Хейли успела задать вопрос.

Закрыв глаза, Хейли поплыла на волнах музыки, размышляя о Линне, представляя, как бы она двигалась под этот ритм, вскинув руки над головой и покачивая бедрами. Ее руки были пусты – они ждали. Ее лоно было влажным – оно тоже ждало. И только на один-единственный миг Линна стала реальной, она стала…

– Что с вами? – спросил О’Брайен, и Хейли испуганно открыла глаза.

– Ничего… Просто, думаю, мне на какое-то мгновение удалось стать своим персонажем. Я почувствовала себя Линной.

– Когда вы начнете на нее походить, я предупрежу вас заранее, что собираюсь сбежать. – Поскольку по выражению ее лица можно было понять, что она не совсем уловила, шутка ли это, Эд по-мальчишески широко улыбнулся. – Я не любил эту женщину. Особенно мне не нравилось, что Джо, когда мы встречались, говорил только о ней.

– Он обожал ее, – заметила Хейли, вспоминая свой сон.

– Ее все обожали, почему же она выбрала именно такого парня, как Джо?

Хейли тоже это интересовало. Ответ содержался во вчерашнем сне. «Со временем, – подумала она, – я смогу расшифровать его или Линна мне поможет».

Они нашли уютный столик за танцплощадкой, рядом с запертой дверью во двор. Внутренние дворики – такая же непременная принадлежность всех новоорлеанских таверн, как тапер или туалет. Дворик напомнил Хейли об увитых хмелем дворах у нее на родине, и она стала рассказывать Эду о прохладном висконсинском лете и долгой снежной зиме. Потом стала говорить о работе. Поскольку название главной книги было произнесено, избежать болезненной темы стало невозможно – она рассказала ему о ребенке.

Хейли заметила, что во время ее рассказа его глаза стали такими же блестящими, как ее. Несмотря на все ужасы, с которыми ему приходилось сталкиваться в этом городе каждый день, он все же не утратил способности плакать.

Взяв Эда за руку, она поведала ему о причине своего переезда в Новый Орлеан, на какое-то время забыв о Линне.

Потом они поехали в восточном направлении, к другой таверне, затем – к следующей. В обеих было слишком много народу, и они выпили там лишь по кружке пива.

– Я не знаю, где еще она могла бывать, – сказал Эд, когда они снова оказались в машине.

– Тогда отвезите меня туда, куда любите ходить вы сами, – попросила Хейли. – В какое-нибудь тихое место, где мы могли бы поговорить.

Он выбрал бар на третьем этаже отеля «Шератон». Усевшись за столик напротив Эда, потягивая вино и слушая музыку в исполнении современного джазового оркестра, аккомпанировавшего певице, исполнявшей некую композицию глубоким контральто, Хейли стала думать о белых розах и о любовниках, встречавшихся и расстававшихся в номере, который располагался как раз над этим баром. Ее мысли были исполнены страсти – вполне реальной страсти.

От Эда О’Брайена не укрылась перемена в ее лице. Он взял ее за руку и поцеловал в запястье.

– Вы были на похоронах Линны? – спросила Хейли, когда они возвращались по узкой улочке к машине.

– Я ходил туда вместе с Джо – хотел поддержать его.

– И кто еще там был?

– Ее брат, разумеется. Бывшая домоправительница. Селеста – вудуистская жрица…

– Я знаю Селесту.

– И около сотни приятелей Линны. Некоторые были пьяны.

– А муж?

– Бывший. Он прислал цветы. Насколько я помню, белые розы. Он опоздал, сидел в заднем ряду и ушел до того, как служба окончилась.

Опять розы. Неужели человек, убивший собственную жену, мог прислать на ее похороны цветы, напоминавшие об их первом свидании?

– Он был в числе подозреваемых? – спросила Хейли.

– Его подозревали уже потому, что он – Карло Буччи. Думаю, он не хотел встречаться с ее братом.

– Они не поддерживают отношений? – поинтересовалась Хейли, припоминая, как язвительно отозвался Луи де Ну о муже сестры в разговоре с ней.

– Если бы у нас были разрешены дуэли, один из них к настоящему времени уже застрелил бы другого. Вероятно, убитым оказался бы Луи.

– А как отреагировал Луи на присутствие Джо?

– Корректно. Мне удалось заметить выражение его лица, когда кто-то указал ему на Карло. Оно было намного ожесточеннее.

– Значит, он вынес свой приговор?

– Похоже на то. Кстати, я попытался разыскать полицейский отчет, о котором вы просили.

– И что же?

– Отчет исчез. Полагаю, Буччи, а может, Луи предпочли изъять его.

– А вы могли бы поговорить с детективами, которые вели расследование?

– Один из них уволился из полиции. А другой… С другим у меня не сложились отношения. К тому же он наверняка захочет узнать, почему я интересуюсь этим делом.

– Но вы же были другом Джо, разве это не достаточное основание?

– Прошло слишком много времени.

– Ладно. Я не хочу, чтобы вы из-за меня подставлялись. Давайте на время забудем о Линне.

Они попытались. Но и беседуя о музыке, кулинарных пристрастиях и любимых ресторанах, ни один из них не мог полностью отрешиться от того, что свело их вместе. Когда разговор в третий раз вернулся к Линне, Хейли признала поражение и спросила:

– Где она похоронена?

– На Сент-Винсентском кладбище, неподалеку отсюда. Мы можем проехать мимо, и вам, наверное, удастся подойти к могиле, поскольку церковный сторож живет рядом.

– Но нельзя же беспокоить его так поздно. Я могу пойти туда в другой раз. А теперь, если не возражаете, давайте наведаемся в «Сонину кухню», мне хочется угостить вас одним из кулинарных шедевров Фрэнка.

Как она и ожидала, за ужином Эд рассказывал о своем браке. Позднее, потягивая бенедиктин, который они прихватили с собой в ее комнату, он говорил о работе. Хейли внимательно слушала, стараясь не упустить ничего. Когда он описывал, на что полиция обращает внимание, делая осмотр места преступления, Хейли невольно задумалась: а все ли было сделано при осмотре места убийства Линны?

Она посмотрела через плечо Эда на рисунок. На короткий миг сконцентрировалась на Линне. Результатом явилось легкое покалывание во всем теле, так хорошо ей знакомое.

О’Брайен не знал, кого именно она видит перед собой, но заметил страсть, засветившуюся в ее взгляде, улыбку, разомкнувшую ее уста.

Незадолго до этого он собирался уходить, но теперь забыл о своем намерении. Он взял ее за плечи, заставил встать и поцеловал. Когда Хейли очутилась в объятиях Эда, Линна отпустила ее. Осталась лишь Хейли, удивленная тем, сколь естественным показался ей его поцелуй.

Когда она расстегивала длинный ряд крохотных, обтянутых шелком пуговиц на своей груди, ее руки дрожали. Еще больше задрожали они, когда она начала расстегивать пуговицы на его рубашке. Разве она ни о чем не должна его спросить? Намекнуть, что следует предохраниться? А если окажется, что он прихватил с собой то, что нужно, как она себя почувствует?

Засунув руку в задний карман брюк, Эд достал из бумажника пакетик с презервативом.

Все безопасно, подумала она, пока он вешал свою рубашку на спинку стула, где уже висела ее блузка. Потом он протянул руку к крючку на ее бюстгальтере.

На время Хейли забыла, что это не совсем ее комната, и думала не о Линне, а о своих руках и губах, о запахе тела незнакомого мужчины, оказавшегося рядом.

Позднее, после того как они воспользовались старинным диваном для целей, кои его давний владелец, живший на рубеже веков, не мог себе и представить, после того как они перебрались на кровать и О’Брайен задремал у нее под боком, она, лежа на спине и уставившись в потолок, задумалась над тем, что она сделала.

Смех, доносившийся снаружи, эхом отдавался в тишине комнаты.

Хейли проснулась от того, что кто-то стучал в дверь и О’Брайен тихо окликал ее по имени. Он уже сходил в кафе на углу и принес кофе с круассанами. Доставая салфетки из шкафчика, Хейли мельком взглянула на свое отражение в его стеклянной дверце. Волосы всклокочены, тушь под глазами размазана. Она почему-то вспомнила чистопородную колли своей матери, которая как-то во время течки сбежала. Вернувшись на следующее утро, псина выглядела примерно так, как выглядит сейчас Хейли.

– Насчет прошлой ночи… Я не… ну, я никогда не… – промямлила она.

– Ты впервые сделала для меня исключение?

– Да. – И даже более того, подумала Хейли, но не захотела признаться в этом.

– Я рад.

Ей пришлось ответить на его широкую улыбку.

Было уже больше десяти, когда они вышли из дома. Завтракали они в ресторане, располагавшемся в недавно реконструированном доме. О’Брайен выбрал это место потому, что там подавали лангустов под настоящим беарнским соусом.

– Почему Моргана не арестовали сразу? Разве детективам не казалось очевидным, что он тот, кто им нужен? – спросила Хейли, пока они ели.

– Его бы арестовали, но Джо был без сознания, когда приехала полиция, и, судя по позе, в которой он лежал, он накачался – или его накачали – наркотиками за несколько часов до трагедии, в то время как Линна умерла не более чем за полчаса до приезда копов.

– Значит, Джо не мог этого сделать?

– Мог, но это маловероятно. В то время основным подозреваемым был Буч.

– А что, если бы полиция приехала позже, скажем, на следующее утро, когда Морган уже очнулся бы и нашел труп?

– Джо мог бы доказать, что был накачан наркотиками, но определить время, в течение которого он лежал без сознания, было бы невозможно. Да, утром его вина представлялась бы куда более правдоподобной.

– Где они побывали в последний вечер?

– В нескольких клубах. Под конец выпили здесь, внизу, потом поднялись наверх. И примерно через час кто-то заколол ее. Кстати, со своим бывшим мужем она в тот день не встречалась. Он заявил об этом в полиции, когда давал показания, и нашлись свидетели, подтвердившие, что видели его в другом месте.

– Но он в любом случае не стал бы этого делать сам.

– Именно. – Выражение лица Эда изменилось – он стал более сосредоточен. – К тому же налицо были все признаки убийства в приступе страсти, а мужчина под наркотиком редко испытывает такие приступы. Послушайте, что касается полиции, то Джо закрыл проблему, оставив посмертную записку. Пусть так и будет. Пишите свою книгу как вымысел. Измените имена. Трактуйте убийство как хотите. Придумайте какого-нибудь безумного бывшего любовника или негодяя, одержимого предрассудками, который убил ее, отправляя вудуистский ритуал. Но не трогайте Карло Буччи, потому что у него есть люди, которые закопают вас так глубоко, что никто никогда не найдет.

Это предупреждение вдруг всплыло в ее памяти по дороге на Сент-Винсентское кладбище, и, идя по аллее между склепами и мраморными надгробиями тех, кто предпочитал традиционное погребение, Хейли припомнила рассказы о том, как во время сильных ливней потоки воды выносили на поверхность тела умерших, не желавших мирно покоиться в своих могилах. Закопай кого-нибудь поглубже – и он непременно всплывет в Новом Орлеане. Стоит ли удивляться, что живые тут задаются вопросом, действительно ли умерли те, кого они любили.

И неудивительно, что здешние жители так ублажают своих предков. Нигде и никогда Хейли не видела столько свежих цветов на старых могилах.

– Вот, – сказал О’Брайен, указывая на фамильный склеп де Ну.

Хотя колонны из розового гранита, поддерживавшие две каменные арки, не были покрыты зеленоватым налетом, склеп нес на себе печать времени. Самое старое погребение в нем принадлежало матери Линны. Имя Анри де Ну было выгравировано на отдельной табличке рядом с ее именем, табличка дочери – внизу, под табличкой матери. Еще оставалось место по крайней мере для дюжины имен, хотя существовал лишь один человек, который мог найти упокоение в этом склепе.

– Старик Анри верил в планирование будущего, не так ли? – заметил О’Брайен.

– Не понимаю, как здесь можно похоронить еще кого-то? Склеп совсем небольшой.

– А, вы же туристка, я совсем забыл. – Эд обвел рукой склепы, стоявшие вокруг. Количество значившихся на них имен явно не соответствовало размерам склепов. – Видите ли, обычай хоронить новых покойников поверх старых восходит здесь еще к временам, когда Новый Орлеан принадлежал испанцам. В пределах города мало кладбищ, и все они маленькие. Тем не менее места хватает, так как в условиях повышенной влажности и жары тела разлагаются очень быстро. Уже через год и один день после предыдущего погребения можно захоранивать следующего покойника на том же месте. Могильщик вскрывает захоронение, удаляет то, что осталось от гроба, и метлой выметает из него останки в могилу. Там они смешиваются с останками предыдущих погребенных, а место для нового покойника освобождается.

– Значит, Линна лежит на месте, которое прежде занимала ее мать?

– Да, и Луи в конце концов займет свое место рядом с ней и родителями.

Хейли кивнула и остановилась, чтобы рассмотреть кресты на двери склепа возле таблички с именем Линны, маленький горшочек с фиалками, стоявший на земле перед ее могилой, а также клочки кружев и увядшие цветы, разложенные на полочке под надгробием.

– Люди верят в ее силу, не так ли?

– Да, кое-кто верит до сих пор. Если бы ее похоронили на Сент-Луисском кладбище, вы бы увидели еще больше знаков поклонения ее почитателей.

– А разве почитатели могут приходить не в любое место?

– Здесь такие подношения не приветствуются. Они засоряют кладбище. Но как видите, даже тут смотритель какое-то время не убирает их.

Хейли продолжала разглядывать склеп, размышляя, почему ей так хотелось прийти сюда. Среди этих красивых надгробий и крохотных цветников, покрытых сочной травой, едва ли скрывались ответы, которые она искала. Что же касается призраков умерших, то сомнительно, чтобы они обитали по соседству со своими разлагающимися оболочками.

– Идемте отсюда, – сказала она.

Эд подкатил к входу в «Сонину кухню» и поцеловал Хейли, прежде чем та вышла из машины.

– Поужинаем в субботу вечером? – предложил он.

Она согласно кивнула, в душе благодаря Бога за то, что у нее впереди четыре дня, чтобы разобраться в своих чувствах.

Глава 12

Три следующие ночи Хейли снилась только Линна.

Вот она еще ребенок, проскальзывает в кровать к брату, тесно прижимается к нему, и они лежат, прислушиваясь к разносящимся по длинным пустым коридорам предсмертным крикам матери. В глазах Луи стоят слезы, а лицо Линны застыло, как замерли и ее чувства. Ее душу больше ничто не трогает…

Гроб матери. Бледно-голубая обивка, призванная оттенить лицо покойницы, только делает его еще более худым и искаженным, словно смерть так и не избавила Джоанну от мук агонии.

Линна стоит рядом с Луи, ее скорбь так велика, что она не может выразить ее. Из-под темных очков брата льются слезы; он содрогается от сдерживаемых рыданий. Анри де Ну подходит сзади и становится между ними. Его рука сильно, до боли, сжимает плечо Линны.

Слезы подступают к ее глазам. Папа должным образом выражает свое горе.

Позднее Линна и Луи, как всегда рука об руку, стоят перед склепом на Сент-Винсентском кладбище, глядя, как тело их матери опускают в могилу, которую закрывают тяжелой мраморной плитой.

Тем же вечером Линна, худенькая, испуганная, осиротевшая, снова идет на кладбище, вцепившись в руку Жаклин. Они оставляют на полочке перед могильной плитой стакан воды и тарелочку с печеньем. Прежде чем уйти, Линна отрывает пуговицу от своего пальто и кладет ее рядом с угощением…

Вот Линна в белой блузке с круглым воротником, в клетчатой шерстяной юбке, которую в Новом Орлеане можно носить разве что в самые холодные дни зимы, одна возвращается из школы. Вокруг нее все дети смеются, болтают. Кто-то прекрасным высоким сопрано поет церковную песнь. Линна не обращает на них никакого внимания, все ее мысли сосредоточены на церемонии, в которой ей предстоит участвовать вечером…

Линна и Луи за обеденным столом, во главе стола – отец, его глаза закрыты, склонив голову, он читает молитву. В тени кухонной двери застыла Жаклин – она ждет, когда можно будет подавать еду. Линна поднимает глаза, подмигивает ей и лукаво улыбается. Жаклин испуганно таращится и прикладывает руку ко рту, словно напоминая Линне о наказании за нечестивость. Линна распрямляется и морщится от боли: болит то место между лопатками, куда ее недавно ударили…

После таких снов Хейли казалось, что ею манипулируют, и это ее раздражало. Тем не менее она исправно записывала свои сны, стараясь не упустить ни одной детали, и, сидя за компьютером, когда никакой дух ею не руководил, начинала постепенно восполнять пробелы в своих недавних сновидениях.

Портрет Анри де Ну получался еще более ужасным – под маской интеллектуала скрывались зло и жестокость. Бежали часы. К тексту добавлялись все новые и новые страницы. Зачастую Хейли теряла ощущение времени, как бывало во сне или когда Линна полностью овладевала ею. Но текст всегда сохранял оригинальную стилистику Хейли и не казался чужим, несмотря на то что был еще не отредактирован и многое она записывала с сокращениями.

В ее книге Линна и Луи представали сиротами, а Анри – их дядей. Этот сюжетный сдвиг не так уж далеко уводил от истины, а реальная история благодаря ему приобретала черты художественного вымысла.

О’Брайен позвонил в пятницу днем, чтобы условиться о времени их свидания. За последние четыре дня, если не считать хозяина магазина и официантов, с которыми она лишь перекидывалась словом-другим, он был единственным, с кем она говорила. И все же Хейли не чувствовала себя одинокой.

Селеста заглянула к ней в субботу ближе к вечеру. Она ворвалась в комнату в своем зеленовато-голубом шерстяном плаще-пелерине и красном тюрбане из джерси. В этом одеянии, с ярко-красными губами и ногтями, на фоне темных стен она выглядела весьма экзотично.

– Вы видели воскресные новости? – спросила она.

– Воскресные? – Хейли не предполагала, что воскресную газету можно купить в субботу.

– Вот. – Селеста ткнула пальцем в ту часть первой полосы, которая освещала важнейшие события городской жизни. Одна статья была посвящена Хейли.

«Хейли Мартин, автор ряда книг, вышедших в издательстве „Расс Читин пресс“, в течение нескольких месяцев собирает в Новом Орлеане материал для детективного романа об убийстве Линны де Ну.

Мисс Мартин утверждает, что узнала о трагедии после того, как поселилась в квартире, где она произошла, и обнаружила на стене вудуистский рисунок, сделанный, как она полагает, рукой самой Линны де Ну».

Далее излагались обстоятельства убийства и самоубийства, произошедших в однокомнатной квартирке над «Сониной кухней». В завершение были даны краткие сведения о Хейли. Были упомянуты как Анри де Ну, так и Карло Буччи, причем Карло – не один раз. Статья заканчивалась соображением, которое особенно насторожило Хейли:

«Предыдущие жильцы этой квартиры уверены, что она населена призраками. Если это так, остается лишь гадать, какие музы будут вдохновлять автора при написании романа».

По мере чтения к горлу Хейли подступала тошнота.

– Я ничего об этой статье не знала, – заметила она.

– А я и не думала, что вы знаете. Как считаете, кто оповестил прессу? Может, ваш агент?

– Нет. Не агент и не издатель. Во всяком случае, прежде они никогда не делали ничего подобного, не посоветовавшись со мной.

– Так кому же понадобилось, чтобы все об этом узнали?

– Может, Фрэнку Берлину? Эта история способна сделать рекламу его ресторану, хотя вряд ли он испытывает недостаток в посетителях. Мог дать информацию Луи де Ну – чтобы заставить Карло Буччи поволноваться.

– Или кто-нибудь из официантов, слышавших, как об этом говорили Фрэнк или вы, – добавила Селеста.

Или Жаклин, по той же причине, что и Луи, подумала Хейли.

– Позвоните в газету. Спросите, откуда они взяли информацию, – предложила Селеста.

– В субботу вечером?

– Новости не знают выходных. Кто-нибудь там непременно есть.

Хейли последовала совету Селесты и поговорила с дежурным редактором, который, судя по голосу, был полон желания помочь ей. После того как Хейли объяснила, кто она, он попросил ее не вешать трубку и по другому телефону связался скорее всего с автором статьи. Затем он сказал:

– Мэм, я не совсем понял, зачем вы звоните. Эдам Вулф заявил, что вы сами рассказали ему эту историю три дня назад. Он проверил все у вашего издателя и… В статье искажены какие-либо факты?

– Нет… нет. Благодарю вас. Однако я хотела бы сама поговорить с этим репортером. Когда я могла бы его застать?

– Позвоните в понедельник после одиннадцати.

Хейли медленно опустила трубку на рычаг и долго смотрела на нее, словно трубка могла ответить на ее вопросы.

Селеста, в свою очередь, смотрела на Хейли так, словно между ними стоял призрак Линны.

– Что-нибудь не так? – спросила она.

– Их ввела в заблуждение какая-то женщина, назвавшаяся мной.

– И почему это вас удивляет? Любой мог попросить какую-нибудь женщину позвонить вместо вас. Если только вы не думаете… Хейли, она что, имеет власть над вами?

– Только когда я ей это позволяю. Вы помогли мне вступить с ней в контакт, и это обернулось катастрофой. – Хейли показала ей то, что написала Линна, а потом во всех чудовищных подробностях описала свой приступ мигрени. Но ведь Линна выходила из дома очень ненадолго, лишь в магазин. И Хейли казалось, что все это было исключительно их личным делом – ее и Линны.

В конце концов она рассказала Селесте о снах, которые видела в последние несколько дней.

– Разве может заклятие подействовать на такого человека, как Анри де Ну? – спросила она после того, как Селеста прочла записи ее снов.

– Он верил, что может. И это самое главное.

– Вы хотите сказать, что в этом деле нет ничего реального, одна мистика?

Селеста улыбнулась:

– А разве молитвы реальны? Едва ли, но ведь они приносят несомненное утешение тому, кто молится. Каждый, даже порочный человек, стремится найти в себе Бога. – Она стояла перед рисунком на стене и водила рукой по буквам. – Я никогда не признаюсь, что сказала это, Хейли, но вудуизм легко объясним. Это религия бессильных, родившаяся во времена, когда клочок соломы, несколько волосков, лоскуток одежды и вера в могущество духов предков были единственной силой, на которую могли положиться несчастные, выбитые из колеи люди. Из того, что Линна вам открыла, следует, что она была как раз одной из таких бессильных. Неудивительно, что дочь Анри де Ну стала столь ревностной последовательницей вудуизма. – Селеста еще несколько мгновений молча смотрела на рисунок, потом обернулась к Хейли. – Мне очень жаль, но теперь вам придется принять мою помощь. Эту комнату следует защитить.

– Нет необходимости, – возразила Хейли, удивившись своему спокойствию. – Я не боюсь духов. Линна прекрасно с ними справляется. Кроме того, не духи убили Линну. А мужчины, сделавшие это, не будут знать, что перед моей дверью рассыпана соль или что в комнате есть фетиш, призванный не позволить злу войти в нее. А уж если они войдут, фетиш вряд ли их остановит.

– Хейли, прошу вас. Позвольте мне это сделать.

Хейли обошла комнату, желая убедиться, что Линна не против помощи Селесты, но ничего не почувствовала.

– Ладно, – согласилась она.

– Тогда сделаем это сегодня же вечером, – сказала Селеста. Она села на кровать, поджав под себя длинные ноги, и закрыла глаза.

Хейли не отрываясь смотрела на нее, пока не поняла, что та еще долго будет пребывать в трансе. Она попробовала работать и нисколько не удивилась тому, что это плохо получалось у нее до тех пор, пока Селеста, явно довольная тем, что ей открылось, не ушла, пообещав вернуться в десять.

Луч солнца, скользя по стене, добрался до экрана компьютера. Весь тот час, что понадобился солнцу, чтобы завершить свой ежедневный путь, Хейли сидела, уставившись на последние слова, светившиеся на экране, в ожидании неизбежного. Она хотела поскорее покончить с этим.

Но несмотря ни на что, сила охватившего Хейли чувства поразила ее: только она решила сделать перерыв в работе, как внезапно раздался стук в дверь. Он застиг ее в центре комнаты и парализовал так, как страх парализует кролика.

Однако она быстро справилась с собой. В конце концов, кто может с ней что-либо сделать в субботний вечер? В холле кафе толпятся гурманы, которым совершенно нечего делать, уж они-то непременно заметили бы, если бы кто-то чужой поднимался по лестнице. Стараясь ничем не выдать страха, она подошла к двери и открыла ее.

– Я Карло Буччи, – сказал мужчина голосом, которому, невзирая на ярость, сумел придать оттенок привлекательности. Не ожидая приглашения, Буччи прошел мимо нее в глубь комнаты и швырнул ей клочок газеты со злополучной статьей. – Объясните, что это! – потребовал он.

Хейли видела этого человека в своих снах, ощущая себя Линной, держала его в объятиях, но все равно оказалась неподготовленной к встрече с ним. Хотя Буччи не был крупным мужчиной, казалось, он заполнил всю комнату. А может, то был ее страх, от которого искрился воздух. Или дело было в том, что она не могла смотреть ему в глаза, опасаясь его проницательного взгляда. Она знала, как всегда, когда встречалась с истинным злом, что этот человек опасен.

– Это означает именно то, что там написано, – ответила она.

– Книга? О ней?

– Роман о женщине, похожей на нее. – Хейли жестом пригласила его сесть за стол со стеклянной столешницей. – Я как раз собиралась пить чай. Не хотите ли чашечку?

Он не обратил внимания на ее приглашение. Буччи неотрывно смотрел на рисунок.

– В статье говорилось о рисунке. Я полагал, что это будет какой-нибудь клочок бумаги вроде тех, что она разбрасывала по всему дому. Это вообще-то то же самое, но… – Он повернулся к Хейли. Его лицо выражало крайнюю степень удивления. Было трудно понять, искреннее оно или притворное. – Зачем она это сделала?

– Не знаю. У вас есть какие-нибудь предположения?

– Линна никогда меня не боялась, если вы это имеете в виду. Я иногда думал, что она вообще никого не боялась, научившись с детства противостоять такому тирану, как ее отец. Позднее понял, что вся ее жизнь была сплошным дерзким сопротивлением собственному страху.

– Страху перед чем? – Хейли постаралась, чтобы ее вопрос не прозвучал вызывающе.

– Перед отцом. Перед призраком матери. И – хотя она никогда не признавалась в этом ни мне, ни кому бы то ни было другому – перед братом.

Карло ненавидел Луи так же, как тот ненавидел его; неудивительно, что он это сказал.

– Луи разделял ее верования? – спросила Хейли.

Казалось, Буччи не услышал вопроса.

– Но она никогда не боялась меня, – продолжал он. – Она спорила со мной, нисколько мне не уступая. И обычно побеждала. Если бы Линна боялась меня, она никогда не подала бы знака. Я нашел это…

Он не окончил фразу. На пороге стояла Селеста, ее ярко накрашенные губы слегка приоткрылись от удивления. Овладев собой, она медленно опустила саквояж на пол у самого порога и вплыла в комнату, протянув руки навстречу Буччи:

– Месье Карло! Какая неожиданная радость! Я не видела вас после похорон Линны. Как поживаете?

Он проигнорировал ее приветствие, его руки были плотно прижаты к бокам.

– Я отвечу на ваш вопрос относительно Луи, – продолжил он, обращаясь к Хейли. – Они делили все. Но ее вера была поверхностной. Его – фанатичной. – Сказав это, он повернулся и исчез так же внезапно, как появился.

Закрыв за ним дверь, Хейли прислонилась к ней и шумно вздохнула:

– Ух! Чувствую себя так, словно только что через комнату прошла пантера. Если ваш оберег будет таким же действенным, как ваше своевременное появление, думаю, он мне очень пригодится.

– Во всяком случае, вижу, что теперь вы относитесь к моему предложению разумно. – Селеста скинула голубой плащ. Под ним на ней был черный вязаный, тесно облегающий жакет. На ногах – высокие, почти до колен, черные ботинки. С тех пор как подростком Хейли была сумасшедшей поклонницей Дианы Ригг и ее героини в «Мстителях», она не видела женщины, выглядевшей столь элегантно в таком облегающем наряде. – А теперь сможете ли вы делать то, что я скажу, и не хихикать при этом? – спросила Селеста.

– Постараюсь.

– Тогда идите сюда. – Селеста вручила ей четыре белых толстых свечи и велела, расставив их по четырем углам комнаты, зажечь. Сама она между тем насыпала длинные бороздки соли перед входной и балконной дверями.

– А разве не нужно обсыпать все по периметру? – поинтересовалась Хейли.

– Это защита от мужчин, а не от духов. Мы не станем отпугивать остальных, тех, кто живет в этой комнате, да? Теперь встаньте вот здесь, в центре, и вытяните руки вперед. Я благословлю вас, потом комнату – вот и все.

Хейли сделала так, как велела Селеста. Ритуал походил на тот, в котором она участвовала, когда покупала у жрицы свой талисман гри-гри, но сейчас голос Селесты звучал более патетически. На лбу женщины выступили капельки пота, когда она произносила заклинания, сначала обернувшись к Хейли, потом – к двери, потом – к окну.

– …во имя святых Иуды и Иосифа, во имя Оришаса Оддуа и Йемайи, во имя их детей, пребывающих на земле, защити эту женщину, – пропела Селеста, посыпая голову Хейли солью. – Защити эти стены, – продолжала она, бросая щепотку соли на пол перед дверью. – Защити этот дом от зла. – С этими словами Селеста открыла дверь и высыпала остатки соли в коридор. В этот самый миг кто-то, должно быть, открыл входную дверь внизу, потому что в комнату ворвался сквозняк. Язычки пламени дрогнули, но не погасли.

– Придется начинать все сначала? – спросила Хейли.

– Нет, – ответила Селеста. – Это был знак, который я и надеялась получить. Свершилось. – Жрица рухнула в рабочее кресло Хейли у стола, откинулась на спинку, насколько позволяла пружина, и потерла пальцами виски.

– Горничная Берлина регулярно пылесосит коридор, – заметила Хейли.

– Эта соль не должна находиться там постоянно. Она предназначена для того, чтобы отпугнуть злых духов, которые могли оказаться за дверью и искать лазейку, чтобы проникнуть внутрь.

– Если они могут проходить сквозь закрытые двери, разве не сумеют пройти и сквозь стены?

– А когда вы, как, кстати, и я до сих пор, пьете кровь Христову, разве, несмотря на всю вашу веру, вы не отдаете себе отчета в том, что она имеет вкус дешевого вина?

Хейли прекрасно ее поняла.

– Простите, – сказала она. – Просто мне всегда хочется докопаться до сути вещей.

– Тогда удивительно, что вы за все это время ни разу не шелохнулись. – Селеста вытерла лоб тыльной стороной ладони.

– Ваша работа так изнурительна? – поинтересовалась Хейли.

– Я следовала примеру Линны: она ведь ждала худшего, я – тоже. Все время после того, как ушла от вас, я готовилась к сегодняшнему вечеру. – Она взяла бокал вина, который поднесла ей Хейли. – У меня с утра маковой росинки во рту не было, так что вино ударит мне в голову, – предупредила Селеста, однако вино выпила. – Ну а теперь, когда мне больше не нужно концентрировать внимание, откройте, что сказал вам Буччи?

– Не много. Сначала, полагаю, он хотел напугать меня и заставить отказаться от книги, но потом увидел рисунок Линны и забыл об угрозах.

– Значит, ее заклинание действует до сих пор, – задумчиво произнесла Селеста. – А теперь, думаю, мне нужно что-нибудь поесть, пока я во хмелю не упала на вашу кровать.

Даже сейчас, в десять часов вечера, «Сонина кухня» была переполнена, вокруг кассы толпилось множество страждущих, поэтому Селеста повела Хейли в таверну, стены и потолок которой были обклеены фотографиями туристов, когда-либо перекусывавших здесь. Одинокий музыкант, стоя на узенькой сцене, играл на гитаре, отбивал ритм ногой и нараспев отвечал на реплики, которые ему бросали из зала. Несмотря на открытую входную дверь, в длинном узком зале было накурено, душно от пара, поднимавшегося над кипящей в котле водой. Рядом с котлом в садках копошились живые раки, ожидая своей очереди попасть в кипяток.

За десять долларов им дали целую гору свежих раков с чесночным маслом и французский хлеб, которым так вкусно собирать подливу. Они ужинали – если этим приличным словом можно обозначить такое варварство – до тех пор, пока специальный тазик не наполнился пустыми раковыми панцирями, а их юбки не оказались замызганными жиром. Если среди присутствующих и находились представители паствы Селесты, они, чувствуя настроение жрицы, не докучали ей.

– Ну что, хватит? – спросила Селеста, когда они прикончили четвертое блюдо с раками.

– У меня, кажется, осталось местечко еще для одного, – ответила Хейли и ухмыльнулась. Какими бы опасностями ни грозило будущее, сегодня это никак не влияло на ее настроение. Давненько не было ей так легко.

– Давайте вернемся в вашу комнатку и еще немного поговорим.

Они возвращались длинным путем, по улице, освещенной мягким светом старинных фонарей и малолюдной из-за пронизывающего холода.

В вестибюль и на лестницу, ведущую к квартирам, врывались из ресторанной кухни ароматы специй и шоколада.

Селеста глубоко вдохнула.

– Завтра будет «Шоколадный грех»? – спросила она.

– Он у них бывает каждое воскресенье. – Выкинув из головы все связанное с убийством, Хейли поднималась по лестнице, шаря в сумке в поисках ключа.

В коридоре, однако, взглянув на золотисто-зеленый ковер, она почему-то представила себе Соню Берлин, распростертую на полу перед своей дверью, с торчащими из-под длинной юбки ногами в чулках и вытянутой вперед палкой.

Что же все-таки увидела Соня?…

Может, окровавленную Линну, лежащую на кровати, или убийцу в залитой кровью одежде. Возможно, нож, который полиция так и не нашла, пока он не появился снова при самоубийстве Джо Моргана. Возможно…

Восемь лет, Хейли. Да, восемь лет назад страх убил эту женщину. Оставь же ее в покое хоть теперь.

Не успела она вставить ключ в замочную скважину, как дверь поддалась и приоткрылась.

Хейли попятилась, услышав внутри какой-то звук.

– Я запирала ее, – шепотом сказала она Селесте. – Точно знаю, что запирала.

Селеста толкнула дверь ногой.

– Вы оставили свет включенным? – спросила она.

– Не уверена.

Селеста двинулась вперед.

– Подождите! – остановила ее Хейли. – Там может кто-то быть.

Покачав головой, Селеста вошла. Более осторожная Хейли топталась в коридоре.

– Посмотрите, здесь все на месте? – спросила Селеста, когда Хейли все же решилась войти.

Ящики стола не были выдвинуты, дверца стенного шкафа закрыта. Шкатулка для драгоценностей – та самая, с наборным замком, которую Билл подарил ей в ожидании драгоценностей, которые у нее когда-нибудь появятся, – по-прежнему стояла на туалетном столике. Даже рабочий стол выглядел таким, каким она его оставила, конверт с газетными вырезками лежал сверху.

– Все нормально, но дверь я точно запирала.

Селеста осмотрела дверь снаружи, надеясь заметить следы того, что замок открывали отмычкой или откручивали болты.

– Если тот, кто это сделал, хорошо знает свое дело, полагаю, никаких следов не будет, – заметила она.

– Или подействовала ваша защита.

– Зачастую такая защита – не более чем удача. Может, мы появились как раз в тот момент, когда грабитель только вломился в комнату. Он услышал, что мы поднимаемся, и улизнул по черной лестнице.

Хейли не ответила. Действительно ли она закрыла дверь и проверила, заперта ли она?

Она выдвинула верхний ящик стола. Нож и духи лежали на том самом месте, где она их оставила.

– Вероятно, я ошиблась, – призналась Хейли. – Давайте забудем об этом.

Селеста вытянулась на диване.

– Расскажите мне подробнее о ваших последних снах.

Хейли дала ей распечатку двух наиболее неприятных эпизодов из воспоминаний Линны об отце. По мере чтения выражение лица Селесты становилось все более напряженным, словно она снова была готова впасть в транс. Закончив, жрица продолжала крепко сжимать листки, будто пыталась вытянуть из них энергию.

– Когда я была маленькой девочкой, моя семья жила у бабушки в городке к югу отсюда. Моей лучшей подругой была Лисинда, такая крохотная мышка, которая жила по соседству. Каждый вечер отец бил ее за ту или иную провинность. Вероятно, он делал с ней и еще кое-что, но в те времена не было принято открыто рассуждать об инцесте. Если мать Лисинды пыталась вмешаться, он бил и ее. И наконец девочка не выдержала. Она собрала отцовские вещи в бумажные пакеты и выставила на порог, прикрепив записку, в которой говорилось, что она больше не хочет, чтобы он был ее папой. Когда он увидел эти пакеты, Лисинда была дома одна. Отец в ярости ворвался в дом и убил ее. Потом заявил, что это был несчастный случай. Жена сказала, что верит ему, но позднее, когда его отпустили, эта женщина пришла к моей бабушке и попросила ее узнать, действительно ли он невиновен. Бабушка дала ей тонизирующий напиток, который та должна была подмешать ему в питье. Потом следовало час подождать, сказать ему, что она сделала, и спросить, убил ли он Лисинду. Если он был виновен, напиток должен был убить его. Если нет, он остался бы в живых. Разумеется, он умер, и все понимали, что он умрет.

– А что было в напитке?

– Паслен. В тот момент, когда мать Лисинды все рассказала мужу, у него произошел мощный выброс адреналина, который, смешавшись в крови с ядом, парализовал сердце.

– Вашу бабушку посадили?

Селеста улыбнулась:

– Бабушка сделала лишь то, чего не смог сделать суд. – Помолчав, она добавила: – Так же поступила и Линна. Теперь, прочитав это, я сожалею, что судила ее столь строго. Она не была пресыщенной богатой девочкой, какой я ее считала. Подобно тем рабам, которые тайком совершали свои обряды, она имела все основания владеть теми тайнами, которые познала. Ее осведомленность потрясла меня. Она знала не только то, что известно местным жрецам. Она обращалась к богам, чьи имена почитал когда-то народ йоруба и которые помнят теперь лишь в Африке да на Гаити.

Селеста стала рассказывать, как сама обучалась на Гаити, как совершила путешествие в Нигерию за несколько лет до всех этих событий. В другое время Хейли восхитилась бы ее рассказом. Но только не сегодня. Кто-то вторгся в ее жизненное пространство. Она чувствовала это по тревожным флюидам, исходившим от стен ее жилища.

После ухода Селесты Хейли проверила, все ли замки надежно заперты, и впервые за то время, что жила здесь, накинула на дверь цепочку.

Этого оказалось достаточно. Всю ночь она спала спокойно, пока рассветный луч не проник в комнату и улица не начала оживать.

Глава 13

На следующий день О’Брайен приехал пораньше с бутылкой виноградного вина и двумя розовыми бутонами в матовой стеклянной вазе. Хейли разлила вино по бокалам и только потом заговорила об истории со статьей. Как она и предполагала, Эд узнал о ней еще накануне вечером на работе.

– Все считают, что утечка произошла от твоего издателя, – сообщил он.

– Но в газете сказали, что им все сведения дала я сама. Завтра я смогу поговорить с репортером и все выяснить.

Он не стал напоминать ей об осторожности, а она, желая, чтобы этот вечер принадлежал только им двоим, не стала упоминать о таинственных визитерах и открытой двери.

Они ужинали в семейном ресторане на северной окраине города.

– Я подумал, тебе будет интересно продолжить знакомство с Новым Орлеаном и увидеть что-нибудь помимо старых улиц, прилегающих к реке, – объяснил он.

Пока они смаковали сомовые палочки, он рассказывал о своей работе, об удачах, принесших награды, а также и об ошибках. Мало-помалу разговоры за соседними столиками стали стихать: люди начали прислушиваться. Хейли не могла осуждать их. Рассказы Эда были в высшей степени увлекательными, а последний, о женщине, придумавшей хитроумный план, чтобы убить мужа, а по возвращении домой признавшейся во всем няне своего ребенка, – уморительным.

– Преступники всегда так глупы? – спросила Хейли.

– Только те, которых мы ловим. По-настоящему умные годами остаются на свободе, обычно потому, что никто, в сущности, не уверен, что преступление действительно было совершено. Трупов не находят или если находят, то слишком поздно, когда судмедэксперты уже не могут установить причину смерти. Бывает, что труп всплывает совсем не там, где произошло убийство.

Если Карло убил Линну, он устроил все почти так же, подумала Хейли и спросила:

– А как насчет наемных убийц?

– Это профессионалы. Их оружие невозможно обнаружить, и ничто не связывает их с жертвами. Единственное, о чем им следует позаботиться, – это чтобы никто их не увидел на месте преступления. Даже если их ловят, из них невозможно вытянуть ни слова. Что касается Линны…

– Нет, – перебила его Хейли, – не нужно вспоминать о ней сегодня.

«Почему, Хейли? Потому что она может забраться в твою телесную оболочку, завладеть твоим рассудком, похитить твоего мужчину?»

По теплой улыбке Эда Хейли поняла: это именно то, что он хотел от нее услышать.

После ужина он повез ее на берег озера Понтшартрен. В холодном ночном воздухе над гладью воды, клубясь, поднимался негустой туман, из-за которого звезды над горизонтом казались размытыми. Кроме них, на берегу оказалась лишь чернокожая женщина с девочкой, наверное, внучкой. Они сидели рядом у самой воды, женщина шепотом что-то говорила девчушке, а та кивала и время от времени поднимала личико к звездам.

Хейли, чьей профессией было наблюдать за чужими жизнями, хотелось подойти поближе и прислушаться, но она лишь поплотнее закуталась в пальто.

– Замерзла? – спросил Эд.

– Немного.

– Я у тебя побывал. Могу теперь показать тебе, где я живу?

Нечто внутри ее – она предпочла бы, чтобы это «нечто» не владело ею так сильно – подталкивало к тому, чтобы сказать «нет», гнало домой, в маленькую комнатку, к тревожным снам. Но Хейли проигнорировала это побуждение и протянула руку Эду.

Его дом находился на узкой улочке, по одну сторону которой стояли дома, по другую – тянулся парк. Облик дома скорее напоминал северный стиль пятидесятых годов, чем новоорлеанский, – большие витражные окна в гостиной, кухня с огромным столом-островом в центре, ванная, облицованная оригинальными пластиковыми плитками.

– И три спальни внизу. Идеальное жилище для современной семьи, – сказал Эд. – Только муж моей тетушки умер через несколько месяцев после их свадьбы, поэтому детей у них не было. Она так никогда больше и не вышла замуж, но стала второй матерью для племянников. Незадолго до развода я переехал в Новый Орлеан, и тетя пригласила меня пожить у нее, а потом, в прошлом году, скоропостижно скончалась. Теперь этот дом мой.

Гостиная была оформлена в провинциально-колониальном духе, столь любимом «пожилыми тетушками»: вышитые и отороченные кружевами салфеточки красовались на подлокотниках и спинках зеленого парчового дивана и обитых бархатом стульях.

Эд догадался, почему Хейли едва сдерживается, чтобы не рассмеяться.

– У меня не так много свободного времени. Когда я здесь, мне нравится обстановка, напоминающая о тетушке. Но с тех пор как она умерла, я ни разу не замечал признаков ее присутствия, если ты это хотела узнать. – Он выключил свет и указал на парк через дорогу. – Однако если есть в Новом Орлеане другое, кроме твоей комнаты, место, населенное призраками, так оно именно здесь – залив Сент-Джон, где Мари Лаво и доктор Джон исполняли вудуистские обряды и где Линна, судя по всему, приобрела большую часть своих тайных знаний. Здесь так часто вызывали духов, что многие местные жители до сих пор полагают, будто округа наводнена ими. Они как гости, которые не заметили, что вечеринка окончена.

Хейли подошла поближе к окну, стараясь разглядеть воду за густым кустарником и деревьями.

– Иногда поздно ночью мне кажется, что я слышу барабанные ритмы, – сказал Эд. – Когда я был ребенком, здесь постоянно исполнялись какие-то ритуалы. Однажды я выскользнул из дома, чтобы посмотреть на сборище вудуистов. Никто не знал, что я прячусь в кустах возле лужайки. Несколько часов я просидел, наблюдая за происходящим: за детьми, танцующими вместе с родителями – все они казались одержимыми, – за несчастным животным, которого они убивали.

Он прижался к ней сзади, обхватив за плечи руками, и продолжил:

– Вудуизм – это религиозный культ, я знаю. Но он не несет утешения, не указывает пути к лучшей жизни.

– Наверное, поэтому многие последователи вудуизма посещают и церковь, – предположила Хейли.

– Как жаль, что я не встретил тебя раньше, – вздохнул он.

«Но тогда я не была бы готова к встрече с тобой, – мысленно ответила Хейли. – Линна подготовила меня. В тот первый раз это она поцеловала тебя». Повернувшись, Хейли обхватила его лицо ладонями, посмотрела ему в глаза и лишь потом прижалась к его рту губами, после чего, не говоря ни слова, последовала за ним по узкому коридору в спальню.

«Оставь меня, Линна. На этот раз и начало, и конец должны принадлежать только мне».

В отличие от остальных комнат в комнате Эда отчетливо ощущалась его индивидуальность – современная датская кровать тикового дерева, застланная темным клетчатым покрывалом, запахи лосьона «Олд спайс» и лавровишневой туалетной воды. Спальня была так же тщательно убрана, как и весь дом.

«Заготовка для хорошего мужа», – как говаривала ее мать. Впрочем, то же самое она говорила и о Билле.

Их отношения с Эдом носили пока лишь характер мимолетного романа. Они едва знали друг друга. А для того чтобы узнать получше, требуется время.

«Так что же ты здесь делаешь? – словно услышала она ворчливый голос матери. – Иди домой».

Хейли провела рукой по крышке тикового туалетного столика.

– Какой красивый узор, – сказала она.

– Я надеялся, что ты заметишь.

– Ты сам это сделал?

– А вот это уже комплимент. Спасибо. Да, это я сделал сам… и кровать тоже. Вот так развлекаются на досуге копы.

– Весьма творчески! – заметила Хейли и добавила: – И безопасно.

– Черта с два – безопасно. – Он поднял руку и показал ей шрам, рассекавший ладонь.

Она поцеловала этот шрам и, прижавшись к Эду, подняла лицо.

После того как они предались первому порыву страсти, он включил свет и раздвинул шторы. Доминировавшая над внутренним двориком гигантская ива отбрасывала в комнату рваную тень, накрывавшую их, когда они снова любили друг друга, на сей раз при свете луны.

Проснувшись на следующий день рано утром и прихватив одежду, Хейли отправилась в ванную, которая при дневном свете показалась ей еще более безвкусной, и там оделась. Оставив на столе записку, она выскользнула из дома, пересекла улицу и пошла по тропинке к заливу. Его коричневые воды, казалось, набегали на берег волнами в каком-то ленивом ритме, не зависящем ни от течений, ни от ветра. Несколько деревьев, росших на берегу, были тонкими, болезненными, их стволы покрылись снизу мокрым мхом.

Руки мертвецов, подумала Хейли. Сгнившие саваны. Разложившаяся плоть тянется к свету и воздуху – к жизни.

Упавший ствол представлял собой удобную скамейку. Хейли уселась на него спиной к еще холодному солнцу, достала блокнот и начала записывать свои впечатления.

Здесь и нашел ее Эд. Он принес кофе, которому Хейли очень обрадовалась, – обхватив руками чашку, она попыталась согреть пальцы.

– Давай пройдемся, – предложил Эд, и она пошла за ним по извилистой тропинке.

Ее ступни вязли в рыхлой земле. Эд остановился возле площадки, окруженной сваленными в кучу камнями и бревнами, и указал на кострище в центре, потом – на каменную кладку, возвышавшуюся над остальными. Поверх нее лежала плоская каменная плита.

– Здесь сидел король, – сказал Эд.

Хейли поняла, что он вспоминает ту ночь, когда, тайно прокравшись сюда, наблюдал за действом.

– А все остальные плясали вокруг костра, кидая в него подношения: хлеб и мясо, – продолжила за него Хейли и обошла вокруг кострища, пытаясь ощутить то, что чувствовали они, увидеть их. На камне пониже того места, где когда-то сидел король, виднелись коричневые потеки. За пределами круга валялись кости, обглоданные и разбросанные стервятниками, еще долгое время после того, как празднества оканчивались, прилетавшими сюда.

– Здесь по-прежнему отправляют ритуалы? – спросила Хейли.

– Иногда, но очень редко.

Похоже на паломничество к древнему храму, подумала Хейли.

– Одна женщина, – продолжил рассказ Эд, – находилась в трансе. Она каталась по земле, рвала на себе одежду, а когда поднялась, блузка упала с ее плеч, и она осталась обнаженной до пояса. Ей было все равно, да и люди, участвовавшие вместе с ней в ритуальной пляске, настолько отключились, что ничего не заметили, но, черт возьми, мне-то было всего одиннадцать лет! Я никогда прежде не видел женской груди и никогда не наблюдал такого безумия. Для принесения жертвы в тот раз вудуисты притащили кошку. Бедная кошка, обезумев от страха, шипела и царапала когтями всякого, кто подходил к клетке. У нас в доме постоянно жили кошки, и я, сидя в кустах, молил Бога, чтобы мне достало храбрости выскочить, прорваться сквозь толпу, открыть клетку и выпустить несчастное животное на волю. Но я не смог сделать этого и только смотрел, как они вытаскивают кошку из клетки за хвост и перерезают ей горло, чтобы жрец мог смазать ее кровью губы своей паствы. Потом много недель мне снились кошмары, но я никому не мог рассказать, в чем дело. – Слова Эда лились потоком, так ему хотелось наконец-то излить душу.

– Ты ничего не мог сделать, – постаралась успокоить его она.

– Знаю. Но забыть не могу. И это так странно. Я ведь научился вычеркивать из памяти почти все, чего не мог изменить. Проклятие, если бы я этого не сделал, то не пережил бы первого года в полиции, там, в Лейк-Чарлзе! Но если мне и сейчас снятся кошмары, то они по-прежнему связаны с той кошкой.

Они бродили почти час, взявшись за руки и не произнося ни слова, пока тропинка снова не вывела их на дорогу, а дорога – к дому.

Эд приготовил ей тост, затем отвез домой и проводил до – запертой! – двери.

– Сегодня ты, наверное, будешь работать? – полувопросительно сказал он.

– Потом – да, но прежде мы могли бы где-нибудь позавтракать. И еще я хочу разобраться с этой статьей. Пойдем со мной.

Он вошел вслед за ней и сел на кровать, наблюдая, как она роется в бумагах на столе в поисках номера телефона Эдама Вулфа. В конце концов Хейли сообразила, что после звонка в газету больше никому не звонила, и нажала кнопку повторного набора. На конце провода послышалась запись с автоответчика. «Сегодня утром в офисе никого нет, – вещал деловой женский голос. – Пожалуйста, оставьте свое сообщение после сигнала. Если вы хотите поговорить с мистером Буччи…»

Хейли с недоумением уставилась на телефонную трубку, которую держала в руке.

– Что-то не так? – встревожился Эд.

Хейли прервала связь, передала аппарат ему и еще раз нажала кнопку повторного набора.

– Я ему не звонила, – сказала она после того, как Эд выслушал предложение автоответчика. Она не хотела его волновать, но пришлось рассказать об оказавшейся открытой двери. – Ничего не взяли и не сдвинули с места, – завершила свой рассказ Хейли. – Мы подумали, что грабитель даже не успел войти, но… но позвонить по телефону!

– Мерзавец, видимо, интересуется тем, что ты делаешь, – предположил Эд. – Ему была нужна твоя рукопись или твои файлы. Может, тот, кого он послал, не ожидал увидеть такой допотопный компьютер и позвонил боссу, чтобы спросить, не прихватить ли с собой все твое оборудование.

– Позволительна ли такая неосторожность для… профессионала?

– Нет, если только кто-то не начал подниматься в тот самый момент по лестнице и у него просто не оставалось времени стереть номер.

– Или, возможно, он вломился сюда именно затем, чтобы сделать этот звонок и заставить меня нервничать.

– Это уж слишком тонко. Ты встречалась с Буччи?

– Он приходил сюда.

– Черт! – Эд провел пальцами по волосам. – Хейли, я не хотел читать тебе лекций, но, видимо, придется. Тебе нельзя здесь оставаться. Ты должна закончить свой роман в каком-нибудь другом месте.

– Поначалу он был разъярен, – продолжала Хейли, игнорируя его совет, – но потом я сказала ему, что это будет художественное произведение, и он немного успокоился. Рисунок, кажется, поразил Буччи не меньше, чем меня, когда я его впервые увидела. Думаю, если бы в тот момент ко мне не пришла приятельница, мы бы достигли некоторого понимания.

– Понимания? С ним?! Хейли, послушай меня: не будь такой дурочкой, не рискуй жизнью ради того, что давно быльем поросло…

– Моя книга может быть написана только в этой комнате, потому что она основана на фактах в той же степени, что и на вымысле. Знаю, ты в это не веришь, но это так. Я не могу уехать отсюда, пока не узнаю, чем кончилось дело.

– Даже если дело кончится тем, что ты погибнешь так же, как Джо и Линна? Господи, Хейли, ничто этого не стоит!

– Я должна дойти до конца.

Он положил руки ей на плечи:

– Если тебе непременно нужно оставаться в этом городе, живи где-нибудь в другом месте, где тебе ничто не будет угрожать. У меня просторный дом.

Хейли решительно тряхнула головой и прижалась к нему:

– Не могу.

– Хейли, ты должна знать, что я…

Хейли быстро отступила на шаг, потом еще на один. Она не хотела, чтобы он говорил то, в чем скорее всего еще не был уверен, не хотела мучиться неизвестностью: был ли он искренен или им руководила лишь тревога за женщину, которую он мог бы когда-нибудь полюбить?

– Прости, Эд. Если бы я считала, что могу написать эту книгу где бы то ни было, кроме этой комнаты, я бы согласилась. Но я не могу.

– Но должен же быть способ…

– Нет, – мягко возразила Хейли. – А теперь, если нельзя оставить эту тему, тебе лучше уйти.

– Хорошо.

Он согласился слишком быстро.

– Эд! – окликнула она, когда он уже открывал дверь. – Пожалуйста, пойми меня.

– Думаю, что понимаю. Я тебе позвоню. Обещаю. Черт, я слишком встревожен, чтобы не сделать этого.

И Хейли осталась одна, хотя почти физически ощущала опасность.

Она вернулась к столу, продолжила поиски номера телефона репортера и наконец позвонила ему.

– Эдам Вулф слушает. Чем могу быть полезен? – Голос звучал неофициально, журналист, видимо, спешил угнаться за городскими новостями.

– Это Хейли Мартин. Я хотела расспросить вас насчет статьи, которую вы написали о моей будущей книге.

– Да, мне передавали. Там что-то не так?

– Откуда вы все это узнали?

– Вы сами мне позвонили, помните?

– Дело в том, что я вам не звонила.

Вулф помолчал, потом спросил:

– А факты соответствуют действительности?

– В общем, да.

– Тогда все в порядке, и что бы вы ни пытались…

– Я пытаюсь лишь выяснить, кто вам звонил.

– Голос был очень похож на ваш.

– Очень?

– Ну, такой же, как ваш, только без северного акцента. Помните, я даже сказал вам, что вы говорите как местная жительница.

– Мистер Вулф, я никогда вам не звонила!

– Ну, пусть будет по-вашему. Мне все равно.

Он повесил трубку прежде, чем она успела спросить, где он получил информацию о предыдущих жильцах.

Ее голос без северного акцента.

– Линна, ты проклятая сука! – прошептала она, будучи слишком хорошо воспитанной, чтобы выкрикнуть это даже сейчас. – Неужели тебе так одиноко, что ты хочешь, чтобы меня тоже убили?

Закрыв лицо руками, Хейли отчаянно пожалела, что Эда нет рядом, чтобы утешить ее, но поняла, что никогда не расскажет ему или кому бы то ни было другому о том, что узнала.

Немного успокоившись, она сделала то, что должна была сделать: позвонила слесарю и попросила поставить новые замки на ее входную и балконную двери. В ожидании слесаря переписала все, что имело отношение к роману, на три дискеты, затем стерла все материалы из памяти компьютера. Один комплект дискет следовало отослать в Висконсин; второй спрятать в квартире; третий всегда носить при себе. Пусть теперь снова являются, подумала она. Пусть уносят этот чертов компьютер. Без этих данных он будет бесполезен.

Как только она покончила с этим, пришел слесарь. Хейли подождала, пока он сделает все необходимое, потом спустилась в кафе поискать Фрэнка Берлина.

По понедельникам «Сонина кухня» всегда закрывалась рано, но в тот день персонал задержался дольше обычного. Хейли уже начала привыкать к запаху кухонных чистящих средств и мерному гулу пылесоса, доносящемуся снизу, из зала. Берлин как-то признался Хейли, что не был так чистоплотен, пока его квартиру и квартиру, которую он сдавал внаем, не заполонили полчища отвратительных тараканов.

Берлин сидел за столом, откуда прекрасно просматривалась вся кухня. Его тучная фигура впечаталась в «капитанское» кресло. На столе возвышались разложенные стопками чеки и квитанции за неделю. Вертевшийся над его головой вентилятор помогал мало: лоб Фрэнка был покрыт капельками пота, под мышками расплывались темные пятна.

– Наверху что-нибудь не в порядке? – спросил он, явно недовольный ее вторжением.

– Было. – Хейли выложила на стол запасной комплект ключей от новых замков. – Но я уже приняла меры. – И она рассказала, что случилось.

– Господи, примите мои извинения! – заволновался Берлин. – Я видел статью вчера утром в газете, но не подумал, что история давнего убийства может кого-то задеть настолько, что человек решится на взлом. Вы сообщили в полицию?

– Нет. И вам лучше этого не делать – ничего ведь не пропало. Я просто захотела, чтобы у меня появились надежные замки.

– Дело ваше, но если опять что-нибудь случится, дайте мне знать – я сменю замки и на входной двери. А если послышится какой-нибудь шум среди ночи, позовите меня.

И Фрэнк примчится в своем черном кимоно, грозно размахивая мясницким ножом и сковородой, – ни дать ни взять чемпион по борьбе сумо на службе спасения, подумала Хейли.

– Обещаю, – заверила его она.

– Отлично.

Она видела, что Фрэнк очень занят. Тем не менее он предложил:

– Хотите чего-нибудь? Хлебную запеканку? Пирог с сыром? Последний кусочек «Шоколадного греха»? – При последних словах он лукаво поднял густые брови.

Хейли рассмеялась:

– Сам дьявол не мог бы предложить что-либо более соблазнительное. Но чего мне действительно хочется, так это выпить.

Пока Берлин ходил за водкой, Хейли рассматривала фотографии на стене за стойкой бара.

– Так раньше выглядела «Соня»? – спросила она, указывая на снимок, запечатлевший людей, сидящих на высоких табуретах вдоль длинной стойки. Хотя одежда и обстановка казались вполне современными, черно-белая фотография была стилизована под сепию, что придавало ей оттенок старины.

– Да. А здоровяк за стойкой – это я пятьдесят фунтов тому назад. – Фрэнк снял со стены фотографию и передал Хейли, чтобы та смогла ее получше рассмотреть. Несмотря на существенное увеличение веса, Фрэнк мало изменился, разве что волос стало поменьше, а живот теперь побольше. – Стойка тогда шла вдоль всей передней части зала и половины боковой стены. Она была такой длинной, что на выходные мне приходилось нанимать еще одного бармена, а то бы у меня ноги отвалились бегать туда-сюда. В зале стояло полдюжины столиков, но я не мог позволить себе держать официантку, поэтому большинство постоянных посетителей ели тоже за стойкой.

– А Джо Морган был постоянным посетителем?

– Ах вон оно что! Вы продолжаете работать. Мне следовало бы догадаться. Были периоды, когда Джо приходил регулярно, потом исчезал на несколько недель. Обычно он сидел вон на том месте, а когда приходил с Линной, она устраивалась рядом. – Берлин указал на место слева от конторки.

– А что он пил?

– Все, что угодно, лишь бы это было не то, что он пил накануне. В этом смысле Джо был разборчив.

Хейли подошла к указанному месту и попыталась представить, что Моргану и Линне было видно отсюда.

– Старая стойка была хоть и деревянной, но весьма уродливой. Ее не стоило сохранять как антиквариат, – пояснил Берлин.

– Понятно.

И это были последние слова, которые Хейли действительно услышала. На нее вдруг обрушилась дикая головная боль и зазвенело в ушах.

Бутылки в витрине за хромированной стойкой бара внезапно засверкали и стали выглядеть необычайно заманчиво.

Хейли осушила свой стакан до дна и поставила на стойку.

– Мне нужно идти, – поспешно сказала она и ретировалась.

Наверху, у себя в комнате, она упала на кровать. Комната неудержимо завертелась вокруг нее.

– Линна, – прошептала Хейли и протянула вперед руки.

Глава 14

Солнце, проникшее через окно, перечертило лучами пол, край кровати, ее голые ноги, торчащие из-под красного индийского покрывала, которым она укрыта. Медленно просыпаясь, она слышит тихую музыку, доносящуюся из соседней квартиры: великолепное сопрано исполняет арию из «Травиаты». Хотя утро – взгляд на часы подтверждает, что еще действительно утро, хотя и позднее – выдалось холодным, от неизменной влажности она вспотела. Рядом с ней Джо, потому ей так жарко.

Не прижиматься к нему невозможно, ведь кровать такая узкая.

Но ей все равно здесь нравится. В маленькой комнате она чувствует себя уютно; а почтенный возраст дома предполагает, что духи, которые могут наблюдать за ними – какими бы эти духи ни были, – давно утратили интерес к заботам смертных и не желают им зла. И музыка, которую слушает Соня, всегда прекрасна. Она воплощает тот идеал, в соответствии с которым следовало устроить мир.

Так она чувствует себя только в этой комнате, и только с ним у нее возникает ощущение безопасности. За тот месяц, что они знакомы, Линна и Джо Морган почти все ночи провели вместе, и все, кроме первой, здесь. По какой-то непостижимой причине ни в доме Карло, ни в собственной квартире, которую снимает во Французском квартале, она не чувствует себя так хорошо, как в этой комнате с выцветшими обоями в розовых бутонах.

Она встает с кровати, встряхивает головой – капельки падают с ее мокрых волос на пол, – смотрит вниз, на Джо. Она так долго – так восхитительно долго! – не давала ему уснуть этой ночью. К тому же весь вчерашний день он работал. Неудивительно, что теперь он так крепко спит.

Она пойдет одна, решает Линна. Провести день в старом доме с Луи и папой – для Джо это своего рода пытка. Кроме того, ей не следует рассчитывать на его помощь. Она и прежде никогда не надеялась ни на чью помощь.

Теперь, когда отец не представляет для нее опасности, она получает удовольствие от того, что дразнит его. Приняв душ, Линна обрызгивает духами ложбинку между грудей, потом накидывает на обнаженное тело блузу. Тщательно наложив макияж, надевает длинную юбку, которая колышется вокруг ее бедер, и едет в отцовский дом.

Задвижка на воротах открыта, ворота гаража подняты. Еще не переступив порога дома, она слышит голос отца – громкий и гневный, он доносится из кабинета.

Линна прислушивается: брат отвечает тихо, его интонация, как всегда, ровная, какая бывает у него, даже когда он сердится или пребывает в состоянии стресса. Она завидует его способности сохранять спокойствие, вести себя в самых ужасных обстоятельствах так, словно ничего не произошло. Линна открывает дверь в кабинет, входит и становится рядом с братом.

Анри тянет свой бурбон, напиток джентльменов, как он любил когда-то говорить, хотя Линна точно знает: джентльмены не пьют так рано и так много. Он начал пить во время болезни жены, из чувства вины, как утверждала Жаклин. Луи говорит, что теперь он пьет даже перед тем, как отправиться в суд.

После того как с Анри случился удар и он долго пролежал в больнице, все стали замечать изменения, произошедшие в его внешнем облике. Некогда густые черные волосы поредели и стали седыми. Стройная фигура начала оплывать. А сегодня Линна увидела, что лицо отца приобрело странный землистый цвет.

Пьянство, видимо, в конце концов сказалось на печени и на умственных способностях.

Нет, пожалуй, на умственных способностях пьянство отразилось еще раньше.

Анри наливает второй стакан и протягивает ей.

– Вы только посмотрите на себя, – говорит он своим детям. – Вы оба – совершенно никчемные люди.

Линна скорее ощущает, чем видит, как напрягаются плечи Луи. Вот уже несколько месяцев брат руководит фирмой и справляется с этим так же хорошо, как когда-то отец.

– Мы – твои дети, папа, – говорит Линна. – Ты сделал нас такими, какие мы есть. Тебе мы этим обязаны.

– Обязаны – мне? Да, наверное. Однако не забывайте: что сделано, можно и переделать.

Линна смеется:

– Уж не ставишь ли ты черных свечей святому Михаилу, папочка? Может, молишь его о нашей смерти? Или знаешь магические формулы, способные изменить прошлое так, чтобы мы никогда не появились на свет?

– Что ты несешь? Я ведь не колдун вроде тебя, ведьма! – В его голосе клокочет злоба.

– Ты не можешь уволить меня, папа, – есть ведь еще и партнеры, – спокойно напоминает Луи.

– Я могу отречься от тебя. Могу выгнать из дома.

Они слишком хорошо изучили его настроения, поэтому не придают значения угрозам.

– Означает ли это, что мне дозволено покинуть королевские апартаменты? – издевательским тоном спрашивает Луи. На его лице, как всегда, едва заметная улыбка, словно жизнь – лишь шутка и он единственный, кто постиг замысел шутника.

– Сделай так, чтобы я и духу твоего не чуял, – отвечает Анри. – Мы с Линной будем ужинать одни.

Луи смотрит на нее:

– Линна, ты остаешься?

Она пожимает плечами:

– Вероятно, мне тоже от него достанется как следует.

Подождав, когда Луи удалится, она садится на подлокотник кресла и закуривает, держа сигарету точно так же, как это делала мать. Ее улыбка – это улыбка матери, ее голос – голос матери. Линна видит это так же, как и он.

– Это был мамин дом. Даже в худшие времена Луи всегда жил здесь. Ты не можешь его выгнать, – говорит она. Но сейчас логика на Анри не действует, она это понимает. Однако, быть может, завтра он вспомнит ее слова.

– Он сражается в суде. Вне суда ты сражаешься за него. Но это сражение вам придется вести каждому в отдельности.

Она не сдается:

– Оставь его, папа.

– Могу, во всяком случае, на время. Но ты должна рассчитывать только на себя. Ты для меня отныне отрезанный ломоть.

К чему эти слова? Неужели он думает, она все еще маленькая девочка, которая нуждается в его наставлениях?

– По нашему с Карло бракоразводному соглашению я достаточно хорошо обеспечена.

– И на сколько этого хватит при твоем образе жизни? У тебя ведь, как я понимаю, теперь новый любовник, которого нужно содержать.

– Он сам себя содержит.

– Но не слишком хорошо, если верить слухам. Сомневаюсь, что он долго удержится на работе, а в этом случае тебе придется его обеспечивать. – Он делает паузу, ждет. Она игнорирует его замечание. – Ты с ним счастлива? – спрашивает Анри.

– Да.

– Ну что ж, это уже нечто, но я должен еще кое-что тебе сказать. Вчера я ездил на кладбище и вспомнил об обещании, которое дал твоей матери перед ее смертью. Наш дом предназначался для семьи. Эта могила строилась для наших наследников. Перед маминой смертью я сказал ей, что оставлю дом и деньги – все, какие есть – тому из вас, кто подарит мне наследника. Это будет не Луи, могу ручаться. Это будешь ты.

Неужели ему известно, как Карло хотел ребенка? Возможно, до отца дошли какие-то слухи.

– А если ни один из нас тебя не осчастливит? – спрашивает она.

– Все пойдет на нужды благотворительности. Так что поторопись, девочка. Врачи говорят, я долго не протяну.

– А если я постараюсь, ты не станешь диктовать мне новые условия?

– Нет. Ты сможешь все отдать Луи, если захочешь. Если будет ребенок, остальное для меня роли не играет. – Он замолкает, чтобы допить бурбон, и наливает снова.

Линна протягивает ему свой стакан.

– Мы с тобой всегда знали толк в хорошем виски, правда, девочка?

Она не отвечает. Что-то в его интонации заставляет ее почувствовать себя неуютно – слишком о многом напоминает.

Перемена декораций. Вместо темных деревянных панелей, бурбона и сигаретного дыма дома де Ну – комната Джо, то есть жилище Хейли. Джо просыпается в одиночестве.

Линна всегда спит чутко, часто встает раньше его, но Джо привык, открывая глаза, видеть ее в комнате. Иногда она читает или сидит, скрестив ноги, на ковре – медитирует.

Перед наружной дверью на тонких нейлоновых шнурах подвешены два перевернутых зеркала, они призваны обращать заклинания на самих заклинателей. Над внутренней дверью – маленький фетиш. Эксцентричность религиозных пристрастий Линны казалась бы Джо очаровательной, если бы он не ощущал ужаса, ставшего их причиной.

Куда подевалась Линна? Джо закрывает глаза и припоминает, что она вскользь упоминала о визите к отцу. Телефон в доме де Ну занят. Он ждет, звонит снова, набирает другой номер. Тоже занято.

Когда одна линия занята, автоответчик на другой должен принимать сообщения.

Если только не сняты обе трубки…

Линна редко говорит об отце, но того немногого, что она поведала Джо, достаточно, чтобы он начал нервничать. Джо быстро одевается и едет за ней.

Парадная дверь большого дома немного приоткрыта. Он распахивает ее настежь и входит. После яркого солнца ему требуется несколько секунд, чтобы глаза привыкли к полумраку. Он видит Линну, скорчившуюся в углу. Она словно брошенная фарфоровая кукла, ее белое платье разорвано на груди, щека расцарапана, тело содрогается от всхлипываний, хотя слез на глазах нет.

Джо поднимает ее, прижимает к себе, качает, словно ребенка, пока она немного не успокаивается.

– Кто это сделал? – спрашивает он.

– Папа, – отвечает Линна и закрывает лицо руками, словно только что призналась в собственной вине.

Он бормочет что-то и идет в нору, где Анри де Ну сидит в кресле с пустым стаканом в руке, тупо уставившись в стену. На его лице – две глубокие царапины.

– Посмотри, что сделала со мной эта сука. Как я теперь появлюсь на людях? – без всякого выражения спрашивает он.

Ярость, поднявшаяся в Джо при виде растерзанной Линны, разгорается еще сильнее.

– Если вы еще когда-нибудь тронете ее хоть пальцем, я вас убью!

Судя по всему, старик даже не слышит его слов.

Если Джо прикоснется к Анри де Ну, последствия могут быть ужасны. Поэтому он возвращается к Линне, помогает ей подняться и уводит. Она ничего не говорит, молчит всю дорогу, молчит и потом.

Позднее брат пригоняет машину Линны. Хотя они не знакомы, Джо сразу же узнает его. Луи молча следует за Джо, подходит к кровати, на которой лежит Линна. Она протягивает ему руку. Он сжимает ее и садится на край.

Брат и сестра.

Близнецы.

Зависть Джо естественна – Луи знал ее с рождения, но ревность поднимается из каких-то более темных и тревожных глубин.

– Папа просил еще раз сказать тебе то, что уже сказал, – говорит Луи. – Он не сердится.

Она больно сжимает руку брата.

– Отец пообещал изменить завещание. А он всегда исполняет то, что обещает.

– Ну и что? Морфий и «Джек Дэниэлс» – комбинация, едва ли способствующая ясности ума. Я могу опротестовать любое его новое завещание. Оно будет признано недействительным.

– Отец сказал, что дал клятву маме.

– Наша мать мертва, Линна. Ей наплевать на его клятвы. Не доставляй Анри удовольствия думать, что он может таким образом посеять вражду между нами, обещаешь? – Он с любопытством смотрит на нее. – А тебе никогда не хотелось иметь детей?

– Карло хотелось, – отвечает она, снова начинает дрожать и прижимается к Луи. И наконец, после стольких часов муки, которую она держала в себе, слезы начинают литься по ее щекам.

Это происходит в объятиях брата – не Джо.

Он оставляет их одних, выходит на балкон. На углу уличный оркестр играет мелодию бодрой песни, собравшаяся вокруг толпа весело подпевает. Джо продолжает стоять на балконе даже после того, как Луи, попрощавшись, уходит.

– Джо? – Ее голос звучит тихо, но взволнованно.

Он поворачивается. Линна стоит в дверном проеме, держась рукой за косяк, чтобы не упасть.

– Тебе не следует вставать, – говорит он.

– Мне не больно, почти не больно. Папа слишком стар, чтобы кому-либо причинить серьезные увечья.

– Почему он побил тебя?

– Потому что ничего другого сделать не может и от этого злится. В этом я убедилась. – Она берет его за руки и тянет в комнату.

И там, в тишине их маленького убежища, рассказывает о том, что делал с ней Анри в течение многих лет, о чувстве вины из-за самоубийства матери, чувстве, из-за которого она и была для отца легкой добычей все эти годы. Она рассказывает, как научилась защищаться от него, о долгих месяцах, бессмысленно проведенных в школе, о том, как скучала там по брату, по городу, как, вернувшись домой, поклялась никогда больше не спать в одиночестве.

Он был наслышан о ее репутации еще до их знакомства, но тогда это не имело для него значения. Теперь все изменилось.

Она не плачет, вообще не проявляет никаких эмоций. Как и он, уверенный, что, стоит выразить сочувствие или жалость, и она опять замкнется.

Закончив свой печальный рассказ, Линна берет его руку и целует.

– Ты ведь был полицейским?

– Много лет назад, – напоминает он. Что она должна думать о нем? Она, с ее богатством, странными причудами, заклинаниями и фетишами.

– Ты убил хоть одного человека?

Троих. Он был лучшим стрелком в отделе, дважды ему поручали справиться с безвыходной ситуацией. Но один случай был особенным: он убил человека, стрелявшего в Эда. Нажимая на спусковой крючок, Джо видел лицо, в которое целился, и все же убил – не по долгу службы, а потому, что желал смерти этому человеку.

– Да, – отвечает он, имея в виду только этого, последнего.

Она начинает расстегивать ему рубашку.

– А что испытываешь, когда убиваешь?

Облегчение от того, что опасность миновала. Остальное пришло потом, когда «скорая» увезла Эда, вытащив его из лужи крови, когда он написал свой отчет и вернулся домой.

Джо хотел уснуть, но перед глазами стоял стрелок, он помнил удивление на его лице, когда тот падал, помнил, как расслабились его мышцы, помнил тот момент, когда жизнь – эта волшебная, восхитительная вспышка – покинула его.

– До того я никогда не видел, как человек умирает, – говорит он. – И не думал, что буду так долго вспоминать об этом.

– Ты чувствуешь себя виноватым?

– Я должен был это сделать. У меня не было выбора. Нет, я не чувствую себя виноватым, но временами все еще вижу перед собой его лицо. То вдруг кто-то покажется похожим на него, то представляю его во время каких-нибудь похорон, то когда читаю статью об убийстве.

– Мне не нужно было спрашивать.

– Я все равно думал бы о нем. С этим ничего не поделаешь. Говори не говори – разницы никакой.

Тем не менее разница есть.

– Твой отец – старик, Линна. Судя по тому, что сказал Луи, его здоровье окончательно подорвано. Держись от него подальше. Не давай ему шанса подавить тебя.

– Я чувствовала себя в безопасности от него только дважды в жизни: когда жила с Карло – и теперь с тобой.

– Но не в полной безопасности. – Он указал на фетиш над дверью.

– Это защищает от колдовства, не от людей.

– А против тебя кто-нибудь пытался использовать колдовство?

Она не смотрит на него.

– Не знаю. Но думаю, что да.

– Тогда пусть остается, пока ты сама не будешь готова убрать его.

После того как узнал, что кто-то вломился в квартиру Хейли, Эд заставлял себя не нервничать. Но это оказалось невозможным, ведь на работе пронюхали, что он с ней встречается.

– Эти писатели все на один лад, – сказал ему старый детектив. – Она вытянет из тебя нужную информацию, устроит публичное представление, а когда книга выйдет, вышвырнет тебя за ненадобностью.

– Уж как-нибудь я могу распознать настоящую опасность, – возразил Эд.

– Да? Тогда подумай, почему она не испугалась. Давай рассуждать здраво. Если кто-то действительно хотел узнать, что она пишет, он унес бы компьютер. Если ее хотели напугать и остановить, то перевернули бы квартиру вверх дном и переломали все, что попалось под руку, а может, еще оставили бы в качестве предупреждения у нее в кровати зарезанного цыпленка. Ты прекрасно знаешь: сброд, который вьется вокруг Буча, – это не безобидные тихони.

– Я так ей и сказал. Но она меня не слушает.

– Да, храбрая девочка. Ты бы понял, почему она такая смелая, если бы думал головой, а не кое-чем другим.

Что было возразить? Как объяснить? Да черт с ними! Попытайся он что-то втолковать коллегам, они решат, что он либо сумасшедший, либо сексуально озабоченный.

Иногда он и сам так думал.

Сомнения усилились после визита к Эдаму Вулфу. Прежде они с этим репортером уже пересекались. Поначалу ему не понравился бочкообразный маленький человечек с отрывистой речью и нервными жестами.

Но антипатия скоро прошла. Эд понял, что с Вулфом легко иметь дело, информация, которую тот давал, всегда была проверенной. Они даже несколько раз выпивали вместе и расписывали пульку. Потом Вулф попросил свое руководство перевести его в другой отдел, перестал комментировать полицейскую хронику, и они потеряли друг друга из виду.

– Значит, вы тоже оказались вовлечены в это дело, – констатировал Вулф, когда Эд спросил его о статье про книгу Хейли. – Не знаю, что, черт возьми, происходит, но мне осточертела эта история. Я никого не защищаю от обвинений в уголовных преступлениях, но не обязан защищать и ее авторские права. Хейли Мартин позвонила мне, так? Я написал точно то, что она мне сообщила.

– Сомневаюсь, что вы говорили именно с ней, – вставил Эд.

– Вы мне не верите? Ладно, послушайте это. – Вулф вынул из стола диктофон, кассеты и тетрадь. – Я записываю все свои телефонные разговоры, чтобы в случае необходимости проверить любую информацию. Как вы знаете, я очень осмотрителен. – Он нашел номер записи в тетради, вставил пленку и нажал кнопку «воспроизведение».

Эд вынужден был признать, что голос на пленке действительно был похож на голос Хейли – если бы она выросла в Луизиане.

Только акцент и удерживал его от того, чтобы навсегда порвать с ней. В конце концов, она признала, что ее комнату посещают духи и что она в некотором роде одержима ими.

Все это представлялось бы ему полным абсурдом, если б не загадочная сила, которая заставила его почти поверить в существование мира духов за пределами человеческого понимания.

Поэтому он решил помочь ей всем, что в его силах. Как Эд и ожидал, никто не хотел говорить об убийстве Линны де Ну, кроме одного судмедэксперта – немолодой женщины, любившей флиртовать с ним.

Эд пригласил ее пообедать и спросил, какие наркотики были найдены в крови Джо Моргана.

– Я говорила полицейским, занимавшимся расследованием, что должна выступить на стороне защиты. Джо Морган не мог убить Линну де Ну. У него в крови была такая смесь препаратов, которая могла бы свалить с ног даже значительно более крупного мужчину. Основу составлял хлорил-гидрат, было немного морфина и еще нечто странное – вещество, свидетельствовавшее о том, что его тоже пытались убить.

– Странное?

– Трава дамиана и какой-то яд. Но количество было так ничтожно, что мы не смогли его идентифицировать.

– Этот яд могли использовать для того, чтобы сделать Эда Моргана невменяемым?

– После того как он уже отключился? Вероятно, цель была именно в этом, но если так, то злоумышленник неправильно определил дозу. Жаль, что не могу вам больше ничем помочь.

– Вы и так мне очень помогли. Благодарю вас.

Хейли не ответила, когда Эд позвонил ей после работы, но он дозвонился ей на следующее утро и, стараясь скрыть тревогу в голосе, спросил, как идут дела. Ему необходимо было выяснить – черт, ну почему же честно не признаться в этом! – не грозит ли ей на самом деле опасность.

Она так обрадовалась его звонку, что Эд невольно почувствовал ответную радость и, вместо того чтобы спрашивать о делах, пригласил ее пообедать.

Хейли могла, конечно, отклонить его приглашение, но до Рождества оставалось всего десять дней, а это ужасный период для одиноких людей, тем более для тех, кому есть чего бояться.

Он был ее Джо Морганом. С ним она чувствовала себя в безопасности.

Они встретились в закусочной на северной стороне. В меню не значилось никаких экзотических блюд за исключением перлового супа с крабами. Зато, по словам Эда, здесь подавали лучшего в штате жареного сома. Они заказали блюдо на двоих. За кофе он поделился с ней сведениями, полученными от судмедэксперта, и сообщил, что встречался с Эдамом Вулфом и слышал запись разговора.

– У меня совершенно обычный голос, – сказала Хейли. – Любой, кто хоть раз слышал его, мог найти подходящую женщину, которая позвонила бы от моего имени.

Она произнесла эту фразу так, что он понял: она лгала, не ему – себе. Но она никогда не стала бы лгать, если бы не была напугана.

Эд решил ни о чем не спрашивать.

– Мое предложение, касающееся твоего переезда, остается в силе, – напомнил он, делая еще одну попытку предостеречь Хейли.

– Я знаю.

– Мне нужно возвращаться на службу.

– Могу я пригласить тебя поужинать в твой ближайший свободный вечер?

– Он будет завтра. Не слишком рано?

– Замечательно.

Хейли отправилась домой в приподнятом настроении и весь следующий день готовилась к Рождеству, которое прежде отмечать не собиралась.

Когда Эд заехал за ней, она ждала, нарядившись в ярко-красную блузку и черную замшевую юбку. В углу комнаты мерцала огоньками маленькая рождественская елочка. Разноцветная гирлянда украшала балконную дверь и потолок. Обеденный стол был покрыт кружевной скатертью на красной подкладке, и на нем горели две праздничные свечи в хрустальных подсвечниках. Рядом стояли бутылка красного вина и неразрезанный шедевр Фрэнка – торт под названием «Шоколадный грех».

– Я старалась, чтобы все выглядело так, как принято у нас на Среднем Западе, – сказала Хейли и протянула Эду красиво упакованный сверток. – Счастливого Рождества.

– И я кое-что для тебя приготовил, но думал, мы будем обмениваться подарками в сочельник, – смутился Эд.

– А разве ты не поедешь к Уилли в Сент-Луис?

– Я хотел бы, чтобы ты поехала со мной.

– Думаешь, это уместно? Мы ведь не так давно встречаемся.

Вертя в пальцах ленту, которой был перевязан пакет с подарком, он сказал:

– Пег вчера сообщила мне, что собирается представить меня своему жениху. У них в следующем месяце свадьба. Для меня это был в некотором роде сюрприз.

– А давно они знакомы?

– Около четырех месяцев.

– Поспешное решение.

– Только не для Пег. Мы с ней до свадьбы были знакомы всего шесть недель.

– Недель?!

– Я сторонник быстрых решений. – Он положил пакет на стол. – Понимаю, что мой вопрос прозвучит неожиданно, но два наши свидания закончились утром. Если бы это зависело от меня, я хотел бы, чтобы сегодня было третье. За последние пять лет это мой личный рекорд. Как ты на это смотришь?

– Для меня это вообще абсолютный рекорд, – призналась Хейли. – Но у меня много работы.

– Возьми напрокат ноутбук, будешь работать в машине. А я обещаю не петь.

Она рассмеялась.

– Мы пробудем там максимум четыре дня. Пожалуйста, поедем со мной. Я хочу, чтобы ты с ними обеими познакомилась.

Уехать из этой комнаты? От своих духов? Хотя Хейли и догадывалась об истинной причине его приглашения, перспектива казалась весьма заманчивой.

– Мне все же нужно подумать.

– Ты хочешь сказать, что мне придется весь вечер обхаживать тебя? – Он выглядел совершенно обескураженным, как маленький мальчик, что-то выпрашивающий у мамы.

– Ты перестанешь обхаживать меня, когда узнаешь, какой стервой я могу быть, когда работаю.

– В самом деле?

– В самом деле.

– Что ж, мне следует убедиться в этом как можно раньше, ты не думаешь?

Хейли улыбнулась. Он не настаивал на ответе.

Проехав через дамбу, они направились в Мэндевиль, потом свернули на запад, к старой плантаторской усадьбе, отреставрированной и превращенной в ресторан. На магнолиевых деревьях перед зданием горели фонари. В каждом кабинете стояли искусственные деревца пастельных тонов, сделанные из перьев, и такие же цветочные композиции на столах, в воздухе был разлит аромат корицы и восковницы.

Они говорили обо всем на свете – о рождественских обычаях, принятых у них дома, о забавных подарках, которые они получали, о любимых родственниках и памятных событиях. Ни он, ни она ни разу не упомянули ни об убийстве, ни об опасности, ни даже о приглашении Эда – оба хотели забыть хоть на время все тяжкие заботы, прошлые и будущие.

Во время обеда Хейли потянулась через стол и взяла его за руку.

– Я с удовольствием поеду с тобой, – сказала она.

Он счастливо улыбнулся:

– Очень рад, что мне не пришлось вытаскивать из шляпы главную морковку.

– Морковку?! – Она посмотрела на него в изумлении и пискнула: – Что еще за морковка?

– Дело в том, что бывшая жена Джо Моргана – подруга Пег. Я не знаю ее адреса, и ее телефон не значится в телефонной книге, но у Пег он должен быть. Они с Дениз были очень близки.

Официантка принесла блюдо с десертами на выбор.

– Не желаете ли чего-нибудь?

– Вино и «Грех», – сказала Хейли, глядя в глаза Эду.

Блюдо качнулось, соблазнительные сласти перекочевали на стол.

– Принесите, пожалуйста, счет, – попросил Эд. – Греху мы предадимся в другом месте.

На обратном пути она сидела так близко к нему, как позволяло расположение кресел, и чертила узоры на тыльной стороне его руки.

Когда Эд припарковывал машину на свободное место позади «Сониной кухни», Норман выносил из кафе мешки с мусором. Увидев, что Эд помогает Хейли выйти из машины, он остановился и – о чудо! – улыбнулся.

«Неужели он действительно ревновал ко мне Фрэнка? – подумала Хейли. – Если так, то какие эмоции вызывала в нем Линна, когда она сидела в баре рядом с Джо? Уж к ней-то ревновали все».

Так нельзя. Ей повсюду мерещатся убийцы, одернула она себя. Кроме того, Норман здесь не работал, когда было совершено убийство. Фрэнк сказал, что он появился позже.

Пришел после того, как «Сонина кухня» стала золотым дном. Впрочем, это не ее дело.

Бороздки на ключе нового замка были еще острыми. Хейли сунула его в замочную скважину и толкнула дверь.

Совсем иное, восхитительное Рождество ждало их там. Но наряду с запахом хвои Хейли явно различила другой, знакомый запах.

Духи Линны.

Она выдвинула ящик и увидела флакончик «Норелл» на том же месте, где всегда.

– Ты что-нибудь ищешь? – спросил Эд.

– Придется сходить за бумажными салфетками, – ответила она.

– Попозже, – отмахнулся он и поцеловал ее.

Для двух вполне благовоспитанных людей, подумала Хейли, ритуал ухаживания явно упрощенный. А аппетит – весьма нескромный. Это пришлось признать, когда они, обнаженные, усевшись на кровати, стали поедать десерт прямо из упаковки.

– Сколько калорий в этой штуке?

– А сколько калорий мы сожгли, прежде чем за нее взяться?

– И сколько еще можем сжечь, пока едим?

– Пока едим?… Эй! Осторожнее! Если уронишь, все одеяло будет в шоколаде.

– Об этом будем сожалеть завтра. И в конце концов, это ведь мое одеяло. – Набрав полную горсть шоколадного мусса, Хейли пришлепнула его на живот Эду и стала водить по нему рукой, оставляя на коже темные шоколадные спирали.

Гораздо позже, не в состоянии уснуть от слишком большого количества поглощенного кофеина и шоколада, Хейли лежала рядом с Эдом и смотрела на него. Выражение лица во сне стало у него озабоченным. Руки сжимались. Интересно, снилось ли ему что-нибудь, а если снилось, то не были ли их сны похожими?

Если бы она это знала точно, то непременно разбудила бы его.

Утром он ничего не сказал ей о своих снах. «Ему так часто приходится сталкиваться с кошмарами на работе! Неудивительно, что он видит дурные сны, – решила Хейли. – Не хватало ему еще и моих».

Эд же не стал говорить ей о том, что видел во сне, потому что еще не решил, было ли это всего лишь следствием пребывания в комнате, которая, по утверждению его возлюбленной, населена духами, или Джо с Линной каким-то образом спровоцировали его сон.

Ему снился тот вечер, когда он с этой парочкой и Луи де Ну вместе ужинали. Джо нервничал, держал Линну за руку, приступы безудержной болтливости сменялись у него глухим молчанием, когда он осознавал, что говорит один. Луи сидел молча, с застывшей улыбкой на лице, словно нервозность Джо забавляла его.

Эд догадался, что брат Линны ненавидит Джо. Однако после ужина он благословил их. За несколько месяцев до того Луи помог сестре пройти через развод, в результате которого после четырех лет брака Линна стала намного богаче, чем была, когда выходила замуж. Вероятно, Луи решил, что с Джо он сможет примириться.

Линна воспользовалась полученными деньгами, чтобы купить квартиру на улице Дюмэн, на которую польстилась в основном из-за имевшегося в доме бассейна и солнечного внутреннего дворика, где было тепло даже зимой. До встречи с Джо она время от времени – когда Анри отсутствовал – ночевала в старом доме. А потом стала проводить ночи в его комнате. Как-то Джо, смущенно тряхнув головой, признался Эду, что Линна, наверное, стесняется его.

– Просто ей нравится твоя комната, – возразил Эд. – Она воспринимает ее как любовное гнездышко.

Со временем Джо с этим согласился, потому что Линна, которая никогда долго не оставалась ни с одним любовником, жила с ним целый год, вплоть до своей смерти.

Эд никогда этого не понимал.

Глава 15

Эд сдержал слово. Почти всю дорогу он молчал. Земля постепенно становилась все более коричневой, деревья – голыми. Наконец, в десятке миль от Мемфиса, они пересекли границу снежного пояса. Поскольку опыт вождения по заснеженным дорогам у Эда был ограничен тремя ужасными месяцами, проведенными в Буффало, он попросил Хейли пересесть за руль.

Она предприняла это путешествие не только из желания познакомиться с семьей Эда и необходимости дать себе отдых от работы, хотя эти соображения тоже имели значение. Самой важной причиной – это Хейли осознала только теперь, когда увидела северный пейзаж, – было желание посмотреть, какова будет ее реакция на снег.

Скованная холодом природа казалась безжизненной. Суровая красота волновала ее, но боль, которую причиняла ей когда-то зима, уже не была такой острой – осталась лишь щемящая скорбь. Значит, она может вернуться домой, когда захочет, и будет там если не счастливой, то по крайней мере спокойной.

Почему бы не съездить туда вместе с Эдом? У него целая неделя отпуска. Хейли последовала совету Эда и взяла с собой ноутбук с дискетами, но работала в дороге мало.

Позднее она, возможно, предложит ему заехать в ее дом. Но не сейчас.

Они ехали до Сент-Луиса целый день. В отеле, который выбрал Эд, имелись бассейн и атриум – внутренний дворик под стеклянной крышей, украшенный к Рождеству елками и гирляндами, перевитыми красными лентами с белыми лампочками. Эд заказал двухкомнатный люкс, из которого был выход к бассейну.

– Здесь мне будет чем заняться с Уилли, когда я возьму ее из дома, – объяснил он. – А ты, если захочешь поработать, сможешь удалиться в отдельную комнату.

Пока Хейли разбирала чемоданы, Эд позвонил бывшей жене. Он разговаривал с ней без всякого напряжения, и Хейли избавилась от беспокойства по поводу их визита к Пег.

– Она приглашает нас к завтраку. После этого я смогу взять Уилли на весь день, – сообщил Эд. – Был бы рад, если бы и ты погуляла с нами.

– Нет, на завтрак я пойду, а потом ты отвезешь меня сюда – вам нужно побыть вдвоем.

– Да, ты права. Как бы мне хотелось видеться с ней чаще! Четырнадцать лет. Черт, я даже не знаю, о чем с ней говорить.

– Все будет хорошо, – успокоила Эда Хейли, целуя в щеку.

Поскольку Хейли видела фотографию Уилли и знала, что у той густые темные волосы, она думала, что бывшая жена Эда ирландка. Но Пег оказалась высокой смуглой женщиной испанского типа и суетилась вокруг Хейли так, словно они уже были родственницами.

Пег и Уилли О’Брайен занимали квартиру на третьем этаже сдвоенного кирпичного дома на унылой улице в западном предместье. Войдя в заднюю дверь, они миновали две спальни и, пройдя через кухню с небольшой столовой, очутились в той части квартиры, где находились соединенные друг с другом главная столовая и гостиная, в которой возвышалась задвинутая в угол огромная елка. Комнаты обогревались радиаторами, однако не были снабжены вентиляционными устройствами, поэтому в доме было жарко и влажно.

Уилли, в старых джинсах и вылинявшей майке, сидела в гостиной, поглощенная какой-то рождественской передачей. Когда их знакомили, она одарила Хейли мимолетной улыбкой, после чего снова уставилась в телевизор. Эд сел рядом с ней на диван, а Хейли и Пег вернулись на кухню.

– Дадим им побыть наедине, – предложила Пег. – Завтрак в духовке, я буду держать его на маленьком огне. Садитесь, где вам удобно.

Разговор вертелся вокруг того, как Хейли с Эдом доехали, и о предстоящих переменах. Пег была совершенно откровенна. Хейли, привыкшей скрывать свои чувства, манера ее поведения показалась очень располагающей.

Беседуя, женщины постоянно слышали голос Эда, Уилли лишь изредка коротко отвечала ему.

– Уилли, наверное, скучает по отцу? – спросила Хейли.

– Постоянно. И сейчас она злится.

– Может, мне не следовало приезжать?

– Нет, что вы! Я благодарна за то, что вы приехали. Надеюсь, это поможет ей понять: у каждого из нас теперь своя жизнь и я вовсе не бросаю ее отца ради Пита. Я же очень рада, что у Эда тоже кто-то есть. Вероятно, если он устроит свою жизнь, я перестану за него бояться – будет кому тревожиться за него, кроме меня. Вы понимаете меня?

– Да, конечно.

– Уилли тоже за него переживает. Даже теперь, если Пит звонит поздно вечером, просто чтобы пожелать доброй ночи, мы обе замираем: вдруг это звонят из Нового Орлеана, чтобы сообщить, что Эд ранен или того хуже?

– Но ведь множество полицейских благополучно доживают до пенсии, – возразила Хейли.

– Наверное, я просто пессимистка в душе.

– Эд рассказывал мне, как вы ненавидели его работу.

– А он рассказывал вам о том, как его ранили?

Хейли покачала головой. Интересно, куда он был ранен – она не заметила никакого шрама.

– Невероятно, но пуля прошла вот здесь. – Пег провела пальцем чуть выше уха. – Еще бы дюйм – и ему конец.

– Когда это случилось?

– Около десяти лет назад, в Лейк-Чарлзе.

– Его напарником был тогда Джо Морган?

– Да. Они преследовали человека в заброшенном доме, полагая, что тот безоружен, но пистолет у преступника, наверное, был где-то спрятан. Он ранил Эда, и Джо застрелил его.

– И после того случая они с Джо перестали быть напарниками, да?

Пег улыбнулась:

– Эд говорил мне, над чем вы сейчас работаете.

– Извините. Для вас это, конечно, было ужасно.

– Ничего. Я даже рада, что вы меня об этом спросили. Да, они перестали быть напарниками. Джо начал пить, то есть пить еще больше. Я не уверена, было ли это связано с тем, что он убил тогда человека, ведь раньше он уже застрелил двоих. Думаю, Джо считал, что сделал глупость, но ведь Эд чуть не погиб. Джо был очень честным, маниакально честным человеком.

– Эд сказал, вы знакомы с его бывшей женой.

– Да, поскольку они были напарниками, мы дружили. Когда Эда ранили, Дениз сидела с Уилли, чтобы я могла ездить в больницу. Еще несколько месяцев назад она жила в Лейк-Чарлзе – я получила от нее письмо оттуда, – но собиралась переехать. Если вам повезет, вы ее там застанете. Я дам вам адрес.

Пег как раз передавала Хейли листок с адресом, когда в кухню вошли Эд и Уилли. В свои четырнадцать лет Уилли доставала отцу до плеча, и Хейли видела, что под старенькими джинсами и майкой скрывается стройное, тоненькое, длинноногое существо. У нее были полные губы, как у матери, и синие глаза, как у отца. Лишь темные круги под глазами немного портили ее удивительно красивое лицо. Теперь девочка, судя по всему, чувствовала себя с отцом свободнее, но на Хейли не посмотрела ни разу на протяжении всего завтрака.

Однако, как только они оказались в машине, она стала вести себя вполне дружелюбно, словно прежде ей мешало присутствие матери.

– Папа сказал, что вы писательница.

– Это правда. У меня вышло пять книг.

Как выяснилось, Уилли тоже хотела стать писательницей.

Пока они добирались до отеля, Хейли успела узнать, какого рода рассказы хочет писать девочка, а также то, что она собирается поступать в колледж в Милуоки, «потому что у них там самый лучший литературный факультет».

Услышав, что Хейли из Висконсина, Уилли обрушила на нее град вопросов. Хейли, тронутой таким вниманием, не хотелось расставаться с девочкой, но надо было поработать. Уилли сделала вид, что понимает, и, пока машина отъезжала от отеля, все время махала ей на прощание рукой.

Рабочее место Хейли устроила себе на круглом столике в спальне, где стояла лампа. Рядом с компьютером она положила распечатку первых двухсот страниц рукописи, а также план романа. Обычно она выстраивала эпизоды в соответствии с хронологической последовательностью развития сюжета, но поскольку ее сны имели хаотичный характер, разрозненные фрагменты пока не складывались в цельную картину. В раннем периоде жизни Линны еще оставалось много белых пятен.

В романе Линна и Луи были жертвами насилия со стороны опекуна, а сестра, обладающая более сильным характером, чтобы защитить брата, вызывала огонь на себя.

Поначалу Хейли намеревалась оставаться в границах вымысла, но то немногое, что удалось узнать о юности Линны, заставляло ее существенно увеличивать долю правды.

Какого рода насилию подвергся Луи? Физическому, разумеется.

Сексуальному? Ответ был очевиден.

Хейли никогда не избегала трудных тем, но этой прежде не касалась. Тем не менее, включив компьютер, она нашла соответствующее место и начала писать.

По сюжету Анри де Ну когда-то, много лет назад, был женат. Однако и в браке его похоть мешала установлению нормальных отношений между любящими супругами, поэтому он нисколько не страдал, когда его жена умирала. К тому времени ее некогда стройная и гибкая фигура начала оплывать, на лице появились морщины. А он жаждал молодой плоти.

Сон одолевал Хейли, она клевала носом и, закрыв глаза, чтобы немного отдохнуть, опустила голову на скрещенные руки…

Чистая суббота. Линна становится на колени, холодный шершавый каменный пол церкви царапает кожу. Она протягивает к огромной статуе Михаила-архангела фотографию отца и с последним «аминь» рвет ее на части, потом собирает клочки в кучку и поджигает.

– Что ты делаешь? Прекрати! – кричит кто-то.

Она оборачивается и видит, как старая монахиня – Маленькая Сестра, как все ее называют, – бежит к ней. Линна стоит не шелохнувшись, снова и снова шепча имя отца над догорающими клочками фотографии.

Монахиня пытается затоптать огонь. Линна хватает ее за щиколотку, монашка беспорядочно машет руками, стараясь сохранить равновесие. В конце концов цепляется за край скамьи.

Костерок угасает, превращаясь в горстку пепла. Линна разбрасывает его по полу. Прежде чем увести ее в кабинет директрисы, монашка вынуждена затоптать искры.

Линна отказывается извиняться, что-либо объяснять, вообще разговаривать. Они звонят ей домой. Там никто не отвечает. Решают позвонить отцу на работу и оставляют ее в кабинете одну. Воспользовавшись случаем, Линна убегает, прихватив учебники. По дороге она думает о том, как ненавидит школу и как ей не хочется туда возвращаться. Исключение – а она надеется, что теперь-то ее исключат, – означает, что на будущий год она пойдет в обычную светскую школу и будет сидеть за партой рядом с цветными детьми, у которых хватит ума уважать ее религиозные убеждения…

Нашарив спрятанный под ковриком ключ, Линна входит в дом. Там темно и тихо. Наверное, Жаклин куда-то ушла. Луи спит. Она идет в кухню, чтобы поесть, двигается бесшумно, не желая тревожить эфемерный покой этого дома.

Потом, поднимаясь по лестнице, слышит из ванной шум льющейся воды и тихий голос брата.

Она знает, как он ублажает себя, доводя до экстаза, и не осуждает его, но находит некоторое удовольствие в том, чтобы застать его врасплох.

Луи всегда и во всем настолько выше ее, что увидеть его с красным лицом и торчащим вперед «прутиком» льстит ее самолюбию. А если он разговаривает с собой, воображая, что его подростковую похоть удовлетворяет мнимая любовница, будет еще один повод подразнить его.

Линна кладет учебники на пол и на цыпочках подкрадывается к ванной.

Луи даже не закрыл дверь. С чего это он так беспечен?

В ванной много пара, стоит терпкий запах ароматического масла. Занавеска задернута неплотно. Линна видит, что брат стоит на коленях спиной к крану и ритмично двигается…

Неужели он и впрямь нашел себе любовницу? Незамеченная, Линна пробирается вдоль стены и различает в клубах пара широкие плечи, обтянутые землистого цвета кожей, и темные волосы. С минуту она ничего не понимает, потом до нее доходит смысл происходящего, и она громко кричит:

– О Боже! Это же Белли!

Вода выплескивается из ванны через край. Брат смотрит на нее, на его лице отражается дикая ненависть.

– Пошла отсюда, пока я… – Но тут голос его стихает и выражение лица меняется на хорошо знакомое. Она оборачивается. В дверях стоит отец.

Линна понимает, что он вернулся домой из-за нее. Но то, что он здесь неожиданно обнаружил, вызывает у него еще большую ярость. Она ныряет ему под мышку и бежит, не останавливаясь, пока не оказывается в нескольких кварталах от дома, в парке, где может рассчитывать на защиту прогуливающихся людей.

Есть множество способов попасть отсюда в зоопарк. Линна выбирает ближний путь и проводит остаток дня, сидя перед клетками, в которых огромные дикие кошки рычат над кусками мяса, воображая их своей добычей.

Зоопарк уже давно закрыт, когда охранник находит в кустах спящую Линну. Полиция привозит ее домой. Слава Богу, машины отца не видно.

Жаклин принимает девочку из рук полицейских, обещая не спускать с нее глаз.

– Иди поешь, – говорит она и ведет Линну в столовую, где сидит Луи. Один глаз у него опух, под глазом – огромный синяк. Губы тоже распухли. На столе перед тарелкой лежит пустая оправа от очков.

– Ты не должна была оставлять нас, – упрекает он, когда Жаклин выходит за тарелкой для Линны. – Он не только меня побил.

Но если бы Линна осталась, чем она могла ему помочь? Луи слишком многого требует. Причем всегда.

– Он нарочно разбил мои очки, – продолжает Луи и начинает плакать. – Сказал, что хочет лишить меня зрения.

И наверняка лишил еще кое-чего. Линна видит синяки на руках брата и понимает, что отец хватал его сзади. Так же, как однажды схватил ее, грязно ругаясь и повторяя, что она никогда не сможет ничего доказать.

Порой в пьяном виде он называл ее именем матери.

Линна садится рядом с Луи, берет его за руку и прикладывает ладонь брата к своей щеке.

Когда возвращается Жаклин с едой для Линны, где-то открывается дверь, слышится смех.

Это Эд привез Уилли обратно.

– Хейли? – позвал он.

Она проснулась и подавила тяжелый вздох. Нет, Линна живет не в комнате, где когда-то умерла, она поселилась в самой Хейли.

Эд с Уилли уже побывали в торговом центре, где Эд позволил ей самой выбрать рождественский подарок, и на утреннем представлении в театре. Сейчас они собирались поплавать в бассейне.

Теперь, когда девочка подколола волосы и сменила мешковатую одежду на черный купальный костюм, она выглядела ужасно худой. Круги под глазами, на которые Хейли обратила внимание утром, стали еще темнее.

Во время плавания Хейли заметила на запястье Уилли медицинскую татуировку и спросила, что она означает.

– У меня астма, – ответила Уилли.

– Аллергическая?

– Да, у меня аллергия на все, как говорят врачи.

Поскольку Уилли, похоже, не испытывала никакой неловкости от обсуждения этой темы, Хейли задала следующий вопрос:

– Зимой твое состояние ухудшается?

– Раньше ухудшалось. А теперь у нас в доме есть радиаторы. У Пита – электрическое отопление. Так что все будет в порядке.

Однако уверенности в ее голосе не слышалось. Позднее, когда Эд пошел в номер, чтобы принести всем содовой воды, Хейли взяла девочку за руку и сказала:

– Я понимаю, что мы еще слишком мало знакомы, но знай: если тебе когда-нибудь понадобится помощь или ты просто захочешь с кем-нибудь поговорить, ты всегда можешь позвонить мне. Поняла?

– Пит такой дурак! – выпалила Уилли. – Лучше бы мама его никогда не встречала.

Интересно, была ли Хейли так же склонна к мелодраматизму в четырнадцать лет?

– Пит, – продолжала Уилли, – похож на некоторых книжных персонажей: у него много лиц, а настоящего вы никогда не видите.

Хейли молчала, стараясь понять, что имеет в виду девочка.

– Но все же он не круглый дурак, – возразила она наконец. – Ведь он любит твою маму. Думаю, это уже кое-что.

– Представляете, они решили пожениться всего через три недели после знакомства! Мне кажется, чтобы на это решиться, нужны годы. Как вы думаете, папа позволит мне остаться у него, пока они будут проводить свой медовый месяц? – Она сморщила носик, словно сама мысль о том, что мама и Пит будут спать вместе, была ей отвратительна.

Интересно, как отнесется к этому Пит?

– А тебе разве не нужно ходить в школу?

– У меня два свободных дня в неделю. Могу прихватить еще три.

– Ну, спроси у отца.

После рождественского ужина Уилли спросила. К тому времени Хейли уже успела предупредить Эда, тот посовещался с бывшей женой и понял, что ей такая перспектива чрезвычайно нравится.

Пит тоже согласился, промямлив что-то насчет полного отсутствия у него опыта общения с подростками.

– Она замечательная девочка. Ты легко со всем справишься, – заверила Эда Хейли и заметила, как он просиял от комплимента.

На следующий день после Рождества Эд и Хейли отправились обратно в Новый Орлеан и приехали туда вечером. К тому времени Хейли уже не могла думать ни о чем, кроме работы; у Эда тоже нашлись кое-какие дела. Они попрощались перед входом в «Сонину кухню», и Хейли, нагруженная чемоданом и огромным декоративным деревом, которым наградили ее Пег и Пит, стала подниматься по лестнице.

Дверь ее комнаты оказалась распахнута, компьютера не было, вещи, вываленные из гардероба и ящиков стола, в беспорядке разбросаны на кровати. Водрузив растение на пустое место, где раньше стоял компьютер, Хейли проверила тайник. Коробка с дискетами тоже исчезла.

Грабители нашли то, что искали, со спокойствием фаталиста подумала Хейли. Пропажа компьютера не остановит ее работу. Хотя она испытывала привязанность к старичку, другой, который она купит на деньги от страховки, будет служить не хуже, а пока можно пользоваться портативным.

Тем не менее Хейли заметила, что дрожит – от гнева и страха.

Неужели она действительно надеялась, что новый замок остановит грабителей? Дверь была открыта, не взломана. У профессиональных жуликов есть свои слесари. Она выглянула из окна на улицу. Старик, живший через дорогу, улыбался и махал ей рукой. Он больше не казался ей просто назойливым соглядатаем. Интересно, не был ли он замешан в деле – может, наблюдал за квартирой, чтобы подать сигнал, когда Хейли уедет?

– Фрэнк приносит свои извинения, – послышался сзади такой тихий голос, что можно было подумать, будто говорящий хотел испугать ее.

Хейли резко обернулась и увидела в дверном проеме Нормана. Его смуглая кожа сияла на фоне белоснежной униформы, выражение лица было привычно надменным, хотя и несколько иным, чем всегда.

– Фрэнк послал меня, так как сам сейчас очень занят. Он обнаружил, что в комнате кто-то побывал, сегодня днем. Мы думаем, кто-то вломился сюда в обеденное время. Фрэнк просил передать, что заплатит за новые замки.

– В этом нет необходимости. Старые в порядке.

– Он спрашивал, не вызвать ли полицию.

На этот раз придется сообщить о взломе, иначе она не получит страховки и не сможет купить новый компьютер.

– Я сама позвоню, – ответила Хейли.

– Думаю, вам следует отсюда съехать. Это не самое безопасное для вас место, – сказал Норман.

– Было бы жаль – мы с вами только-только подружились, – заметила она.

– Вы уж меня извините, но Фрэнк хорошо к вам относится и сильно нервничает из-за всего этого. И потом, то, что происходит, напоминает ему о тетушке. Я никогда не видел его таким расстроенным.

Хейли с удивлением поймала себя на мысли, что Норман действительно любит своего толстого хозяина, а не только его деньги. Она была несправедлива к Фрэнку: пусть он толстый и далеко не красавец, но он всегда был добр к ней. И к Норману она тоже была несправедлива.

– Простите меня, – сказала Хейли. – Но я не могу уехать отсюда, пока не закончу книгу. Скажите Фрэнку, что я постараюсь как можно реже выходить из дома.

– Не исключено, что в следующий раз именно вы им и понадобитесь.

Та толика симпатии, которую она только что почувствовала к Норману, мгновенно улетучилась.

– Знаю. Постараюсь проявить бдительность, – ответила Хейли.

Глава 16

Сразу после Нового года Хейли поехала в другой конец штата, чтобы встретиться с Дениз Морган и посмотреть на дом, который они с Джо купили через месяц после свадьбы.

Маленький особнячок в колониальном стиле находился в той части Лейк-Чарлза, которая была больше похожа на предместье, чем на город, – полицейские обычно селятся в таких местах, когда начинают семейную жизнь. Выстроенный, без сомнения, в пятидесятые годы, дом отличался от соседних только желтовато-коричневой обшивкой, ставнями цвета морской волны и разросшимися сверх меры кустами перед фасадом.

Когда Хейли говорила с Дениз Морган по телефону, то по детскому голоску представляла себе маленькую, робкую женщину. Но дверь ей открыла пышногрудая, крутобедрая дама со сверкающими зелеными глазами. Хотя она и ждала Хейли, ее спортивные брюки были измазаны как уже засохшей, так и свежей краской, а волосы стянуты на затылке видавшим виды хлопчатобумажным шарфом.

– Я так рада, что вы приехали! Терпеть не могу телефонных разговоров: мне всегда нужно, чтобы голос совмещался со зрительным образом, – сказала Дениз, ведя Хейли в дом.

Вся мебель в гостиной оказалась сдвинутой к центру и покрытой брезентом. По углам сквозь еще не просохшую грунтовку стен просвечивали золотистые полоски.

– Пойдемте в кухню, поговорим и заодно выпьем кофе. Осторожно – рамы только что покрашены.

Здесь все было свежевыкрашенным, и нигде не было видно рождественской елки.

– Простите, что принимаю вас в таком бедламе. Я не знала точно, когда вы приедете, а мне нужно срочно закончить ремонт.

В комнате пахло не столько краской, сколько сигаретным дымом и – Хейли не сомневалась – марихуаной. Судя по всему, Дениз Морган принадлежала к тем деятельным натурам, которые поддерживают себя с помощью допинга.

– Хотите сменить обстановку? – спросила Хейли.

– Переезжаю. Прошу вас: сливки, сахар.

Хейли отрицательно покачала головой.

– Хорошо, что я успела застать вас здесь, – сказала она.

– Да, я скоро уеду. Буду преподавать бухгалтерский учет в городском колледже Батон-Руж. А моя сестра с мужем поживут здесь несколько месяцев, пока не построят собственный дом. Иногда все складывается очень удачно, правда? – Она поставила перед Хейли чашку и принялась над умывальником отскребать краску с рук. Прежде чем сесть за стол, Дениз наложила в вазочку разных рождественских печений и поставила ее поближе к Хейли. – Вы сказали, что пишете книгу о Джо?

– В некотором роде. – Хейли объяснила, о чем будет книга, и заверила, что не собирается упоминать в ней имя Дениз.

– Вам нет нужды оправдываться. Я нисколько не возражаю, если вы обо мне напишете. Вот уже несколько лет я оберегаю память Джо от клеветы – с тех самых пор, как он умер. И с радостью сделаю это еще раз.

– Наверное, он был хорошим мужем?

– Потрясающим… во всяком случае, в первые годы. Он поступил в полицию вскоре после нашего знакомства. Мы переехали сюда. А потом Джо начал продвигаться по службе, и постепенно все стало меняться.

– Эд говорил, он начал пить.

– Не сразу. Джо был маниакальным приверженцем порядка. Ему было необходимо, чтобы все делалось тщательно, аккуратно и доводилось до совершенства. Работа в полиции едва ли отвечает этому требованию. То, с чем он сталкивался на улицах, было ужасно. Поэтому для него было особенно важно, чтобы жена следовала его правилам.

– И как вы с этим справлялись?

– Старалась, как могла. Я любила его, поэтому делала все, что он хотел. Полы всегда были вымыты до блеска. Все лежало на своих местах. Но это стоило мне невероятных усилий. Мы хотели, чтобы у нас была настоящая семья. Если бы родился ребенок, я даже стала бы домохозяйкой, хотя люблю работать, действительно люблю. Но я так и не забеременела, и в конце концов мы перестали надеяться. Тут-то я и вышла из-под его контроля. Видите ли, когда нервничаю, я беспрерывно ем – еще девочкой всегда жевала конфеты перед самыми трудными экзаменами. А поскольку моя семейная жизнь превратилась в сплошной трудный экзамен, я за шесть месяцев набрала столько лишнего веса, что стала носить вместо десятого размера шестнадцатый с половиной. Как я уже говорила, Джо был перфекционистом. Он перестал спать со мной задолго до того, как я достигла «пика» веса. Джо попробовал следить за моим питанием, но толку от этого не было, и он стал частенько ночевать вне дома. Я заметила, что он снова – после того как уже один раз «завязал» – начал пить. Мы ходили к врачу вместе, потом порознь. Мне удалось справиться со своей неврастенической булимией настолько, что я сбросила тридцать фунтов веса. Джо старался не пить. У него получалось, и мы даже надеялись, что все у нас наладится. А потом произошло сразу несколько неприятных событий. Мы с Джо попали в аварию. Ничего серьезного, но мне пришлось несколько дней провести в больнице. Там при обследовании у меня обнаружили рак шейки матки и сделали операцию. С мечтами о ребенке было покончено.

После истории с ранением Эда Джо перестал сдерживаться – он снова запил. Несколько раз мы пытались заниматься любовью, но заканчивалось это полным крахом. Он бывал пьян, у него ничего не получалось, и, похоже, он перестал испытывать ко мне физическое влечение. А я по-прежнему чувствовала себя толстой, уродливой и совершенно непривлекательной. Наш брак распался, хотя я поняла это лишь год спустя.

Я подала на развод, и Джо переехал – именно в таком порядке, подчеркиваю. Теперь, когда его уже ничто не сдерживало, он стремительно покатился вниз.

– Мне неловко об этом спрашивать, но я должна, простите. Что вы почувствовали, узнав, что его подозревают в убийстве Линны де Ну?

– Ярость. Джо был одним из лучших полицейских, имел награды. Даже когда он напивался и мы отчаянно ссорились, я никогда не ощущала никакой угрозы с его стороны. Ни за что не поверю, будто он убил женщину, которую любил. А вот то, что он покончил с собой, меня не удивило.

– Не удивило? – изумилась Хейли.

– Решив, что сломал мне жизнь, Джо начал пить. Что же он должен был чувствовать после того, как женщину убили в его постели в то время, когда он в беспамятстве лежал рядом? Ничего удивительного, он этого не вынес.

– Он не был пьян, а находился под действием наркотиков. Полиция предположила, что ему их подмешали.

– Значит, его вины не было. Вы это понимаете. Я это понимаю. Но Джо… Он наверняка считал, что ему следовало быть осмотрительнее, что он был обязан заметить первые признаки действия наркотика, что он должен был… Бог его знает, как он рассуждал. Но он отключился, а какой-то негодяй пятнадцать… нет, восемнадцать раз всадил нож в его подругу. Вероятно, этот мерзавец обезумел от гнева, а может, она спровоцировала драку. Как вы думаете?

– Оба варианта возможны, – ответила Хейли. – Не исключено также, что кто-то хотел представить эту расправу как убийство на почве страсти.

– Именно так Джо и подумал. Вас удивляет, что мы поддерживали отношения? Он умолял меня позволить ему пожить несколько недель дома после этого убийства, но я не согласилась – не могла. Если бы он приехал, я бы опять влюбилась в него…

Интересно, действительно ли Дениз Морган верит в то, что Джо покончил с собой, подумала Хейли, или она убедила себя в этом из чувства вины за то, что не позволила ему тогда приехать? Как бы то ни было, Дениз пережила это и, судя по тому, как спокойно она говорит, отлично себя чувствует. Зачем отягощать ее совесть сомнениями?

Незаметно Хейли съела добрую половину печенья.

– Хотите еще? – спросила Дениз.

– Нет. Оно очень вкусное, но хватит.

Дениз убрала вазочку со стола, сложила печенье обратно в коробку, убрала ее и вымыла вазочку. Видно, она так и не избавилась от привитых ей Джо привычек.

– Полагаю, вашего мужа отпевали здесь? – спросила Хейли, когда Дениз вернулась за стол.

– О да. – Впервые Хейли заметила, что Дениз Морган скорбит о смерти мужа. – На похороны пришло столько полицейских! Эд, конечно, приехал, и кое-кто из друзей Джо по Новому Орлеану.

– Вы не могли бы вспомнить хоть несколько имен?

– Так они же все расписывались в книге. Налейте себе еще кофе, а я поищу ее.

Минут через пятнадцать Дениз вернулась с припорошенными пылью волосами и принесла книгу в черном кожаном переплете. Хейли пробежала глазами список. Разумеется, в нем был Эд. А также Пег с Уилли и Луи де Ну. Присутствовал также Фрэнк Берлин, что немало удивило Хейли, поскольку Фрэнк всегда был чрезвычайно занят.

– После убийства той женщины Фрэнк закрыл свое заведение на ремонт, – ответила Дениз на вопрос Хейли о Фрэнке. – Он сказал, что полиция наводнила весь дом и дела его пошли из рук вон плохо. Кое-кто из служащих Фрэнка тоже приезжал сюда вместе с ним. Их имена – рядом с его фамилией.

Хейли стала читать, но ни одно имя не было ей знакомо.

– А де Ну?

– Луи? – Выражение лица Дениз смягчилось. – Это от него я узнала, что Джо встречается с Линной. Он позвонил тогда, долго извинялся, сказал, что, поскольку Джо пьет, ему нужно задать мне несколько вопросов, дескать, необходимо удостовериться, что Линне ничто не грозит. Я рассказала ему о службе Джо в полиции, о том, каким чудесным мужем он был. Похоже, Луи успокоился.

К тому времени я не видела Джо почти год, поэтому постаралась выведать у Луи как можно больше и даже позвонила ему несколько месяцев спустя, желая узнать, что происходит. Еще раз мы говорили с ним, когда Джо допрашивали в связи с убийством Линны. Луи позвонил и заверил меня: он делает для Джо все возможное и мне не следует беспокоиться.

– А почему он решил позвонить?

– Джо попросил его. Вы удивляетесь? Не стоит. Луи сказал, что никогда не верил в виновность Джо. Его слова очень много для меня значили, а еще больше – его присутствие на похоронах, поскольку в то время все газеты кричали, будто Джо следует признать убийцей.

– А как Луи де Ну вел себя на похоронах?

Хейли не была уверена, что правильно сформулировала вопрос, но Дениз ее поняла.

– Он был раздавлен, – ответила она.

Кажется, больше говорить было не о чем.

– Думаю, мне пора, так что можете возвращаться к работе, – сказала Хейли.

– Мне было полезно сделать перерыв. – Дениз взяла у Хейли ручку и написала номер телефона. – Это мой телефон в Батон-Руж. Если захотите еще что-нибудь спросить или узнаете что-либо о Джо, позвоните мне.

– Позвоню. Обещаю.

Они обнялись на пороге, почувствовав возникшую между ними связь – ведь они обе пережили его смерть.

Хотя Хейли отсутствовала два дня, никто не предпринимал больше попыток проникнуть в ее квартиру. Хейли сочла это добрым знаком. На автоответчике она нашла две записи. Одну – от Эда, другую – от Луи де Ну. Вздохнув, она набрала первым номер Луи, решив, что звонок Эду будет ей после этого компенсацией.

Не дождавшись ответа, она уже начала было наговаривать сообщение на автоответчик, как вдруг Луи снял трубку.

– Ну, как продвигается книга? – спросил он.

– Хорошо, – ответила Хейли.

Что-то было явно не так в голосе Луи, словно он ожидал услышать другой ответ.

– Простите, что не сразу взял трубку: в последнее время звонило много людей, с которыми мне не хотелось говорить. Например, Карло Буччи. Кстати, он к вам приходил?

– Сразу же после того, как появилась статья.

– Ах вот оно что! Я узнал о статье как раз от Карло, который со всем своим латинским темпераментом ворвался ко мне в офис и бросил газету на стол. Я полагал, вы подождете с оглаской, пока книга будет закончена.

– Так я и хотела сделать. Но кто-то выдал информацию прессе.

– Понятно. – В его голосе слышалось сомнение. Интересно, звонил ли он Эдаму Вулфу? И если звонил, то что должен думать? – Что ж, если Карло станет вам досаждать так же, как он досаждал мне, не смущайтесь, дайте мне знать. Я смогу его обуздать. – Последняя фраза прозвучала так, словно де Ну предвкушал удовольствие от возможного столкновения с этим человеком.

В том, что обуздать удастся и воров, Хейли очень сомневалась.

– Не думаю, что это понадобится. Он приходил лишь раз, и после я больше с ним не говорила, – ответила Хейли.

– Рад слышать, что он оставил вас в покое. Я звонил еще и затем, чтобы сообщить: завтра вечером устраиваю у себя вечеринку и имею честь пригласить вас. Можете прийти с другом, если хотите.

Поздно предупреждает, мелькнуло в голове у Хейли. Но прежде чем она успела отказаться от приглашения, де Ну добавил:

– Признаюсь, я не собирался приглашать вас, поскольку мы недавно знакомы, но раз уж появилась эта статья о вашей будущей книге, я подумал: а вдруг вы захотите прийти, чтобы рассказать, как обстоят дела на самом деле? Разумеется, если у вас есть другие планы, я пойму.

– Нет, у меня нет других планов, и я приду с удовольствием.

– Отлично. В любое время после девяти. Не сомневаюсь, что вы заняты, поэтому не смею вас больше отвлекать.

«Вовсе я не занята, по крайней мере пока. Но скоро буду».

В тот день Эд работал вечером, поэтому Хейли позвонила Селесте и пригласила к себе. Жрица шумно ворвалась в ее комнату за несколько минут до условленного срока, окутанная ароматным облаком необычных духов и одетая в ярчайшие одежды. Ее платье – если это слово подходило для обозначения столь фантастического наряда – состояло из струящихся полос шелка, раскрашенных в разные оттенки красного, желтого и оранжевого цветов. Волосы были скреплены на затылке золотой заколкой, головной убор на сей раз отсутствовал. Почти до плеч свисали золотые филигранные серьги, на шее красовалось колье. Она выглядела как королева некой экзотической страны – царственная и красивая. Хейли была потрясена тем, что можно, оказывается, с такой естественностью носить столь невероятные вещи, о чем и сообщила Селесте.

Та обняла ее за плечи и подвела к зеркалу:

– Посмотрите: если я сегодня буду правительницей из тропической страны, то вы со своей кожей цвета слоновой кости и светлыми волосами на фоне голубого шерстяного костюма будете Снежной королевой. Мы великолепная пара, не так ли?

– О да! – ответила Хейли, рассмеявшись.

Селеста провела пальцами по обнаженной руке Хейли:

– Дитя, у вас такие холодные руки. Что-нибудь случилось?

– Нет. Думаю, дело в том, что я иду на вечеринку со смешанным чувством.

– Если вы волнуетесь из-за меня, то зря: фирма де Ну не раз представляла мои интересы. Тем не менее я позвонила Луи и поинтересовалась, не будет ли мое присутствие сочтено неуместным.

– Из-за ваших религиозных убеждений или из-за расовой принадлежности?

– Это зависит от состава приглашенных. Но Луи, кажется, был доволен, что я приду.

– Знаете, меня тревожит то, что мне самой придется присутствовать на этой вечеринке.

– Вы не хотите бывать в том доме?

– Нет.

– Тогда дело в Луи? – Селеста рассмеялась. – Общение с ним действует угнетающе, не правда ли? Вам в некотором смысле жалко его, но…

Она замолчала, однако Хейли не продолжила оборванной ею фразы.

Они подошли к задней лестнице как раз в тот момент, когда Фрэнк и Норман поднимались по парадной в квартиру Берлина.

– Собрались на вечеринку? – окликнул их Фрэнк.

Хейли оглянулась.

– А вы, Селеста, великолепны, как всегда, – присвистнул Фрэнк.

Сложив ладони лодочкой и поднеся их к подбородку, Селеста с наигранной серьезностью кивнула.

– Желаю счастливого нового года, – сказала она, и они с Хейли начали спускаться по лестнице.

Дом де Ну, тонувший в сине-зелено-розовых пастельных тенях, освещался несколькими фонарями. Дверь обрамляла серебристая гирлянда. Кто-то из гостей впустил их и на вопрос, где найти Луи, махнул рукой в сторону солярия.

Среди присутствующих были самые разные люди, как и ожидала Хейли: сборище напоминало то, что она видела во сне на одной из вечеринок Линны. Два молодых нигерийца в национальных одеждах спорили о политике с парой из Батон-Руж. Седого старика в красном берете страстно целовала девица, которая по возрасту годилась ему во внучки. Столовую оккупировали одетые в своем неповторимом стиле луизианские радикалы, серьезно обсуждавшие проблему отделения штата от США и укрепления связей с французскими сепаратистами Квебека. Один из них узнал Селесту и пригласил ее присоединиться к ним.

– Может быть, чуть позже, – ответила она, проходя мимо. Перед дверью солярия она шутливо шепнула Хейли: – Миннесота, кажется, населена в основном шведами…

– А Висконсин – немцами, – подхватила Хейли.

– А вот и наш хозяин, – сказала Селеста. – Интересно, каковы его политические симпатии?

Луи сидел на одном из плетеных диванов. На нем был старинный бархатный зеленый смокинг с черными шелковыми отворотами. В одной тонкой, как у сестры, руке с длинными пальцами он держал хрустальный бокал с вином, в другой – тонкую сигарету. Свет в комнате был притушен, и его глаза за чуть тонированными стеклами в золотой оправе казались темнее и больше, чем обычно.

– Сэр Перси Кроткоголосый, придворный поэт короля Новой Франции, – предложила свой вариант Хейли.

Селеста рассмеялась.

– А вот и вы! – воскликнул Луи, увидев их. – Входите и знакомьтесь.

Как и ожидала Хейли, многие из присутствующих знали Селесту и та была здесь как рыба в воде. Что же до нее самой, она испытывала неловкость: несмотря на то что Луи, представляя гостей, говорил медленно и четко, Хейли не могла запомнить имен.

Иное дело – занятия. Один был владельцем находившегося в нескольких кварталах от дома Луи пансиона для язычников. Другой – собственником небольшого издательства, выпускавшего книги по истории Луизианы и культуре кахунов. Изысканно красивая женщина с удивительно гибкой фигурой оказалась хозяйкой салона по перепродаже моделей домов высокой моды. Были среди присутствующих художники, фотографы, репортеры, представлявшие альтернативную прессу, а также некая амазонка, чье занятие, как намекнул Луи, было настолько необычным, что не поддавалось описанию.

Кое-кто из гостей показался Хейли знакомым, и, порасспрашивав о них, она поняла, что видела их скорее всего на вечеринке у Линны. Она, в свою очередь, в беседе поведала, как найденный на стене рисунок и рассказ Фрэнка Берлина пробудили ее интерес и вылились в идею написать роман.

– Во всем этом есть нечто большее, даже если вы не отдаете себе в этом отчета, – сказала Тэшья, владелица модного салона.

– Большее? – переспросила Селеста.

– Разумеется. Погубленные души не покидают этот мир. Вам это хорошо известно, – сказала она, обращаясь к Селесте, и, снова повернувшись к Хейли, продолжила: – Когда я только начинала свое дело, у меня не было денег, чтобы, кроме магазина, арендовать еще и дом, поэтому я спала в кладовке. По ночам я слышала тихие мелкие шажки – в магазине и возле кушетки, на которой спала. Если я зажигала свечу, все на время затихало, потом снова раздавались такие же звуки.

– Мелкие шажки?

– Ну да, детские – шажки маленький негритянской девочки, которая когда-то жила в этом доме. Ее сто лет назад убила мать. Женщину казнили, а девочка все еще здесь. Иногда мне казалось, что я слышу, как она плачет, словно ищет кого-нибудь, кто бы ее утешил. Теперь я больше не ощущаю ее присутствия, но, с другой стороны, я ведь больше там и не сплю.

– Жаль. Ей, должно быть, вас не хватает, – пошутил художник и рассмеялся.

– Не смейтесь, – упрекнула его Тэшья. – Я жалела бедное дитя.

– А вы жалеете Линну? – спросил кто-то, обращаясь к Хейли.

– Конечно. Она умерла так ужасно и такой молодой.

– А живет ли она все еще в той комнате и является ли вам во сне?

– А может, она забирается к вам в постель? Линна всегда была из тех, кто умел сделать свое присутствие весьма ощутимым, – добавил кто-то с ехидным смешком.

– Прошу вас! – вмешался Луи, царственно махнув рукой. – Незачем пугать в высшей степени достойную гостью, которой еще даже не предложили выпить. – Он повернулся к Хейли: – Могу я поднести вам то, что больше всего любила Линна? В конце концов, лучший способ вжиться в образ моей покойной сестры – это попробовать пожить так, как жила она.

– Простите, но судя по тому, что мне удалось узнать о вашей сестре, я не обладаю ее выносливостью, – ответила Хейли.

Луи рассмеялся:

– Но по крайней мере пригубите чуть-чуть ее жизни. В юности она славилась потрясающими пороками.

– Вы говорите так, словно были намного старше ее.

– На самом деле, если иметь в виду опыт, это она была старше меня. Но с другой стороны, у меня было больше времени, чтобы, пребывая в одиночестве, обрести мудрость – добродетель, которой она, увы, не обладала. – Он встал и повел Хейли в пустую кухню. Там выражение его лица стало неожиданно серьезным. – Если я смутил вас, простите меня, – сказал Луи. – Я человек замкнутый. Мы с сестрой жили в одном доме, но проводили время врозь, и у каждого были свои друзья. Я никогда не признавался своим в том, как много она для меня значила и как мне ее недостает. Что же касается ее… – пожал он плечами, – не думаю, что у нее были настоящие друзья. По-своему она была даже более одинока, чем я.

– Спасибо за откровенность, – ответила Хейли, насторожившись. Она верила в его искренность, но ей почему-то становилось не по себе. – Что вы делаете?

Луи тем временем взял бокал для шампанского, накрыл его ситечком для процеживания чая и, положив в него кусочек сахара, влил в бокал какой-то зеленый ликер из бутылки без этикетки.

– Напиток Линны, – ответил он, доливая бокал до краев шампанским. – Она всегда говорила, что ликер надо «подсушить».

Хейли пригубила и нахмурилась.

– Марихуана? – догадалась она.

– Да, марихуана, хотя Линна предпочитала смесь, на которую этот напиток лишь отдаленно походит. – Заметив, что Хейли шокирована, Луи засмеялся. – Он изготовлялся в Испании, и любовник, обожавший Линну, дважды в год привозил ей его контрабандой.

– Это действительно так опасно, как пишут?

– В общем, нет, особенно если знать меру. – Луи приготовил второй бокал для себя – зеленые пузырьки побежали сквозь шампанское вверх. – За мою сестру, – предложил он, поднимая бокал.

Хейли сделала еще глоток.

– У абсента действительно такой вкус? Я ожидала чего-то другого.

– Вы думаете, что пьете настоящий абсент? Как замечательно!

Он стал копаться в шкафу под стойкой. Хейли слышала звяканье бутылок, усиливавшееся по мере того, как Луи забирался все глубже. Наконец он достал маленькую голубую стеклянную бутылочку, содержавшую не более двух унций жидкости, вынул из ситечка и положил на блюдце использованный кусочек сахара, взял новый и через него влил в низкий стакан пол-унции жидкости из бутылочки, после чего вернул бутылочку на место и вручил Хейли стакан, наклонившись к ней так близко, что у нее возникло желание отстраниться.

– Советую выпить это, а потом добавить немного алкоголя. Вы слегка захмелеете и сразу почувствуете разницу между этим напитком и той зеленой подделкой, – прошептал он. – А теперь прошу меня извинить.

Он оставил ее наедине с парой бутылок и хрустальной сахарницей, наполненной рафинадом. Хейли опрокинула стакан и поднесла ко рту кусочек сахара, пропитанный густым ликером.

Замечательно. Должно быть, травы, которыми благоухал напиток, заваривали, когда они были свежими. В букете ароматов каждая из них отчетливо различалась.

– Анис. Фенхель. Иссоп. Полынь. Восхитительно. Смертельно.

Хейли подняла голову. В дверях стояла Селеста – всполох огненных цветов на фоне тускло освещенного дверного проема. Она подошла к стойке и, макнув палец в жидкость, растекшуюся по блюдцу, где лежал пропитанный чудесным напитком кусочек сахара, стала облизывать его.

– Вы когда-нибудь уже пробовали это? – спросила Хейли.

– Вы же меня знаете, – ответила Селеста, разглядывая на свет свой стакан, наполненный водой со льдом. – Я пробовала это, так же как пробовала самые разные травки и корешки. Эти – слишком сильно действуют и опасно возбуждают. Они вытягивают из того, кто пьет настой, все силы – каплю за каплей. А вот вода «Эвиан» – это напиток всех истинно могущественных богов. Ничего себе лекцию о воздержании и трезвости я вам прочла, – закончила она, снова лизнула остатки абсента и нахмурилась.

– В чем дело? – насторожилась Хейли.

– Ничего, просто вкус немного странный. Думаю, это зависит от способа дистилляции.

– Напиток такой крепкий, удивительно, что вы заметили разницу.

– Просто подлинный вкус мне хорошо знаком.

Хейли отпила из своего стакана, и напиток показался ей лишь еще более вкусным, чем минуту назад.

– А такое малое количество тоже может причинить мне вред? – спросила она.

– При том, что в нем восемьдесят процентов спирта, – только вашей голове, которая будет болеть завтра утром.

– Как же Линна могла сохранять свою силу, если действительно пила нечто подобное?

– Да, она иногда пила. Порой даже много. Но не каждый день.

– Все, однако, утверждают обратное.

– Вероятно, она намеренно вводила всех в заблуждение.

Хейли нахмурилась. Селеста стояла на своем:

– А может, она и вас дурачит. Я ведь вас предупреждала.

Сказав это, Селеста направилась в солярий. Хейли последовала за ней.

Проходя через кухню через некоторое время, она заметила, что бутылки исчезли. Вместо них на стойке появился кофейник из жаростойкого стекла, наполненный кофе с цикорием и специями. Она с удовольствием налила себе чашечку. Голова уже начинала кружиться.

Гости разбрелись теперь по двум этажам. С чашкой в руке Хейли поднялась по лестнице и нашла Селесту в верхнем холле. Жрица разговаривала с элегантной дамой – риэлтером.

– Сногсшибательный старый дом, не правда ли? – заметила дама.

– Да, – рассеянно ответила Хейли, ее внимание привлекла полоска света, падавшая из открытой двери спальни Линны.

– Вы еще не все комнаты здесь осмотрели?

– Я здесь уже бывала, но видела только комнату Линны.

– Тогда пойдемте, я покажу вам остальные.

– Чуть позже, – ответила Хейли.

Селеста поняла ее. Они вдвоем оставались на месте до тех пор, пока группа любопытных гостей не спустилась на первый этаж.

– Мне нужно увидеть спальню их родителей, – сказала Хейли и направилась в глубь холла.

Передняя его часть была погружена в темноту, но двери оказались незапертыми. Хейли представила себе, как маленькая Линна крадется по коридору – ей вот-вот предстоит стать свидетельницей отцовских извращений. Эта сцена – крохотная девочка, ошарашенная, испуганная, бежит обратно по холлу – предстала перед ней так же ясно, как тогда, во сне, или как это было в ту ночь, когда действительно случилось.

Селеста зажгла свет. Хейли моргнула, и в тот же миг тени Анри и его искалеченной жены исчезли, не оставив следа.

Хотя кровать в спальне была новой, все остальное не изменилось. Как и комната Линны, эта сохранялась в неприкосновенности – как дань памяти прошлого. Еще одним новшеством был лишь портрет Линны над камином. Она словно обозревала комнату, и лукавая улыбка играла на ее лице. В комнате стоял знакомый запах, вероятно, тот самый, который появлялся, когда она воскуряла травы, данные ей Селестой для установления контакта с духами, обитавшими в ее комнате. Неужели Луи тоже делает это, чтобы вызвать дух сестры или матери?

– Линна… – прошептала Хейли, и в тот же миг ее охватило знакомое ощущение.

– Вы чувствуете ее присутствие, да? – спросила Селеста.

Хейли напряглась, провела рукой по слишком коротким волосам.

– Я чувствую… – Она запнулась. Разговоры могли спугнуть Линну.

– А! Вот вы где! – воскликнул неожиданно появившийся Луи.

Селеста заметила, как Хейли вздрогнула и сцепила руки с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

– Хейли? Вам нехорошо? – спросила она.

Хейли очнулась, с удивлением посмотрела на Селесту и, почти в тот же момент почувствовав пульсирующую боль в висках, все поняла.

– Луи, – сказала она, направляясь ему навстречу.

– Вы бледны. Присядьте. – Он указал на кресла, стоявшие у окна.

Хейли с облегчением опустилась в одно из них. Селеста устроилась в другом, а Луи уселся на край кровати.

– Какой прекрасный портрет! – сказала Хейли, кивнув на портрет Линны. – Кто его написал?

– Его написал уже после ее смерти один художник из Метари. Еще детьми мы с Линной поклялись друг другу, что, когда этот дом станет нашим, мы будем жить здесь вместе. Глупо, конечно. Однако до самой смерти она время от времени действительно жила здесь. Я хотел, чтобы этот портрет напоминал мне о ней до тех пор, пока мы снова не встретимся.

Его голос звучал напряженно. «Он знает, что она – внутри меня», – подумала Хейли.

– Снова? – переспросила она.

– В нашей семье всегда верили в переселение душ. Смерть для нас не конец, а лишь дверь в другую жизнь.

– И там вы с ней встретитесь?

– Мы столько ролей сыграли вместе – отца и дочери, братьев, мужа и жены, сыновей, любовников… Наши души были едины еще до нашего рождения, и они сольются снова.

– На более высоком уровне? – спросила Селеста.

– На другом уровне. Более счастливом, вероятно. Хочется на это надеяться.

– Утешительная надежда, – заметила Хейли.

– Надежда, которая вам слишком хорошо знакома. Я читал ваше предисловие к книге о сыне и понимаю вашу печаль. Вы хотите встретиться с душой ребенка, которого столько раз теряли. Он должен был стать частью вашей жизни, поэтому вы его оплакиваете.

– Понимаю, – сказала Хейли, глядя на портрет Линны и думая о том, что в семье, подобной этой, такая вера становится проклятием. – А родители тоже были частью вашей жизни еще до вашего рождения?

– Не знаю. Но, честно говоря, я хотел бы когда-нибудь стать отцом моего отца. – Луи улыбался, но под невинным выражением лица Хейли различила злобу.

– Нам пора, – сказала Селеста.

– Так рано? – удивился Луи.

– Нужно еще кое-где побывать, – ответила жрица. – Но мне было приятно посмотреть на ваш великолепный дом. – Она поцеловала его в щеку.

Пока они шли через холл, Хейли держалась за руку Селесты, чтобы не упасть. Стоя на верхней ступеньке, она увидела, как по лестнице взбирается тот самый чернокожий человек, который был на вечеринке у Линны. Селеста крепче сжала ее руку, выражение лица у нее сделалось непроницаемо-настороженным.

Мужчина вежливо поклонился и отступил в сторону, давая им дорогу.

– Мама Селеста, – тихо произнес он с ярко выраженным местным акцентом. По беглому взгляду, который он бросил на Хейли, можно было предположить, что он знает ее, вернее – Хейли на это надеялась, – знает о ней. – Какой прелестный дом. Я должен его осмотреть.

Селеста ничего не сказала в ответ, не остановилась, ее взгляд был устремлен вперед, словно она боялась посмотреть на него, заразиться дурной болезнью.

Хейли удалось самостоятельно спуститься по лестнице, но, очутившись на улице, она ощутила чудовищную слабость и прислонилась к Селесте.

– Вам плохо? – спросила Селеста.

– Там, в комнате, Линна была со мной. Стоило мне произнести ее имя – и я почувствовала ее присутствие.

– Мне следовало догадаться.

– Она была в ярости.

– Эта комната должна навевать на нее ужасные воспоминания.

– Уж конечно, – согласилась Хейли.

– Поедим где-нибудь?

Хейли покачала головой:

– Я хочу поскорее добраться до дома, выпить пол-упаковки аспирина и заснуть. Сядьте, пожалуйста, за руль. – Она отперла дверцу машины и передала ключи Селесте.

– Я вас предупреждала, – сказала Селеста, отъезжая.

– Эта головная боль – не из-за того, что я выпила, а из-за Линны. У меня и прежде, когда она в меня вселилась, был такой же чудовищный приступ.

– Вселилась?

– В ванной. Я посмотрела на ее портрет и сама призвала ее.

– Призвали? Вот так просто? – Отъехав подальше от дома де Ну, Селеста остановила машину. – А теперь, детка, вы расскажете мне все, что случилось. Я не повезу вас домой до тех пор, пока вы этого не сделаете.

Машина, принадлежащая одному из частных охранных агентств, медленно проехала мимо и завернула за угол на ближайшем перекрестке.

– Она вернется, – сказала Хейли. – Пожалуйста, отвезите меня домой.

– Нет! – решительно воскликнула Селеста. – Вы не должны возвращаться домой до тех пор, пока не будете готовы к встрече с ней.

– Я готова. Ведь когда Луи вошел в комнату, я выкинула ее из себя. Значит, я могу ее контролировать.

– Это вам кажется, поскольку ей нужно, чтобы вы так думали. Мы поедем ко мне. И будем разговаривать. Возможно, я даже побеседую с Линной, если она позволит. А по дороге вы расскажете мне в мельчайших подробностях все, что сможете вспомнить о тех случаях, когда она входила в вас.

– Но я уже рассказала, – возразила Хейли.

– Уверена, что не все.

Откинувшись на спинку сиденья, Хейли едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться. Бедная Селеста воспринимает все слишком серьезно.

Она облизала губы, все еще хранившие вкус ликера, и рассказала Селесте о духах и ноже.

Глава 17

Стены и потолок жилья Селесты были выкрашены блестящей серой краской. Попадавшие на них с улицы лучи фар проезжающих мимо автомобилей создавали иллюзию прозрачности, словно они были лишь вуалью, отделявшей реальный мир от потусторонних пределов. На одной стене висели примитивные африканские маски с разинутыми ртами и зияющими пустотой глазницами. В углу Хейли заметила композицию, вырезанную на раздвоенной крученой ветви дерева. Одни ее участки были раскрашены в разные цвета, другие – позолочены и инкрустированы цветными камешками и косточками.

С улицы, однако, ничего этого не было видно: окна в доме Селесты были плотно занавешены темными бархатными шторами.

Рядом с несколькими разноцветными свечами и курительницей благовоний, стоявшими на бронзовом кофейном столике, Хейли, однако, не заметила никакого алтаря.

– Я ожидала, что ваш дом будет больше похож на магазин, – призналась она.

– Обшарпанный, забитый вещами, пыльный, – смеясь, подхватила Селеста. – Слишком многие практикующие жрецы вуду изучают ритуалы методом проб и ошибок. Если тот или иной фетиш, та или иная молитва дают слабый результат, они прибавляют к ним что-то еще и еще, пока не достигнут желаемого действия. Алтарь у них становится зеркальным отражением души – мятущейся и незрячей, – отсюда обилие фетишей. Гораздо лучше сначала досконально изучить все, что возможно, и затем совершенствовать свои знания, добиваясь наибольшей эффективности. В этой комнате каждый предмет имеет свое особое предназначение. Садитесь и отдыхайте, а я приготовлю чай.

Но Хейли не могла оставаться одна. Она поплелась за Селестой на кухню и уселась там за полированный стол тикового дерева.

– Если это такой же чай, как тот, что я у вас купила, я не смогу сейчас его пить. – Она объяснила, что этот чай вызывает у нее чудовищные приступы мигрени, и с удовлетворением увидела, что Селеста изменила состав смеси для заварки.

– У вас болит голова? Я могу вам помочь. Посидите спокойно и подождите.

– Если я не буду все время говорить, то усну, – возразила Хейли. – Почему вы испугались человека, которого увидели на лестнице у Луи?

Селеста добавила в чайник еще какую-то траву.

– Не испугалась, а насторожилась. Это правда.

– А кто он?

– Оба Вэн, бокор.

– То есть священник?

Селеста перегнулась через стойку:

– Если сатану можно назвать ангелом, то Оба Вэн – священник. Вы когда-нибудь слышали о гаитянских культах колдунов – Серых Свиньях и Красной секте?

– Нет. Они делают жертвоприношения?

– Многие вудуистские ритуалы включают жертвоприношения животных, чаще всего таких, мясо которых употребляют в пищу, – голубей, кур, коз, даже быков в тех случаях, когда проситель пребывает в крайнем отчаянии. В конце концов, если не принести жертву, откуда лоа узнает, что намерения просителя серьезны? Но вот о Серых Свиньях говорят, что они едят мясо мертвецов, а члены Красной секты делают человеческие жертвоприношения.

– Но как это возможно?

– Это возможно потому, что на Гаити никто не смеет их тронуть – отчасти потому, что никому точно не известно, кто входит в секту, но также и потому, что многие верят, будто принесение в жертву человека – а это самая страшная жертва – дает огромную силу. Этой секты так боятся, что даже ее название редко произносят вслух.

– И этот человек – член секты?

– Говорят, он один из главных жрецов.

– А вы в это верите? Верите ли вы, что эта секта вообще существует?

– Я могу сказать лишь одно: этот человек не делает ничего, чтобы опровергнуть слухи, которые наносят большой ущерб нашей религии. И это я считаю чудовищным!

– Я видела его в одном из своих снов. Он приходил к Линне на вечеринку.

– Зачем?

– Не помню.

– Постарайтесь вспомнить.

– У меня украли все мои записи. Осталось лишь то, что я переписала на дискеты.

– Это может оказаться очень важным, – с нажимом сказала Селеста.

– Вы верите, что убийство человека может дать убийце большую силу? – спросила Хейли.

Селеста решительно покачала головой.

– Во всяком случае, духи, которым я поклоняюсь, в этом помочь не могут, – сказала она с отвращением.

Когда чай был готов, жрица взяла чайник, две чашки и повела Хейли во дворик позади дома. Высокий деревянный забор защищал дворик от ветра, а увитая виноградом решетка над головой представляла собой живую крышу. В углу, огороженном сеткой, черно-белые голуби тихо заворковали при виде хозяйки.

– Ложитесь, – сказала Селеста. – Мне нужно приготовить алтарь. А потом я через вас поговорю с Линной.

Хейли послушно вытянулась в шезлонге, потягивая чай.

Селеста повернула выключатель, расположенный на стене за дверью, ведущей в дом, и над их головами зажглись маленькие яркие лампочки, словно звезды на небе. В их тусклом свете Хейли увидела возвышающееся до самой виноградной крыши резное деревянное распятие. Рот Христа был искажен в предсмертной агонии; казалось, Иисус готов из бездны мучений вознестись на небеса, а лампочки, будто ангелы, указывают Ему путь.

Иисус снисходит к тем, кто творит добро, и к тем, кто делает для этого все, что в их силах, подумала Хейли. Ей следовало приготовиться к испытанию – в том, что ее ждет испытание, она не сомневалась, – но она слишком устала. Отставив пустую чашку, Хейли прикрыла глаза и тут же погрузилась в глубокий сон.

Селеста пошла в дом, надела ярко-красный балахон и тюрбан, потом вернулась во дворик и поставила перед алтарным крестом ритуальную жертвенную чашу. Поскольку Хейли просила ее этого не делать, она не стала приносить в жертву животное, а лишь опустила в чашу ладони, сделала надрез на руке, окропила чашу собственной кровью и включила запись священных барабанов.

– Отец Легба, открой дверь, чтобы мы могли пройти. Папа Легба, открой дверь для меня, – тихо начала шептать она по-французски слова молитвы, отворяющей живым проход в царство мертвых.

Тихий барабанный ритм заставлял забыть о земных заботах. Селеста выпила приготовленный чай и начала вычерчивать священный знак Легбы на маисе, рассыпанном на полу перед алтарем. Узор был очень простым: пересекающиеся линии, символизировавшие связь между жизнью и смертью, завитушки, обозначавшие два этих состояния, и ее собственный знак. Работа была несложной, но важной: она позволяла сосредоточиться на предстоящем действе.

Закончив чертить, Селеста стала танцевать на рисунке, ногами сметая его. Потом решительно повернулась к Хейли и окликнула ее по имени. Та не ответила. Селеста подошла, встряхнула ее, но Хейли лишь пробормотала сквозь сон, чтобы ее оставили в покое.

Неужели ее опоили наркотиком? Селеста сомневалась в этом. Может, она пьяна? Это тоже казалось неправдоподобным, поскольку никаких признаков опьянения не было заметно еще несколько минут назад.

Нет, это проделки Линны.

Приняв вызов, Селеста отважилась навязать ей разговор.

Она заварила еще по чашке своего особого чая и заставила Хейли выпить его.

Сон. Прекрасный, чудный сон. Восхитительный сон вовсе не о Линне, а о них с Биллом и о ребенке, который должен был у них появиться, – ангелоподобной девочке с темными волосами, как у Билла, и сияющими синими глазами, как у Хейли.

– Хейли!

Кто смеет прерывать ее сон?! Если бы достало сил, она сбросила бы с себя эти руки, но единственное, что она смогла сделать, – это произнести:

– Н-н-н-е-е-ет!

– Хейли!

Кто-то тянул ее вверх, одновременно вливая в рот теплое питье. Она попыталась отвести чашку от губ, потом – вывернуться из-под державшей ее руки, опять опуститься в шезлонг и продолжить наслаждаться своим чудесным сном.

Но этого ей сделать не позволили. Впрочем, ее усилия были вознаграждены звуком разбившейся чашки, но тут же у ее губ появилась другая. На сей раз ее мучитель был готов к борьбе. Как ни плевалась, как ни ругалась Хейли, ей пришлось выпить почти все.

Напиток начал медленно отрезвлять ее, возвращать силы, она снова начала соображать. Через час Хейли полностью стряхнула с себя сон и увидела присевшую у ее ног на корточки Селесту в облаке красного шелка. Стараясь не отводить взгляда, она вслушивалась в требовательный голос Селесты, разговаривавшей с духом, вселившимся в Хейли.

– Линна! – взывала Селеста, сопровождая клич пением молитвы, в которой для Хейли не было никакого смысла, – просто слова, которые лились и лились, пока… – Линна, ты будешь говорить со мной?

Хейли захихикала. Ну-ну, давай играй свой спектакль, Черная Ева, подумала она и внезапно вздрогнула от охватившего ее ледяного холода. Она начала тереть руки, чтобы согреться, продолжая думать о том, как все это глупо.

И вскоре снова заснула, но теперь она слышала во сне собственный голос – так старик в полусне слышит свой тихий храп.

Селеста сделала все, что могла, чтобы вступить в контакт с Линной, и уже почти отчаялась, когда вдруг увидела, как у Хейли едва заметно сузились глаза и застыли спина и плечи: это был момент, когда душа материализуется в чужой оболочке и пытается понять, где она.

– Линна, вспомни меня! – приказала Селеста. Обхватив ладонями лицо Хейли и держа его перед собой, она наклонилась и легко поцеловала спящую женщину в губы. – Линна, сестра моя, поговори со мной. Скажи, как я могу тебе помочь?

Смех, раскатистый, мелодичный смех вырвался из груди Хейли – смех Линны. Селеста мысленно перенеслась в то время, когда впервые услышала его. Она разговаривала тогда с покупательницей в задней комнате своего магазина и вдруг осеклась на полуслове, услышав этот смех. С раздражением и гневом она вспомнила слухи, ходившие насчет Линны. Как может человек, обладающий силой столь мощной, что она ощущается даже в ее голосе, так бездарно тратить свою жизнь?

Как может женщина, многие годы изучавшая прекрасные вудуистские песнопения и ритуалы, открыто признавшая свою приверженность этому культу, думать о чем-то другом?

Линна же беспечно тратила свою силу на любовников и пьянство.

Селеста никак не могла этого понять до тех пор, пока Хейли не помогла ей заполнить белые пятна в печальной истории жизни этой женщины.

– Прости меня за то, что я бездумно осуждала тебя. Позволь мне хоть теперь помочь тебе! – взмолилась Селеста.

В легком движении воздуха она почувствовала отказ, а вслед за этим боль, которая оказалась хуже любой физической боли и сковала стальным обручем ее мозг.

– Эта женщина была избрана богами, чтобы помочь мне. Позволь ей выполнить свою миссию, – произнесла Линна голосом Хейли, несколько, впрочем, измененным.

– Войди в меня. Я смогу сделать гораздо больше, – повторила свою мольбу Селеста. – Приказываю тебе.

– Приказываешь?! – Снова смех, на сей раз более высокий по тону, с оттенком угрозы. – У тебя нет власти командовать мертвыми! Так же как и у нее: она лишь кобыла, на которой я езжу и которая подчиняется моим приказам.

В следующий миг Селеста, отлетев назад, больно стукнулась о камни, окружавшие ее маленький храм.

– Линна, оставь ее! – потребовала Селеста.

Легкий ветерок задул свечи. Огоньки над двориком замигали. Боль в висках усилилась – ужасная, ослепляющая боль росла, почти лишая Селесту способности думать и говорить.

– Оставь ее, – с трудом произнесла она прерывающимся шепотом.

Глаза Хейли расширились, она резко выкинула руку вперед и больно ударила Селесту по лицу. Удар был таким неожиданным, что Селеста не удержалась на ногах и упала на стол. Как только зрительный контакт был утерян, Хейли снова погрузилась в сон.

Селеста допила чай, приготовленный для Хейли, и стала расхаживать по дворику, размышляя, что делать дальше.

Хейли дала ей строгие указания. Обычно Селеста не пренебрегала пожеланиями клиентов, тем более друзей, но сейчас сложилась особая ситуация.

Селеста была воспитана ревностной католичкой и еще несколько лет назад регулярно посещала церковь. Все переменилось, когда новый приходский священник заявил с обескураживающей прямотой, что не желает видеть ее на своих службах и что, если она попробует явиться на причастие, он отлучит ее от церкви.

До настоящего дня она не испытывала потребности вернуться в храм, но ведь за все это время не возникало и ситуации, при которой необходима была помощь священника.

Чушь! Она может управлять духом Линны – в конце концов, справлялась же она прежде с духами умерших! И независимо от того, что думает Хейли, ее комнату надо очистить. Утратив пристанище, дух потеряет связь с земным миром и уберется прочь.

Селеста поспешно переоделась в черный спортивный костюм и оставила на столе записку для Хейли, в которой сообщала, что взяла на время ее ключи и машину, хотя была почти уверена: Хейли не проснется до ее возвращения – та спала глубоким мирным сном.

Было уже за полночь, и холодный ночной воздух взбодрил Селесту, сняв усталость, а травяной чай придал чувствам особую остроту.

Кошка, крадущаяся по аллее за «Сониной кухней», напугала Селесту, когда она выходила из машины. Но отдаленный звон посуды, домываемой в ресторанной кухне, и голоса людей, доносившиеся с улицы, помогли расслабиться. То, что Селесте предстояло совершить, следовало делать в одиночестве, но ей приятно было ощущать присутствие в доме людей, которые в случае необходимости придут на помощь.

Она медленно поднялась по лестнице, прислушиваясь к шорохам, твердо зная, что нужно быть настороже. Перебирая связку в поисках нужного ключа, услышала звук, напоминающий треск рвущейся материи. Интуиция подсказывала, что нужно повернуться и уйти, но не для того она приехала сюда, чтобы легко сдаться.

– Здесь кто-нибудь есть? – спросила она, подойдя к двери и постучав в нее.

Дверь отворилась. Из коридора в комнату упала полоска света, и Селеста увидела…

– Это вы? – спросила она.

Когда Хейли проснулась, сквозь щели в занавесках уже пробивался дневной свет. Она позвала Селесту, но ответа не было.

В шкафу на кухне она нашла банку растворимого кофе и заметила записку, лежавшую рядом с ее открытой сумочкой.

«За несколько последних минут я увидела и услышала достаточно. Я не могла разбудить вас, чтобы попросить разрешения взять вашу машину и сделать то, что следует сделать с вашей комнатой. Ждите меня здесь. Нам будет о чем поговорить».

Внизу отмечено время. Селеста ушла еще до полуночи. Почему же ее до сих пор нет?

Встревоженная, Хейли позвонила к себе домой. Включился автоответчик.

– Селеста, если вы там, снимите трубку, – попросила Хейли.

Никакого ответа. По количеству гудков она поняла, что других сообщений на автоответчике нет.

Надев пальто и туго подвязав его поясом, Хейли отправилась домой. Влажный холодный ветер царапал ноги, словно голодная кошка.

Поскольку ключей у нее не было, Хейли решила войти с черного хода и увидела свою машину за домом, на обычном месте. Взяв запасной ключ у дежурного, она стала подниматься по лестнице.

Обычно в это время из квартиры Фрэнка доносился шум льющейся в душе воды, а в воздухе витал аромат кофе и тостов. Но этим утром странная парочка, казалось, куда-то исчезла. Даже звон посуды из кухни кафе был каким-то приглушенным.

Ее дверь была закрыта. Хотя делать это было и странно, Хейли подняла руку, чтобы постучать в собственную квартиру. Но при первом же соприкосновении с деревом ужас, который она до сих пор пыталась игнорировать, охватил ее с новой силой.

Тем не менее, взяв себя в руки, Хейли толкнула дверь.

Шторы в комнате были задернуты, свет выключен.

Протягивая руку к выключателю, Хейли ощутила запах, слишком хорошо знакомый по пережитым трагедиям и снам.

Дверь в ванную оказалась открытой. Хейли заставила себя пойти туда, страшась увидеть все в безжалостном электрическом свете.

Как ей хотелось убежать! И как хорошо она отдавала себе отчет в том, что бегство невозможно.

В ванной вполне мог кто-то быть – кто-то, поджидавший ее, чтобы наброситься.

– Селеста? – позвала Хейли и отважно включила свет.

Ее маленькая елочка была повалена, крохотные игрушки разбились. Одна нить гирлянды не горела, другая беспрерывно мигала. Та гирлянда, что обрамляла окно, на несколько секунд вспыхнула, потом потускнела и тоже замигала.

Покрывало на кровати было вспорото, в прорехе виднелся матрас. На полу поблескивали осколки стеклянных и пластмассовых деталей ее ноутбука.

– Селеста? – снова позвала Хейли, медленно приближаясь к ванной, и вдруг увидела на пороге неподвижную босую ступню. – Селеста, что с вами?! – воскликнула она, бросившись вперед.

Жрица лежала на спине на кафельном полу ванной.

Разверстая плоть. Разорванные одежды. Кровавые следы на черном спортивном костюме Селесты, таком же черном, как та чернота, что стала застилать взор Хейли. Спасительная чернота, скрывающая представшую перед ней ужасную картину.

На фоне реального ужаса отдельными кадрами, как в кино, вспыхивали чудовищные видения другого убийства – давнего и еще более страшного.

Глава 18

– Хейли?

О Господи, нет, она не хочет просыпаться. Не здесь, чтобы не видеть… чего?

Свет, проникавший сквозь смеженные веки, был слишком ярок – в ее комнате никогда не было настолько светло. И стерильный запах этого места не напоминал смеси запахов трав, крови и старинного дерева, царивших в ее квартире.

– Хейли?

А голос знакомый, вызывающий доверие. Она сделала глубокий вдох, открыла глаза и тут же закрыла их снова, ослепленная ярким светом.

Флуоресцентная лампа горела в нескольких футах над ее головой.

– Эд? – прошептала она.

– Да. – Он сжал ее руку.

– Где я?

– В университетской больнице. Тебя привезли на «скорой».

– А-а-а… – Она попыталась кивнуть и ощутила валик вокруг шеи. – Что это? – с трудом спросила она. Во рту у нее пересохло, язык распух.

– Лангетка. Ты упала.

Она облизнула сухие губы и почувствовала трещинку в углу рта.

– Я в полном порядке. Правда. – В доказательство она пошевелила кончиками пальцев.

– Хорошо. Я сейчас вернусь.

Эд возвратился с врачом, который осмотрел ее, но лангетку с шеи не снял.

– Не двигайтесь, пока мы не сделаем рентген, – сказал доктор.

– Ты не мог бы передвинуть меня куда-нибудь подальше от этого яркого света? – попросила она Эда, когда врач ушел.

Он перевез кровать на несколько футов дальше по коридору.

– Я попала в аварию? – спросила Хейли.

– Ты разве ничего не помнишь?

Она начала припоминать. Как проснулась в доме Селесты одна. Как шла домой. Вот лестница. Коридор. Разбитые елочные игрушки. И Селеста!

– Вспомнила. – Она снова закрыла глаза.

– Я попросил, чтобы мне разрешили остаться с тобой, пока ты не придешь в себя. Мы обычно так поступаем в целях безопасности.

– Я не видела никого, кроме Селесты, – сказала Хейли и, помолчав, добавила: – Она умерла?

– Да.

– Когда?

– Вскоре после полуночи. Ее закололи. – Он снова взял ее за руку. – Крейг Линден из отдела убийств хочет задать тебе несколько вопросов. Можно ему позвонить?

– Давай. К тому времени как он приедет, я постараюсь все вспомнить.

Эд пошел звонить. Когда он вернулся, Хейли была уже готова все рассказать, но он остановил ее:

– Мы поговорим после того, как ты дашь показания.

К приезду Линдена Хейли уже сделали рентген и разрешили уйти домой. Линден беседовал с ней в кабинете больничного священника, Эд ждал в коридоре. Поскольку полицейский был чернокожим и говорил с местным акцентом, Хейли почувствовала к нему доверие и рассказала обо всех предыдущих вторжениях в ее жилище, о звонке, сделанном с ее телефона, о вероятном наблюдении за ее квартирой. Сообщила все, что смогла вспомнить о событиях предыдущей ночи. Он записывал самые фантастические ее показания с одинаково вежливым выражением лица.

– Благодарю вас, – сказала Хейли, закончив свой рассказ.

– За что?

– За то, что… за то, что не смотрели на меня как на сумасшедшую.

– Сумасшедшая или не сумасшедшая – разница невелика. Убивают по разным причинам. А иногда и вовсе без причины. Ваша история – не самая странная из тех, что мне довелось услышать, мисс Мартин, поверьте. Я родился в этом городе и привык к тому, что здесь обитают духи. – Линден листал свои записи, а Хейли сидела, не уверенная в том, что он исчерпал свои вопросы. Наконец детектив поднял голову и сказал: – Можете идти. Я свяжусь с вами.

Эд отвез Хейли к себе и, пока она принимала душ и переодевалась в его пижаму, приготовил поесть. Когда они приехали, она была голодна, но, сев за стол и взглянув на сандвичи, почувствовала, что желудок ее выворачивается наизнанку и во рту горько от желчи. Чтобы избавиться от неприятного привкуса, Хейли выпила пива из банки, которую Эд открыл для нее, и рассеянно поковырялась в еде. Ей казалось, что она не спала всю ночь, хотя она отлично знала: это не так.

– Ты можешь остаться у меня, пока не решишь, что делать дальше. Я бы предложил тебе вообще сюда переехать, но на следующей неделе приезжает Уилли, и это, наверное, было бы неправильно, – сказал Эд.

Она кивнула. Бесполезно говорить ему, что единственное, чего она хочет, – это вернуться к себе и закончить работу. Эд никогда этого не поймет.

– Мне показалось, я была первой, кого опрашивал Линден, – сказала она.

– Если не считать помощника повара, который тебя нашел. Фрэнк вчера не ночевал дома.

– Это на него совсем не похоже.

– Выходные. У всех свободный распорядок дня. Скорее всего с ним тоже поговорят, когда он вернется.

– Наверняка. – Интересно, куда это Фрэнк уехал и не трудно ли ему будет объяснить, где он был, мелькнула мысль у Хейли. Бедный Фрэнк! В некотором роде она была его самой беспокойной арендаторшей.

– Если хочешь поспать, давай, – предложил Эд.

– А ты приляжешь со мной?

Он кивнул.

Хейли прижалась спиной к его животу, он обнял ее за плечи. Пока она спала, он лежал не шелохнувшись, словно боялся, что стоит ему отпустить ее – и она исчезнет.

Перед тем как заснуть, Хейли еще раз подумала: что бы он о ней подумал, если бы она призналась ему в своем единственном желании – можно сказать, навязчивой идее – вернуться домой и закончить книгу?

Телефонный звонок разбудил их на склоне дня. Аппарат стоял возле кровати. Эд снял трубку, послушал, нахмурился и передал трубку Хейли.

– Я только что узнал о Селесте и хотел выразить вам соболезнования, – произнес Луи де Ну.

– Откуда вы узнали, что я здесь? – спросила Хейли.

– Я позвонил в «Сонину кухню» и, представившись, спросил, где вас найти. Если я могу быть вам чем-нибудь полезен, пожалуйста, располагайте мной.

– Благодарю вас. Непременно. – Ей не хотелось говорить с ним, но она заставила себя спросить: – Вы что-нибудь еще узнали?

– Сегодня утром Фрэнк Берлин и все его служащие давали показания в полиции. Ко мне тоже приедут детективы. Карло Буччи взяли для допроса около полудня. Надеюсь, на сей раз он так просто не отделается.

От Хейли не ускользнула нотка сарказма в голосе Луи, когда он произносил последние слова, а также явное желание снова обвинить в преступлении бывшего мужа Линны.

– Вы довольно много узнали, – отметила она.

Луи рассмеялся притворно и несколько зловеще:

– Мы, адвокаты, постоянно поддерживаем друг с другом связь, к тому же многое из того, что я вам рассказал, напечатано в утренних газетах. Эксперт сообщил мне, что закончит осмотр вашей комнаты к завтрашнему утру. Так что днем вы сможете вернуться домой.

Она повесила трубку, удивившись, что Эд, который любил ее, предлагал ей бросить все и вернуться домой в Висконсин, в то время как Луи, едва знавший ее, понял, насколько она упряма и сильна.

– Пойду приготовлю обед. Съешь что-нибудь? – спросил Эд.

Как он старался, чтобы она не заметила его тревоги!

– Конечно, – ответила Хейли и снова откинулась на теплую подушку. Она лежала, прислушиваясь к звукам, доносившимся из кухни, до тех пор, пока не почувствовала аромат кофе. Тогда она встала, пошла на кухню и уселась там на мягкий стул, поджав под себя ноги.

– Ты такая уютная в пижаме, ты это знаешь? – заметил он.

– Пижама напоминает мне об упражнениях, которые я не делала с тех пор, как ты меня сюда привез. До переезда в Игл я посещала гимнастический зал, но в Игле не оказалось подходящего клуба. Впрочем, там я много ходила. В этом штате множество крутых и извилистых тропинок, так что часовая прогулка давала прекрасную зарядку.

– Ты и здесь много ходишь пешком.

– Только потому, что тут трудно найти место для парковки. Но это не считается.

– Ты думаешь о том, чтобы вернуться домой?

– В конце концов – да. Но еще не сейчас. – Она без всякого аппетита съела приготовленный им сандвич и попыталась снова вспомнить то, что рассказывала Крейгу Линдену, а особенно то, о чем умолчала. Единственное, что она смогла сейчас дополнительно припомнить…

Оба Вэн!

Она упомянула об этом человеке, но не назвала его имени, поскольку оно не всплыло тогда в памяти. Хейли попыталась дозвониться до Линдена, но детектива не оказалось на месте.

– У Крейга уже наверняка есть список гостей Луи де Ну. Если этот человек опасен, его имя Линдену известно, – заверил Эд. – Попозже я поеду в город и загляну в участок, чтобы сообщить эту информацию.

* * *

На следующее утро Эд подвез Хейли к входу в «Сонину кухню» и хотел подняться с ней наверх, но она не позволила – не хотелось, чтобы кто-то увидел, как она задрожит, закричит или станет колотить кулаками в стену – что было весьма вероятно, – когда разгром, учиненный в ее комнате, предстанет перед ней в безжалостном свете дня.

Сегодня и так было потрачено слишком много нервов.

Как и ожидала Хейли, Эд не понял ее непреодолимого желания узнать правду об убийстве, произошедшем в ее квартире. Она пыталась объяснить ему, что мечты Линны найти способ стать хозяйкой своей жизни ничем не отличаются от ее собственных устремлений. Пристрастие Линны к заклинаниям и фетишам, с помощью которых она пыталась сдерживать зло, присутствовавшее в ее жизни, было очень похоже на поведение самой Хейли после того, как она увидела свастику на своем эллинге, – на то, как она с ружьем в руках охраняла свои владения.

Линна поняла бы ее. Линна и сама выглядела бы вполне уместно на том стуле с прямой спинкой, с которого Хейли высматривала вандалов на другом берегу реки – словно можно было предотвратить опасность, проявляя бдительность.

К своей комнате Хейли приближалась очень осторожно. Сначала, остановившись в дверях, осмотрела ее. Разгром был не таким страшным, как она представляла. Ноутбук, расколотый на три части, валялся на полу. Постельное покрывало распорото, но на проглядывающем сквозь прореху матрасе виднелось лишь два глубоких надреза. Кушетка была не тронута, и в застекленной балконной двери выбили только одну секцию.

Невредимыми остались и недавно покрашенные стены, а вот рисунок был испорчен. Краской цвета свежей крови были почти полностью заляпаны близнецы и змея, большая часть подписи – жирно замазана. Красные окружности на ковре, видимо, остались от ведерка с краской и тряпки, которой орудовал негодяй.

Хейли не могла больше оттягивать момент и вошла в ванную, но и ванная выглядела не так ужасно, как она ожидала.

Единственным, что напоминало о совершенном здесь злодеянии, были две маленькие лужицы засохшей крови и разбитый флакон духов. В маленьком помещении ощущался удушливый сладкий запах.

Сможет ли она убрать все это, зная причину беспорядка и отдавая себе отчет в том, что отчасти виновата в происшедшем?

Хейли решила, что должна это сделать. Направляясь за ведром и тряпкой, она услышала шаги на черной лестнице, и прежде чем успела подойти к двери, Фрэнк Берлин издали позвал ее – явно, чтобы не испугать внезапным появлением. Тем не менее его вторжение было чрезвычайно некстати. Если бы имелась хоть малейшая возможность захлопнуть дверь раньше, чем он появился на пороге, Хейли бы сделала это.

Фрэнк не вошел. Он замер в дверях, потрясение было написано на его лице.

– Я пришлю кого-нибудь, чтобы здесь убрали, – предложил он.

Подойдя поближе, Хейли заметила слезы у него в глазах. «Неужели он так хорошо знал Селесту?» – подумала она.

– Когда вы узнали?

– Вернувшись сегодня утром, мы с Норманом увидели полицейские машины у входа. Я сразу догадался: произошло нечто непоправимое. Рад, что с вами все в порядке, но, как знать, если бы мы были здесь той ночью, возможно, и с Селестой ничего не случилось бы. – Теперь он уже плакал, не стесняясь слез. – Эта комната проклята! Как только вы отсюда съедете, я замурую ее дверь.

Хейли не находила слов, чтобы утешить его, и просто обняла.

– Я сейчас же верну вам плату за последний месяц и позабочусь, чтобы страховку выплатили немедленно, – сказал Фрэнк. – Чтобы снимать номер в гостинице, нужны наличные. Может быть, поживете у меня, пока не найдете другого жилья, если вы, конечно, вообще собираетесь остаться в городе?

– Я никуда не переезжаю, – сказала Хейли. Фрэнк так опешил, что она поспешила его успокоить: – Я, конечно, съеду, но не сразу.

– Не исключено, что человек, который убил Селесту, поджидал вас.

– Знаю.

– Хватит крови на моей совести.

– Фрэнк, вы не виноваты в том, что здесь произошло. Вы ведь понимаете это, правда? – Она по-прежнему обнимала его за плечи и попыталась вытолкнуть в коридор. – Я собираюсь всю ночь работать, так что, если услышите, как я хожу по комнате, не пугайтесь.

– Господи Иисусе, я-то считал, что должен прийти и успокоить вас, – извиняющимся тоном сказал он, – а вместо этого веду себя как ребенок.

– Все в порядке.

– Нет, не все в порядке. Пойдемте-ка ко мне, выпьем по рюмочке.

Хейли оглянулась на чудом уцелевшие настенные часы.

– Дайте мне часа два, чтобы хоть немного прибрать здесь, ладно?

– Я пришлю кого-нибудь вам помочь, – снова предложил он.

Хейли собиралась все сделать сама, но Фрэнк прав: так будет быстрее, а ей, пока все учреждения не закрылись, нужно еще кое-что предпринять.

Майк, помощник официанта, которого Фрэнк прислал ей на помощь, был тощим чернокожим мальчиком с непропорционально большой головой и круглым лицом на тонкой шейке. Хейли собиралась поручить ему вымести мусор в комнате, пока она будет мыть ванную, но, к ее удивлению, он сам вызвался сделать эту неприятную работу.

– Я привычный к крови, – сказал он. – Живу в гостинице возле Сент-Луисского кладбища.

– Там так страшно?

– Да. А еще я некоторое время работал у мясника. Когда моему дяде перерезали глотку на его собственном крыльце, моя мама сказала: «Кровь она кровь и есть» – и послала меня мыть крыльцо. Оно было все заляпано. Там все выглядело гораздо хуже, чем здесь, – признался он.

Судя по тому, каким беззаботным тоном мальчик все это рассказывал, убийство было обычным явлением в том районе, где он жил.

– А почему твоего дядю убили? – спросила Хейли.

– Да там была какая-то драка из-за девчонки – паскудной шлюхи, по моему разумению, – ответил Майк. Он обошел круг краски на ковре и направился к раковине. – У вудуистов есть древнее поверье, что если попробовать свежей крови жертвы, можно точно узнать, кто ее укокошил.

– Никогда об этом не слышала, – призналась Хейли.

– Я лизнул дядиной крови, и у меня перед глазами на минуту появилось лицо убийцы. – Он рассмеялся. – Только все его и так знали. В середине кровь еще не просохла. Может, попробуем? Вдруг она еще не слишком старая?

– Что ж, давай, – предложила Хейли и, повернувшись, стала подбирать осколки компьютера.

– Да-а-а! – через мгновение воскликнул Майк. Его возглас походил на долгий выдох, словно на него снизошло откровение.

– Что ты видел? – встрепенулась Хейли.

– Фрэнк не велел мне забивать вам голову ерундой, – со смехом ответил мальчик и, продолжая хохотать, начал скрести пол.

Через час все было вымыто. Несмотря на то что Майк разыграл ее – на спор с кем-то из своих приятелей по кухне, как он в конце концов признался, хотя и не сказал, на что они спорили, – Хейли дала ему чаевые, после чего отправилась к Фрэнку.

Что-то изменилось в квартире Фрэнка. Пока он разливал напитки, Хейли поняла, что именно: со стены исчезли фотографии. На полке над музыкальным центром недоставало нескольких кассет и лазерных дисков, а фотография Фрэнка с Норманом теперь красовалась на другом месте.

– Норман сегодня утром уехал, – сообщил Фрэнк. – А перед тем пришел сюда и забрал большую часть своих вещей. За остальными приедет потом.

– Мне очень жаль, – сказала Хейли.

– Разлад у нас начался еще до всех этих событий. Думаю, Норман слишком молод для меня.

Хейли вспомнила о своем разговоре с Норманом.

– Он сказал, вы слишком тревожитесь за меня. Его это раздражало.

– А что я могу поделать? Я всегда за всех переживаю. Таков уж я есть.

– Именно поэтому «Соня» процветает.

– Мадам, если бы меня интересовали женщины, я бы устлал ваш путь в свой дом красной ковровой дорожкой. – Фрэнк поставил какую-то кассету и сел в кресло. Немного помолчав, спросил: – Вы действительно собираетесь остаться здесь?

– Да, – подтвердила Хейли и, увидев, что он разочарован, добавила: – Но пробуду тут не слишком долго.

– Ладно. Моя шевелюра – мое главное украшение, как вы догадываетесь. Мне бы не хотелось наблюдать, как она седеет на глазах. К тому же я ненавижу похороны. Я еще недостаточно стар, чтобы то и дело хоронить близких мне людей.

Когда Хейли вышла из дому, был уже четвертый час. Первое, что она сделала, – это зашла в банк, где арендовала персональный сейф, и взяла из него один из двух хранившихся там комплектов дискет. Даже если кому-то удастся украсть дискеты, которые она будет носить при себе, ее записи все равно останутся в городе. Существовал и еще один комплект, который дожидался ее на почте в Висконсине.

Две следующие остановки на пути Хейли – для покупки компьютера и постельных принадлежностей – едва ли не полностью опустошили ее кредитную карточку «Виза». Теперь придется экономить, пока не выплатят страховку, но зато она сможет работать.

Погрузив покупки в багажник, Хейли сделала еще одну, предпоследнюю остановку.

Офис Карло Буччи был полной противоположностью конторе Луи де Ну. Хотя, как считала Хейли, Буччи было не более сорока лет, он являлся одним из основателей адвокатской фирмы, которая – если судить по занимаемому помещению на верхнем этаже одного из самых престижных зданий в центре города – процветала.

Как и надеялась Хейли, Буччи согласился принять ее. Хейли провели мимо десятка кабинетов и большого зала, где работали секретари и помощники адвокатов, в небольшую приемную. Она слишком нервничала, чтобы пить кофе или даже просматривать журналы, а потому просто сидела, сложив руки на коленях, и ждала.

К счастью, ожидание длилось недолго.

Как и в прошлый раз, что-то в облике этого мужчины – то, как он ходил, как стоял, словно изготовившись к прыжку, как смотрел на Хейли – заставило ее опасливо поежиться, хотя теперь ей было менее страшно.

В конце концов, ведь она сама инициатор встречи. Если удастся сохранить спокойствие, глупостей она не наделает.

Буччи провел Хейли в свой кабинет. Одна стена в нем была стеклянная, и из нее открывался потрясающий вид на город – на фоне темнеющего неба только-только начинали загораться фонари. По обе стороны двери висели две картины современных художников, а на белой стене позади письменного стола – композиция из трех ярко раскрашенных деревянных змей.

– Это стилизация местного фетиша? – спросила Хейли.

– Скорее, демонстрация поддержки, которую я оказываю молодым местным талантaм. Садитесь, пожалуйста. Полагаю, для вас день был таким же трудным, как и для меня, мисс Мартин, – сказал он, когда она села. – Полицейские приезжали сюда, оскорбили меня и уехали. Луи де Ну звонил, чтобы позлорадствовать. Чему я обязан удовольствием видеть вас?

– Я пришла спросить… имеете ли вы какое-нибудь отношение к убийству вашей жены?

Он посмотрел на нее так, словно ожидал этого вопроса, но его ответ удивил ее:

– Могу сказать вам лишь то, что сказал полиции, когда Линна была убита, мисс Мартин. Я сделал то, о чем она меня просила: дал ей свободу. Если я в чем-то и виноват, то только в этом.

– Я не понимаю…

– Есть сотни людей, чьи интересы я отказался представлять. Они затаили на меня злобу. Есть и такие, кого, несмотря на все мои усилия, осудили. Они полагают, что виноват в этом я, а не судья и присяжные. Поэтому охранная сигнализация в моем доме – лучшая, какая только существует на свете. Пока мы с Линной не расстались, у нас были повар и экономка. Они жили в доме. И оба были вооружены. Как вы думаете, мог кто-нибудь убить Линну в моей постели?

– Значит, вы не имеете к ее смерти никакого отношения?

– Клянусь, что не имею, равно как не имею отношения и к тому, что случилось с Селестой.

Умение скрывать свои чувства – часть его профессии, напомнила себе Хейли. Тем не менее чувства, которые он демонстрировал, казались подлинными. Хейли не думала, что он лжет.

– А кто же тогда убил вашу жену, как вы думаете?

– Все малоубедительные доказательства – они действительно малоубедительны, именно поэтому убийца так и не был официально обвинен – указывают на то, что это сделал Джо Морган.

– Вы в это верите?

– Не до конца.

– А кто убил Селесту?

Он пожал плечами:

– Иногда подобные преступления проясняются во время похорон. Я собираюсь завтра отдать ей последний долг. Вы пойдете на отпевание?

– Да. И потом – по настоянию сестер Селесты – на поминки к ней домой.

– Тогда мы, наверное, увидимся в церкви.

Это было вежливым намеком на то, что аудиенция окончена, однако Хейли не собиралась уходить.

– Когда вы приходили ко мне, то сказали, что Линна по всему дому оставляла рисунки-обереги, желая защититься от зла. Кого она боялась?

– Всех.

– В самом деле?

– Она выросла в страхе. Это состояние было для нее естественным. Она придумывала самые изощренные ритуалы, чтобы прогнать страх. Эти рисуночки были тоже своего рода ритуалом. Линна что угодно отдала бы любому, кто предложил бы ей какой-нибудь новый способ избавиться от страха. Лишь немногие близко знавшие ее люди догадывались, с каким ужасом в душе она прожила свою жизнь. Все считали ее распущенной, а на самом деле она просто боялась спать одна. – Он замолчал, словно воспоминания причиняли ему боль. – Это все? – спросил Буччи после короткой паузы.

– Судя по тому, как вы говорите, вам это состояние тоже знакомо?

– Знакомо. Я вырос в атмосфере насилия. И сейчас защищаю преступников, но я никогда не соглашался защищать человека, если верил, что он причинил зло ребенку, и никогда не соглашусь. – Он открыл дверь и проводил Хейли до лифта. – Если вам еще что-нибудь понадобится, звоните, – сказал он на прощание.

Настоятель католического храма Cвятой Агнесы согласился отслужить заупокойную мессу по Селесте Брассо из уважения к Эмали Брассо, ее матери. Эмали, глава обширного, связанного сложными семейными узами клана, работала учительницей приходской школы, помощницей директора, а когда здоровье стало сдавать – приходским секретарем.

Но множество людей, собравшихся перед церковью за добрый час до начала службы, пришли не ради Эмали Брассо. Эмали никогда не видела такого пестрого сборища – от самых богатых до самых бедных. Явился даже мэр с женой, которая часто пользовалась услугами Селесты.

К моменту, когда приехала Хейли, все скамьи в церкви были заняты, поэтому ей пришлось простоять всю службу. Когда открыли гроб, покойницу буквально завалили цветами. Две чернокожие женщины заняли места в изголовье и изножье гроба, словно величественные статуи, призванные охранять умершую.

Присутствующие один за другим подходили к гробу и произносили каждый свою молитву. Потом многие брали микрофон и говорили о том, как много сделала для них Селеста.

Это была трогательная, достойная церемония, совсем не похожая на то, что ожидала увидеть Хейли.

Когда настала ее очередь, она приблизилась к гробу со странным любопытством – словно Селеста, в силу своих вудуистских верований, должна была выглядеть на смертном одре как-то необычно. Между тем ничего необычного Хейли не увидела: руки жрицы были сложены на груди под покрывалом. Но в правой, как показалось Хейли, что-то было зажато. Преклонив колени в молитве, она заметила, как блеснула рукоятка ножа: тело оберегало душу даже после смерти.

Хейли молилась от души. Кто-то, узнав ее по фотографии в газете, протянул ей микрофон, но она его не взяла. Она могла сочинить надгробную речь для любого из своих персонажей, но произносить слова, которые хранила в душе, перед незнакомыми людьми было для нее немыслимо. Хейли подошла к Эмали Брассо и взяла ее за руку.

– Мне так жаль, – сказала она. – Селеста умерла, помогая мне. Я никогда ее не забуду.

– Представить себе не могла, что мне придется хоронить своего ребенка, – ответила Эмали.

От этих простых скорбных слов у Хейли слезы выступили на глазах. Позднее она поняла, что с момента гибели Селесты ее мать пребывала в состоянии шока. То были единственные слова, которые она произнесла за все это время.

Когда к гробу подошел последний из присутствующих, воцарилось молчание. Мужчина наклонился и поцеловал Селесту в щеку. Держа микрофон перед собой, словно священник – чашу с кровью Христовой, он запел африканскую песню. Его тихий поначалу бас постепенно становился все громче. Многие подхватили песню, а когда дошло до припева после второго куплета, пели уже почти все.

Хейли смогла понять лишь то, что они просили Бога, ангелов и всех святых простить Селесте ее прегрешения и взять ее к себе на небеса.

Даже католический священник пел в этом восхитительном хоре, объединявшем приверженцев двух религий.

После отпевания большинство присутствовавших отправились по домам, равно как и некоторые члены семьи Селесты, но Хейли пристроилась в череду автомобилей, ехавших на кладбище.

Там, у могилы, Хейли стояла в заднем ряду и слушала последнюю молитву, которую произносил священник. По обычаю, с которым она прежде не была знакома, гроб был еще раз открыт, чтобы близкие могли поцеловать покойницу в последний раз. Эмали упала на гроб, орошая лицо Селесты слезами, – она оплакивала дочь, оплакивала ее погубленную жизнь. Последней к гробу подошла Лизетт. Склонившись над сестрой, она достала из кармана ножницы, срезала у Селесты прядь волос, завернула ее в красный фланелевый лоскуток и промокнула им материнские слезы, упавшие на лицо покойной.

Через несколько минут гроб, закрытый в последний раз, вкатили в белый каменный склеп.

Завтра сюда начнут приносить подношения. В течение недели на каменных воротах и стенах склепа будут появляться поспешно нацарапанные кресты. Просители не дадут покоя душе Селесты.

Лизетт подошла к Хейли.

– Вы приедете вечером в дом Селесты? – спросила она.

Хейли взглянула на склеп, на ступеньках которого сидели Эмали и Мари. Она хотела поговорить с ними, сказать им нечто более значительное, чем обычные слова соболезнования.

– А они придут? – спросила она.

– Их место – с моей сестрой, они будут охранять ее душу от врагов.

Хейли читала, что мать и сестра должны оставаться на могиле всю первую ночь, так же как другие родственники неотлучно находились у тела покойной во время вскрытия, приготовлений к погребению и в ожидании отпевания – чтобы никто не мог похитить душу Селесты или ее силу. Но если это вообще возможно, вероятно, тот, кто убил Селесту, уже украл ее душу и силу.

Хейли издали заметила женщину, ожидавшую возле ее машины, и, подойдя ближе, узнала Жаклин Меньо.

Хейли протянула руку. Жаклин схватила ее и сжала, не отпуская. Хейли морщилась от боли, но Жаклин лишь крепче стискивала ее руку, не обращая внимания на то, что Хейли смотрела на нее как на сумасшедшую.

– Моя мать умела узнавать о людях многое, прикасаясь к ним, – сказала Жаклин. – Я тоже иногда пытаюсь это делать, хотя обычно у меня ничего не получается. – Она поколебалась и добавила: – Но сейчас я чувствую еще одну смерть, если вы не угомонитесь.

Хейли понимала, что женщина пытается запугать ее. Вероятно, она даже верит в свое «предвидение». Но Хейли не позволит себе струсить и отказаться от поисков истины. Она задала вопрос, который уже давно хотела задать:

– Откуда вы узнали, что мать Линны пыталась покончить с собой? Доктор сказал мне, будто нашел у нее бутылочку из-под лекарства, но никогда никому об этом не сообщал.

Вопрос прозвучал так неожиданно, что Жаклин не сумела скрыть испуга. Хейли видела, как она пытается овладеть собой.

– Я ухаживала за ней, – ответила наконец Жаклин. – И заметила, что пилюль нет на месте. Потом спросила у Линны, и девочка призналась.

– Джоанна умерла от асфиксии, а не от передозировки лекарств.

– Врач был другом семьи. Он соврал, чтобы спасти их репутацию.

– Я говорила с ним и сомневаюсь, что он вообще способен лгать. – Пока Жаклин переваривала услышанное, Хейли повторила вопрос, который задавала раньше: – Линна когда-нибудь к вам приходила?

– Нет. – Жаклин отпустила руку Хейли и собралась уходить. – Если вы не хотите сделать так, как я советую, нам не о чем больше говорить.

– Она к вам приходила? – настойчиво повторила Хейли.

– Иногда я вижу ее во сне, – ответила Жаклин как можно небрежнее, после чего повернулась и ушла.

Хейли посмотрела ей вслед, потом оглянулась на склеп, на людей, застывших вокруг него в немой скорби, села в машину и поехала прочь.

К вечеру дождь, который лил в Новом Орлеане всю предыдущую неделю, зарядил снова. Дома по обе стороны жилища Селесты были погружены во тьму. Вероятно, в них никого не было, словно хозяева, предполагая, что нынешней ночью им не дадут уснуть, отправились в другие, более спокойные места.

Многие из прибывающих несли по две тарелки. Одну они оставляли на кухне, где готовилось угощение для гостей, другую выносили во двор. Хейли заметила, что, преклонив колени и помолившись перед крестом, они ставят еду у основания распятия – подношение богам.

Хейли вернулась в кухню, где какая-то женщина разливала что-то по маленьким пластиковым стаканчикам.

– За удачу, – сказала гостья по-французски, протягивая один Хейли.

– За удачу, – повторила Хейли и посмотрела на жидкость в стакане, по цвету напоминавшую черную патоку, а по консистенции – негустой ликер. Что-то слишком часто ей, словно Алисе в Стране чудес, предлагали таинственные напитки. Но по крайней мере у этой женщины вид не был зловещим, как у Луи де Ну. Надеясь, что вкус у напитка не слишком неприятный, Хейли залпом проглотила его.

Огонь! Во рту, в горле.

– Что это? – спросила Хейли, когда способность говорить вернулась к ней.

– Ром, – ответила женщина.

Такого рома Хейли никогда еще не пробовала, во всяком случае, никакой ром не жег все внутри таким адским огнем. Неужели Селеста, которая напитком богов считала чистую воду «Эвиан», тоже пила нечто подобное?

– Позднее можно будет добавить, – сказала женщина. – Вам это понадобится. Сегодня такая холодная ночь.

Пока они разговаривали, зазвучали тамтамы. Это была не магнитофонная запись, догадалась Хейли, но барабаны звучали тихо из уважения к засыпающему городу и в надежде, что город тоже с уважением отнесется к религии народа Селесты.

Несколько человек, захваченные ритмом большого барабана, начали танцевать перед алтарем. Темп нарастал. К большому тамтаму присоединились два поменьше. Постепенно в танец вступали другие гости, и наконец почти все уже участвовали в ритуальной пляске.

Хейли казалось, что ритм барабанов сливается с биением ее сердца, ускоряя его, разрушая все защитные преграды. Ее ноги сами собой начали двигаться в ритме, заданном барабанами, а руки взметнулись вверх. Она не заметила, как Лизетт положила сверточек с волосами Селесты, пропитанный слезами их матери, в чашу перед алтарем, полила его ромом и подожгла.

Дуновение ветерка отбросило дым в лицо Хейли.

Глаза защипало, она закрыла их, и на нее накатилась тьма. Сердце этой тьмы билось в барабанном ритме и куда-то увлекало Хейли.

Руки и ноги перестали ей повиноваться, и она повалилась назад прежде, чем достигла круга танцующих. Кто-то подхватил ее. Последнее, что она, как ей казалось, увидела, было лицо склонившегося над ней Луи де Ну. Он смотрел на нее так, словно не был уверен, кого именно держит в руках.

Но это мог быть и Эд, и ее муж, и кто-то из прежних любовников… Хейли подняла руки и притянула его к себе, чтобы поцеловать.

Она почувствовала его руку у себя на груди, его теплое дыхание возле своего уха и услышала его тихий вопрос:

– Линна?

Ничего не видящая, бесчувственная, словно вознесенная к небесам, Хейли пустилась в пляс.

Глава 19

Картины реальности, иллюзорные, словно сон, отрывочно вспыхивали в сознании Хейли.

Бегство с вудуистских поминок Селесты, дождь, секущий лицо, боги, оплакивающие свою погибшую жрицу…

Норман в коридоре перед ее комнатой, выражение его лица еще более угрюмое, чем обычно, он спускает по черной лестнице сложенные в тележку коробки со своим добром – у черного хода стоит его грузовичок…

Телефонный звонок Лизетте Брассо – Хейли хочет попросить помощи. Телефон занят…

Суматошные сборы. Нацарапанные в спешке записки – Фрэнку. Эду.

Имела ли она право приписать в конце: «С любовью»?

Сколько всего Хейли не помнила! Она лишь надеялась, что когда-нибудь сможет объяснить произошедшее…

Она очнулась – если это слово подходит для описания момента, когда она вновь ощутила собственное тело, – перед старым компьютером, который оставила в Игле перед тем, как начать долгий путь на юг. Дискеты, посланные ею сюда, в почтовое отделение, были аккуратно сложены на рабочем столе. Компьютер работал. Если дата, высвеченная на экране в верхнем углу, была точной, после похорон Селесты прошло четыре дня. Ничего удивительного, что в висках у Хейли стучало. Ничего странного, что она чувствовала себя так, словно все эти дни находилась под действием седативов.

Линна испарилась – исчезло ее прошлое, ее город, все, кроме отвлеченных воспоминаний о ее жизни. Она вернула Хейли домой, в это спокойное и безопасное место, чтобы та закончила работу, которую они начали вместе.

Хейли посмотрела в огромное окно своего кабинета на втором этаже. Снег покрывал землю так же, как было, когда она отсюда уезжала. По тому, как он сверкал на утреннем солнце, а также по морозным узорам, образовавшимся на вставленных в тройные оконные рамы стеклах, можно было представить, насколько холодно на улице.

В доме, однако, было тепло. Линна, бедная южная красавица, ей, должно быть, холодно.

– Ты сама привела меня на север, так что придется тебе терпеть здешнюю погоду, – сказала Хейли, прижав лоб к окну и обращаясь к духу, обитавшему в ней. Холодное стекло немного успокоило головную боль, Хейли постаралась дышать глубоко и размеренно и постепенно пришла в себя.

Отойдя от окна, она заметила, что ногти у нее длинные, ухоженные и накрашенные. Линна всегда следила за руками.

«Интересно, какие еще изменения произошли со мной?» – подумала Хейли и, отправившись в ближайшую ванную комнату, посмотрела на себя в зеркало.

Она была готова увидеть нечто необычное. Но не настолько!

Хейли отшатнулась от зеркала и вскрикнула. Но разве она не сама призывала эти сны? В некотором роде она желала стать одержимой. Хейли отказывалась даже себе самой признаться в том, что теперь испытывала ужас.

Ее светлые волосы были прежней длины, но завиты мелкими локонами. На лице – изрядный слой косметики: тональная пудра более светлая, чем та, которой она обычно пользовалась, ярко-красная помада.

Шелковая блузка обтягивала грудь, казавшуюся теперь более полной. Она расстегнула пуговицы и, увидев открытый кружевной лифчик, ощутила под ним подкладку, придававшую груди пышность.

Зеркало отражало ее фигуру во весь рост, и Хейли увидела джинсы, плотно обтягивающие бедра, черные кожаные ботинки с высокой шнуровкой.

Она заглянула в гардероб – там оказалось множество других шелковых блузок, узких юбок и мятое маленькое черное бархатное платье с низким декольте и разрезом до бедра.

Хейли приложила его к себе и обнаженной грудью ощутила мягкость ткани. Куда она могла пойти в столь рискованном наряде? Едва ли теперь она отважится примерить его.

Во всяком случае, не сегодня, когда Линна еще занимает ее мысли.

Продолжив изучение гардероба, Хейли заметила на полке коробку. Она не обратила бы на нее внимания, если б не ее необычный цвет – в местных магазинах предпочитали белый и зеленый. Достав коробку, Хейли открыла ее.

Внутри находился парик, судя по всему, из натуральных волос – густых, темных и слегка вьющихся. В каком же отчаянном положении должна была находиться женщина, если она решилась продать такие чудесные волосы? Был ли у нее муж, любимый человек, семья? Сокрушались ли они по поводу утраты ее волос или приняли это как плату за спасение? Хейли достала парик, но не надела его, а приложила к щеке и почувствовала аромат духов.

Должно быть, жиденькие волосы Хейли не удовлетворяли Линну, поэтому она не стала тратить времени на то, чтобы покрасить их, а купила для нее чужую красоту. На дне коробки лежал чек. Разумеется, Линна воспользовалась кредитной карточкой Хейли; у привидений наличные обычно кончаются очень скоро.

Магазин, где был приобретен парик, находился в Джексоне, штат Миссисипи, не такой уж близкий свет. Но вероятно, у Линны были на этот счет свои соображения.

Разгневанная Хейли приступила к инспекции своего жилища.

Хотя в доме была автономная система отопления, Хейли, учитывая непредсказуемые висконсинские зимы, полагалась не только на нее. В комнатах были еще и печи, благодаря которым ни одна труба не лопнула, кроме отводной трубы в подсобке. Хейли обнаружила это лишь после того, как повернула перекрывающий воду кран и на ноги ей брызнула холодная вода.

Она проверила дымоход в гостиной, разожгла огонь в камине и пошла наверх, чтобы переодеться во что-нибудь более теплое. Позднее, пройдя в кухню, чтобы сварить кофе, она увидела аккуратно разложенные на кухонной стойке травы, масла и свечи, которые купила у Селесты. Пока варила кофе, она старалась не только не прикасаться к ним, но даже не смотреть на них.

Поджав под себя ноги и пристроив чашку на колене, Хейли уютно уселась в кресле и долго смотрела на огонь, пока не обрела спокойствие и смелость снова открыться навстречу Линне.

– Как после всего этого я могу тебе доверять? – спросила она.

«А как тебе не доверять мне?»

Голос, который говорил внутри ее, был очень похож на ее собственный.

– Ты отпустишь меня после того, как сделаешь свое дело?

Ответа не последовало. Возможно, Линна не была уверена. По крайней мере у нее хватило такта не лгать.

Если Линна не исчезнет, Хейли не сможет стряхнуть с себя одержимость ею никогда, а средств против этих чар она не знала. И здесь, в Висконсине, не было никого, кто способен ей помочь.

«Здесь нас никто не потревожит. Никто не причинит нам зла».

До поры до времени, подумала Хейли с пессимизмом, так не вязавшимся с уверенностью Линны.

Но откуда у Линны такая уверенность? В конце концов, ей-то что терять?

«Мое безумие, если мы не покончим с этим».

Это ее мысль или Линны? Голоса, звучавшие внутри Хейли, были так похожи, что она уже не знала, где чей.

Она выпила еще чашку кофе и пошла бродить по дому, смирившись с неизбежностью. Изо всех окон была видна лишь опустошительная зима, безмолвная, как белый склеп Селесты.

– Сдаюсь, – произнесла Хейли шепотом, прозвучавшим неожиданно громко в пронизанной холодным солнцем тишине дома. – Давай покончим с этим вместе.

Пройдя на кухню, она взяла воду, все еще достаточно горячую, и заварила травы Селесты. Выпив чашку, подложила дров в камин и легла на кушетку, изнуренная дорогой, которой не помнила, и настоятельными требованиями Линны докопаться до истины.

В хрупкие минуты между сном и явью прошлое неизменно накатывает на нее – вся его боль, весь ужас и печаль оживают вновь. Значит, вот так выглядит смерть, думает она, глядя на тело отца. Интересно, как отец, который был готов винить всех вокруг за собственные недостатки, оценивал свою жизнь?

Мертвый, он выглядит ссохшимся, немощным – вовсе не тем тираном, каким был до самой смерти.

Через два месяца после того, как его положили в больницу, врачи сказали ей, что надежды нет и ему осталось жить в лучшем случае несколько недель. Они предложили перевести его в хоспис. Но отец отказался. Он велел Луи убраться из дома и обосновался в своей старой комнате под круглосуточным присмотром сиделок.

Пока был жив, он посылал за ней и за Луи раз двенадцать. Иногда, прежде чем они успевали прийти, он впадал в беспамятство; порой смотрел на них своими глубоко посаженными глазами с отсутствующим видом, словно не узнавал. Лишь в редких случаях он был в здравом рассудке, ждал их и набрасывался на обоих одновременно или на каждого в отдельности, бранил, пока снова не впадал в забытье. Идя к нему, Линна всякий раз надеялась увидеть, как смерть призовет его. Но наконец, обессилев и решив, что он устроил эту «комедию на смертном одре» специально, чтобы мучить ее, перестала приходить.

Так что при его кончине присутствовал только Луи. Он рассказал ей, как папа кричал от боли, как – после нескольких месяцев пребывания в наркотическом дурмане – отказался от обезболивающих уколов, чтобы в трезвом уме провести последнее сражение со смертью. Сиделки оставили их наедине, поэтому никто не видел, как Луи стоял у его постели, наблюдая, просто наблюдая и не произнося ни слова вплоть до того момента, когда у отца закатились глаза. Прежде чем позвать сиделку, Луи еще немного молча постоял над покойным.

«Отец отправился в ад с широко открытыми глазами», – сказал Луи. Линна именно этого и ожидала.

Стоя между Луи и Джо и наблюдая, как закрывают гроб и вдвигают его в нишу рядом с гробом матери, она с удивлением осознает, что не испытывает торжества. Ее огорчает, что истинно скорбящие (а их на удивление много, как она мысленно отмечает), должно быть, полагают, будто она горюет.

– Приходи вечером домой, – шепчет Луи.

Она качает головой. Их дом – последнее место, куда она могла бы заставить себя пойти.

– Прошу тебя. Только сегодня. Нам нужно поговорить с глазу на глаз.

Она хочет отказаться, но он ради нее столько вытерпел.

– Ладно, – соглашается она тихо, словно не желая отвлекать священника, произносящего последнюю напрасную молитву.

Луи приезжает к дому первым и ждет у дверей, чтобы вручить ей дубликат ключа и показать, как обращаться с сигнализацией. После этого идет к бару и наливает два стакана бренди.

– За свободу, – говорит он, поднимая свой.

Она пьет, зная, что ее свобода иллюзорна.

– Ты сказал, нам нужно поговорить, – напоминает Линна.

– Иди сюда. – Он берет ее за руку и ведет в столовую. Там на столе разложены рисунки, на которых изображены фрагменты этого дома, только более светлого, открытого; образчики отделочных материалов для каждой комнаты представлены рядом с соответствующими рисунками. – Я хотел ознакомить тебя со своими планами. Но ты можешь изменить все, что пожелаешь. Сзади я хочу пристроить солярий, именно такой, о каком мы с тобой мечтали.

– Ты что, такой же безумец, каким был отец? Я не могу здесь жить.

Он смотрит на нее с непониманием.

– Мы же поклялись, что этот дом будет наконец нашим, и он оставил его нам обоим.

– Выкупи мою половину. Нет, лучше я ее тебе подарю. Луи, прости, но я здесь жить не смогу.

– Линна, ты шутишь!

– Мы стоим сейчас в комнате, где он каждый вечер унижал нас. Память не лжет. А здесь… – Она выбегает в холл. – Вот дверь, через которую вносили маму. А наверху – ванная, в которой он изнасиловал тебя. Спальня, в которой он надругался надо мной. Комната, где мама убила себя, – нет, не так! Комната, в которой я убила ее! Луи, этот дом проклят так же, как и люди, которые в нем жили.

– Он наш.

– Нет, Луи. Если он тебе нужен, он – твой.

– Останься со мной сегодня. Пожалуйста, только сегодня. Подумай еще, прежде чем принять окончательное решение.

Она хочет сказать «нет», но, возможно, он прав. В юности они мечтали об этом, а повзрослев, прилагали все усилия, чтобы проводить здесь вместе то время, когда их отец отсутствовал. Она заставит себя – ради брата.

– Только сегодня, – говорит Линна.

Луи готовит ужин, потом они стоя едят на кухне – в помещении, навевающем самые счастливые воспоминания. После десерта, прихватив стаканы с бренди, выходят во дворик, зажигают ароматизированные свечи и сидят молча, наслаждаясь вечерней тишиной.

– Поздно уже, – говорит Луи.

Она кивает и следует за ним в дом. Подъем по лестнице представляется ей вечностью. Наверху Линна останавливается. Сможет ли она уснуть в своей комнате? Даже теперь, когда отца нет в живых, кошмары наверняка будут мучить ее.

Луи берет ее за руку и ведет в большую спальню, где на беломраморной каминной полке под портретом матери горят свечи.

Несколько лет назад Луи перебрался из своей прежней комнаты в помещение на первом этаже. Там когда-то жила Жаклин. В комнате был отдельный вход и имелась ванная, поэтому он мог уходить и приходить, когда заблагорассудится. Но теперь, когда отец умер, Луи обосновался в родительской спальне. Линна восприняла это как подтверждение – старик действительно умер; теперь их жизнь станет спокойной.

Будто они когда-нибудь, даже после смерти Анри, могли обрести мир в душе!

– Спи здесь, как в детстве. Ты говорила, что спала в маминой кровати, надеясь, что мама тебе приснится.

Линна об этом уже забыла. Теперь воспоминания нахлынули снова. В ее снах Джоанна де Ну всегда была здоровой и счастливой. Они всегда куда-то шли вместе, в какое-то далекое прекрасное место, где никто не мог их найти.

– А я буду спать внизу, – сказал Луи.

Что ж, лучше эта комната, чем ее спальня. Линна идет по коридору в свою комнату, где осталось множество ее вещей, и выбирает простую белую хлопчатобумажную ночную рубашку, девичью – с завязывающимся ленточками воротничком и кружевным подолом. Быстро раздевшись, направляется в ванную на другом конце коридора. Горячая вода успокаивает ее. Она закрывает глаза и кладет голову на бортик.

Уходи отсюда.

Сквознячок проделывает с ней шутку: он касается ее волос, и ей кажется, что она различает произносимые легким шепотом слова. Это, наверное, вода журчит – журчит ритмично, наполняя ее тихой мелодией.

Уходи отсюда.

Нет, ничего подобного. Это ее собственные страхи, чудесно преобразившиеся под высоким потолком, в темноте среди кафельных стен, разговаривают с ней. Одна ночь не изменит ее жизни. Она отдаст этот дом Луи.

Линна снова слышит какие-то слова, но не обращает на них внимания.

Маленькие барашки мыльной пены отмечают ее путь из ванной в родительскую спальню. Она останавливается у двери, переводит взгляд со свечей на кровать. Покрывало отогнуто, постель ждет ее.

Уходи, уходи отсюда!

Она не может больше игнорировать предостережение. Направляется к лестнице и, перегнувшись через перила, смотрит вниз, на открытую дверь, ведущую в ярко освещенную переднюю. Сладкий запах трубочного табака Луи плавает в воздухе. Она не может уйти, не сказав ему. Сделав выбор между инстинктом и любовью, возвращается в постель.

Сны.

Папа с желтым лицом… Его голое одутловатое тело… Нож в руке… Он стоит над ней.

– Ты пойдешь со мной, – говорит он. Голос мертвеца звучит глубоко и низко.

Не в силах стряхнуть с себя сон, Линна лежит и наблюдает, как он неправдоподобно вытягивается, потом садится на край кровати. Прижимает ее плечи руками. Его рот – на ее губах. Его дыхание – это смрадный дух смерти. Ее дыхание – сладкое и легкое. Он высасывает из нее жизнь.

– Поменяйся со мной местами. Дай мне еще пожить! – требует он, срывая с нее покрывало, разрывая ночную рубашку.

Линна справлялась с ним, когда ей было всего двенадцать лет, почему же теперь она так слаба?

И вот он уже на ней. Она ощущает сладкий запах мыла, которым обмывали покойника, бальзама, воска и разложения. Он входит в нее, и она испытывает приступ тошноты.

– Грязная сука! Ты пойдешь со мной! – кричит он.

– Нет! Оставь меня! Я позову Легбу, проводника в мир мертвых, он прогонит тебя, он низвергнет тебя во тьму, в… – Страх лишает ее дара речи. Линна визжит, молотит по воздуху кулаками.

Она слышит голос Луи – он зовет ее все громче и громче, и вот Луи уже сидит на краю кровати, держа Линну за руку, умоляя ее проснуться.

Спеша прийти ей на помощь, брат оставил очки у себя в комнате. Шелковый халат едва подвязан поясом, и она замечает редкие волосы у него на груди. Она гладит их дрожащей рукой, прижимает ладонь к его сердцу, словно его мерный стук может замедлить лихорадочное биение ее собственного.

– Я видела папу… Он мучил меня.

– Ш-ш-ш, Линна! Все в порядке. Вот. – Не отходя от нее, он протягивает руку и берет с ночного столика полупинтовую бутылку без наклейки. В бутылке – густая зеленая жидкость. – Ты готовила этот тонизирующий напиток для меня, помнишь? Говорила, что после него я буду спать без сновидения. Выпей.

– Луи, я боюсь!

– Ты никогда ничего не боялась. Вот. – Он вытаскивает пробку и передает бутылку ей.

– Ты останешься со мной? – спрашивает она.

– Всю ночь.

Линна берет бутылку, выпивает то, что в ней осталось, и прислоняется к брату. Ее дыхание постепенно становится ровным. Глаза закрываются.

На грани сна она чувствует, как Луи отпускает ее, кладет на спину и подсовывает подушку под голову.

– Луи? – шепчет она.

– Я не ухожу.

Она ему верит и расслабляется. Он ложится рядом и, опершись на локоть, смотрит на нее сверху.

Хейли видит лишь то, что видит Линна, испытывает лишь ее притупленные усталостью и наркотиком чувства. Его рука раздвигает ей ноги, приподнимает бедро, опускается на ее горячее и влажное лоно.

Запах кофе, корицы, апельсинов и свежеиспеченного хлеба возвещает утро. Луи стоит возле кровати с подносом в руках.

– Завтрак, мадемуазель, – объявляет он.

– Вообще-то, думаю, меня следует называть «мадам», несмотря на развод.

– Фу! – Он морщит нос. – Я видел мадам Буччи на твоей свадьбе. Она старая и толстая. Не то что вы, мадемуазель де Ну.

– Ну ладно, – улыбаясь, соглашается Линна. – Поставь на стол.

Он ставит, передает ей халат и отворачивается, пока она его надевает, – примерный брат, несколько смущенный слишком явными прелестями своей сестры.

– Налей кофе, – просит она, идет в ванную и закрывает дверь.

Внутренняя поверхность ее бедер влажна, внизу живота – тяжесть. Она плохо помнит, но что-то такое ей снилось. Линна плещет в лицо холодной водой, но это мало помогает снять усталость. Глаза у нее красные, веки опухли, словно она совсем не спала. Присоединившись к брату, она жадно пьет кофе, наливает вторую чашку. Съедает апельсин и булочку, но легкий туман, застилавший глаза еще прошлым вечером, никак не рассеивается.

– Ты ужасно выглядишь, – говорит Луи.

– И так же себя чувствую.

– Возвращайся-ка в постель и поспи еще немного.

– Но Джо будет…

– Джо на работе, разве ты не знаешь? Я позвоню на телевидение и скажу ему, где ты.

Она соглашается, потому что у нее нет сил спорить. Пытается подняться, но ноги подкашиваются. Луи подхватывает ее и относит на кровать, укрывает, взбивает подушки, осторожно опускает на них ее голову.

– Бедный дорогой Луи, – говорит она. – Мы выросли такими разными.

– Нет! Никогда не говори так!

– Твоя сила в том, что ты можешь спокойно жить в этих стенах. Моя – в том, что я могу уйти отсюда не оглядываясь.

– Спи, Линна. Поговорим потом, – шепчет он и целует ее в губы.

– О, Луи, – отвечает она, обнимая его за шею и притягивая к себе. – Как я тебя люблю!

Темнота. Темнота, длящаяся много часов. Звонит телефон, замолкает, звонит снова. Кто-то стучит в дверь. Она слышит это, но не может до конца очнуться. Когда становится тихо, она снова засыпает.

Появляется мама, с трудом перетаскивая через порог свое искалеченное тело. Она идет, держась за стенку, каждое движение причиняет ей невыносимую боль, и она плачет. Когда мама приближается к кровати, Линна хватает ее за руку, словно мама – живая, настоящая. И во сне, на один лишь момент, они соединяются так, как никогда не соединялись в реальной жизни.

Трагедия ее собственного прошлого сплетается с трагедией матери.

Визг тормозов на мокром асфальте. Машину бросает из стороны в сторону. Удар в дверцу со стороны пассажирского сиденья скорее ощущается, чем слышится.

У Анри из ран на голове течет кровь, он пытается вытащить жену с водительского места.

– Ты сгоришь! – обезумев, кричит он, не обращая внимания на мольбы Джоанны оставить ее в покое.

Ах да, он же пьян. С этой виной он будет жить до конца ее жизни.

– Милое упрямое дитя, – шепчет мама. – Неудивительно, что он любит тебя. Мы так похожи.

– Останься со мной! – умоляет Линна, но призрак, дух, лоа ее матери начинает таять.

Линна молится, произносит заклинания – она исполняет всевозможные ритуалы, взывает к любым богам, какие только захотят ее услышать.

– Помогите ей остаться!

Боги не слышат ее. Видение бледнеет, превращается в туман, растворяется в воздухе.

Глава 20

Три дня! Черт побери, Линны нет целых три дня, и единственное, что он слышит каждый раз, когда звонит в дом де Ну, это длинный телефонный зуммер. Луи позвонил ему на следующий день после похорон старика, но сказал лишь:

– Она отдыхает и не хочет никого видеть, даже вас.

Казалось, Луи полон сочувствия, боится причинить боль, и Джо почти поверил ему, почти забыв, что происходит на самом деле.

Прежде всего Линна вообще не хотела идти в тот дом. Если бы она действительно пожелала остаться одна, то поехала бы в какое-нибудь другое место, может быть, в свою квартиру или в загородный домик к западу от Мэндевиля.

И уж можно быть уверенным, что она сама поставила бы его в известность о своих планах, а не попросила сделать это Луи.

– Она раньше от тебя уезжала? – спрашивает Эд.

– Пару раз после ссор, чтобы остыть. Но на сей раз мы не вздорили.

– Ты думаешь, ее там держат против воли?

– Не знаю. Проклятие! Я бы чувствовал себя намного лучше, если бы мог хотя бы поговорить с ней и убедиться, что все в порядке. – Он ждет, что Эд возразит: все и прежде в порядке не было, – и это в некотором роде правда. Как можно рассчитывать на какое бы то ни было будущее с такой женщиной, как Линна?

– Я заеду за тобой через час, – говорит Эд.

Без нее комната кажется пустой, и Джо спускается вниз. В кафе перерыв между обедом и ужином. Фрэнк, как всегда, за стойкой бара.

– Пиво? – предлагает он.

Джо кивает.

– От нее по-прежнему ни слова?

– Ни единого.

– Что вы собираетесь предпринять?

– Поеду в дом с полицейским. У меня друг служит в полиции, я его жду.

– Если она действительно хочет побыть одна, ее это ужасно разозлит.

Джо смотрит на свой стакан с пивом.

– Не впервой. По крайней мере так она узнает, что я беспокоюсь.

– Да, наверное. – Фрэнк обслуживает двоих только что вошедших мужчин и заворачивает какого-то запоздалого посетителя, надеявшегося пообедать. – Последите за кассой, я вернусь через минуту, мне нужно кое-что принести из кладовки, – говорит он Джо.

– Хорошо.

Фрэнк возвращается с ящиком пива и начинает ставить бутылки в ледник. Потом вручает Джо новую бутылку, еще одну берет себе. Они молча пьют, поглядывая друг на друга, пока к дверям не подъезжает патрульная машина.

– Желаю успешного штурма, – говорит Фрэнк.

В машине Эд улавливает запах пива и с подозрением смотрит на Джо.

– Всего две бутылки, так мне легче, – объясняет тот.

Эд останавливает машину и сидит, глядя прямо перед собой.

– Господи, Эд. Я в порядке. Поехали, – просит Джо.

– Ладно, поехали. У парка налево?

Морган показывает дорогу.

Машина Луи припаркована на подъездной аллее. Ворота заперты. Они долго звонят. Наконец Луи подходит к двери. Ворот его рубашки расстегнут, узел галстука ослаблен, в руке – стакан.

– Джо, что случилось? – спрашивает он, открывая ворота.

– Где Линна?

– Наверху, отдыхает. А это кто?

– Эд О’Брайен. Полиция Нового Орлеана.

– Полиция? – Луи смотрит на Эда с подозрением.

– Я хочу видеть Линну, – говорит Джо.

Луи смотрит на него с улыбкой, его голос звучит успокаивающе:

– Разумеется, хотите. Идемте наверх. Она не одета, так что…

– Я останусь здесь, – спохватывается Эд.

– Если вы не на службе, может, выпьете чего-нибудь?

– Я на службе, но имбирный эль подойдет, – отвечает Эд.

Джо останавливается на лестнице, прислушиваясь к их разговору.

– Как ваша сестра? – спрашивает Эд.

– Ну вы же понимаете – похороны. Столько всего нужно было сделать. – В его голосе нет и намека на сожаление, на горечь утраты. Этот голос всегда заставляет Джо чувствовать себя так, словно кто-то держит его на мушке.

Луи любит Линну. Он никогда ее не обижал. Тем не менее по тишине, царящей наверху, Джо чувствует: что-то не так. Стены умеют говорить, как заметила когда-то Линна. Сейчас они действительно говорят.

– Линна! – зовет он и поочередно открывает дверь ее спальни, бывшей спальни ее брата и наконец – последнюю, дверь спальни ее родителей.

Она там – худая фигура на широкой постели, одеяло натянуто до пояса, ночная рубашка, скомканная на груди, мерно вздымается в такт спокойному дыханию. Теперь, найдя ее, Джо уже не так уверен, что ее следует будить.

– Линна? – шепчет он тихо, присаживаясь на край кровати и беря ее за руку.

Она медленно открывает глаза. Их яркая синева поблекла, взгляд равнодушный.

– Это Джо. Ты не спишь? – спрашивает он.

– Джо… Он послал за тобой. Я рада.

Он с трудом разбирает ее слова. Помогает Линне сесть, осторожно обнимает, словно боится, что она сорвется, если догадается, какая тревога и страсть его обуревают. На тумбочке Джо замечает бутылочку с лекарством.

– Ты нездорова? – спрашивает он.

– Кошмары мучают. Луи дает мне какое-то лекарство от них.

Джо видит, что на бутылочке стоит сегодняшняя дата, фамилия Линны и врача.

– Я так беспокоился о тебе, – признается он.

– Но я же говорила тебе, что эту ночь проведу здесь.

Он колеблется, потом решает, что лучше ей узнать правду от него:

– Ты здесь уже три дня.

– Три?

Она не удивлена. Не потрясена. Словно ожидала услышать нечто подобное.

– Наверное, сюда приходил врач. Ты это помнишь? – спрашивает он.

– Нет.

– Ты хочешь уехать отсюда?

– О да. – Она хватается за него и не хочет отпускать.

– Но прежде чем ты уедешь, я должен поговорить с Джо. – Это голос Луи. Он стоит на пороге, Эд – у него за спиной.

– Не надо, – шепчет Линна.

– Обещаю: я не уйду отсюда без тебя, – успокаивает ее Джо и идет за Луи.

– Возьмите трубку. Ее врач хочет поговорить с вами, – произносит Луи.

Джо знает кое-какие психиатрические термины, но не понимает, как врач может верить, что Линна – истеричка, что ее состояние нестабильно из-за пережитого горя. Он не понимает, из-за чего у нее вообще мог произойти срыв и почему ее нужно пичкать седативами. Все это он излагает врачу.

– Она пережила страшную утрату.

– Утрату! – Если бы врач не говорил так серьезно, Джо рассмеялся бы. – Анри де Ну был сукиным сыном и садистом. Она нисколько не огорчена его смертью. Если уж на то пошло, она рада, что его наконец не стало.

Джо ожидал, что сказанное им шокирует доктора, но тот лишь отвечает:

– И как вы думаете, что она должна чувствовать, живя с такими мыслями?

– Облегчение.

– Думаю, мне нужно будет вскоре снова навестить ее.

– Это она сама решит.

– Несколько дней за ней нужно постоянно присматривать.

– Я отпрошусь с работы. – Черт возьми, он действительно так и сделает, пусть даже в результате потеряет место. В противном случае, вернувшись однажды домой, он увидит, что она снова ушла, опоенная братом или увлеченная призраком отца.

Если бы Линна полностью пришла в себя, она могла бы понять, о чем Джо говорит по телефону. Но оглушенная транквилизаторами и полусонная, она лишь слышит его голос, который ее успокаивает. Его присутствие придало ей достаточно сил, чтобы сесть, подложив под спину подушки.

– Дай мне щетку для волос, – просит она Луи.

Не обращая внимания на ее просьбу, тот приближается.

– Наклонись вперед. – Он начинает пальцами расчесывать ее локоны.

Вернувшийся Джо останавливается в дверях: как всегда, когда он видит Линну и Луи вместе, ему становится не по себе.

– Вы оба можете остаться здесь, если хотите, – предлагает Луи.

Она берет его руку. Он чувствует, как ей жаль, но она не может сказать ничего другого, кроме: «Я не могу».

Джо подходит слишком быстро, как ей кажется, будто ее любовь к нему и к брату нужно взвешивать на весах, измерять, делить поровну, но ведь это совсем разные чувства. Джо был единственным ребенком в семье. Как он может понять, что связывает брата и сестру, тем более двойняшек.

– Я отвезу ее к ней на квартиру. В конце концов, она живет не здесь, – говорит Джо.

– Прости, Луи, – шепчет Линна, крепко обнимая брата, и ощущает, как он что-то чертит пальцами у нее на затылке.

Это заклинание, чтобы дорогой тебе человек не ушел. Она сама его научила. Неужели Луи думает, что на нее оно подействует?

– Если вы выйдете, я оденусь, – говорит она, откидывая одеяло, и встает.

– Тебе снилась мама? – спрашивает Луи, перед тем как выйти.

– Кажется, всего один миг, – грустно отвечает она.

Хотя Джо и Луи всего лишь вышли за дверь, от стен сразу же начинает исходить зловещий дух. Сняв рубашку и протянув руку к брюкам, Линна слышит музыку – что-то из Баха или кого-то из его современников, – отрывистый клавесин и певучая флейта. Мелодия напоминает ей о том времени, когда она была девочкой и мама читала ей, прося переворачивать страницы, а в комнате тихо звучала музыка, похожая на эту.

Позднее, когда книга оказывалась прочитанной и занимала свое место в ряду других в старинном шкафу, стоявшем в холле, Линна подходила к фонографу и увеличивала звук. Музыка поглощала их обеих, у Линны на глаза наворачивались слезы, горло перехватывало.

– Под эту мелодию люди танцевали в огромных залах с мраморным полом. Женщины тогда носили высокие напудренные парики разных оттенков серебристого или персикового цвета и платья с глубоким декольте. – Мама показывала, до какой степени были открыты те платья, проводя ребром ладони по груди Линны чуть выше сосков. – Вот до сих пор.

– Но это же неприлично, – говорила бывало Линна.

– Не неприлично, а стильно. Очень красиво.

Музыка звучит все громче. Темные обои, кажется, приходят в движение. Рисунок на них колышется.

– Неужели ты можешь меня оставить? – звучит мамин голос, приближаясь, наполняя Линну чувством вины.

– Я должна! – шепчет судорожно Линна, заливаясь слезами и теряя контроль над собой.

– Останься.

У Линны подкашиваются ноги. Она падает, и мужчины, услышав стук, врываются в комнату.

– Что с тобой? – спрашивает Луи, а Джо, привыкший прежде действовать, потом говорить, поднимает ее и кладет на кровать, прикрывая обнаженную грудь одеялом.

– Ты по-прежнему хочешь уйти? – спрашивает он.

Она переводит взгляд с него на Луи – о, какая мука застыла в глазах брата оттого, что она покидает его так поспешно, явно больная. Он думает, они станут менее близки, если их будет разделять расстояние.

Объясни спокойно, сказала бы мама. Медленно. Заставь его понять.

– Не сегодня, если ты со мной останешься, – отвечает она, беря Джо за руку.

– Я останусь, – обещает он.

– А как насчет полисмена, который приехал с вами? – спрашивает Луи.

– Эд! Я совсем забыл о нем. Сейчас спущусь и все ему объясню.

– Ты тоже иди, Луи, – говорит Линна. – Оставьте меня ненадолго одну.

Она лежит в постели еще какое-то время, несомненно, достаточное, чтобы полицейский ушел, потом отбрасывает одеяло. Каких бы усилий ей это ни стоило, она больше не хочет чувствовать себя инвалидом.

Решение принято, и голова почти перестает кружиться. Она медленно одевается, осторожно держась за перила, спускается вниз. Стены и лестница плывут перед глазами. Хорошо, что она знает, как держаться на ногах в пьяном виде, думает Линна. Это почти то же самое.

Луи и Джо стоят в передней. Луи объясняет Джо ее состояние. Она задерживается в дверях, прислушиваясь.

– В нашей жизни образовался вакуум, – говорит Луи. – Великий негодяй ушел. И пустота угнетает.

– Если Люцифер умер, есть ли смысл жить Богу? – подхватывает Линна, присоединяясь к ним. Она приказывает ногам ступать твердо, и ее шаг действительно становится уверенным. – Налей мне джина с тоником и перестань смотреть на меня с таким удивлением, дорогой братец. В нашей жизни, вероятно, и впрямь образовался вакуум, но это должно стать поводом для радости, ты не думаешь?

Она плюхается в кресло и взмахивает руками, чтобы падение выглядело как веселая шутка, а не как следствие слабости, спазма, стиснувшего ее мозг и быстро распространяющегося по всему телу.

Луи передает ей стакан. Джин разбавлен слабо, как она любит. Очевидно, Луи принял ее слова как руководство к действию.

В этом доме совсем нечего делать – час медленно тянется за часом, скоро и день закончится. Все трое пьют гораздо больше, чем обычно, но это не приносит веселья и не снимает напряжения, сковывающего их. В лучшем случае – притупляет остроту нервного возбуждения.

Завтра она обязательно уйдет отсюда, даже если мама вместе со всеми своими предками явится ей и будет умолять остаться.

Никто не может требовать, чтобы она принесла такую жертву Луи.

К вечеру уже ни у кого нет сил поддерживать разговор. Линна решает лечь пораньше, и Джо сопровождает ее наверх.

Как только они оказываются одни, она целует его и говорит:

– Обещаю: завтра мы отсюда уйдем!

Он не спрашивает, почему она решила остаться еще на одну ночь, и она ему за это благодарна. Как бы она объяснила то, чего и сама не понимает?

В старых домах Юга каждая комната, кажется, имеет свой особый запах. Знаток, быть может, сказал бы, что эта комната когда-то принадлежала калеке, а до того – красивой женщине, а также что в ней мучил свою жертву стареющий жестокий извращенец.

Быть может, именно запах был причиной кошмаров, которые она видела прошлой ночью, и сегодняшних дневных видений – галлюцинаций, внушенных обонянием. Она прижимается к Джо, ее лицо наполовину скрыто одеялом, она вдыхает теплый мужской запах, смешанный с едва заметным ароматом лосьона, коньяка и сигарет.

Идеальный мужчина для того, чтобы сдерживать демонов ее прошлого, думает Линна, гладя его по бедру, и с удивлением и восхищением ощущает его дрожь.

– Линна, ты?…

– Ш-ш-ш… Все в порядке.

Его грудь содрогается от безмолвного смеха – так смеется благовоспитанный отец-католик, видя, что его дети заснули в холле.

– Это будет нечто гораздо большее, – говорит он.

– Уже есть. – Она приподнимает голову, чтобы он мог поцеловать ее, потом перекатывается и ложится на него сверху. Давным-давно она рассказала ему историю болезни и смерти своей матери, рассказала о безысходном горе отца и его жестокости. Но о том, что сделал с ней отец, знает только Луи. Самые крепкие узы, которые их связывают, – ужас их общего прошлого.

– Это была мамина комната, – говорит Линна, становясь на колени, склоняясь над ним и сбрасывая рубашку. – И папина. Если мы подарим ей наши собственные воспоминания, то изгоним отсюда их призраков.

Острое желание, как всегда, моментально охватывает Джо. Он забывает о том, что внизу спит брат Линны, и предается безумному экстазу до тех пор, пока не лопаются матрасные пружины и не разваливается спинка в изголовье кровати.

Потом они лежат, не касаясь друг друга, он сплетает свои пальцы с ее пальцами и шепчет:

– Я люблю тебя.

Может, когда-нибудь, когда она будет способна чувствовать что-либо еще, кроме облегчения от того, что худшее в ее жизни позади, она тоже скажет ему эти слова. А до тех пор она не может лгать.

– Я знаю, – отвечает Линна.

Он пытается уснуть – так же легко, как уснула она, – но этого утешения ему не дано.

Он ненавидит этот дом, ненавидит то, как Линна опекает брата, словно Луи по-прежнему инвалид, а она его преданная сестра-сиделка. У него нет никаких видимых причин ненавидеть все это, но необъяснимый инстинкт, выработанный годами службы в полиции и расследования преступлений, подсказывает: Луи де Ну – не такой человек, каким кажется. Если бы Джо удалось понять природу этого обмана, он чувствовал бы себя в присутствии Луи гораздо увереннее.

Всю вторую половину дня он наблюдал за тем, как Луи смотрит на сестру: словно она – видение, и стоит отвести от нее взгляд, как она исчезнет; наблюдал, как брат кладет руку на плечо Линне, стоя у нее за спиной; как комментирует любое изменение выражения ее лица, каждый малейший знак.

Луи замечает все, что касается Линны. И как только она может находиться рядом с ним?

Однако не похоже, что Луи видит в Джо соперника или хотя бы считает, что тот представляет собой опасность для сестры, – вот что удивительно. Учитывая то, сколь малого Джо добился в жизни, он отнюдь не идеальный партнер для кого бы то ни было, тем более для представительницы такой богатой семьи, как семья де Ну.

Тем не менее Линна не просто спит с ним. Судя по всему, она нуждается в нем, дорожит им. За что ему такое счастье?

Джо зарывается лицом в ее волосы, пьянеет от их мягкого прикосновения, от аромата ее духов. Какой бы жертвы она от него ни потребовала – даже если она захочет, чтобы он до конца своих дней жил, замурованный в этих стенах, – любая жертва будет оправданной.

Не очень-то приятная мысль. Неудивительно, что он никак не может уснуть.

Снизу доносится музыка. Очевидно, и Луи не спится. Джо вспоминает, сколько раз Луи пытался поговорить с ним, но всегда вмешивалась Линна. Вот подходящий момент встретиться с ним с глазу на глаз, думает Джо и осторожно отодвигается от Линны. Она не просыпается, и он, натянув брюки, выходит.

В коридоре темно, слабый свет, освещающий дорогу до лестницы, исходит откуда-то снизу и отражается в большом, от пола до потолка, вращающемся на бронзовых креплениях зеркале. Джо шагает по коридору, но, очутившись на лестнице, замечает какое-то движение там, где находятся комнаты Луи и Линны.

– Здесь кто-нибудь есть? – спрашивает он.

– Это вы? – доносится снизу голос Луи. – Спускайтесь.

Прежде чем спуститься, Джо проверяет коридор. Двери закрыты. «Наверное, это просто тени, – думает он. – Я уже пугаюсь даже чертовых теней. Вот что делает со мной этот дом».

Он спускается – быть может, излишне поспешно – туда, где ждет его Луи.

Луи переоделся в красный махровый халат и шлепанцы. Он направляется к бару и приносит Джо стакан. Он не спрашивает, чего хочет Джо, не интересуется даже, хочет ли гость вообще пить, просто вручает ему стакан какого-то напитка со льдом.

Это оказывается странный травяной настой с медом и бурбоном, который жжет горло и желудок. Джо делает еще один больший глоток.

– Сестра спит? – спрашивает Луи.

Джо кивает.

– Отлично. Все эти дни она очень плохо спала.

– Тогда почему она не знает, что провела здесь три дня? – спрашивает Джо, не умея скрыть свой гнев.

– Она плохо спала. Ее мучили кошмары, ужасные кошмары. Она бредила. Однажды, когда я попытался разбудить ее, она сделала вот это. – Он отгибает ворот халата и показывает красные царапины на груди. – Вы уверены, что сможете обеспечить ей должный уход?

– Она хочет, чтобы я ухаживал за ней. – Джо делает еще один глоток и протягивает стакан, чтобы Луи налил ему снова. Черт, приятный вкус, самый приятный из напитков, какие он выпил за последние годы.

Похоже, Луи понимает, что проиграл. Он хмурится и говорит:

– Конечно, хочет. Так и должно быть: женщина и ее любовник… – Он делает паузу, как бы демонстрируя капитуляцию, потом добавляет: – Я могу организовать помощь. Вам ведь придется время от времени отлучаться.

– Благодарю, но это понадобится не раньше, чем Линна поправится. – «И когда я увезу ее отсюда подальше и сам пойму, что у нее за галлюцинации», – добавляет он мысленно.

Часы на каминной полке бьют полночь, эхом отзываясь в пустом доме. Вслушиваясь в наступившую вслед за этим тишину, Джо вдруг понимает, что между моментом его прихода и настоящим моментом что-то изменилось: перестала звучать музыка. Он не заметил, когда это произошло.

– Уже поздно. Удивительно, что мы еще не валимся с ног от усталости, – говорит Луи.

На самом деле Джо именно «валится с ног» – алкоголь ударил ему в голову. Он бормочет что-то насчет позднего часа и уходит, споткнувшись на лестнице.

Когда он добирается до верхней ступеньки, музыка начинает звучать снова. Странное смешение звуков – барабаны, диссонирующие созвучия и высокий голос, перекрывающий их. Песня без ритма и смысла, такая тихая, что кажется, будто звучит она внутри его самого.

Опять тени, тени, которые шныряют вокруг него, словно кошки. А посередине – кромешная тьма, более беспросветная, чем сон без сновидений.

Он хочет позвать Луи, но гордость не позволяет. Что бы он ни чувствовал, что бы ни видел, это все из-за алкоголя, усталости и непостижимых страхов Линны.

Еще несколько шагов, всего несколько шагов сквозь эту черноту – и он окажется в комнате, с Линной. Подбадривая себя этой мыслью, Джо уверенно шагает вперед.

Шаг. Второй. Третий.

В зеркале мелькает отражение. Это должно было бы быть его отражение, но Джо почему-то видит покойного старика – Анри де Ну. Только более молодого. Сильного. Рассерженного.

Видение растворяется, и Джо не может сказать, сколько времени оно длилось. Несколько минут? Часов? Дней? Он лишь чувствует, что сердце его колотится, дыхание участилось и ноги стали тяжелыми и ватными, словно они, как и все его чувства, проваливаются в сон.

Неужели он сейчас упадет? Может, это и правда всего лишь сон?

Последняя утешительная мысль испаряется, он больше ничего не чувствует.

Линна просыпается от того, что дверь в ее спальню открывается, и видит скрытую тенью фигуру в дверном проеме.

– Джо?! – окликает она.

Фигура молча направляется к ней.

Линна зажигает свет и, зажмурившись на миг, спрашивает:

– Джо, Луи что, напоил тебя?

Джо смотрит на нее широко открытыми глазами с выражением, какого она никогда прежде не видела на лице своего любовника, но оно слишком хорошо знакомо ей и вызывает жуткий страх.

Она мгновенно стряхивает с себя сон, глаза слезятся от света. Ей не требуется много времени, чтобы понять причину страха. Линна замирает на месте, как тогда, когда была маленькой девочкой и думала, что неподвижность сделает ее невидимой.

Ее страх только возбуждал папу. Он набрасывался на нее, и то, что следовало дальше – удовольствие или боль, – зависело только от его прихоти. Непредсказуемость – самое страшное, что было в Анри де Ну.

В течение нескольких лет на долю Линны выпадали даже минуты удовольствия, и стыд, который приходил вслед за этим, делал ее заложницей отца надежнее, чем страх.

Ей удается разлепить губы.

– Джо, гони его из себя, – говорит она.

Он не слышит. Одной рукой хватает ее за запястье и сжимает так, что кажется, оно вот-вот сломается, другой – рвет лиф ее рубашки.

Никогда в жизни Джо не смотрел на нее с такой отвратительной похотью. Он никогда не причинял ей боли.

Она колеблется: не позвать ли Луи? – но отвергает эту мысль. Мобилизовав всю свою внутреннюю энергию, Линна кладет ладонь на лоб Джо и начинает окликать его по имени.

Он хватает ее грудь и больно сжимает, но не пытается сбросить ее руку со лба. Уверенная в том, что приняла правильное решение, Линна заставляет себя успокоиться и продолжает повторять его имя, несмотря на то что дух, вселившийся в ее любовника, проводит рукой по ее животу и грубо раздвигает ей ноги, пытаясь вызвать ответную реакцию.

Если она отнимет руку от лба Джо, призрак отца восторжествует. Не обращая внимания на боль, Линна уворачивается от его поцелуя и молит:

– Джо… борись с ним, гони его! Джо…

Она повторяет это раз десять, прежде чем замечает проблеск понимания в его глазах. Тогда окрепшим голосом она произносит:

– Дух, покинь это тело! Я приказываю!

Кажется, что ладонь, лежащая на его лбу, вытягивает безумие из его мозга. Джо моргает и падает, ударившись о край кровати. Комкая разорванную ткань, он смотрит на Линну снизу вверх, замечает царапину на ее щеке, слезы, льющиеся из ее глаз. По его лицу Линна видит, как мучительно он старается сообразить, что же произошло за те несколько минут, которые полностью выпали из его памяти.

– Это сделал я? – наконец спрашивает он.

По крайней мере это он имеет право знать. Она кивает, и Джо целует ранку, слизывая кровь.

– Как я мог это сделать? – недоумевает он. В его глазах – мольба, он хочет получить объяснение.

– Это не ты, – отвечает она, не представляя, как сказать ему, что он не владел своим телом. – Ты не отвечаешь за то, что делал. Это все, что тебе нужно знать, – говорит она наконец, встает и начинает собирать вещи. – Мы уходим немедленно. Луи скажет, что я сошла с ума, но мне все равно. Я здесь больше не останусь – не хочу подвергать себя этой пытке. Он мертв. Я пережила его и больше не позволю ему прикоснуться ко мне.

Она говорит об отце, не о брате, и злостью поддерживает себя, как понимает Джо. Пока она злится, страх не парализует ее волю. За годы службы он повидал много жертв и слишком хорошо знает такое состояние.

Он молча помогает ей.

В доме темно, они пробираются на ощупь. Достигнув середины коридора, слышат шорох внизу. Линна вскрикивает и хватается за Джо.

В холле на первом этаже зажигается свет. У подножия лестницы стоит Луи, глядя вверх.

– Старик был здесь, не так ли? – спрашивает он, часто моргая. Заметив рану на лице сестры, он бросается наверх, чтобы защитить ее. – Кто это сделал? – требует ответа Луи, уставившись на Джо.

– Оставь его в покое, Луи. Это папа набросился на меня, не важно, в чье тело он вселился. – Она отталкивает его и начинает спускаться по лестнице. – Я тебе говорила, что оставаться в этом доме – безумие. Если тебе так хочется, можешь сам жить здесь на пару с его призраком.

– За четыре дня, что ты провела здесь со мной, разве он хоть раз являлся тебе, не говоря уж о том, чтобы причинить тебе зло? Позволь мне защитить тебя. Я знаю, как это сделать, – говорит Луи.

Больше не сдерживаясь, она обрушивает на брата весь свой гнев.

– Ноги моей больше не будет в этом доме, ты понял? – кричит Линна.

Луи садится на ступеньку и не произносит ни слова, пока она не доходит до двери.

– А почему ты решила, что его дух может жить только тут? – спрашивает он, когда она берется за ручку.

– Мой единственный шанс – верить в это.

– Линна, ты изучала культ вуду поверхностно. Ты так и не узнала того, что должна была бы. А мне это известно.

– Ничего, я кого-нибудь найду. Пойду к Селесте. У меня есть деньги. Она поможет.

– Ты откроешь наш секрет чужому человеку? – почти бесстрастно интересуется он.

– Я расскажу ровно столько, сколько нужно, – отвечает Линна и распахивает дверь.

Очутившись в ночи, она впервые по-настоящему отдает себе отчет в том, как много времени провела в старом доме. Хотя во влажном воздухе звезды кажутся размытыми, почти полная луна просвечивает через ветви деревьев, тянущихся вдоль улицы. Пока Джо кладет ее сумку в багажник, она стоит рядом и глубоко дышит, упиваясь ароматом жимолости, которую в этих местах культивируют так усердно, что кажется, будто она росла здесь всегда.

Девочкой Линна часто выходила из дома утром, когда только-только распускались новые бутоны и воздух был насквозь пропитан их ароматом. Она находила самые свежие цветы, обламывала ветки и относила их в комнату матери. В это время мама часто еще спала, и Линна, положив цветущие ветви на кровать, ждала, когда их аромат ее разбудит.

В такие мгновения – между сном и явью, между забытьем и болью – мама улыбалась.

Мгновения покоя. Короткие счастливые мгновения, такие же короткие, как жизнь этих хрупких, недолговечных цветков.

– Надо ехать, – говорит Джо.

Она садится в машину. Когда они проезжают несколько кварталов, Линна просит его повернуть на Сент-Чарлз-стрит.

– Я чувствую себя так, словно вырвалась из тюрьмы, где отбывала пожизненное заключение, – говорит она, выбирается из машины и идет пешком под кронами огромных вековых дубов.

Джо медленно движется за ней. Она следит, чтобы он соблюдал дистанцию, не ущемляя ее свободы и не нарушая одиночества.

Сегодня она победила призрак. Какое ей дело до земных опасностей!

Линна останавливается там, где ветви не такие густые, садится на скамейку и смотрит на небо, подсвеченное заревом городских огней.

Кошмары окончились. Она никогда больше не пойдет в тот дом, никогда не позволит призраку отца тревожить ее. От влажного воздуха лицо ее тоже становится влажным, в темных волосах блестят крохотные водяные капельки.

Тишину нарушает гул, похожий на рокот самолетных двигателей, однако он не проплывает мимо, а постепенно нарастает. Этот серый звук она различает не вовне, а внутри себя. И на его фоне пробивается, словно человеческая фигура сквозь туман, страшный смех отца.

Джо подходит к ней. Какое-то мгновение она колеблется: стоять насмерть или бежать без оглядки? У нее нет больше сил бороться с этим монстром.

– Пора ехать, – говорит Джо.

Его голос ровный, но озабоченный.

– Еще минутку. – Она протягивает руку и, когда Джо поднимает ее на ноги, целует его долгим страстным поцелуем, словно они не были вместе всего несколько часов назад. О, как она жаждет его – жаждет наслаждения, которое он ей дарит, жаждет тех мгновений, когда они сливаются воедино и она может забыть о своих страхах.

Ураган, такой внезапный и сильный, какой может только присниться во сне, обрушивается на нее. Она подставляет лицо ветру, и… Хейли просыпается.

Глава 21

Огонь в камине почти потух – осталось лишь несколько тлеющих среди пепла головешек. Солнце, согревавшее комнату, скрылось за плотными тучами, пошел густой снег. Хейли снова разожгла камин, включила регулятор, который распределяет тепло по всему дому, и пошла наверх записывать события, которым была свидетельницей.

Она печатала быстро, не останавливаясь для того, чтобы осмыслить и оценить написанное. Но к тому времени, когда она закончила, ее снова стало клонить в сон. Нет, не сейчас, подумала она; во всяком случае, не раньше, чем она разберется в том, что узнала. Решив, что прогулка поможет освежить голову, Хейли надела ботинки, спортивный костюм и вышла из дома.

«Ледниковая дорога», соединяющая большинство лесных массивов южной части штата Висконсин, проходила по краю ее земельного участка. Хейли пошла по ней через горный луг, покрытый дрейфующими снегами, мимо обнаженных дубов и кленов, придававших пейзажу вид изумительной зимней сказки, мимо разбросанных окаменевших морен, оставленных здесь отступающим ледником много веков назад.

Дух, обитавший в ее теле, казалось, заснул или на время покинул ее. Теперь она может подумать, не испытывая на себе давления Линны.

На подъеме, нависающем над крупнейшим в этих местах озером, была устроена смотровая площадка, ограниченная для безопасности барьером. Хейли остановилась здесь, как всегда останавливались бесчисленные пешие туристы и лыжники, совершающие дальние переходы, и присела на скамейку, глядя на крутой спуск и пролегающую внизу дорогу, на серый горизонт, серый снег – на всю эту мертвую землю.

Живя здесь, она частенько ходила по этой тропе и поднималась на эту площадку, горюя о своем потерянном ребенке. Теперь у нее было такое ощущение, что она скорбит о другом ребенке, о Линне, приносившей ветви жимолости в спальню матери, потом потерявшей мать, а вскоре после этого подвергшейся надругательству со стороны отца-чудовища.

Эд как-то спросил ее, почему она решила распутать тайну жизни Линны. Потому что была очевидна связь между ней и Линной и эта связь принесла ей счастливый дар: впервые в жизни Хейли не плакала, видя несправедливость, не жила лишь слабой надеждой на то, что кто-то сильный поможет ей. Впервые в жизни она испытала гнев и готовность умереть, но сделать все, от нее зависящее.

Хейли проанализировала все, что явилось ей в сегодняшнем сне. Составив план действий, она встала, пошла домой, взяла ключи от машины и поехала в город, где наряду с другими делами заехала на телефонную станцию и попросила снова подключить ее телефон.

Вернувшись, она разобрала покупки и стала отчищать грязь под лопнувшей трубой, чтобы как-то убить время. Наконец телефон зазвонил – связь была восстановлена.

Эд сейчас собирается на работу – самое подходящее время, чтобы поймать его. Интересно, захочет ли он с ней разговаривать, не поссорились ли они перед ее отъездом? Она помнила начало письма, которое писала Эду, но совершенно не помнила, отправила ли его. Может, он его и не получал, а если так, то, наверное, сходит с ума.

На следующий день после похорон Селесты Эд заехал к Хейли, чтобы позавтракать вместе, как они договаривались. Поскольку она не открывала дверь, он стал звонить по телефону. Телефон тоже не отвечал, и, связавшись с телефонной станцией, он выяснил, что ее номер отключен.

Тогда Эд отправился в кафе, нашел Фрэнка, и тот сказал ему, что Хейли уехала, добавив, что не испытывает по этому поводу сожаления. Эд подумал, что, наверное, и сам не сожалел бы об арендаторше, которая, пусть невольно, стала причиной стольких неприятностей.

– Она сказала, куда едет? Или, может, оставила для меня записку? – спросил Эд.

– Записку? Ах да! Пойдемте наверх.

Эд замечал прежде, что Фрэнк двигается весьма проворно для человека его габаритов, но сегодня тот поднимался по лестнице тяжело и медленно. Когда Фрэнк передавал незапечатанный конверт, Эд заметил, что глаза у него покраснели, словно от слез, а руки дрожали.

Хейли говорила о его разрыве с Норманом. Вероятно, Фрэнк никак не мог это пережить.

– Она оплатила комнату до конца следующего месяца и сказала, чтобы я присматривал за ее вещами, – сообщил Фрэнк. – Как только она уехала, я обсыпал солью всю комнату по периметру и запер дверь. Эта комната проклята, вот что я вам скажу. Все эти смерти…

– Я могу войти туда? – спросил Эд.

– Войти? Ну да, конечно. – Фрэнк впустил его и оставил одного. По выражению лица Эд понял, что тот заставил кого-то другого рассыпать соль на полу этой комнаты, а сам ждал в коридоре.

Хейли не взяла с собой ничего, кроме кое-какой одежды. В раковине осталась даже грязная посуда. Эд вымыл ее, чтобы не завелись тараканы, потом сел на их кровать и открыл конверт.

«Следуя твоему совету, уезжаю домой, чтобы закончить книгу, – писала Хейли. – Позвоню, когда смогу».

Ни малейшего намека на то, что заставило ее так поспешно бежать. Ни слова об Уилли или о том, что она его любит. Это было совсем на нее не похоже.

Выйдя из комнаты, Эд постучал в квартиру Фрэнка. Берлин пригласил его войти и провел на кухню, где резал овощи. На столе лежала открытая поваренная книга.

– Я экспериментирую на своих личных гостях – это лучше, чем проверять рецепты на постоянных клиентах, – пояснил Берлин. Он предложил пива Эду и открыл банку для себя. – Вы ничего не знаете о расследовании убийства Селесты? – спросил он.

Его голос звучал печально, что было вполне понятно.

– Нет. Я прохожу как свидетель, – ответил Эд, – и поэтому пребываю в такой же неизвестности, как и вы. Но если арестуют подозреваемого, об этом напишут в газетах.

– Полицейские все время приходят и задают новые и новые вопросы. У моих служащих терпение на исходе, не говоря уж о клиентах. Я замечаю, как люди смотрят друг на друга, и у них в глазах вопрос: «Может, убийца – этот? Или тот?»

– А у вас есть какие-нибудь соображения?

– Поверьте, мне было бы легче, если б они у меня были и если б я мог не думать, что это дело рук Линны, защищавшей свою территорию.

– Убийство было совершено человеком, живым человеком.

– Вы уверены? В свете того, что здесь происходит, вы действительно уверены?

Хейли не была бы в этом уверена, подумал Эд. И какой бы фантастической ни казалась эта мысль, он сам не был уверен. Выпив пиво, он, отложив все дела, отправился домой в надежде увидеть мигающую лампочку на автоответчике и услышать голос Хейли, сообщающей, что у нее все в порядке.

Он ждал два дня, уговаривая себя, что ей нужно дать время доехать, потом раз десять звонил сам. Каждый раз он слышал сообщение телефонной компании о том, что телефон отключен.

Когда Хейли наконец позвонила, он почувствовал облегчение и злость одновременно.

– Ты меня чертовски напугала, – сказал он.

– Мне пришлось уехать. Прости, но я не могла поступить иначе.

– Господи, не нужно извиняться! Большинство людей убежали бы из этой квартиры, визжа от ужаса, в первый же момент, когда встретились бы со своими «соседями». Ты и так держалась слишком долго.

– Линна все еще со мной, – призналась Хейли. – Это она заставила меня уехать. Думаю, она боялась, что со мной может что-нибудь случиться, если мы останемся. И записку, полагаю, написала тоже она. Ты ее получил?

– Да. И заметил, что для тебя она написана холодновато. – Неужели он и в самом деле верит в то, что она ему говорит? Задумавшись на минуту, Эд вынужден был признать, что это так. – Хейли, послушай, так больше продолжаться не может.

– Кажется, у меня не такой уж большой выбор.

– А ты хочешь иметь выбор?

– Мне было бы спокойнее, если б альтернатива все же нашлась, но, наверное, мне просто нужно продолжать делать то, что я делаю. Звоню, чтобы сказать: я доехала благополучно, но мне нужна помощь. Существует человек по имени Оба Вэн, гаитянец, кажется. Селеста говорила, что, по слухам, он принадлежит к одной из самых кровавых сект – Красной секте. Постарайся узнать, привлекался ли он за какие-нибудь преступления в Штатах.

– Зачем? Что ты узнала?

– Ничего определенного. Просто у меня есть какое-то странное предчувствие, касающееся Луи де Ну. Как только закончу свои записи, я пришлю тебе копию.

– Хорошо. Сделаю, что смогу, и позвоню тебе.

– Если у меня не будет отвечать телефон, не волнуйся. Я обычно выключаю его, когда работаю, и включаю автоответчик. – Это было правдой лишь наполовину, потому что сейчас она собиралась отключить телефон для того, чтобы никто не потревожил ее сна.

– Уилли приезжает в воскресенье, я беру отпуск на три дня на следующей неделе. Она огорчится, если не увидит тебя.

– Как знать, может, я решу все проблемы за несколько дней и присоединюсь к вам. Если же нет, скажи ей, мне тоже жаль, что я ее не увижу.

– Как продвигается книга?

– Подходит к концу. И когда я закончу, то привезу ее тебе – никакие призраки меня не остановят, обещаю. – Она помолчала и добавила: – Я люблю тебя, Эд.

– И я тебя люблю.

* * *

Поговорив с Хейли, Эд отправился на службу и прибыл туда почти на час раньше. Администрация может обвинить его в несанкционированном вмешательстве в расследование, но по крайней мере он ведет его в свободное от работы время.

Судя по картотеке, на Оба Вэна в полиции ничего не было. Звонок Хэролду Нилу, приятелю из ФБР, тоже ничего не добавил, однако кое-что о Красной секте Хэролд сообщил.

Хейли оказалась права: это был кровавый культ. Он вел свое происхождение, как и вудуизм, из Западной Африки и так же, как вудуизм, был завезен в Новый Свет рабами. Ритуалы были сходными, но Красная секта делала человеческие жертвоприношения и допускала каннибализм, что делало этот культ опасным.

Жертвами фанатиков становились обычно люди, оказавшиеся на улице после наступления темноты. Каждый, кто хотел вступить в секту, был обязан привести свою жертву. Причем считалось, что чем ближе родственные связи между вновь посвящаемым и жертвой, тем большую силу обретет новообращенный.

– У нас есть свидетельства людей, видевших трещотки, сделанные из человеческих костей, книги заклинаний, написанные кровью и переплетенные в человеческую кожу, памятные вещицы, взятые у жертв, – они якобы придают секте особую силу.

– Силу делать что?

– Ну, обычно привораживать любимого, причинять неприятности врагам или ловить удачу в делах. Но существует кое-что и похуже. Истинные адепты могут жаждать силы, чтобы воскрешать мертвых или управлять духами – людей и не только людей.

– А в Штатах они активно действуют?

– Слухи ходили, но подтверждений мы не нашли. То же самое и на Гаити, но там об этом просто не говорят. Возможно, никакой секты вообще нет, это просто сказка, которую родители рассказывают детям на ночь.

– Тогда зачем хранить информацию о ней?

– Бывали случаи, когда люди, наслушавшись рассказов об этой секте, организовывали свои группы. Известный пример – техасские контрабандисты наркотиков, помнишь? В Чикаго также были зафиксированы случаи ритуальных убийств уличными бандами, а в Нью-Йорке – схожие убийства в тюрьмах. Чем больше мы знаем об этой секте, тем легче нам отличать заурядных психопатов от людей, которыми управляют последователи кровавых культов.

– Оба Вэн считается жрецом Красной секты. Не мог бы ты покопать поглубже и разузнать об этом человеке все, что можно?

Нил согласился, и Эд дал ему свой адрес и телефон.

Все остальное время до начала рабочего дня Эд мысленно возвращался к Красной секте. Могла ли Линна быть ее членом? Нет, глупости. Линна, конечно, разбивала сердца, но теперь, узнав больше о ее прошлом, он считал ее менее опасной и менее запуганной. Ее сила, если она действительно существовала, была оборонительной. А ее душа не была душой убийцы.

Всю вторую половину дня снег валил, покрывая деревья так же, как раньше он покрыл землю. Колея, оставленная машиной Хейли на подъездной аллее, когда она уезжала в город, чтобы отправить записи Эду, оказалась засыпанной, а вдоль дороги образовались сугробы.

Усталость снова накатила на нее, как только она закончила работу и посмотрела в окно. Готовя ужин, Хейли старалась сосредоточиться на том, что делала в настоящий момент. Но когда она начала резать овощи для супа, порыв ветра сорвал снег с крыши гаража и бросил в кухонное окно. Хейли насторожилась и выглянула: не подъехал ли кто?

Глупо. Друзья не знают, что она вернулась, а любой грабитель по машине и освещенным окнам поймет: в доме кто-то есть.

Тем не менее ее не оставляло чувство, будто за ней наблюдают. В конце концов она надела куртку и зарядила винтовку, которую отец заставил ее купить, когда она сюда переезжала. Ощущая уверенность от тяжести лежащего в руке оружия, она вышла из дома.

Ветер дул в лицо. Хейли задохнулась от холода и зажмурилась от летящего в глаза снега. Между темными стволами деревьев улавливалось какое-то движение.

Хейли надвинула на лицо капюшон, чтобы защитить лицо от снега и ветра, и задумалась: окликнуть ли того, кто там был, или вернуться домой и запереть дверь? Пока она размышляла, ожидая, чтобы интуиция подсказала ей ответ, две самки и самец оленя, выскочив из-за деревьев, пересекли лужайку и скрылись за домом. Они заметили ее и убежали от опасности.

Хейли посмотрела на небо, глубоко вдохнула вечерний влажный воздух и вернулась в дом.

Ее рука дрожала, когда она разжигала огонь в камине, надеясь, что тепло рассеет страх, а работа придаст энергии. Ни того ни другого не произошло. На нее опустилось облако темноты, в котором стали растворяться все ее мысли и чувства. Хорошо знакомая усталость охватила Хейли, придавливая к земле своей тяжестью.

Если она сейчас заснет, будут ли ей сниться сны?

Засвистел чайник, и это вернуло ее к действительности. Едва передвигая ноги, она потащилась на кухню и в изумлении остановилась на пороге: чайник, пакетики с травами, которые она привезла из Нового Орлеана, стояли на кухонной стойке рядом с приготовленными чашкой и блюдцем.

Кто-то уже заварил чай, хотя, кроме нее, здесь никого не было.

…Джо засыпает под журчание ее голоса. Когда он просыпается, она все еще читает молитвы. Вся комната пропахла фимиамом. Он не может дышать, и единственное, что удерживает его от того, чтобы уйти и где-нибудь найти покой, – это страх Линны.

Она отказывается признать, что вообще опасается чего-то, но Джо догадывается о ее чувствах по тому, как истово она совершает ритуал, как испуганно поглядывает на дверь или в окно каждый раз, когда там слышится какой-либо шум, – а шум доносится постоянно.

Линна срезает прядь его волос, сплетает со своей, обвязывает каким-то красным шнурком, находит узкую щель в двери и втыкает в нее волосы. Другой такой же фетиш она сооружает для балконной двери.

Линна клянется, что волосы обладают чудодейственной силой, хотя, воткнув их в дверные щели, нисколько не успокаивается. Она заваривает Джо чай из горьких трав, который разрешает немного подсластить патокой.

– Что ты чувствуешь? – спрашивает она, когда Джо выпивает чай. Ее голос звучит так тревожно, что ему остается лишь промямлить нечто ободряющее. Она кажется довольной.

Позднее в тот же день она посылает его кое-что купить: в бакалейном магазине – перец-горошек, горчичные зерна и соль грубого помола; в художественном салоне – кисточки, акриловые краски и клей; в аптеке – серу.

Вернувшись, он видит, что она ободрала две полоски выцветших обоев и промыла стену под ними.

– Меняешь декорации? – спрашивает он.

Линна не отвечает, только берет его за руку и, потянув, заставляет сесть на пол рядом с ней, поджав под себя ноги, при этом она не переставая произносит заклинания. Он несколько часов сидит, стараясь сосредоточиться на бессмысленных сочетаниях французских и совсем незнакомых слов молитвы каким-то языческим богам.

Айсан хей. Онапе дай покой. Айсан хей. Онапе дай покой…

Они повторяют это снова и снова, пока Линна не решает, что час пробил. Она кладет специи под ковер перед дверями, остатки высыпает в коридор.

И пока он продолжает повторять слова молитвы, начинает рисовать.

Поначалу неуверенные, постепенно движения кисти становятся все смелее, а под конец Линна уже порхает из конца в конец рисунка, громко смеясь, словно приговоренный к смерти, которому в последнюю минуту отменили приговор.

Наконец она поворачивается к Джо – все лицо у нее в цветных крапинках – и протягивает кисть и ведерко с черной краской.

– Давай закончим вместе, – предлагает она.

Держа кисть вместе, они пишут заключительные слова заклинания – слова, которые в результате многочасовой молитвы обрели силу: «Защити невинного!»

– Теперь дух нас не тронет, – шепчет Линна, обнимает, целует его и толкает на пол.

Они предаются любви, при этом он все время видит близнецов с огромными пенисами и змею, кольцом свернувшуюся вокруг их ног…

– Я голодна, – говорит Линна, когда они лежат, отдыхая, и смеется. – Как волк.

Он идет в магазин. Когда возвращается, она, все еще неодетая, сидит на кровати, поджав ноги по-турецки, ее белая кожа кажется еще бледнее на фоне темно-голубых простыней. Она указывает рукой на стену, где был рисунок. Обои снова на месте, аккуратно приклеенные.

– Интересно, кто-нибудь что-нибудь заметит?

– Не думаю.

– Отлично. Не говори об этом ни Луи, ни Фрэнку – никому. Это наш тайный оберег. Даже не думай о нем, когда ты за пределами этой комнаты, если сможешь, конечно.

Он пытается скрыть улыбку.

– Это серьезно, – предупреждает она – То, что случилось с тобой в том доме, может повториться здесь или в любом другом месте. Духи умеют читать мысли.

– А сейчас?

– В этой комнате мы в безопасности. Здесь они бессильны. – И все же в ее голосе можно уловить едва заметное сомнение. А также страх…

Хэролд Нил прислал сообщение по факсу на следующий день. Эд нашел его на столе, придя на работу.

Оба Вэн родился на Гаити в 1944 году. Его отец был соратником Дювалье и занимал высокий пост в правительстве диктатора. Вэн получил образование во Франции и в Берлине, учился сначала философии, потом бизнесу. Какое-то время работал в Нью-Йорке, затем вернулся на Гаити и в тридцать лет стал президентом инвестиционной корпорации «Принс-Айленд». После того как сын Дювалье был отстранен от власти, фирма перенесла свой основной офис на остров Сент-Томас и открыла филиал в Новом Орлеане.

Эд нашел в компьютере полицейское досье на эту фирму и обнаружил, что глава новоорлеанского филиала, брат Оба Вэна, исчез шестнадцать лет назад, растратив полмиллиона из средств инвесторов.

Большая часть недостачи была покрыта, но этого человека с тех пор никто никогда не видел. Ходили слухи, что руководство семейной фирмы просто позволило ему исчезнуть.

Среди основных американских клиентов фирмы значилось и семейство де Ну. Это объясняло появление Оба Вэна на вечеринке у Луи. Однако Оба Вэн не производил впечатления человека, питающегося человеческой плотью.

Как будто таких людей можно распознать по внешнему виду, подумал Эд. Тем не менее все это казалось очень интересным. Эд написал Хейли короткую записку, вложил в конверт с информацией, которую удалось добыть, и отослал срочной почтой, после чего попытался забыть о Линне. Хейли сейчас вдали от опасного места, скоро приедет Уилли. И если он хочет освободиться на то время, что она будет гостить у него, ему нужно переделать массу важных дел.

Глава 22

Две недели прошло, но дух отца продолжает наблюдать за ней. Она ощущает его присутствие рядом с собой в машине, чувствует, как он заглядывает в комнату Джо из коридора. До сих пор, слава Богу, фетиши в дверях помогали, но она понятия не имеет, как долго они будут действовать.

Что касается Джо, то он, примерный любовник, пьет чай, который она ему заваривает, но по его взгляду Линна понимает: он думает, будто она сходит с ума. От Луи никакой помощи – брат только постоянно намекает на то, что у нее нервный срыв, и пытается уговорить Джо привезти ее домой.

Домой! Неужели Луи забыл все, чему учился? Там, в доме, где умер отец, его дух сильнее всего. Луи это, кажется, не смущает, но он всегда любил принимать самые дерзкие вызовы, особенно сражаться с теми, кого ненавидит. В этом смысле он – точная копия отца.

Когда брат звонит в очередной раз, желая пригласить их с Джо на ужин, она говорит ему это и настойчиво повторяет, что ноги ее никогда больше не будет в том доме.

– Тогда позволь мне пригласить куда-нибудь вас обоих. Если хочешь, можем пообедать в «Сониной кухне» – тебе не нужно будет даже из дома выходить, хотя я, честно признаться, предпочел бы любое другое место.

– А почему тебе не нравится «Соня»?

– Потому что ты, дорогая сестричка, как я слышал, стала отшельницей. Это на тебя не похоже. Ну, одевайся.

Линна пытается отклонить приглашение, но Луи настаивает, чтобы она позвала к телефону Джо. Неизвестно, что брат говорит ему, но нужный результат достигнут. Поскольку теперь на нее наседают оба, ей ничего не остается, кроме как согласиться поужинать в «Бруссаре».

Приняв решение, она чувствует себя гораздо лучше, тем более что страх стал отступать. Прошла неделя с того дня, как она увидела Анри де Ну, вселившегося в Джо, и за эту неделю больше ничего ужасного не случилось. Может, ей как раз и нужно выйти развеяться?

Она подбирает наряд. Все вещи ей не нравятся. Большая часть одежды по-прежнему остается в ее квартире, и она решает поехать туда, чтобы найти туалет к ужину.

Когда она сообщает Джо, куда направляется, он спрашивает:

– Мне пойти с тобой?

– Дорогой, я не калека. Жди Луи здесь. Со мной все будет в порядке. – Его молчаливая озабоченность трогает ее. – Я позвоню, когда приеду. А потом еще раз – когда буду готова, хорошо? – Она игриво целует его в щеку, потом – более страстно – в губы. – И не забудь выпить свой чай, – напоминает она, выходя.

Дверь за Линной закрывается, но Хейли ненадолго задерживается в комнате. Тайный соглядатай, она видит, как Джо принимает душ, одевается, заваривает чай, пробует его – на лице гримаса отвращения. В тот же миг ее начинает тошнить от горьких трав.

Кто-то стучит в дверь. Джо не успевает ответить, как входит Луи. Он моргает от яркого солнечного света, льющегося в окно.

– Можно задернуть шторы? – спрашивает он.

Джо сам задергивает их, пока Луи осматривает комнату.

– Она не так уж изменилась, – замечает он. – Правда, эти уродливые обои…

– Вы здесь бывали раньше? – удивляется Джо.

– Много лет назад. Мы с Фрэнком и Линной вместе ходили в школу. До того как с легендарной Соней случился удар, это была ее комната. – Он смотрит на фетиш над дверью, на чашку, которую Джо держит в руках. – Ну, как моя сестра? Все еще нервничает?

– Нет, ей гораздо лучше. Она поехала к себе домой переодеться.

– К себе домой? Как странно это слышать! Что ж, видно, мне нужно привыкать обходиться без нее.

Они не слишком хорошо знакомы, поэтому Джо предпочитает не комментировать замечание Луи. И все-таки он не удерживается и спрашивает:

– После всего, что случилось в том доме, почему вы хотите там остаться?

– Потому что я дорожу им. А позволить воспоминаниям выгнать меня оттуда – значит сдаться. Я не дам Анри победить. Я его слишком презираю.

Он говорит так, словно сражение идет в настоящий момент. Может, в его голове, как и в мозгу Линны, оно действительно продолжается.

– Хотите выпить? – предлагает Джо.

– Пиво, если есть.

Джо достает две банки. Они пьют. Потом Джо надевает галстук. Линна звонит, чтобы сказать, что она готова. Он бросает взгляд на выпитую лишь до половины чашку чаю. Холодный, он еще более горький. С чувством вины Джо следует за Луи, так и не допив чай.

Линна сказала, что будет ждать их на улице. Джо замечает ее издали – эту шелковую блузку цвета фуксии и цветастую юбку невозможно не заметить. Пока она ждет, один из самых известных сердцеедов Французского квартала подходит к ней, целует руку, потом чмокает в щеку и нехотя отпускает.

– Если Джо не будет обращаться с вами как с леди, уходите от него ко мне, – предлагает он на прощание, тут же переключает внимание на другую женщину и направляется к ней.

– Я искренне удивлен, что этот тип еще жив, – замечает Луи.

– Кто же решится убить последнюю живую легенду Рэмпарт-стрит? – смеется Линна и берет брата и Джо под руки.

Джо приятно видеть Линну в хорошем настроении, ему нравится наблюдать, как она флиртует с официантом в «Бруссаре», а позднее – еще более откровенно с помощником Фрэнка в «Сониной кухне», куда они возвращаются после ужина. Что касается самого Фрэнка, тот соблюдает дистанцию. Странно, учитывая, что они с Луи хорошо знакомы. А впрочем, Джо и сам со многими школьными друзьями предпочитает не общаться.

Подойдя к бару, чтобы заказать всем еще по стаканчику, Луи что-то говорит Фрэнку. Берлин наполняет стаканы и присаживается за их столик.

– Давненько не виделись, – говорит Линна улыбаясь. Они с Джо были здесь только вчера.

– С некоторыми из вас, – добавляет Фрэнк, бросая взгляд на Луи.

– Луи говорил, вы вместе ходили в школу, – замечает Джо.

– Они были лучшими друзьями, – подхватывает Линна и начинает хохотать. – Лучшими и единственными друг для друга.

– Думаю, теперь нас бы называли «придурками», – добавляет Луи.

– Можно сказать, они стали друзьями методом исключения. – Линна хватает Луи и Фрэнка за руки. – Ведьма, Филин и…

– Не говори так. Прислуга услышит, – бормочет Фрэнк.

Линна наклоняется к нему.

– …и Белли, – шепчет она ему в ухо. – Белли. Животик. Белли.

Луи улыбается:

– Никогда больше так не делай, дорогая сестричка, а то Фрэнк может вдвое повысить Джо арендную плату, чтобы избавиться от тебя.

– Наши школьные годы были далеко не безоблачными, – продолжает Линна, обращаясь к Джо, – но мы выжили. Разве это не удивительно?

Они еще некоторое время сидят за столом, шутят, вспоминая прошлое, но не объясняют своих шуток Джо. Когда Линна с Джо уходят, Луи и Фрэнк, оставшись одни, о чем-то тихо беседуют.

– Ты никогда не говорила, что была знакома с Фрэнком, – замечает Джо, когда они оказываются у себя.

– Я познакомилась с ним через Луи. Он был другом брата, не моим.

Она стягивает юбку через голову, расстегивает блузку. Он удивляется, что даже через семь месяцев совместной жизни так возбуждается, наблюдая, как она раздевается. Ее тело – все еще удивительный дар для него.

Позднее, когда Линна засыпает в его объятиях, Джо слышит, как кто-то поднимается по лестнице, как звякают ключи, как Фрэнк смеется, открывая свою дверь. Вскоре после этого он слышит, как Фрэнк проходит в комнату за стеной, чтобы проведать тетушку и дать ей лекарство на ночь.

Потом доносятся другие привычные звуки: их тихие голоса, стук ее палочки о кафельный пол ванной, шум спускаемой в туалете воды.

Затем, как обычно, начинает звучать музыка. Когда Джо въехал сюда, Фрэнк объяснил, что он ставит кассету, желая помочь тетушке уснуть. Сегодня музыка звучит чуть громче.

Но сегодня же у Фрэнка гость.

Высокий, худой Луи и толстый Фрэнк – Филин и Белли, ну и парочка!

А Ведьма спит рядом с ним. Хотя Джо и не чувствует приближения испытанного в тот раз необъяснимого приступа свирепости, который заставил его наброситься на спящую Линну, он решает принести ей эту маленькую жертву: вылезает из кровати, подходит к кухонному столику и допивает травяной чай, морщась от вяжущей горечи…

Дальше во сне Хейли мелькают какие-то бессвязные сцены. Луи выходит из квартиры Фрэнка в тот момент, когда Джо поднимается по лестнице…

Линна и Джо сидят за старой стойкой бара в «Сониной кухне». Хотя бар почти пуст, Фрэнк перекидывается с ними лишь несколькими словами.

– Ему неловко? – догадывается Джо, и Линна смеется. Фрэнк поднимает голову от газеты, которую читал, и Джо замечает на его лице мимолетную гримасу боли…

Ураган бросает в стекла балконной двери потоки воды. Джо просыпается при первых вспышках молнии и видит, что Линна сидит на кровати, уставившись на тонкие струйки, проникающие сквозь щели балконной двери. Джо настораживается. Когда он подходит и протягивает к ней руку, она вздрагивает, но, заметив тревогу на его лице, ложится на спину, притягивает его к себе и целует.

– Все в порядке, – шепчет она, словно сама верит в это…

Линна и Джо в «Сониной кухне» после закрытия кафе празднуют день рождения Фрэнка. На столе шампанское и торт. Хотя Соня, после того как с ней случился удар, редко покидает свою комнату, на сей раз Фрэнк настоял, чтобы ее снесли вниз. Она сидит в складном шезлонге с поднятой спинкой и дрожащей рукой подносит ко рту кусочек торта на вилке. Кто-то расстелил салфетку на ее пышной неподвижной груди. Вся салфетка усыпана крошками. Линна с отвращением отводит взгляд.

– С днем рождения! – радостно кричит она Фрэнку. – Живи до ста лет!

Перед ее мысленным взором вдруг возникает Фрэнк, каким он будет в семьдесят лет, в восемьдесят. Под тяжестью грузного туловища к тому времени колени и щиколотки у него, наверное, расплющатся. Придется ходить с палочкой, если он вообще сможет ходить.

Нет, восемьдесят – это слишком. Фрэнк столько не проживет, даже она столько не проживет.

И что же тогда?

Да какая разница! Она родится снова; Линна в это верит, всегда верила. Порой, если удается сосредоточиться, она даже видит мимолетные вспышки прошлого, которое всегда радостнее, чем ее нынешняя жизнь.

Джо наливает шампанского в бокал Сони, подносит его к ее губам и осторожно поит ее.

– Хороший человек. Я всегда считала, что он – хороший человек, – говорит Соня, обращаясь к Линне. Соня едва знакома с Джо, и Линна подозревает, что старуха спутала его с кузеном или братом, с кем-то, кто давным-давно ушел из ее жизни.

Что – страх смерти или опасение перед будущим – так пугает Линну? Она избегает смотреть на Соню, на ее морщинистое лицо, полупарализованные руки…

Она хочет уйти, но Джо разговаривает с Фрэнком у стойки и на спор с ним пьет текилу, запивая теплой сельтерской водой с лаймом.

– Я собираюсь принять душ, – шепчет она ему на ухо. – Хочешь со мной?

– Еще по одной – и я отпущу его, – говорит Фрэнк. – Придет тепленький и в полной готовности.

Линна смеется, умело скрывая неловкость, не желая перед столькими людьми показывать, как она хочет его сегодня и как ее тревожит то, что какое-то время они будут не вместе.

Наверху она сдирает с себя тесные джинсы и свитер, снова вспоминает о Соне и испытывает странное ощущение, что, какой бы оживленной та ни казалась, смерть скоро призовет ее. Она заваривает чай для Джо и раздевается.

Шум водяных струй, бьющих в стены и занавеску душевой, скрадывает остальные звуки. Она не слышит ни шума, доносящегося из кафе, ни телефонного звонка, она не услышит даже, если кто-то войдет в комнату. Кто угодно мог бы стоять за занавеской, подсматривая за ней и ожидая, когда она примет душ, чтобы нанести первый удар.

Какая-то тень вдвигается между Линной и лампочкой, висящей над умывальником. Линна отдергивает занавеску.

Джо сидит на закрытом крышкой унитазе и криво усмехается.

– Вижу, Фрэнк действительно прислал тебя «тепленьким», – говорит она.

– И в полной готовности. – Его улыбка делается шире, становится призывной.

Линна не откликается на призыв, а он, будучи пьяным, не понимает почему.

– Твой чай на стойке, – говорит Линна.

Он корчит гримасу и встает, держась за дверь, чтобы не упасть.

Чашка стоит на обычном месте – всегда одна и та же чашка, словно она часть ритуала. Джо не успевает сделать и глотка, как к горлу подкатывает тошнота. Он полощет рот и, не ощущая за собой никакой вины, выливает чай в раковину.

Со времени похорон прошло несколько недель. Ничего не случилось. Ничего и не случится.

– Я голоден! – кричит он ей и, натыкаясь на мебель, плетется к кровати.

К тому времени когда она присоединяется к Джо, его сон так глубок, что Линна прислушивается: дышит ли он?

С таким же успехом можно спать одной, думает она и ложится рядом. Двери защищены, комната освящена. Никто ее здесь не тронет. Сосредоточившись на этой мысли, Линна засыпает…

Хейли заставила себя проснуться вскоре после полуночи. Сердце у нее бешено колотилось. Но ее испугало не то, что она увидела, а предчувствие того, что ей еще предстояло увидеть. Она включила компьютер и в один присест записала свой сон, затем вернулась к началу текста и прояснила туманные места, написанные раньше.

Какие-то слова Селесты имели отношение к этому последнему сну, но Хейли не могла вспомнить, какие именно. Если бы Селеста была жива, Хейли могла бы ей позвонить, прочитать написанное и спросить.

Пришлось трижды перечитать текст, прежде чем ее осенило: духи могут проходить сквозь двери, но не сквозь стены!

Она вспомнила свою комнату в Новом Орлеане и новую дверь стенного шкафа. Когда-то, видимо, там была дверь, соединявшая эту комнату с квартирой Фрэнка. Спеша защитить себя и Джо, Линна, видимо, забыла о ней.

Фрэнк был так участлив, так добр к Хейли. И интуиция подсказывала, что он не может быть злодеем. Однако он здорово встревожился, когда услышал о книге, которую она собиралась написать. На него это так сильно подействовало, что он, вероятно, из-за этого даже потерял любовника.

Мог ли Фрэнк сознательно впустить дух Анри в комнату Джо?

Если бы существовало хоть какое-то оправдание тому, чтобы позвонить Эду в столь поздний час, Хейли бы это непременно сделала. Впрочем, даже если бы Эд лежал здесь, рядом с ней, он не мог бы спасти ее.

Часы с кукушкой, которые она купила во время поездки в Германию и повесила в нижнем холле, прокуковали четыре часа утра.

Полпятого. Пять.

Можно было бы закрыть глаза, но как могла она заснуть, зная, что ее ждет?

В конце концов, страшась снова слиться с Линной, Хейли пошла на кухню и выпила две таблетки антигистамина, запив их бокалом вина. Не уверенная в том, что подобная смесь способна произвести нужный эффект, она добавила еще и чашку чаю Селесты.

Часы прокуковали шесть раз.

Но Хейли этого уже не услышала.

…Линна сидит в постели, разбуженная звуком еще более тихим, чем дыхание Джо, более тихим, чем дуновение воздуха, проникающее сквозь слегка приоткрытую дверь, шевелящее занавески.

Шепот. Легкий выдох.

Когда Линна проснулась, звук был еще снаружи, но прежде чем она успела произнести несколько слов охранительной молитвы, он уже проник сквозь заслон. Теперь он повсюду, он неуловим, а поэтому нет никакого смысла пытаться определить, откуда он исходит, пока не будет нанесен первый удар.

– Папа, – тихо зовет Линна, не сводя глаз с Джо и не уверенная в том, стоит ли его будить: неизвестно, чей дух завладеет его телесной оболочкой.

– Папа, оставь нас. Уйди из этого мира. Я приказываю…

От страха слова застывают в горле, словно отец уже похитил ее силу. Линна бросает взгляд на кухню в поисках ножа или скалки – жалкое оружие против духа, жаждущего плоти, требующего удовлетворения, которое ее тело доставляло ему при жизни.

На тумбочке возле кровати с той стороны, где лежит Джо, стоит телефон. Она позвонит Луи. Он знает, что делать. Он знает намного больше, чем она, и он ее любит. Линна протягивает руку, но прежде чем ей удается коснуться трубки, рука Джо смыкается на ее запястье.

Как же она не заметила, когда он проснулся?! Она собирает все свое самообладание и кладет ладонь ему на лоб.

– Джо! – окликает она его. – Оставайся со мной. Оставайся со мной.

Его хватка ослабевает. Линна выдергивает руку и бежит к кухонному столу. Там лежит разделочный нож, но она предпочитает что-нибудь тяжелое и плоское, чем можно оглушить Джо в случае необходимости, не причинив увечья.

– Оставайся со мной, Джо, – повторяет Линна, включает свет и, не сводя взгляда с Джо, роется в кухонном шкафу.

Джо садится. Его глаза открыты, лицо ничего не выражает. Он выбирается из постели и идет к ней.

– Джо! – снова окликает его Линна. – Джо, оставайся со мной. Джо…

Удастся ли ей снова, как минуту назад, ослабить власть Анри над ним, изгнать из него отцовский дух, как удалось там, в кровати матери?

Сковорода тяжелая, а страх Линны так велик, что она плохо соображает. Резко развернувшись, она бьет скорее по плечу, чем по голове, – не может Линна причинить ему вред.

От удара он приходит в ярость и бьет ее по лицу, Линна падает назад, на кухонный шкаф. Сползая на пол, она успевает схватить нож.

– Джо! – Теперь ее голос звучит громче, словно она надеется разбудить душу возлюбленного. – Джо, борись с ним! Помоги мне.

Лицо Джо становится мягче, на нем отражается смущение. На мгновение он, кажется, обретает контроль над собой. Потом возвращается Анри, еще более разъяренный, чем прежде.

Он хватает ее за волосы и тащит обратно к кровати. У Линны нет выбора, и она вспарывает ножом тыльную сторону его запястья, втыкает лезвие ему в руку, в заднюю часть бедра.

Он не произносит ни звука, только наклоняется и, словно не чувствуя боли, отбирает у нее нож.

Все еще выкрикивая имя Джо, Линна пытается другой рукой ухватиться за его окровавленное запястье, но он поднимает ее за волосы и кидает на кровать.

Она лягает его. В приступе слепой ярости он всаживает в нее нож.

Тяжесть. Боль. Она распространяется по всему телу. Хейли во сне чувствует ее в полной мере и удивляется, когда боль внезапно прекращается, – она вылетает из тела Линны вместе с ее душой и с ужасом наблюдает сверху за чудовищем, вселившимся в ее любовника.

И вот они уже ничего больше не чувствуют. Наконец Линна, слава Богу, умерла.

Но в промежутке между жизнью и вечностью они еще раз ощущают чудовищную боль. Физические законы больше не имеют власти над ними, и сознание Хейли, сплетенное с сознанием Линны, притягивается к источнику этой боли – к коридору, в котором лежит Соня. В ее мозгу затухают последние страшные мысли…

Соня выпила слишком много шампанского, чтобы уснуть. Как только она закрывает глаза, кровать начинает ходить под ней ходуном и сознание опять проделывает с ней всякие штучки. Она уверена, что слышит, как в коридоре скрипнула половица. Наверное, это возвращается Фрэнк. Она ждет, потом окликает его по имени.

Никакого ответа.

Она прислушивается. Да, определенно за дверью кто-то есть, кто-то там тихо что-то бормочет. Соня слышит отрывистые гортанные согласные, стонущие гласные, старается разобрать, откуда они доносятся – из ее квартиры или из комнаты Джо.

– Кап… ре… фо… ур… ми… хау… ут… ми… ба… си…

Похоже на заклинания Линны, но голос не женский; это вообще не человеческий голос.

– Фрэнк! – снова окликает Соня, на сей раз громче. Никакого ответа, но голос не замолкает, он что-то говорит нараспев или поет, хотя его обладатель, видимо, начисто лишен слуха.

– Кап… ре… фо… ур… ми… хау… ут… ми… ба… си… тин… джин… дин… гю…

Фрэнк, должно быть, еще внизу, пьянствует со своим помощником. Она его не осуждает; он слишком много работает и за ней ухаживает с такой заботой, какой она и от собственного ребенка не ожидала бы. Соня думает, не нажать ли кнопку сигнального устройства, с помощью которого она при необходимости зовет Фрэнка. Ее раздражает собственная беспомощность, она не хочет тревожить племянника. Хорошо, что он немного расслабился.

Удивительно заботливый мальчик. Соня окончательно решает не отрывать его от веселья. Она сама посмотрит, что там такое, и тогда уж, если будет нужно, позовет племянника. Палка у нее под рукой. Осторожно, стараясь сохранить равновесие, Соня поднимается на ноги. Делает шаг здоровой ногой, подтягивает парализованную и таким образом медленно продвигается к двери.

Звук из коридора теперь слышен лучше, но в тот момент, когда Соня проходит мимо стенного шкафа, она слышит полный ужаса голос Линны, выкрикивающей имя Джо.

Запасные ключи висят на крючке возле двери. Соня нажимает кнопку сигнального устройства и одновременно тянется к ключам.

Линна снова кричит, потом, видимо, падает и замолкает. Соня, стараясь двигаться быстрее, выбирается в коридор.

Она ожидает увидеть там Фрэнка. Но вероятно, из-за громкой музыки там, внизу, он не слышал звонка. Она снова нажимает на кнопку, бредет к запертой двери Джо, стучит.

– У вас ничего не случилось? – спрашивает она.

Скрипит кровать. Соне приходит в голову, что, быть может, она вторгается к ним в самый неподходящий момент, но если так, почему они не скажут ей, чтобы она уходила?

Пока она стоит перед дверью, не зная, что делать, вдруг раздается другой звук – низкий ужасный стон, словно кого-то терзает невыносимая боль, но Соня не может определить источник звука.

– Фрэнк! – кричит она. Единственный раз мальчик действительно ей понадобился, так его не дозовешься. – Я вхожу! – кричит она через дверь, отпирает ее и толкает.

Единственный бронзовый светильник с янтарными подвесками в форме язычков пламени льет мягкий свет на открывшуюся перед ней ужасную сцену. Соня переводит взгляд с Линны, лежащей поперек кровати – все ее тело в ранах и крови, – на склонившееся над ней существо.

Оно похоже на Джо, но если бы ее попросили поклясться в том, что это он, она бы не решилась. Нет, это не Джо. Джо никогда не бывает таким свирепым, таким опасным и – как это ни странно звучит – столь не похожим на человека.

Соня чувствует, как бешено колотится сердце, старается совладать с дыханием, найти силы, чтобы уйти.

Но прежде чем она успевает закрыть дверь, убийца бросает в нее нож и падает рядом с бездыханным телом Линны. Скорее это была не попытка напасть на Соню, а последний всплеск гнева – нож лишь пролетает, задев ее по касательной, и падает на пол.

Она переводит взгляд с крови, испачкавшей ее халат, на нож, лежащий у ног. В это время дверь ее собственной квартиры открывается и кто-то бежит по коридору.

– На помощь! – кричит Соня. Но ее голос не громче шепота.

Она начинает медленно поворачиваться, чтобы рассмотреть непрошеного гостя, но прежде чем успевает это сделать, тот толкает ее, пробегает мимо и скатывается по черной лестнице.

Темные волосы. Щуплая фигура. Что-то знакомое. Имя уже вертится на языке, но в этот момент что-то взрывается у нее в голове, сознание меркнет. В последний момент она успевает еще раз нажать кнопку сигнального устройства и, уронив, падает на него…

– Тетушка! – кричит снизу Фрэнк, потом начинает медленно подниматься по лестнице, поскольку сигнальное устройство пищит, не переставая, все громче. Добравшись до верхней ступеньки, он видит леденящую душу картину: дверь в комнату Джо открыта, Соня лежит перед ней без сознания.

– Тетя Соня! – кричит Фрэнк и подбегает к ней. Склонившись над теткой, он замечает окровавленный нож, смотрит на дверь Джо и начинает произносить нараспев слова какой-то одному ему ведомой молитвы – это не столько молитва, сколько завывание от ужаса. – Ииеесуууусе… Ииеесууусе… Ииеесууусе… Господи! Он таки это сделал. Господи, помоги нам! Он сделал это. Он… – Дрожа, плача, повторяя имя тети, Фрэнк наконец приходит в себя настолько, что соображает проверить у нее пульс, и, обнаружив его, смеется. – Тетя Соня, прости, – шепчет он и забирает нож.

Осторожно, чтобы не испачкаться кровью, идет к себе и бросает нож в мойку. Набрав номер полиции, он проверяет стенной шкаф в коридоре и спальне. Диспетчер снимает трубку, и Фрэнк называет адрес.

– Господи, Господи, – бормочет он, моя нож, тщательно вытирая его и пряча в ящик, где лежат другие столовые приборы.

К тому времени когда к дому подъезжают полицейская машина и фургон «скорой помощи», Фрэнк уже стоит на коленях возле тетушки, попеременно то всхлипывая, то бормоча ее имя.

– Я думаю, они мертвы, – говорит он, указывая на комнату Джо. – Она, вероятно, видела… Тетя Соня, прости меня…

Глава 23

Хейли было страшно неловко беспокоить Эда за два дня до приезда дочери, но выбора не оставалось. Она позвонила ему около полудня.

– Теперь я знаю, кто убил Линну, – сказала она. – Мне трудно все объяснить, но это был Анри де Ну. Я видела в точности, как это произошло. – И она описала Эду последний сон, порой обращаясь к своим записям.

– Но ведь комната была защищена, – возразил Эд.

– Там есть дверь, которую Линна не заметила.

– Хейли, если бы в твоей квартире была еще какая-то дверь, я бы знал о ней, – сказал Эд подчеркнуто ровным голосом, словно успокаивал ребенка, увидевшего страшный сон.

– Рама задней стенки встроенного шкафа сделана из старого дерева. Скорее всего прежде там находился вход, а стенной шкаф пристроили на этом месте после. Понимаешь?

– И убийца прошел сквозь стену? Хейли, это смешно.

– Я все это видела во сне.

– Но ведь это был всего лишь сон.

– Да, – признала Хейли.

– А Линну де Ну убил кто-то вполне живой.

Тело Джо Моргана было «вполне живым», подумала Хейли, но ничего не сказала.

– Луи и Фрэнк Берлин дружили в школе. Луи бывал в старой квартире Фрэнка и после того, как у Сони случился удар. Это Луи посоветовал ему отделить одну комнату, чтобы сдавать ее и таким образом возмещать возросшие расходы на врачей и лекарства. Если бы не плата за аренду, откуда бы Фрэнк взял деньги на перестройку «Сониной кухни»?

– А ты не думаешь, что он получил страховку?

– Ты не мог бы это проверить, просто чтобы знать наверняка?

– Сделаю все возможное, – пообещал Эд.

Эд сказал это, просто чтобы успокоить Хейли, но, повесив трубку, задумался: прежде сны Хейли всегда имели точное объяснение в реальной жизни. И он принялся звонить.

Через два часа Эд уже знал, что Соня отписала кафе племяннику, но больше у нее ничего не было. Ни страховки, ни недвижимости, однако спустя четыре месяца после ее смерти Фрэнк приступил к грандиозной перестройке «Сониной кухни».

Кредит на эти работы был получен через инвестиционную компанию «Принс-Айленд».

Теперь положение Эда становилось двусмысленным. По делу об убийстве и самоубийстве расследование было закрыто. Полученная им информация носила характер в лучшем случае косвенной улики, а этого недостаточно для получения ордера на обыск. Поскольку все отделение, похоже, было в курсе его отношений с Хейли Мартин, над ним лишь посмеются – смешно обосновывать просьбу ее снами. Черт, если бы на его месте оказался кто-нибудь другой, он и сам с удовольствием посмеялся бы.

С другой стороны, Фрэнку тоже известно, что у него роман с Хейли, и, если он попросит, возможно, Фрэнк даст ему ключи от ее комнаты.

Эд подъехал к «Сониной кухне» за час до работы. В зале в это время посетителей было не много, но в кухне работа кипела вовсю – повара готовили закуски и супы для вечернего меню. Перебивая запахи лука, чеснока и стручкового перца – непременных ингредиентов любого блюда кахунской кухни, – в воздухе носились ароматы ванили, корицы и шоколада: это Фрэнк колдовал над роскошными десертами, коими славился его ресторан.

Эд и рассчитывал на занятость Фрэнка. Тот вполуха выслушал его рассказ о якобы забытых Хейли при отъезде сапфировых сережках.

– Ключи – на втором крючке, – только и сказал Фрэнк, добавляя еще одно яйцо в миску.

Судя по возрасту дерева, длинный коридор, ведущий в комнату Хейли, не перестраивался со времени основания дома, но дверь ее комнаты была сделана лет десять назад. Рама сколочена из дешевого дерева, а дверь, судя по всему, подобрана где-то на свалке. Очевидно, у человека, перестраивавшего квартиру, денег было в обрез.

Эд вошел. Хейли оказалась права: рама стенного шкафа была сделана из старинного дерева. Открыв дверцу, Эд увидел, что задняя стенка – это всего лишь крашеный щит из прессованной стружки. Очень удобный проход для духа, одержимого жаждой мести.

Проклятие! Он, подобно Хейли, начинает верить в сказки и, более того, намерен продолжить свои изыскания. Интуиция подсказывала, что разгадка тайны убийства близка. Даже если дело никогда не дойдет до суда – а оно едва ли дойдет до него, – Эд желал разобраться в случившемся ради Хейли, а еще больше – ради Джо.

Эд запер дверь. Стоя на верхней лестничной площадке, он прислушался к звукам, доносившимся из кухни, и, лишь убедившись, что Фрэнк там и занят, воспользовался вторым ключом – от квартиры Берлина. Дверь легко отворилась. Помедлив с минуту на пороге, Эд вошел и стал тихо пробираться по передней. Хотя все здесь было перестроено, деревянные части старинной отделки сохранились. Стенной шкаф находился именно там, где сказала Хейли, и представлял собой почти идеальную имитацию старинной работы, хотя был новым.

Эд открыл дверцу и заглянул внутрь. Там было полно места, чтобы, спрятавшись, заниматься колдовством.

И Эд прекрасно понимал, кто мог быть этим «колдуном».

– Вторжение в частное жилище – тяжкое преступление, – послышался голос Фрэнка.

Покрывшись испариной, Эд обернулся и увидел Берлина, стоявшего на пороге. В руке у него был пистолет тридцать восьмого калибра.

– Но я не стану звать полицию, во всяком случае, до тех пор, пока мы не поговорим. Идите сюда.

Эду ничего не оставалось, как подчиниться. Фрэнк посторонился, но, протискиваясь мимо его туши, Эд почувствовал, как дуло пистолета уперлось ему в висок. В тот же миг Фрэнк заломил ему руки за спину и выхваченные из-за пояса самого Эда наручники защелкнулись на его запястьях. Эд не был богатырем, но его удивило, с какой легкостью Фрэнк потащил его через переднюю. Умение Фрэнка обращаться с веревками и кляпом тоже поразило Эда, хотя следовало признать: излишняя болезненность процедуры выдавала в нем любителя. К тому времени когда Фрэнк привязал его к стулу у себя в столовой, обмотав веревкой туловище, ноги и руки у Эда начали неметь.

Если бы Фрэнк выстрелил в тот момент, когда заметил Эда в своей квартире, он располагал бы серьезными основаниями быть оправданным. В случае вторжения в частное владение луизианский закон целиком на стороне хозяина, и Фрэнк имел все шансы избежать наказания.

Однако Берлин приложил немало усилий, чтобы лишить Эда возможности двигаться. Это казалось обнадеживающим. Эд наблюдал, как Фрэнк запер входную дверь, задернул шторы и проверил крепость узлов на веревке.

– Туго? – спросил он.

Эд кивнул. Тряпка была слишком глубоко засунута в рот. Он старался не глотать, чтобы не задохнуться. Интересно, вынул бы Фрэнк кляп, если бы Эд стал задыхаться, или позволил бы ему умереть?

Впрочем, тот и не узнал бы, что Эд задыхается, потому что ушел, заперев за собой дверь.

На стене возле кухонной двери висел телефон. В кухне должны быть ножи. Немного придя в себя, Эд стал осторожно продвигаться к кухне. Ноги были связаны очень крепко, поэтому усилие он мог прилагать совсем незначительное, но помогало то, что стул был на колесиках.

Эд почти добрался до цели, когда вернулся Фрэнк, неся поднос с двумя кусками пирога, двумя горшочками супа из стручков бамии и корзинкой кукурузных лепешек. Постелив на стол салфетки и поставив на них еду, он откатил стул, на котором сидел Эд, обратно к столу.

Пистолет Фрэнк положил рядом со своим прибором.

– Ненавижу есть в одиночестве. Если вы согласитесь со мной поужинать, я выну кляп. Но если начнете кричать, то никогда не услышите того, что я намерен вам рассказать, понимаете? А поскольку вы с Хейли долго вынюхивали, что произошло в ее комнате, думаю, вам будет интересно это узнать.

Он прошел на кухню и вернулся оттуда с бутылкой красного вина, стаканами и салфетками.

– Видите ли, я знаю большую часть истории, – продолжил он. – Думаю, долг памяти Джо обязывает меня рассказать все кому-нибудь.

Эд заерзал, вытянул связанные сзади руки и прижал спину к плоской спинке стула, чтобы ослабить впивающиеся в грудь веревочные кольца.

– Так вы только сделаете хуже, – заметил Фрэнк. – Не беспокойтесь, долго вы здесь не пробудете.

Эд уставился на суп, надеясь, что Фрэнк поймет намек и хотя бы вынет кляп у него изо рта. Но тот не вынул.

– Так или иначе вам придется меня выслушать, – сказал Фрэнк. – Когда кого-нибудь загоняют в камеру для допросов, разве можно заставить его заткнуться, если он начинает выворачивать себя наизнанку? – Фрэнк навел на Эда пистолет и взвел курок.

Слабое утешение, подумал Эд, но если он сейчас выстрелит, то наделает много шума. Первые пули частенько не достигают цели или по крайней мере не убивают наповал, а рука у Фрэнка немного дрожит.

Как и ожидал – нет, надеялся – Эд, Фрэнк снова положил пистолет обратно на стол и потянулся к бутылке. Разлив вино по стаканам, он поставил один из них перед Эдом, хотя тот никак не мог пить с кляпом во рту.

– Начнем сначала, как говаривала тетя Соня. А началось все, когда я был еще ребенком. Люди думают, что я толстый из-за своей профессии, но на самом деле это не так. Я родился толстым. Говорят, во мне было десять с лишним фунтов. Чтобы сфотографировать такого ребенка, нужен широкоформатный объектив – подобные шуточки преследовали меня с младых ногтей. К шестому классу любимым развлечением одноклассников было придумывать отвратительные клички мне и всем, кто решался иметь со мной дело. Во время перемен, если учитель великодушно позволял мне это, я предпочитал оставаться в классе и читать книжки.

Многие дети в школе были из бедных семей – родители с трудом наскребали деньги на учебу. Линна в своих модных нарядах, которые она носила с восхитительной небрежностью, казалась нам кинозвездой. Ее бы боготворили, если б к одиннадцати годам она не приобрела дурную славу. Все ее сторонились. Отношения с товарищами усугублялись из-за брата – самого блестящего ученика, какого когда-либо знала школа.

Учителя обожали Луи. Это было видно по тому, с каким благоговением они вывешивали на почетную доску его работы – всегда такие аккуратные и всегда отмеченные высшим баллом. Они рассказывали нам, как он занимается, – склонившись в своей затемненной комнате над маленьким письменным столом. Думаю, для Луи было счастьем, что он не мог ходить в школу. Другие дети сожрали бы его при первой же возможности.

Но поскольку он из дома не выходил, все лишь насмехались над ним, так же как надо мной. Только у меня не было такого защитника, как Линна.

Линна не была бойцом – в том смысле, что не могла никому расквасить нос. Но однажды Брайан Фостер переусердствовал в издевательствах над Луи – он назвал его Филином. Линна велела ему заткнуться, однако это лишь раззадорило Брайана. И вот когда в понедельник он пришел в школу и заглянул в свою парту, я услышал, как сначала из его горла вырвался сдавленный звук, а потом его начало рвать – прямо на одежду, на пол… Подбежала учительница, заглянула в парту и завизжала.

Я сидел через две парты от Брайана, в заднем ряду, который всегда предпочитал, чтобы быть незаметнее. Но тут я подошел и из-за спины учительницы заглянул в парту Фостера. Кто-то положил туда дохлую крысу так, что она лежала на животе, свесив морду на сиденье. Это и само по себе отвратительно, но у крысы еще были выколоты глаза, а вместо них вставлены стеклянные шарики.

Несколько ребят, тоже увидевших это, дико закричали. Остальные начали хохотать. Я посмотрел на Линну, сидевшую в другом конце класса, – это, безусловно, было дело ее рук. Она читала книжку, и на ее лице играла злорадная улыбка.

Все ждали, что будет после уроков. Но ничего не случилось. Линна позаботилась об этом еще на первой перемене. Когда она подошла к Брайану, даже я придвинулся поближе, желая расслышать, что она скажет, и увидеть, как поступит Брайан. Ведь он кричал, что готов убить ее. Но Линна просто посмотрела ему в глаза, улыбнулась и сказала: «С тем, что сделало Луи слепым, можно справиться. Есть способ. – Она протянула руку: в ней были зажаты три белых волоска – такие были в нашей школе только у Брайана Фостера, – и добавила: – Никогда не задирай меня. И не смей ничего говорить о моем брате». А потом она прошептала что-то ему прямо в ухо. Лицо у него вытянулось, он повернулся и пошел прочь. Если бы мы не наблюдали за ним, думаю, он побежал бы, но под прицелом десятков любопытных глаз ему пришлось лишь рассмеяться, чтобы не потерять лицо. Однако Брайан больше никогда в жизни не насмехался над Луи. И никому не рассказывал, что шепнула ему Линна.

Однажды в январе Линна шесть дней не ходила в школу. Поскольку во время перемены я один сидел в классе, ко мне подошла учительница и спросила: «Ты ведь живешь на Бродвее, не так ли? – Я пробормотал, что так. – Ты не мог бы отнести домашнее задание Луи де Ну?» Я действительно жил на Бродвее, но в районе Клэрборна, то есть, чтобы попасть к Луи, мне нужно было пройти или проехать на велосипеде добрых двадцать кварталов. Конечно, этого я учительнице не сказал, потому что мне было чертовски любопытно побывать в доме де Ну.

Я отправился туда прямо после школы и всю долгую дорогу представлял себе, как завтра стану героем, поскольку буду единственным, кому удалось увидеть Луи де Ну собственными глазами.

О, этот дом! Господи, да всей обеденной перемены не хватило бы, чтобы описать его. А еще там была Жаклин – цветная домоправительница! У кого еще могла быть такая прислуга?

«Хочешь сам отнести ему работу?» – спросила она меня.

Я поднялся по лестнице. В комнате было темно, как и описывали учителя. Луи лежал в постели на спине, заложив руки за голову. Играла какая-то классическая музыка, не помню, что именно. И на глазах у него было что-то вроде маски.

Я вспомнил о Брайане и крысе со стеклянными глазами-шариками.

«Я принес тебе домашнее задание», – сказал я.

Он снял маску и сел, скрестив ноги.

«У тебя есть конспекты?» – спросил он.

Я покачал головой и объяснил: меня прислали только потому, что его сестра больна.

«Тебе нравится ходить в школу?» – задал он следующий вопрос.

Я снова покачал головой.

«Это все, что ты умеешь?» – Он покачал головой, передразнивая меня.

«Тебе повезло, что ты не можешь туда ходить – так там противно!» – выпалил я.

Луи рассмеялся. Смеясь, он казался намного младше, и от этого я почувствовал себя уютнее.

«А что это было у тебя на глазах?»

«Это из-за головных болей. У меня всегда болит голова, если я долго напрягаю зрение».

Я окинул взглядом его комнату, ожидая увидеть телевизор, какие-нибудь игры, но, кроме магнитофона, там ничего не было. Я взглянул на стопку кассет, лежавших рядом с магнитофоном. Ничего популярного, нового.

«У тебя есть радио? – спросил я. Теперь пришла его очередь качать головой. – А что ты делаешь, когда не занимаешься?»

«Читаю».

«Но это же вредно для глаз».

Он опять рассмеялся. Клянусь, до той минуты я никогда не слышал такого чудесного смеха, разве что Линна смеялась так же. Они вообще были очень похожи.

Мне стало жалко этого мальчика. Ну, то есть… он ведь был в этой комнате как в западне. Конечно, у него были деньги и шикарный дом, но, глядя на него – такого худого и бледного, – я понял, что он очень редко выходит на улицу, если вообще выходит.

Вы уже догадались, что я наконец встретил кого-то, кто был еще более несчастен, чем я, и почувствовал от этого облегчение.

«У тебя есть какие-нибудь игры?» – спросил я.

Около часа мы играли в шахматы. Жаклин принесла нам лимонада. Помню, он был приготовлен из свежевыжатого лимона. Забавно, как рано определяется то, что вы потом делаете со своей жизнью. Вы, например, играли в полицейских и воров, когда были ребенком?

Эд отрицательно покачал головой. При этом конец кляпа еще глубже проник в горло. У Эда начались позывы на рвоту, из глаз хлынули слезы. Он постарался втянуть их носом и осторожно вдохнуть. В голове мелькнула мысль, что заговорить человека до смерти – чертовски изощренный способ убийства.

– С вами все в порядке? – спросил Фрэнк.

Эд снова энергично покачал головой.

– Если я выну кляп, вы будете вести себя тихо?

Эд так же горячо закивал. Фрэнк думал, казалось, целую вечность, но наконец решился и вынул кляп. Эд несколько раз глубоко вдохнул. Фрэнк стоял рядом с мокрым кляпом наготове.

– Рассказывайте дальше, – попросил Эд, когда снова смог говорить.

Но прежде чем продолжить рассказ, Фрэнк поднес стакан с вином к губам Эда и помог ему сделать несколько глотков, затем заставил съесть ложку супа и снова дал запить вином. Он кормил Эда до тех пор, пока горшочек не опустел, потом сел на свое место и, набрав в рот вина, покатал его там, прежде чем проглотить.

– Потом к нам присоединилась Линна. Не помню, как она выглядела, помню лишь, что на ней был ворсистый халат. Она присела на кровать рядом с Луи, и меня потрясло их сходство: одинаковые губы, глаза, волосы.

За минуту до ее прихода мы с Луи смеялись, но стоило появиться Линне – и меня словно не стало в комнате. С каждой минутой я испытывал все большую неловкость, хотя и не мог понять, в чем дело.

«Ну, мне надо идти», – сказал я наконец.

«Придешь еще?» – спросил Луи.

«Я принесу тебе домашнее задание, если Линна не придет в школу в пятницу».

«Нет, я спрашиваю, придешь ли ты просто так?»

Линна улыбнулась. Мне очень хорошо была знакома эта улыбка. Так улыбались на перемене ребята, перед тем как начать дразнить меня.

«Да, приходи еще, Белли», – сказала она.

«Белли? Животик? – Луи переводил взгляд с нее на меня. – Это они так тебя дразнят?»

«В лучшем случае», – ответил я и тут же испугался: что, если он спросит об остальных кличках?

«А как они дразнят меня?» – внезапно спросил Луи.

«Очкариком! – ответила Линна и добавила: – В лучшем случае».

Она посмотрела на меня и снова улыбнулась своей дразнящей улыбкой.

«Я могу прийти в пятницу. Не важно, пойдет Линна в школу или нет», – сказал я.

И пришел. И потом приходил. Не регулярно, когда получалось. В конце следующего года Луи наконец смог несколько месяцев сам ходить в школу, и оказалось, что я по крайней мере подготовил его к худшему.

Фрэнк помолчал, дал Эду выпить еще глоток вина, потом доел суп и снова наполнил стаканы.

– Лучшее вино из моего погреба. Идеальной выдержки. Я хранил его для особого случая. Думаю, момент наступил – Фрэнк Берлин на исповеди. Что вы об этом думаете?

– Оно того стоит. Но еда была бы куда приятнее, если бы я мог есть сам.

Фрэнк покачал головой:

– Лучше я буду думать о том, что рассказываю, чем о том, что вы на меня вот-вот накинетесь. Если бы я верил, что вы сможете сохранить самообладание, то повел бы вас вниз и угостил по высшему разряду, как того требует последний в жизни ужин. – Он отломил кусочек лепешки и стал медленно жевать. – Тем летом все переменилось. Линна повзрослела, не постепенно, как обычно взрослеют девочки, а как-то сразу. В мае она уже была прелестной девушкой, а в июле – очаровательной женщиной. Теперь большую часть времени Линна проводила не с Луи, а с Жаклин или сама по себе. Луи стал еще более одинок, чем прежде, и я подолгу торчал у него в комнате.

Мы с Луи тоже изменились – вытянулись. Я вырос на шесть дюймов, не прибавив при этом в весе, и в течение нескольких следующих лет был скорее крупным, чем толстым парнем.

С Луи произошло то же, что с Линной, – из мальчика он сразу превратился в мужчину. И в какого красивого! Я любил наблюдать за ним – как он ходит, как жестикулирует во время разговора, любил слушать, как он говорит – медленно, словно обволакивая тебя сладким сиропом. До сих пор, взбивая какой-нибудь густой соус, я вспоминаю его голос.

Господи, я любил его! Но я никогда ему об этом не говорил. Разве можно было признаться в этом своему лучшему и единственному другу? Ведь тогда я потерял бы его навсегда.

Однажды мы купили у лоточника в парке пирожки с мясом и присели на парапет у реки неподалеку от его дома. Вокруг никого не было, и вдруг, без предупреждения, он наклонился и поцеловал меня. За несколько мгновений мое лицо, должно быть, сменило полдюжины оттенков красного. Я думал, он меня разоблачил и дразнит, но тут почувствовал, как он языком раздвигает мои губы, как обнимает меня… – Фрэнк помолчал. – Вам противно это слушать, не так ли?

– Нет.

– Тогда удивительно? Мне кажется, кроме страха, вы испытываете еще какое-то смутное чувство. А что вы ощутили, когда впервые целовали Хейли Мартин?

– Восторг, – признался Эд.

– Тогда вы испытали лишь малую толику того, что испытал я, целуя Луи де Ну. Видите ли, то был мой первый поцелуй, и я обожал Луи. Поверьте, любовь не различает мужчин и женщин, девочек и мальчиков. Моя любовь была такой же, как у всех, только немного более трогательной. Да, трогательной, – повторил он. – Понимаете, я был слишком молод, чтобы распознать искусный поцелуй. В противном случае я бы удивился, каким образом мальчик, который редко ходит в школу, научился целоваться так. Позднее в тот же день, когда Луи затащил меня к себе в комнату, я должен был бы удивиться, где он научился так трахаться. Только то, чем мы занимались, я никогда не называл этим грубым словом. Я называл это сближением, любовью. «Трахаться» – так говорит нынешняя молодежь. Либо они честнее в своих чувствах, либо чувства у них просто отсутствуют.

В течение следующего года мы сливались в экстазе при первой же возможности, а их было немало. Мы осмелели, но не смелость разрушила наши отношения, а жара.

Тот август побил все рекорды жары в городе, привычном к пеклу. Даже при работающем кондиционере в комнате Луи можно было разве что с трудом дышать. Проведя вместе несколько часов, мы решили принять душ, потом передумали и сели в ванну.

У Анри была огромная ванна на ножках в виде звериных лап. Мы наполнили ее до краев прохладной водой и добавили пену, которую прихватили у Линны. В тот день Анри не должно было быть дома. Линна с Жаклин тоже куда-то ушли, и мы дурачились, намыливали друг друга и наконец по-настоящему возбудились. Только мы начали, как дверь распахнулась.

На пороге стояла Линна. Я спрятался за занавеску, но на меня она даже не посмотрела. Она вперила взор в брата. Было в ее лице нечто такое – не могу объяснить, что именно, но я сразу понял: они с ним были близки, и не раз.

Она что-то сказала и повернулась, собираясь уйти, но тут на пороге возник Анри де Ну. Он грубо оттолкнул ее, не обратив ни малейшего внимания на то, что она сильно ударилась о стену.

Линна убежала, оставив нас с Анри. Когда ушел и Анри, у меня был разбит нос и сломана пара ребер. Этого я, впрочем, тогда даже не заметил, потому что Луи лежал на полу, подтянув ноги к груди, и стонал. Один глаз у него заплыл. Я потянулся к нему, но он ударил меня по руке.

– Уходи, – сказал он.

К тому времени Луи регулярно посещал школу. Мы все еще каждый день сидели за одним столом во время обеда, но вне школы я больше никогда к нему не подходил. Думаю, он все понял, поскольку ни разу не спросил, почему я его сторонюсь.

Я был единственным ребенком в семье, поэтому, наверное, никогда не смогу постичь той любви-ненависти, которая может существовать между братом и сестрой. Грех кровосмешения всегда казался мне чудовищным, быть может, потому, что на его фоне мои собственные прегрешения представлялись менее ужасными.

После окончания школы наши пути разошлись. Я начал работать в тетушкиной таверне, дела постепенно переходили под мой контроль. Иногда я вспоминал о Луи, но так и не посмел ему позвонить.

Фрэнк снова замолчал, потягивая вино, потом налил еще стаканчик. Казалось, он забыл о присутствии Эда.

– Тетю Соню хватил удар, она стала плохо видеть, и у нее почти полностью отнялась правая нога. Лечение требовало денег, средств не хватало, поэтому я перевел ее в маленькую спальню, а большую переоборудовал и сдал. Какого только отребья не было среди моих квартиросъемщиков, пока наконец не появился Джо! Он платил вовремя, помогал, когда у меня возникали проблемы, комнату содержал в такой же чистоте, как я – свою, и стал одним из моих лучших клиентов. Последнее, правда, меня несколько беспокоило, поскольку именно из-за пристрастия к выпивке Джо не смог ничего добиться в жизни и едва сводил концы с концами.

А потом, в один прекрасный день, он пришел ко мне с Линной. Я посмотрел на нее, вспомнил Луи и весь вечер старался обходить ее стороной. У нее была репутация бабочки-однодневки, и я полагал, что, когда она уйдет, я ее, вероятно, больше не увижу.

Но Линна меня удивила. Она не бросила Джо, а после того, как он потерял работу, переехала к нему. Ходили слухи, что Анри не ладит со своими детьми. Меня это не удивляло.

Потом Анри умер. Невелика потеря, подумал я. Спустя несколько недель в баре появились Луи с Джо и Линной. Мы выпили вместе, а когда Джо с Линной поднялись к себе, Луи остался.

«Я думаю о тебе, – сказал он. – Постоянно».

«Почему?» – искренне удивился я.

«Потому что ты – единственный человек, который любил меня», – ответил он и взял меня за руку.

Я понял, чего он хочет, и повел наверх, потому что и сам этого хотел. Когда Луи разделся, я увидел, что он ничуть не изменился. Тело его было гибким, движения плавными, как тогда, когда мы были подростками. Тот короткий период, когда я был крупным, а не толстым, давно миновал. Я чувствовал себя обрюзгшим, безобразным и решил не раздеваться, чтобы не показывать ему, как заплыли жиром мои ляжки и живот.

Думаю, он все понял, потому что сел в кресло и притянул к себе мою голову. Я взял в рот его отвердевшую плоть и ласкал, пока он сидел, потягивая вино и гладя меня по голове. Все происходило в полной тишине. Даже в момент кульминации его дыхание не участилось. Когда я закончил, он склонился и поцеловал меня. Его губы были сладкими от вина, и я вспомнил тот первый поцелуй у реки. Воспоминания нахлынули на меня с новой силой, словно не было этих лет разлуки.

Недели через две Луи сказал мне, что очень беспокоится из-за Линны: деньги, которые она получила при разводе, вот-вот закончатся, а она не хочет слушать, когда он уговаривает ее изменить образ жизни. Луи хотел, чтобы она вернулась домой, где он мог бы контролировать ее поведение и финансы. Я был польщен его доверием и хорошо понимал его тревогу, поскольку сам заботился о тете Соне. Вы же знаете Луи. Слышали, как он умеет говорить. Он может быть таким чертовски убедительным, словно гипнотизирует вас.

Впрочем, не думайте, что я был так уж легковерен. Линну я видел почти ежедневно и понимал, что она на грани срыва. Даже Джо беспокоился, старался не отходить от нее ни на шаг. Иногда по ночам я слышал, как она нараспев произносит заклинания, а проходя мимо их двери, чувствовал аромат трав, которые она воскуряла.

«Вудуистские бредни, – думал я. – В них верит большинство моих служащих. Я и сам немного верю в них – кто же не хочет оградить от бед свое заведение или машину?» Но одержимые тратят на разные фетиши, амулеты и жертвоприношения все свои деньги. Я знал, Линна не содержала Джо, значит, она все спускала на подобные глупости. Короче, я пообещал Луи помочь.

Моя роль была легкой. Единственное, что мне следовало сделать, – это дать Луи ключи от квартиры Джо и моей и, когда Линна и ее любовник будут сидеть в кафе, подлить в стакан Джо что-то, от чего он на часок отключится. Луи намеревался немного раньше войти в комнату Джо, убрать из нее все фетиши и амулеты, потом перейти в мою квартиру и спрятаться в стенном шкафу. Когда Линна приготовится лечь в постель, он начнет произносить свои собственные заклинания, а поскольку Джо не сможет прийти ей на помощь, она перестанет ему верить и вернется к Луи.

Сейчас все это звучит довольно глупо, но мне-то было известно, что познания Луи в области вудуизма гораздо шире, чем познания Линны. И он убедил меня, что сможет ее перебороть…

Фрэнк почти допил вино и приканчивал пирог. Когда он протянул кусочек Эду, тот отрицательно покачал головой. Происходящее казалось ему диким, страшным и противоестественным. Он старался не заглядывать далеко вперед и не думать о том, одну или две пули выпустит в него Фрэнк, когда придет время.

– Случай представился Луи в день моего рождения, – продолжил Фрэнк. – Пили за счет заведения, поэтому я знал: стаканчика два Джо непременно пропустит. Но они с Линной не говорили, что собираются делать после вечеринки, а я не хотел подливать ему снотворное, пока не буду уверен: они пойдут к себе наверх, потому что Джо имел обыкновение садиться за руль, когда Линна была пьяна. Я представил себе, как он засыпает за рулем и они оба – а может, и еще кто-нибудь – погибают, и не хотел брать на душу такой грех.

Наконец Линна пошла наверх. Джо остался ненадолго, чтобы выпить еще стаканчик. Луи дал мне две дозы какого-то снадобья, и я вылил в стакан Джо все, потому что не знал, допьет ли он свой стакан до дна. Однако он допил, а потом попросил налить еще. К тому времени когда он уходил, сон уже начал одолевать его, поэтому, полагаю, отключился он очень скоро.

Мы с двумя помощниками отнесли Соню наверх вскоре после полуночи. Луи к тому времени уже занял свое место.

Я не волновался, поскольку был уверен: если что-то пойдет не так, Линна обозлится на брата, а не на меня. Но все обернулось совсем иначе.

Сработало сигнальное устройство, с помощью которого тетушка вызывала меня в случае необходимости. Я проигнорировал вызов, отправился в кухню, где было тише, и стал прислушиваться. Сначала я услышал, как что-то упало с глухим стуком, потом снова заработало сигнальное устройство и пищало уже не переставая. Не обращать на это внимания больше было нельзя.

Я побежал наверх и увидел, что тетя лежит в коридоре перед открытой дверью комнаты Джо. Кажется, прежде всего я заметил нож, а потом…

Фрэнк помолчал, сделал глубокий вдох и продолжил, подбираясь к самому страшному:

– Я любил Луи больше, чем собственную мать, поэтому сделал то, чего не сделать не мог. Я поднял нож, унес его к себе, вымыл и только тогда позвонил в полицию.

– Зачем вы вымыли нож? – спросил Эд – сработал инстинкт полицейского.

– Я думал, это Луи убил Линну и обронил нож, когда убегал. На ноже могли остаться отпечатки его пальцев. Теперь я рад, что поступил именно так, потому что отсутствие орудия преступления отвело подозрения от Джо. Равно как и снотворное, которое я ему подлил. Полиция опросила моих служащих, но никто ничего необычного не заметил. Джо тоже допросили и отпустили. По крайней мере на моей совести его арест не остался, с меня достаточно было видеть его горе.

Я рассказывал Хейли, как он пил после смерти Линны и как разговаривал с погибшей возлюбленной по ночам, словно она была жива и находилась в комнате рядом с ним. Только в эти часы он и разговаривал. Его словно покинула душа.

Моя тетушка протянула всего несколько дней и умерла от еще одного удара. Луи подождал недели две и в один прекрасный день снова объявился в «Сониной кухне». Сел за стойку, заказал выпить и долго ничего не говорил. Потом довольно громко произнес: «Я утратил контроль, и он убил ее». Счастье, что в зале никого не было. До сих пор не могу понять, что означали его слова.

Если Фрэнк собирался сделать признание, а потом убить его, то Эд понимал, что жить ему осталось несколько минут. И решил рискнуть.

– Когда Луи дал вам деньги? – спросил он.

– Я догадывался, что вы об этом знаете. Он бросил на стойку визитную карточку, сказал, чтобы я позвонил по указанному номеру и назвал его имя. Я не стал этого делать, а просто положил карточку в бумажник.

Видите ли, я не хотел брать денег за свою помощь, не хотел вспоминать о случившемся. Потом Джо умер, дело закрыли, а от врачей, из больницы, из похоронного бюро на меня сыпались все новые счета. Я понимал, что скоро потеряю все – это лишь вопрос времени, поэтому сдался и в конце концов позвонил Луи.

– Как умер Джо? – спросил Эд.

Фрэнк покачал головой:

– Я рад, что не знаю этого.

– А Селеста?

– Не надо загонять меня в угол. – Прикончив пирог, Фрэнк пошел на кухню и налил им обоим коньяку, предварительно подогрев бокалы над газовой горелкой. Из коньячной рюмки Эду было труднее пить, и несколько капель пролилось на грудь. Фрэнк забормотал извинения, промокнул салфеткой его рубашку, потом снова сел на стул и продолжил: – Я старался забыть об убийстве. Луи, должно быть, тоже, поскольку он, казалось, не вспоминал обо мне. Но до меня доходили слухи, что он перестроил старый дом, продал свою долю в юридической фирме и стал затворником. Думаю, он любил ее. Скорее всего он любил только ее.

Я долго никому не сдавал комнату Джо, а потом нашел некую пожилую даму. Ей нравились обои, поэтому я не стал их менять. После той дамы комнату сняла Хейли.

Мне следовало бы догадаться. Господи, писательница! Она обнаружила рисунок на стене и стала копать. Я позвонил Луи после того, как Хейли побывала у него, но он уже дал ей разрешение на публикацию романа.

«Пусть он заплатит», – сказал Луи.

Я спросил, о чем, черт возьми, он толкует.

«О Карло, – ответил Луи. – Пусть он заплатит».

Я страшно нервничал: Хейли раскапывала все новые факты и, безусловно, рано или поздно узнала бы что-нибудь обо мне или о Луи.

Луи же не беспокоился ни о чем до тех пор, пока я не рассказал ему о Селесте. Это его насторожило, и однажды, когда Хейли уехала куда-то вместе с вами, я впустил его в ее комнату. Он сел за компьютер и прочел записи Хейли.

«Ничего страшного», – все время повторял он, но чем больше он пытался успокоить меня, тем сильнее я нервничал и тем невыносимее становился Норман.

Наконец Норман взял дело в свои руки. В тот вечер, когда у Луи был прием, он бушевал так, что я согласился поехать туда для разнообразия. Он дождался, пока я усну, и вышел. Я услышал, как отъезжает его машина, приревновал как черт, поскольку думал, будто он отправился к кому-то другому, и последовал за ним. К тому времени когда я поднялся по лестнице, он уже разбил компьютер Хейли, вывалил все из ящиков ее стола и начал вспарывать матрас.

С минуту я наблюдал за ним, польщенный тем, что он делает это из ревности. Потом сказал наконец: «Отдай мне нож», – забрал его, и в этот момент появилась Селеста.

Коридор освещается ночником, который включается автоматически, но все же там было довольно темно, я смог рассмотреть лишь, что это была не Хейли. На какой-то миг мне показалось, что это мужчина, и я запаниковал. Один удар – и Селеста была мертва…

Вероятно, Фрэнк не помнил, что нанес ей еще три удара. Эд знал: такое часто случается в состоянии аффекта.

– Я бы признался, но тогда начали бы копать дальше и узнали бы остальное. Я не мог так поступить по отношению к Луи.

С этими словами Фрэнк взялся за ручку пистолета и стал поглаживать пальцем дуло.

– Мне нужно было кому-то все рассказать, – продолжил он после паузы и добавил с искренней мукой: – Впрочем, все это чудовищная ложь. Все, что я рассказал об убийстве Линны, – ложь. – Он поднял пистолет и снова взвел курок. – Все – ложь. С тех пор я узнал слишком много, чтобы понять: в ее смерти повинен я сам.

Эд закрыл глаза и забормотал молитву, которая, как он полагал, откроет ему дорогу в рай. А потом стал молиться о другом: «Только бы он промахнулся! Только бы промахнулся…»

– Забавно, – сказал Фрэнк. – Я думал, дуло пахнет порохом.

Какого черта?! Эд открыл глаза в тот самый миг, когда Фрэнк спустил курок.

Глава 24

Пуля прошла сквозь голову Фрэнка, пробила окно и балконную дверь в доме напротив, где жил старик. Звук выстрела всполошил поваров, официантов и нескольких посетителей, находившихся в зале. Все бросились наверх и столпились в коридоре. Увидев, что случилось, они от ужаса не в состоянии были сдвинуться с места, пока Эд не велел им вызвать полицию.

Кто-то побежал вниз, к телефону. Официант хотел было развязать Эда, но тот остановил его:

– Ждите в коридоре. Предоставьте все полиции.

– Вы хотите сидеть связанным? – удивился официант.

Разумеется, Эд не хотел сидеть связанным, но еще меньше он хотел, чтобы у кого-либо возникли сомнения в крепости узлов и искусстве того, кто их вязал. Не желал он также, чтобы зеваки затоптали следы на месте самоубийства, поэтому и продолжал сидеть, глядя на труп Фрэнка, прислушиваясь к сиренам полицейских машин, осторожно продвигающихся по узким улочкам квартала, и стараясь сообразить, что именно можно рассказать полиции.

Как Эд и ожидал, приехав на место преступления, полицейские тут же вызвали детективов из отдела убийств, потом развязали Эда, чертыхаясь, что узлы чудовищно туги. Эд поднял рубашку и показал им следы впившейся в грудь веревки.

– Господи Иисусе, как же вы дышали? – удивился один из копов.

– Я не дышал, а задыхался, – ответил Эд.

– И долго вы так просидели?

– Около часа. Ему хотелось выговориться.

– Он сделал признание? – с естественным любопытством встрепенулся коп. В полиции всем была известна печальная история этого дома.

– Простите, но я ничего не скажу, пока не сделаю заявление.

Внизу послышались стук входной двери и знакомый гундосый голос. Полисмен, разговаривавший с Эдом, закатил глаза и повернул голову к двери.

– Господи, помоги нам! – вырвалось у него.

Этан Коллинз провел пятерней по лысине, поскреб крючковатый нос и с обреченным видом стал осматривать место происшествия.

– Мать вашу, кто-нибудь в конце концов очистит это помещение? – прорычал он и тут увидел Эда. Выражение его лица стало еще более свирепым. – Чертова черная дыра: как только случается убийство, вы тут как тут. Объясните мне, провались вы пропадом, почему? – Он гневно сверкнул глазами на Эда.

– Это не убийство, а самоубийство, – поправил его Эд.

– Вот так просто – как дважды два? – издевательски переспросил Коллинз.

Патрульный полицейский объяснил ему, какую картину они увидели по прибытии.

– Я хочу видеть вас в полицейском участке через два часа, – сказал Эду Коллинз.

– Думаю, нам лучше поговорить немедленно, – возразил Эд.

– Он сам себя убил, так что можно и подождать, – с нескрываемым раздражением ответил Коллинз, словно это Эд, а не он оттягивал время. – А теперь убирайтесь отсюда!

Эд вспомнил, что, по общему мнению, Коллинз располагает компрометирующими снимками по крайней мере трех начальников полицейских округов и, вероятно, сводного брата самого шефа полиции штата, иначе нельзя было объяснить тот факт, что его до сих пор не вышибли из полиции.

К тому моменту когда Эд сделает заявление, радио и телевидение уже разнесут историю смерти Берлина, и у Луи де Ну будет достаточно времени, чтобы подготовить собственное заявление.

Если Луи вообще нужно будет выступать с заявлением, напомнил себе Эд. Приходилось признать, что излияния Фрэнка едва ли могут иметь законную силу, особенно учитывая тот факт, что закончил он признанием, будто все сказанное им – ложь.

Эд заехал домой и принял душ, чтобы избавиться от запаха страха, который, казалось, въелся в него. Переодевшись, он отправился в город. Коллинз ждал Эда. Выражение лица детектива вряд ли можно было назвать приятным.

Изложив свое заявление, Эд приготовился выслушать одну из знаменитых тирад Коллинза – тирада обещала быть тем более унизительной, что идиот, вероятно, прав.

– И что вы, будь вы прокляты, хотите, чтобы я сделал?! Взял чертов ордер на обыск только потому, что какой-то придурочный самоубийца рассказал вам сказку, доказывающую только то, что он был не в себе, когда спускал курок?! – Коллинз орал так, словно Эд не сидел прямо напротив него и был не его коллегой – офицером полиции, а случайным прохожим.

– Через минуту после того, как рассказал мне все, он расстался с жизнью. Зачем ему было лгать? – спокойно возразил Эд.

– Но вы же сами сказали: он признался, что соврал. Он что, врал про вранье? А может, именно в последний миг он говорил правду? После того, что он вам наболтал, это выглядит весьма правдоподобно.

– Послушайте, дело об убийстве Линны де Ну официально так и не было закрыто…

– Это можно сказать о половине убийств, совершенных в нашем городе. Дело закрыто. Благодаря вашему другу. Поймите это своей дурацкой башкой и убирайтесь!

– Не раньше, чем подпишу заявление.

– Не раньше? Вы что, мазохист? Хорошо, сидите. Можете торчать здесь весь тот чертов час, пока я найду кого-нибудь, кто напечатает вашу ахинею. А потом вы подпишетесь под тем, что Джо Морган убил свою любовницу, потому что на него подействовало вудуистское заклинание, которое произнес Луи де Ну.

Коллинз заводился все больше, и Эд счел за благо мысленно сосчитать до десяти, чтобы успокоиться.

– Треклятый Луи де Ну! Да, вы подпишете. В моем присутствии. И что дальше? Думаете, мы с вами получим ордер на обыск? Да какой судья в здравом уме подпишет его? Уверяю вас, ни один из тех, с кем мне доводилось работать, не сделает этого. Вы знаете такого? Может, вам известно какое-нибудь привидение, с которым мы свяжемся, чтобы попросить его подписать ордер? У вас в дельте есть на примете какой-нибудь судья-вудуист из глубинки?

Или еще лучше: давайте вызовем де Ну на допрос. Как вы думаете, сколько времени ему понадобится, чтобы упрятать нас в тюрьму? Виноват, упрятать вас в тюрьму. Я его трогать не буду, поняли?

– Печатайте заявление. Я подпишу завтра. И позаботьтесь, чтобы для меня подготовили копию, – невозмутимо ответил Эд, встал и направился к выходу.

– Куда это, черт бы вас побрал, вы намылились?! – взвизгнул Коллинз.

– Я беру дополнительный выходной. Думаю, я его заслужил.

Он вышел прежде, чем Коллинз успел что-либо сказать, и отправился домой. Оттуда он позвонил Хейли и оставил на автоответчике просьбу перезвонить.

Затем, как ни странно, связался с конторой де Ну.

– Вы хотите договориться о встрече? – поинтересовалась секретарша.

– И как можно скорее, – ответил Эд.

– Вам придется ждать не меньше двух недель. Мистера де Ну нет в стране, я как раз отменяю все его встречи.

– Две недели, говорите?

– Могу записать вас к другому адвокату.

– Нет, спасибо. У меня не срочное дело.

Значит, Луи сбежал. По крайней мере хоть в этом Эд находил некоторое удовлетворение.

Где-то в подсознании Хейли слышала телефонный звонок, но не сняла трубку. Ей не хотелось нарушать покоя своей маленькой комнаты и прогонять печаль, в которую она с готовностью погрузилась, соединившись с духом Джо Моргана.

Линна его не покинула. Он видит ее во сне, просыпается от аромата ее духов, который хранит подушка. Достаточно лишь снова уснуть, выпив таблетки, от которых он будет спать долго, вставая только по необходимости, потому что проснуться – значит утратить реальность ее присутствия.

В полусонном состоянии он разговаривал с полицейскими во время бесконечно долгих допросов и признал свою вину в том, что не помог Линне в нужную минуту.

Теперь, одурманенный таблетками, он идет на заупокойную мессу по Линне. Садится в одном из задних рядов возле Эда, смотрит на гроб. Гроб закрыт. Джо смахивает слезу. Смерть ее тела не так важна для ее души. Душа Линны ждет его там, в их комнате.

Теперь, на девятый день после смерти Линны, ее друзья, кажется, разделились на два лагеря: на тех, кто абсолютно уверен в невиновности Джо, и на тех, кто так же убежден в его виновности. В церкви они сидят по разные стороны прохода, словно идет свадебная церемония, он – жених, и его окружают друзья жениха.

Луи стоит при входе, встречая гостей. Вот он входит, видит Джо и садится рядом. Дружески кладет руку ему на плечо. Такое откровенное выражение сочувствия противоречит его обычной сдержанности.

– Я рад, что вы пришли, – говорит Луи, встает и идет вперед, где оставлены места для близких родственников.

Начинает тихо играть музыка. К флейте присоединяются голоса. Потом арфа. Джо поднимает голову, чтобы посмотреть на музыкантов, и замечает Карло Буччи – тот усаживается в заднем ряду.

Он видел этого человека всего один раз, в тот день, когда умерла Линна. Теперь они смотрят друг на друга с взаимной подозрительностью. Чуть позже, обернувшись, Джо видит, как Карло уходит.

– Я вернусь через минуту, – говорит он Эду и направляется за Карло.

Буччи стоит, прислонившись к машине, курит сигарету. Запах гвоздики и табака распространяется в спертом воздухе. Джо вспоминает аромат Линны и жалеет, что пришел сюда, оставив ее там, в комнате. Сегодня, как никогда, она, быть может, нуждается в нем.

Карло протягивает ему пачку. Джо качает головой. Он и сам не знает, зачем вышел, зачем захотел встретиться с этим человеком; тем не менее сделать это было необходимо.

– Луи устроил показательную демонстрацию поддержки вам, не правда ли? – говорит Карло.

Джо не отвечает.

– Он, конечно, не может вести ваше дело.

– Если такое дело вообще существует, – отвечает Джо.

– По слухам, вы скорее всего правы. Но мне интересно вот что… Хлорил гидрат – препарат известный, а вот что еще было в той загадочной смеси? Откуда взялось это снадобье? Линна дала вам что-то выпить?

Карло кажется вполне дружелюбным, и Джо не видит причины, почему бы не повторить ему то же, что он сказал в полиции:

– Каждый день перед сном она давала мне какой-то травяной отвар.

– Это может быть важно. – Карло колеблется, глядя на Джо. – А в тот вечер вы его пили?

– Да, – отвечает Джо.

– Вы ничего не можете вспомнить?

– Ничего.

– Полагаю, это ваше счастье.

– Если вы имеете в виду…

– Я – нет, поверьте. Но прежде чем уйти, расскажу вам кое-что. Говорят, на Гаити есть жрецы, способные оживлять тела умерших и использовать их в качестве рабов. Эти тела называют зомби, и в их существование верят многие гаитянцы. Но разве обязательно использовать умершего человека? Дурманящие капли в сочетании с алкоголем производят эффект, весьма близкий к смерти, вы не находите?

Джо вспоминает ночь, проведенную в доме де Ну, вспоминает, как ударил Линну, сам того не желая. Узнав о подробностях ее смерти, он все чаще задумывается о том приступе неконтролируемой агрессии.

– За последние дни я провел собственное расследование, – продолжает Карло. – Оказалось, на той неделе, когда вы познакомились с Линной, ее обожаемый братец находился на Гаити. За несколько последних лет он вообще частенько туда наезжал. И всякий раз, появляясь там, тут же куда-то исчезал. Однажды его видели в глухой деревне – отнюдь не туристическом месте. Попробуйте спросить его, что он там делал. – Карло отбрасывает окурок и достает из кармана ключи от машины.

– Благодарю вас, – отвечает Джо.

Карло задумчиво смотрит на него:

– Если вы действительно докопаетесь до истины, то пожалеете о том, что благодарили меня.

– Я ее не убивал. Я бы не смог.

– Ваша рука не способна держать нож? – Видимость любезности исчезает, и Джо понимает, какой гнев бушует в глубине души этого человека. Карло любил Линну, любит и сейчас, с той же невероятной страстью, с какой любил ее Джо. – Вы же знали, в каком страхе она жила, и все же вывели ее из дома, оба напились, вы позволили кому-то подлить вам снотворное. Если бы я не понимал, в каком аду вы сейчас пребываете, то позаботился бы о том, чтобы вы были наказаны, пусть даже за беспечность. Я бы сделал это в любом случае, – добавил Карло, – если бы не был уверен: Луи только этого и ждет.

Он садится в машину, резко поворачивает в боковую улицу, и задние огни его автомобиля скрываются за углом.

Джо входит в церковь в тот момент, когда священник произносит последние слова. Он не жалеет, что выходил. Насколько ему известно, этот священник не знал Линну.

До конца мессы Джо то становится на колени, то садится на скамью, но при этом не спускает глаз со спины Луи. Единственная оставшаяся в живых близкая родственница де Ну – тетушка Луи, старшая сестра Анри, сейчас она опирается на его руку. От пресловутой сдержанности Луи не осталось и следа. Его плечи содрогаются от рыданий. Джо видит, как он вытирает лицо, явно для того, чтобы скрыть слезы.

К тому времени когда гроб с телом Линны вносят в склеп и устанавливают рядом с останками их отца, он уже открыто рыдает.

По окончании церемонии Луи подходит к Джо, берет его за руку и шепчет:

– Как бы я хотел пренебречь условностями и похоронить сестру в каком-нибудь другом месте, подальше от отца, чтобы можно было посадить на ее могиле дерево. Ей бы это понравилось.

Джо обеими руками жмет руку Луи и ничего не отвечает.

– Вы должны поехать ко мне, – говорит Луи. – Вы любили ее, и вы – член нашей семьи.

Джо хочет отказаться, но не может. В поведении Луи есть что-то, слишком уж несвойственное его характеру. Это, а также разговор с Карло Буччи озадачивают Джо.

– Хорошо, – отвечает он.

– Я должен вернуться на службу, – говорит Эд, когда они остаются одни.

– Не волнуйся за меня. Нет, правда. Просто заезжай ко мне время от времени.

– Ты уверен?

– Господи! Да кто ты мне, в конце концов, – мать?

Эд поражен и немного обижен. Может, позже Джо объяснит ему, в чем дело. По дороге они почти все время молчат, Эд высаживает Джо перед домом, где на тротуаре собралась кучка гостей в трауре. Они напоминают стаю воронов. Кто-то повесил на дверь венок из сухих роз, перевитых черной креповой лентой. Концы ленты трепещут на тихом ветерке.

Луи прибывает сразу же вслед за Джо и ведет всех в дом.

Официанты уже удалились, приготовив поминки с южным размахом и великолепием. Собравшиеся пьют, закусывают и вспоминают прошлое, а Луи сидит в кресле, уставившись в невидимую точку между ним и дальней стеной.

Джо подходит и садится рядом. Вид этой молчаливой пары заставляет гостей притихнуть.

Один за другим к Луи подходят друзья, бормочут слова соболезнования и уходят. Остается всего несколько человек.

Джо кладет что-то себе на тарелку и ест исключительно для того, чтобы поддержать силы, пьет только кофе. После того, что сказал ему Карло, он решил больше никогда не брать в рот спиртного. Ванная внизу занята, поэтому он поднимается на второй этаж.

Останавливается в холле, вспоминая то, что случилось здесь совсем недавно. Как встревожена была Линна, как она боялась! Джо смотрит в зеркало, почти ожидая увидеть в нем призрак. Но в зеркале отражается лишь гость, вышедший из ванной и идущий по коридору к лестнице. Проходя мимо Джо, он неловко улыбается.

В ванной комнате Джо останавливается перед большим белым умывальником, плещет в лицо холодной водой. Капельки, словно слезы, застревают в его отросшей за день щетине. Он шепчет ее имя, уверенный, что найдет ее здесь так же, как находит в своей комнатушке. Но если Линна и здесь, она не отвечает.

Джо выходит, задерживается в коридоре. Возможно, он последний раз в этом доме, почему бы не пройтись по комнатам, в которых она выросла. Попрощаться с ними, запечатлеть их в своей памяти, как говорят в тех местах, где он родился.

Он входит в спальню Линны, вспоминает, как она стояла здесь у окна всего пару недель назад и рассказывала о матери. Джо вдыхает аромат сушеной розы и старого дерева, берет из хрустальной ладьи на туалетном столике ее шарф. Луи вряд ли посетует на него за это, но Джо все равно не станет спрашивать у него разрешения. Он прячет шарф в карман.

В коридоре, помедлив, открывает дверь комнаты, которая долгие годы служила спальней Луи. В прошлый раз здесь пахло плесенью и старостью – запах всех заброшенных домов. Сейчас запах кажется еще более интенсивным и странным. Джо не может понять, в чем дело, но настораживается и, прежде чем войти и закрыть за собой дверь, озирается по сторонам.

Как и прежде, пол покрыт слоем пыли, на стенах и по углам – паутина. Но теперь на полу протоптана в пыли дорожка от входной двери к гардеробу, словно кто-то не раз ходил здесь.

Джо идет по следам, пробует открыть дверь гардероба, она оказывается запертой.

Замок не старинный, а новый и гораздо более крепкий, чем требуется для шкафа в заброшенной спальне.

У Джо есть только ключ от дома, принадлежавший Линне, больше ничего. Он осматривает замок – безусловно, его нетрудно было бы открыть, имей Джо инструменты.

Нужно будет вернуться, решает он, не зная, что, собственно, надеется здесь найти. В голове мелькает мысль, что лучше бы ему не открывать этой двери и никогда не знать правды, но он проклинает себя за слабость.

Осторожно выйдя, закрывает за собой дверь.

Внизу он присоединяется к последним покидающим дом гостям.

На крыльце старая тетушка оборачивается к Луи и спрашивает:

– Ты уверен, что хочешь остаться один?

– Я уже давно один, – рассеянно отвечает Луи. – Привык.

Дама предлагает Джо подвезти его. Он отказывается.

– Я поеду на троллейбусе, – говорит он и идет вдоль по улице, потом – через парк. Добравшись до троллейбусной остановки, решает и остальную часть пути проделать пешком.

Спустя час он входит к себе и закрывает дверь.

– Линна!.. – стонет он.

Она здесь – в запахах, в отзвуках смеха, в легком прикосновении прозрачных рук к его лицу…

Джо осталось жить четыре дня, Хейли это знает. Видя, как он стоит, прислонившись к двери, как слезы радости льются из его глаз, Хейли чувствует, что смерть его неизбежна и для него уход из этого мира – спасение.

Видение начинает таять, и в последний момент Хейли почти отчетливо видит женщину – еще более прекрасную, чем в жизни, идеализированную памятью ее возлюбленного.

– Вместе прежде, теперь и навеки, – громко произносит Хейли. Слова звучат как молитва, как мольба.

Казалось, между Хейли и ее призраками возник негласный договор. Они дали ей время сделать нужные звонки – литературному агенту и нескольким друзьям, чтобы сообщить о своем возвращении. Они позволили ей поесть, прибрать в доме, принять ванну.

Они терпеливо ждали, когда она будет готова, а потом снова начали стучать в ее сердце.

И наконец, когда им стало невмоготу ждать, чтобы она погрузилась в сон, который откроет ей тайну смерти, Хейли заварила чай, выпила его и снова заснула.

Утром тринадцатого дня после смерти Линны Луи звонит Джо и приглашает его пообедать.

– Я буду у себя в конторе. Хочу передать вам кое-какие личные вещи. Не сомневаюсь, Линна хотела бы, чтобы они были у вас.

– Личные? – переспрашивает Джо.

– Да, памятные фотографии.

– Я мечтаю иметь их, но мне нужно быть в это время в другом месте. Если я заеду к вам в офис после двух, вы еще будете там?

– Я буду там по крайней мере до пяти.

Они недолго продолжают разговор. Потом Джо берет с кухонного стола фетровый футляр, кладет в задний карман и идет к машине.

Луи будет на Ройал-стрит весь день. Лучшего времени, чтобы открыть шкаф, не найти.

Линна не только оставила ему ключ от дома, она сообщила ему код, отключающий охранную сигнализацию, – остается молить Бога, чтобы Луи не сменил его. Джо нажимает кнопки на панели охранного устройства – код запомнить легко, как сказала ему Линна: это первые цифры почтового индекса. Система такова, что сигнализация срабатывает в охранном агентстве, взломщик ничего не подозревает. Джо стоит перед открытой дверью, прислушивается, ждет.

Убедившись, что никто не проезжает мимо, медленно двигается в глубь дома, настороженно прислушиваясь. Ничего подозрительного. Он поднимается наверх, идет в комнату, где Луи провел в детстве столько лет.

Провел в одиночестве, если не считать присутствия Линны в его жизни.

Невозможно поверить, что Луи мог убить ту, которую так любил. Однако Джо хорошо знает, как легко страсть переходит в ярость.

Он осторожно подбирает ключ, чтобы на замке не осталось следов. Когда ключ поворачивается, ждет, прежде чем открыть дверцу.

Какое-то время он в недоумении смотрит на то, что ему открылось. Но когда понимает, что это, отшатывается с отвращением и ужасом. Потом заставляет себя успокоиться и осмотреть темное нутро шкафа.

Все полки и перекладины из шкафа вынуты. Вместо них там стоит грубый деревянный крест футов семи высотой. Верхушка его теряется в темном пространстве, уходящем к потолку. На перекладине висит множество шарфов и ожерелий, а также какая-то голубая нейлоновая лента, напоминающая оборванный подол платья или юбки. Под свисающими шарфами устроена полочка, на ней – корзинка, сосуд и две свечи. На полу шкафа под всем этим аккуратно сложены кости.

Не старые кости – им не более нескольких недель. На них еще остаются лоскуты посеревшей кожи. Дух, наполняющий маленькую комнату, невыносим. Джо делает шаг назад и достает из кармана сигарету. Не зажигая ее, несколько минут втягивает воздух через фильтр. Теперь он может, опустившись на колени, внимательно осмотреть кости.

Кости рассортированы и связаны красными шнурками. Самые длинные – бедренные – лежат снизу. Кости рук – сверху. Мелкие косточки собраны в стоящей на полке корзинке, обвитой таким же красным шнурком. Джо отводит шарфы в сторону, зажигает свечи и заглядывает в корзинку. Он уже догадался, что это человеческие кости, но вид пальцев с ногтями все же потрясает его. В глиняном сосуде рядом с корзинкой – куски темной плоти, почти невидимые под бархатистым ковром взрыхленной земли.

– Нет, – шепчет Джо, но глаза его не обманывают. У брата и сестры все было общим. Как он мог быть настолько наивным, чтобы не понимать, что и вера у них была общая?

Но если так, то религия Луи гораздо мрачнее религии его сестры. Линна никогда не стала бы раскапывать могилу или – если предположить, что это убийство, а такую возможность Джо тоже не мог исключить, – убивать человека, чтобы обрести силу. Она как-то призналась ему, что ей омерзительно даже то, что лоа вообще требуют приносить в жертву живые существа.

Джо поднимает голову и видит: верхушка креста обмотана черным шарфом, другой конец которого прикреплен к перекладине дверной рамы. Он бьет по кресту кулаком, потом, не ожидая ничего утешительного, осторожно отвязывает шарф и стаскивает его вниз. Там, на верхушке креста, уставившись на него, торчит голова. Вместо глаз у нее – красные стеклянные шарики, губы сшиты все тем же красным шнуром. Вид у мертвой головы не более приятный, чем был у ее хозяина при жизни.

– Анри де Ну, – шепчет Джо.

Конец одного из шарфов, висящих слишком близко к пламени свечи, загорается. Джо сдергивает его и затаптывает на полу. От резкого движения голова вздрагивает, один из красных шариков-глаз падает и разбивается вдребезги. И в тот же миг что-то меняется в комнате – в ней становится темнее и холоднее.

Джо оборачивается к двери, но ее не видно в темноте. Единственными источниками тепла и света остаются лишь два язычка горящих свечей. Джо смотрит на них и видит, как изо рта у него, словно на морозе, вырываются облачка пара.

Дело, конечно, не в том, что солнце вдруг скрылось за тучей, – окна занавешены плотными тяжелыми шторами. В комнате ощущается чье-то присутствие – не Линны. Линна никогда не стала бы его пугать. Нет, это может быть только дух Анри де Ну.

Стоило Джо мысленно произнести его имя, как дух окреп. Джо слышит какой-то шум, от порожденной им звуковой волны свечи гаснут. Джо падает. Темнота сгущается до такой степени, что теперь он не видит уже и двери шкафа, не может сориентироваться, а воздух становится таким плотным, что двигаться в нем – все равно что плыть в песке.

Джо никогда не верил в могущество культа вуду, он никогда и в Бога-то не верил. Но присутствие Линны в его комнате в течение стольких дней после ее смерти убедило его в существовании загробной жизни. Теперь он увидел собственными глазами ад.

И кто-то оттуда, из ада, пытается овладеть его телом, чтобы использовать его для ужасных целей, как это уже один раз случилось.

Джо с трудом втягивает в легкие воздух и шепчет имя единственного существа, которое может – он верит в это – спасти его.

– Линна, – повторяет он снова и снова, надеясь, что красота имени и тепло воспоминаний развеют тьму.

Но этого оказывается недостаточно. Джо чувствует, что теряет сознание, чувствует, как Анри де Ну проникает внутрь его существа.

– Джо! – кричит Линна изо всех сил, как кричала столько раз, когда была жива. Она кричит так отчаянно, что на секунду завеса между живым и мертвой опускается и он видит ее лицо – такое восхитительное, такое испуганное и такое печальное.

Линна поднимает руку и отходит в сторону. За ее спиной – дверь. Он бежит туда, скатывается по лестнице, не останавливаясь, чтобы перевести дыхание, пока не оказывается на освещенном солнцем крыльце.

Рубашка намокла от пота и прилипла к телу. Несмотря на жаркий день, он дрожит. Не заботясь о том, что кто-нибудь, увидев открытую дверь, может проникнуть в дом, Джо бежит к машине, оставленной в переулке, и уезжает.

Прежде чем сообщить все полиции, он должен встретиться с Луи и рассказать о том, что он видел. Только Линне он обязан тем, что…

Анри де Ну основал адвокатскую фирму тридцать лет назад, но в последние пять лет бразды правления постепенно перешли к его сыну, и тот постепенно избавился от старых сотрудников с дипломами самых престижных учебных заведений как Севера, так и Юга. Уголовные дела со временем стали занимать в деятельности фирмы лишь ничтожное место. Когда такие дела попадаются, Луи, верный традициям де Ну, берет их на себя.

Должно быть, Луи предупредил сидящую при входе секретаршу о приходе Джо, потому что та сразу же докладывает о нем в приемную шефа и говорит, куда идти. Джо подозревает, что другого посетителя проводили бы в кабинет Луи, но эту женщину можно понять: он видит свое отражение в полированной металлической двери лифта – у него не только вид убитого горем человека, у него – после того, что ему открылось, – глаза загнанного зверя.

По пути сюда он замечал, как смотрят на него прохожие, – на него глазели, как на потустороннее существо, и смущенно отводили взгляд, когда встречались с ним глазами.

Причина их страха легко объяснима. Час назад он покинул мир живых и вошел в мир мертвых.

Основные кабинеты расположены вдоль фасада здания с большими окнами, перед каждым – приемная без окон. Кабинет Луи, однако, не в этом ряду. Стол секретарши стоит у окна, выходящего на реку, а кабинет Луи находится в центре здания.

Секретарша сидит за пустым столом и переобувает туфли. Она поднимает на Джо тревожный взгляд.

– Он ждет вас, мистер Морган, – говорит она, махнув рукой на дверь.

Необъятные размеры кабинета скрадывает красновато-коричневый цвет стен, освещенных лишь двумя настольными лампами под зелеными абажурами. Джо дает глазам привыкнуть к тусклому свету, потом подходит к столу и садится напротив Луи.

Луи, застыв в почти полной неподвижности, смотрит на него сквозь стекла очков, ожидая, пока Джо заговорит. Сцена смутно напоминает Джо исповедь, только здесь на месте священника – дьявол во плоти.

– Я был в вашем доме… – начинает Джо.

– Знаю, – спокойно отвечает Луи. Он обходит стол, чтобы запереть дверь, затем возвращается на место. – Сигнал тревоги передается мне на пейджер, а не в охранную фирму, так что я ждал вас.

– Я был в вашем доме, – повторяет Джо. Он не верит, что Луи может быть столь спокоен в подобной ситуации.

– Мне это известно. И, судя по вашему виду, вы нашли то, что хранится в моем шкафу.

Джо закрывает лицо руками.

– Зачем вы это сделали? – спрашивает он.

– Старый Анри заслужил это: он всю жизнь мучил Линну и меня. Это моя месть.

– Его телу?

– Я думал об этом. Оживить тело – не трудно, любой бокор это умеет. Но гораздо более страшное возмездие – овладеть душой, его лоа, если хотите это называть так. Когда он умирал, я вдохнул в себя его душу, потом похитил тело и привязал его дух к земле. До тех пор, пока существует этот алтарь, Анри никогда не сможет возродиться, чтобы снова мучить нас.

– Он живет в доме?

– Когда я ему это позволяю. Когда я не хочу, чтобы он находился в доме, я его прогоняю. Понятия не имею, куда он убирается, – надеюсь, в ад. Видите ли, я сильнее старика. И это дает мне чувство удовлетворения.

– Но вы не всегда контролируете его, ведь так?

Сосуд, в котором Луи прячет свои эмоции, раскалывается.

– Нет, – признает он, встает и склоняется над столом, опираясь на сжатые кулаки. – Я не контролирую его тогда, когда человек, пообещавший защищать мою сестру, напивается до такого паскудного состояния, что полностью лишается воли. Вы должны были бороться с лоа, черт бы вас побрал! Но вместо этого вы спали как убитый.

– Меня опоили каким-то зельем.

– Вы позволили опоить себя.

– Луи, кто меня опоил?

Луи игнорирует вопрос.

– Вот почему я не смог оттащить его, – продолжает он.

– А вы пытались?

– Неужели вы думаете, что я ее не любил?

– Вы не любили ее, вы хотели, чтобы она была вашей собственностью! – бросает ему в лицо Джо.

– Я любил ее. И боролся за нее, используя всю доступную мне силу, пока вы лежали как бревно. Я произносил все известные мне заклинания. Я даже пытался вобрать его в себя, но ему удалось отомстить мне и ей, потому что вы допустили это. Мне следовало бы довериться своему первому впечатлению о вас.

– Оно состоит в том, что я не лучше других любовников Линны? Но единственный из них, кого вы, кажется, действительно ненавидите, похоже, имеет шанс остаться в живых.

Луи содрогается от гнева.

– Она обещала, что мы всегда будем вместе! Вы украли ее у меня и даже не помните, что с ней сотворили! Будьте вы прокляты! – Он делает глубокий вдох и вперяет взор в Джо. Его лицо искажает безумная улыбка. Спокойствие возвращается к нему так же внезапно, как за минуту до этого покинуло его. – Он покарает вас. Открыв дверь шкафа, вы зажгли свечи перед крестом Барона Субботы? Опознав останки моего отца, вы произнесли его имя?

Джо потрясен, он понимает, что должен ответить на эти вопросы утвердительно, и чувствует, будто какая-то ужасная змея медленно разворачивает внутри его свои гигантские кольца. Рот словно наполняется ватой, все расплывается перед глазами, он видит, как Луи достает из внутреннего кармана маленький кожаный мешочек и, крепко сжимая его, бормочет что-то по-французски так быстро, что Джо не разбирает даже слогов, не говоря уж о смысле слов.

– Папа Анри, войди в него. Покажи ему, что сделало его тело. Я приказываю тебе.

– Не-е-е-е-е-е-ет… – стонет Джо, закрывая глаза, открывая снова, протирая их руками, пытаясь отогнать видение: Линна, распростертая на спине, умоляет его, кричит, а нож поднимается, вонзается в нее, вонзается, вонзается. – Нет! – на сей раз громко кричит Джо и вскакивает.

Дверь, через которую он вошел, исчезла в темноте, осталось лишь страшное видение, но тут появляется другая дверь, открытая. Он выбегает через нее в коридор. Слишком возбужденный, чтобы ждать лифта, Джо скатывается по служебной лестнице и бежит так, словно дух и картина, им порожденная, не находятся в нем, а гонятся за ним.

Всюду кровь. Крики Линны разрывают ему сердце, он, не замечая машин, мчится через дорогу, пробивается сквозь вечернюю толпу гуляющих, стремится в единственное безопасное место – в комнатку, освященную и защищенную его любимой.

Джо протискивается мимо спускающегося по лестнице Фрэнка, влетает в комнату, запирает дверь и в ужасе видит окровавленный матрас и ковер, тело возлюбленной, искромсанное и кровоточащее, кого-то, очень похожего на него самого, всаживающего в нее нож снова и снова.

– Ли-и-и-и-и-и-н-н-на-а-а-а-а-а! – вопит он, закрывая руками глаза и уши. – Боже, молю тебя! Боже, смилуйся, позволь ей вернуться ко мне!

Видение меркнет, и он ощущает ее присутствие, ее почти осязаемое утешительное прикосновение. Но чувствует и ее страх – страх, возникший тогда, когда она поняла: смерть еще не означает окончания борьбы, дух того, кого она боялась при жизни, сейчас здесь, в этой комнате.

– Линна, – шепчет Джо, медленно сползая вдоль стены на пол, пока колени не упираются в грудь. – Линна, прости меня. Прости!

В этом положении он сидит, пока, обессилев от страдания, не засыпает.

Во сне Джо видит теперь не ее, а сцену убийства и просыпается от собственного крика.

Несколько последних часов полностью истощили его силы. Он ходит по комнате, бормоча ее имя. Иногда он чувствует Линну так близко, что она кажется ему почти живой; иногда теряет голову настолько, что вообще почти ничего не ощущает.

Видение прекрасного лица, искаженного болью и страхом за него, то приближается, то удаляется. Он бешено бьет кулаками в стену, в пол. От боли немного приходит в себя. Но когда снимает трубку, чтобы позвонить Эду или в полицию, позвать кого-нибудь на помощь, оказывается, что он забыл все номера телефонов, забыл все, кроме того, что сказал ему Луи.

Он не помог ей в нужную минуту и тем самым убил. Вероятно, она больше никогда не явится ему. Единственное, что он может теперь сделать, – это отправиться к ней и защитить ее там, как не смог защитить здесь.

Теперь, когда Джо верит в существование загробного мира, ему легко принять решение.

А когда решение принято, дух Анри де Ну отпускает его.

Шнур и оберточная бумага от упаковки его нового матраса все еще валяются в углу. Бедному Фрэнку и так слишком досталось, думает Джо и расстилает бумагу на полу. Потом ставит посредине кухонный стул и начинает плести из шнура веревку, достаточно толстую, чтобы выдержать его вес.

Сплетя веревку и продев ее через крючок, на котором висит люстра, он достает бутылку, припрятанную в кухонном шкафу, садится за стол и пьет большими глотками.

Еще есть время позвонить Эду и рассказать, что он узнал, но это кажется бессмысленным. Если полиция найдет останки Анри в шкафу и узнает правду о смерти Линны, они с братом приобретут еще более дурную славу, а ведь их никогда не любили в городе. Джо не может допустить этого. Он поступит иначе. Луи будет вынужден до самого конца жить с демоном. Это и станет его, Джо, страшной местью.

Лицо Джо безмятежно. Допив бутылку, он берет ручку и пишет записку:

«Я люблю ее. И буду вечно любить. Мне так жаль».

Стул и веревка на своих местах. Больше нет смысла тянуть…

Позднее, когда его тело уже качается в петле, их души соединяются. Хейли не может проникнуть за завесу смерти, но она чувствует покой, в котором пребывают Линна и Джо, и любовь…

Дверь распахивается.

– О черт! – восклицает Фрэнк.

Он издали обходит висящее тело, читает записку, лежащую на столе. Удовлетворенный, выходит, закрыв дверь. Через несколько минут возвращается с ножом. Морщась от отвращения, Фрэнк прикладывает пальцы Джо к рукояти ножа и отпускает, нож падает. Фрэнк идет звонить в полицию.

Глава 25

На какое-то мгновение ужас, испытанный Хейли, смешал в ее сознании сон и реальность. Она подняла взгляд на деревянные балки, поддерживающие потолок, ожидая увидеть там висящего в петле Джо Моргана, потом посмотрела на дверь – нет ли там Фрэнка.

Ей почти хотелось, чтобы кто-нибудь оказался в доме, – присутствие человеческого существа помогло бы ей отвлечься от отчаяния, которое только что довелось пережить. В стремлении услышать хоть чей-то голос она надела халат и босиком зашлепала по коридору в кабинет.

Сигнал автоответчика свидетельствовал о том, что на нем записано два сообщения.

Прослушав первое – от Эда, – она с облегчением улыбнулась и потянулась к трубке. Если его не окажется дома, она позвонит кому-нибудь из друзей – любому, лишь бы это был живой и нормальный человек.

Пока звучал зуммер, Хейли начала слушать второе сообщение: очень знакомый голос, но сообщение было адресовано не ей, а Линне.

– Сестричка, дорогая, возвращайся домой. – После этого человек начал произносить какие-то слова, вероятно, по-креольски. Хейли не знала креольского, но все равно у нее задрожали колени. В тот самый миг, когда Эд взял трубку, она уронила аппарат и упала на пол, вонзив ногти в ладони.

Луи знал, где находится его сестра; более того, он знал нужные слова, чтобы лишить воли Хейли.

С трудом одолевая духа, проникающего в ее тело, Хейли протянула руку и уменьшила силу звука на автоответчике.

– Все хорошо, – прошептала она. – Больше он не причинит тебе вреда.

Она чувствовала себя словно мать, утешительной ложью успокаивающая дитя, ибо знала: на самом деле все отнюдь не хорошо и никогда не будет хорошо. Луи де Ну контролировал дух своего отца. Она вспомнила склеп де Ну, расположенный рядом с воротами кладбища, у главной аллеи. Единственное, что Луи нужно было сделать, чтобы похитить труп отца, – это попросить разрешения задержаться после того, как уйдут все посетители. Вполне естественная просьба, церковный сторож вполне мог понять ее, к тому же Луи хорошо заплатил ему. Час времени и темнота – вот все, что ему требовалось.

Мог ли он проделать то же самое с телом сестры?

Вероятно, но это было уже не важно. Существовало множество других способов привязать к себе ее дух. Если Луи и не знал прежде этих способов, то наверняка узнал теперь. Линна может сколько угодно бегать от него, прятаться, но он всегда найдет ее и придумает, как вернуть.

– Тебе придется встретиться с ним, Линна, – прошептала Хейли. – Иначе твоя душа никогда не обретет покоя. – Хейли ощутила неприятие. Страх. – Я помогу тебе. Я сделаю все, чтобы Луи никогда больше не преследовал тебя.

А если он окажется сильнее, в чьем теле будет пребывать душа Линны? Чью грудь он будет целовать, чьи плечи обнимать? При этой мысли Хейли пробрала дрожь.

– Я сделаю это ради себя не меньше, чем ради тебя, – искренне добавила она.

Снова зазвонил телефон. Хейли подождала, пока не услышала голос Эда, только потом сняла трубку.

– Фрэнк умер. Луи, судя по всему, прячется, хотя в этом нет особой необходимости. Никто и не предполагает, что мы потребуем вызвать его на допрос, – сообщил он. Потом описал самоубийство Фрэнка. Он говорил быстро, ровным тоном, стараясь подавлять эмоции.

Хейли сидя слушала его рассказ и скорее удивилась, чем опечалилась, узнав о развязке.

Бедный Фрэнк! Его втянули в эту борьбу так же, как и Джо, и легко манипулировали им. Ненависть Хейли к Луи возрастала с каждой минутой.

Когда Эд замолчал, она рассказала ему то, что узнала сама, – о том, как Джо обнаружил, что Луи подстроил смерть Линны, и тем не менее покончил с собой, поскольку не вынес собственного невольного предательства. Она не хотела, чтобы Эд продолжал это дело, и не рассказала ему об улике, которая все еще могла находиться в шкафу.

– А что же Джо и Линна? – спросил Эд. – Их души все еще с тобой?

– Не знаю, – ответила Хейли, надеясь этой ложью хоть немного успокоить его. – Думаю, они покинули меня. У меня такое ощущение, словно я потеряла пару эксцентричных друзей, но по крайней мере снова обрела собственную жизнь.

– Ну и что мы будем делать с Луи? – спросил Эд.

– Решим это вместе чуть позже. А пока тебе предстоит чудесная неделя, которую ты проведешь с дочерью. Как только вчерне закончу роман, я приеду, так что, вероятно, застану Уилли в Новом Орлеане. Если нет, передай, что я люблю ее.

Повесив трубку, Хейли вышла из дома и пробралась до дороги через сугроб, поднимавшийся выше колен. Хотя снегоуборочные машины уже очистили дорогу, местами ее покрывал лед, и ездить по ней было опасно. Гораздо лучше было бы подождать день-другой, пока погода не улучшится, но Хейли не была уверена, что у нее есть время. Если она заснет, Линна может снова заставить ее убежать или у самой Хейли пропадет решимость. Возможно также, что она услышит стук в дверь и увидит на пороге Луи собственной персоной, вооруженного более сильным заклинанием, которое заставит его сестру повиноваться.

Пусть лучше он думает, что его первая попытка увенчалась успехом. А ей нужно скорее уехать.

Позвонив в фирму, которая занималась расчисткой дорожек у частных домов, и заручившись обещанием дежурного прислать машину к полудню, она связалась с билетной кассой и заказала место на ближайший рейс до Нового Орлеана.

Самолет улетал ранним вечером. Учитывая состояние дорог, ей понадобится по меньшей мере три часа, чтобы добраться до аэропорта. Хейли отправилась наверх паковать вещи. Одежду отбирала с особой тщательностью.

Покончив с этим, она села за компьютер и приступила к финальной главе повествования. Работая, Хейли вдруг почувствовала, что Линна появилась где-то на грани ее сознания, не тревожа, но и не скрывая больше своего присутствия.

У Линны осталось незаконченное дело, подумала Хейли. Она знала, с кем та собирается встретиться лицом к лицу.

«У меня недостаточно сил», – прозвучал в ее голове голос Линны, полный сомнения и неуверенности.

– Мы встретимся с ним вместе, – ответила Хейли, продолжая работать.

До того времени, когда пора было уезжать, Хейли вчерне закончила почти все. Она работала с лихорадочной скоростью, словно любое промедление грозило оставить роман незавершенным.

Луи захочет получить их. Не отдавай их ему.

Хейли сделала копии файлов и спрятала дискеты за отстающей доской в платяном шкафу. Только мать Хейли знала, что там во время отъездов она хранит ценные вещи. Если Луи явится сюда за файлами, он их не найдет.

Прежде чем выйти из дома, Хейли прихватила запасной комплект батареек к ноутбуку и последнюю главу романа. Она продолжала набирать текст в аэропорту, боясь уснуть: в этом случае Линна может опять возыметь власть над ее телом и заставить ее убежать.

– Все будет хорошо, – убеждала ее Хейли, некоторое время спустя открывая свой чемодан в номере новоорлеанского отеля. – Думаю, тебе пора научиться доверять мне.

Прошло несколько часов. Хейли стояла перед большим зеркалом, вмонтированным в дверцу шкафа, и восхищалась результатом своей работы. Ее волосы были выкрашены в черный цвет, она завивала и сушила их феном до тех пор, пока они не стали выглядеть такими же пышными, какими выглядели бы волосы Линны, если бы она остригла их короче. Парик, который купила Линна, выглядел превосходно, но слишком маскарадно. Новая же прическа являла собой радикальную, но естественную перемену – именно такую прическу сделала бы сама Линна, владей она по-прежнему телом Хейли.

Хейли оделась в костюм, купленный Линной, – черную шелковую блузку, гладкую, как вторая кожа, тесно облегающие джинсы и ботинки на высоком каблуке, придававшие более изящную форму ее ногам. Отполированные ногти были накрашены красным лаком, особо ярким на фоне черных манжет. Капля «Норелла» между грудей идеально дополнила образ.

Теперь, спокойно осмотрев себя, Хейли заметила, что сходство между ней и Линной было не только искусственным, не только случайным. Быть может, Линна почувствовала в ней свою былую силу, решительность и специально привела ее в ту комнату, заставив сделать невероятное открытие.

– Ты защитила от него свою комнату, Линна. Ты дважды возвращала Джо в его телесную оболочку, прежде чем вера твоя дрогнула. У тебя есть сила, способная освободить душу от железной хватки призрака, ты найдешь в себе мужество стряхнуть его.

Но действовать следовало быстро, пока храбрость не покинула Хейли. Она позвонила дежурному администратору и попросила вызвать такси, потом сделала еще один звонок – в дом де Ну. Как она и ожидала, включился автоответчик.

– Я возвращаюсь домой сегодня вечером, – сказала она с характерным южным акцентом, который, как она надеялась, ей удалось воспроизвести правильно, и повесила трубку как раз в тот момент, когда кто-то, услышав ее голос на другом конце провода, уже готов был ответить ей.

Накинув на плечи черное кожаное пальто и засунув за голенище нож, купленный Линной, Хейли спустилась вниз и села в машину.

Водителя смутило то, что она захотела выйти у парка Одюбон, но опасности, которые могли подстерегать ее на ночной улице, были ничтожны по сравнению с тем, что ожидало ее в доме де Ну. Кроме того, в парке даже в столь поздний час по дорожкам под огромными старыми деревьями прогуливались люди, любовавшиеся одной из тех напоенных сладкими ароматами южных ночей, которые предвещают близкое наступление весны.

Страх Хейли усиливался по мере приближения к дому, но дух внутри ее, казалось, становился спокойнее. Возможно, Линна прятала свой страх, как делала это при жизни. А может, просто смирилась с тем, что могло ждать ее дома. А еще могло случиться так (какая обнадеживающая мысль!), что Линна концентрировала всю свою силу и энергию и была поглощена только этим.

Хейли очень на это надеялась, она молилась, чтобы так и было. Если бы она не опасалась, что это отвлечет духа, то произнесла бы молитву вслух. Но она лишь зашагала быстрее, завернула за угол и увидела дом.

Как Хейли и предполагала, горел только фонарь над крыльцом. Она позвонила и стала ждать. Никто не открывал, и ее стали одолевать сомнения.

Линна могла…

Без какой бы то ни было отчетливой мысли Хейли толкнула дверь гаража и под цветочными горшками нащупала ключ. Пройдя через дверь черного хода, она направилась прямо к панели сигнализации и нажала нужные кнопки. Подождав с минуту, крикнула:

– Луи!

Никакого ответа, только растущий страх, словно кто-то или что-то наблюдало за ней с холодным любопытством – какая-то темная сила, равнодушная к человеческим заботам.

Но не ко всем, напомнила себе Хейли. Анри де Ну при своих извращенных страстях мог извлечь пользу из ее прихода.

Сердце Хейли бешено колотилось, от страха кружилась голова. Но, черпая силу духа Линны, она уверенно пошла на свет, лившийся из кухни, громко стуча каблуками по деревянному полу.

Жаклин сидела за кухонным столом в махровом халате без пояса, запахнутом вокруг ее тонкой фигуры. Когда Хейли вошла, Жаклин уставилась на нее со смешанным выражением удивления и отвращения.

– Месье Луи сказал, чтобы я кого-то ждала, но даже после сообщения на автоответчике я не верила, что это можешь быть ты, – наконец сказала она.

Хейли рассмеялась, стараясь имитировать смех Линны, который слышала в тот вечер, когда Джо впервые увидел ее. Смех получился несколько принужденным, однако Жаклин, судя по всему, поверила.

– Как я могла не прийти? – спросила Хейли. – Луи так настойчиво звал меня.

– Звал? – Жаклин чуть не упала в обморок. В сложившихся обстоятельствах это можно было понять.

– Так ты не знаешь, что он сделал? Не видела ужасный алтарь, который он держит наверху?

Жаклин молча затрясла головой.

– Тогда я тебе его покажу. – И опять, словно по наитию, Хейли достала из кухонного ящика молоток и отвертку. – Пошли со мной, – сказала она.

Поскольку Жаклин не двинулась с места, Хейли схватила ее за руку. При ее прикосновении Жаклин закричала и выдернула руку. Хейли посмотрела на нее с презрением.

– Ну что ж, приходи, когда сможешь, – сказала она и стала подниматься по лестнице одна. Ее не удивило, что Жаклин последовала за ней на безопасном расстоянии, несомненно, готовая сбежать при появлении малейшей опасности.

На втором этаже присутствие Линны стало гораздо ощутимее. Хейли почувствовала ее неуверенность и растущий страх.

– Когда мы разрушим алтарь, Луи лишится власти над твоим отцом, – прошептала Хейли тихо, чтобы не услышала Жаклин.

Луи сам сказал это Джо. Почему же Линна так боится?

Не обращая внимания на колебания Линны и на видения, возникавшие в темноте коридора, Хейли прошла прямо к бывшей комнате Луи. Хотя лампочки горели, помещение тонуло в полумраке, темно-зеленые стены скрадывали свет и поглощали тепло. Пол был покрыт пылью, как в тот раз, когда она увидела комнату впервые. Зная, что она там найдет, Хейли тем не менее решительно направилась к шкафу.

Замок был новым. Хейли засунула отвертку под скобу и резко рванула – скоба с треском оторвалась.

– Ты знаешь, что здесь? – спросила она Жаклин.

Та отрицательно покачала головой.

– Тогда приготовься, – предупредила ее Хейли и открыла дверцу.

Теперь все выглядело немного по-другому, чем тогда, когда это увидел Джо. Поскольку времени прошло много, кости были не такими осклизлыми, плоть полностью разложилась. Омерзительный запах почти исчез, сейчас здесь пахло скорее землей и пылью. Шарфы и обрывки ткани, которые были такими яркими во сне Хейли, выцвели от старости, сырости и покрылись паутиной.

Жаклин вздрогнула и попятилась почти до самой двери.

– Месье…

– Нет! – закричала Хейли. – Не называй его имени. Произнесешь его вслух – явится дух.

– …Анри, – закончила Жаклин, словно ничего не слышала. Вытянув вперед руки, она изобразила какой-то магический знак, призванный защитить от зла, потом упала на колени и начала, раскачиваясь из стороны в сторону, произносить какую-то молитву.

До тех пор пока существовал алтарь, дух Анри де Ну повиновался приказаниям сына. Что ж, надо положить этому конец. Хейли надеялась, что тиран немедленно отправится в ад навсегда. Она достала спички и попыталась поджечь болтающиеся на кресте лоскуты, но те лишь тлели. Тогда Хейли зажгла одну из свечей, поднесла ее к ветхому обрывку кружева и подержала, пока ткань не загорелась.

Когда огонь занялся, Жаклин забеспокоилась.

– Что ты делаешь? – спросила она. Ее голос звенел от волнения.

– Хочу положить конец тому, что должно было закончиться много лет назад.

– Линна никогда не посягнула бы на алтарь брата, – сказала Жаклин.

– После смерти с нами происходят поразительные перемены, – ответила Хейли и продолжила поджигать старые шарфы. В этот момент, услышав движение у себя за спиной, она резко обернулась – как раз вовремя, чтобы увернуться от Жаклин.

Хейли схватила женщину за запястья и, навалившись всем телом, отбросила назад. Жаклин ударилась о стену и, упав, на минуту притихла.

– Ты знаешь, что он сделал? – спросила Хейли. – Он выкрал из склепа тело папы, чтобы подчинить себе его душу. Он вселил его дух в Джо, чтобы тот убил меня.

– Месье Луи никогда не посмел бы…

– Луи способен на все, – возразила Хейли и, скорее почувствовав, чем услышав шаги в коридоре, добавила: – Меня не запугаешь и не заставишь принять угодное кому-то решение. Оставаться в этом теле или нет – решу я сама. Ты когда-то любила Анри, и если ты еще его любишь, помоги мне сжечь этот алтарь.

– Прекрасная речь, Хейли Мартин, – произнес Луи. – Акцент почти идеальный, но мама Жаклин права: у Линны никогда не хватило бы духу уничтожить то, что сделал я.

Луи стоял в дверном проеме. Лицо его было почти таким же белым, как ворот рубашки, брюки и туфли. Сложив руки на груди, он смотрел на нее высокомерно и был подчеркнуто спокоен. Но что удивило Хейли больше всего, так это то, как мало испугало появление Луи де Ну и ее, и дух Линны, пребывавший внутри ее.

– Загаси пламя, – приказал он Жаклин и, не дожидаясь, когда та выполнит его распоряжение, схватил Хейли за руку и потащил из задымленной комнаты прочь.

Хейли успела оглянуться через плечо и увидеть, что Жаклин ползет к алтарю. Ее глаза были полны слез. От дыма? Или от возмущения тем, что сделал Луи? Если бы Хейли могла это знать!

Она перестала сопротивляться Луи и последовала за ним вниз. Их с Линной двое, и они встретят опасность лицом к лицу. Хейли не видела смысла в том, чтобы пытаться предотвратить неизбежное. Кроме того, темная сила, присутствие которой она все время ощущала, казалось, начала отступать. Она восприняла это как добрый знак.

Луи повел ее в солярий и мягко, словно боясь причинить неудобство телу, в котором пребывала его сестра, подтолкнул к плетеному креслу.

– Тебе нравится эта комната? – спросил он. – Я устроил ее для тебя.

Он разговаривал с Линной. Неужели для него так очевидно было ее присутствие? Или он окончательно сошел с ума?

Луи сел рядом с Хейли, провел рукой по ее темным локонам, будто Линна уже вернулась к нему и они снова стали любовниками.

– Ты и волосы ей причесала по-своему. Как чудесно! – продолжал Луи. Когда его пальцы стали рисовать узоры на ее затылке, она едва удержалась, чтобы не оттолкнуть его. – Вернись ко мне, милая сестричка. Вернись к тому, кто всегда дорожил тобой.

Очень точное слово, подумала Хейли, надеясь, что и Линна обратит на это внимание. Человек всегда дорожит принадлежащей ему вещью.

Хейли почувствовала, какая борьба происходит внутри Линны – той хотелось то ли спрятаться, то ли – если бы так! – найти в себе смелость противостоять брату. Луи прошептал какие-то слова по-креольски. Хейли раньше уже слышала их, но не могла вспомнить когда. Быть может, их произносила Селеста, пытаясь войти в контакт с Линной.

Пока по крайней мере заклинание не возымело действия, Линна противилась призывам брата. Ее борьбу Хейли ощущала по волнам жара, окатывавшим ее собственное тело.

«В тот вечер, когда ты увидела своего отца, ты испугалась так же, как сейчас, – напомнила Хейли Линне. – И тогда твоя сила позволила тебе на годы обрести покой. Попытайся сделать это еще раз».

– Не будьте столь самоуверенны, Хейли Мартин. Я все еще в состоянии подчинить ее себе, как бы вы ни сопротивлялись. Для этого существует множество способов – кстати, не все они безболезненны.

– Все кончено, – спокойно произнесла Хейли, обращаясь больше к Линне, чем к Луи. Она смотрела мимо него на дым, просачивавшийся с лестницы в холл.

Луи повторил креольскую фразу и добавил:

– Выйдите из могилы, все мертвецы, кроме злых…

Хейли вдруг ощутила слабость, сонливость и почти не противилась, когда он, потянув за руки, поднял и поцеловал ее.

Онемевшая и не видящая ничего, кроме того, что позволяла ей видеть Линна, Хейли наблюдала, как Луи отстранил ее от себя на расстояние вытянутых рук и стал с победоносном видом рассматривать ее лицо. Потом, в течение какого-то времени, ничего…

При жизни Линна была мастерицей скрывать свой страх. Этот дар не покинул ее и после смерти. Она медленно отошла от Луи, покружилась, демонстрируя ему произошедшие в ней перемены, и рассмеялась своим неповторимым смехом, так много говорившим как ей, так и ему.

– Не такое уж плохое тело, не так ли, дорогой Луи? К тому же я на несколько лет моложе, чем была к этому времени. – Она дрожащими руками погладила его по лицу, надеясь, что он не заметит дрожи, а если заметит, то решит, что новому телу просто нужно время, чтобы научиться понимать его команды. – Ты когда-нибудь сомневался, что я вернусь?

Луи покачал головой, продолжая смотреть ей в глаза.

– Поверь, я никогда не хотел, чтобы тебя убили, – сказал он. – Я так тебя люблю! Я предпочел бы умереть сам, чем жить без тебя.

– Знаю, – ответила Линна с оттенком сожаления в голосе, которое, как она надеялась, не ускользнет от его внимания. – Но я ждала тебя. Почему ты за мной не последовал?

– Я пытался. После твоей смерти я пришел домой и стал обдумывать, как это сделать. – Он печально улыбнулся. – Но ты же меня знаешь – я всегда боялся боли.

– Теперь все это не важно, – сказала Линна, целуя его в щеку и пальцами расчесывая ему волосы. Тем временем дым проник через холл в кухню, а оттуда – в комнату, где они стояли, и начал, словно змея, обвиваться вокруг их щиколоток.

Луи, отпрянув, уставился на дым. Его руки сжались в кулаки. Тело задрожало от ярости, и, обернувшись к лестнице, он закричал:

– Идиотка! Чертова идиотка!

– Жаклин любила его, – сказала Линна, схватив его за руку. – Позволь ему уйти.

Луи оттолкнул ее.

– Неужели смерть заставила тебя забыть все, чему тебя учили? Она не послала его в ад. Она его освободила! – Не обращая внимания на дым, Луи бросился вверх по лестнице, вопя, чтобы Жаклин потушила огонь. Линна, больше напуганная его словами, чем пожаром, побежала за ним.

На лестнице дым был более густым. Когда они достигли верхней площадки, в конце коридора хлопнула дверь.

– Принеси побольше мокрых полотенец, – приказал Луи.

Линна ринулась в ванную и намочила все полотенца, которые там были. Она работала очень быстро, но успела заметить, как приятно ощущение холодной воды на руках, как напрягаются мышцы рук, выжимая тяжелые полотенца.

Жизнь! Как она драгоценна! Как прекрасна!

Жаклин заперла дверь в спальню изнутри. К тому времени когда они выбили ее, пламя пожирало крест и кости. Жаклин стояла перед алтарем на коленях, подбрасывая в огонь кусочки полусгнившего постельного покрывала.

Порыв свежего воздуха раздул пламя. Линна заметила, что подол платья Жаклин начал тлеть.

– Жаклин, ты горишь! Уходи! – закричала она.

Та не обратила на эти слова никакого внимания.

– Жаклин, ты что, не понимаешь? Анри хочет забрать тебя с собой. Не позволяй ему взять над тобой верх, – обычным ровным голосом произнес Луи и протянул ей руку.

Она встала и сделала несколько неуверенных шагов по направлению к нему, потом застыла, уставившись в какую-то точку между собой и Луи.

Дым в этой точке сгустился и, вращаясь, стал приобретать очертания человеческой фигуры – призрачного создания с руками, ногами и злобным лицом.

Только Жаклин не испытала ужаса при виде жуткого явления.

– Месье Анри! – воскликнула она и шагнула ему навстречу с распростертыми объятиями и сияющей улыбкой.

Анри отверг ее так же, как отвергал столько лет при жизни. Фигура, ставшая плотнее, накинулась на нее. Отброшенная в разгорающееся все ярче, всепожирающее пламя, Жаклин отчаянно закричала. Луи рванулся было, чтобы вытащить ее из огня, но фигура, в которую перетекала жизнь, уходившая из Жаклин, и становившаяся с каждой минутой все более осязаемой, встала у него на пути.

– Линна, нельзя позволить ей умереть – тем самым она даст жизнь ему, – прошептал Луи и начал произносить какие-то заклинания.

Все поняв, Линна метнулась мимо брата, прошла сквозь фигуру отца, ощутив на миг ее ледяной холод – холод смерти, и мокрыми полотенцами стала сбивать пламя. Потом, вытащив Жаклин из огня, поволокла ее к двери.

Там она отпустила ее, Жаклин рухнула, и Линна почувствовала, как жизнь покидает ее. Линна перевела взгляд и заметила, что фигура отца стала еще больше походить на человека. Его глаза горели каким-то страшным огнем. Заклинания брата, похоже, не имели никакого эффекта. Увеличивавшаяся фигура Анри придвигалась все ближе к Луи.

Когда рука привидения коснется ее брата, умрет ли он? Или дух овладеет его телом?

Прежде поединки Линны с Анри заканчивались то ее, то его победой. Теперь она готова была сразиться с отцом и с Луи, чтобы победить.

Она провела мокрой рукой по опаленным волосам Жаклин, потом по лбу, наклонилась, быстро пробормотала молитву и вдохнула в себя душу умершей.

Тело Хейли вернуло ей жизнь. Душа Жаклин придала ему сил. Линна распрямилась, первый раз в жизни уверенная в том, что выиграет в этом решающем сражении. Не обращая внимания на присутствие отца, Линна вперила взор в язычки пламени, медленно подползавшие к ней по полу, и заговорила:

– Взываю ко всемогущему Богу, к святой доброй силе, к тебе, Йемайа, мой дух-хранитель! Дай мне силу! – Она помолчала несколько секунд, чтобы перевести дух. Хотя глаза слезились от дыма, голос звучал твердо. Теперь она обращалась к темным силам пантеона богов, коим поклонялась: – Взываю к тебе, Дамбалла и Легба, прошу вас открыть ворота в преисподнюю и забрать дух Анри де Ну в его последний путь.

Огонь затрещал, зашипел, и в этом шипении отчетливо послышались слова, произносимые, казалось, несколькими голосами:

– Какую жертву ты принесешь, чтобы наказать его?

Лоа никогда еще не говорили с ней напрямую! В присутствии духов Линна ощутила экстаз власти и одновременно смирение.

– Какую жертву ты принесешь? – завывали нечеловеческие голоса с такой силой, что содрогались пол и стены.

С бывшего стола брата рухнула и разбилась вдребезги настольная лампа. Вылетело оконное стекло, и внизу что-то раскололось со страшным треском.

Вытянув для равновесия руки в стороны, Линна робко шагнула по направлению к костру, все еще пылавшему в шкафу.

– Я отдаю вам сво…

– Нет! – закричал Луи и бросился к ней.

Она отступила в сторону. Не сумев остановиться, Луи упал прямо в горящий шкаф. Пылающий крест содрогнулся и обрушился на него сверху. Полка треснула, кости разлетелись по всему полу, а отцовская голова скатилась к ногам Линны.

Луи катался с боку на бок, выкрикивая ее имя. Линна всегда была рядом с ним, готовая пожертвовать ради него всем. И сейчас она инстинктивно потянулась к нему, но вовремя отдернула руки. Он сам навлек на себя проклятие; быстрый конец для него гораздо милосерднее, нежели долгая жизнь с чудовищными воспоминаниями. Не сводя взгляда с пламени, обливаясь слезами, Линна зашептала:

– Я отдаю вам своего брата. Делайте с ним, что сочтете нужным.

Последние слова возымели именно то действие, на которое она рассчитывала: ощущение присутствия Анри начало медленно пропадать. Язычки пламени поползли обратно в шкаф и ярко вспыхнули там, напитанные жизнями и душами, коих жаждали боги, потом они снова уменьшились и растеклись по стенам и деревянному полу.

Линна взглянула на свое отражение в небольшом зеркале на туалетном столике. Сколько лет жизни украл у нее брат? Сколько она может вернуть себе? Она провела ладонями по рукам, шее, груди. Жизнь звала ее, искушение было чрезвычайно сильным.

Линна тряхнула головой. Даже если бы это тело принадлежало незнакомой женщине, она не посмела бы посягнуть на ее жизнь.

– Спасибо тебе, сестра, – прошептала она, взглянула в голубые глаза, так похожие на ее собственные, и снова повернулась лицом к огню. – Джо, – прошептала она с мольбой. Он нужен был ей, чтобы обрести силу отказаться от представившейся возможности заново возродиться к жизни.

В сердце огня стали проявляться очертания фигуры Джо. Значит, ей удалось вызвать и его.

– Любимый, – произнесла Линна, покинула тело Хейли и встала рядом с Джо…

Хейли очнулась после недолгого забытья. На один короткий миг, где-то на грани сна и реальности, слезящимися от дыма глазами она увидела Линну и Джо, соединившихся в смерти. Их белые светящиеся лица были обращены друг к другу. Образы быстро таяли и исчезали в сгущающемся дыму. История их жизни закончилась, работа Хейли подошла к концу.

Попробовав глубоко вздохнуть, Хейли закашлялась.

Беги!

Кто это подумал? Линна или она сама? Это не имеет значения, важно, что действительно нужно бежать. В этом пламени сгорит все; теперь даже мертвые покинули ее.

Кашляя и задыхаясь, Хейли быстро двинулась к двери, но упала прежде, чем добралась до нее.

Где-то внизу завыла пожарная сигнализация. С удивлением подумав, почему она сработала так поздно, Хейли втянула в себя более чистый воздух, проникавший из коридора, и закрыла глаза.

До ее сознания дошел голос – мужской, незнакомый, озабоченный:

– Мадам? Мадам, вы живы?

Она была еще жива – по крайней мере то, что она слышала сейчас этот голос, было шажком навстречу жизни. Хейли кивнула и, открыв глаза, увидела старика в темном замшевом пиджаке. У его ног топтался маленький терьер. Он тихо рычал, шерсть на его загривке встала дыбом от страха. Хейли повернулась и посмотрела на дом. Дым валил из открытой двери и разбитых окон второго этажа.

– Пожарные уже в пути, – сообщил старик. – Вы не пострадали?

Хейли спиной ощущала мокрую, холодную траву. Ночной воздух действовал живительно. Она отрицательно покачала головой.

– Вы были внутри?

Хейли села и закашлялась, пытаясь вспомнить, что же случилось за несколько последних минут. Неужели она нашла в себе силы выбежать? Скорее всего это Джо с Линной дали ей силу.

– Дверь была открыта, – наконец вымолвила она. – Мне показалось, кто-то кричит внутри, но я не смогла пробиться сквозь дым и, должно быть, потеряла сознание.

– Вы сделали все, что могли. Большего от вас никто не может требовать. – Старик замолчал и прислушался. – Может, я дал им неправильный адрес? Пойду-ка на угол, подожду их и покажу дорогу, – сказал он, словно столба дыма было недостаточно, чтобы пожарные нашли горящий дом.

Как только он ушел, Хейли вскочила, продралась через кусты и, миновав боковые ворота, смешалась с жителями соседних домов, выбежавшими на улицу, накинув на плечи одеяла и халаты. Они толпились на тротуаре и с любопытством взирали на пожар.

Пожарные уже разворачивали шланги, когда подъехала полицейская машина без опознавательных знаков. Хейли увидела, как из нее вышел Крейг Линден и, подняв голову, уставился на окна верхнего этажа, из которых валил дым.

Почувствовав, что кто-то на него смотрит, он обернулся и заметил ее. Лицо показалось ему знакомым, но, вероятно, он не узнал в этой темноволосой женщине в тесных джинсах блондинку-северянку, которую допрашивал после смерти Селесты.

К Линдену подошел старик, нашедший ее на лужайке перед домом.

– Я гулял с собакой, заметил дым и позвонил вам. Здесь минуту назад была женщина. Она сказала, что слышала крики, доносившиеся из дома, – громко сообщил он, стараясь перекричать шум, производимый пожарными: те заканчивали разворачивать шланги, и брандмайор скомандовал, чтобы они начинали.

Когда вода обрушилась на дом, Хейли повернулась и ушла через парк.

Пожарные, безусловно, спасут здание. Но интересно, что подумают полицейские, когда найдут наверху человеческие останки?

В течение недели кости, разумеется, будут идентифицированы, и через несколько часов после этого из анонимного источника произойдет утечка информации. Много дней, а то и недель репортеры будут строить догадки по поводу произошедшего, как они это делают всегда.

– Должна ли я рассказать им все, что знаю, Линна? – прошептала Хейли и впервые за последние месяцы не получила ответа. Выбор придется делать самой, но не сейчас. Пока есть время.

Хейли подняла голову, посмотрела на деревья, на серебристую луну, просвечивавшую сквозь ветки, на несколько звезд, которые не поглотило зарево городских огней, и стала молиться – за Джо и Линну, за Жаклин, за Фрэнка, за Луи.

Она подумала об Эде. Сегодня они с Уилли проводят первый день вместе. Как бы ей хотелось быть с ними!

Ничего, это успеется завтра.

А сегодня Хейли будет спать и видеть только свои собственные сны.

Интересно, почувствует ли она себя одинокой?

Content

Мари Кирэйли
В плену теней

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25