О’Брайан Патрик

Помощник хирурга

Патрик О’Брайан — Помощник хирурга.

Глава 1

В разгар длинного летнего дня по вытянутой гавани Галифакса в Новой Шотландии под одними марселями скользили два фрегата. На первом из них, ещё несколько дней назад принадлежавшем военно-морскому флоту США, развевался звёздно-полосатый флаг под белым вымпелом, тогда как второй был обременён лишь собственным потёртым стягом.

Это был корабль его величества «Шэннон», ставший победителем в непродолжительной, но кровавой схватке с «Чезапиком».

Команда «Шэннона» уже получила некоторое представление о встрече, которая их ждала, потому что новости о победе успели распространиться, и рыбацкие лодки, яхты, приватирские суда, а также разномастные мелкие судёнышки встречали победителей на большом расстоянии от входа в гавань, составляя им компанию на пути к ней. Их экипажи размахивали шляпами и вопили на все лады: «Браво! Ура! Отлично, «Шэннон»! Ура! Ура!».

«Шэннонцы» не обращали внимания на гражданских, если не считать высокомерного кивка или рассеянного взмаха рукой со стороны подвахтенных. Всё же внимание судёнышек было приковано к фрегатам. И хотя неискушённый наблюдатель вряд ли бы увидел что-то, чему он мог поразиться на самом «Шэнноне», с практически полностью установленным заново такелажем, новыми парусами на реях и окраской, ничуть не менее опрятной, чем она была несколько недель назад, когда фрегат уходил из этого самого порта, более опытный глаз приватира заметил бы глубокие раны в бушприте и мачтах, бизань, укреплённую накладками из вымбовок, застрявшее в толще борта ядро и заплатки в тех местах, где ядра прошли насквозь. И даже самый невнимательный не смог бы упустить из виду зияющую брешь в корме и квартердеке по левому борту «Чезапика», где вся батарея правого борта «Шэннона» раз за разом обрушивала на него по пять центнеров железа продольным огнём при каждом залпе. Конечно же, они не видели кровь, пролившуюся в этом жестоком конфликте, кровь, густо тёкшую через шпигаты, так как матросы «Шэннона» привели в порядок оба судна и надраили палубы, насколько это было возможно. Однако, несмотря на все эти усилия, по состоянию мачт, реев и корпуса «Чезапика» любой человек, побывавший в бою, мог представить себе похожую на бойню обстановку, царящую на кораблях после окончания схватки.

Итак, на «Шэнноне» знали, какая встреча их ждёт, и свободные от вахты матросы уже умудрилась нарядиться в лучшую парадную одежду, предназначенную для вылазки на берег — лощёную широкополую шляпу с надписью «Шэннон» на ленточке, яркую синюю куртку с медными пуговицами, белые брюки свободного кроя с лампасами и маленькие блестящие туфли. И всё же команда была изумлена встретившим их на подходе к причалу необыкновенно громким звуком, перекатывающимися волнами поздравлений, а затем и ещё более громким, ещё более ценным, стройным одобрительным возгласом, когда фрегат, скользя по гребню волны по направлению к привычному месту швартовки, проходил мимо военных парусников, стоящих в бухте, сплошь заполненных людьми, дружно ревущими: «Шэннон! Ура! Ура! Ура!» — так, что дрожали воздух и море. Весь Галифакс высыпал, приветствуя их и их победу. Первую победу в войне, которая началась так неудачно для военно-морского флота, когда три великолепных фрегата были захвачены американцами один за другим в одиночных стычках, не говоря уж о болеемелких судах: очевидно, что матросы сильнее других пришли в исступление и горечь от всех этих поражений, и сила этих чувств могла быть измерена сиплой громадностью настоящего веселья. Но тысячи и тысячи красномундирников и гражданских тоже ликовали, и приказ юного Уоллиса, вахтенного офицера «Шеннона», брать паруса на гитовы, можно было расслышать лишь с большим трудом.

Хотя моряки на «Шэнноне» были довольны и изумлены, в целом они оставались серьёзны, даже слишком серьёзны: их глубокоуважаемый капитан лежал в собственной каюте, находясь между жизнью и смертью. Они похоронили первого лейтенанта и двадцать два матроса-сослуживца, а на койках корабельного лазарета находилось пятьдесят девять раненых, многие их них оставались на волосок от смерти, а некоторые из них к тому же были любимцами всего корабля.

По этим причинам, комендант порта, приблизившись к борту, увидел поредевшую команду, одетую с иголочки, но весьма сдержанную в эмоциях, а также негусто заполненный людьми квартердек – всего несколько офицеров приветствовали его.

– Прекрасная работа, видит Бог! — воскликнул он в промежутке между воплями боцмана, отдающего команды принять гостя на борт. – Прекрасная работа, «Шэннон». Где же капитан Броук?

— Внизу, сэр, — сказал мистер Уоллис. – Сожалею, но он ранен. Очень серьёзное ранение в голову. Капитан вряд ли в сознании.

— Ох, очень жаль. Чёрт возьми, как жаль. Насколько он плох? Голова, вы говорите?

Приходил ли он в себя, ему сообщили о столь знаменательной победе?

— Да, сэр. Я думаю, именно это и придаёт ему сил.

— Что говорит хирург? Я могу его видеть?

— Сегодня утром меня не пустили к нему, сэр, но я пошлю кого-нибудь вниз, чтобы узнать о его самочувствии.

— Конечно, — сказал комендант, и, выдержав паузу: — Где мистер Уатт, — имея в виду первого лейтенанта, когда-то служившего у него мичманом.

— Погиб, сэр – сказал Уоллис.

— Погиб, — воскликнул комендант, не поднимая головы. – Мне жаль от всего сердца.

Хороший офицер и моряк. Та ещё была заварушка, мистер Фолкинер?

— Двадцать три убитых и пятьдесят девять раненых, сэр. Четверть наших людей. Но на «Чезапике» – около шестидесяти убито и ранены девяносто. Их капитан скончался у нас на борту в эту среду. Позвольте сказать, сэр, — добавил он вполголоса, — что моя фамилия Уоллис. Мистер Фолкинер взял под командование приз.

— Именно так, именно так, — сказал комендант. – Кровавая работа, мистер Уоллис, жестокая работа, но стоит того. О да, видит бог, оно того стоит! – Он окинул взглядом вычищенную, опрятную, хотя и кое-где покрытую шрамами палубу, шлюпки, две изкоторых уже были отремонтированы, затем на такелаж над головой, на мгновенье задержался на укреплённой накладками бизани. – Значит вы, Фолкинер и остатки команды привели сюда оба судна? Вы и вправду отлично постарались, мистер Уоллис, вы и ваши сослуживцы. Теперь я прошу дать мне краткий неофициальный отчёт о прошедшей битве. Вам предстоит лично облачить его в письменную форму, если капитан Броук не поправится до отправки. Но сейчас мне бы хотелось услышать всё из ваших уст.

— Что ж, сэр, — начал было Уоллис, но вдруг умолк.

Он умел очень хорошо драться, но оратором не был, да и высокое звание коменданта действовало на него удручающе. Как и присутствие единственного оставшегося в живых, пусть и раненого, американского офицера. Рассказ вышел весьма скомканным и обрывочным, но комендант слушал с горячим и нескрываемым удовольствием, так как вместе с тем, что он слышал раньше, картина вырисовывалась весьма чёткая, гораздо лучшая, чем те слухи, что до него дошли. Сказанное Уллисом подтвердило всё, что он уже слышал: Броук, обнаружив «Чезапик» в одиночестве в гавани Бостона, отправил сопровождение восвояси, бросая вызов американскому капитану, побуждая того испытать удачу в открытом море. «Чезапик» и вправду откликнулся в самой красивой и галантной манере: они вели бой честно и лицом к лицу, один на один, борт к борту, без лишнего маневрирования. А очистив квартердек «Чезапика», убив или ранив почти всех американских офицеров в самом начале стычки, «Шэннон» пустил в ход продольный огонь, затем подошел к борту и захватил его.

– Прошло всего пятнадцать минут, сэр, от первого до последнего выстрела, — закончил офицер.

— Пятнадцать минут, боже мой! Этого я не знал! – воскликнул комендант.

Затем, задав ещё несколько вопросов, сложил руки за спиной и стал расхаживать вокруг, молча отдаваясь чувству собственного удовлетворения.

Краем глаза он заметил фигуру в мундире пост-капитана, стоящую возле офицеров и воскликнул, сделав шаг вперёд и протянув руку в приветствии:

— Обри! Клянусь честью, это должно быть Обри!

Капитан Обри быстро сунул шляпу под левую руку, вытянул правую навстречу и выдал коменданту такое сердечное рукопожатие, на какое он только был способен.

– Я уверен, что не мог ошибиться, как только увидел эту белобрысую шевелюру, — сказал комендант, — хотя столько воды утекло... Ранена рука? Я знал, что вы в Бостоне, но как вы оказались здесь?

— Я сбежал, сэр, — сказал Джек Обри.

— Отлично, — вскрикнул комендант. – Так вы были на борту во время этой великой победы! За такое удовольствие не жалко отдать руку-другую, клянусь Богом! Примите поздравления от всего сердца. Боже, как бы я хотел быть там с вами! Но я глубоко опечален из-за дорогих Уатта и Броука. Мне нужно перекинуться с последним парой слов, если хирург... Руку сильно задело? – кивнув на перевязь.— Всего лишь мушкетная пуля, ещё в битве на «Яве», сэр. А вот и доктора, сэр, если желаете поговорить с ними.

— Мистер Фокс, как ваши дела? – воскликнул комендант, поворачиваясь к хирургу «Шэннона», который только что вместе со спутником поднялся через главный люк, оба были в фартуках. – И как себя чувствует ваш пациент? Ему можно нанести короткий визит?

— Что ж, сэр, — сказал мистер Фокс, отрицательно покачав головой, — мы бы не рекомендовали лишнее волнение или умственное напряжение в данный момент. Вы согласны, коллега?

Его коллега, худощавый человек с желтоватым лицом, одетый в перепачканный кровью чёрный сюртук, грязное льняное бельё и плохо сидящий парик, сказал:

— Конечно, конечно, — и, с некоторым нетерпением, добавил. — Никаких визитов до тех пор, пока настойка не подействует. – И, не произнеся больше не слова, зашагал восвояси.

Капитан Обри взял его под локоть и сказал вполголоса:

— Постой, Стивен. Это комендант порта, знаешь ли.

Стивен взглянул на Обри своими странными бледными глазами, покрасневшими после нескольких суток напряжённой работы, и воскликнул:

— Послушай же, Джек! Меня ждёт ампутация, и будь тут сам архангел Гавриил, я бы не остановился с ним поболтать. Я поднялся только для того, чтобы взять из своей каюты маленький ретрактор. И вели тому человеку говорить потише.

Сказав это, он ушёл, оставив на лицах позади себя нервные улыбки и обеспокоенные взгляды, направленные на коменданта. Но тот даже не подумал выходить из себя.

Комендант пристально рассматривал корабль и «Чезапик», находившийся неподалёку, его неподдельное удовольствие брало верх над необходимостью решения вопроса с капитаном «Шэннона», недостающими офицерами и матросами. Он попросил у Уоллиса список личного состава пленников, и пока за ним ходили, стоя на сделанной из подручных материалов крышке светового люка каюты вместе с Джеком Обри, сказал:

— Я где-то видел это лицо, но никак не могу вспомнить.

— Это доктор..., — начал капитан Обри.

— Подождите, подождите! Я вспомнил. Его зовут Сэтьюрин. Адмирала Боувса и меня пригласили во дворец осведомиться о здоровье Герцога, а он вышел и ввёл нас в курс дела. Сэтьюрин. Я знал, что вспомню его.

— Это именно он, сэр. Стивена Мэтьюрина вызывали лечить принца Уильяма, и по моему мнению, именно он спас его, когда никакой надежны уже не было. Изумительный врач, сэр, и мой близкий друг. Мы служили вместе со второго года. Но я боюсь, он всё ещё не слишком привык соблюдать обхождение, подобающее рангу, и иногда он совершает проступки, но ненамеренно.— Что ж, он не слишком уважительно относится к важным особам, это точно. Но я вовсе не оскорблён. Я не хочу, чтобы меня чтили как Господа Бога, знаете ли, Обри, хотя у меня и есть собственный флаг. Так или иначе, нужно приложить много сил, чтобы испортить сегодня моё настроение. Боже, Обри, такая победа! Кроме того, он и вправду должно быть выдающийся врач, ведь его вызывали к самому Герцогу. Как бы я хотел, чтобы он помог бедняге Броуку. К вашим услугам, мэм, — вскрикнул он, пристально разглядывая с почтительным изумлением фигуру чрезвычайно изысканной молодой дамы, внезапно вынырнувшей из-под временного навеса, несущей миску вслед за уставшим и забрызганным кровью помощником хирурга. Дама была бледна, но в данном окружении эта бледность ей весьма шла – она придавала ей поразительную исключительность.

— Диана, — сказал капитан Обри, — позволь представить тебе коменданта Колпойза.

Моя кузина миссис Диана Вильерс. Миссис Вильерс была в Бостоне, сэр, и бежала со мной и Мэтьюрином.

— Ваш покорный и преданный слуга, мэм, — сказал комендант, поклонившись. – Как я вам завидую – побывать в столь блестящей битве!

Диана опустила миску, отвесила реверанс и ответила:

— Сэр, меня держали в трюме все сражение. Но мне бы хотелось, — тут её глаза просияли, — мне бы хотелось быть мужчиной и идти на абордаж вместе со всеми.

— Я уверен, вы бы сражались не на жизнь, а на смерть, мэм, — воскликнул комендант. – Но сейчас, когда вы здесь, вы должны остановиться у нас. Леди Харриет будет польщена.

Мой баркас в вашем распоряжении, если вы решите сей момент отправиться на берег.

— Вы очень добры, комендант, — сказал Диана, — и мне не терпится встретиться с Леди Харриет, но мои дела задержат меня ещё на несколько часов.

— Примите моё уважение, мэм, — сказал комендант, бросив взгляд на миску и поняв природу её дел. – Как только вы будете готовы, приезжайте. Обри, когда миссис Вильерс будет готова, вы должны доставить её к нам. – Его сияющая улыбка несколько померкла, когда из лазарета раздался дрожащий пронзительный вопль, в своей агонии почти не похожий на человеческий, будто ножом пронзивший гул поздравлений. Но он уже бывал в бою и знал, какую цену приходится платить. Так что лишь с немного ухудшившимся настроением, он добавил:

— Теперь, мистер Уоллис, займёмся делом.

Прошло несколько часов. Капитана Броука перенесли в дом комиссионера, а его раненых сослуживцев в госпиталь, где те из них, кто был в сознании, достаточно мирно пребывали рядом с матросам «Чезапика», иногда обмениваясь порцией жевательного табака или контрабандного рома. Заключённых-американцев переместили с их корабля, с немногих выживших офицеров взяли честное слово, а матросов отправили в казармы. Наиболее же несчастных из всех, захваченных на «Чезапике» англичан-дезертиров, поместили в тюрьму, не оставляя вероятности покинуть её стены, исключая прогулку до виселицы. К текущему моменту наиболее жестокий лик войны уже скрылся из виду: радость и весёлое ожидание начали брать верх над глубокомыслием и печалью, царившими на фрегате,особенно когда находящиеся в округе капитаны отправили отряды добровольцев в количестве, достаточном для несения вахты в гавани, так что «шэннонцы» смогли сойти на берег. И развлечения вновь прибывших, вперемежку с продолжающимися криками на пристанях, заставили самых молодых из обретших свободу смеяться во весь голос, оттаптывая друг другу ноги на трапе, пока их сослуживцы, чтобы не заляпать смолой сверкающие белизной штаны, двигались более осторожно, спуская на воду шлюпки.

— Кузина, — сказал Джек Обри, — вы готовы сойти на берег? Я могу окликнуть с «Тенедоса» их капитанскую гичку.

— Спасибо, Джек, — ответила она, — но я лучше дождусь Стивена. Он не должен сильно задержаться.

Она сидела на покрытом латунными заклёпками небольшом чемодане, единственном предмете, который смогла захватить с собой во время поспешного бегства из Бостона, и рассматривала Галифакс сквозь разбитый порт девятифунтового орудия. Джек стоял рядом, одной ногой опираясь о лафет, его глаза были устремлены в том же направлении.

Однако пока его почти рассеянный взгляд скользил по окрестностям, мыслями он был далеко. Всё его существо переполняло глубокое счастье, и хотя к одержанной победе Джек не имел отношения, всё же он был морским офицером, полностью преданным Королевскому Флоту с самого детства, и череда поражений прошлого года лежала на его плечах неподъемным грузом. Теперь же эта ноша исчезла: два судна сошлись в честном бою, Королевский Флот победил, вселенная капитана Обри вновь обрела твёрдый фундамент, а звёзды возвратились на свои орбиты. И как только он достигнет берегов Англии, появится неплохой шанс получить под командование корабль, сорокапушечную «Акасту», что выстроило бы звёзды в ещё более правильный порядок. Опять же, оказавшись на берегу, он может отправиться на почту за своими письмами: за всё время заключения в Бостоне он ничего не слышал от Софи, своей жены, также приходящейся Диане кузиной. А капитан жаждал получить весточку, жаждал узнать об успехах детей, жаждал новостей о лошадях, саде, доме... За всем этим всё же нависала некоторая тень беспокойства. Ведь хотя он был весьма успешным командиром, сумевшим заработать больше призовых денег, чем большинство капитанов его ранга, — на самом деле даже больше, чем некоторые адмиралы, — он оставил дела весьма запутанными, и удастся ли их распутать, зависело от честности человека, которому ни Софи, ни Мэтьюрин ни капли не доверяли. Этот человек, мистер Кимбер, обещал Джеку, что находящиеся на его земле заброшенные свинцовые шахты можно снова использовать не только для добычи свинца, но также и изрядного количества серебра, пользуясь методом, известным лишь мистеру Кимберу, и таким образом получить действительно приличный доход при небольших начальных издержках. Однако в последних письмах, которые капитан Обри получил от жены в далёкой Ост-Индии, до того как попал в плен к американцам на обратном пути в Англию, говорилось не то чтобы о прибыли, а скорее о странных самовольных поступках Кимбера, о весьма обременительных инвестициях в дороги, горное оборудование, паровые машины, глубинные шахты... Джек очень хотел, чтобы ситуация прояснилась. И он был совершенно уверен, что так и случится, поскольку Софи и Стивен Мэтьюрин ничего не понимали в бизнесе. Джек же основывал собственное мнение на голых фактах и цифрах, а не одной интуиции: в любом случае, он лучше любого из них понимал, вокруг чего крутится мир. Но больше этого ему не терпелось узнать новости о детях, дочерях-близняшках и сыне: Джордж, должно быть, уже начал говорить. Эта жажда новостей была одной из самых сложных вещей во время заточения, ведь ни одно письмо так и не пришло. Больше всего же он хотел видеть Софи и услышать её голос — последние её письма, написанные ещё до начала американской войны, попали к нему на «Яве», и он зачитывал их до дыр, пока бумага не истерлась на сгибах, читал снова и снова, пока они, как и почти всё, что он имел, не сгинуло в море. А после этого, — ни слова. От ста десяти градусов восточной долготы до шестидесяти градусов западной, почти полмира, — и ни одного словечка. Такова судьба моряка, он понимал — ведь пакетботы, да и прочий транспорт, весьма ненадёжны. И всё же временами чувствовал себя обиженным.

Обиженным судьбой вообще, а вовсе не Софи. Их брак, надёжно скреплённый очень глубоким чувством и взаимным уважением, был счастливее, чем у многих. И хотя один из его аспектов был не совсем удовлетворительным для человека жизнерадостного, каким был Джек — можно сказать, что в каких-то вопросах Софи была собственницей, подчас поддаваясь ревности,— всё же она составляла неотъемлемую часть его самого. Она не была безупречной в той же степени, как он сам, и иногда бывали моменты, когда Джек понимал, что его ошибки не столь серьёзны, как её. Однако всё это было забыто, стоило лишь представить себе ту пачку писем, что ждала его за гладью воды здесь, в Галифаксе.

— Скажи, Джек, — спросила Диана, — Софи намучилась с последним ребёнком?

— Что, — вскричал Джек, моментально покинув свои грёзы. – Намучилась с Джорджем?

Надеюсь что нет, правда надеюсь. Она не упоминала об этом. Я был в то время на Маврикии. Но по-моему, могло быть очень тяжко.

— Да, так мне и сказали, — сказал Диана, и, сделав паузу: — А вот и Стивен.

Несколькими минутами позже к борту пристала шлюпка, они ещё раз простились, скорее с кораблём, чем с его командой, ведь с людьми они обязательно встретятся на берегу в череде праздников, которые последуют за победой – комендант уже упоминал, что будет бал. Диана отвергла предложение Уоллиса использовать «боцманское кресло» и спустилась вслед за Стивеном, проворно и быстро как мальчишка, заставив экипаж шлюпки с отсутствующим видом осматривать горизонт, лишь бы не увидеть её ног. Она призвала оставшихся на корабле хорошенько присматривать за её чемоданом.

— Ведь это всё, всё немногое, чем я владею, — с улыбкой произнесла она прямо в опутанное чарами лицо мистера Уоллиса.

Устроившись на кормовой банке направляющейся к берегу шлюпки, они представляли собой весьма любопытную группу. Группу, крепко связанную клубком запутанных отношений. Ведь речь шла не только о двух мужчинах, ещё не так давно боровшихся за её расположение, что чуть не разрушило их дружбу, но и о самой Диане, которая была любовью всей жизни Стивена, его заветной мечтой. В Индии она предпочла ему американца по фамилии Джонсон, очень богатого, чья компания стала казаться ей всё более и более неприятной по прибытии в Штаты, а после начала войны и вовсе невыносимой. Именно тогда Мэтьюрин прибыл в Бостон в качестве военнопленного, и они вновь сблизились. Но несмотря на то, что он всё ещё восхищался её духом и красотой, сердце его словно онемело. Стивен и сам не понимал, какие перемены в ней или в нёмсамом могли служить причиной этого. Но отдавал себе отчет, что пока его сердце вновь не оттает, источник его жизненных сил останется иссякшим. Как бы то ни было, они бежали вместе, добравшись до «Шэннона» на шлюпке. Была заключена помолвка, которую, как считал Стивен, Диана воспримет как должное, возможно, как средство вернуть своё гражданство, и которую, к его удивлению, она приветствовала, хотя вплоть до этого времени он думал о ней как о женщине с самой развитой интуицией среди своих знакомых. Действительно, если бы не бой, они бы уже стали мужем и женой по английским законам, хотя и не по законам католическим (ведь Мэтьюрин был папистом), Филипп Броук получил бы шанс применить власть капитана и провести церемонию посреди моря, а Диана вновь бы стала британской подданной, вместо того, чтобы по бумагам проходить как подданная американская.

Но несмотря на все эти подводные камни и хитросплетение чувств, они весело и беспечно общались всю дорогу от посадки в шлюпку до самого дома коменданта, расставшись добрыми друзьями. Джек отправился представить рапорт комиссионеру, затем справиться о почте и их наёмной квартире, Стивен – в неизвестном направлении с обёрнутым парусиной пакетом под мышкой, единственным багажом, который у него был, ну а Диана осталась в компании коротконогой добродушной леди Харриет Колпойз.

Стивен не назвал пункта своего назначения, но при желании было бы не сложно догадаться, кто его таинственные знакомые. За время долгой совместной службы капитан Обри выяснил, что хотя доктор Мэтьюрин несомненно был выдающимся врачом, выбравшим судьбу корабельного хирурга вместо возможности свершения открытий в области естествознания (что было его основной страстью, проигрывающей лишь желанию свергнуть Бонапарта), он также являлся самым ценным шпионом на службе у Адмиралтейства. Непосредственно перед их побегом Диана была свидетельницей тому, как Стивен собирал множество бумаг, находящихся в комнатах, которые она делила с мистером Джонсоном в Бостоне, объясняя свои действия тем, что они будут очень интересны офицеру разведки, которого он имеет счастье знать в Галифаксе, тех самых бумаг, что находились сейчас в пакете. Стивен полностью отдавал отчёт своим действиям, но годами выработанная привычка, уже ставшая второй натурой крайняя осторожность, благодаря которой он продолжал существовать, заставляли его хранить секретность в любых обстоятельствах. Это же стало причиной того, что направляясь к месту службы своего знакомого, он выбрал кружной путь, всматриваясь в витрины магазинов и в полной мере пользуясь тем, что в них отражалась вся улица, находящаяся позади. Эти меры предосторожности соблюдались непроизвольно, но здесь это было необходимостью, ведь он лучше других в Галифаксе знал, что в городе имеется несколько американских агентов.

И гнев Джонсона, в одночасье лишённого любовницы и бумаг, должен был заставить того из кожи вон лезть ради мести.

Как бы то ни было, он добрался до ведомства незамеченным и с лёгким сердцем, и незамедлительно представился. Майор Бек, морской офицер, занимающийся разведкой на Северо-Американской станции, тотчас же принял его. Раньше им не доводилось встречаться, и Бек оглядывал посетителя с живым интересом: доктор Мэтьюрин имел в департаменте великолепную репутацию одного из немногих агентов, которые действовали добровольно, невероятно эффективно и профессионально. И хотя ирландско-каталонское происхождение Мэтьюрина означало, что он главным образом является экспертом покаталонским вопросам, Бек знал, что доктор не так давно буквально совершил подвиг, уменьшив ряды находящихся на французской службе агентов, использовав для этого одну только ложь и компрометирующую информацию, переправленную в Париж легковерными американцами. Так как это входило в сферу его интересов, Бек был официально ознакомлен с этой информацией. Но он также слышал и более расплывчатые, менее официальные отчёты о других не менее блестящих операциях в Испании и Франции, так что оказался совершенно разочарован тощей, потрёпанной и непримечательной личностью, что сидела за столом напротив, неторопливо вскрывая парусиновый пакет. Вопреки здравому смыслу, Бек ожидал встретить кого-то больше похожего на героя, уж точно не человечка в очках с затемненными стеклами.

Размышления Стивена были в той же степени нелестными для собеседника. Он пришёл к выводу, что Бек был несколько уродливым типом с выпученными водянистыми глазами, прямыми волосами песочного цвета, без подбородка и видимого адамова яблока и, несмотря на высокий лоб, обладающего спокойным взглядом, никуда особенно не направленным. «Неужели мы все сделаны так криво?» — дивился доктор, заодно перебирая в уме некоторых своих коллег.

Они немного побеседовали о победе. Бек высказывался с энтузиазмом, что прибавило красок его нездоровому тонкокожему жёлтому лицу, а Стивен неуклонно отрицал какую бы то ни было осведомлённость в деталях произошедшего: он провёл в трюме всё время от первого выстрела до последнего, не зная ничего ни о развитии схватки, ни о количестве британских дезертиров, служивших на американском судне, как и о том, что было им обещано за измену. Казалось, Бек был разочарован.

— Я получил ваше предупреждение о французах в Бостоне, — сказал Стивен, пытаясь ослабить узел галстука, — и благодарен вам за него. У меня было время подготовиться к встрече с ними.

— Надеюсь, ничего неприятного не произошло, сэр? Дюран имеет репутацию самого беспринципного и решительного офицера.

— Понте-Кане был ещё хуже: предприимчивый, пронырливый малый, который на время заставил меня забеспокоиться. Но для его каперов я сработал как стопорный узел. –

Доктор Мэтьюрин был горд удачно использованному морскому термину: иногда у него получалось употреблять их к месту, но вне зависимости от того, удачна была попытка или нет, он всегда выдавал их, получая при этом нескрываемое удовольствие, примерно так же многие употребляют греческие или латинские выражения. – И подвёз его на закруглённой корме, — добавил он. – У вас вообще есть нож? Эта верёвка совершенно не стоит того, чтобы с ней возиться.

— Как же вам это удалось, сэр? – спросил Бек, передавая ножницы.

— Я перерезал ему горло, — сказал Мэтьюрин, рассекая перевязь.

Майор Бек привык к кровопролитию в открытой и тайной войне, но тот будничный и невыразительный тон, с которым визитёр произнёс эти слова, заставили его сердцепохолодеть. В добавок к этому, Мэтьюрин снял очки и уставился на Бека своими безжизненными бледными глазами, единственным, что запоминалось на его лице.

— Что ж, сэр, — сказал Стивен, наконец достав документы, — несомненно, вы знакомы с ролью мистера Гарри Джонсона в американской разведке?

— Да, действительно. – Бек имел информацию о действиях своего главного оппонента в Канаде: с первых дней назначения он боролся с хорошо организованной и прекрасно снабжаемой сетью агентов Джонсона.

— Прекрасно. Эти бумаги я взял у него со стола и из его сейфа в Бостоне. Французы консультировали американцев, но я положил конец этим интригам.

Одну за другим доктор выложил бумаги на стол майора: список американских агентов в Канаде и Вест-Индии с комментариями, шифры, которые следует использовать при различных обстоятельствах, письма на имя министра, содержащие подробный доклад по вопросу отношений между французской и американской разведками, краткая характеристика агентов его французских коллег, их возможностей и намерений, намётки будущих операций, полная оценка позиции Британии на Великих озёрах...

К тому времени, когда последний документ занял место на столе, Стивен достиг и даже превысил любые героические ожидания, которые на него возлагались. Из-за кучи бумаг майор Бек разглядывал доктора с глубоким уважением, почти с благоговением.

— Это превосходно, — сказал он, — превосходно всё, то что вы сделали. Безупречная работа, боже мой! Один только список даст работу расстрельной команде на недели вперёд. Я должен проанализировать все данные. Эти документы станут моими спутниками на долгие ночи.

— Не сами эти документы, сэр, если позволите сказать. Сэр Джозеф со своими шифровальщиками должен над ними поработать, — лицо майора скривилось, когда прозвучало имя сэра Джозефа, — и я предлагаю отправить большую часть бумаг в Лондон с первым же подходящим судном. Так что остаются копии, хотя как вы знаете, это тоже может вызвать кое-какие проблемы. Как бы то ни было, перед тем как мы станем обсуждать возможность копирования или что-то ещё, я должен высказать одно наблюдение и одну просьбу.

— Речь о Диане Вильерс, любовнице Джонсона и перебежчице?

— Нет, сэр, — ответил Стивен, уставившись на майора холодным немигающим взглядом.

– Нет, сэр, мисс Вильерс не была любовницей Джонсона: она лишь приняла его покровительство на чужбине. И она никоим образом не изменница. И дело не только в том, что у них произошла весьма резкая размолвка, когда он попытался завербовать её для войны против её родины, но и в том, что именно ей я обязан выпавшим шансом завладеть этими документами. Мне досадно слышать, что ее имя употребили в таком ключе.

— Да, сэр, — после минутного колебания сказал Бек, — и я говорю это, допуская возможность ошибки, не намереваясь ни в малейшей степени выказать неуважение леди, но мне кажется, что в Штатах она подала бумаги для получения гражданства.— Это был безрассудный поступок, который она расценивала как пустую формальность, не ставящую под сомнение вопрос о её действительной преданности. Ей представили дело так, будто это позволит облегчить процесс получения мистером Джонсоном развода. –

Стивен отметил некую тень понимания, возможно даже потворства, мелькнувшую в глазах майора. Он нахмурился и продолжил более холодным тоном. — Но так как формально она подданная наших врагов, сэр, позвольте заметить – прошу рассматривать это как мое взвешенное мнение, я хочу, чтобы на её имя были выписаны обычные документы, как на любого из наших людей. Хотя в то же время должен подчеркнуть, что она совсем не знает или лишь смутно догадывается о моей связи с ведомством. Я привёз её с собой, и не говоря уж о прочих соображениях, было бы неприемлемым, если ей досаждали или чинили какие-то препятствия.

— Откровенно говоря, сэр, — произнёс майор Бек, звоня в колокольчик, — я рад, что вы мне это сказали. Арчболд сцапал бы ее ещё до темноты. У нас уже было некоторое количество таких женщин – как бы то ни было, леди, без сомнения, относится совсем к другой категории.

Вошёл его помощник, человек уродливый в той же степени, что сам Бек, но с более выраженной степенью этого уродства и с меньшими следами интеллекта на лице.

– Мистер Арчболд, — сказал майор, — документы на имя мисс Вильерс, будьте добры.

Принесли бумаги, Бек скрепил их официальной печатью и собственной подписью и передал со словами:

— Но позвольте заметить, сэр, что удостоверение действует только на моей территории.

Если леди решит вернуться в Англию, могут возникнуть известные трудности.

Стивен не стал распространятся, что эти трудности он собирался обойти, женившись на Диане, и таким образом вновь вернув ей британское гражданство. Он привык иметь свой план действий. В любом случае, он чрезвычайно устал, как от исключительного напряжения во время побега, так и от непрерывных забот как хирурга на борту обоих кораблей после стычки. Ответа не последовало, так что после нескольких минут, проведённых в тишине, Бек сказал:

— Мне кажется, сэр, вы говорили о какой-то просьбе?

— Конечно. Надеюсь, вы уполномочите казначея акцептовать перевод из моего лондонского банка. Я безотлагательно нуждаюсь в деньгах, и это очень меня стесняет.

— Что касается денег, доктор Мэтьюрин, — вскричал Бек, — умоляю вас не связываться с казначеем, его семью с половиной процентами и этой бумажной волокитой. В моём распоряжении есть деньги, которые несомненно решат ваши трудности. Они выданы мне для добычи информации, и лишь одного из этих документов будет достаточно, чтобы мои траты сочли оправданными...

— Вы очень добры, сэр, — сказал Стивен, но должен подчеркнуть, что с самого начала моего сотрудничества с ведомством я не принял ни одного бирмингемского полупенни за свои услуги. Нет. Записки казначею будет вполне достаточно, если вы будете так добры.И возможно вы отдадите в моё распоряжение пару осмотрительных и крепких парней:

граница не так далеко, и пока вы не разобрались с агентами из списка мистера Джонсона, мне не стоит бродить по Галифаксу в одиночку.

Сопровождаемый впереди одним неброским парнем, шести футов ростом, ещё одним позади и в кампании третьего, Стивен отправился в контору казначея, чтобы заключить свою сделку, откуда вышел с приятной выпуклостью в кармане, и остановился, погрузившись в размышления. Затем, вместе со своим сопровождением, сделал несколько нерешительных шагов по улице и замер на углу. «Я в замешательстве», — пробормотал он.

— Сэр? – спросил охранник.

— Я в замешательстве. Не знаю, где я остановился.

На улице почти никого не было, все кто мог отправились в гавань, глазея на «Шэннон» и «Чезапик», и среди этой вдруг возникшей пустыни оставшаяся пара сопровождающих старались казаться незаметными, праздношатающимися и как будто вовсе не знакомыми друг с другом. Вскоре они заметили кивок своего коллеги, и подошли к перекрёстку.

— Этот джентльмен растерян, — произнёс один. – Не знает, где остановился.

— Возможно, он забыл название гостиницы, — предположил другой, и вся компания уставилась на Стивена.

— Вы забыли название гостиницы, сэр? – спросил первый, наклонившись и произнеся эту фразу Стивену в самое ухо. Доктор провёл рукой по заросшему щетиной подбородку, глубоко задумавшись и стараясь собраться с мыслями.

— Скорее всего он остановился у Бэйли, — сказал другой. – Там останавливается большинство врачей.

— Та гостиница – «Бэйли», сэр? – спросил первый, вновь наклонившись.

— У Уайта? У Брауна? «Козёл и компасы»? – спрашивали остальные, обращаясь скорее друг к другу, чем к доктору Мэтьюрину.

— Есть! – воскликнул Стивен. – Я знаю что делать. Отведите меня в то место, где офицеры получают свою почту.

— Нам стоит поторопиться, сэр, — сказал первый. – Стоит даже припустить бегом, сэр.

Иначе они уже закроются. – И, преодолев несколько сотен ярдов, задыхаясь, добавил: — Ну вот! Этого я и боялся. Ставни опущены.

Ставни и правда были опущены, но дверь оставалась приоткрыта. Однако даже если бы она была плотно закрыта, мощный командирский голос капитана Обри всё равно бы разносился по улице.

– Что, к дьяволу, вы имеете в виду под этим вашим «после закрытия», ленивый щенок? –

вопрошал он. – Чтоб тебя...Когда Стивен распахнул дверь, крики стали громче, и он заметил, что Джек схватил юношу за оборки рубашки, время от времени встряхивая его и обзывая «чертовым уб»...

По воле случая они развернулись и Джек крикнул Стивену: — Он говорит, что уже закрыто!

— Дело не только в этом, сэр, — сказал клерк Стивену, ища в его лице спасение, — только у мистера Гиттингса есть ключи. Неразобранной почты нет, а я не могу открыть сейф без ключей, вот в чём дело. – Он промокнул слёзы рукавом и добавил: — Кроме того, для капитана Обри ничего нет, даю вам честное слово, хотя я всегда рад сделать одолжение любому джентльмену, который обращается с нами культурно.

Стивен осмотрел сейф. Это была старомодная вещица с обыкновенным барабанным замком, которая вряд ли больше нескольких минут могла устоять перед его мастерством.

Но место и время для демонстрации подобных талантов было совершенно неподходящими, – Рад встрече с вами, капитан Обри, — сказал он. – Название нашей гостиницы или постоялого двора вылетело у меня из головы, а я смертельно устал. Что угодно бы отдал за удобную постель.

— Ты и правда выглядишь необычайно измотанным, — сказал Джек, выпуская рубашку из рук. – Практически измождённым. Мы остановились в «Козле», и я отведу тебя прямо на место. – Послушайте-ка, сэр, — обращаясь к клерку в последнем всплеске гнева и разочарования, — я вернусь первым делом с утра, вы меня поняли?

На улице Стивен поблагодарил провожатых, отправив их назад с наилучшими пожеланиями к майору Беку, и дальше друзья отправились в компании друг друга.

— Какой жалкий день, будь он проклят, — сказал Джек. – Разочарование на каждом шагу – вот уж действительно встреча, достойная героев. Город переполнен солдатами и мне удалось найти для нас лишь эту комнатушку в «Козле».

— Очень жаль, — сказал Стивен, который часто делил каюту с капитаном Обри, возможно самым прославленным храпуном во флоте.

— Потом, когда я отправился подать рапорт, комиссионера не оказалось на месте. Его ждала толпа народу: мы посплетничали и я узнал пару неприятных вещей. Харт вернулся в Адмиралтейство, и назначил этого типа, Рэя, исполняющим обязанности второго секретаря.

— Боже мой, — сказал Стивен себе под нос, и тому были причины: Джек, в бытность энергичным холостяком на Минорке, неоднократно наставлял мистеру Харту рога, а рогоносцы склонны пускать свои наросты в ход даже спустя много времени после их получения. Кроме того, Джек также публично и справедливо обвинил мистера Рэя в жульничестве за карточным столом, который даже после этой истории, однако, не потерял авторитета на госслужбе. Это было обвинение, которое мистер Рэй не счёл достойным ответа в обычной в то время манере, но и шансов, что он молча его вынесет, было мало.— Я ждал сколько мог, но примчавшись на почту, — а я могу сказать тебе, Стивен, что оживлённый бег дело весьма необычное в моём возрасте, — всё что я обнаружил – лишь ещё одно разочарование. Какой жалкий день.

— Эге-гей, муженёк, — из сумерек раздался голос прелестной шлюхи. – Пойдём со мной, и я подарю тебе поцелуй.

Джек улыбнулся, покачал головой и продолжил свой путь.

– Ты заметил, что она назвала меня муженьком, — сказал он, сделав несколько шагов. –

Они частенько так называют. Я считаю брак естественным состоянием, так что подобное отношение кажется менее неправильным.

Упоминание о браке напомнило Стивену, что он собирался отнести сертификат, взятый у Бека, этот важный документ, священнику, и организовать церемонию для себя и Дианы.

Но в данный момент он еле передвигал ноги – вся усталость последних дней навалилась на него как густой туман, хотя, казалось, этот бесконечный кризис закончился. В живых остался лишь дух противоречия.

– Вовсе нет, — сказал он. – Наоборот, как говорил один из великих в давнюю эпоху, для мужчины и женщины настолько странно жить в состоянии брака, что мы находим любые причины, чтобы сберечь это состояние, и ограничения, которые налагает культурное общество чтобы предотвратить развод, едва ли достаточны, чтобы удержать их вместе.

— Слушай! — воскликнул Джек, немного притормозив. Вниз по улице по направлению к гавани какой-то оркестр затянул «Сердцевину дуба» и огромное скопление людей или подпевали или шумно выражали одобрение. Дымка и радужные отблески факелов виднелись над крышами, а внезапно показались и сами языки пламени, в дальней стороне улицы, на которой они находились – стихийная процессия моряков и гражданских, веселясь и пританцовывая, пересекала улицу, и со всех сторон всё больше людей стремились присоединиться к толпе, среди них мелькнула и прелестная шлюха.

Доброжелательный нрав вновь овладел Джеком.

– Это уже лучше, — сказал он. – Больше похоже на встречу героев. Боже, Стивен, я так счастлив, не беря в расчёт все эти неприятности. А завтра, когда я заполучу письма Софи, я буду ещё счастливее. А вот и другой оркестр вступает!

— Всё, о чём я прошу, — сказал Стивен, — это чтобы они приветствовали своих героев подальше от «Козла» – не ближе фарлонга от гостиницы. Хотя я уверен, что усну, даже если десяток оркестров будет наигрывать в коридоре.

И они легко могли играть там, по крайней мере под его окном, ведь этой ночью команда «Шэннона» от всего сердца праздновала победу, и Галифакс до рассвета и даже позднее сотрясался от шума, сопутствующего веселью. Но доктор Мэтьюрин спал как убитый до рассвета, пока солнечный луч, прокравшийся за полог кровати, не вернул его наконец к бодрствованию. Его тело ощущалось им в приятной степени обессиленным и совершенно расслабленным. Разум отдохнул, был спокойным и чистым. Он мог бы сейчас забраться на бимс и лечь там, погрузившись в размышления, возможно упав оттуда, какпроисходило не раз, если бы не услышал какой-то искусственный кашель. Кашель человека, кто не хочет будить своего товарища, если тот ещё спит, но желает напомнить о своём присутствии, если он уже проснулся.

Он отбросил одеяло и наткнулся на взгляд Джека, на удивление мрачный взгляд. Джек стоял у окна, его фигура казалась невероятно высокой, даже выше чем обычно, и Стивен решил, что такое впечатление возникло из-за того, что он снял перевязь и вытянутые по швам руки изменили пропорции тела. Увидев Стивена, Джек улыбнулся, пожелал тому доброго утра или скорее дня и добавил:

— У меня для тебя несколько писем.

Стивен на секунду задумался. По крайней мере отчасти причина грусти Джека проистекала от того, что он носил широкую креповую перевязь вокруг руки. Но было и что-то ещё.

– Который час? – спросил он.

— Только что наступил полдень, и мне уже пора, — сказал Джек, передавая доктору небольшую связку писем.

— Утром ты не терял времени, не сомневаюсь, — сказал Стивен. Он разглядывал конверты без особого интереса.

— Да. Я был на этой проклятой почте, не успели они отворить свои двери. Начальника не было, но я и так заставил их перевернуть всё вверх дном – такой беспорядок, ты не поверишь, — но для меня ни строчки.

— Кое-что могли забрать американцы или потерялось в море, дружище.

— Знаю, знаю, — сказал Джек. – Но даже с учетом этого... как бы то ни было, скулить не в моём характере. Затем я доставил рапорт комиссионеру, который был очень вежлив и доброжелателен и поделился хорошими новостями о Броуке — тот уже может просидеть добрый час, связно говорит и вполне способен собственноручно написать рапорт.

Комиссионер пригласил отобедать после похорон, но мне показалось, я ощутил какую-то скованность и после долгого хождения вокруг да около всё прояснилось. «Акаста» мне не достанется, но я отправлюсь домой. Меня не было слишком долго и её отдали Роберту Керру.

«Акаста» была сорокапушечным фрегатом в очень хорошем состоянии, одним из немногих, способным сравниться с тяжеловесными американцами, и Стивен знал, что Джек рассчитывал взять её под командование в этих водах. Он пытался подобрать слова, которые могли бы смягчить удар, но не найдя ничего подходящего.

— Я опечален, Джек. Но послушай, если у тебя болит рука или ты чувствуешь беспокойство, тебе следует взять её на перевязь. – Доктор потянулся, зевнул, снял ночной колпак и добавил: — Ты что-то говорил о похоронах?

— Да, конечно. Ты наверное ещё не проснулся, Стивен. Мы хороним беднягу Лоуренса с «Чезапика».— Мне тоже стоит пойти? Я буду готов через мгновенье. Мне бы хотелось засвидетельствовать своё почтение, если так принято.

— Не стоит. По традиции присутствуют лишь чины того же ранга, не считая прикомандированных и офицеров корабля. Стивен, мне пора. Скажи, тебе удалось достать денег? У меня не будет времени между похоронами и обедом и мне бы хотелось кое-что сделать как можно скорее.

— Они в кармане моего пальто, что висит у лестницы.

Джек извлёк пачку банкнот, взял сколько нужно, поблагодарил Стивена, пристегнул клинок и сбежал по лестнице.

Все пост-капитаны в Галифаксе собрались на оружейной верфи. Джек был знаком с большинством, но успел поприветствовать лишь некоторых из них до того как пробили часы. С точностью до минуты вынесли гроб, эскортируемый морскими пехотинцами, за которыми шествовала траурная процессия, сформированная из нескольких американцев, которые могли идти, солдат, капитанов, шедших попарно, генералов и коменданта.

Они маршировали под приглушённые звуки барабанов, и веселье на улицах смолкало при их приближении. Джек принимал участие во многих подобных процессиях, некоторых и правда очень мучительных – товарищи по плаванию, близкие друзья, кузен, его собственные офицеры и мичманы – но он никогда так не жалел о командире противника, как о Лоуренсе, который был ему по душе, выведшем корабль на бой и управлявшем им в очень искусной манере. Спустя какое-то время чётко отбиваемый ритм и маршировка заставили горькое разочарование сегодняшнего утра отступить. А четко проведённая церемония, надгробная речь капеллана и шум падающей на крышку гроба земли и правда сделали его смертельно мрачным. Залп салютной команды, отдавшей последние почести, заставил Джека отбросить занимавшие его мысли, но не прогнал мрачное настроение.

Хотя смерть была неотъемлемой частью его призвания, он не мог забыть образ капитана Лоуренса, стоящего на квартердеке перед тем как раздались первые разрушительные залпы. И он находил царящую среди своих товарищей жизнерадостность чрезвычайно раздражающей. Их уважение к покойному не было притворным, и официальное поведение до того как все разошлись не было лицемерным, скорее это уважение относилось к чужому, хотя несомненно храброму и способному командиру, к абстрактному врагу и офицерскому командованию в целом.

— Вы были знакомы с ним, кажется, — сказал его сосед, Гайд Паркер с «Тенедоса».

— Да, — ответил Джек. – Он навещал меня в Бостоне. На «Хорнете» ему удалось захватить «Пикок», а с ним и одного из моих офицеров. Покойный был с ним очень обходителен. Знаете, Лоуренс вообще был весьма отважным парнем. Лучшего и желать было нельзя.

— Да, — сказал Паркер, — это самое обидное. Но омлет не сделать, не разбив яиц, знаете ли. И нельзя одержать победу без пополнения списка погибших. И клянусь честью, это доблестная победа! Сомневаюсь, что был когда-то более счастлив, когда увидел«Шэннон», ведущим свой приз. И конечно я не веселился так шумно и так долго сколько себя помню. Я охрип как коростель.

Общая радость, охватившая военную станцию, стала ещё более заметна на великолепном обеде, устроенном комиссионером. Джек снова пережил всё, вспомнив каждый манёвр этого незабываемого действа, восхищаясь матросами, так ловко управлявшимися с парусами и разбиравшими такелаж, описав каждое движение обоих фрегатов, в чём изрядно помогли две модельки, захваченные с верфи.

Оба хозяина дома были одинаково учтивы, — радостный Колпойз, который горланил песню, когда Джек поднялся по лестнице и гостеприимная, словоохотливая хозяйка, совершенно довольная жизнью несмотря на заботы, связанные с подготовкой грандиозного бала, который нужно было организовать в такой короткий срок. Всеобщее воодушевление также заразило и Диану, ведь лишь немногие из дам любили балы больше неё, и она поприветствовала Стивена особенно ласково, расцеловав в обе щёки.

– Я так рада видеть тебя здесь, — сказала она. – Можно было не отправлять твою карточку с посыльным, а вручить лично. Я помогала леди Харриет писать их с самого завтрака. Половина состава флота здесь, а обычных солдат просто не счесть.

— Мою карточку? – спросил Стивен, подозрительно рассматривая её на расстоянии вытянутой руки.

— Твоё приглашение на бал, дорогой. Бал, знаешь ли: очень большая вечеринка, где люди обыкновенно танцуют. Ты ведь умеешь танцевать, Стивен?

— На свой лад. В последний раз я танцевал в Мелбери-Лодж, ещё когда был мир. Ты была так добра, согласившись потанцевать со мной, и менуэт вышел на загляденье. Надеюсь, что ты вновь будешь так же мила.

— Увы, Стивен, я не могу. Мне нечего надеть. Но я буду наблюдать с галереи. Можешь время от времени приносить мне кусочки льда, и мы перемоем косточки всем танцорам.

— Неужели в твоём чемодане нет ничего подходящего?

— Ох, времени что-то выбрать совсем не было, да и я была не в себе. Кроме драгоценностей я захватила лишь несколько смен белья и чулок – словом, что попалось под руку. И во всяком случае, никто мне не сказал, что меня пригласят на бал.

— В Галифаксе есть модистки, Вильерс.

— Модистки из Галифакса, — сказала Диана, от души рассмеявшись – впервые с самой их встречи в Америке — и его сердце затрепетало. – Нет. В этой пустыне существует лишь одна надежда: леди Харриет знакома с одной очень ловкой француженкой, которая контрабандой возит вещи из Парижа: этим утром она привезла целую груду, в том числе платье из голубого люстрина, которым мы обе восхищались. Конечно, леди Харриет не станет его носить. Рукава вот такой длины, прелестный вид со спины и в лицо, но с её слов, в нём она будет похожа на статую. Она выбрала замечательный муслиновый наряд цвета merde d’oie , но по крайней мере, он без всяких там легкомысленных вырезов, его как раз сейчас подгоняют под фигуру. Мне стоило купить голубое, но мадам Шозезаломила цену, а мне ещё предстоит растянуть те гроши, что я захватила с собой. Знаешь ли ты, дорогой, что мне пришлось штопать пару чулок прошлым вечером. Был бы это Лондон, Париж, да хоть Филадельфия, я бы смогла продать пару жемчужин, сняв их с ожерелья. Но в этой пустыне не найдёшь ничего кроме подделок. Драгоценности — единственное, в чём я действительно разбираюсь, и было бы отчаянной глупостью хоть какие-то из них продавать в Галифаксе. Жемчуга набобов в Галифаксе! Можно ли такое вообразить?

В устах любой женщины подобная тирада расценивалась бы как требование, причём весьма вульгарное. С Дианой было совсем не так. Она имела привычку, и как мог судить Стивен, никогда ей не изменяла, говорить с ним предельно прямо, без обиняков, не ходя вокруг да около, будто они были сделаны из одного теста, можно сказать – единомышленники. И она была искренне удивлена, когда он сказал:

— У нас есть деньги. Я одолжил через Лондон и тебе непременно стоит обзавестись люстриновым платьем. Давай немедленно пошлём за ним.

Наряд принесли. Диана выразила одобрение, и мадам Шозе откланялась, получив свою ошеломляющую цену. Держа платье перед собой, Диана сосредоточенно рассматривая его в зеркало у камина. Выглядела она не лучшим образом, однако радость от нового платья, почти не притупленная годами, проведенными в необычайной роскоши, прелестно оживляла ее.

– Верхняя часть, увы, не вдохновляет, — прищурившись и кивнув собственному отражению, заметила она. – Предполагалось, что платье будут носить с чем-нибудь, скорее всего жемчугом. Я надену свои брильянты.

Стивен осмотрелся. Брильянты, точнее бриллиантовое колье с удивительной бледноголубой подвеской посередине, Диане подарил Джонсон в самом начале их отношений.

По каким-то своим соображениям она совершенно не предавала значения тому, откуда эта вещь у неё взялась. Стивен так не мог. Укол ревности не был выражен острой болью, он скорее проявился в печали, словно Диана произнесла нечто непристойное. Он всегда принимал на веру, что как бы ни поступала Диана, она оставалась верна такту и не могла, не имея на то намерения, сказать что-либо и нанести оскорбление. Возможно, он ошибался. Или, возможно, долгое пребывание в Америке, жизнь среди распущенных приятелей Джонсона, вкупе с выпавшими на её долю страданиями, на время притупили манеры Дианы, в той же мере как эти обстоятельства одарили её небольшим колониальным акцентом, с привкусом бурбона и табака... защита, использующая грубость, вот что это было такое. Но опять же, размышлял он, Джонсон несомненно забрал брильянты назад и Диана, рискнув прихватив их во время побега, могла решить, что она тем самым получила на них неоспоримые права, как пират, победив другого пирата, с чистой совестью присвоил бы и его добро, каково бы ни было происхождение оного. Он поднял голову и произнёс:

— Не слишком ли они будут кричащими на этом, будем честными, провинциальном сборище?— Совсем нет, Мэтьюрин, — был ответ. – Среди прочих тут найдётся несколько модниц.

Многие солдатские жёны берут с них пример – я встретила по крайней мере полдюжины знакомых имён, выписывая приглашения, а кое-кто есть и среди моряков – миссис Вудхауз, к примеру, и Шарлотта Ливсон-Говер, да и сама леди Харриет. Может она не Афродита, но у неё есть изумруды размером с тарелку и она намерена их надеть, не исключая и остальное, что вынесет её бюст, а это немало.

Первый укол прошёл, и Стивена не очень волновало, какое решение будет принято: без сомнений, Диана понимала в таких вопросах лучше него. В Лондоне и Индии она вращалась в очень хорошей, по крайней мере, очень модно выглядящей компании. Он порылся в кармане и извлёк пару бумаг. Первой попалась не та, которую он искал, но увидев её, он улыбнулся и вместо того, чтобы вновь спрятать документ, сказал:

— Это доставили сегодня утром и представь себе, всего получасом ранее я как раз думал о Париже. – Он передал письмо Диане.

— Тебя приглашают выступить в Институте Франции – боже, Стивен, я и не думала, что ты настолько велик. Они хотят послушать о причинах вымирания авифауны острова Родригез. Что за авифауна?

— Птицы.

— Как жаль, что ты не сможешь участвовать. Тебе бы понравилось. Полагаю, они считают тебя нейтралом или даже американцем.

— Всё же, наверное, мне стоит поехать. Как видишь, приглашение прислали сильно загодя и если найти достаточно быстрое судно, то я приму его. Это уже второе приглашение, и в прошлый раз я очень сожалел, что не поехал. Возможно, это самый лестный знак внимания, который я получал, и мне доведётся встретить некоторых наиболее интересных людей Европы. Кювье точно там будет, и у меня есть несколько замечаний по антарктическим китообразным, которые удивят старину Фредерика.

— Но как же ты поедешь? Как ты сможешь попасть в Париж в разгар войны?

— Что касается этого, с соответствующим приглашением и гарантиями неприкосновенности, это вовсе не сложно. Натурфилософия не очень-то считается с этой войной, как и с любой другой, и подобный обмен знаниями дело весьма обычное. Гемфри Дэви, к примеру, выступал со своим хлоридом азота и его очень тепло приняли. Но это вовсе не то, о чём я хотел поговорить.

Мэтьюрин достал второй конверт и положил на стол перед ней.

— А это на булавки, — смущенно произнес он.

— На булавки, Стивен? – в изумлении вскричала она.

— Я всегда считал, что каждой женщине требуется умеренная сумма на булавки.

— Стивен, — смеясь от всей души, — ты покраснел. Клянусь честью, ты весь покраснел, вот уж не чаяла увидеть тебя таким. Нет. Это очень похоже на тебя, но ты итак былслишком добр. У меня есть сто двадцать пять долларов, на которые можно купить кучу булавок. Оставь, Стивен, и обещаю, что скажу тебе первому, когда останусь без гроша.

— Что ж, — сказал Стивен, беря в руки третью бумагу. – Это твой сертификат, в котором говорится, что несмотря на то, что ты чужестранец из недружественной страны, тебя допустят на канадскую землю и что ты можешь тут оставаться пока прилично себя ведёшь.

— О, я буду себя вести просто прекрасно, — сказал она, вновь рассмеявшись. – Но что же за чушь, Стивен, ведь я уже на канадской земле. Я всегда считала всякие бумаги и юридические формальности полной чепухой, но никогда не встречала такую как эта.

«Пока будет угодно Его Величеству», — прочитала она, — а их драгоценное бедное величество даже не в курсе, что я здесь. Вот так штука!

— Да, но об этом знают его слуги. Я говорю тебе с полной серьёзностью, Вильерс, это очень важный документ. Без него тебя бы прогнали, знакома ты с комендантом или нет.

Известно, что по закону ты американская подданная, а раз так, для тебя действуют известные ограничения, вплоть до выдворения.

— Да кого волнуют эти законы и придирки? Любой скажет, что я настоящая англичанка, всегда была и буду. Но скажи же мне, как ты смог её получить?

— Само собой, я обратился к нужным лицам, в частности к офицеру, ответственному за решение подобных вопросов.

— Как любезно, что ты обо всём подумал, — сказала она и расплакалась. – О, Стивен, я совсем забыла, — он мог поклясться, что к ней эта мысль пришла в тот же момент, что и к нему, — были ли они довольны бумагами, которые ты привёз из Бостона? Я помню, ты говорил, что они предназначены какому-то здешнему офицеру разведки. Очень надеюсь, они окажутся ему полезны.

— Увы, похоже они больше касались политических, а не военных вопросов. Как мне сказали, они кое-чего стоят, но я мог бы сделать выбор получше. Боюсь, карьера разведчика не очень мне даётся.

— Что ты, — рассмеялась Диана, — я не могу представить кого-то менее годного для этого, чем ты. Не то, чтобы ты не походил на разведчика, мой дорогой Мэтьюрин, — добавила она, бросив добрый взгляд. – По-своему ты один из самых умных людей из всех, кого я знаю, но ты гораздо счастливее среди своих птиц. Считать тебя шпионом – упаси Бог! – От веселья её щёки запылали румянцем. Стивену редко доводилось видеть её такой беспечной.

— Я могу взять сертификат? – спросил он. – Мне нужно показать его священнику. Без него он не согласится обвенчать нас. Тебя устроит пятница, спозаранку? Полагаю, тебе не нужна особая церемония. Джек может подвести тебя к алтарю и ты снова будешь британской подданной.Всякая весёлость без следа улетучилась с её лица, оставив болезненного вида бледность, землистого оттенка. Она вскочила, стала расхаживать взад-вперёд и затем остановилась у высокого окна, выглядывая в сад и крутя в руках листок бумаги.

— Но ведь у меня теперь есть сертификат, к чему спешить? – сказала она. – К чему все эти формальности? Не думаю, что я не хочу идти за тебя.. но дело в том... Стивен, сделаешь мне одну из своих бумажных сигарет?

Стивен достал сигару, разрезал её пополам и сделал две маленькие самокрутки из листа, вырванного из записной книжки, одну себе, а другую для неё. Он придержал уголёк, чтобы Диана смогла прикурить, но она сказала:

— Нет. Я не могу здесь курить. Леди Харриет может войти. Я не хочу, чтобы она думала – чтобы знала – что она приютила беспутную, выпивающую и курящую особу. Зажигай свою, и выйдем в сад, я покурю там. Знаешь, Стивен, — сказал она, распахивая французское окно, — с тех пор, как ты сказал мне, как связаны бурбон и цвет лица, я не пила ничего, кроме вина, да и того чуть-чуть. Но видит бог, сейчас бы я выпила.

Среди уединенных зарослей они прогуливались бок о бок, преследуемые жидким облаком дыма.

– Со всей этой спешкой, — говорила она, — организацией бала, сплетнями с леди Харриет, заботами о наряде, я совсем не в себе. Я забыла, где была. Мэтьюрин, не будь разочарован, но я хочу подождать. – Пауза. – Ты единственный, кто не задаёт вопросов, кто никогда не бывает нахален, даже когда для этого есть все основания.

Она смотрела под ноги, свесив голову. И хотя они были знакомы много лет, наблюдали друг друга в разных состояниях ума и настроениях, он никогда не видел её такой страдающей и смятённой. Солнце освещало её целиком, и Стивен непредвзято оценивал это опущенное долу лицо. Но до того, как он успел ответить: «Я вовсе не разочарован» или «Конечно, как пожелаешь», — в поле зрения на дальнем конце гравийной дорожки показался дворецкий и закричал во весь голос:

— Достопочтенные миссис Вудхауз и мисс Смит с визитом, мэм.

Диана бросила на Стивена быстрый извиняющийся взгляд и побежала в дом. Дух её мог быть в странном смятении, но двигалась она с совершенной, неосознаваемой грацией, которая всегда производила на него впечатление, и он почувствовал волну нежности, близкую к его прошлой страстной любви. Возможно, её призрак.

Дворецкий всё ещё стоял на том же месте, крепко уперев деревянную ногу в гравий, и дожидался Стивена. Вернее, дожидался его какой-то тип, разодетый дворецким, в ужасном адмиральском оранжевом и пурпурной ливрее. Но его независимая поза, длинная косица и довольная потёртая физиономия раскрыли тайну настоящего происхождения, стоило приблизиться на кабельтов.

— Надуюсь, вы в порядке, сэр? – сказал он, дотронувшись костяшкой пальца до лба.

— Всё хорошо, спасибо, — сказал Стивен, внимательно его рассматривая. В последний раз он видел это лицо истощённым, блестящим от пота, со стиснутыми в попыткесдержать крик зубами, когда Стивен орудовал ножом, в то время как «Сюрприз», безжалостно потрёпанный французским семидесятичетырёхпушечником, с трудом продвигался на запад к Форт-Уильяму. – Но ведь у вас не было ампутации, — сказал он.

— Да, сэр. Баллок, баковый, вахта правого борта на старине «Сюрпризе».

— Ну конечно, — сказал Стивен, пожимая руку. – Я имею в виду, что ногу удалось спасти, я не делал ампутации.

— Да, сэр, вы не делали, — сказал Баллок, — но когда я ходил на «Бенбоу» на Карибах, меня сильно задело книппелем, а наш хирург, как оказалось, вовсе не доктор Мэтьюрин — отхватил ногу за здорово живешь.

— Уверен, что так было нужно, — сказал Стивен.

Это замечание в поддержку коллеги было необходимостью, но не содержало в себе ни капли убеждённости, возможно из-за того, что хирург «Бенбоу» почти всегда был навеселе, а трезвым, что было известно всем, слыл неумехой. Дворецкий с нежностью посмотрел на доктора и сказал:

— Я надеюсь капитан Обри в порядке, сэр? Я слышал, что он сошёл на берег с «Шэннона», довольным как папа римский, и вдвое выше него.

— Превосходно, Баллок, превосходно. Я должен встретиться с ним в госпитале.

— Моё почтение и наилучшие пожелания, сэр, будьте любезны. Джон Баллок, баковый со старины «Сюрприза».

Будучи пленниками в Бостоне, с Обри и Мэтьюрином прекрасно обращались. Они были без гроша и вовсе без тёплых вещей, но морские офицеры фрегата военно-морских сил США «Конститьюшн» удовлетворяли все их нужды. В свою очередь не желая прослыть менее учтивым в подобных вопросах, как и полагал Стивен, Джек был обнаружен в компании раненного американского лейтенанта.

— Ты помнишь Баллока с «Сюрприза»? – сказал он, когда друзья покинули палату.

— Конечно, — ответил Джек. Баковый, очень толковый малый.

— Он передаёт своему старому капитану наилучшие пожелания.

— Что ж, очень любезно, — сказал Джек. – Джон Баллок. Этот человек наводил орудие так, что лучшего просто нельзя желать и бил точно по цели, хотя и не слишком быстро.

Он был командиром расчета погонного орудия правого борта. Но вот что я тебе скажу, Стивен, со старым капитаном он тоже попал в цель. Из-за этих похорон, меланхолии и природной немощи, я чувствую себя словно дедушка самого Мафусаила.

— Ты слишком обильно ешь, брат мой, слишком много пьешь и позволяешь себе слишком много думать. Резвая десятимильная прогулка по влажным, но любопытным лесам Нового Света с целью прогнать меланхолию пойдёт тебе на пользу и вернёт бодрость. Понсе де Леон считал, что Фонтан вечной молодости стоит искать именно вздешних местах. И тебе стоит помнить, что пакетбот из Англии может прийти в любую минуту.

— Позволю предположить, что ты прав насчёт фонтана молодости, Стивен, но насчёт пакетбота ты попал пальцем в небо. Никого не ждут до тринадцатого, а с этими вечными вестами, наверное, и того дольше. Но как бы то ни было, сегодня я бы итак не смог прогуляться, будь там хоть дюжина фонтанов молодости, а в конце пути и пивная в придачу. Мне предстоит работёнка в тюрьме, будь она неладна: я должен попытаться вычислить английских дезертиров, шедших на «Чезапике»: почти все из них сбежали с наших фрегатов. А до этого я должен повидать их помощника капитана, того, который не получил по голове. Ты пойдёшь со мной?

— Нет, сэр. Боевые офицеры это твоя исконная сфера деятельности, а вот гражданские — по моей части. Моя личная проблема на сегодня — это их хирург, необычайно сведущий человек.

Сведущий человек сидел за кружкой хвойного пива в пустой операционной, выглядя измученным заботами, грустным и усталым, но решительным. Он с благодарностью принял предложение Стивена, и они какое-то время вспоминали о некоторых своих случаях из практики, передавая кружку из рук в руки. Когда хвойное пиво – «сомнительное анти-цинготное, сэр, но благодарный напиток в такой день, и без сомнений умеренно ветрогонный» – подошло к концу, Стивен сказал:

— Мне кажется, вы говорили, сэр, что перед тем как уйти в море, практиковали преимущественно среди леди Чарльстона?

— Да, сэр. Я помогал при родах, или, если предпочитаете так это называть, был акушером.

— Вот как. Ваш опыт в подобных вещах вследствие этого гораздо больше моего и я буду благодарен за ваше мнение. Кроме очевидных классических симптомов, какие признаки вы считаете ранним проявлением беременности?

Хирург сжал губы и задумался.

– Ну что ж, — сказал он, — конечно ничего совершенно надёжного нет. Но по моему мнению, общий внешний вид редко обманывает – уплотнение кожи, нездоровый цвет лица на самых ранних стадиях, быстро приходящий в норму, церийный оттенок века и области под глазом, бледность слёзных желёз. И метод старых бабок — осмотр ногтей и волос не стоит презирать. А когда врач знаком с обычным поведением пациентки, он зачастую может составить мнение по изменениям настроения, особенно по части молодых женщин: внезапные, на первый взгляд беспричинные перемены от уныния и тревоги до воодушевления, даже до ликования, способны сказать о многом.

— Сэр, — сказал Стивен, — я в большом долгу перед вами за эти наблюдения.

Глава 2

За время службы в королевском флоте Стивен Мэтьюрин часто размышлял над тем, насколько разные люди становятся морскими офицерами. Ему доводилось иметь дело спредставителями знатных семейств и выходцами с нижней палубы, с теми, кто ни разу не брал в руки книгу и с поэтичными судовыми казначеями, с капитанами, которые могли закончить любое классическое высказывание и с теми, кто без помощи клерка едва ли мог написать связную депешу. Хотя большинство моряков вышло из средних слоёв общества, этот вид людей имел такое сбивающее с толку количество подвидов и локальных рас, что лишь исследователь, выросший в лабиринте английской классовой системы, смог бы найти в нём путь, уверенно оценивая происхождение и текущий статус каждого. Также существовало громадное различие в достатке, особенно среди капитанов, ведь торговые суда были набиты под завязку, и предприимчивый или удачливый капитан мог сколотить состояние на призовых деньгах всего после нескольких часов напряжённой погони, в то время как те, кто вынужден был жить на жалованье, влачили жалкое, полное забот существование настоящего бедняка. Тем не менее, на каждом из них лежала печать призвания: богатый или бедный, неотесанный или учтивый, каждый был потрёпан стихией, а многие и врагами Короля. Даже свежеиспеченный лейтенант успевал провести всю молодость в море, в то время как столь высоко стоящие в списке капитаны как Джек Обри тянули лямку на флоте, с небольшими перерывами, аж с 1792 года. Все они пережили долгую войну с бесконечным ожиданием на просторах океана и случающимися время от времени вспышками бешеной активности.

Ничто из вышесказанного не относилось, однако, к офицерским жёнам, но и здесь многообразие присутствовало. Некоторые моряки, направляемые, вероятно, собственными сообразительными семьями, искали пару среди людей своего круга или классом повыше. Другие после долгого, полного опасностей и утомительного стояния под Брестом, блокады Тулона или трёхгодичного задания в Ост- или Вест-Индии, они иной раз возвращались домой в обнимку с совсем уж неподходящими половинками. И хотя в большинстве случаев такие союзы оказывались достаточно прочными — моряки оказывались великолепными мужьями, часто находясь далеко от дома, а на берегу охотно занимались хозяйством, общее сборище супружеских пар на балу представляло из себя весьма любопытное зрелище.

Притаившись среди горшков с комнатными растениями, Стивен разглядывал гостей.

Несмотря на различия в размере и крое, морская форма превращала присутствующих в единый организм. Мужчины были одеты на один мотив, имея различия в тех деталях, которые были доступны военным, а женщины выбрали наряды по вкусу, и результат получился интересный. Одну он узнал — бывшая служанка из гостиницы «Голова Кеппела» в Портсмуте — ныне дама была закутана в розовый муслин и украшена обручальным кольцом. Но имелись и другие леди, чьи лица казались смутно знакомыми, возможно по другим постоялым дворам, театральным подмосткам или табачным магазинам.

Всё многообразие нарядов чётко разделялось на две половины. Одни дамы могли позволить себе выбрать наряд по вкусу, другие — нет. Почти такое же разделение прослеживалось и по драгоценностям, которые они носили. Многообразие включало в себя и гранатовую подвеску на шее юной леди, которая вышла за лейтенанта, живущего на одно жалованье — сотню в год, — и рубины миссис Ливсон-Говер, которыми можно было оплатить постройку тридцатидвухпушечного фрегата и обеспечить провизией всю команду на полгода вперёд, а также громадные сверкающие изумруды леди Харриет.Однако вовсе не это занимало наблюдающего за толпой Стивена. Он был больше заинтригован манерами леди и их поведением, отчасти в качестве урока женской приспособляемости в обществе, столь сильно привязанному к статусу, врожденному или приобретенному, и частично потому, что у него имелась теория, согласно которой чем более свободным и распущенным было прошлое, тем более сдержанным, корректным и даже излишне щепетильным является настоящее.

Его наблюдения, время от времени прерываемые взглядом на верхнюю площадку лестницы в ожидании Дианы, которая вот-вот должна была одеться, не слишком подтверждали эту теорию, и единственное заключение, которое доктор смог сделать, это что те, у кого изначально имелся вкус, сохраняли его независимо от происхождения, кто же был лишён оного, выглядели неуклюже или манерно, что впрочем, не мешало им наслаждаться собой. Всеобщее веселье и приподнятый дух, связанные с победой «Шэннона», настолько пронизывали всё сборище, что практически каждая женщина казалась привлекательной, а обычное беспокойство о собственном наряде, влиянии и ранге мужа играли заметно меньшую роль, чем обычно. Короче говоря, общая радость и сильная взаимная симпатия на время вовсе упразднили существование различий, в обычное время обусловленных ярко выраженной иерархией на службе, общественным происхождением, достатком и красотой и подчас подкрепляемую случающимися конфликтами.

Это открытие не могло служить оправданием затянувшемуся уединению среди растений –

весьма интересных, между прочим, в основном многоножковых и бромелиевых, – и Стивен двинулся в гущу толпы, где почти сразу наткнулся на Джека, находившегося в компании такого же рослого, но гораздо более тучного человека в форме Первого пехотного гвардейского полка, то есть окутанного сиянием алого и золотого.

– Вот ты где, Стивен! — воскликнул Джек, — Я искал тебя. Это мой кузен Олдингтон, вы знакомы? Доктор Мэтьюрин, полковник Олдингтон.

— Как поживаете? — сказал солдат тоном, больше подошедшим бы тусклому наряду военного хирурга. Стивен лишь отвесил поклон в ответ.

– Бал, по видимому, будет невероятно хорош, — сказал полковник Джеку. — У меня такое предчувствие. На последнем балу, что я посетил, — ох, совсем забыл тебе рассказать, — Софи танцевала со мной в паре, — проходил во время Винчестерской ассамблеи. Весьма жалкое вышло предприятие — не набралось и тридцати пар и ни одной приличной дамы, которой можно было бы полюбоваться. Пришлось искать убежище за карточным столом, потерял четыре фунта десять шиллингов.

— Софи была на балу в ассамблее? – воскликнул Джек.

— Да, вместе с сестрой и прекрасно выглядела. Мы дважды танцевали. Я преувеличиваю, говоря «мы» – боже мой, смотрите какая дама, — воскликнул он, подняв голову к вершине лестницы.

Диана спускалась в длинном голубом платье с россыпью алмазов, затмивших великолепием все остальные драгоценности в этой немаленькой и наполненной весьма небедными людьми зале. Она всегда умела себя подать, а сейчас, спускаясь вниз, стройная и держащая осанку, выглядела просто роскошно.

– Я не прочь с ней потанцевать, — добавил полковник.

— Если хочешь, могу тебя представить, — сказал Джек. – Это кузина моей Софи.

— Раз она твоя кузина, то в какой-то степени она кузина и мне, — сказал солдат и добавил, – будь я проклят, если эта дама не Ди Вильерс! Что же она здесь делает? Я был знаком с ней в Лондоне, целую вечность назад, и представлять меня нет нужды.

Он немедленно тронулся с места, расталкивая толпу словно бык, и Стивен пристроился следом за ним. Джек следил за их уходом: ему было очень не по себе при мыслях о Софи, танцующей в ассамблее. В любое другое время его порадовала бы весть, что она не сидит сиднем дома, но эта стала ещё одной в череде разочарований из-за отсутствующих писем и потери «Акасты». Хотя он не слишком предавался благочестивому негодованию, его воспалённый ум рисовал картину танцующей жены, не находящей времени, чтобы взять перо и написать мужу, притом, как ей известно, чахнущему американскому военнопленному, раненому, больному и без гроша. Она всегда была не тем сочинителем, который регулярно шлёт письма, но до этой минуты назвать её бессердечной было нельзя.

Полковник Олдингтон добрался до Дианы. Одарив Стивена неодобрительным взглядом и резко сменив выражение лица, когда повернулся к даме, он воскликнул:

— Должно быть, вы не помните меня, миссис Вильерс. Олдингтон, друг Эдварда Питта.

Могу я просить вас о танце? – Произнося это, он переводил глаза с лица Дианы и её бриллианты, а затем, проникшись ещё большим уважением, снова на лицо.

— Desolee[1] , полковник – ответила она, — Я уже обещала доктору Мэтьюрину, а затем, если правильно помню, адмиралу и офицерам с «Шэннона».

Полковник не был слишком обходительным человеком. Казалось, в первый момент он вовсе не уловил смысла её слов, а в следующее мгновенье не сообразил как с достоинством выйти из сложившейся ситуации, так что Диане пришлось добавить.

— Но если вы достанете мне льда в память о нашем прошлом знакомстве, буду вечно вам признательна.

Ещё до возвращения полковника начала звучать музыка. Гости выстроились в длинную линию и адмирал открыл бал, станцевав с самой завидной невестой Галифакса, очаровательным и юным светловолосым созданием семнадцати лет с огромными голубыми глазами, так сочащимися удовольствием, благополучием и счастьем, что никто не мог сдержать улыбки, когда она, высоко подскакивая, вышла на середину.

— Ни за какие коврижки не стала бы танцевать с этим мужчиной, — сказала Диана Стивену, пока они ждали своей перемены. – Это просто стареющий самодовольный щенок, таких ещё называют хлыщами — по-моему наихудшее название, которое может звучать в сплетнях. Смотри, ему нашлась партнёрша, мисс Смит. Надеюсь, ей по душе грубая болтовня.Мэтьюрин огляделся и заметил полковника, занявшего место около молодой высокой женщины в красном. Довольно стройная, дама обладала роскошной грудью и была модно одета, а её лицо, не то чтобы очень красивое или милое, казалось оживлённым: чёрные волосы, изящные тёмные глаза и розовый румянец волнения.

– Её платье весьма outre[2] , да и краски слишком много, но похоже, сама себе она нравится, — продолжила Диана. — Стивен, бал, должно быть, будет чудесный. Как ты находишь мой люстрин?

— Он и вправду тебе очень к лицу. А чёрная тесьма на груди – это просто гениально.

— Я знала, что ты заметишь. Её мне доставили в последний момент, потому и пришлось задержаться.

Настала их перемена, и они выполнили все вариации, которых требовал танец, Диана танцевала с обычно присущей ей трогательной грацией, Стивен как минимум удовлетворительно. Когда же они вновь сошлись вместе, заглушая гул бесчисленного количества голосов и музыки, она сказала:

— Стивен, ты довольно мило танцуешь. Я так счастлива.

Из-за танца и тёплого помещения, а может быть из-за блеска собственных бриллиантов и неотразимого платья, её залил румянец. Несомненно, также сказалась пьянящая атмосфера и возбуждение от победы. Хотя Стивен прекрасно знал Диану, ему показалось, что совсем неглубоко под этим захватившим её счастьем бурлят чувства, совершенно иные по своей природе.

Они вновь кружились в танце, когда Стивен заметил помощника майора Бека, разговаривающего с адъютантом адмирала, и к собственному изумлению отметил также, что маленький уродец уже навеселе. Его лицо пошло красными пятнами, которые своим цветом так удивительно контрастировали с мундиром. Он что-то говорил. Выпученные водянистые глаза на мгновенье задержались на Стивене и гораздо на более продолжительное время на Диане. Он облизнул губы.

— Похоже, все абсолютно счастливы, — сказала Диана. – Все, кроме бедняжки Джека.

Вон он стоит у колонны с физиономией как на страшном суде.

В этот момент объявили новый танец и к тому времени, как он был окончен, Джек уже покинул свой пост. Они всей компанией прошлись и сели на софу у двери, где их обдувал приятный тёплый воздух, благоухающий ароматами моря.

Джек отправился к длинному столу, заставленному бутылками и бокалами, впрочем, изрядно прореженными.

— Весьма неплохое, — воскликнул он, глотнув шампанского — Но вот что я скажу, Баллок, не сделаешь ли для меня бокал боцманского грога?

— Конечно, сэр, — согласился Баллок, — будет вам бокал грога. Что вам действительно нужно, сэр, так это что-нибудь кусачее. Имея дело с этими шипучками, можно лопнуть как корова на лугу.Конечно, рецепт Баллока был именно таким, каким обещано, и Джек разомлел, ощущая разлившееся по телу тепло. Перекрывая шум, он поговорил с несколькими офицерами, на время надев дружелюбное и развесёлое лицо, затем сделал небольшую остановку у оркестра. Тут было потише, и он чётко различил выводимую толстым музыкантом для настройки инструментов «ля», слегка в диезе. Вдруг ему вспомнилось как много воды утекло с тех пор, как он сам прижимал к подбородку скрипку, и он задался вопросом, насколько проворными окажутся пальцы повреждённой руки.

– Что это за красавец там у окна? — послышался вдруг голос у него за спиной. Джек устремил взгляд к окну, но обнаружил там лишь пару хихикающих прыщавых мичманов, уже выросших из своих мундиров.

— Да нет же, поближе к оркестру, — добавил вдруг тот же голос, и до Джека дошло, что речь видимо идет о нём.

— Это капитан Обри, дорогая, один из лучших капитанов, – немедленно прозвучало подтверждение догадки. – Могу вас ему представить.

— Безусловно. Он ведь был на борту «Шэннона»?

В это мгновенье Джека и ведущих диалог дам разделил поток людей, стремящихся поскорее добраться до шербета, который только что вынесли. Джек внимательно слушал оркестр. Его и правда можно было назвать красивым, но как правило, такие вещи ему не говорили, так что это было новостью. Теперь же он откровенно наслаждался, очарованный тем, что кто-то посчитал его привлекательным. Точнее говоря, капитан был красавцем для тех, кто не ценил блеска и гибкости юности, но восхищался широкоплечими мужчинами крепкого сложения, со светлыми голубыми глазами и светлыми волосами, кто не обращал внимания на лицо с отметинами от абордажной сабли от уха через всю щёку и ещё одним шрамом, от челюсти до другого уха, оставленным осколком. Было совершенно очевидно, что мисс Смит принадлежала именно к такой категории, ибо после того как Джек обернулся и их представили, её взгляд выражал страстное восхищение, способное умаслить самую тщеславную душу. Он был сильно тронут её расположением, и ответил чрезвычайно внимательным и услужливо-почтительным взглядом. Перед ним стояла энергичная молодая женщина, до крайности пылкая, весьма в его вкусе – особенно грудь.

Сильно не мешкая, он попросил её о танце, затем ещё об одном.

— Разве это не превосходный бал? — спросила она на середине второго танца.

— Лучший из всех, что я видел, — был ответ, причем искренний.

Атмосфера перестала быть давящей. Шум больше не был бессмысленным кудахтаньем дураков, а стал очень даже оправданным весельем весьма приятных людей, празднующих победу, и какую победу! Вновь, с ещё большей силой, он ощутил её величие. Да и оркестр играл на удивление хорошо: вариация менуэта была исключительно мила. Партнерша отлично танцевала. Джеку всегда были по душе оживлённые партнёрши, умеющие танцевать и наслаждавшиеся танцем. Превосходный бал!За весь вечер лишь одно испортило впечатление. Указывая на Диану и Стивена, мисс Смит спросила:

— Кто та дама в голубом платье со столь великолепными бриллиантами?

— Это Диана Вильерс, кузина моей жены.

— А кто этот коротышка, что с ней танцует? Кажется, они близки – танцевали вместе уже несколько раз за этот вечер. А что это за мундир? Не могу опознать.

— Он в сюртуке военного хирурга, но похоже, форменные бриджи надеть забыл. Это доктор Мэтьюрин, и они с Дианой помолвлены.

— Как же так! — вскричала она, — как столь изящная женщина может губить свою жизнь, выходя за простого хирурга?

Решительным тоном, но избегая недоброжелательности, Джек сказал:

— Ни одна дама из тех, что я встречал, не загубила бы свою жизнь со Стивеном. Мы знакомы давным-давно, мы очень близкие друзья и я очень его ценю.

По окончании этой тирады они оказались танцующими в первом ряду, держась за руки.

Она крепко стиснула его ладонь, когда же они вернулись на место, сказала:

— Уверена, что вы правы. Несомненно, он представляет из себя гораздо большее, чем кажется на первый взгляд. Военные хирурги, должно быть, гораздо лучше, чем их коллеги на суше. Просто она столь элегантна. Не могу передать, насколько я ценю красоту в женщине.

Джек ответил, что он тоже ценит женскую красоту, и счастлив лицезреть столь славный её пример в своей партнёрше – безусловно, лучший пример среди всех собравшихся. Лицо мисс Смит не залила краска, и она не опустила головы.

— Право же, капитан Обри! — воскликнула она. Но стоило ему вновь взять её за руку, чтобы закружить в танце, неодобрения в её рукопожатии не ощущалось.

Ко времени, когда пара отправилась на ужин, он знал о ней очень многое: выросла в Ратленде[3] , где её отец держал свору гончих – она обожала лисью охоту, но к несчастью большинство мужчин, участвовавших в охоте, были жуткими распутниками. Была помолвлена с одним, пока не выяснилось, что у него неимоверное число незаконнорожденных отпрысков. Позже брала уроки в Лондоне, где на Ганновер-сквер жила её тётушка. Также Джек с удивлением узнал, что ей тридцать. Сейчас она вела хозяйство своего брата Генри, военного, который проявил недальновидность, став интендантом. Сейчас он находился в отъезде, инспектируя армейские магазины в Кингстоне, — весьма скучное занятие. Боевые офицеры ничуть не лучше. Занимаются маршировкой и муштрой, доводя их до совершенства. Совсем не чета военно-морскому флоту. Мисс Смит никогда не была так восхищена, как в тот день, когда увидела, «Шэннон», ведущий «Чезапик». Она разделяла восторг морских офицеров, она ликовала.

Джек, видя это румяное и энергичное лицо и слыша дрожащий от восторга голос, вполне в это верил.Уже за столом мисс Смит умоляла его описать битву в мельчайших деталях, и он удовлетворил её просьбу, снабдив рассказ множеством забавных шуток: в конце концов это был сравнительно простой бой двух кораблей, продлившийся лишь четверть часа. Она слушала историю с величайшим нетерпением и, как показалось Джеку, с удивительным тактом и пониманием.

– Как, должно быть, вы были рады, увидев, как спускается их флаг! Как горды этой победой! Уверена, моё сердце просто не выдержало бы! – воскликнула она, вскинув руки к груди, поддавшейся под напором.

— Я был восхищён, — сказал Джек. – Но это была не моя победа, знаете ли, а Филипа Броука.

— Но разве вы не вместе командовали? Ведь вы оба в чине капитана.

— О, нет. Я был лишь пассажиром, не отвечающим ни за что.

— Я уверена, что вы слишком скромны. И также уверена, что вы кинулись на абордаж с клинком в руке.

— Что ж, я решился ступить на палубу неприятеля на какое-то время. Но эта победа принадлежит Броуку, и лишь ему одному. Давайте выпьем за его здоровье.

Они подняли наполненные бокалы. Сидящие по соседству присоединились: это были красномундирники, но очень доброжелательные. Один из них, должно быть, уже многократно желал капитану Броуку скорейшего выздоровления — столь многократно, что через несколько минут после этого оригинального тоста друзья поспешили увести его прочь, оставив пару за столом в одиночестве. Мисс Смит вновь вернулась к флоту. Она продемонстрировала пылкий интерес к службе: практически ничего о ней не зная и всю жизнь прожив вдали от моря, она обожала беднягу лорда Нельсона и носила траур в течение нескольких месяцев после Трафальгарского сражения. Разделяет ли капитан Обри её восторг и встречал ли он этого великого человека?

— Да, конечно, я встречал его, — ответил он, благожелательно улыбаясь, ведь к сердцу Джека Обри не было более короткого пути, чем через любовь к службе и восхищение Нельсоном. – Мне выпала честь ужинать с ним в бытность ещё жалким лейтенантом. В

первый раз он лишь произнёс: «передайте мне соль», хотя и в самой любезной манере.

Зато во второй раз сказал: «Не стоит тратить время на манёвры, всегда идите прямо на них».

— Как я его уважаю, — вскричала она. – «Не стоит тратить время на манёвры, всегда идите прямо на них»! Я и сама так считаю – это единственный путь, который выбирают сильные духом. Как же я понимаю леди Гамильтон. – И немного спустя, съев холодного омара, добавила. — Но как же вы оказались пассажиром на «Шэнноне»?

— Долго рассказывать, — ответил Джек.

— Мы никуда не спешим.

— Глоток вина? — предложил Джек, взяв в руку бутылку.— Спасибо, достаточно. По правде говоря, голова уже немного идёт кругом. Хотя возможно виной тому танцы, музыка или общество героя — мне никогда раньше не приходилось сидеть так близко с героем. Не прогуляться ли нам на свежем воздухе после того как вы разделаетесь со своим омаром?

Джек уверил, что уже закончил трапезу. Он лишь ковырял омара вилкой. И также находил комнату невыносимо тесной.

— Тогда мы можем выйти через ту стеклянную дверь. Я так рада: почти дала этому гнусному полковнику Олдингтону обещание на следующий танец, теперь же у меня есть шанс сбежать.

В саду она взяла его за руку и сказала:

— Вы собирались рассказать о том, как стали пассажиром на «Шэнноне». Пожалуйста, начните с самого начала.

— Всё началось с «Леопарда», знаете ли, того самого старины «Леопарда»: пятьдесят пушек и две палубы. Его более-менее перестроили и отдали под мою команду с приказом отправиться в Ботани-Бей а затем в Ост-Индию. Рейс должен был выйти простой, но нам очень не повезло. В штилевой полосе началась чума. Потом голландский семидесятичетырёхпушечник гнался за нами до высоких южных широт, много южнее и восточнее Мыса. Затем в плотном тумане мы умудрились столкнуться с ледяной горой и нам перебило руль. На полузатопленном судне пришлось спуститься к одним островам ещё далее к зюйд-осту. Шансов добраться было пятьдесят на пятьдесят, хотя на помпах работали без передышки днём и ночью. Но нам всё же удалось. Не вдаваясь в детали, мы залатали «Леопарда», навесили новый руль и направились прямиком к новой Голландии через проход Эндевор, чтобы встретиться с адмиралом Друри у Явы.

— Ява! Это ведь в Ост-Индии, верно? Как романтично! Пряности и люди в паланкинах! И слоны! Какое путешествие, сколько вы успели повидать! Леди Явы так прекрасны, как о них говорят?

— Несколько красоток было, если быть честным. Но не сравнить с теми, что в Галифаксе.

Адмирал был очень рад услышать о семидесятичетырёхпушечнике.

— Почему? Что с ним случилось?

— О, мы его потопили: один удачный выстрел способен сотворить чудо при таком волнении и ветре. Я говорю о ревущих сороковых, понимаете, да и чтобы добраться туда нужно пройти через много штормов. «Голландец» рыскнул и затонул через мгновенье после того как рухнула его фок-мачта. Однако относительно состояния «Леопарда»

радости адмирал не испытывал: пушки пришлось бросить за борт, да и льдина так повредила корпус, что корабль не мог выдержать веса металла – для военного судна это приговор быть разжалованным в транспорт. И всё же, это меня не беспокоило. Меня уже перевели на другое судно, фрегат под названием «Акаста», так что он отправил меня домой на «Ля-Флеш». Был просто чудесный переход...Мисс Смит издала резкий звук, вскрикнула и бросилась в его объятья. Тропинку осторожно пересекала жаба, на коже которой отражался свет из окон.

— Ох! Ох! – вскричала она, — Я почти до неё дотронулась!

Джек носком ботинка аккуратно помог жабе достичь травы, но сделал это несколько неуклюже из-за вцепившейся в него дамы. Мисс Смит призналась, что не выносит рептилий и пауков, они просто выводят её из себя. Затем она нервно рассмеялась и Джек вдруг подумал, что это обычная женщина, поэтому высказал идею, что им стоит присесть и перевести дух где-нибудь в уединении на аллеях. Но так случилось, что из-за победы, вина, хорошей еды, а возможно, и душной бальной залы, подобная идея пришла в голову такому количеству гостей, поэтому в саду не нашлось ни местечка. Дойдя до укромной беседки, они развернулись, не совершив никаких неблагоразумных поступков, впрочем, лишь до поры. Им пришлось довольствоваться скамьёй у солнечных часов. Обдуваемый тёплым ночным воздухом, наполненным ароматами зелени, лета и благоуханьем цветов, Джек бросил взгляд на «стража медведицы»[4], чтобы получить представление о времени.

Тот был блеклым в потоках налетающего с моря воздуха и лёгкого тумана.

— Осмелюсь предположить, что скоро польёт как из ведра, — заметил Джек.

Она же, как будто не заметив этого замечания, сказала:

— Вы говорили, что переход был чудесный.

— Именно так, день ото дня мы без всяких приключений отсчитывали по лагу не менее двух сотен миль, пока не обогнули Мыс и не пересекли линию тропиков. Затем случилась очень неприятная вещь. Корабль выгорел по самую ватерлинию, а после взорвался.

— О Господи, капитан Обри!

— Потом шлюпки разделились в темноте, а учитывая, что запаса провизии не было вовсе, наступило довольно грустное время, пока нас не подобрала «Ява», недалеко от берегов Бразилии. Но и тогда нашим бедам не настал конец, потому что несколькими днями позже «Ява» наткнулась на американский корабль «Конститьюшн», и как вы должно быть помните, янки разбили нас наголову.

— О, я прекрасно помню: люди просто рыдали, когда услышали эти новости. Но говорили, что бой был неравный, что «американец» вовсе не был фрегатом, имел больше орудий, или что-то в этом роде.

— Нет, это был фрегат без всяких сомнений, тяжёлый фрегат. И бой был честным, уверяю вас. «Американец» — крепкий орешек при любой стычке, а в том бою они управлялись с орудиями лучше, так что захватили нас.

— Но драгоценный величественный «Шэннон» взял реванш, — произнесла она, положив руку ему на колено.

— Именно так, — согласился Джек, удовлетворённо усмехнувшись. – Сейчас мне уже трудно вспомнить, в каком мы пребывали унынии. Что ж, едва бой закончился, американцы обращались с нами очень хорошо. Они обменяли большую часть команды«Явы» на военнопленных, а тех из нас, кому досталось, отправили в Бостон. Мэтьюрин любезно вызвался добровольцем чтобы присматривать за мной и другими пациентами.

— Вы были ранены? – вскричала она.

— О, всего лишь ружейной пулей в руку, — ответил Джек. – Но мне стало хуже, как это обычно бывает, и наверное я потерял её, если бы не доктор. Так мы оказались в Бостоне в качестве военнопленных. Наш обмен откладывали по разным причинам, и, посчитав ситуацию неприемлемой, мы с Мэтьюриным взяли шлюпку и вместе с Дианой Вильерс...

— Что, ради всего святого, она там делала?

— Она была в гостях ещё до того как началась война. Мы вышли в море навстречу «Шэннону», стоило тому показаться в гавани. Броук оказался настолько добр, что взял нас на борт и согласился доставить в Галифакс.

Обещанный дождь, тот самый, который предвещала жаба, начался весьма стремительно, и они бросились под крышу. Их появление осталось практически незамеченным: очередная пара, да и кроме того, перед ними вошла юная леди, вызвавшая гораздо большие пересуды. Её белое платье сзади было обильно испачкано мхом и покрыто зелёными пятнами от травы. Всё же вовсе невидимыми Смит и Обри не остались. Полковник Олдингтон бросил в их направлении обиженный сердитый взгляд. Когда Джек пил ромовый пунш чтобы согреться от сырости, мисс Смит на секунду отошла.

— Послушай, Джек, всё просто великолепно, но ты увёл мою пару. — сказал полковник.

— Я заметил, как ты её уводишь как раз когда собирался заявить о своих правах. Увидев вас, я был вынужден стоять там как дурак в течение целого танца и следующего. Так не делается, вовсе нет.

— Смелость города берёт, — ответил Джек, и довольный этой мыслью, начал напевать своим глубоким, удивительно мелодичным голосом:

Смелость одна,

Лишь смелость одна

Берёт города!

— Ха, ха, ха! Что скажешь, Том?

— Не знаю, что ты подразумеваешь под смелостью, — весьма раздражённо ответил полковник, — но если под этим ты понимаешь порядочность, то это твоё мнение, а не моё, вот всё, что я могу сказать. И даже больше: я услышал именно то, чего ожидал. Можно было бы порассуждать о репутации и посоветовать тебе не обжечься, но я не стану. Ещё мог бы посоветовать тебе поставить бокал и не пить больше – тебе уже хватит, но и этого я не стану делать. Ты всегда был своенравным.

Возвращение мисс Смит предупредило готовящийся Джеком резкий ответ: вновь зазвучала музыка и, снова увлекая её в танец, он подумал, что вино по-разному действует на людей – одни становятся мрачными и придирчивыми, другие вздорными илипечальными. На него же оно не производило особого эффекта, разве что заставляло быть ещё более человеколюбивым, а мир видеть ярче.

– Не думал, что может быть ещё веселее – сказал он, улыбаясь толпе, в которой, совершенно не осознавая своего конфуза, танцевала измазанная зелёным девушка, добавляя сборищу ещё больше радости.

— Как думаешь, Мэтьюрин, — сказала Диана в середине вечера, — Джек и мисс Смит не слишком выставляются напоказ? Они всё время танцуют в паре или прячутся по углам.

— Будем надеяться, что им это доставляет удовольствие, — ответил Стивен.

— Нет, ну правда, Стивен. Тебе, как другу, не пора ли намекнуть чем всё это чревато?

— Думаю, не стоит.

— А по-моему — самое время. Говорю тебе, эта женщина заставляет меня негодовать:

соблазнить беднягу Обри всё равно, что вытащить пенни из шляпы слепого – посмотри как сияет его физиономия и как он всхрапывает словно жеребец! Если бы на её месте была та зелёная дама, я бы молчала, но ведь это злодейка Аманда Смит...

— Злодейка, Вильерс?

— Конечно. Я познакомилась с ней в Индии, когда была ещё совсем юна. Она прибыла с рыболовным флотом, остановилась у своей тётушки, женщины с таким же длинным носом и такой же привычкой хватить через край. Вся компания приехала из Ратленда и они не привыкли к условностям: лошади медленны, а женщины скоры. Она там из кожи вон лезла, и здесь так же действует. Но армейские весьма осторожны, когда речь идёт о женитьбе, знаешь ли. Вовсе не так, как флотские. А сейчас её репутация – ну, не сильно лучше моей. Джеку и правда стоит поостеречься.

— Несомненно, эта особа кажется чрезмерно любезной. Но быть может виной всего лишь глупость, чрезмерный восторг?

— Не принимай всё на веру. Она может казаться истеричной, взбалмошной и неуравновешенной дурой, но когда речь идёт о корыстных целях, проявляет трезвый расчет. О нём ходит весьма широкая молва, моряки зовут его счастливчиком Джеком Обри. Говорю тебе, Стивен, только если не рухнет крыша, он закончит вечер в объятиях этой дамы. И тогда окажется в очень неприятном положении. Не стоит ли тебе ему об этом намекнуть?

— Нет, мэм.

— Нет. Что ж, возможно. Ты явно не сторож брату своему. Да и осмелюсь предположить, толку все равно было бы мало.

— Скажи мне, дорогая, — ответил Стивен, — что именно тебя беспокоит?

Она взяла паузу – три шага влево, три вправо – как по нотам – и дала ему тот ответ, какой он ждал.— О, пустяк. Когда я говорила с леди Харриет и миссис Вудхауз, появилась Анна Кеппел.

Обшарила меня взглядом, притворившись, что восхищается моими бриллиантами – не могла вспомнить, были ли они у меня в Лондоне, а уж такое ожерелье и подвеску она бы точно не забыла – спрашивала, ездила ли я за ними в Америку? Чем я была занята всё это время? Наглая женщина. И я заметила, что её тон был холодным. Полковник Олдингтон или какие-то старухи насплетничали, ей-богу!

Стивен сделал некоторые замечания по поводу бриллиантов и ревности, но она гнула своё.

— О, в такой вечер даже у такой страшной ханжи как Анна Кеппел, да будет на то воля божья, не найдётся камней, чтобы бросать в нас или быть чересчур злой. Но как же я надеюсь, что скоро подвернётся корабль! Леди Харриет — прекрасная женщина, но даже с учётом этого жизнь в таком месте, с ничтожествами вроде Олдингтона или Анны Кеппел, распространяющими всевозможныеragots[5] направо и налево, это сущий ад, долго жить в котором просто невозможно. Фу! Идём, Стивен!

Они танцевали в центре зала. Передав её другому партнёру и вновь получив назад, он увидел, что её настроение изменилось. Опасный блеск в глазах и вздёрнутая в намерении бросить вызов голова исчезли, а появились радость от танца и удовольствие от присутствия на балу с его купающейся в музыке толпой и чувством победы. Она выглядела прекрасной, как никогда раньше, и вновь Стивен подивился собственному бесчувствию. Когда она бросила взгляд сквозь танцующие пары и произнесла: «Мне нравится эта девушка, что испачкана зеленью», — он удивился ещё сильнее, ведь Диана вовсю веселилась, а в таком состоянии её можно было увидеть нечасто, и она была очаровательна. Вероятно, чёрствость являлась привычной частью его защиты, способом сделать ощущение внутренней пустоты более терпимым. Доктор совершенно точно чувствовал, как трепещет его сердце и не мог ничего с этим поделать. И опять же, он сам веселился гораздо больше, чем ожидал от себя: пустота, конечно, никуда не делась, заполненная не больше, чем чистый книжный лист после слова «конец», но находилась гораздо ниже, гораздо глубже его понимания в эту минуту. Оркестр исполнял середину менуэта Клементи в до мажоре, того самого менуэта, который они с Джеком переложили для скрипки и виолончели и часто играли вместе. И теперь, когда Стивен был погружён в него, погружён впервые в качестве танцора, знакомая музыка обрела новое измерение. Он стал частью мелодии, самой её сердцевиной вместе с другими двигающимися фигурами, составляющими её костяк, жил в новом мире, жил текущим мгновеньем.

— Мне нравится эта девушка, что испачкана зеленью, — повторила Диана, заглушая глубокую пульсацию виолончели. — Она веселится изо всех сил. О, Стивен, как бы мне хотелось, чтобы этот вечер длился вечно.

В действительности он продлился лишь ещё несколько часов, долго настолько, чтобы капитан Обри уснул глубоким сном в постели мисс Смит. Когда на востоке занялась заря, она встряхнула его и произнесла не терпящим отлагательств тоном:

— Тебе пора. Слуги уже на ногах. Скорее. Держи рубашку.

Он ещё не до конца проснулся, когда вдруг понял, к собственному ужасу, что она в слезах.— Нам никогда, никогда не стоит делать этого вновь, – произнесла мисс Смит, прильнув к нему. Затем попыталась успокоиться. — Вот бриджи.

Зажившая рука ещё была неуклюжей и с шейным галстуком пришлось повозиться. Она помогла его завязать, невпопад хихикая и делая бессвязные комментарии о том, что леди Гамильтон делала то же самое для Нельсона. В очередной раз она повторила: «не стоит тратить время на манёвры, всегда идите прямо на них», ха-ха-ха!». Сюртук был надет.

Волосы забраны в хвост.

— Иди к калитке в саду, она закрыты лишь на засов. — шепнула она. А вечером я оставлю ее незапертой.

Стивен заметил как Джек прокрался в их общую комнату и, несмотря на скрип досок, который практически не было возможности игнорировать, оставил бы появление друга без внимания, если бы тот, стараясь быть осторожным, не угодил в грубо сработанный таз для умывания. Таз загромыхал не хуже колокола, покатившись по широкой дуге, пока не замер у столика на половине Стивена. Этого точно нельзя было не заметить, так что Стивен сел в кровати.

— Мне искренне жаль, что я тебя разбудил, — сказал Джек, улыбаясь во весь рот. – Я был на прогулке.

— По твоему виду можно подумать, что ты нашёл Фонтан вечной молодости, брат мой.

Но тебе стоило взять плащ или по крайней мере, фланелевый камзол: при твоём ранении и в таком возрасте утренняя роса может произвести весьма гнусный эффект. Не стоит напрасно волновать соки собственного тела, Джек. Покажи руку. Именно так.

Припухлость, покраснение, воспаление: ты безрассудно нагружал руку, вот моё мнение. И тебе стоит вновь взять её на перевязь. Разве ты не чувствуешь? Не ощущаешь неподвижность в суставе?

— Немного болит, — ответил Джек. – Но если не принимать этого в расчёт, мне на удивление хорошо. Я чувствую себя столь же молодым, как в то время, когда меня впервые назначили командиром, и это несмотря на всё твоё занудство о возрасте и фланелевых камзолах. Да что там – ещё моложе. Утренняя прогулка удивительно приводит в норму. Вот уж воистину Фонтан молодости. Пожалуй, сегодня мне стоит ещё прогуляться.

— На улице много людей?

— На удивление, шатаются во всех направлениях, даже встретил несколько знакомых офицеров.

— Это подтверждает мою гипотезу, что Галифакс скорее город жаворонков, чем сов. Я впервые пришёл к этому выводу, слушая шум с улицы, а также из-за того, что пришёл тот паренёк – определённо, явный случай сколиоза, бедное дитя – он принёс для тебя записку от мистера Гиттингса.

— Что за мистер Гиттингс?

— Начальник почты.Джек вскрыл записку, бросился к окну и прочитал: «Весьма прискорбная ошибка... Почта для капитана О. специально была отложена... подчинённые ввели в заблуждение... пачка бумаг ожидает вас». — Господи помилуй! Вот уж не думал... Стивен, я немедленно туда.

— Перед тем, как уйдёшь, — сказал Стивен, — Я сделаю для тебя новую повязку для руки. И могу предложить тебе помыться, пока я готовлюсь. При дневном свете люди могут прийти к выводу, что ты участвовал в какой-то баталии.

Джек бросил взгляд на собственное отражение. В тусклом свете спальни мисс Смит он не заметил нелепых пятен помады на лице, мучительно нелепых, грозящих определёнными последствиями. Он энергично умылся, молча выдержал всю процедуру подвязывания руки Стивеном и выбежал из гостиницы.

Когда он вернулся, вбежав по лестнице с двумя обёрнутыми парусиной пакетами и несколькими конвертами, времени, казалось, прошло всего ничего,.

– Прости, Стивен, — сказал он, — почти все от Софи, и мне бы хотелось прочесть их в одиночестве.

Он зарылся в эту кучу, пытаясь сложить бумаги так, чтобы прочесть по порядку, Стивен тем временем оделся, чтобы отправиться в госпиталь. Вместо сильного чувства вины Джека охватило счастливое предвкушение. По возвращении Стивена куча сильно уменьшилась и была прочитана дважды. Письма были прижаты графином, также из-под него выглядывало несколько счетов. На лице Джека можно было прочесть смесь удовлетворения и тревоги.

— Софи шлёт тебе нежный привет с каждым из этих писем, — сказал он. – Дома всё хорошо, если не брать в расчёт этого пройдоху Кимбера. Джордж начал ходить, девочки изучают манеры и французский. Боже, Стивен, только подумай, — эти репоголовые крошки учат французский!

— Она получила хоть одно твоё письмо из Бостона?

— Целых два. Из копий депеш адмирала Друри ей известно, что «Леопард» в порядке, а любезный Чедс отправился в Гепмпшир сразу после трибунала, чтобы рассказать ей как «Ява» подобрала нас, и о встрече «Явы» с «Конститьюшн». Он очень тактично описал мою рану, сказал, что это пустяки и я вышел из строя совсем ненадолго, но было решено, что мне лучше отправиться с тобой в Америку и рассчитывать на обмен, чем рисковать во время жаркого южного перехода на переполненном судне. Я очень ему обязан: она всецело поверила в эту историю и вовсе не волновалась.

— Конечно, я убежден, что поверила.

— Не желают ли джентльмены позавтракать? – донесся сквозь закрытую дверь крик горничной.

— Если вас не затруднит, дорогуша, — ответил Стивен. – И, дитя моё, молю вас заварить кофе вдвое крепче обычного.— Убежден, она поверила, — повторил он, отпивая глоток жидкого варева. – Есть одно латинское изречение — ты, не сомневаюсь, с ним знаком, в котором говорится, что люди имеют привычку верить в то, во что им хочется. Я как раз на днях размышлял об этом, — продолжал он, наблюдая в окно за идущими вдалеке по тротуару Дианой Вильерс, леди Харриет и слугой с какими-то свёртками. – Я размышлял над этим, а также над следствием этого утверждения, согласно которому люди не замечают того, чего им не хочется замечать. Со всем старанием, они этого не осознают. Я размышлял над этим, так как со мной произошёл поразительный пример на эту тему. Целыми неделями у меня перед глазами были свидетельства определённого физического состояния, но всё же я был слеп. Как врач я как минимум должен был обратить внимание на какие-то симптомы.

Несмотря на то, что каждый из них в отдельности мимолётен и мало заметен, доктору стоило понять, что их сумму, совмещение, по крайней мере, стоит считать значительной:

но нет, я всё прозевал и был искренне удивлён когда положение, о котором я веду речь, привлекло внимание. Gnosce teipsum[6] — это похвально, но как же этого достичь? Мы –

создания, подверженные ошибкам, Джек, и мастера самообмана.

— Вот и моя старая сиделка говорила так же, — сказал Джек. Временами Стивен бывал банален, а внимание Джека обратилось к лежавшим рядом с письмами Софи счетам.

— Ты говорил об этом пройдохе Кимбере, — сказал Стивен.

— Да. Он заладил старую песню – клянчит деньги, клянется, что ещё несколько тысяч и наша ставка сыграет, превратив чистый убыток в довольно крупную прибыль. Теперь уже речь идёт о тысячах как о чём-то вполне естественном, он хочет, чтобы Софи продала Делдервуд. Я не думаю, что та подписанная мной перед нашим отъездом бумажонка имеет силу доверенности, ну ты понимаешь, так что он не может действовать без её согласия.

— Каковы были условия твоего брачного контракта?

— Без понятия. Я согласился на всё, что предлагала мать Софи, или скорее её поверенный и поставил подпись где было велено: Дж. Олух, капитан ВМФ[7].

Стивен очень давно знал миссис Вильямс. Он немного успокоился, ведь она, как одна из самых цепких женщин среди его знакомых, наверняка прибрала всю собственность Джека к рукам так прочно, насколько это могло быть сделано с помощью непоколебимого, радомантова, с двойной закруткой закона. Так что он сказал:

— Дорогой мой, давным-давно, ещё в восточных морях, когда ты впервые узнал о поступках этого человека, я умолял тебя выкинуть эту пустую задумку из головы, пока «Ля-Флеш» мог отвезти нас домой. Я настаивал, что нельзя терять ни минуты и растрачивать энергию понапрасну, терзаясь напрасными догадками и сомнениям, а решить вопрос, пока ты мог и имел возможность получить квалифицированную консультацию юриста и, заручившись поддержкой столь же опытных в бизнесе людей, как он сам, провести очную ставку с этим жуликом. Совет был здравый, сэр, и сейчас ещё не потерял своей ценности. Осталось всего несколько дней, максимум недель, и было бы очень просто растратить их на бессильную злобу, приехав в Англию в полном раздрае.Всего несколько дней: депеша капитана Броука, несомненно, будет отправлена как только он её напишет. Эти новости правительство будет очень приветствовать.

— Боже, ты прав! – вскричал Джек. При упоминании о победе его лицо вновь озарилось. – Ну и счастливчик же тот, кто её доставит. Стивен, мне стоит последовать твоему совету: я буду истинным стоиком, сохраню выдержку и перестану беспокоиться насчет Кимбера.

Кроме того, — добавил он, понизив голос, блеск в его глазах уже стал тускнеть, — Мне хватит проблем и здесь, в Галифаксе.

Вряд ли он мог выразиться точнее. Ведь хотя перевязь, на которой настаивал Стивен, рана, диета и лечение вкупе служили достаточной причиной не посещать мисс Смит ночью, её требования непременных дневных визитов и вправду были болезненно настойчивыми. Казалось, она испытывает какой-то извращённый восторг, компрометируя себя и разглашая эту связь. Она запросто являлась в гостиницу, где Джек нашёл убежище в постели больного, чтобы ему почитать. Когда же он вырывался на свежий воздух чтобы размяться, больше не в силах терпеть «Чайлд-Гарольда», подаваемого в выразительной и восторженной манере, она, взяв его под руку, шла рядом по самым публичным местам Галифакса или кругами катала по городу в экипаже брата. Он замечал, что другие, особенно кузен Олдингтон, вовсе ему не завидуют. И вынужден был признать, что общество непостоянной, неестественной, своевольной, чрезвычайно деятельной и порицаемой юной дамы было не особенно привлекательным, что мисс Смит имела мнение о собственной неотразимости, не подкреплённое ни особыми чарами, ни способностью понимать, и временами Джек желал, чтобы лорд Нельсон никогда-никогда не встречал леди Гамильтон.

Ни в какой другой день он не желал этого сильнее, чем в тот, когда повёл её с визитом на «Шэннон». Она говорила о спутнике с таким рвением и ликованием, что даже самый непроницательный бы не мог не понять, к чему все это клонится. Ни одного из офицеров «Шэннона» нельзя было назвать глупым, и он заметил взгляд, брошенный Уоллисом и Этоу. Не смотря на её протесты и пронзительные возгласы о том, что она желает видеть, где располагался герой, он отвёз её прямиком на берег. На борту часть его обычного авторитета вернулась, на земле же он был жалок и слаб. Ведь несмотря на то, что с женщинами его нельзя было назвать неопытным, да и равнодушным к противоположному полу Обри не был, такая большая часть его жизни прошла в море, что он был относительно беззащитен: не мог заставить себя быть сознательно грубым или неучтивым. Несмотря на репутацию, которую он заслужил на Средиземноморье в молодости, Джек не был распутником. Он никогда не строил планов в подобного рода делах, и был удивлён, весьма обеспокоен и удивлён, когда оказалось, что у других подобные планы есть.

Они часто встречались за обедом, которые Джек был обязан посещать, и он чувствовал себя несчастным из-за не вовремя проявленной с её стороны заботы. Заботы этой было так много, что он отказался от посещения бала Комиссара, хотя это и посчитали грубым нарушением морского этикета. Также существовала всё возрастающая вероятность возвращения майора Смита. И хотя храбрецов как Джек Обри стоило ещё поискать, ему вовсе не доставляла удовольствия мысль о предстоящем объяснении с этим военным — только не при теперешнем его нравственном настрое.Пролетал день за днём. Из Англии прибыл пакетбот «Дилидженс», принеся новую пачку корреспонденции и несколько тёплых чулок. День за днём он стоял на якоре рядом с фрегатом «Нова Скотиа», а рапорт бедняги капитана Броука всё оставался ненаписанным.

— Броук начинает бредить через несколько минут, стоит только ему сконцентрироваться, — сказал Стивен. – Рана головы, вдавленный перелом черепа, состояние даже хуже, чем мы опасались, и ещё в течение долгого времени будет очень неправильно, даже жестоко требовать от него точного изложения своей победы.

— Почему же не попросят юного Уоллиса написать? — спросил Джек.

— Его попросили, но он умоляет себя уволить: не желает умалять славу капитана, даже посягать на неё хоть в какой-то степени.

— Весьма здраво и очень благородно с его стороны, — проворчал Джек. – Но есть такая вещь, как чрезмерное внимание к мелочам. Как бы то ни было, рискну предположить, что старший офицер и Комиссар что-нибудь решат в своём кругу, если Броук не пойдёт на поправку в ближайшее время. Им должно быть не терпится отправить эту весть. Мне бы уж точно не терпелось. Я жду-не дождусь того момента, когда смогу ступить на борт пакетбота – вон он, вдалеке, покачивается на волнах, а ветер такой, что лучшего и желать нельзя. Не понимаю, почему они так долго тянут?

— Зачем же на пакетботе, ради всего святого? С ним отправят лишь копию, да обычную почту: Уоллис или Фолкинер отправятся на «Нова Скотиа» с оригиналом, и если всё пойдёт как должно, оригинальная депеша прибудет быстрее дубликата.

— Ты и вправду так считаешь? Но пакетбот – ходок, а тот шлюп вовсе нет. Важнее, что «Дилидженс» не из фалмутских пакетботов. Он зафрахтован, и отправится в Портсмут, прямо к нам на порог. Ставлю три к одному, что он доберутся первыми, хотя рискну предположить, что Кейпел даст шлюпу фору, хотя бы ради удовольствия поглядеть, на что тот годится.

— К вам леди с визитом, — сообщил слуга.

— О, мой бог, — пробормотал Джек, бросившись к постели. Теперь, когда все желающие уже взглянули на «Чезапик», гостиница не была так заполнена: в их распоряжении имелась гостиная, и именно в эту гостиную вошла Диана.

— Ты просто цветёшь, моя дорогая, — поприветствовал Стивен.

— Рада слышать, — ответила она, и стоило их взглядам пересечься, как он понял, что она задумала.

Стивен часто был свидетелем подобных переглядок, но никогда они не происходили так часто, как с Дианой: это случалось беспорядочно, без какой-то заранее отданной команды, но когда случалось, было абсолютно убедительным. Связь получалась двусторонней, и стоило ей установиться, не оставалось ни малейшей возможности соврать, что могло немало смутить его как врача и агента разведки: он считал, что это происходит из-за взаимодействия двух пристальных взглядов и по этой причине иногда позволял себеносить очки с голубыми или зелёными стёклами. Как бы то ни было, в первую очередь Диана известила их, что в самое ближайшее время им предстоит отплыть.

– Леди Харриет по большому секрету сказала, что капитан Кейпел и комиссар сообща составили рапорт капитана Броука и собираются как можно скорее отправить её на «Нова Скотии», а копию на том пакетботе. Но раз приказы отправят, и все итак вскоре узнают об этом, я посчитала, что никакого вреда не будет, если вы будете в курсе.

Второй новостью было то, что мисс Смит опрокинулась в своём экипаже, неловко вписавшись в поворот.

– Я вскоре была на месте, — продолжала Диана, — и что же увидела — настоящая куча-мала, какой-то человек сидит на лошадиной голове. Как же я презираю женщин, которые не могут споткнуться без того, чтобы закатить истерику.

— Так что, ущерб был велик?

— Вовсе нет. Слетевшее колесо, да порванная юбка, вот и всё. Я проводила её домой.

Скажи, Стивен, кто такая Дидона?

— Насколько я помню, царица Карфагена. Она вступила в интимную связь с Энеем и была им очень увлечена, но он её бросил, мы бы сказали, «сошел с крючка».

— О! Выходит, это взято не у кого-нибудь, а у леди Гамильтон. Та тоже твердила: «быть мне новой Дидоной». Как мог Джек быть таким простаком, не понимаю. Действительно, клянусь честью, с такой, как Аманда Смит! Мне стоило предупредить его, чем всё это закончится.

— Для тебя это стало бы большим облегчением, Вильерс.

Не успела она ответить, как вошёл Джек.

– Как поживаете, кузина? – спросил он. – Я услышал ваш голос и подумал, что стоит пожелать доброго дня до того как я уйду. Вы выглядите прекрасно – персикам со сливками далеко до вас.

— Спасибо, Джек. Я как раз рассказывала Стивену, что мисс Смит перевернулась на экипаже. И что вскоре нам отплывать на «Нова Скотии» или пакетботе.

— Отплываем? Боже мой! – вскричал Джек и добавил: — Надеюсь, она не пострадала?

Обошлось без сломанных рук, ног и всего такого?

— Да. Отделалась лёгким испугом и порванной юбкой. Но раз нам скоро отплывать, самое время прощаться и паковать вещи.

— Что касается этого, у меня нет ничего, кроме того, что на мне. Стоит пройтись и узнать о приказах для пакетбота, а затем удостовериться, что нам подготовят подходящие койки.

– Он секунду колебался, не стоит ли уточнить, нужно ли позаботиться об отдельной каюте для друзей: они собирались с помощью капитана Броука сыграть свадьбу ещё на «Шэнноне», и хотя битва и рана Броука положили конец этим планам, Джек решил, что церемонию проведут в Галифаксе. Но так как никто до сих пор не произнёс ни звука на эту тему, он понял всю деликатность вопроса и потому промолчал.

С его уходом воцарилась тишина, которую вскоре нарушила Диана.

— Что это? – Она указала на остатки позднего завтрака.

— Формально, это кофе, — сказал Стивен. – Не желаешь чашечку? Не стану его рекомендовать, разве что тебе нравятся жёлуди и жареный ячмень, заваренные в кипятке.

– После ещё одной паузы он добавил: — Какое-то время назад мы говорили о нашем браке. Дорогая, раз вскоре корабль уходит в плаванье, не стоит ли нам уже сейчас прогуляться до священника? Ещё нет полудня: я в хороших отношениях с отцом Костелло, и ему будет вовсе нетрудно произнести conjugo[8].

Она побледнела при этих словах, поднялась и нервно прошлась по комнате. Проходя мимо стола, на котором лежали сигары Стивена, взяла одну. Он помог ей прикурить.

— Стивен, милый, я люблю тебя, и если бы когда-нибудь просила милости у мужчины, то только у тебя, — сказала Диана, глядя сквозь облако дыма. — Но дорогой, я прекрасно знаю, что ты вовсе не хочешь брать меня в жёны. Я поняла это, едва оправилась от того ужаса, что был в Бостоне. Мне стоило понять сразу, как я тебя увидела, но я была так чрезвычайно подавлена и запугана этим человеком. Не лги мне, Мэтьюрин. Это весьма тебе свойственно, но сейчас бесполезно. Совершенно без толку. И в любом случае, — продолжила она, вызывающе глядя на него, на её щеках внезапно загорелся румянец, — Я никогда не выйду замуж за одного мужчину, нося ребёнка от другого. Боже мой, ни за что, даже ради спасения собственной жизни. Вот. Налей мне выпить, Стивен: эти признания просто выматывают.

— Ничего кроме рома нет, — сказал Стивен, ища чистый бокал. – Да и это последнее, что тебе нужно. Я хотел предупредить тебя ещё несколько недель назад: никакой выпивки.

Тугих корсетов тоже стоит избегать, как и табака.

— Ты знал? – вскричала она.

Он кивнул.

— Ты преувеличиваешь важность этой ситуации, дорогая, право же. Но в твоём положении это нормально. Стоит иметь в виду, что твоё нынешнее состояние характеризуется наличием искажённых суждений. Я говорю это тебе как врач, Вильерс, да и события последнего времени: побег, спасение и битва с «Чезапиком», несомненно ускорили эти процессы и вынудили твой разум совершать серьёзные ошибки. К примеру, ты заблуждаешься в оценке моих чувств. Возможно, я не похож на трепещущего просителя прошлых дней юности. Но это всего лишь влияние возраста, не более того.

Внешнее проявление эмоций весьма неподобающее занятие, когда волосы тронула седина.

Но клянусь честью, моя глубинная преданность неизменна.

Не говоря ни слова, она положила ладонь ему на рукав и одарила такой грустной и разочарованной улыбкой, что он запнулся, повернулся к окну, а потом обратно, одел свои очки с голубыми стёклами и зажёг сигару для себя, лишь после чего произнёс:— Даже если бы ты была права, что я напрочь отрицаю, всё ещё стоит вопрос целесообразности – вопрос о твоём гражданском статусе. Женитьба, пусть даже условная, восстановит его без промедления, и что еще важнее, даст твоему ребёнку фамилию.

Подумай, моя дорогая, над положением бастарда. Этот статус уже сам по себе является оскорблением. Во всех известных мне законодательных системах бастард поражен в правах. Наказан с рождения. Лишён многих профессий. Если и признан обществом, то лишь с молчаливым снисхождением. Он встречает упрёки на каждом углу в течение всей своей жизни, и любой законнорожденный болван может бросить это ему в лицо без опасения получить сдачи. Я полагаю, ты знаешь, что я и сам бастард, так что говорю с полной осведомлённостью. Обрекать ребенка на такое — это жестоко, очень жестоко.

— Я верю тебе, Стивен, — сказала Диана, глубоко тронутая. Она сжала его руку и какое-то время пара сидела молча. Потом продолжила тихим голосом: — Именно поэтому я пришла к тебе, единственному другу, на которого могу положиться. Ты понимаешь в таких вещах — ты врач. Стивен, я не вынесу рождения ребёнка от этого человека. Он будет монстром. Я знаю, что в Индии женщины принимали отвар корня под названием холи...

— Ну вот, дорогая, наглядное подтверждение неверности твоих суждений, иначе ты бы никогда не пришла к таким мыслям, тем более никогда не сказала бы такого мне. Главная моя цель – сохранять жизнь, а не отнимать её. Клятва, которую я дал, как и все мои убеждения...

— Стивен, — сказала она, — Умоляю, не подводи меня. – Она села, переплетя пальцы, и низким умоляющим голосом зашептала: — Стивен, Стивен...

— Диана, — ответил он, — ты должна выйти за меня.

Она кивнула в ответ. Оба понимали, что каждый из них непреклонен, поэтому сидели в унылом молчании, пока с грохотом не распахнулась дверь и не появился очень юный на вид офицер, весь сочетание розового и белого.

— Вот вы где, мэм! — очень радостно завопил он.— И вы, сэр! Я нашёл вас обоих. Теперь я смогу передать все сообщения одновременно.

После этого, очень быстро, словно читая выученное наизусть стихотворение, официальным тоном заявил:

— Адмирал Колпойс передаёт наилучшие пожелания и выражает уважение мисс Вильерс.

Он имеет честь сообщить, что пакетбот отплывает без промедления и просит подняться на борт когда вам будет угодно, но без задержек. – Переведя дыхание, офицер продолжил: — Командующий флотом доводит до сведения доктора Мэтьюрина, что «Дилидженс»

отходит со следующим после этого отливом и приказывает явиться на борт самое позднее перед отправкой. Вон он, сэр, — юнец вернулся к обычной интонации, указывая через окно. – Бриг прямо за «Чезапиком». На нём развевается флаг отплытия.

Примечания:

Извините (фр.). [?]эксцентричное, странное, необычное (фр.). [?]

графство в Средней Англии [?]

Арктур (с греч.: «страж медведицы».) — самая яркая звезда в созвездии Волопаса и северном полушарии. [?]

Ragots – сплетни (фр.). [?]

«Познай самого себя (лат.). В оригинале греческое выражение «giiothise auton», надпись на стене Храма Аполлона в Дельфах, также известное как «заповедь Дельфийского оракула». [?]

В оригинале: «J. Booby, Captain, RN». Booby – (разг.) болван, дурак. RN (Royal Navy) –

королевский военно-морской флот. [?]

Conjugo (соединяю) — ключевое слово в церемонии бракосочетания, проводимой на латинском языке. [?]

Глава 3

В течение ночи «Дилидженс» скользил с отливом по вытянутой гавани и ещё до рассвета миновал остров Литтл-Трамкэп. К тому времени как тусклое солнце осветило небо на востоке, бриг находился уже далеко в море и под всеми парусами в галфвинд с правого борта забирал немного к норд-осту, оставляя остров Сейбл гораздо южнее. За кормой не на что было смотреть: даже не будь погода такой туманной, высокий берег мыса Самбро давно скрылся позади. Зато в шести румбах справа про носу, на удалении не более пяти миль, на фоне светлого неба прорисовывался тёмный силуэт судна, мореходной шхуны.

Не шлюпа и не линейного корабля, но именно шхуны. Да и в любом случае, «Нова Скотиа», получившая целый прилив форы, к этому времени должна была находиться по меньшей мере в сорока милях за линией горизонта.

Шхуна стояла без движения, покачиваясь на волнах под зарифленным косым гротом. И всё же было ясно, что это не рыбак, так как вокруг судна не сновали плоскодонки, и в любом случае, ни один шкипер, отправившись за треской, не стал бы использовать для этого удлиненную, изящную и щегольскую шхуну, на которой мало места для улова, да ещё там, где рыбы отродясь не водилось.

Второй помощник, нёсший вахту, заметил корабль одновременно с вперёдсмотрящим на баке, и ему хватило одного брошенного через искрящуюся поверхность моря взгляда, чтобы спуститься в каюту, где капитан в компании Джека Обри ел бифштекс.

– Я считаю, что у нас «Свобода» с наветренного борта, сэр, — доложил он.

— Правда, мистер Кросленд? – ответил капитан. – И насколько далеко?

— Около пяти миль, сэр.

— Тогда веселее, мистер Кросленд, и поставьте фор-брамсель. Я немедленно поднимусь на палубу.Мистер Далглиш, во всех смыслах слова обладатель «Дилидженс»,[1] не спеша осушил чашку, достал подзорную трубу из чехла и направился к трапу в сопровождении Джека.

Незнакомец уже поймал ветер и лёг на параллельный курс. Прямо на глазах у офицеров, наблюдающих с правой раковины, на топе его мачты взвился сигнал и раздался выстрел с наветренного борта.

Джеку стало совершенно ясно, что скорее всего перед ними американский приватир –

никто другой не стал бы ложиться в дрейф в этом месте, посреди судоходного пути между Англией и Канадой, – и он был не слишком удивлён, когда Далглиш, передавая подзорную трубу, сказал:

— Да. Это «Свобода». Похоже, мистер Генри обновил окраску судна. Том, — обратился шкипер к шустрому молодчику, своему сыну, — пулей на топ мачты и скажи, имеют ли сигналы мистера Генри какой-нибудь смысл или это ещё одна подлая уловка. Мистер Кросленд, бом-кливер...

Пока Далглиш отдавал приказы добавить парусов, Джек изучал «Свободу»: длинная низкобортная шхуна, окрашенная в чёрный цвет, около семидесяти пяти футов в длину, двадцати в ширину. Судно, вероятно, под полторы сотни тонн, построенное с прицелом на скорость. Насколько можно было различить, она несла восемь орудий по борту, вероятно двенадцатифунтовых карронад, плюс ещё какое-то погонное. Палуба была забита людьми.

На шхуне подняли прямой фор-марсель, и она пошла по ветру бабочкой[2]. Но ни одна шхуна не способна показать свою лучшую скорость при курсе фордевинд, как не изворачивайся, и после длительной оценки Джеку показалось очевидным, что судно прибавило хода совсем не сильно, если прибавило вообще.

— Доброе утро, сэр, — прозвучал рядом чей-то голос.

— Доброе утро, мистер Хэмфри, — довольно холодно ответил Джек. Хэмфри был офицером, выбранным для доставки дубликата рапорта, его предпочли помощникам штурмана, принимавшим участие в битве с «Чезапиком». С точки зрения службы это была гнусная работёнка, призванная обеспечить продвижение Хэмфри. Не было никаких сомнений, что офицеров «Шэннона» ждёт повышение и Фолкинер в данный момент находился на борту «Нова Скотиа», направляясь прямиком за патентом коммандера.

Многие считали, что и кто-то из младших офицеров также должен был оказаться причастен к славе, ждущей их дома.

— Что видишь, Том? – прокричал мистер Далглиш.

— Отец, кажется я могу различить парус, — ответил он. — Корпус ещё скрыт за горизонтом, в двух или трёх румбах позади траверза. Но всё очень размыто из-за солнца и это вполне может быть просто льдина.

— Что с подветренного борта, Том?

— Ничего, только небольшое стадо китов – вон опять фонтан! На севере чисто до самого горизонта. – Он выдержал паузу. — Постой, отец, с наветра вижу парус! Ещё одна шхуна, — прокричал юноша, когда судно поднялось на волне.— Хвала Господу, — прошептал владелец пакетбота. — Я так рад, что обмолвился про намерение огибать остров Сейбл с юга, — уже в голос продолжил он, повернувшись к Джеку. — Если бы второй заходил с подветра, они прищемили бы нас как...

Прижавшись глазом к окуляру, направленному на «Свободу», он искал какие-то признаки, подтвердившие бы идею, что два судна исподволь идут на сближение по направлению к третьему на громадном пространстве моря, но ничего не обнаружил и повторил:

«прищемили бы нас как...», — рукой изобразив жест, похожий на щелчок клешни омара.

— Вы считаете, что они располагают сведениями о вашем маршруте?

— Я вас умоляю! — воскликнул Далглиш. — В Галифаксе едва ли можно помочиться на стену, чтобы об этом на следующий день не узнали янки. Ожидая отправки, я сидел в «Голове короля» – народу там было битком – и случайно упомянул о том, что собираюсь на юг как только почта окажется на борту, ха-ха!

— Значит для вас вовсе не было неожиданностью встретить их, поджидающих на южном курсе?

— Именно так, сэр. Не конкретно «Свободу», конечно. Этот мистер Генри, – он кивнул в сторону шхуны, — подстерегал меня в засаде множество раз, надеясь зайти с подветренной стороны и взять на абордаж – ведь его судно способно идти невероятно круто к ветру и с отличной скоростью. Именно так он захватил «Леди Олбемарл» и «Пробас», оба весьма славные, резвые ходоки. Не говоря уж о других призах. Весьма умелый моряк этот мистер Генри: я неплохо его знал до войны. Он тоже ходил на пакетботе до того как стать приватиром. Но вот его второго друга я удивлён здесь увидеть. Они никогда не охотятся парами, если только речь не идёт о жирном «купце». В

здешних же местах ни встретишь «купца», ни жирного ни худого, хоть две недели ищи.

Пакетбот — это конечно ещё одно перо на их шляпу и щелчок по носу королю Георгу, но оно вряд ли того стоит, если у тебя на борту около сотни людей. С американскими ставками предприятие себя не окупит. Не говоря уж о накладных расходах и риске потерять рангоут. А ведь когда идёшь на абордаж, на последних метрах можно и хорошую трёпку получить.

— Я думаю, вы бы задали ему ту ещё старую добрую трёпку, капитан Далглиш, — сказал Джек, рассматривая ряд карронад брига — по пять двенадцатифунтовиков на борт.

— Мог бы, — ответил Далглиш, — так и сделаю, если они подойдут к борту. Но бояться не стоит, капитан, с попутным ветром им нас не догнать. Мы ведь ещё даже не поставили лисели. С таким лёгким морозцем у Средней Банки или Банкеро конечно же будет туман.

Там мы от них отделаемся и ляжем на прежний курс, если только они не сдадутся раньше, и позвольте предположить, они так и поступят. Пакетбот — вовсе не великий приз.

Ценными грузами мы не располагаем, а в Штатах отсутствует рынок захваченных судов.

Нет ни одной причины возиться целый день с таким упорством, не говоря уж о ночи, тем более когда на юг спускается летний лед.

— Вам не приходила мысль о капере-подранке, капитан Далглиш? — немного помолчав, спросил Джек. — На нём абы как управляются с парусами, тем временем бросив плавучийякорь с невидимой стороны судна и убрав половину людей с палубы. Если около часа поморочить им голову, будет шанс разобраться с ним задолго до того, как приятель подоспеет на помощь. Вы бы во всех смыслах могли обрести свободу, как говорят, ха-ха!

Далглиш рассмеялся, но Джек понял, что с таким же успехом мог насвистывать псалмы с гакаборта[3]: капитан пакетбота был тяжёл на подъём и полностью удовлетворён собственной ролью – сильный, уверенный в себе человек, убеждённый, что его руководство единственно правильное.

– Нет, сэр, — сказал шкипер. — Это не сработает с мистером Генри. Я знаю его, а он знает меня. И сразу почувствует западню. А если и нет, капитан Обри, пусть даже так, то моей задачей вовсе не является овладение «Свободой», как вы столь остроумно выразились. Я не вояка, как и мой бриг. Судно всего лишь временно переоборудовано под пакетбот, временно в течение последних уже двенадцати с лихом лет — зафрахтованное судно, как это у нас называется. Для вас, джентльменов жаждущих славы, всё иначе: вы несёте ответственность перед королём Георгом, я же отвечаю перед миссис Далглиш, и эти двое видят нашу ситуацию по-разному. Опять же, вы можете отправиться на верфь и выписать полдюжины стеньг, сколько угодно рангоута и новые паруса в любой понравившийся день на неделе. Но стоит мне отправиться к генеральному почтмейстеру и попросить полрулона парусины номер три, тот рассмеётся в лицо и ткнёт носом в контракт. В контракте же сказано, что я должен оснащать судно за свой счёт для доставки почты Его Величества, и доставлять её так быстро, как это только возможно без ущерба для безопасности, ведь почта — это святое, сэр. Почта и рапорты священны, особенно если это благословенное послание о победе.

Он значительно посмотрел на мистера Хэмфри, который с серьёзным видом кивнул в ответ, но, так или иначе, промолчал, ведь Джек был внушающей благоговейный ужас фигурой, стоявшей гораздо выше по рангу. Пусть не в силах признаться, Хэмфри вполне понимал как всё это выглядит, и мучительно осознавал, что его считают чужаком с хорошими связями, возможно, даже обычной мелкой сошкой.

– Больше того, — добавил Далглиш. – Этот бриг обеспечивает мне средства на жизнь, и никто не даст мне другого, если этот будет потерян.

– И это действительно очень статный бриг, — отметил Джек. – Сомневаюсь, что когда-то видел обводы изящнее.

Он не мог осуждать Далглиша: хотя всё его существо трепетало при одном шансе вступить в схватку, развязать пальбу и довести дело до жестокой развязки, с большой вероятностью захватив «Свободу», он находил спокойное, уверенное отношение капитана пакетбота убедительным и действительно заслуживающим уважения.

В полдень, за чашечкой кофе, Джек рассказал Стивену всё в мельчайших подробностях.

– Никогда не думал, что мне понравится парень, который, не ходя вокруг да около, столь охотно пустился наутёк, хоть у него и есть орудия для небольшого бортового залпа, достаточные для того, чтобы услышать доносящиеся со шхуны крики «peccavi»[4], если только они знают что это такое.— Брат мой, — сказал Стивен, — ты толкуешь о каком-то бегстве и шхуне – не пойму, о чём речь.

— Как, разве ты не заешь, что за нами гонятся?

— Не знаю.

— Где же ты был всё утро?

— Сидел у Дианы. Один раз я вышел на палубу, но как раз ставили паруса и меня попросили спуститься вниз. Заметив, что ты беседуешь с мистером Далглишем, я вновь вернулся к ней.

— Как она?

— Совершенно выбилась из сил. Вне всякого сомнения, она переносит море хуже всех, кого я знаю.

— Бедняжка, — сказал Джек, покачав головой. Вот уже тридцать лет он не испытывал приступов дурноты на море, да и тот последний раз был весьма незначителен. Его сочувствие могло быть только отдалённым и умозрительным.

— Что ж, суть дела в том, — спустя мгновенье, продолжил он, — что на рассвете нас заметила американская шхуна-приватир. Она в пяти милях от нас, а есть и другое судно, корпус которого скрыт за горизонтом, далеко с наветренной стороны. Далглиш спустился под ветер и мы бросились удирать со всех ног, как я говорил, — не хуже зайца. Рискну предположить, что мы близки к одиннадцати узлам. Не желаешь подняться на палубу и посмотреть как там дела?

— С удовольствием.

На взгляд обывателя положение, казалось, вовсе не поменялось. «Свобода» всё ещё находилась на правой раковине пакетбота, а вдалеке, за серым волнующимся морем, другая шхуна по-прежнему шла курсом ост-зюйд-ост. Но на борту «Дилидженс» царили совсем другие чувства, напряжение возросло, и выражение лица мистера Далглиша явно стало более мрачным. На бриге уже поставили нижние и верхние лисели, и судно набрало прекрасный ход. Вода журчала вдоль борта, и можно было в пол-уха слышать и чувствовать резонанс корпуса. На «Свободе» тоже сильно прибавили парусов и она ощутимо ускорилась, а далёкий корабль сопровождения припустил и того больше. Корпус уже показался и шхуна как раз намеревалась проскочить перед вытянутым, с ломанными очертаниями, айсбергом, который в пасмурной дымке светился словно эскадра линейных кораблей, идущих плотным строем.

Далглиш разговаривал с первым помощником и мистером Хэмфри, который, полностью сконцентрировавшись, измерял угол между двумя преследователями.

– Никогда не видел, чтобы мистер Генри действовал так решительно, — сказал Далглиш, повернувшись к Джеку. – Он идёт так, будто паруса и рангоут ничего не стоят. Или как будто мы — проклятый испанский галеон. Пожалуйста, возьмите мою трубу, сэр, и скажите, что думаете о них.Опёршись рукой на ближайшую к корме ванту, Джек направил взгляд на далёкую шхуну, которая как раз прошмыгнула перед льдиной.

– Поставили бонеты, — заметил он. — Натянуты с обеих сторон. Никогда не видел, чтобы их ставили при такой оснастке. Американцы, должно быть, чертовски спешат.

— Вот и я так думаю, — сказал Далглиш, — решил, что мы их раззадорили. За всё время, что я хожу на этом пакетботе взад-вперёд, никогда такого не видел с самого начала войны.

Янки наверное думают, что у нас балласт из золота.

Стивен наблюдал за несколькими бакланами, ловящими рыбу с подветренного борта –

белые вспышки безудержных нырков, плеск воды – поэтому слушал разговор моряков лишь вполуха. Что-то говорили про стихающий ветер, заходящий к норд-весту, про барометр, трюмсели и летучие стаксели. По мнению Далглиша, всё это были чертовски непрочные вещи, гроша ломаного не стоящие — их определенно унесёт при таком ветре.

Еще говорили о методе, применяемым капитаном Обри в экстренных случаях, заключающемся в заведении двойных бакштагов, идущих через блок наверху и заведенных далеко в корму, натянутых твёрдой рукой, перебрасываемых в самый последний момент, и то не всегда. До доктора долетали обрывки фраз Далглиша, что в отличие от некоторых капитанов пакетботов он не чурается учиться у джентльменов из Королевского Флота. Что как бы ты ни был стар, всё равно можно узнавать что-то новое каждый день. И что стоит испробовать метод капитана Обри.

В этот момент всё внимание Стивена оказалось приковано к стаду гладких китов, появившихся слева по борту. Он позаимствовал подзорную трубу и стал наблюдать, как их прямой как стрела курс постепенно ведет к сближению с бригом – наблюдал, пока киты не оказались так близко, что труба уже не давала чёткой картинки, и он мог прекрасно слышать не только огромный окутанный брызгами фонтан, когда животные появлялись на поверхности, но даже шум потоков воздуха, возникающий при исполинском вдохе. В какой-то миг доктор ощутил изменения в движении брига, чувствительный рывок, поднявший тональность общего гула на полтона, и, задрав голову, увидел, что поставили летучие стаксели, и «Свобода» определённо отдалилась, а все вокруг сверкают как начищенные пятаки.

— Теперь можно спокойно пообедать, — сказал Далглиш, весьма удовлетворённый. – Отдаю вам должное за эту прекрасную идею, просто чудесную. Но и теперь я считаю, что можно завести пару риф-сезней, и закрепить концы на чиксах.

Киты исчезли в одном из своих продолжительных и таких загадочных нырков. Моряки занялись своими гаками и коушами, преимуществами и недостатками оных при использовании с каболочным стропом в отличие от найтовных петель, которыми крепились бакштаги. Стивен вернулся к Диане. Он высоко ценил настойку опия, и в этот раз она приняла достаточно, чтобы та подействовала: Диана лежала, находясь где-то между сном и явью, измотанная, но по крайней мере, больше не мучилась.

Она что-то пробормотала, когда Стивен вошёл и рассказал о китах. Казалось, Диана не в себе, но тем не менее, доктор добавил:— Оказывается, нас преследуют два приватира, впрочем, весьма далёких и не слишком удачливых. Мистер Далглиш вполне счастлив. Он уверен, что мы сможем оторваться.

Диана не ответила.

Мэтьюрин внимательно присмотрелся к ней. Женщина распласталась на койке, влажные волосы беспорядочно разбросаны, лицо стало зеленовато-жёлтым из-за разыгравшейся морской болезни и общего угнетённого состояния. Не имея возможности следить за своим внешним видом, она представляла собой не слишком приятное зрелище: не то, которое мечтал бы лицезреть пылкий любовник. Стивен попытался подобрать название тому чувству, которое к ней испытывал, но не нашёл подходящего слова или выражения.

Несомненно, это не была страсть, владевшая им раньше, ничего общего. Нельзя было считать эти отношения и дружбой, к примеру такой, как с Джеком Обри. Существовала привязанность, нежность, в какой-то степени соучастие, наверное, это можно было определить так, словно они давно стремились к чему-то общему. Возможно, это то самое абсурдное стремление к счастью. Эта мысль вызвала воспоминания, на которых было больно задерживаться.

— Похоже, эти шхуны поджидали нас на том курсе, которым мы намеревались пойти, — продолжил он тихо, чтобы не потревожить её, если она спит. — Они были к югу от какого-то острова, тогда как благоразумный мистер Далглиш пошёл севернее: их присутствие вряд ли означает какую-то опасность. Возможно, эта ситуация — результат разведывательной работы американцев, или, возможно, список их агентов в Канаде оказался неполным.

Стивен сомневался, что такой человек как Бек мог оставить хоть одну незакрытую лазейку. С другой стороны, Бека вынужден был полагаться на штат служащих, и Стивену вспомнился тот пьянчуга на балу. Тут Диана вдруг очнулась от комы.

– Конечно, это была вовсе не случайность, — сказала она —Джонсон пойдёт на всё, потратит любые средства, чтобы вернуть нас. Он прекрасно умеет снаряжать приватиров, чего бы это ни стоило: для него деньги как вода, он бы скалы свернул, чтобы удержать меня. И мои бриллианты. – Она пробормотала что-то и затем добавила: — Я никогда не избавлюсь от этого ужасного человека. – Вновь пауза. — Но он их никогда не получит, по крайней мере, пока я жива. Ни за что, клянусь Богом.

Стивен заметил, что она плотно прижимает ларец к себе. Он всегда знал, что Диана особенно ценит драгоценности, но чтобы до такой степени...

— Я и правда считаю, что тебе не стоит беспокоиться, — проговорил доктор. — Мы сильно оторвались, и мистер Далглиш, который отлично знает эти воды, уверил меня, что у Банок нас ждёт туман: там американцы или потеряют нас или просто решат прекратить преследование. Я буду искренне рад такому исходу. Если и есть что-то более ненавистное для меня, чем насилие на суше, так это насилие в море. Ведь опасность тут больше, не говоря уж о том, что здесь всегда влажно и зачастую холодно.

Она провалилась в тяжёлый сон, вызванный опиумной настойкой. Слёзы всё ещё выступали из-под опущенных век, даже когда Диана уже заснула.Конечно, Вильерс права, размышлял Стивен: Джонсон — человек могущественный, богатый и влиятельный. Его честь жестоко задета, а по натуре он мстителен. Она знала его очень близко – кто ещё мог сказать такое? И не могла ошибаться в оценке его характера.

Конечно же, было весьма показательным, что приватиры пропустили «Нова Скотию», пустившись в погоню лишь за «Дилидженс». Возможно, она права и насчёт ожерелья. Это славная побрякушка, настолько славная, что у центрального камня в нём имеется собственное имя — «Набоб», «Монгол», или что-то в этом духе. Стивен заметил, что даже чрезвычайно богатые люди оказывались необычайно привязаны к особенному имуществу.

Кроме всего прочего, именно такого рода привязанность наделяла особой ценой такие бриллианты как «Питт», «Санси», «Орлов»... Вдруг название камня Дианы всплыло в памяти: «Блю Питер» — камень грушевидной формы и самой удивительной раскраски, словно бледный сапфир, но более живой и пылкий. Какой-то нечестивый моряк выкрал его из храма во времена Аурангзеба, но данное ему имя сохранилось и после. Имя, которое чрезвычайно нравилось Стивену не только из-за своей благозвучности, но также из-за того, что такое же название было у одного из немногих сигнальных флагов, которые он мог уверенно распознать. Флаг, который поднимают на судне, собираясь покинуть порт, и потому несущий с собой приятные мысли о скором отплытии, новых краях, новых созданиях божьих, новом обществе, а может и новой жизни.

Как и предрекал мистер Далглиш, обед выдался спокойным. Пакетбот уверенно ушёл в отрыв, несмотря на ослабший ветер, и преследователи стали не более чем отдалённой угрозой. Предсказание о тумане около Средней Банки также сбылось. Поднявшись на палубу, Стивен увидел его вдалеке как плавную низкую кривую на северной части горизонта, издалека напоминающую полоску приближающейся земли. Он также заметил, что как минимум четыре судна разбросаны по разным участкам моря, некоторые не так далеко от пакетбота, и медленно движутся тем же курсом на норд. На мгновенье ему почудилось, что мистер Джонсон мобилизовал большую часть флота США, и что пакетбот окружён. Но затем доктор заметил, что появление этих судов скорее случайно, их пушечные порты закрыты, на бизани – латинский парус. И хотя сам он вряд ли считался великим мореходом, но был убеждён, что все эти признаки не могли присутствовать на военном корабле. Как бы то ни было, никто не казался встревоженным – «Дилидженс» даже обменивался любезностями с ближайшим из кораблей, в то время как Джек, мистер Далглиш и боцман влезли высоко на рангоут, словно группа обезьян, забравшихся наверх с какой-то собственной неотложной целью.

– Что там делает капитан Обри? – спросил Стивен у второго помощника.

— Меняет кнопы риф-сезней на кренгельсы, — ответил тот. – Дай капитану Обри волю, мы бы от кормы до носа стали напоминать военный корабль.

— Ему следует поберечь руку. Работать без рукавов в такой холод — о чём он только думает? Ну да ладно... Сэр, те суда – интересная у них оснастка, не так ли?

— Это рыболовы сэр, из Португалии: «террановы», так мы их называем. На банке их будет больше. Если только их можно будет рассмотреть – видимость там ужасная, как говорит хозяин.

— «Террановы». Слышал о них. А это, стало быть, собственно Ньюфаундленд?— Не совсем, сэр. Это банка, отмель. Или, скорее, туман вокруг нее. Но находиться там почти всегда означает быть в тумане около банки — мы иной раз вовсе не делаем различий в названии тумана и банки, если вы понимаете о чём я.

Второй помощник был невысокого мнения о сообразительности доктора Мэтьюрина –

человек, способный перепутать юферсы и кренгельсы вряд ли в силах отличить хорошее от плохого, правильное от неверного, мел от сыра, – но был добрым малым и дружелюбно ответил на вопросы Стивена. Почему туман? Почему его не сдувает при таком ветре?

Почему в нём собираются португальцы? Простыми словами он лишь смог объяснить, что португальцы следуют за треской, а в этом году на Средней Банке трески даже больше, чем на Сен-Пьере и даже на самой Большой Банке: доктор ведь знает, что такое треска?

Крупная рыба с усиком на подбородке, которая клюёт на любую приманку, какую ни назови, но лучше всего на кальмаров и мойву. Папистам приходится её есть по пятницам и в Великий пост, сушёную или засоленную. Иначе они отправятся в ад. Вот почему испанцы, португальцы, а также французы, если заключён мир, приходят к Банке каждый год: в большинстве своём они паписты. Но там бывают и «синеносые»[5] с ньюфаундлендцами. Они идут за треской, а треска водится на банке, где морское дно весьма неожиданно поднимается, иногда доходя до пятнадцати саженей, не глубже –

второй помощник много раз видел льдины, севшие на мель – но обычно глубина там от сорока до пятидесяти саженей. И португальцы обычно встают на якорь, отправляя крошечные плоскодонки с парой людей в каждой, чтобы ловить треску с помощью плетёного линя. Мальчиком второй помощник состоял на службе у своего дяди, синеносого из Галифакса, и отловил четыреста семьдесят пять рыбин за одиннадцать часов, некоторые по пятидесяти фунтов весом. Что до тумана, он вызван холодным Лабродорским течением, протекающим через банки с юга и встречающимся с тёплым воздухом от Гольфстрима – доктор ведь слышал о Гольфстриме? Так что туман здесь практически круглый год. Иной день можно сказать, что всё море парит как котёл, и варит быстро: вот почему ветер его не сдувает – туман просто образуется сызнова. Конечно, бывают времена, когда течение забирает к востоку, и тумана нет. В это время ясно, причем целыми днями или даже неделями. При всём том из-за птиц всегда можно узнать где банки, даже без измерения глубины. Тут всегда птицы, особые птицы, на банках, не важно, стоит туман или нет.

— Что за птицы? – спросил Стивен.

— Кайра, люрик, гагарка, моевка, буревестник, глупыш, поморник, разного рода чайки, тупик, пингвины...

— Пингвины, мой дорогой сэр? – вскричал Стивен.

— Так точно, доктор. Элегантного вида птица, которая не умеет летать, а только плавает.

Некоторые зовут их бескрылыми гагарками, но мы величаем пингвинами. Вполне очевидно, что раз птица не умеет летать, то это пингвин: можете спросить любого китобоя, который забирался так далеко на юг.

— Достигают ярда ростом, чёрные с белым, как огромная гагарка?

— Именно эта птица, сэр. Но у них белый лоскуток между клювом и глазами.Без тени сомнения это был Alca impennis Линнея, Великая гагарка, как пишут некоторые авторы попроще — птица, которую Стивен мечтал увидеть всю жизнь, птица, ставшая настолько редкой, что никто кроме Корвисарта из тех, с кем он вёл переписку, не видел ни особи.

– А вы и правда видели этого пингвина, сэр? – спросил он.

— Да Господи боже, множество раз, — со смехом ответил юноша. – Вон в том направлении есть остров, — кивнув в направлении Ньюфаундленда, — где они массово гнездятся, а мой дядя Синий Нос имел обыкновение заходить туда по пути к Большой Банке. Однажды я отправился с ним, и мы добыли их два десятка. Вы бы живот надорвали увидев, как они стоят что кегли, так и ждут, чтобы их сбили. Мы взяли несколько туш на наживку и поели яиц.

— Синеносый дьявол. Гот, вандал, варвар, – пробормотал Стивен себе под нос. — Если ли хоть какая-то вероятность увидеть эту банку? – произнес он уже в полный голос и настолько мягко, насколько мог.

— Осмелюсь сказать, что есть, доктор, если будете пристально наблюдать. Вас интересуют эти птицы? Я одолжу вам трубу.

Стивен глядел во все глаза, несмотря на холод, из-за которого индевели линзы и коченели руки. К тому времени, как пакетбот вошёл в туман на южной оконечности банки, сильно опередив шхуны, он смог увидеть не только кайру и люрика, но и двух бескрылых гагарок. Туман загустел. «Дилидженс» оказался полностью скрыт от своих преследователей. Мистер Далглиш убрал летучие стаксели, бом-брамсели, брамсели и нижние паруса, всё кроме фор-марселя, приспущенного на эзельгофт, и кливера — ровно столько, чтобы сохранить управляемость в этой кружащейся неизвестности. Видимость сильно ухудшилась, но Стивен в надежде на чудо всё стоял, весь дрожа, на своём месте,.

Бриг тенью скользил вперёд, постоянно били в колокол, удвоили количество наблюдателей на носу и корме. Лучший становой якорь был подготовлен и подвешен на крамбол правого борта, ибо, как сказал мистер Далглиш, у него нет желания ради всех этих уловок нестись ночью во всю прыть при существующей опасности сноса летнего льда. Издалека и совсем рядом раздавались ответный бой барабанов или свистки, а со всех сторон доносился нескончаемый гул морских раковин, с помощью которых подавали сигналы с невидимых плоскодонок. Из белого туман стал серым и продолжал темнеть:

показались ходовые и кормовые огни корабля, выглядевшие смазанным золотым пятном с расстояния в двести ярдов – это было судно с особенно тонким и пронизывающим свистком, приводимым в действие механизмом.

— Эй, на «Левиафане»! – прокричал мистер Далглиш.

— Что за корабль? – из тумана спросили в ответ.

— «Дилидженс», конечно же. Уильям, какова глубина?

— Тридцать саженей.Мистер Далглиш положил руль под ветер. Пакетбот совершил плавный поворот, став кормой к ветру, немного откатился назад, и бросил якорь.

– Мистер Генри снова бесчинствует, — заметил шкипер громко, но как бы между прочим.

— Чтоб его! – ответил «Левиафан», который теперь находился на правом траверзе пакетбота.

— Как клюёт треска, Уильям?

— Терпимо, терпимо, Джейми, — хихикнул «Левиафан». – Мойвы нет, но на кальмара идёт. Отправь к нам лодку и получишь немного рыбы на ужин.

Преодолев под смешки гребцов полосу парящей воды, шлюпка вернулась с двумя здоровенными, в человеческий рост рыбинами и вторым помощником, прижимающим к груди большую, мокрую, дохлую черно-белую птицу.

– Вот, доктор, — сказал он. — Они хотели использовать тушу для наживки, но у них полно кальмара, и я подумал, что могу сделать вам приятное, привезя её.

До сего момента предсказания мистера Далглиша были верны. После ужина, состоявшего из лучшей в мире трески, чуть отваренной в бадье с морской водой, он предрёк, что «Свобода» и её спутник сдадутся к ночи. Мистер Генри не мог позволить себе торчать тут день за днём со всей командой на борту. Жалкий пакетбот не стоит того. Генри не настоящим морской приватир, скорее человек, предпочитающий делать дела, не далеко отходя от берега, быстро и наверняка, и сейчас он, должно быть, на всех парусах идет против ветра к Марблхэду, ведь ветер не изменится пока луна не пойдёт на убыль. Мистер Далглиш оказался прав насчёт ветра: тот задул с зюйд-веста и неспешно понес «Дилидженс» на протяжении тусклого рассвета и следующего бледного дня через Среднюю Банку, сквозь кричащее скопление испанцев, португальцев, ньюфаундлендцев и новошотландцев. Но насчёт мистера Генри он ошибся. Едва выйдя из тумана, они заметили шхуны, безошибочно опознанные по их наклонным мачтам, но к счастью всё ещё находящиеся далеко на юге.

— Никогда не встречал такого упрямства! – вскричал Далглиш. Вновь он сказал, что пакетбот использует золото для балласта, если судить по поведению приватиров. И снова «Дилидженс» с внушительным набором парусов устремился на норд-ост в направлении банок Мизэн и Артимон.

Несмотря на то, что Далглиш прибёг ко всем фокусам, какие только мог припомнить, а знал он их множество, коварный мистер Генри разгадал их все. Пройдя банку Мизэн, он появился вновь, а с утра у Артимон, вопреки ночи, проведенной в дрейфе, его было прекрасно видно на расстоянии трёх миль. Единственное, чего он не мог сделать, так это сменить ветер. Фордевинд давал оснащённому прямыми парусами бригу преимущество над шхунами. Но это было преимущество, приобретаемое лишь при постоянном внимании к настройке и положению парусов в каждое мгновенье этой бесконечной гонки – кливера, лисели и летучие стаксели взмывали и исчезали, а изнурённая команда всё больше выбивалась из сил, пока Далглиш не решил взять курс на Большую Банку с её пользующимся дурной славой более густым туманом. В долгом пути на ост преимуществабольше не стало: в крутой бакштаг шхуны шли так же быстро, как бриг, несмотря на струной натянутые шкоты и владельца судна за штурвалом, придумывающего уловку за уловкой. Тройка кораблей неслась во весь опор: крамболы подветренного борта лишь изредка поднимаются из морской пены, палубы скошены как скаты крыш, мачты скрипят, ветер свистит в поручнях правого борта, громко и высоко завывая в такелаже, всё туго натянуто — до упора, до предела прочности.

На Большой Банке не оказалось тумана, а значит и убежища. Птицы – сотни тысяч, ловцы рыбы — без счёта, жуткое количество перевозящих треску плоскодонок — имелось все, только не туман. Какой-то каприз течений оставил обширную зону чистой как в Средиземном море, да и луна была полностью видна – ночью убежища тоже не найти.

Мистер Далглиш проклинал тот день, когда не зашёл в Сент-Джонс на Ньюфаундленде, и вновь пустил судно по ветру, сильному и порывистому. Сразу после этого фор-стеньга издала громкий треск и в её верхней трети появилась большая продольная трещина. В

такой напряжённой погоне у них не было достаточно времени, чтобы лечь в дрейф и заменить её, так что на нее по-быстрому наложили вымбовки, крепко прижав их к месту разлома и обмотав вулингом. Но такая мачта уже не могла выдержать давление большого количества парусов, так что преимущества не стало. Теперь даже в фордевинд пакетбот при лёгком ветре оказался на равных с соперниками. Когда пришлось зарифить марсель, шхуны стали догонять.

Для просмотра карты в большом разрешении щелкните на изображении. (Подготовка и русификация карты: Арсений Сорокин)

Так они и неслись на норд-ост – большую часть времени скорее к норду, чем к осту – в течение ясного голубого дня и искрящейся ночи, освещённой до горизонта огромной луной. Джек и Хэмфри со слугой — старым моряком, — уже давно позаботились о пушках пакетбота и стрелковом оружии, решив, что некоторых матросов можно избавить от трудоёмкой работы управления бригом и провести учения с большими орудиями.

Однако Джек не питал иллюзий относительно вооружения «Дилидженс». С этимижалкими и неточными карронадами, предназначенными для ближнего боя, лай вышел бы страшнее укуса. И хотя матросы старались на славу, они были плохо натасканы, да и людей не хватало.

В четверг вечером бриз почти стих и по редко падающим каплям, облакам за кормой и усилившейся зыби с большой вероятностью можно было судить, что ветер переменится к весту, если не к норд-весту, и задует гораздо, гораздо сильнее. В воздухе запахло льдом. К

концу первой вахты, когда луна почти достигла зенита, у них на глазах возвышающаяся ледяная гора, подмытая тёплым течением, полностью низверглась, разбрасывая отколовшиеся глыбы в море так, что брызги, искрясь в лунном свете, взлетели ввысь более чем на сотню футов. Спустя мгновенье послышался долгий громовой раскат, крайне торжественный и просто поразительный.

У банок на «Дилидженс» установили ледовые кранцы — специальные брусы, вывешенные на баке, чтобы ослабить удары дрейфующих льдин. Однако они замедляли и скорость судна, которую пришлось снизить и по причине ненадежной мачты. А самое обидное, корабль находился в водах, обычно свободных от дрейфующего летнего льда.

– Как необычно, — сказал мистер Далглиш, отдав приказ вновь отправляться: мера была необходимой, хотя возможно и фатальной с точки зрения захвата, ведь любая из этих глыб, еле видимая и почти полностью скрывающая большую свою часть под поверхностью воды, могла пробить борт судна даже на скорости всего в пять узлов, не говоря об опасных глубинах в четырнадцать и две сажени, на которые зашёл бриг. А в поле зрения было как минимум ещё три ледяные горы, сверкающие на норде.

Далглиш почти не покидал палубу с тех пор, как вновь началась плотная погоня. Он был небрит, выглядел постаревшим и очень уставшим. Теперь же, с ветром, который в перспективе будет благоволить приватирам, он казался просто сломленным. В пятницу утром его покрасневшие глаза засверкали, когда на осте, пылающим золотом осте, заметили парус, обрамлённый розовым нимбом и обещанием дружеской встречи. Без особых эмоций вооружившись подзорной трубой, он забрался на салинг, а спустившись, сказал Джеку:

— Как ни подло это говорить, но возможно это судно окажется нашим спасителем.

Возьмите мою трубу и взгляните сверху, сэр. Ручаюсь, что вы придёте к тому же мнению.

Джек взлетел на мачту как мальчик – крупный мальчик – и оттуда, из-за того, что восходящее солнце мешало как следует разглядеть незнакомца, вначале осмотрел «Свободу» и её компаньона: первая находилась чуть позади траверза, второй за кормой пакетбота. За ночь они приблизились и хотя ещё оставались далеко за пределами дальности выстрела, уже уловили первый порыв ветра с норд-веста, который пришёл вместе с солнцем. Приватиры поняли, что час настал, и оба расчехлили погонные орудия:

насколько Джек мог судить, у мистера Генри имелся длинноствольный медный девятифунтовик. Чрезвычайно смертоносное орудие в умелых руках. Затем Джек повернулся к незнакомцу, покинувшему теперь ослепительно сияющую полосу воды. Это было судно с прямым вооружением, идущее в крутой бейдевинд правым галсом: оно было сильно нагружено — жирная добыча, несомненно купец значительного размера и ценности, а с учетом стадии войны —определённо британский корабль. Судя понеспешному размеренному ходу, под нижними парусами и зарифленными марселями, купец шёл курсом, который вел его точно в челюсти приватиров. Тем стоило лишь чуть поработать рулём, чтобы добыча попалась в клещи, затем взять судно абордаж и отбуксировать до того, как на нём даже проснутся.

Но для этого приватирам требовалось очень скоро сменить курс. Без этого, с крепнущим, забирающим вправо ветром, купец оказался бы с наветренной стороны от шхун. А после, неважно как круто они могут идти, приз несомненно упорхнёт.

На борту пакетбота наблюдали во все глаза. Три склянки. Четыре. Ни одна подзорная труба не выпускала «Свободу» из виду, чтобы уловить первые признаки того, что шхуна заинтересовалась «купцом». Из-за ясной погоды были различимы людские фигуры на палубе — несомненно среди них присутствовал и мистер Генри, — выстроившиеся в линию у поручней правого борта, который казался чёрным от столпившихся людей, и глазеющих на незнакомца, представлявшего собой предмет самой жаркой молитвы любого приватира. Сам же «купец», казалось, всё ещё спит. Он не менял курса, как будто шёл по совершенно пустому морю. Джек и раньше встречал ситуации, когда наблюдение на торговых судах велось спустя рукава, но никогда — чтобы дело обстояло столь плохо.

– Сигнальный выстрел, — с негодованием произнёс он. – С вашего позволения, сэр, стоит дать сигнальный выстрел.

— Хоть дюжину, если хотите, капитан Обри, — сказал Далглиш с горькой усмешкой. –

Но поверьте мне, они вне опасности. Мистер Генри не намерен их трогать.

Джек дал два выстрела, радуясь шансу прогреть карронады: он был практически уверен, что Далглиш прав – такой хороший моряк и проницательный приватир как мистер Генри никогда бы не пошёл на то, чтобы миля за милей и склянка за склянкой идти прежним курсом, имея в поле зрения подобный приз. Нет. Он предпочёл пакетбот, и вскоре пушкам придётся основательно поработать. По первому же зову Стивен взбежал на палубу:

ситуация была ясна даже самому неопытному глазу, со шхунами, маневрирующими словно гоночные яхты вместе с изменяющимся направлением ветра, и в любом случае первый помощник одной грубой фразой прояснил ситуацию.

— Что я могу сделать? — спросил доктор Джека, когда откатилось второе орудие.

— Спустись в пороховой погреб и наполни заряды с мистером Хоупом, — сказал Джек. –

А потом ты можешь встать к этой карронаде вместе со мной.

Прошло несколько минут. На «купце» проснулись, ответили одним выстрелом, подняли флаг, приветственно приспустили и подняли вновь. Приватиры тут же дали по выстрелу с подветренного борта каждый и выбросили британский флаг. Джек выпалил из оставшихся карронад правого борта: конечно же, они должны понять, что что-то идёт не так. До боли привычный запах порохового дыма витал над палубой. Приземистые орудия откатывались и задвигались, брюки успокаивающе тренькали. Джек и его помощники зарядили орудие картечью и ядром.

«Купец» отдал рифы на марселях и пошёл прежним курсом, как будто находился в обществе друзей. «Дилидженс» немедленно поднял сигнал, предупреждающий о грозящейопасности, но казалось, на «купце» его вовсе не заметили. Хотя возможно опасность им и вправду не грозила.

Приватиры могли с вожделением смотреть на купца, но именно пакетбот был их добычей, только пакетбот. Они поймали ветер и приближались к «Дилидженс», расходясь курсами с незнакомцем. Критический момент был практически пройден и «купец» уже пересекал курс «американцев» в полной безопасности.

— Пока живу – надеюсь, — произнёс Далглиш с бледной улыбкой.

Он отдал приказы ставить брам-стеньги и бом-брамсели, несмотря на повреждённую мачту, а сам встал за штурвал, приведясь к ветру насколько возможно, а потом немного увалившись. Он любил свой «Дилидженс», и, зная судно вдоль и поперёк, выжимал из брига всё, на что тот был способен, и судно великолепно отзывалось на его старания. Но лишь только ветер стал устойчивее, погоня перешла в новую фазу и сделалось ясно, что пакетбот не сможет обойти шхуны в бейдевинд: спереди нечего было ставить, тогда как перемена ветра позволила шхунам встать с подветренной стороны ещё до того, как «купец» скрылся из виду. Американцы с каждой минутой нагоняли, делая хорошие семь узлов при шести у пакетбота. К полудню погоня обещала завершиться стычкой. Почту уже вынесли на палубу, где она и лежала в трёх продолговатых сумках из тонкой кожи, каждую крепко привязали к металлическим болванкам, чтобы они немедленно пошли ко дну, будучи выброшенными в последний момент за борт.

Час за часом они неслись по неспокойной морской пучине. Тяжёлые облака собирались на весте, затемнив весь горизонт. Волнение и ветер усилились, и много раз матросы бросали взгляд на залатанную стеньгу. Несмотря на крепкий вулинг, было заметно, как мерзкая трещина разевала и захлопывала пасть на самых крупных волнах. Боцман быстро наложил дополнительную перевязь, но даже так Далглиш не рисковал повернуть оверштаг, чтобы выиграть у шхун ветер — только не с такой повреждённой мачтой. А поворот фордевинд прямиком привёл бы их в руки преследователей.

— Геройствовать я поручаю вам, сэр, — сказал он Джеку, следя взглядом за передней шкаториной грот марселя. – Как только они откроют огонь, я намерен резко спуститься под ветер и проскочить между ними. – На его сером, морщинистом, заросшем щетиной лице промелькнуло жестокое выражение, и он добавил. — Мы славно их отделаем, раз уж это последнее что нам осталось.

Джек кивнул — это был единственный существовавший для них план, за исключением открытой атаки, и хотя вероятность успеха абордажа средь бела дня была ничтожно мала, это было всё же лучше, чем безвольная сдача: что угодно, только не это.

Он, Хэмфри и немногочисленные члены команды методично отвязали карронады с левого борта, сделали по выстрелу и перезарядили: Джек обожал чистое и прогретое орудие с зарядом из свежего пороха. Выстрелили из последнего, и когда оно отпрыгнуло из-за отдачи, огромный воющий рык с кормы заставил Обри резко оглянуться. Люди прыгали по палубе, хлопая друг друга по спинам, крича во всю глотку и радуясь. Кто-то отпустил грота-булинь и тот свободно болтался. «Дилидженс» моментально отреагировал и «Свобода» показалась на траверзе, прекрасно просматриваясь. Ее фок-мачта исчезла,сломанная у самого пяртнерса, и вместе с большей частью парусов болталась справа по носу. На глазах у Джека грот-стеньга последовала за ней и шхуна рыскнула к ветру, обвисший грот бился как сумасшедший.

— Отдать бом-брамсель фал! — послышался взбешённый голос Далглиша, проклинавший этих увальней. — Том и Джо, выбирайте эти чёртовы наветренные брасы. Поднять паруса, так, вперёд. Бык-гордени, бык-гордени, вы мерзкие шлюхины дети. Живей, мистер Харви, пните этих ублюдков! Джо, ты выберешь этот чёртов шкот пока я тебе череп не проломил?

Дикая суматоха, в которой Джек получил пару тумаков и один удар линьком – впервые с того момента, как у него ломался голос – и «Дилидженс» вновь шёл на всех парусах.

Нагрузка на повреждённую мачту ослабло, а порядок восстановился. Мистер Далглиш передал штурвал, и они вместе с Джеком стали осматривать «Свободу»: шхуна на полном ходу влетела в льдину, пробив корпус и, исходя из того, что к этому моменту уже появился сильный дифферент на нос, получила пробоину в носу где-то ниже ватерлинии.

На судне пытались спустить на воду шлюпки, вторая шхуна держала курс к первой, удаляясь от пакетбота, и в пять минут теряя часовой выигрыш.

После смены ещё одного галса к норду пакетбот пошёл в фордевинд и шхуны остались за кормой.

– Как вы думаете, одна шхуна станет нас преследовать? – спросил Стивен.

— Нет, сэр, — сказал Далглиш, зевая. – Можете отправляться в койку и спокойно спать:

лично я так и сделаю. Она подберёт всех людей мистера Генри, если только сможет –

посмотрите какая там набралась толпа, боже мой – вон какой-то глупец бросился в море, ха-ха-ха! Очень забавно. А после отправится домой. И нелёгкая им предстоит поездка, лавируя к весту днём и ночью. Янки слопают свои ремни и башмаки до того как вновь увидят Марблхэд — с такой-то толпой на борту, и не имея возможности спасти припасы со «Свободы»!

— В неудачах других есть что-то, совершенно не вызывающее недовольства в нас самих, — сказал Стивен, но никто его не услышал, так как слова потонули в восторженном вопле: «Тонет!». Это теперь уже далёкая «Свобода» скользнула вглубь седого лона океана.

— Нет, сэр, — вновь сказал мистер Далглиш, — можно спокойно спать. Как и ваша миссис – ваша обручённая, ваша зазноба. Забыл имя леди. Надеюсь, её не побеспокоили все эти выстрелы и вопли.

— Уверен, что нет, – сказал Стивен. — Но я спущусь и проверю.

Он ошибался. Диана была сильно встревожена. Первый выстрел усугубил её отступившую было дурноту. Она неправильно расценила пальбу и вопли на палубе, так что Стивен нашёл её полностью одетой, сидящей на рундуке с пистолетом в каждой руке, выглядевшей свирепо как кошка, загнанная в угол.— Немедленно опусти эти пистолеты, — холодно произнёс он. – Ты знаешь, что очень грубо тыкать дулом в человека, которого не намерена убивать? Как не стыдно, Вильерс!

Где твоё воспитание?

— Прошу прощения, — сказала она, весьма обескураженная его суровым тоном. – Я решила, что завязался бой и нас взяли на абордаж.

— Вовсе нет. «Свобода», этот жестокий приватир, погубила себя сама. Она налетела на айсберг и затонула за какие-то пять минут. Второй же «американец», нагруженный почище Ноева ковчега, отправляется домой. Делюсь с тобой радостью нашего избавления, дорогая. Я считаю, ты выглядишь лучше, — добавил он, пощупав пульс. – Да, тебе гораздо лучше. Не желаешь глотнуть свежего воздуха и стать свидетельницей крушения планов наших врагов?

Стивен отвёл её на палубу, всё ещё полную дикого веселья и потерявшую даже намёк на существование иерархии, и появление дамы вызвало стихийное и дружелюбное приветствие. Матросы с заботой помогли ей добраться до поручней и указали на далёкую шхуну, теперь шедшую на ост. Повар, подхватив Диану за локоток, хриплым шёпотом дал исчерпывающее описание манёвров, совершённых с восхода, почти утонувших в объяснениях первого и второго помощников и чахлого мальчугана, который непременно желал, чтобы она знала, что он предвидел такой исход с самого начала. Поднялся мистер Далглиш, снял шляпу и торжественно поприветствовал пассажирку.

— Мы все чрезвычайно рады видеть вас на палубе, мэм, — сказал он, — и надеюсь, что будем каждый день иметь эту честь весь остаток пути, при благоприятной погоде. Не то, чтобы таких дней будет много, если удержится такой ветер: эти негодяи загнали нас так далеко на восток, что я не удивлюсь, заметив в среду Роколл.

Заметив, что название «Роколл» не произвело никакого впечатления, шкипер пояснил:

— Не удивлюсь, если мы совершим самый быстрый переход из всех известных, если не считать «Клайти» в девяносто четвёртом. А как нас будут рады видеть, мэм, с такими-то новостями, что мы везём. Честное слово, я просто смеялся в голос, когда услышал, что «Шэннон» захватил «Чезапик»!

Примечания:

Diligence – (анг.) осмотрительность, старательность. Пример удачно используемой игры слов автором – одной фразой подчёркивается роль капитана-владельца судна и даётся характеристика его манере управления. [?]

Выражение «идти бабочкой» или «поставить паруса бабочкой» употребляется в том случае, когда парусное судно, идя фордевинд, так поставит свои паруса, что фок будет на одном галсе, а грот на другом. При этом одномачтовые суда выносят кливер или косой фок, а трехмачтовые — убирают бизань. [?]

«Насвистывать псалмы с гакаборта» (whistling psalms to the taffrail) – морская пословица.

Давать добрый совет, которому не собираются следовать. [?]

Peccavi — буквально: »я согрешил», признание вины (лат.). [?]Прозвище канадцев, особенно из Новой Шотландии (намёк на суровый климат). [?]

Глава 4

Заменив наконец стеньгу, «Дилидженс» шёл на зюйд-ост с таким свежим ветром, о котором любой моряк может только мечтать. Он заходил с правой раковины, часто приносил дождь, но всегда был устойчив, силён и постоянен как пассат, не ослабевая день ото дня. Хотя, строго говоря, это был брамсельный ветер, мистер Далглиш, почуяв малейшее ослабление, ставил и бом-брамсели, так как был полон решимости не упустить ни единого порыва. Несмотря на то, что на Банках пришлось полежать в дрейфе, переход имел все шансы стать чрезвычайно стремительным — приватиры заставили пакетбот продвинуться на ост далеко и с приличной скоростью. Капитан был абсолютно уверен, что «Дилидженс» намного опередил не слишком ходкую «Нова Скотию» на её южном маршруте, и что прибыть домой первыми есть все шансы. Как и каждому человеку на борту, ему не терпелось поделиться новостями.

Ветер держался. Далглиш гнул свою линию. Пакетбот проходил по лагу 269 морских миль от одного полудня до следующего. На семнадцатый день после отправки из Галифакса бросили лот. У входа в Канал капитан поделился новостями с возвращающимся домой «гвинейцем» — проходя с наветра, он во всю глотку прокричал сквозь налетевший с запада и стеной льющий дождь, что «Шэннон» захватил «Чезапик», и оставил «гвинейца»

в диком, безумном веселье. Потом поделился вестями с корнуоллскими ловцами сардин и лоцманским ботом у Додмана, с фрегатом около Эддистона и еще несколькими кораблями, в основном уходящими в плавание.

Так что обсуждение новостей, если они вообще достигли берегов Англии, должно было ограничиться юго-западной оконечностью этого туманного острова. В любом случае, «Дилидженс», мчавшийся по Каналу в последнем рывке до Портсмута с завывающим зюйд-вестом и приливом, несомненно должен был их опередить. Не тут-то было. Бриг подходил к порту с поднятым сигналом о наличии на борту рапортов — Хаслар на скуле правого борта, замок Саутси на правом траверзе, — когда навстречу вышел комендантский катер с вальковыми вёслами, на которые налегали изо всех сил.

– Это правда? – прокричал адъютант коменданта.

— Так точно, — ответил Хэмфри, с рапортом за пазухой и уже лишь одной ногой стоящий на палубе.

Катер подошёл к борту, он прыгнул, с порывом ветра потерял шляпу, неуклюже приземлился, и под дружные раскаты смеха умчался к запряжённому четвёркой экипажу, который как можно скорее должен был доставить его в Адмиралтейство. Экипаж поспешно украсили ветвями дуба — лавровые листья за неимением надобности были в дефиците с начала войны с Америкой.

Несмотря на то, что новости стали известны, пакетбот швартовался с ощущением звенящего напряжения: подтвердившиеся слухи скорее усилили вожделение и разожгли неистовое желание оценить каждую деталь. Пассажирам пришлось вытерпеть череду нетерпеливых вопросов офицеров таможни, если не настоящий допрос. Наконец ступив наземлю, они попали в толпу, умоляющую раскрыть все детали. Улицы были забиты людьми. Работа остановилась, весь Портсмут высыпал на улицы. На Коммон-Хард матросы в увольнении и портовые рабочие уже нагромождали кучу для огромного костра.

Лавочники и их помощники протискивались сквозь толпу, подтаскивая пустые ящики, бочки и всякие странные вещи вроде трёхногого дивана или двуколки с одним колесом, водружая их на самую вершину. Изо всех трактиров доносились одобрительные возгласы, как будто до Портсмута дошла весть большом сражении флотов. Победоносном сражении.

Это, естественно, показывало степень чрезвычайного смятения в стране, болезненного изумления, разочарования и возмущения из-за серии одержанных американцами побед, а также служило, отчасти, выражением любви к Королевскому Флоту. Пусть так, но Джек находил подобное чрезмерным. С одной стороны, ситуация вынуждала его следовать нудному ряду формальностей, которыми предстояло заняться, прежде чем стать себе хозяином: он сгорал от нетерпения и любви в ожидании встречи с женой, жаждал оказаться в собственном доме, повидать детей и посмотреть на лошадей, а эти затруднения несколько омрачали то счастье, которым он жил. Дух противоречия не был значительной частью его натуры, но он всё же проявился, когда Джек, пробиваясь сквозь толпу, направлялся к канцелярии коменданта порта: матросы могли орать во всю глотку сколько угодно, ведь они знали цену подобной победы, но торжествующие гражданские совсем не трогали его, как и их возгласы: «Янки — мы бьём их снова и снова». Проходя мимо «Синих столбов», он из-за группы юных девиц оказался вынужден сойти на обочину, где лицом к лицу столкнулся с ростовщиком по имени Эбс, неприятным знакомым своих юных лет, когда мичману Обри и заложить-то было нечего. Эбс вовсе не изменился. Всё те же отвисшие щёки, похожие на покрытые волосами батские котлеты, тот же нос картошкой. Разве что щёки и нос теперь приобрели неестественный фиолетовый цвет. Он узнал старого клиента и тут же завопил:

— Капитан, вы слышали новости? «Шэннон» захватил «Чезапик»!» — Они уже разошлись на приличное расстояние, но Джек всё ещё слышал как тот горланит. — «Мы бьём их снова и снова!»

Сдав рапорт и вновь сотню раз подробно описав ход битвы, Джек покинул Адмиралтейство. Костёр уже как следует пылал, а общий шум веселья стал ещё громче.

«Против гвалта в Галифаксе я не возражал», — размышлял капитан. — На самом деле мне даже нравилось — это было естественно, правильно и уместно. Но там они фактически были на месте событий, страдали от действий захватывавших суда американцев. И видели «Шэннон» с «Чезапиком» своими глазами». Джек так же припомнил, что несмотря на всеобщий восторг в Галифаксе обед был подан вовремя, теперь же, по причине чрезмерной радости из-за возвращения на берег, столь славных новостей и встречи с возлюбленной (женщиной из Госпорта), корабельный кок совершенно потерял голову.

Обед не был готов, и пустой желудок Джека прилип к позвоночнику: обстоятельства явно изменились. Джек направился через дорогу в «Корону» и заказал хлеба, сыра и кварту пива.— Вот ещё что, — сказал он официанту. — Отправьте сообразительного мальчика к Дэвису за лошадью, да пусть найдет покрепче. Скажите, что это для капитана Обри, а если он вернётся до того, как я допью пиво, то получит полкроны. Дорога каждая минута.

Обыкновенный мальчик не имел бы шанса получить эти деньги. Толпа была очень плотной, а жажда капитана Обри к пиву весьма велика — его первая честная кружка крепкого английского пива за очень долгое время — но мальчик из «Короны», привыкший ухватывать недопитые пиво или джин со дна бокала, да прибирать к рукам всё, что можно прибрать, был хотя и худ, но чрезвычайно резв. Окольными путями приведя большую кобылу Дэвиса, он проявил дюжую смелость, с риском для жизни сначала перемахнув через ворота в усадьбу Паркера, а потом преодолев ворота, ведущие из нее, оставил громадного храпящего зверя в стойле и со спокойным видом вошёл доложить, что дело сделано как раз в тот момент, когда капитан в последний раз поднял кружку.

— Прошу извинить меня, джентльмены, — сказал Джек уже собравшейся вокруг него группе офицеров. — Мне нужно домой и я не могу задерживаться.

Кобыла Дэвиса успела перевезти множество торопящихся грузных морских офицеров, и этот опыт состарил её раньше времени, совершенно испортив норов, но ещё никто не был так тяжёл и не торопился так, как капитан Обри, так что к тому времени, как они взобрались на холм Портсдаун, она казалась крайне недовольной. Уши были плотно прижаты, в глазах читалась неприязнь, животное обильно потело. Джек на минуту сделал передышку, чтобы лошадь могла перевести дух, а сам любовался не останавливающимся ни на минуту телеграфом, без сомнения отсылающим дополнительные подробности победы по цепочке в Лондон. Кобыла выбрала момент, чтобы попытаться избавиться от седока, совершив невероятно проворный для создания такого размера прыжок, скачок и поворот, и весьма удачно изобразив из себя деревянную лошадку. Джек не был искусным наездником, но неплохо держался в седле. Мощное давление его колен выдавило последний воздух из лёгких животного, а с ним и изрядную долю вредного норова.

Кобыла уступила и вернулась к своим обязанностям, так что Джек во весь опор помчался по зелёному склону. Свернув направо с главной дороги, он пустил лошадь галопом по заросшим травой дорожкам, которыми, как ему было известно, можно было прилично срезать путь. Вверх по склону и вниз, в долину, пока с последним подъёмом капитан не ступил на собственную землю, свои собственные плантации — как же подросли деревья!

— и дальше через Делдервуд, столь милую рощицу, по новой дороге Кимбера, где кобыла чуть не споткнулась, мимо разрабатываемых шахт, высокой, мрачного вида трубы и крепких построек. Всё это казалось заброшенным. Проносясь мимо, Джек совершенно не обращал внимания на творящееся вокруг, управляя лошадью совершенно бессознательно, как будто ведя куттер сквозь череду замысловатых волн, ведь сквозь прорехи в кронах деревьев уже виднелась крыша родного дома, и его сердце трепетало как у мальчишки.

Он подъехал к Эшгроу-коттедж сзади, по кратчайшему пути, и теперь двигался мимо просторной конюшни — еще недостроенной на момент отъезда, теперь же выглядевшей совершенно готовой, обжитой и даже элегантной с часовой башенкой над каретным сараем, розовой кирпичной кладкой, отмытыми добела стойлами и ведущей в сад аркой.

Насколько он смог оценить, бросив на скаку беглый взгляд, всё вокруг излучало приятное спокойствие: новые крылья (вознаграждение за удачную кампанию на Маскаренскихостровах и захват нескольких «ост-индийцев»), превращавшие небольшой сельский дом в полноценное поместье, теперь соединялись со старыми строениями. Плющ, который он посадил жалкими беспорядочными пучками, теперь уверенно обвивал нижние окна.

Яблони служили стеной фруктового сада. Однако всё вокруг было спокойным и тихим, словно во сне. Из прикрытых створок денников не высовывались морды лошадей, — точнее, створки были наглухо заперты, — не было видно конюха, ни одной живой души на безупречном с виду дворе и за сверкающими окнами дома. Ни единого звука, кроме тихого кукования, доносившегося из-за ряда яблонь. На миг его охватило странное чувство, омрачившее радость, чувство отдалённости от этого чудесного мира, которому он не принадлежал. Но тут двери конюшни скрипнули, приоткрывшись на четверть. Кто-то живой тут был, да и покрытой пеной лошадью стоило немедленно заняться.

— Эй, там! — крикнул Джек по направлению к дому. От Делдервуда вернулось эхо: «Эй, там!», — слабое, но отчётливое.

Вновь странная тишина, будто он сам или то, что он видел вокруг себя, было иллюзией.

Излучаемое им счастье и возбуждение иссякли. Джек как раз собирался спешиться, когда пухлый мальчик и две маленькие девочки, прошествовали друг за другом через арку, неся флаги и выкрикивая: «Уилкс и свобода![1] Ура! Ура! Вперёд — марш! Ура! Ура!»

Девочки оказались длинноногими и необыкновенно симпатичными, с вьющимися локонами. Но любящий взгляд Джека всё же мог распознать в них черты тех репоголовых, с редкими волосиками, коренастых маленьких созданий, которых он оставил — своих двойняшек-дочерей. Они всё ещё были удивительно похожи, но та, что повыше, вожак, почти наверняка была Шарлотта. И по всей вероятности, этот пухлый мальчик — его сын Джордж, которого он в последний раз видел розовым младенцем, мало отличающимся от прочих. Сердце непривычно кольнуло, и он вскрикнул:

— Эй!

Проявление любви, тем не менее, было односторонним.

— Приходите завтра. Все уехали в Помпи,[2] — Шарлотта мимоходом окинула незнакомца взглядом, и в компании остальных продолжила свой напыщенный, фанатичный марш, напевая «Уилкс и свобода».

Джек соскользнул с лошади и начал заглядывать в стойла — все начисто вычищены и пусты, — пока не наткнулся на одно используемое. Он снял седло, обтёр кобылу губкой и накрыл пледом. Часы пробили четверть часа. Джек прошёлся через двор к дому, сквозь кухонную дверь вошёл внутрь, пересёк пустую кухню, завешенную сверкающими медными сковородками, и вошёл в светлый коридор за ней. В тишине, чистой, наполненной светом тишине, ему совсем не хотелось шуметь, хотя дом был таким знакомым и таким родным. Рука сама нашла дверную ручку. Он не был мечтателем, но чувствовал себя так, будто вернулся из мира мёртвых, но лишь для того, чтобы обнаружить, что смерть поджидает его и здесь. Капитан заглянул в столовую — и там никого. Комната для завтрака: аккуратно, чисто, но ни малейшего звука или движения.

Неосознанно его взгляд задержался на регуляторе, точных часах, по которым он сверял астрономические наблюдения. Он стоял. Вот его собственная комната и вот Софи,сидящая за столом над кипой бумаг. За секунду до того, как она подняла голову, Джек заметил, что лицо её выглядит грустным, озабоченным и осунувшимся.

Лучезарная радость, наслаждение столь же большое, как и его собственное, бесчисленное количество вопросов, почти все заданные, не дожидаясь ответа, бессвязные и обрывочные рассказы с обеих сторон, прерываемые поцелуями, восхищёнными или удивлёнными восклицаниями.

— Так это правда? — вскричала она, ведя его на кухню, так как каким-то образом стало известно, что он не обедал. — О, Джек, я так рада, что ты дома!

— Что правда, милая? — спросил он, сидя за до блеска вычищенным столом и с вожделением глядя на ветчину.

— Что «Шэннон» захвалил «Чезапик». Этим утром прошёл слух — почтальон задержался чтобы поделиться, а Бонден с Килликом молили о поездке в Портсмут. Так что я позволила им вместе с остальными взять повозку. Удивительно, что они ещё не вернулись — уже давненько уехали.

— Чистая правда, хвала Господу. Это я и пытаюсь тебе рассказать. Стивен, Диана и я были на борту – чистая работа, пятнадцать минут от первого выстрела до последнего — и мы все вместе вернулись домой на пакетботе. Что за поездка! Нам пришлось улепетывать от приватиров! Нет ли ещё хлеба, любовь моя?

— Милый Стивен, — воскликнула Софи, — как он? Почему не заехал? Съешь ещё ветчины, дорогой. Ты ужасно худой. Извини, что не осталось пирожков — дети съели на ужин. Где же он?

— Всё ещё в Портсмуте, но завтра должен освободиться и скорее всего заглянет. Какие-то проблемы с Дианой и её гражданством, она не вправе уехать пока не получит разрешение из канцелярии министра. Она остановилась у Фортескью. Фортескью, Стивену и мне пришлось внести залог по пяти тысяч с каждого, что она не сбежит. Не то, чтобы она собиралась. Они со Стивеном наконец поженятся.

— Поженятся? — вскричала Софи.

— Да. Я тоже был изумлён. Впервые об этом услышал, когда Стивен просил Филипа Броука провести церемонию — знаешь ли, капитан имеет право сочетать браком на борту собственного судна. И хотя в тот день Броук был не в силах выполнить эту просьбу, наблюдая за стоящим на нантаскетском рейде «Чезапиком», уверен, он бы всё сделал после боя, не будь ранен так тяжело, что даже не в состоянии оказался собственноручно составить рапорт. Да, они поженятся и возможно, это к лучшему: он стремился к этому долгие годы. Она очень хорошо себя проявила во время нашего побега и после боя — редкая отвага, поверь мне на слово. Диана никогда не нуждалась в воодушевлении. И я всегда буду ей благодарен за то, что она отправила тебе весточку о судьбе «Леопарда».

— Как и я, — сказала Софи. — Завтра же первым делом пошлю за ней. Милая Диана!

Всем сердцем надеюсь, что они будут счастливы. — Жена говорила от чистого сердца, иесли бы Джек задумался над её словами, то бы рукоплескал победе сердца над тем, что можно назвать моральным суждением или, возможно, принципами.

Софи происходила из тихой, степенной, провинциальной семьи, которой насколько возможно было припомнить, не касались скандалы любовного плана; семьи, которая была стопроцентно пуританской во времена Кромвеля, и в которой и поныне было принято смотреть на малейшую беспорядочность с чрезвычайным отвращением. Несмотря на полученное от матери воспитание, Софи была слишком добра и слишком добродушна, чтобы быть ханжой. Но с другой стороны, по своей природе она не понимала и не испытывала ни малейшей симпатии к тем, кто заблудившись оказался «на диких берегах любви» — в своем физическом аспекте даже проявление страсти было ей не слишком интересно — и беспорядочные связи Дианы, подпадали под это определение как нельзя более. На этот счёт ходили пересуды даже в среде чрезвычайно либеральной общины Лондона, где Вильерс занимала определённое положение лишь благодаря своей красоте, силе духа и дружбе с кем-то из окружения принца Уэльского. Впрочем, Джек не стал задумываться. Его воспаривший и унёсшийся вихрем разум уловил лишь упоминание имени Бондена, бывшего старшины своего катера, и Киллика, вестового.

— Ради всего святого, как Бонден с Килликом тут очутились? — спросил он.

— Они прибыли от капитана Керра с весьма любезной запиской, в которой сообщалось, что раз «Акаста» досталась ему, было бы справедливо отослать твоих людей, чтобы ты мог взять их в своё следующее командование.

— Как обходителен этот Роберт Керр, честное слово, очень любезный поступок. Моё следующее командование... Ха-ха, Софи. Вот что я тебе скажу — до того, как я вновь выйду в море, я наполню дом часами. В комнате не чувствуется жизни, если в ней не слышится тиканье часов. Существуют модели, работающие целый год без подзаводки.

— Твоё следующее командование... — начала было Софи. Она знала, что не стоит продолжать, ибо хотела, чтобы у него никогда не было этого нового назначения, что он никогда не должен вновь покидать дом, отправляясь навстречу штормам, битвам, кораблекрушениям или плену. Брак с капитаном предполагал, что супруга должна ждать дома, пока он противостоит всем этим напастям. — Но я надеюсь, дорогой Джек, что часам не придётся ходить целый год. Мне так жаль твой хронометр: соня Шарлотты забралась в них и теперь растит там своё потомство.

— Что до корабля, — продолжил Джек, — я не слишком спешу, разве что мне предложат «Бельведеру» или «Эжиптьен» на североамериканской станции. Есть шанс получить один из новеньких фрегатов с двадцатичетырёхфунтовками, которые сейчас строят. И я не считаю, что прошу слишком многого — в конце концов, не каждый день корабль четвертого ранга топит семидесятичетырёхпушечник. В таком случае я много месяцев проведу на берегу, наблюдая, что всё идёт в соответствии с моими желаниями и смогу привести домашние дела в порядок.

Их счастье несколько омрачилось, ведь «домашние дела» непременно включали и вопрос о ничтожном мистере Кимбере. Однако супруги поняли друг друга без слов. Кимбер былисточником бесконечных сложностей, а возможно и очень ощутимых финансовых потерь, но в данный момент соня Шарлотты значила больше.

— Вдобавок, мои фрегатные годы подошли к концу, — закончил Джек. — Линейный корабль более вероятен, так что спешки нет.

Так много нужно было сказать, разобрать такую кипу перепутанных писем, обсудить новости о жасмине и сильно выросшем абрикосовом дереве на шпалере, что спустя какое-то время они впали в радостное молчание, скрестив руки на кухонном столе, словно пара простаков, и глядя друг на друга с бесконечным удовольствием. Эту тишину нарушал звук «Уилкса и свободы», часто повторяющийся и слышимый всё ближе.

— Детки идут, — нарушила молчание Софи.

— Да, — ответил Джек. — Я видел, как они маршируют, что королевские гвардейцы. С чего это они?

— Разыгрывают выборы в Вестминстере. Твой отец отстаивает, — Софи на секунду запнулась и извиняющимся тоном добавила, — интересы радикалов.

— Бог мой! — воскликнул Джек.

Политическая карьера генерала Обри, стремящегося то бороться с коррупцией, то участвовать в ней, часто заводила его на оппозиционную правительству сторону, но никогда до такой степени, как сейчас. С тех пор, как генерала впервые избрали представителем от «гнилого местечка» [3] Грайп, владения его друга, он умудрился примкнуть к тори. При Первом лорде Адмиралтейства — виге. Когда же Первым лордом стал тори, Обри-старший выражал взгляды одной из групп вигов. Человек дьявольской энергии, лишь прибывающей с возрастом, генерал с неиссякаемым потоком так свойственных военным нелицеприятных речей, произносимых в Палате, слыл в правительстве настоящей занозой как оппонент, и тяжёлой обузой как сторонник.

Случающиеся временами попытки помочь сыну, используя свое политическое влияние, всегда оказывались неразумными, а подчас просто опасными. Конечно, думал о сыне генерал не то чтобы часто, но Джек всё же мог достичь ранга пост-капитана гораздо раньше, будь у него не такой деятельный родитель.

— Стоит их позвать? — спросила Софи.

— Конечно, дорогая, — ответил Джек. — Мне бы хотелось познакомиться с Джорджем.

— Дети! — прокричала Софи, трепеща при мысли, что они не узнают отца, — идите в дом и поприветствуйте папу. Он вернулся из Америки.

Вопреки всем предпринятым ей мерам, дети уставились на отца, не выказывая ни намёка на узнавание, а потом стали шарить глазами по комнате в поисках кого-то ещё, более знакомого. Момент выдался исключительно болезненный, но потом они вспомнили о манерах, с серьёзными лицами выстроились плечом к плечу и отвесили по реверансу.

— Добрый день, сэр. Добро пожаловать домой, — прощебетали детки, бросив быстрый взгляд на мать, чтобы понять, всё ли выполнено как должно.— Джордж, — прошептала она, — смелее!

Мальчик залился краской и опустил голову, но собрал всю свою храбрость, отошёл от двери, отвесил неуклюжий поклон и протянул отцу руку.

— Надеюсь, вы здоровы, сэр.

— Добро пожаловать домой, — пролепетали сёстры.

— Добро пожаловать домой, — таращась во все глаза, повторил Джордж и без всякой паузы продолжил. — Они скоро будут здесь. Я слышал повозку на дороге. Если новости верны, Бонден обещал привезти мне железный бугель. Настоящий железный бугель, сэр!

— Осмелюсь предположить, что ты получишь его, Джордж, — с улыбкой ответил отец.

— Дедуля приезжал к нам на днях с сэром Фрэнсисом Бардеттом и рассказал про Вестминстерские выборы, про Уилкса и свободу — вежливо сказала Шарлотта, почувствовав, что повисшая было пауза может стать неловкой. — Мы решили, что отныне будем голосовать только за него. А вы не хотите, чтобы его выбрали?

— Дети, дети, — поспешила Софи сменить тему, — вы должны переобуться, помыть руки и умыться. Фэнни и Шарлотта, наденьте чистые передники. Мы сядем в гостиной.

— Да, мама! — прокричали они, но в этот самый миг с улицы донесся шум от въезжающей во двор повозки, и ватага высыпала навстречу. Секунду спустя с криками:

«Это правда! Одержана великая победа! «Шэннон» захватил «Чезапик»! Ура! Ура!», — они показались в дверях, но так же стремительно исчезли. Стал слышен звон детских голосов и вторящий им рокот мужских, гораздо ниже тоном. Джек отметил, что эти голоса с явным южным акцентом, и словечки проскальзывают покрепче, чем те, что обычно в ходу на нижней палубе. Фэнни обращалась к Бондену «чёртова швабра», но весело, без малейшего желания обидеть. Также было слышно Шарлотту, говорящую, что «хотя Уорлидж был на бровях, любая шайка чертовых сенокосов могла бы запрячь пони лучше». Оно и понятно — из четырёх человек, ведущих хозяйство в Эшгроу-коттедж, трое с детства воспитывались в море и ничего не смыслили в лошадях. И хотя четвёртый, слабоумный Уорлидж, работал на ферме до того как отряд вербовщиков поймал его двадцать лет назад, он без памяти лежал на полу повозки, и был не в состоянии даже пальцем пошевелить ещё до того, как компания собралась в обратный путь. Остальные, столкнувшись с проблемой в лице впавшего в прострацию Уорлиджа и исчезнувшего хомута, запрягли пони в наилучших присущих морякам традициях. Хотя шансов вырваться у животного не было, но затянутая вокруг шеи петля душила его, стоило чуть прибавить ходу и мужчинам пришлось толкать повозку от самой «Руки и ракетки»,[4] где они отмечали победу.

Как бы то ни было, все эти приключения привели их в чувство в степени достаточной, чтобы считаться трезвыми по не очень жёстким морским стандартам. Когда Бонден (самый крепкий из всех) вошёл в гостиную для получения приказаний, его радость была несколько усилена «собачьим носом»,[5] а возможно, и малиновым шрабом.[6] Засвидетельствовав капитану радость от его возвращения и по факту победы,он со страстным вниманием выслушал рассказ Джека о его участии в битве, с полным пониманием следя за каждым манёвром.

— Если бы не бедняга капитан Броук, — сказал моряк, — дело вышло бы идеальное. Я служил под его началом на старине «Друиде» и его можно считать одним из немногих, кто ценит большие пушки. Он поправится, сэр?

— Надеюсь, Бонден, право дело, — кивнул Джек и вспомнил ту ужасную рану. — Но доктор скажет тебе больше моего. Он может заглянуть завтра, так что его комнату стоит приготовить как следует, вдруг он решит остаться. А потом ступай к мистеру Кимберу, передай от меня наилучшие пожелания и скажи, что я буду рад видеть его завтра поутру, до того как уеду.

— Так точно, сэр! — гаркнул Бонден. — Комнату для доктора и мистера Кимбера с докладом сразу после завтрака.

— До того как ты уедешь, дорогой? — вскричала Софи в тот же миг, как за Бонденом закрылась дверь. — Но ведь наверняка тебе не обязательно так скоро появляться в Адмиралтействе? Разве Адмирал не дал тебе отпуск?

— О да, он был сама любезность, сделал всё, что было в его силах, и шлёт тебе свою любовь. Я беспокоюсь вовсе не об Адмиралтействе, а о Луизе Броук. Ей нужно поведать о состоянии мужа при первой возможности и если поутру отправиться в путь, я могу успеть на «Хариджский экспресс», так что быстро обернусь и буду дома уже в пятницу.

— Письмо, очень тёплое письмо, вполне бы подошло. Ты так устал, дорогой Джек, и худой как палка, тебе нужен отдых, а сутки тряски в экипаже вконец тебя измотают, не говоря о том, что нужно ещё добраться до города. И как бы то ни было, ведь ты сказал Бондену, что не можешь ничего существенного сообщить о ране бедняги Броука — тёплое письмо, со всякого рода наилучшими пожеланиями и мнением Стивена гораздо лучше, с какой стороны ни посмотри.

— Софи, Софи, — с улыбкой произнёс Джек.

Сердцем жена понимала, что людям на службе приходится путешествовать на громадные расстояния, чтобы утешить семьи своих сослуживцев, и несколько раз сама была объектом такой бесконечной заботы — лишь несколькими месяцами ранее первый лейтенант с «Явы» заехал по пути из Плимута, чтобы уверить её, что она всё ещё владеет живым мужем. Но даже с учётом этого сложно было сопротивляться такому нежданному отъезду. Она бормотала: «Луиза Броук», — весьма недовольным, даже ревнивым тоном, и ей пришли на ум несколько новых причин. Софи озвучила их несмотря на то, что во взгляде Джека и наклоне его головы было что-то, дающее понять — все попытки бесполезны, как бы убедительны ни были доводы. В результате, охватившее их прежде ощущение счастья вернулось вновь. Пара отправилась бродить по саду, осматривая особенно ценные растения, кроме тех, что росли непосредственно у дома и которые они сажали вместе. Ни одного из супругов нельзя было назвать гением по части садоводства, как и счесть обладателем отменного вкуса, так что те растения, которые выжили — лишь небольшая часть из всех, — возвышались в неистовых, плохо упорядоченных зарослях.Но цветы эти, какие уж народились, были их собственными и они всем сердцем любили их. Когда Софи пришлось отправиться в дом, чтобы присмотреть за детьми, Джек пошёл следом, так что она услышала его твердые, знакомые шаги на пороге. В музыкальной зале пианино — редко используемое, но по случаю настроенное, чтобы давать девочкам уроки — издало череду громких аккордов, поднимающихся выше и выше, наполненных радостью до того как упасть в глубокий, задумчивый грохот, который спокойно перетёк в сонату Гуммеля, которую Джек часто играл, и которую она сама выучила давным-давно.

Потом он взял свою скрипку, скрипку гораздо более дорогую, чем он мог себе позволить — Амати, не меньше, купленную на долю добычи, взятой в Индийском океане, — и вновь заиграл что-то умиротворяющее, переложенное для этого инструмента. Джек играл не слишком хорошо: прошло много времени с тех пор, как он брал в руки скрипку, да и пальцы раненой руки ещё не до конца восстановили проворство, но для Софи будто играл сам Паганини — дом вновь ожил и был наполнен жизнью.

Как бы то ни было, она оказалась права насчёт непоколебимой решимости мужа: на следующий день сразу после обеда Джек вместе со Стивеном сел в дилижанс и умчался так быстро, как только могла позволить четвёрка запряжённых лошадей, с грохотом и тряской поехав по боковой дорожке от Эшгроу-коттедж.

— Мне и впрямь не стоит путешествовать таким способом, — заметил Джек, когда друзья достигли большой дороги и можно было продолжить разговор. — Лучше уж обычная повозка, или даже фургон.

— Надеюсь, ты переговорил с Кимбером? — спросил Стивен.

— Не совсем. Сам Кимбер не смог приехать — передал, что как раз отправляется в Бирмингем. Вместо него прибыла группа, как он выразился, новых компаньонов в нашем предприятии и некоторые из них сущий сброд. Пара мелких поверенных с грязными шейными платками, которые всё время вели записи...

— Скажи, брат, всё так плохо?

— Что ж, единственное, что точно известно — Кимбер превысил мои инструкции в тысячу раз, с этими гигантскими работами, шахтной разработкой и всякого рода машинами. И эта, как её называют, ассоциация заинтересована и в других вопросах, включая строительство судоходного канала.

— Только канала и не хватало, — пробурчал Стивен себе под нос. — Стоит добавить сюда еще вечный двигатель и поиски философского камня для полноты картины.

— ... и это весьма необычно, — продолжал Джек, — с одной стороны, они утверждают, что траты и долги просто огромны — один парень обозначил мне сумму, которая, грубо говоря, вдвое превышает ту, которой я располагаю, хотя он и признал, что это лишь прикидки — а с другой, они убеждают меня поспешить. Стоит лишь копнуть немного глубже, говорят они, и чистый убыток превратится в миллионное состояние. Но в любом случае, им нужны ещё деньги или гарантии оных. Я заметил, как один из тех парней-поверенных осматривал комнату, явно прикидывая, сколько можно выручить за мебель.

Ты бы просто восхитился мной, Стивен: я был беспристрастен как судья и спокойнопозволил им высказаться. Они настойчиво хотели узнать мою долю в государственных ценных бумагах — спросили меня прямым текстом, будь проклята их дерзость — и про детали моего брачного контракта: каково было состояние Софи, и что из себя представляет поместье отца. Тут они явно хватили лишнего — должно быть решили, что нашли прекрасного голубя для общипки, парня, который ничего не смыслит в делах и которого можно убеждением или угрозами заставить участвовать в любой разорительной глупости. Но я поставил точку, сказав, что не намерен больше вкладывать ни пенни и пожелал им хорошего дня. Боже, Стивен, с возрастом и впрямь приобретаешь некоторые преимущества. Десять лет назад, да что там — даже пять, в конце разговора они бы оказались в пруду для купания лошадей, а я бы имел на руках тяжбу из-за нападения и угрозу оружием, кроме всего прочего.

— Как же они тебе ответили?

— Подняли шум, начали грубить, попытались уладить дело — кнутом и пряником, знаешь ли. Они, мол, явно не ожидали, что джентльмен откажется от своих обязательств — да это и все равно бессмысленно, поскольку у них в залоге мое имущество. Пока меня не было, им пришлось занять деньги под непомерно высокий процент, ведь наличные обходятся гораздо дешевле, нежели дисконтные векселя, да ещё Кимбер наделил их полными полномочиями. Так что они вправе рассчитывать на то, чем я владею. К их несчастью, миссис Обри оказалась не тем человеком, который мог их предоставить — они не слишком юлили, заявив, что от леди не ждут, что она будет разбираться в делах. В итоге единственным выходом стала попытка ускорить процесс, удовлетворить всё больше наседающих кредиторов и поскорее получить наличные. С моим возвращением ситуация упростилась: они способны получить деньги под залог одного моего имени, а моя подпись — лишь формальность. Будь я разорён, они бы весьма неохотно приняли меры, чтобы защитить собственные интересы.

Последовала пауза.

— Один бог знает, как я выпутаюсь из всего этого, — сказал Джек. — Для меня это словно подветренный берег.

В Питерсфилде сменили лошадей, и когда экипаж выехал за город, разговор продолжился.

— Боже, Стивен, я так рад, что Софи проявила характер, — сказал Джек. — Обнаружив, что Кимбер ведёт нечестную игру, она сразу написала ему с требованием остановиться, и с этого момента уже не подписывала бумаг и не давала денег. Когда дела стали хуже, она заложила экипаж, продала лошадей и велела слугам подыскивать новые места, всем, кроме Дрея и Уорлиджа, у которых лишь одна здоровая нога на двоих. Кое-что хранится в акциях и в банке «Хорс»,[7] если только я смогу их удержать. Оказывается, у неё в делах голова соображает получше, чем у нас с тобой. Софи с самого начала была против, знаешь ли. Против Кимбера и всего его чёртового проекта.

Стивен мог бы заметить, что и он сам был против этого чёртового проекта с самого начала, что это казалось ему западнёй, уготовленной для Джека на берегу, которая, впрочем, была готова принять любого состоятельного офицера, но не стал.— Добрая жена как... — продолжал Джек, — не могу точно припомнить то место в Библии, но сформулировано очень точно, лучше и не скажешь.

— Уверен, что так и есть, — сказал Стивен. — Расскажи, что случилось с женой Киллика, той, что он выкупил на рынке с петлёй на шее, когда мы в последний раз были в Англии.

— О, — сказал Джек, — она вновь сошлась со своим бывшим мужем через несколько дней после нашего выхода в море. Похоже, что для них это обычная практика — перемещаться от рынка к рынку вдоль побережья. А когда мать Софи искала свою шкатулку, она наткнулась на вещи бедняги Киллика и пару наших серебряных тарелок. Я бы никогда не разрешил учинять обыск дома, но теперь так рад: эти тарелки мне дороги.

— Миссис Вильямс сейчас оттачивает своё мастерство управления в Ольстере, я полагаю?

— Слава Богу, да. Она присматривает за Фрэнсис, которая только родила. Было бы настоящей катастрофой, находись она тут в то время, когда Софи разрывала договоренность.

— Я боюсь, таким образом, она оказалась лишена настоящей радости, — сказал Стивен, вспоминая, как миссис Вильямс наслаждается бережливостью, испытывает неподдельный триумф если удаётся сохранить огарок свечи, и её чрезмерную скупость.

— Миссис Вильямс, — начал было Джек громко, размышляя над тем, как бы лучше выразиться, но закашлялся, после чего нащупал в кармане экипажа завернутый в платок свёрток. — Попробуй. Софи сама приготовила, и я пообещал, что мы слопаем всё до последней крошки. Она не станет счастливой, пока я не растолстею как дарэмский бык.[8]

Чуть отъехав от Гилфорда, когда уже спускались сумерки, друзья разделались с сэндвичами.

— Думаю, мне стоит вздремнуть, — сказал Джек, взял платок, стряхнул с него крошки в окно и свернул.

Обри устроился в углу, уронил подбородок на грудь, и отошел ко сну столь же стремительно, как наступает закат в тропиках. Это было даром, которым обладали многие моряки — результат большого количества вахт на протяжении многих лет. Стивен же, страдая бессонницей, с завистью наблюдал за другом. За окном мелькала живая изгородь, становясь всё менее различимой в сумерках. Коттеджи, стога сена, деревни. Уже запалившая лампы карета из Портсмута с охранником, дудящим в рожок. Джек продолжал спать. Он проспал даже следующую смену лошадей, проснувшись лишь при пересечении Патни-Хит.

— Что такое гарнишмент? — спросил он.

— Гарнишмент? — повторил Стивен и на какое-то время задумался. — Несомненно, это юридический термин. Хотя точно не скажу что он означает. Я полный профан по части права, но что знаю точно — любой простой человек будет ужасно страдать кошельком и душевно, стоит ему с этим столкнуться, по какой бы то ни было причине. Так что умоляю тебя, дорогой мой, прими наилучший совет, который только сможешь получить, и не мешкая. Время полумер прошло, как и время ваших деревенских юристов. Тебе стоитнанять лучшего в Лондоне. И прибегнуть к помощи высококлассного советника, привыкшего иметь дело с такими негодяями на их собственной лживой земле, нового Гроция, второго фон Пуфендорфа.[9]

— Но где же найти второго фон Пуфендорфа?

— И правда, где? По крайней мере, я знаю самого сведущего человека в городе, джентльмена, отлично знакомого с репутацией тех, кто всегда на виду, отлично подходящего, чтобы указать самое прозорливое юридическое дарование. Стоит ли обратиться к нему?

— Это было бы очень любезно, Стивен, если не сложно.

Мэтьюрину это было совсем не сложно: главной целью его визита в Лондон была доставка бостонских трофеев своему начальнику, сэру Джозефу Блейну, осмотрительному офицеру разведки, к которому он был приписан. Эти бумаги-трофеи находились у Стивена при себе, завёрнутые в холст. А так как однажды он умудрился оставить секретные документы в наёмном экипаже, то теперь предпочёл фаэтон,[10] в котором был вынужден держать пакет у себя на коленях, что причиняло ему массу неудобств.

Возница правил сквозь тучу брызг и моросящий дождь, по улицам, полным зонтов и обрывков транспарантов, восхвалявших победу, уже пришедших в негодность, хотя в их переливающихся цветах ещё можно было узнать названия пары кораблей, «Шэннон» и «Чезапик», начертанных громадными буквами, вкупе с остротами и стишками в объёме, который смогло вместить свободное место или выдать изобретательный ум сочинителя.

Экипаж остановился у неброского домика за Шеперд-маркет. Возница постучал в дверь и её открыл сам сэр Джозеф со свечой в руках.

— Мой дорогой Мэтьюрин, — воскликнул он, не отрывая глаз от пакета в руках доктора.

— Вот уж приятный сюрприз. Наконец-то! Добро пожаловать домой!

Они поднялись в библиотеку, невероятно комфортную холостяцкую комнату — турецкий ковёр, очень удобные стулья, великое множество тщательно расставленных книг, в основном по энтомологии, несколько невероятно детальных эротических картин и бронзовых статуэток, подмигивающее пламя за латунной каминной решёткой, лампа с зелёным абажуром.

— Должен попросить прощения за то, что напросился приехать сюда, сэр, — начал Стивен. — Но меня не было так долго, что об обстановке в Адмиралтействе мне уже ничего не известно: знаю лишь, что произошли какие-то перемены, так что решил поостеречься и избежать возможных недоразумений или проволочек.

— Что вы, что вы. Ничто бы не доставило мне большего удовольствия. Я велел затопить камин как только доставили вашу записку. Вы всегда были зябкой натурой — умоляю, пододвиньте стул чуточку ближе к огню. Уверяю, ваш визит я воспринимаю как встречу с другом. Действительно, в Адмиралтействе произошли перемены. Бедняга Уоррен больше не с нами — но вы должны были это узнать до отхода «Леопарда». Кстати, отличная работа, Мэтьюрин! Я полагаю, мои поздравления наконец вам доставили?— На острове Ява. Вы были слишком добры, право слово.

— В этом вопросе мы с вами не сходимся: это было самая тонкая операция за всю мою службу — своего рода эталон решения подобного рода задач. После ушел адмирал Сиврайт, вместе ещё кое с кем. Теперь там полдюжины новых лиц, весьма способная молодёжь, по крайней мере, некоторые. У нас новый второй секретарь, мистер Рэй, из Казначейства. Если быть более точным, исполняющий обязанности второго секретаря, хотя у меня мало сомнений, что его не утвердят, если только бедняга Барроуз не продемонстрирует нам пример невероятного исцеления. Этот человек невероятно быстро схватывает детали и очень деятелен. Хотел бы я иметь хоть половину его талантов. Он работает усерднее, чем любой из нас, и находит время для активной общественной жизни:

куда бы я ни отправился, обязательно его встречу. Возможно, вы знаете мистера Рэя, мистера Эдмунда Рэя?

Стивен знал мистера Рэя, но по одной несчастливой случайности, в связи с эпизодом, когда Джек Обри обвинил этого джентльмена в нечестной игре за карточным столом выражениями, весьма незначительно замаскированными приличиями. Рэй не счёл нужным просить обычных в таких случаях объяснений — возможно, посчитал употреблённые выражения в достаточной степени завуалированными — а при столь долгом отсутствии Джека инцидент сошёл на нет. Едва ли стоило сейчас настаивать на этом знакомстве, особенно учитывая, что сэр Джозеф не имел к данному делу ни малейшего отношения. Его яркий, понимающий взгляд был направлен на покрытый холстом свёрток.

— Эти бумаги я получил в Бостоне, — разворачивая пакет, пояснил Стивен. — На первой странице вы найдёте краткий отчёт о способе, которым они ко мне попали, на следующем — описание остального содержания. Большинство местного значения и майор Бек в Галифаксе уже принимает меры. Но могу без лишнего хвастовства сказать, что некоторые имеют более широкую, повсеместную ценность.

Сэр Джозеф надел очки и сел к столу, сбоку от него стояла лампа.

— Боже мой! — вскричал он мгновенье спустя. — Это же личные бумаги Джонсона!

— Именно так, — кивнул Стивен.

Доктор поднялся и подставил спину огню, откинув фалды сюртука вперёд, чтобы тощие ляжки полностью ощутили исходящее тепло, и наблюдал за сэром Джозефом. В

воцарившейся тишине тот читал, полностью сосредоточившись на освящённом лампой круге света, с достойным зависти рвением подмечая в материалах все детали. Кроме шелеста страниц и редких восклицаний «Ах, лиса... хитрая бестия...» больше не слышалось ни звука. Спустя какое-то время Стивен повернулся к книжным шкафам:

Мальпиги, Сваммердам, Рэй, Реомюр, Бриссон, свежие работы французов, включая эссе Кювье,[11]которого он сам ещё не видел. Доктор присел на подлокотник кресла и пролистал первые главы, затем отправился в кабинет сэра Джозефа, чтобы взглянуть на описываемое в книге насекомое. Ящик за ящиком, заполненные любовно умерщвлёнными созданиями, приколотыми булавками и подписанными. Во втором ящике он обнаружил очень редкого гинандроморфа, желтушку шафрановую, одновременно имеющуюпризнаки самца и самки, а под её научным названием подпись: «В подарок глубокоуважаемому другу, доктор П.Х.» Эти инициалы он использовал на службе в то время, когда подарил Блейну бабочку: сэр Джозеф всегда был начеку, и кроме него самого никто бы не смог расшифровать многочисленные инициалы, красующиеся на внушительном количестве образцов в этой обширной коллекции, особенно экзотических жуках, как определил Стивен, некоторых с Явы, моря Сулавеси, Цейлона и Счастливой Аравии,[12] без сомнения дары широкой сети агентов, всех столь же безымянных для него, как и он для них. Мэтьюрин нашёл своё насекомое, болезненного вида долгоносика, и вернулся к тексту, наклонив книгу и футляр так, чтобы они оказались в круге света. Сэр Джозеф продолжал читать.

Стивен с головой зарылся в аргументацию Кювье. Она была убедительна, изящно изложена, хотя где-то вкралась ошибка: доктор вернулся на пару страниц назад, пальцем указывая на хоботок долгоносика, но ссылки на иллюстрацию оказались неясными. Не проведи он весь день в дороге и не будь часть его разума так занята Дианой, возможно, ошибку было бы проще обнаружить. Подчас мысли было трудно контролировать и не будь доктор этим занят всё время, он бы уже оплакивал смерть Дианы, по крайней мере, смерть бесконечно воспетого мифа. Безрадостная, унылая, монотонная горечь. Эта скорбь не была чиста — она больше не занимала его целиком, возможно потому что всё чаще и чаще, самым неожиданным способом, старый миф и новая реальность обретали склонность сходиться в одной точке. Возможно, размышлял он, причиной тому был брак:

они были знакомы очень давно и хотя по существу оставались посторонними, судьбы их невероятно переплетались. Диана Вильерс. Стивен уставился на танцующее пламя и Кювье отступил, померк, стал бесконечно далёким.

Возвращая Стивена в эту приятную комнату, сэр Джозеф глубоко вздохнул, сложил бумаги в папку и обогнул стол.

— Дорогой Мэтьюрин, — произнёс он, тряся руку доктора, — я в замешательстве. В

письме об успехах «Леопарда» все комплименты уже были использованы, и теперь я могу лишь повторить их вновь. Вы здорово потрудились, сэр, просто здорово. И я трепещу, честное слово, буквально трепещу, когда думаю о риске, на который вы пошли, чтобы привезти эти бумаги.

Слова похвалы продолжали литься, красивые, великодушные и искренние.

— Вы ничего не имеете против ужина, сэр? — добавил Блейн в конце. — У меня есть бутылка, которую мне бы хотелось распить, чтобы отпраздновать ваше возвращение. Nata

mecum consule Buteo[13]. Последняя бутылка, что у меня осталась. Хоть бы оно не скисло.

Вино совсем не скисло —настоящее пристанище благородства — и когда они его пили после порции омлета, фаршированных костей и сыра стильтон, сэр Джозеф постучал пальцем по папке.

— Мистер Джонсон, должно быть, невероятно интересный человек. Эти записи показывают его прогресс от одарённого любителя к профессионалу. Поразительно стремительный прогресс, словно ему и его коллегам удалось за несколько лет усвоитьопыт нескольких поколений. Конечно, его обхитрили французы, но это может случиться с каждым. А своей сетью в Канаде он может гордиться. Что это за человек?

— Довольно молод, в избытке наделен силой ума и жизнерадостностью. Наверное, его можно назвать привлекательным. Конечно же, ему свойственны естественные, благородные, располагающие к себе манеры и хотя я считаю, что любовь к власти можно считать главной его характеристикой, внешне он не производит впечатления амбициозного, доминирующего, своевольного субъекта. Унаследовал весьма значительное состояние. Крепок от природы. Я не хочу сказать, что существует определённая связь между причиной и следствием, но он с трудом терпит противоречия, или что-либо, мешающее его планам. Поскольку он умный, необыкновенно упорный и решительный человек, один из тех, кто может прибегнуть к большим личным средствам, когда надлежащее финансирование недостаточно или несвоевременно, его можно считать весьма опасным соперником. К примеру, я убеждён, что именно Джонсон нанял двух приватиров, чтобы устроить засаду нашему пакетботу: уверен, что он предложил им весьма значительное вознаграждение за наш захват. Они поджидали на пути шлюпа, везущего оригинальные рапорты и дали ему пройти. Нас же преследовали с упорством, которое может быть объяснено лишь возможностью получить огромную прибыль.

Несомненно. В данном деле у Джонсона имелся весьма сильный мотив.

— Вы правы, — сказал сэр Джозеф: осталось не ясным, то ли он имел в виду, что полностью понял мотив Джонсона, то ли это было обычное подходящее в данном случае выражение. Вновь наполнив бокалы и полюбовавшись цветом напитка, поднеся его к пламени свечи, сэр Джозеф усмехнулся.

— Какая удача, боже мой! Какая удача...

— Именно, всего лишь счастливая случайность, — кивнул Стивен. — Не стану отрицать.

Хотя сами обстоятельства подтолкнули меня к этому поступку в большей степени, чем какие-то собственные соображения, мне вовсе не жаль закончить карьеру на этой ноте, пусть и обязанным случаю.

— Закончить, Мэтьюрин? — с испугом вскричал Блейн. — Что вы имеете в виду? — Сэр Джозеф обладал всеми качествами, необходимыми для того, чтобы сделать блестящую карьеру шефа разведки, но никогда не мог похвастаться особой жизнерадостностью, а его мрачное и тревожное ремесло подавило то малое, чем изначально он был одарён в этом плане. — Мэтьюрин, Мэтьюрин, разве можно быть таким слабым?

Не поняв, что Стивен говорит легкомысленно, и не устояв перед соблазном приукрасить фразу, Блейн продолжил чрезмерно напыщенно.

— В своем далёком изгнании вы читали наши бюллетени и коммюнике, составленные для нейтралов, в том числе русских, и пришли к заключению, что раз Веллингтон пересёк границы Испании, война практически закончена , Наполеон повержен. И поскольку мы удерживаем вашу бесценную Каталонию, ваши таланты больше не нужны. Но я должен вам сказать, что Испания, особенно в Средиземноморье, как и Каталония, держатся на волоске — несколькими батальонами инвалидов и португальцами — а передвижение французов в том регионе и вторжение с Руссильона в обход правого фланга Веллингтонаможет перерезать его чрезмерно растянутые линии коммуникаций. Нет-нет, даже там ситуация в известной степени рискованная, не говоря уж о положении на севере.

Веллингтону приходится получать припасы морем — господство на воде, это невероятно важный момент. А посмотрите на одну нашу эскадру в Канале! Вот последнее заявление лорда Кейта: «У неприятеля двенадцать линейных кораблей в Жемаппе, полностью готовых выйти в море и пятнадцать фрегатов» — пятнадцать, Мэтьюрин — «не считая меньших судов. В данный момент под моей командой четырнадцать линейных кораблей, восемь фрегатов, шесть шлюпов, два брига, одна шхуна и два наёмных куттера.

Одиннадцать из них в порту или на пути туда для переоснастки». Треть из них бесполезна, а французы полностью готовы к бою. Такое же положение с другими эскадрами. Как видите, успешное наступление французов оставит Веллингтона подвешенным в воздухе и полностью изменит характер войны: даже сейчас мы постоянно получаем его жалобы на недостаточную поддержку с моря и перебои в снабжении. Нет, уверяю вас, Мэтьюрин, война сейчас в самой кульминации. Нам предстоит последний рывок. Резервов не осталось, и если Наполеон добьётся серьезной победы на суше или на море, то я вообще сомневаюсь, что мы сумеем ему чем-то ответить. Вы долго отсутствовали и возможно, не способны полностью оценить то истощение в ресурсах, которое наблюдается с вашего отъезда. Налоги высоки насколько это возможно, а может и чуть выше, но всё равно денег не хватает: мы едва ухитряемся оснащать флот. Доверие к правительству весьма мало. Вы можете оклеить свою комнату казначейскими векселями, их цена поразительно низка. В

торговле застой. Золота не сыщешь днём с огнём — везде бумажные деньги — и Сити весьма подавлен. Сити в печали, Мэтьюрин!

Стивену было совершенно безразлично настроение в Сити, в остальном он разделял чувства сэра Джозефа: не владея таким обилием прямой и очень подробной информации, Мэтьюрин помогал в составлении слишком большого количества поддельных документов, чтобы быть введённым в заблуждение тем, что ему удалось прочесть, и он прекрасно знал, что ситуация была критической, что союз против Бонапарта висит на волоске, и что как не крути, но единственная победа, успешно развитая французами, будет означать катастрофическое завершение войны и воцарение тирании на несколько поколений вперёд. Блейн проповедовал словно для новообращённого и Стивен сожалел об этом: с годами тенденция к занудливому многословию у сэра Джозефа всё больше усиливалась. Сейчас он трындел о бирже.

— Сомневаюсь, что люди о чём-то ещё думают с тем же усердием, заботой, пылким вниманием, как о деньгах, и биржа является безошибочным индикатором их мыслей, отражением коллективного разума большого количества умных, хорошо информированных людей, которые поднаторели в победах и поражениях. Даже эта ваша посланная небом победа и успех войск Веллингтона при Виттории едва ли побудят Сити к чему-то большему, нежели разведение праздничных костров, рукоплескания и пение дифирамбов. Эти джентльмены знают, что дальше так продолжаться не может и с первым провалом союзники нас предадут, как не раз проделывали это и раньше. Нет, сэр: будь я наполовину столь оптимистичен насчет падения Наполеона, как вы, я бы завтра же отправился в Сити и сколотил состояние.

— Как бы вы это провернули, со всем уважением?— Что ж, достаточно приобрести бумаги государственного займа и любые акции, чья стоимость зависит от международной торговли: мне стоит купить их по текущей, крайне низкой цене, и вскоре, как только с Бонапартом покончат или заключат мир, продать их с громадной прибылью. Невероятно громадной, мой дорогой сэр. Любой человек, обладающий даром предвидения, поступил бы так же: любой, располагающий достаточной суммой или способный взять в долг оную, смог бы сколотить состояние. Это все равно как ставить на скачках, заранее зная победителя. Именно так делаются состояния на фондовой бирже, хотя должен признаться, что в наше время немногие интересуются ценными бумагами.

— Вы меня поражаете, — сказал Стивен. — Я полный профан в этих вопросах.

— Никогда не считал вас такого рода экспертом, — нежно улыбаясь ответил сэр Джозеф.

— Позвольте подлить вам вина. Но, как бы то ни было, — продолжал он, — я не смогу сделать состояние, увы, ведь в этом я согласен с джентльменами из Сити и считаю, что они абсолютно правы. Наполеон всё ещё прекрасный полководец, хоть и сел в лужу в Москве, но обладает более чем достаточными резервами, чтобы оправиться. При Люцене он продемонстрировал нам на что способен и сейчас Берлин представляет наибольшую опасность. Я трепещу перед ещё одним из его блестящих ударов — разделить союзников и по частям их уничтожить: из раза в раз ему это удаётся и у него остаётся что-то около четверти миллиона людей в Германии, все на местном снабжении. Во Франции же готовят свежие дивизии. Кроме того, французский флот практически не понёс потерь. Суда стоят на Шельде, в Бресте и Тулоне — знаете ли вы, Мэтьюрин, что в одном Тулоне не менее двадцати одного линейного корабля и десяти тяжёлых фрегатов? Прекрасных, отлично экипированных, с полной командой, которые мы пытаемся блокировать при помощи старых и потрёпанных эскадр, которые уже около года при любой погоде безрассудно держим в море. Нет-нет, Мэтьюрин. Используйте биржу как барометр и поверьте, что нам предстоит ещё немало потрудится, чтобы свалить Бони.

— Давайте выпьем за его окончательное падение, — произнёс Стивен.

— Падение Бони, — смакуя портвейн повторил Блейн. — Совсем недавно Первый лорд вместе со мной горько сокрушался по причине вашего отсутствия, — мгновенье спустя продолжил он. — Хотя Средиземноморье — ваша исконная вотчина, будь вы здесь, мы просили бы вас принять предложение поучаствовать в особенно подходящей миссии на Балтике. Там есть остров, сильно укреплённый большим количеством крупных орудий, который удерживает каталонская бригада на французской службе, остатки многочисленных испанских гарнизонов, располагавшихся по всему померанскому побережью до восстания. Их уверили, что присутствие является вопросом первоочередной важности и условием для восстановления независимости страны, созданием Каталонской автономии. Не могу сказать какую ложь и враньё использовали для убеждения, но теперь они там, вопреки здравому смыслу и историческим фактам. Эти силы могут стать неприятной занозой для нас, если операции на севере пойдут по предполагаемому направлению — у нас большие надежды на короля Саксонии: не только у Наполеона есть ненадёжные союзники, — заметил как бы невзначай сэр Джозеф.— Они содержатся в строгой изоляции, — для острова обеспечить это не так и сложно, ха-ха, — вновь вернулся шеф разведки к каталонцам. — И складывается впечатление, что у них нет ни малейшего представления о том, что происходит в окружающем мире, кроме того, чем их кормят французы. Раз человек вашего интеллекта вдали от театра военных действий способен сформировать то, что я могу назвать столь неверной и поверхностной оценкой ситуации, я совсем не удивляюсь, их вере в то, что Наполеон победит и восстановит их государство на правах изначальной независимости, а также их готовности камня на камне не оставить от его врагов, то есть от нас, если войска или транспорт продвинутся вниз по течению от Мемеля и Данцига, оказывая поддержку армии, и высадятся в тылу у французов. Что, собственно, мы и намереваемся осуществить.

— Эти люди представляют одну политическую организацию, сходятся во взглядах?

Состоят в одном движении в Каталонии? Каковы их цели в отношении Мадрида?

— Задали вы мне задачку! — воскликнул сэр Джозеф. — Ещё несколько дней назад я мог дать вам относительно точный отчёт, но этот восхитительный новый прорыв, — похлопывая по бумагам Джонсона, — заставил начисто забыть все детали. Память у меня уже не та, а документы в канцелярии. Насколько могу припомнить, Первый лорд охарактеризовал эту ситуацию как яркий пример случая, в котором пять минут объяснений, eclaircissement[14] или убеждений, называйте как хотите, принесут больше пользы, чем могучая эскадра, со всеми сопутствующими жертвами, потерей кораблей и денег, да ещё без уверенности в удачном исходе в деле с такими укреплениями и в столь опасных водах. Придется вести бой, не сильно меньший по масштабу, чем при Копенгагене, не имея возможности использовать преимущества внезапного нападения, да и Нельсона уже нет. Пять минут понятных, правильно подобранных слов открыли бы их застланные ложью глаза и позволили избежать битвы, которая без сомнения обошлась бы дорогой и кровавой ценой. Несомненно, лишь очень небольшая горстка людей способна это провернуть: агент должен быть человеком, которого они знают и доверяют, так что ваше имя пришло сразу на ум нам обоим. Вы подходите на эту роль идеально. Уверен, учитывая ваши прошлые заслуги, вы бы не только их убедили, но и побудили бы развернуть орудия против французов.

— В таком деле многое зависит от лидеров, — заметил Стивен. В общем каталонском сепаратистском движении было много течений, отражающих разные точки зрения и представленные разными организациями, каждая со своим вожаком, подчас резко противостоящими один другому. Стивен знал почти каждого, некоторых с самого детства.

Многие были друзьями, с которыми он раньше работал, и хотя остальные, по его мнению, глубоко заблуждались, всё равно заслуживали уважения. Кому-то, впрочем, он не доверял ни капли.

— Да, конечно, — сказал Блейн. — Мне бы хотелось... но все детали я сообщу вам завтра, как только смогу свериться с записями. Очевидно, вы должны их знать. Всё же надеюсь и верю, что это знакомство будет иметь лишь историческое значение и миссия завершится через неделю или около того, разве что уже не завершилась. Так как на вас рассчитывать возможности не было, и счёт шёл буквально на дни, мы поручили это Понсичу.

— Помпеу Понсичу?Сэр Джозеф кивнул.

— Он вник во все детали. Изучил всю предоставленную информацию и согласился, несмотря на преклонный возраст. Заверил, что абсолютно убеждён в успехе.

— Если сам Помпеу так сказал, я вполне счастлив, — произнёс Стивен. — Лучшего человека не найти.

Помпеу Понсич был поэтом, учёным и лингвистом, которого знала вся Каталония, повсеместно уважаемым патриотом.

— У меня просто камень с души свалился, — воскликнул сэр Джозеф. — Временами я сомневался в правильности решения отправить пожилого писателя, пусть и авторитетного. Хотя и действительно, для правильного человека дело не стоит выеденного яйца и не требует подвига наподобие того, что вы совершили на борту «Леопарда» или в Бостоне, тут сработают лишь убедительные и твёрдые факты, правдивые факты, при необходимости подкреплённые документами, которые мы также подготовили. Видит бог, нет недостатка в свидетельствах, способных доказать вероломство Бонапарта по отношению к Каталонии, собственно как и к любой другой стране, если говорить начистоту.

— Очень рад, что решением вопроса заняты столь компетентные люди, — сказал Стивен.

— И хотя я был бы счастлив взяться за эту миссию, не меньшее удовольствие мне доставляет то, что вы нашли подходящего человека. Семнадцатого меня пригласили выступить в Институте, и без действительно острой необходимости моего участия в деле, мне бы не хотелось упустить этот шанс.

— Выступить в Институте, правда? Это большая честь, честное слово. Позвольте узнать тему вашего выступления?

— Вымирающая орнитофауна Родригеса. Но я освещу её шире. Собираюсь затронуть страусообразных Новой Голландии.

— Несомненно, вы должны поехать: мы и не собирались просить вас отправиться в Средиземноморье до возвращения Фэншоу. Конечно же отправляйтесь. Кроме всего прочего, вы встретите так много интересных людей — помяните меня добрым словом при встрече с Кювье и Сент-Илером[15] — и у вас будет прекрасный шанс вступить в непосредственный контакт с... — он поймал холодный взгляд серых глаз Стивена, понял, что портвейн, восторг и профессиональное рвение почти заставили его совершить опрометчивый шаг, и быстро стал искать способ выйти из положения, сохранив кредит доверия, — со старыми знакомыми, — сбивчиво закончил он.

— Со старыми знакомыми по науке, конечно, — поправил Стивен. — Особенно жду новой встречи с Дюпюитреном,[16] я всё же люблю его, пусть он и занимается Бонапартом как пациентом. Присутствовать при аускультации, проводимой Корвизаром,[17] увидеть его любопытный зонд и искусственный задний проход.

Осуществить несколько новых приобретений чисто научного толка.Несмотря на взаимное почтение, даже взаимную привязанность, на мгновенье повисла лёгкая неловкость.

— И всё же, несмотря на то, что цель вашего путешествия совершенно невинна, — абсолютно другим тоном продолжил Блейн, — нет ли опасности, что вас опознают? Вы причинили французам изрядный ущерб, и очень глупо рассчитывать на одни лишь гарантии неприкосновенности — не все связанные с разведкой люди разделяют вашу щепетильность.

— Я думал над этим, и сейчас угроза кажется мне незначительной. Единственными французами, которые по имени или внешне могли бы меня опознать, это Дюбрей и Понте-Кане. А как вам известно, оба мертвы. Их приспешники, владеющие, вероятно, смутным представлением о моей личности, всё ещё в Америке. Даже при худшем стечении обстоятельств, если их немедленно отозвали, наш славный пакетбот совершил невероятно стремительный переход, и они появятся во Франции не раньше, чем спустя несколько недель после моего возвращения в Англию.

— Это верно, — сказал Блейн.

— К тому же, — сказал Стивен, — я также рассматриваю эту поездку с точки зрения разведки: будь что-то подозрительное связано с моим именем, общественному утверждению моей научной роли пришёл бы конец — и я думаю, что могу рискнуть без ложной скромности сказать, что никто в Европе не знает об анатомии родригесского дронта больше меня, — и, отдавая себя в руки врага, шагнув в пасть льва по собственной воле, я продемонстрирую собственную сознательную невиновность и отсутствие любого злого умысла.

— Вновь в точку, — заметил сэр Джозеф. — И не сомневаюсь, что ваш очерк о дронтах наделает шума, прославив вас, в качестве выдающегося авторитета в данном вопросе, хотя едва ли имеется такая потребность. Всё же я буду рад, если вы вернётесь как можно скорее, до того как возникнет хоть малейшая возможность прибытия любого агента из Америки. В любом случае, рискну предположить, что вы предпочтёте отправиться без промедления. Вскоре начнётся заварушка. Желаете ли вы, чтобы я позаботился об официальном разрешении и транспорте? Двенадцатого отправляется картельное судно, которое прекрасно подойдёт.

— Если вас не затруднит, — сказал Стивен. — И раз вы так добры, позволю себе озвучить ещё две просьбы.

— Для меня удовольствие это слышать, — ответил сэр Джозеф. — Вы лишь немногое позволяете нам для вас сделать. А после дела с «Леопардом», а теперь вот и с Бостоном, мы вам крайне обязаны.

— Первое касается миссис Вильерс, — поклонившись и мгновенье поколебавшись, начал Стивен. — Как вы поняли из моего отчёта, эти бумаги удалось получить во многом благодаря её участию, в то же время, она остаётся в неведении о моих связях с Департаментом. По очевидным причинам Диана сопровождала меня на пакетботе. Но формально оставаясь вражеским резидентом, по нашему прибытию она была задержана.— Разве? — склонив голову, воскликнул сэр Джозеф.

— Как вы должно быть помните, — не спеша продолжал Стивен, — во время последнего нашего разговора о ней, вы были смущены её связью с миссис Уоган.

— Припоминаю, — кивнул сэр Джозеф. — И саму леди я тоже помню. Прекрасно помню.

Я имел удовольствие познакомиться с ней у леди Джерси и вновь встретиться в Павильоне. Но если не ошибаюсь, вы были смущены не меньше моего во время её неожиданного отъезда в Штаты.

— Это так, и я безмерно рад признать, что полностью заблуждался. Её преданность этой стране совершенно не пострадала из-за связи с мистером Джонсоном или любых бумаг, которые ей пришлось подписать. Это я могу безоговорочно гарантировать. Моя просьба заключается в том, чтобы её отпустили.

— Прекрасно, — сказал сэр Джозеф, написав что-то на листе бумаги. — Я позабочусь об этом, никаких проблем не будет. Леди может не беспокоиться. — Блейн выдержал паузу, но видя, что Стивен не намерен продолжать, заговорил сам. — Вы говорили о двух просьбах, если не ошибаюсь?

— Да, именно так. Но это абсолютно личный вопрос. Он не имеет никакого отношения к Департаменту. У меня есть друг, морской офицер, который между двумя назначениями какое-то время провёл на берегу и умудрился попасть в весьма затруднительное положение. Во время длительного отсутствия положение лишь ухудшилось, и теперь есть весьма серьёзные опасения, что на его голову посыплются все шишки, если только он не получит квалифицированного юридического совета. Вследствие этого, могу ли я просить вас назвать имя самого видного практикующего юриста?

— Вправе ли вы сообщить мне характер трудностей, которые обрушились на вашего друга? От этого зависит то, какого советчика мне порекомендовать. По вопросам призовых стоит обратиться к Хардингу, если только, конечно же, его уже не привлекла другая сторона. Из-за внебрачной связи или каких-то споров по матримониальной линии, к примеру, без сомнения стоит проконсультироваться у Хикса.

— Изложу вам суть дела, по крайней мере, как я понял. Мой друг попал в руки прожектёра, несколько более скромного человека, чем большинство особ подобного сорта, ведь он пообещал превратить свинец не в золото, а всего лишь в серебро — в поместье моего друга есть заброшенные свинцовые шахты. Друг был восхищён схемой, очарован самим человеком и по простоте душевной, не прочтя бумаг, подписал их.

— Подписал, не прочитав? — вскричал сэр Джозеф.

— Боюсь, что так. Его назначили на корабль. Вроде бы ему не хотелось упустить прилив.

— Бог мой! Хотя пожалуй мне не стоит удивляться: на берегу ограниченность морского волка переходит все границы. Я был свидетелем бесчисленному количеству подобных примеров, среди людей любого ранга, даже весьма компетентных, способных руководить флотом или с изящной тонкостью вести трудные переговоры. Только на прошлой неделе одному моему знакомому, видному офицеру, единовременно ассигновали сумму вполовину жалованья в виде оборотного консамента,[18] и с ней в кармане он отправился в кофейню. Там он заговорил с незнакомцем, предложившим верную схему, позволяющую умножить капитал всемеро с четвертью без особого риска. Офицер передал свои консаменты, и лишь спустя какое-то время после ухода незнакомца понял, что даже не знает имени того парня, не говоря уж о месте жительства. Но возвращаясь к вашему несчастному другу, понимает ли он истинную ценность этих бумаг?

— Есть опасения, что одна из них закрепляла за прожектером права поверенного, хотя с другой стороны, он выдал своей жене точно такой же документ. Но в любом случае, по возвращении он обнаружил, что прожектёр, этот волшебник, по уши влез в долги, проворачивая масштабные операции, даже прокопав судоходный канал.

— Да-да, ну конечно, канал, — сказал сэр Джозеф, глазами излучая осведомлённость. — Бессмысленно притворяться, что речь идёт не о Джеке Обри. Осмелюсь спросить, видели ли вы ту чудовищную канаву в Хэмпшире?

— Конечно, сэр, — ответил Стивен. — Она вызвала некоторые пересуды. И это ещё не всё. Это пресмыкающееся Кимбер, а имя того прожектёра Кимбер, теперь скрывается за целой вереницей компаньонов, точнее сказать сообщников, которых он наделил значительными полномочиями. Некоторые из них жалкие адвокатишки и затевают тяжбы.

Я чрезвычайно волнуюсь за Обри. Я очень привязан к нему и его жене, и как вы знаете, многим ему обязан.

— Вы практически постоянно плаваете с ним, насколько я могу припомнить.

— С тех самых пор, как я пустился в плавания. Что гораздо важнее, он вырвал меня из лап французов, когда меня схватили в Магоне — блестяще проведённый рейд, предпринятый несмотря на изрядный личный риск.

— Безусловно, он имеет все основания рассчитывать на мою благодарность, — сказал сэр Джозеф. — Я никогда не встречал этого джентльмена, хотя вы часто о нем упоминали.

Конечно же, я наслышан о его репутации: самый удалой и изобретательный командир, типичный образчик боевого капитана. Лорд Кейт высоко о нём отзывался. И очень удачлив в море: на службе его прозвали Счастливчиком Джеком. Сколотил недурное состояние на Реюньоне и Иль-де-Франс. Но что выше моего понимания, это как такой человек, способный привести длительную и весьма сложную кампанию к успешному финалу, может сорить деньгами, проматывая с таким трудом заработанные капиталы, вслепую вписываясь в невыполнимые схемы, вслепую подписывая документы, доверившись жалкому проходимцу. — Сэр Джозеф покачал головой, пытаясь проникнуть в мысли того, кто пошел на поводу у явного махинатора, особенно не вдаваясь во все детали: он никак не мог этого понять. — Возможно, счастливчик в море, но таким его не назовёшь на суше. И конечно же, удача отвернулась от него, подкинув такого отца. Вы встречали генерала Обри, Мэтьюрин?

— Увы, встречал.

— Теперь, когда он поддерживает радикалов, дела хуже некуда. Генерал вместе со своими имеющими дурную репутацию друзьями — сущая заноза для министерства, а после егоречи в Спитфилде возникали вопросы в целесообразности назначения его сына на командный пост. По большому счёту, «Акаста», предназначавшаяся капитану Обри, была отдана другому: как выяснил мистер Рэй, свободно множество выдающихся офицеров, чьё назначение усилило бы позицию правительства. То же самое относится к почестям. Были сомнения, стоит ли рекомендовать дворянство или даже титул баронета в качестве признания заслуг вашего друга, потопившего «Ваакзаамхейд», командуя «Леопардом».

Очень опасаюсь, что дело закончится ничем. Если вы цените Обри, постарайтесь убедить его успокоить отца, если это вообще возможно. Но всему свое время. Пока нам нужно решить, какой адвокат сможет защитить капитана Обри от последствий его недальновидности. Нужно найти сообразительного малого, привыкшего иметь дело со всякими пронырами, и не слишком щепетильный...

Сэр Джозеф перебрал в уме всех талантливых юристов города, и сделав это, сильным, но глуховатым голосом запел: «Coll’ astuzia, coll’ arguzia, col giudizio, col criterio ... con un

equivoco, con un sinonimo, qualche garbuglio si trovera.[19]

— Да, — произнес он наконец. — Да, кажется я знаком с настоящим лондонским Бартоло, самым проницательным из них. Его зовут Скиннер, Уилбрахам Скиннер, и он квартирует в «Линкольнз-инн».

— Сэр Джозеф, — поднимаясь сказал Стивен. — Я вам безмерно обязан.

— Отобедаете со мной завтра? — провожая гостя по лестнице, спросил сэр Джозеф. — Я попрошу Крэддока и Эрскина, а потом мы могли бы заглянуть в Конвент Гарден: партию Керубино[20] исполняет в наивысшей степени изящный юноша — просто ангельский голос.

С большой неохотой Стивен был вынужден отказаться — он должен успеть на экипаж до Холихеда, решить кое-какие ирландские дела.

— Что ж, я перешлю бумаги до вашего отъезда, — произнёс сэр Джозеф, раз Стивен продолжил упорствовать, не поддаваясь на уговоры. — Где вы остановились?

— В Грейпс, в «Савое».

— А, ваше насиженное место, — с улыбкой сказал Блейн. — Разрешение и транспортная таможенная декларация для поездки в Кале будут у вас до одиннадцати часов. И пара слуг вам пригодится, я полагаю?

— Если вас не затруднит, — сказал Стивен. Он замер у двери и добавил: — Может случиться так, что я возьму миссис Вильерс с собой в Париж: есть обстоятельства, которые делают это весьма желаемым. Могут возникнуть с этим какие-то сложности?

— Вовсе нет, — ответил Блейн. — С нашей стороны точно никаких, и конечно же, ни одной с той. Леди с американским паспортом всегда приветливо встретят в Париже. Я просто оставлю пустые графы в декларации для ваших помощников и любого случайного попутчика, а вы впишите те имена, которые будет нужно.

— Это будет очень любезно с вашей стороны, мой дорогой Блейн.— Пустяки. Хорошей вам поездки, дорогой Мэтьюрин, и прошу вас передать Кювье мои наилучшие пожелания.

Примечания:

Джон Уилкс (1725 — 1797) — британский журналист, публицист и политик. Одна из ключевых фигур становления европейского радикализма. Выступал с критикой политики монарха и самого монарха. Подвергался арестам, какое-то время был вынужден скрываться во Франции. «Уилкс и свобода» — лозунг, который объединял всех людей, стремящихся к расширению демократии и ограничению власти монарха. [?]

Портсмут (морск. жаргон) [?]

«Гнилое местечко» – город, пришедший в упадок, но сохранивший право представительства в парламенте, которого не имел ряд новых промышленных центров.

Это право было упразднено в 1832 г. [?]

«Рука и ракетка» (Hand and racquet) — одно из традиционных названий паба с гостиницей в Англии. Наши герои отмечали победу в Портсмуте, наиболее же известно заведение в Лондоне. Основанное во времена Тюдоров, своим названием оно обязано располагавшимся через дорогу до 1866 года теннисному корту и штаб-квартире игры. На вывеске была изображена рука, сжимающая теннисную ракетку. [?]

«Собачий нос» («dog’s nose») — смесь пива с джином [?]

Шраб — напиток из апельсинового или лимонного сока, сахара и рома [?]

Hoare’s Bank — старейший частный банк Великобритании и один из старейших банков в мире. Основан Ричардом Хором (Хоаром) в 1672 г. [?]

Durham ox – кастрированный бык, ставший известным в начале XIX века из-за своего большого размера и массы. Считается ранним представителем прародителем шортгорнской породы рогатого скота, помогшем установить стандарты, по которым определялась порода. Быки шортгорнской породы весят 850— 950 кг (до 1200 кг), коровы 500—600 кг (до 750 кг). [?]

Гуго Гроций (1583 — 1645) — голландский юрист и государственный деятель, философ, христианский апологет, драматург и поэт. Заложил основы международного права, основываясь на естественном праве. Самуэль фон Пуфендорф (1632 — 1694) — знаменитый немецкий юрист-международник, историк, философ. [?]

Фаэтон — лёгкая открытая повозка, запряжённая одной лошадью. [?]

Марчелло Мальпиги (1628 — 1694) — итальянский биолог и врач. Один из основоположников микроскопической анатомии растений и животных, проводил исследования в области гистологии, эмбриологии и сравнительной анатомии. Ян Сваммердам (1637 — 1680) — голландский натуралист. Джон Рэй (1627 — 1705) — английский натуралист. Опубликовал ряд важных работ о растениях и животных, а такжеклассическую работу в традиции натуральной теологии — Мудрость Божия, явленная в деле творения (Wisdom of God, Manifested in the Work of Creation, 1691). Рене Антуан Реомюр (1683 — 1757) — французский естествоиспытатель. Матюрен Жак Бриссон (1723 — 1806) — французский зоолог и естествоиспытатель. Жорж Леопольд Кювье (1769 — 1832) — французский естествоиспытатель, натуралист. Считается основателем сравнительной анатомии и палеонтологии. [?]

«Arabia Felix» («Счастливая Аравия») – название, данное античными географами юго-западной части Аравийского полуострова (территория современной Йеменской Арабской Республики и частично Народной Демократической Республики Йемен) [?]

Можно перевести как «со мною вместе в консульство Бьюта». Аллюзия к строфе Горация «O nata mecum consule Manlio» («Со мною вместе в консульство Манлия»), в данном случае имя римского консула заменено названием марки вина. [?]

Eclaircissement — (фр.) объяснение, пояснение [?]

Этьен Жоффруа Сент-Илер (1772 – 1844) – французский зоолог, континентальный предшественник Дарвина и предтеча современного учения об инволюции [?]

Гийом Дюпюитрен (1777 – 1815) – выдающийся французский врач, военный хирург, анатом, учёный, педагог, барон, меценат [?]

Жан-Николя Корвизар (1755 — 1821) — знаменитый французский медик, занимавшийся болезнями сердца. Один из основателей семиотики [?]

Документ, обычно выдаваемый перевозчиком груза грузовладельцу. Удостоверяет право собственности на отгруженный товар и который может передаваться от одного владельца к другому [?]

отрывок из арии доктора Бартоло оперы Моцарта «Свадьба Фигаро». Вероятно, отрывок приведён по той причине, что фамилия оного доктора напомнила имя другого известного человека — Бартоло да Сассоферрато (1313/1314 — 1357) — итальянского юриста, главы целой школы толкователей римского права. Его имя было нарицательным для обозначения учёного законника [?]

Действующее лицо всё той же «Свадьбы Фигаро» Моцарта [?]

Глава 5

- Боже, Мэтьюрин, как же я рада, что ты вернулся. — Диана вприпрыжку пересекла гостиную миссис Фортескью и обеими руками вцепилась в Стивена. — Удачно съездил?

Пойдём в сад, всё мне расскажешь. Миссис Фортескью спустится в любую минуту вместе со своим тошнотворным выводком, не стоит с ними встречаться. Хотя постой, ты выглядишь измотанным. Давай-ка присядем. — Она подвела его к софе. — Что ж, дорогой, как всё прошло?— Да как обычно, — начал он. — Много суеты, масса задержек и под конец осознание того, что всё это можно было провернуть ничуть не хуже, если воспользоваться услугами почты. В Туаме или Атенрае я забыл зубную щётку, а в Дублине — пару прекрасных шлёпанцев. На обратном пути американский бриг-приватир загнал нас в Холихед, где мы вздрагивали от каждого шороха.

Привычка смирила его с нынешней Дианой, и он скорбел о Диане былой лишь когда оставался в одиночестве. По-своему ему даже нравилось сидеть сейчас подле неё, ведь вместе они чувствовали себя свободно, ее приветливость создавала иллюзию возвращения домой. Стивену вновь подумалось, что их брак может оказаться весьма удачным. Он отметил, что Вильерс прекрасно выглядит и совершенно здорова. Безупречный цвет лица, часто присущий дамам в положении, придавал ей особый блеск — очевидно, ей повезло избежать обстипации,[1] хотя этот недуг часто сопровождает интересное положение.

Однако намётанный глаз также приметил, что за охватившим сейчас Диану напускным воодушевлением и показным удовольствием не всё так радужно. Да что там — совсем напротив. Признаки сильного несчастья было непросто определить, но относительно их наличия не могло быть сомнений. Как и признаков не так давно пережитых раздражения и томления духа.

Причина стала ясна через мгновенье, когда появилась миссис Фортескью со своими детьми. Пятёрка отпрысков показалась Стивену тошнотворной в той же степени, что и любой другой выводок: коренастые, непримечательные, мелкие и сопливые создания с низкими лбами, склонные таращиться во все глаза да совать пальцы в рот, но в общем, ничего криминального. В противоположность им, мать олицетворяла одну из тех флотских жён, само наличие которых наводило Стивена на размышления о нелегкой судьбе моряка. Это была в меру мужеподобная, крупная и незамысловатая женщина с грубой кожей. Дама украсила собственную персону большим количеством булавок, ленточек и брошей, но в сочетании с присущей ей манерой держаться самоуверенно и живо, они выглядели ужасно неуместно. В разговоре тут и там проскакивали морские словечки, подчас даже чаще, чем у большинства моряков. Спустя какое-то время Стивену стало очевидно, что со своей гостьей она установила отношения скрытой враждебности и даже побаивалась Диану. Самого доктора никоим образом не пригласили участвовать в беседе: миссис Фортескью прекрасно разбиралась в морской иерархии и знала своё в ней место как жены капитана с выслугой, так что, услышав, что он всего лишь хирург, тем для разговоров вовсе не нашлось. К тому же Мэтьюрин уделял собственному гардеробу не слишком много времени и сейчас, только вернувшись из длительного путешествия, выглядел особенно потрёпанным и неряшливым, не говоря уж о небезупречной чистоте и небритости.

Стивен задумался о Париже, родригесском дронте и молчаливом бое двух мальчишек Фортескью, который те вели в дальнем углу у жардиньерки: подзуживаемые собственными сёстрами, ребята боролись за предмет, который ему не удалось определить, возможно, носовой платок. В то же время миссис Фортескью и Диана спорили относительно какого-то вопроса, суть которого он не сумел уловить, впрочем, весьма в приличной и цивилизованной манере. Несомненно, стоит добавить кое-какие замечания о страусообразных Новой Голландии... Он понял, что спор подошёл к концу. По-видимому,Диана отстояла свою точку зрения, и миссис Фортескью, совершенно не желая продолжать стычку, решила насолить ей, напав на самого Стивена.

— Скажите, сэр, — окинув доктора сочувственным взглядом, промолвила она. — Правда ли, что на прусской службе от хирургов требуют, чтобы они брили офицеров?

— Более чем правда, мэм, — ответил он. — Но у нас гораздо хуже. Боже, сколько раз мне приходилось чистить ваксой башмаки капитана Обри!

От злости она покраснела, но ответить не успела, так как вошёл капитан Фортескью, и Стивен с интересом наблюдал появившееся на её лице выражение чистой любви, а также вскользь брошенный в направлении Дианы беспокойный и подозрительный взгляд.

Мгновенье спустя миссис Фортескью вновь излучала гнев (опять залившись краской) — с грохотом обрушилась жардиньерка. Оцепенев при виде отца, один из мальчиков разжал пальцы и второй улетел в противоположную сторону. Комнату заполнили шум, обвинения, порицания, отрицания и бесстыдные доносы. Когда хнычущих и завывающих детей вывели вон, чтобы наказать, Стивен с Дианой отправились в сад.

— Как ты себя чувствуешь, дорогая моя? — прогуливаясь мимо гордости и отрады капитана — цветущих лилий, — спросил доктор.

— Прекрасно, Стивен, спасибо, — ответила она. — Я последовала всем твоим советам, была просто паинькой — лишь бокал вина за обедом, хотя всегда найдётся толпа народу, которые так и подбивают выпить. Вовсе не притрагивалась к табаку, даже нюхательному.

Стивен, ты не мог бы разжечь сигару и выдыхать в мою сторону как только отойдём подальше от дома?

— Конечно, — кивнул Стивен. Последовал ряд вопросов о её физическом состоянии, после чего Мэтьюрин сменил тему. — Ты видела Джека?

— О, да! Если только он был не занят в городе, Джек с Софи приезжали почти каждый день, пока его не вызвали в Дорсет по причине болезни отца. После этого Софи появлялась так часто, как могла — она просто душка, ты ведь знаешь, Стивен, — и мы просто молча сидели друг с другом словно пара кастрированных котов, ведь наши мужчины так далеко от дома. Между прочим, ты так и не сказал мне, почему тебе пришлось уехать.

Стивен очень редко мог позволить себе ответить на подобный вопрос с такой прямотой, так что сделал это с чувством громадного облегчения.

— Я отправился с целью официального установления границ в округе Джойс в Ирландии.

Границ владения, которым владел мой кузен Кевин. Оно было конфисковано в начале девяносто восьмого, но так как кузен погиб на австрийской службе, сражаясь против Бонапарта, имение вернули. Во Франции я увижу его отца и передам эти прекрасные вести. И для тебя тоже есть хорошие новости, Вильерс, — ощупывая карман, добавил он.

— Вот приказ о твоём освобождении. Кое-какие ограничения ещё остались, ведь тебе позволено жить только в Лондоне или окрестных графствах, но я не думаю, что ты захочешь жить где-то ещё. Ты не рада, Вильерс?— Что ты, конечно рада, Стивен. Восхищена. Очень мило с твоей стороны было решить эти проблемы. Я бесконечно тебе обязана, дорогой. Сама мысль о том, что можно покинуть этот отвратительный дом, с этими мерзкими детьми... Стивен, закури сигару, Бога ради. — Окунувшись в облако дыма, Диана сделала глубокий вдох, побледнела и опёрлась о его руку.

— Похоже, отвыкла.. Стивен, я не могу жить в Англии, — повернув к доктору своё измождённое лицо, продолжала Диана. — Достаточно того, что приходится потакать россказням о случившемся в Индии. Что же начнётся, когда дойдут слухи из Галифакса?

Я со многими знакома. Множество из них в стране, в столице — сотни. Мне и так стоит многих сил ходить по Хэмпширу с поднятой головой. Представь, что начнётся в Лондоне через несколько недель — Диана Вильерс с огромным пузом, но без мужа. Ты прекрасно знаешь как тесен мир — кузены, знакомые или родственники, куда ни плюнь. Я не смогу сходить в театр, оперу или приличную лавку, не столкнувшись с кем-то из знакомых. А можешь ты представить меня запертой на какой-то богом забытой ферме, из-за боязни быть узнанной не решаясь встретиться ни с одним цивилизованным существом, даже священником? Или в каком-нибудь закутке Суррея? От уныния я просто сойду с ума.

— Несомненно, создание твоего светского нрава нуждается в компании. — Всё так, без общества Диана бы зачахла. — Но решать тебе. Одна чисто номинальная церемония могла бы положить конец этим неудобствам. В качестве миссис Мэтьюрин ты бы разрешилась от бремени в кругу друзей и в приличной части города.

— Стивен, — она повысила голос. — Будь я проклята, если выйду замуж за мужчину, нося ребёнка от другого. Ты не избавил меня от него, когда я просила, и взял обещание не пробовать сделать это самостоятельно. Я уважаю твои просьбы, так что и ты уважай мои, дорогой Стивен. Милый, прошу, возьми меня с собой в Париж!

— Не будут ли высказанные тобой возражения иметь место и во Франции? И сможешь ли ты спокойно жить на родине неприятеля?

— О, никто и никогда не считал Париж вражеским городом. Мы воюем с Наполеоном, а не с Парижем. Погляди — стоит провозгласить мир, и все стремятся попасть туда при первой возможности. Я и сама была там с беднягой кузеном Лоундесом, тем, что считал себя заварочным чайником, если помнишь. Решили, что ему как-то сможет помочь гипнотизёр, и в то время Париж был просто наводнён англичанами. Это было как раз перед нашим знакомством. Так или иначе, я многих там знаю: возвратившихся emigres[2] и несколько дюжин друзей, с которыми познакомились ещё до войны, когда жила вместе с отцом. В Париже всё это не имело бы никакого значения — никто не знает или не интересуется тем, что уже прошло. Я вдова, и вообще любовная связь в Париже вовсе не событие — отношение к таким вещам там совсем другое. Кроме того, война скоро закончится: король вернётся — в Хартвеле д’Авре представил меня ему, ну ты понимаешь — и вновь появится старая добрая Франция. Умоляю, возьми меня с собой, Стивен.

— Что ж, хорошо, — согласился он. — Я зайду за тобой утром, в половине одиннадцатого. А вот и капитан Фортескью. Как ваши дела, сэр?— Я сожалею о том адском грохоте, которому вы стали свидетелями, — сказал капитан.

— Но такие происшествия неотделимы от семейной жизни. А раз наш долг плодиться и размножаться, то приходится с этим мириться. Вы восхищаетесь моими лилиями, как погляжу. Не правда ли, они великолепны? Вот эта вас точно заинтересует, доктор, — весьма редкая, привезённая мне из Кантона племянником, состоящим на службе в Компании. О боже, только не снова, — сощурясь и наклонившись к лилиям, воскликнул он. Горстка красных жучков спаривалась у него на виду, плодясь и размножаясь. — Собаки, подлые французские паразиты! Хотя этого тоже не отнять от садоводства.

Простите, я должен сходить за жидкостью для распыления.

***

Париж купался в очаровательном блеске: зелёные деревья, ласково припекающее солнце, практически голубая Сена, полные красок улицы. Многие оттенки этих красок составляли бессчётные мундиры, и все эти мундиры принадлежали врагу. Но разница между формой, которую войска Бонапарта и его союзники носили на грязном поле боя и тем полным облачением, что (они) надевали на усладу парижан, была столь разительна, что казалось (казалась – (форма казалась принадлежащей), принадлежащей вовсе не неприятелю. Она выглядела лишь чуточку воинственной и создавая ощущение грандиозной, великолепно срежиссированной постановки на блистающей своим великолепием огромной сцене.

Диана внесла свой вклад в этот водоворот цветов, надев васильково-голубое платье от матам Делонэ, изумительную шляпку, несколькими часами ранее купленную на Вандомской площади, и чёрный, больше похожий на шарф, кашемировый платочек — одеяние, заставлявшее многих ощутить уважительное почтение:(если последующее перечисление описаний разных джентельменов – то после каждого описания должна стоять точка с запятой, если описание одних джентельменов собирающих в себе все описания – то запятые – но тогда следует перестроить фразу или сделать из одной две) изысканных джентльменов в латунных шлемах с плюмажем из конского волоса; в серебряных нагрудниках, со звенящими клинками и шпорами, ташками;[3] шапками из медвежьего меха; в наброшенных лишь на одно плечо курточках-ментиках, как правило с золотым шитьем; в любопытных шляпах с квадратным или круглым верхом с алыми, пурпурными или вишнёво-розовыми сумочками. Величественные фигуры в до блеска начищенных сапогах с бакенбардами поворачивались к ней или начинали усиленно крутить усы. А Диана со Стивеном бродили по городу, показывая друг другу знакомые по давним временам дома, постоялые дворы и места игр.

— Здесь, — сказала Диана на Лебедином острове, — тут я и научилась играть в marelle[4] с девочками Пенфао. Мы чертили линии от балюстрады до того куста — боже, как он подрос! Последний квадрат, который мы звали «раем», почти под ним скрылся.

Стивен, как по-английски называется эта игра?

— Я точно не знаю, — немного поразмыслив, сказал он.Чтобы не выделяться из толпы они, с момента высадки с неприметного судна, которое курсировало между двумя странами с весьма частыми интервалами, нарочито игнорируемое властями и военно-морскими флотами обеих держав, говорили по-французски. Судно это вряд ли можно было считать полноценно картельным (ведь Бонапарт не осуществлял обмена пленными) или нейтральным, но оно часто перевозило полу-квази-псевдо-переговорщиков, обменивающихся информацией о военнопленных, известных писателей или натурфилософов, а в направлении Дувра доставляло красиво наряженных куколок, без которых английские дамы не были бы в курсе последней моды.

Так вот, из-за того, что с момента высадки они говорили только по-французски, кое-какие редко используемые слова на родном языке уже начали вылетать из головы.

Они пересекли мост и остановились около высокого дома с большой мансардой на улице Жилекер. В этой самой мансарде Стивен обитал ещё студентом.

— Подо мной жил Дюпюитрен.[5] Мы вместе анатомировали трупы. Теперь, моя дорогая, если ты не слишком устала, мне бы хотелось съездить в предместье Сен-Жермен. У меня там друг, Адемар де Ламот, у которого огромная пустующая усадьба. Вполне возможно, ты решишь там пожить. Он с нетерпением этого ждёт и с радостью пригласит тебя занять один из верхних этажей, а его тётки порекомендуют верных служанок.

— Мадам де Ламот дружелюбная женщина?

— Никакой мадам де Ламот не существует. В этом-то всё и дело, Вильерс. Адемар — старый холостяк. Давным-давно была одна попытка, но ничего не вышлю, и та бедная леди смогла в Риме выхлопотать декрет о расторжении брака: увы, труд оказался напрасным, так как её повели на гильотину спустя пять минут после вручения бумаг — логично, ведь дев-мучениц всегда изображают с веточкой пальмы, знаешь ли.[6] Сам он весьма цивилизован. Живёт музыкой и рисованием и влюблён в женщин как в друзей.

Красивых женщин, которые умеют одеваться. Я думаю, он тебе понравится.

— Ну, раз и тебе он нравится... — с сомнением протянула Диана.

— Знакомство с ним сделает твою жизнь интереснее: он, помимо прочего, довольно богат и общается в Париже со всеми, кто обладает хоть каким-то вкусом и чувством стиля.

Кроме всего этого, хотя он сам не занимает никакой официальной должности и не проявляет политической активности в любой форме, люди его пристрастий образовывают что-то типа тайного общества, почти франкмасонство. Они знают друг друга и подчас умеют найти ухо, в которое можно шепнуть нужное словечко, тогда как человек посторонний будет стараться впустую. В девяносто четвёртом именно эти знакомства спасли ему жизнь, тогда когда большая часть семьи взошла на эшафот. Кстати, именно поэтому его дом так пуст. Что бы ни стряслось, его защита может оказаться полезной.

Говорю это тебе, Вильерс, так как знаю, что могу рассчитывать на твоё благоразумие.

Будет неловко выказать хоть какую-то осведомлённость о его наклонностях: пусть в каких-то вопросах он весьма смышлён, но тут слепо верит, что остаётся незамеченным.

Адемар очень боится скандалов, и чтобы ввести в заблуждение свет, играет страсть к жене банкира мадам Дюрок. В чём дело, Вильерс? Почему ты остановилась?

— Прости, Стивен. Просто хотела показать тебе дом, в котором жила в детстве.— Но это же отель д’Арпажон, — сказал Стивен, внимательно разглядывая серое здание с внутренним двором, с трёх сторон защищённым стенами, стоящее довольно далеко от дороги. — Я всегда знал, что ты превосходно говоришь по-французски, но даже не думал, что ты учила его в отеле д’Арпажон — том самом отеле д’Арпажон, клянусь честью.

— К слову не пришлось, а ты не спрашивал. Ты задаёшь не так много) вопросов, Стивен.

— Никогда не считал расспросы либеральной формой беседы.

— Что ж, тогда расскажу без всякого вопроса. Мы жили здесь долгое время — отцу пришлось на несколько лет покинуть Англию из-за долгов. Мне они показались вечностью, хотя кажется, их было всего три: приехали, когда мне было восемь, а когда уехали — одиннадцать. Отец был влюблён в Париж, как и я. Вон моё окно, — указала Диана. — Третье от угла. Мы занимали всё левое крыло. Но Стивен, что необычного в том, что я учила французский в отеле д’Арпажон?

— Лишь то, что мой кузен Фицджеральд тоже тут жил — полковник Фицджеральд с которым мы встретимся завтра, отец Кевина. Конечно, ничего совсем странного тут нет.

Ведь твой отец был военным, как и мой кузен. Солдаты склонны собираться вместе, и что может быть более естественным, чем когда один занимает жилище после другого?

— Интересно, встречалась ли я с ним когда-нибудь? К отцу приходило множество английских офицеров, и как правило, в форме, так что мне были знакомы все мундиры.

— Вполне возможно. Высокий худой человек с одной рукой и шрамом на лице. Шрамом побольше, чем у Джека Обри. Лицо вытянутое, увидишь такое — и подумаешь, что перед тобой лошадь, если исключить отсутствующую руку. Но он бы не стал носить английскую форму, потому что состоял в Ирландской бригаде, на службе французского короля — в полку Диллона.

— Да, я видела кого-то из них. Помню форму. Но все они были двурукими. Что стало с ним дальше?

— Когда бригаду расформировали, он был уже слишком стар и болен для того, чтобы отправиться в Кобленц вместе с другими, — ирландцы не воевали против короля, как ты помнишь, так что он уехал в Нормандию. Он всё ещё там живёт, разводит лошадей. Тебе он тоже понравится.

По улице Гренель провозили батарею полевой артиллерии.

— Надеюсь, это не из его лошадей, — сказал Стивен на ухо Диане, заглушая грохот колёс.

— Полковник ненавидит проклятого тирана не меньше моего.

Пара отправилась дальше.

— Он тебе тоже понравится, — повторил Стивен. — Прости, но я спланировал твоё пребывание здесь, даже не посоветовавшись: жизнь в городе, в отеле де Ламот — кроме друзей, которые у тебя уже есть, там всегда что-то происходит: Адемар каждую неделю даёт концерты. А когда тебе надоест город, есть полковник со своей сельской фермой, зелёными просторами, реками и пастухами. Что до твоих родов, я консультировался сБоделоком, несомненно, лучшим акушером в Европе. Мы давние друзья, и он будет ждать когда ты будешь готова — лучших рук не стоит и желать. Я ужасно несведущ в акушерстве и часто волнуюсь, когда для этого нет никаких причин.

Тема оказалась не слишком приятной, так что блеск в глазах угас, а лицо Дианы, излучавшее счастье от вновь обретённой свободы, восхищения от возвращения в Париж и нового наряда, несколько помрачнело.

— Это было любопытное совпадение — я про отель д’Арпажон, ведь так? — произнесла она.

— Удивительное, — кивнул доктор. — Всё же можно сказать, что жизнь — это хитросплетение удивительных совпадений: к примеру, только мы решим перейти дорогу, тут же появляется редкий экипаж, запряжённый шестёркой. Хотя и кажется невероятным, но факт остаётся фактом. А эта лысая голова принадлежит месье де Талейран-Перигор, — Стивен снял шляпу и лысый мужчина повторил этот жест. — Совпадения бывают просто невероятные — в тот самый миг, когда мы будем входить во двор усадьбы Ламота, это здесь недалеко справа — не вляпайся в ту кучу, Вильерс, — какой-то купец может заходить в свою контору в Стокгольме, а Джек Обри — седлать лошадь для охоты на лис.

Хотя если поразмыслить, Джек вряд ли бы стал охотиться на бедняжку лису в это время года, но общая идея должна быть понятна. Ты можешь возразить, что абсолютное большинство совпадений остаётся незамеченным, и это конечно же правда. Но они происходят постоянно, и в то мгновенье, когда я собираюсь постучать в дверь, какой-то бедняга в Китае испускает последний вздох.

***

Джек конечно же не охотился на лису, но и вправду седлал лошадь — принадлежащую отцу могучую серую кобылу, — намереваясь доехать до Блэндфорда и сесть там на почтовый дилижанс до дома. Генерал Обри показался лишь украдкой, поддерживаемый под руки парой краснолицых пузатых парней. Остальные безучастно наблюдали за сценой прощания из бильярдной.

— Ты ещё здесь, Джек? — спросил генерал. — Стоит поспешить. Счастливого пути и не порань кобылу удилами.

Обри-старший никогда не был большого мнения о способностях сына в обращении с лошадьми.

— Давай же, Джонс, давай, Браун, — прокричал он своим товарищам. — Мы должны вернуться к работе. Передавай привет жене и отпрыскам, — добавил он, коротко бросив через плечо, словно вдруг вспомнив.

Миссис Обри, мачеха Джека, не показалась вовсе: когда генерал нашёл её на маслобойне и женился, эта энергичная юная особа поклялась, что став леди, никогда не станет подниматься раньше полудня. И уж этой-то клятве она была верна очень строго.Джек уехал не оглядываясь. На душе скребли кошки, и вовсе не из-за здоровья отца, так как старик оправился от болезни столь же стремительно, как и слёг, а его энергия не пострадала вовсе, но скорее из-за странного, хитрого и коварного выражения лица родителя, как и лиц его товарищей. Это были политики или люди из Сити, а может быть и всё вместе. Джек точно не знал их взглядов, хотя было очевидно, что главный интерес составляли деньги: основные темы разговоров — консоли, омниумы[7] да индийские акции. Но даже не будь у него недавнего опыта общения с финансистами, он бы не поверил им ни на грош. Вулкомб-хауз никогда не отличался тем, что под его крышей безукоризненно следовали нормам поведения и морали, особенно после смерти первой миссис Обри, матери Джека. Генерал водил знакомства с множеством мотов, выпивох и игроков, так что заботливые деревенские матери не стремились отправить своих дочерей в этот дом на работу. Но Джек не мог припомнить, чтобы когда-то на порог пускали таких как эти Джонс и Браун. Их радикальные взгляды были ненавистны Джеку, а сами парни казались вульгарны, крикливы и нахальны. У них не было представления о родине. Их уверенный и нахрапистый подход был совсем не тем, что он ожидал увидеть дома. Иные из политиков вроде и ценят гуманность, но грубы и жестоки со своими лошадьми и собаками, а также оскорбительно обращаются с прислугой. В манере этих типов говорить и одеваться сквозило нечто большее, что сложно было описать словами. Конечно, для генерала союз с ними был выгоден. Много воды утекло с тех пор, когда он в последний раз занимал у Джека деньги, а недавно начал расширять Вулкомб до весьма амбициозных масштабов. Вероятно, именно это печалило Джека больше всего. Двести лет назад, только построенный, его родной дом, от души украшенный красным кирпичом с большим числом фронтонов, пролётов и высоких спиральных каминных труб, без сомнений был вульгарным и бросающимся в глаза строением. Но ни один Обри со времён Джеймса не был отмечен особым вкусом по части палладианизма,[8] как впрочем любым вкусом относительно архитектуры вообще, так что местечко чудесным образом расцвело. Теперь, с декоративными башенками и нелепыми подъёмными окнами, оно снова начало привлекать взгляды, будто пошлость новых товарищей заразила разум и самого генерала.

Внутри оказалось ещё хуже. Панельная обивка, старая, тёмная и конечно же, очень неудобная, но прослужившая ни одно десятилетие, была содрана, а её место заняли обои и позолоченные зеркала. Комната Джека уже исчезла и лишь неиспользуемая библиотека, с производящими большое впечатление ни разу не открывавшимися книгами и благородным отштукатуренным резным потолком, смогла избежать этой участи. Он провёл там несколько часов, полюбовавшись, кроме всего прочего, на первое ин-фолио Шекспира, позаимствованное Джеком Обри-предком в 1623 году у кого-то, но так никогда не прочитанное и не возвращенное владельцу. Но даже библиотека была обречена. Казалось, из дома вознамерились сделать фальшивку — древний фасад и никчёмное модерновое нутро: на вершине холма, где он обычно в последний раз оглядывался назад (так как Вулкомб располагался в промозглой низине, вытянутой на север), Джек направил свой взгляд прямо в противоположную сторону, на Вулхэмптон.

Но и там радоваться было нечему. Спустившись в деревню, он проехал мимо школы, которую посещал ребёнком и где впервые узнал, что такое влюблённость, если не сказать больше: в то время учительнице помогала племянница, весьма милая цветущая девочка, хотя и веснушчатая как дрозд, и юный Джек сразу потерял голову — таскался за ней как щенок и угощал ворованными фруктами. Наследница своей тётки, в окружении учеников,она и сейчас была здесь: притворно улыбающаяся старая дева, все такая же веснушчатая, нелепая и покрытая морщинами, но отчаянно молодящаяся, с плохо покрашенными волосами и в видавшем виды платье. Она спросила о самочувствии генерала и сказала, что капитан Обри — скверный мальчишка, раз не зашёл выпить с ней чаю. С её слов, Джек поступил чудовищно, но в этот раз прощён — она бы простила нашим морским волкам всё что угодно.

Ему стало грустно, и он повернул лошадь направо, на редко используемую узкую дорожку недалеко от зерносушилки и шедшую дальше через поля по горной тропе прямо в Блэндфорд, типичную деревушку, где непременно увидишь колосящиеся поля, прячущихся в стогах сена зайцев и куропаток и леса, знакомые с самого детства. При всём желании, Джека нельзя было назвать интровертом, да и жизнь складывалась так, что особого времени для самокопания не оставалось, но, неспешные и грустные мысли о возрасте, смерти, тлене, переменах, немощи и увядании преследовали его даже в экипаже на пути по большой дороге. «Вероятно, я и сам старею», — размышлял он, по диагонали вытянув ноги. — «Должно быть, ведь я определённо чувствовал себя молодым с той девицей в Галифаксе, а это исключение, которое подтверждает правило». Джек не думал о ней уже давно и какое-то время не мог вспомнить её имя. Но прекрасно помнил взаимную страсть, пять раз охватывавшую их, и хотя умом не одобрял собственного поведения — делить постель с незамужней женщиной чертовски глупо и, надо полагать, аморально, но из раза в раз отходил ко сну с самодовольной ухмылкой, которую на лице другого мужчины счёл бы просто гнусной.

К тому времени, как Джек добрался до Эшгроу-коттедж, даже мимолётное воспоминание о той ухмылке совершенно испарилось. Его ждала приличная пачка бумаг, и повинуясь долгу, первыми он вскрыл письма из Адмиралтейства.

— Полагаю, намерения были добрые и слова подобраны весьма корректно, — сказал он, сидя за столом напротив Софи, — но на самом деле толку от этого мало. Принимая во внимание мою рану — которая тоже немногого стоит, честно говоря, устроит ли меня «Орион» в качестве временного варианта — вот главный вопрос.

— Что это за судно?

— Старый семидесятичетырёхпушечник, брандвахта в Плимуте. Неподвижная, конечно же. Я мог бы ночевать на берегу и набираться сил. И само собой, подразумевается полное жалование.

— Что может быть лучше? — прошептала Софи.

Но её муж, глубоко погружённый в собственные мысли продолжил:

— Мне не нравится отказываться от назначения во время войны — я никогда раньше так не делал и конечно же не отказался бы и сейчас, иди речь о боевом назначении — ухватился бы за любой тяжёлый фрегат на Североамериканской станции, к примеру. Но в этот раз, похоже, стоит молить его лордство о понижении с огромной благодарностью к любезному вознаграждению и твёрдым обещанием, что я полностью поправлюсь к тому времени, когда найдётся любой военный корабль, а это почти наверняка будет линейныйкорабль, знаешь ли. «Орион» не подойдёт: я буду веки вечные мотаться между Плимутом и Лондоном, встречаясь со Скиннером по вопросам тяжбы. Нет. Стоит решить наши проблемы без проволочек, а уже потом ждать подходящего назначения, вряд ли они смогут мне в этом отказать. — Джек замолчал, задумавшись, а после заговорил снова. — Не люблю жаловаться, Софи, но боюсь, что они могли бы оказаться и пощедрее: в конце концов, не каждый день человек, командующий дряхлым корытом четвёртого ранга, топит такое судно как «Ваакзамхейд». Ты скажешь, что хватило лишь одного удачного выстрела, а суровая морская стихия сделала остальное, но даже так...

— Я бы никогда не сказала ничего подобного! — воскликнула Софи. — Конечно им следовало сделать тебя баронетом, если не пэром, и немедленно наградить морской медалью, как милого сэра Майкла Сеймура. Возможно, так и случится, они вечно запаздывают.

— Что до этого, милая, ты знаешь, как я отношусь к титулам — по большей части на плечах мужчины они лежат бременем, особенно те из них, что достаются по наследству.

Приходится прыгать выше головы, а если только ты не Нельсон, Худ, Сент-Винсент или хотя бы Кейт, день за днём это делать просто невозможно, разве что улыбнётся удача и всё в таком духе. Тем не менее, я и правда рассчитывал, что у меня есть шанс получить корпус морской пехоты — там была вакансия.

— Морская пехота, капитан Обри?

— В таком случае я бы стал полковником Обри. Разве я никогда не говорил тебе о морской пехоте, милая? Это леденец, который тебе дают, если отличишься. Начиная со звания пост-капитана повышение вне очереди невозможно, и даже король не даст адмирала через головы капитанов, которые выше по списку — если он так сделает, половина старших офицеров просто уйдёт в отставку. А раз повышение невозможно, титул баронета или медаль не светят, взамен ты становишься полковником морской пехоты, и, не ударяя пальцем о палец, получаешь соответствующее жалование.

— Разве это не смахивает на взятку, Джек? Ты всегда выступал против коррупции, когда был молод. То есть, я хотела сказать, когда был моложе.

— Я всё ещё придерживаюсь этого мнения: коррупция мне ненавистна. Но ты едва ли поверишь до какого позора способен я опуститься ради тысячи в год. А жалование полковника даже выше. Дай подумать: 80 фунтов, четыре шиллинга и 4 пенса, умножить на 13, ведь они считают по лунным месяцам, знаешь ли... 1043, 3 шиллинга и 4 пенса, а это уже кое-что получше синицы в руках. Нет, дорогая, это вовсе не коррупция, речь идет об обычной награде за заслуги, а это вещь вполне всем понятная. Но я не считаю себя достаточно отличившимся или выслужившимся для неё — в конце концов, пока я лишь приблизился к середине списка капитанов.

Затем, вернувшись к остальным письмам, Джек продолжил более серьёзным тоном.

— Нет, настоящая коррупция — на верфях. Тёмные делишки с подрядчиками и частными судостроителями, вот подлинный бич флота... Здесь письмо от человека Стивена, мистера Скиннера. — Он стал читать, одобрительно кивая после каждого абзаца. — Очень имдоволен. Превосходный человек дела, ясная голова, и проворный как лис. Он разжигает войну в лагере этих мерзких псов, а это мне и хотелось бы увидеть. Пишет, что duces tecum — повестка в суд, вынудит их предъявить ту бумагу, что я подписал и положит конец этой неопределённости. И одну повестку он уже выписал. Duces tecum, то, что надо.

— Что это значит? — спросила Софи.

— Никогда не хватал звёзд с неба в латыни, — ответил Джек. — Не то, что Филип Броук.

Но помню, что «dux» значит «лидер», можно сказать «адмирал», а «duces» это во множественном числе. Так что «duces tecum» можно истолковать как «адмиралы с тобой», лучше не скажу. Великолепный мистер Скиннер.

Капитан отложил бумаги и занялся оставшимися письмами.

— Это от Гранта, — нахмурившись сказал он.

— Ненавижу его, — выпалила Софи.

Услышать от неё подобное было практически невозможно. Но мистер Грант, озлобленный стареющий лейтенант, оставил Джека на «Леопарде», когда это несчастное судно врезалось в айсберг в высоких южных широтах и казалось, вот-вот затонет. Грант добрался до Кейптауна на баркасе, а затем прибыл в Англию на военном корабле и написал Софи, чтобы повторить то, что он уже сообщил старшим по званию — что у капитана Обри не было никакой надежды спастись, а его упрямое нежелание покинуть тонущее судно должно было иметь фатальные последствия.

— Да он сошёл с ума, — сказал Джек. — Пишет, что я распускаю слухи, будто он поступил дурно. Это полная чушь, Софи, я прямо сказал адмиралу Друри, что Грант отбыл с моего согласия, и что в то время я был удовлетворён его поведением. Мне было непросто сказать такое. Этот парень никогда не был мне по душе, хоть он и хороший моряк, но заявив такое, я сделал над собой усилие, потому как считал, что должен был так поступить. Теперь Грант без работы, чему я вовсе не удивляюсь — это дело вызвало немало пересудов на флоте — и винит во всём меня. По его словам, если только я немедленно не возьму свои высказывания обратно и не отдам ему должное, заявив, что сам отдал приказ уехать — а дело обстояло совсем не так: я лишь разрешил ему это сделать — он будет считать делом чести выложить голые факты на всеобщее обозрение и в Адмиралтействе, включая такие обстоятельства, как моя недееспособность после боя и приверженность к ложным идеалам. Бедняга! Боюсь, он совершенно запутался. Не буду ему писать, на такого рода письмо нельзя дать подходящего ответа. Он никогда бы не написал подобное, будь в здравом уме: возможно, был пьян.

Джек отложил бумагу в сторону.

— А вот письмо от Тома Пуллингса. Узнаю почерк. Да. Они с Моуэтом, Баббингтоном и юным Генри Джеймсом вместе отобедали в Плимуте и поздравляют меня с возвращением.

Шлют наилучшие пожелания и всё в таком роде. Просят передать привет тебе и Стивену и трижды пьют за наше здоровье. Желают нам прибавления... Желают от всей души, уверен в этом, но троих вполне достаточно, с ценой-то на пшеницу в 126 шиллингов заквартер,[9] — переворачивая страницу заметил он. — Я пас. Желают нам здоровья, увеличения благосостояния и счастья. Это уже лучше. Честные ребята.

Все эти юноши служили на квартердеке Джека мичманами и офицерами, и все, по возможности, следовали за ним с корабля на корабль: при мысли об этих парнях на лице Джека расцвела улыбка. Так он и сидел, вертя в руках следующее письмо. Почерк и печать показались незнакомыми, и даже вскрыв его, капитан несколько секунд не понимал, кто же отправитель: вдруг это шутка или, быть может, ошибка. Мисс Смит воспользовалась случаем и вместе с шедшим домой транспортом отправила весточку своему герою — раненый офицер Сорок третьего пехотного пообещал отправить послание почтой как только ступит на берег, ведь она уверена, что её герой обрадуется, узнав, что их любовь вскоре принесёт плоды — девочку она намеревается назвать Джоанной, а она уверена, что будет девочка. Как только на пакетботе появится место, она примчится к нему. Но, возможно, капитан предпочитает, чтобы она прибыла с военным кораблём — простой записки любому из его друзей на Североамериканской станции, конечно же, будет достаточно. Она надеется, что миссис О. выкажет больше понимания, чем в своё время леди Нельсон — ему следует сразу рассказать обо всём, выбрав прежде между пакетботом и военным судном — она уверена, что ему не терпится прижать её к груди, но что ему не стоит в ущерб служебному долгу стремиться встретить её, это она вполне понимает, и не выскажет никаких женских упрёков: вперед служба, даже прежде любви, и не будет ли её герой столь любезен, вручив Драммонду, скажем, пятьсот фунтов? Не рассчитавшись с долгами в Галифаксе, отправиться в путь нет никакой возможности — они удивительно возросли, вероятно по причине того, что мисс Смит всегда презирала счета, а просить взаймы у брата не любила. Она ни в коем случае не хотела беспокоить своего героя, конечно же. Леди вовсе не чувствует стыда, ведь такая просьба, напротив, показывает в какой именно степени она принадлежит ему, и если бы они поменялись ролями, как бы рада она была этому доказательству уверенности! Ему стоит ответить сей же час: она будет ждать на пристани каждое утро, вглядываясь в горизонт как Ариадна.

***

Стивен Мэтьюрин повернул лицо так, чтобы горизонтальные лучи заходящего солнца падали на него, пока он бреется. Само лицо было серым и бледнее обычного: примерно через час ему предстояло выступать в Институте перед самыми проницательными и выдающимися умами Европы. Его чёрный сюртук и атласные штаны, вычищенные и выглаженные, лежали рядом с новой, без единого пятнышка, рубашкой, шейным платком и шёлковыми чулками, на полу стояла пара блестящих башмаков с серебряными пряжками: намечался парадный выход, и хотя в Королевском обществе он бывал в обычных панталонах, в Париже такая выходка показалась бы неуместной со стороны прибывшего по такому случаю иностранного гостя.

— Входите, — прокричал он, услышав стук в дверь.— Месье Фове интересуется, может ли доктор Мэтьюрин принять его, — сказал слуга.

— Доктор Мэтьюрин бесконечно сожалеет, что не может сделать этого в данный момент, — Стивен продолжил бриться. — Но надеется иметь удовольствие встретить его в вестибюле.

Фове не был одним из выдающихся парижских учёных, но несомненно, слыл одним из самых щеголеватых, и уж точно самым настойчивым и неделикатным из людей. Вот уже в четвёртый раз он пытался воспользоваться тем, что Дюпюитрен представил его Стивену, и просил последнего доставить в Англию письмо для графа де Блака. Зная, что де Блака был главным советником изгнанного французского короля, можно было смело предположить, что письмо содержит торжественные заявления в непоколебимой верности Людовику XVIII, абсолютной преданности династии Бурбонов и крайнем неприятии царящей сейчас тирании: действительно, Фове практически так и сказал при второй их встрече. И Фове был не один такой, конечно же. За последние несколько недель к Стивену обращались и другие, желавшие выразить своё отношение к свержению Наполеона и возвращению короля. Большинство действовали тоньше и осторожнее, чем Фове, некоторые подсылали собственных жён, как более одарённых в решении подобных вопросов. Но действовали эти мужчины или женщины уклончиво или прямо как стрела, , доктор ничего не намерен был для них делать. Постоянно существовала большая вероятность встретить агента-провокатора, и в любом случае его визит в Париж не преследовал подобных целей: разведку, в строгом значении этого слова, он оставил на пристани в Дувре. Доктор вежливо слушал, выражал сожаление в собственном невежестве в вопросах политики и слабом знакомстве с французскими эмигрантами в Англии, и указывал на долг, которому верен — долг гостя вести себя совершенно пристойно. Так он себя и вёл. Временами его разум возвращался к Понсичу на Балтике, и он с особым рвением читал «Moniteur»,[10] выискивая новости из тех краёв, но в остальном оставался преследующим исключительно научные цели визитёром. Стивен выполнил препарирование отвердевшего ладонного апоневроза с Дюпюитреном. Конвисарт рассказал ему много интересного о своих новых методах аускульпации. Ещё он посетил три прекрасных концерта в отеле де Ламот. В общем, делал то, что и намеревался. Лишь изредка, из праздного любопытства, а вовсе не из-за научного интереса, он задавался вопросом, в какой степени все эти люди играют роли. Играют не слишком усердно, хотя некоторые весьма одарены и прекрасно информированы. Несмотря на эти явные признаки актёрства, в целом он пришёл к выводу, что Блейн оказался прав — хотя Империя и получила несколько чувствительных ударов, разрушаться она всё же не начала и одна оглушительная победа Бонапарта или даже несогласие среди союзников способны вновь послужить её укреплению практически до былой мощи. В любом случае, чтобы сломить её понадобиться изрядное количество боёв, а с умением тирана разделять своих врагов малейшая задержка может оказаться фатальной: новые армии проходили подготовку невероятно споро. Что до тех, которые вдруг обнаружили в себе любовь к Бурбонам, несомненно, вполне естественно, что люди, переживающие столь внушительную смену режима, должны обеспечить себе прикрытие для ещё одного возможного поворота. «Я узнаю больше этим вечером», — подумал он, с особой осторожностью держа в руках шейный платок. Ходили слухи о грандиозной битве, трёхдневном бое в Моравии, и встреча, конечно же, будет многолюдной: эти церемонии были возможно даже болеесветскими, чем научными и в добавок к учёным сводили вместе политиков, художников и модников: все они удивительно чутко ощущали пульс столицы.

Стивен надел сюртук, ощупал карманы, чтобы убедиться, что записки на месте, убрал очки с зелёными стёклами в футляр и, пытаясь успокоиться, направился к двери. «Мне стоит начать громким, твёрдым и уверенным голосом, так, чтобы было слышно на последних рядах», — подумал он, попросив привратника найти ему экипаж.

— Экипаж, друг мой, — повторил он, видя, что тот не расслышал. — И будьте любезны попросить отвезти меня в отель де Ламот.

— Сей момент, месье, — с готовностью ответил привратник.

Ожидая экипаж, Стивен изучал стоящие в холле высокие часы. У них был богато украшенный маятник — искусная вещь из прутьев, расширение которых компенсировало перепады температуры, гарантируя очень большую точность. Времени ещё было полно, но так как он знал, что Диана вряд ли будет готова вовремя, то собирался прибыть на место пораньше, чтобы можно было поторопить её, отправив записку.

Действительно, доктор прибыл рано, но к его изумлению Диана уже была на месте, в салоне прямо перед ним: изящная фигура в прозрачной голубой ткани и блеске вплетённых в волосы бриллиантов, которые делали её как будто выше и стройнее, чем когда-либо раньше — он знал, что французская мода особенно ей к лицу.

— Боже мой, Вильерс, — воскликнул он, — ты просто великолепна!

— Ты тоже, дорогой, — ответила она, смеясь от всего сердца, что бывало нечасто. Это чистое и милое веселье придало её лицу гораздо более очаровательное выражение, чем обычно. — Ты тоже красавец — превосходный сюртук, и весьма примечательные бриджи.

Но Стивен, — подводя его к зеркалу добавила она, — тебе стоит взглянуть на себя.

Так он и сделал. В зеркале отразилась ужасная картина — прямо на него уставилась маленькая коротко стриженая голова с редкими торчащими волосами, словно щетина на старой изношенной жёсткой щётке.

— Иисус, Мария и Иосиф, — сказал он упавшим голосом, — я забыл свой парик. Что же делать?

— Ничего, ничего. Его сейчас же привезут. Садись, времени ещё полно. — Диана позвонила в колокольчик и отдала слуге приказания. — Изо всех сил беги к Бувилье:

джентльмен забыл свой парик, — и затем Стивену: — Не надо пугаться, любовь моя. Он будет здесь за полчаса до начала. Садись и полюбуйся моим платьем. — Она ласково, как сестра, поцеловала доктора. И правда, стоило ему сесть на что-то отдалённо напоминающее египетскую кушетку, эта мысль пришла в его возбуждённый мозг: «Моя сестра, моя супруга. О Боже!»

— Я так боялась, что его не успеют пошить, — продолжала Диана, со всех сторон демонстрируя платье, — но его принесли меньше часа назад. Ламот нашёл его прекрасным, а у него отличный вкус к женским нарядам. Но он заставил меня укоротить riviere[11] так, чтобы большой камень приходился точно сюда, — указывая напрактически обнажённую грудь, где, окутанный газовой тканью сиял «Блю Питер», фонтан света в этом тусклом салоне. — Так что я вставила остальные бриллианты в волосы — камни вынимаются, знаешь ли, что очень кстати: я полностью доверилась вкусу мсье Ламота. Не встречала никого со столь же верным взглядом. От платья он тоже пришёл в восторг.

— Я тоже, Вильерс. Общее впечатление просто великолепно — божественно. Лёгкий эффект поднимающейся голубой дымки.

— Я думала, что мне стоит пойти замарашкой, le porc inentame,[12] ведь это твой день. Но это может быть одна из последних моих возможностей выглядеть божественно, по крайней мере близко к этому, на многие месяцы вперёд.

Вновь вернувшиеся мысли оказались неприятными, и лицо Дианы помрачнело. Какое-то время она пристально разглядывала свой большой камень и грусть прошла — лицо вновь осветилось каким-то простодушным, невольным наслаждением, от которого стало особенно трогательным.

— Ты сильно привязана к этим бриллиантам, Вильерс, — мягко заметил доктор.

— Да. Я всем сердцем люблю их, — согласилась она. — А больше всех «Блю Питер». — Диана вынула камень из подвески и вложила в руку Стивена, где он и лежал, необычно тяжёлый, при малейшем движении посылая бессчётное количество призматических отблесков.

— Мне наплевать, откуда они берутся, — вздёрнув подбородок, продолжила она. — Я люблю их страстно, ни за что не расстанусь с ними, и с ними меня похоронят. Запомнишь мою просьбу, Стивен? Если этой осенью дела пойдут неважно, я хочу, чтобы в них меня похоронили. Могу на тебя положиться?

— Конечно.

— Мне нравился мой жемчуг, — сделав паузу продолжила она. — Помнишь жемчуг, который мне подарил набоб? Но тут иное: я рассталась с некоторыми жемчужинами, чтобы рассчитаться с портным без малейшего сожаления, ну почти без сожаления. Ламот отвёл меня в заведение Шарона, и мне предложили весьма честную цену. Ламот придёт с Клермонами, а потом мы вместе вернёмся сюда на ужин. О, и они очень высокого мнения о тех неогранённых рубинах, что я тебе показывала, помнишь? До которых мне никогда особо не было дела, похожих на крупные капли крови. Я была просто поражена... — Внимание Стивена стало рассеиваться. Его обеспокоенный взгляд замер на циферблате часов, и он услышал торопливую походку слуги ещё до того, как появился сам парик.

Парик был тут же водружен, а дужки очков заправлены под боковые локоны.

— Нам пора идти, — заявил доктор.

— Но ещё ведь полно времени, — возразила Диана. — Эти часы на полчаса спешат. Не стоит торопиться. Присядь, Стивен. Боже, дорогой, как эти голубые очки меняют твоё лицо! Я бы ни за что тебя в них не узнала.— Но они зелёные.

— Голубые, зелёные, молю — сними их. Я чувствую себя неловко, будто в обществе незнакомца.

— Ни за что, — сказал Стивен. — Стоит мне надеть их и заправить под парик, как я уже не могу их снять, не нарушив симметрии.

— Зачем ты их вообще носишь? Они тебя чудовищно старят и даже, дорогой мой, весьма уродуют. Ты без них прекрасно видишь.

— Не в тот момент, когда приходится читать заметки под яркой лампой. Но главная причина в том, что я нервничаю, а они помогают мне держать себя в руках.

— Нервничаешь, Стивен? — воскликнула Диана. — Вот уж не думала, что такое возможно. Хотя вот сейчас, когда я об этом задумалась, ведь ты, не шевелясь, сидишь на краешке стула, бросая на часы такие взгляды, которые больше под стать висельнику. Не будь смешным. Ты выдающийся человек. Все тут говорят, что у тебя самый поразительный ум, да я итак всегда это знала. Пойдём, выпьем по бокальчику бренди. Это тебя успокоит. Давай выпьем вместе.

— Ты очень добра, милая Диана, но правда в том, что такое масштабное сборище для меня в новинку. И какое сборище! Кювье будет там, Аржансон, Сент-Илер... по крайней мере, я надеюсь, что они придут.

— Уверена, что придут. Я знаю, что кардинал собирается присутствовать. Ламот мне сказал.

— А, он, — сказал Стивен.

— Я думала, ты будешь польщён. Ведь кардинал практически ровня папе. А ты ведь католик, дорогой.

— Кардиналов существует куча. Да и некоторые из пап были совсем не теми, которых стоит желать. Как бы то ни было, спасибо за информацию, Вильерс. Мне стоит начать с «Высокопреосвященства». Ведь хотя он имеет отношение к этому подлому Бонапарту, я полагаю, что он с этим главным преступником на ножах. Да и в любом случае, это ведь князь церкви. Пойдём, Вильерс, пора.

Величественный зал был заполнен даже более, чем он ожидал: полон людьми и полон активных разговоров о сражении, произошедшем в Моравии, или может быть, только в Богемии. Правое крыло русских было полностью уничтожено, пруссаки отступили к Полобску, корпус Вандама понес ужасные потери. Вовсе нет, заявляли другие: Вандам был в одном дне марша от поля боя, а пруссаки не выстояли. Император не принимал участия. Нет-нет, император руководил всем, уверяли третьи. Шум утих, когда Пожизненный секретарь проводил Стивена за кафедру. Возле графина с водой доктор разложил свои заметки, сделал глубокий вдох, в воцарившемся ожидающем молчании окинул взглядом ассамблею и начал с «Вашего Высокопреосвященства» таким громким и агрессивным голосом, что вернувшееся эхо просто повергло его в шок — шок практически фатальный.Большая часть оставшегося доклада была представлена посредством тихого бормотания:

те, комуPezophaps solitarius был наиболее интересен, напрягая слух, выдвинулись вперёд.

Остальные пять сотен или около того продолжили разговоры, вначале шёпотом, а потом и более громко. Это было особенно неприятно для друзей Стивена. Начало не удалось, а продолжение выдалось ещё хуже. Было совершенно ясно, что докладчик не видит и не слышит своей аудитории. Дурно начав, он не отрывался от своих записей, голова была наклонена, глаза скользили по бумаге. Изредка Стивен делал неловкий жест правой рукой, и Диана всё время опасалась, что он сбросит графин на пол. Однажды он перевернул две страницы, так что наблюдения, относящиеся к додо, казалось, стали относиться к вомбату из Новой Голландии.

Доктор едва дошёл до страусообразных, когда к министру полиции на цыпочках подошёл офицер и прошептал что-то на ухо. Министр тут же ушёл, тоже на цыпочках, и было заметно, как он ухмыляется во всю свою хитрую физиономию. Разговоры усилились.

Стивен продолжал, страница за страницей. Он описал анастамоз сонной артерии у Didus ineptus и дошёл до брачных игр дронтов.

— Для сравнения, давайте рассмотрим приспособленный для введения орган ворона, — подняв очки и впервые удостоив публику вниманием, произнёс он. Его взгляд встретился с глазами сидящей на первом ряду мадам д’Узе: дама наклонилась вперёд и громким глухим голосом спросила:

— Что за орган для введения?

Соседка ее просветила.

— О? Как у жеребца? — удивилась мадам. — Вот уж не знала. Тем лучше, — и радостно засмеялась.

— Давайте рассмотрим приспособленный для введения орган ворона, — повторил Стивен, глядя прямо на неё. — Мадам потупила взгляд и сложила руки на коленях.

Доктор, вернувшись к заметкам, громким и более строгим голосом представил обозначенный орган во всей красе, ритмично размахивая мумифицированным образчиком последнего.

Помощники министра, сидящие дальше, нагнулись над пустым стулом своего шефа, ведя тихий разговор.

— Если этот человек хоть отдалённо связан с разведкой, — сказал один, — то я папа римский.

— Это всё неясные слухи, — сказал другой.

— Армейским везде мерещатся шпионы. Я проверил, конечно же, но ни Фове, ни мадам Данго не смогли его сдвинуть ни на дюйм. Как он сам себя назвал — просто естествоиспытатель, ничего не смыслящий в политике и следующий правилам. Мадам Данго уверена, что он педераст, и я думаю, она права. Он друг Ламота.— Каковы его отношения с той женщиной, сидящей рядом с Ламотом, дамой с удивительными бриллиантами? Они прибыли вместе, но конечно же, не может быть и намёка на связь между этим чудаком и столь прелестным созданием?

— Он её врач. Её служанка сообщила, что он осматривал даму — всё вполне невинно, без всяких намёков. Точно педераст. Такая женщина, и даже ни одной попытки!

— Вот жалкий тупица. Наконец подходит к концу.

— Жалкое выступление.

Возможно и жалкое, но касательно приглашения иностранных гостей практика подтверждала, что ораторское искусство обратно пропорционально научной значимости говорившего. Для тех, кто не привык к университетским кафедрам, невнятно выражаться и бормотать было обычным делом, и Пожизненный секретарь, как и пришедшие послушать доктора Мэтьюрина, а не ради порции слухов учёные, встречали гораздо худшие примеры. Доктор не уронил на пол свои записки, экспонаты и образцы. Не делал мучительных остановок посреди предложения, как учёный Шмидт из Геттингена, не упал в обморок как Избицкий. И сидящие в первых рядах узнали много нового об исчезающей авифауне Маскаренских островов. Их искренние поздравления, крепкий кофе и осознание того, что суровое испытание пройдено, вернуло Стивена к жизни. Диана, Ламот и их друзья убедили его, что он справился замечательно. Они слышали каждое слово и даже пару раз произнесли «pezophaps solitarius«, а «додо» — гораздо чаще.

— Это выступление было совсем не блестящим, — стыдливо улыбался Мэтьюрин. — Я отнюдь не Демосфен, но сделал всё немногое, что в моих силах и тешу себя тем, что теперь у нас есть научные основы описаний репродуктивной и пищеварительной систем дронта.

Модно одетые люди расходились, давая место учёным, многие из которых подходили к Стивену, заводя или обновляя знакомство, и он добрыми словами поминал общих друзей в Англии, а также обещал передать наилучшие пожелания в ответ, ведь в данном вопросе он, не колеблясь, соглашался стать курьером. Жорж Кювье презентовал экземпляр своей «Ossements fossiles» для сэра Джозефа Блейна, а Латрейль для того же джентльмена — более соответствующий дар в виде пчелы в янтаре. Ларрей, хирург императора, был особенно учтив. Гей-Люссак молил передать хоть немного любопытного пирита сэру Хэмфри Дэви. Другой химик дал доктору пузырёк, точное описание которого Стивен пропустил мимо ушей. Так что сейчас карманы его прекрасного сюртука разбухли от подарков членам Королевского общества.

Присутствовало также много иностранных учёных, и Стивен был рад видеть Бенкендорфа, Побста и Черутти. Большинство составляли выдающиеся физики, но присутствовали и математики, историки и филологи, среди которых он узнал длинную чёрную бороду Шлендриана, выдающегося ученого, общепризнанного немецкого авторитета по романским языкам. Шлендриан стоял чуть в стороне со стаканом лимонада в руке, с задумчивым и так ему не свойственным грустным видом.Их взгляды пересеклись, и джентльмены кивнули друг другу. Стивен оставил бестолковую беседу о хлоре, и учёные обменялись сердечными приветствиями. После оживления первых любезностей, поздравлений и вопросов, грусть Шлендриана вернулась.

Повисла пауза, во время которой он с сомнением взглянул на Стивена и задал вопрос:

— Вы ведь не слышали новостей, я полагаю?

— Вы о прошедшем бое?

— Нет. О Понсиче.

— Что с ним стряслось?

— Как мне не хочется говорить об этом в день вашего триумфа.

— Не мучите меня, Шлендриан. Вы знаете, как я к нему привязан.

— Как и я был, — ответил Шлендриан и на глаза у него навернулись слёзы. — Он мёртв.

Стивен отвёл его на свободное место у двери.

— Откуда вам это известно? Когда это случилось? — спросил он упавшим голосом.

— Грааф написал мне из Лейдена. Похоже, Понсич был в Швеции, во всяком случае, на Балтике. Корабль, на котором он путешествовал, попал в беду. Множество тел вынесло на берег в Померании, и Понсича опознал бывший ученик. Ох, Мэтьюрин, какая потеря для каталонской словесности!

***

— Послушай, дорогая, — сказал Стивен Диане, вытащив её из концертной залы отеля де Ламот. — Я собираюсь уезжать. Сколько смогу посплю и завтра отправлюсь в Кале. Свои извинения Адемару я уже передал.

— Как, уже, Стивен? — воскликнула она, и веселье сразу сошло на нет. — Ты возвращаешься? Я надеялась, что ты останешься, по крайней мере до конца месяца.

— Нет. Я выполнил то зачем прибыл, и должен уехать. Но перед отъездом есть несколько вещей, которые мне стоит сказать.

Она с надеждой смотрела на него. На лице Стивена застыло решительное, скрывающее эмоции выражение, со странным контрастом с царящей в комнате, которую они только что оставили, живостью.

— Слушай, — начал он. — Я через друзей буду передавать для тебя новости, а время от времени постараюсь приезжать для встреч. С медицинской точки зрения ты в самых лучших руках. Ты должна во всём слушаться Баделока, дорогая, и следовать его указаниям в мельчайших нюансах — беременность может быть очень деликатным делом.Но тебе не стоит беспокоиться ни о каких возможных проблемах, их появление крайне маловероятно: твои бумаги в полном порядке и юридически ты гражданка дружественного государства, но если возникнут любые трудности в Париже или Нормандии, вот адрес моего близкого друга. Выучи его, Вильерс, слышишь меня? Выучи и сожги бумагу. Вот ещё что. Если тебя когда-нибудь будут спрашивать обо мне, тебе стоит отвечать, что мы лишь старые знакомые, не больше, и я даю тебе советы как врач.

Между нами ничего нет, совсем ничего.

Он заметил вспышку гнева, отражение оскорблённой гордости на лице, взял её за руку и сказал:

— Ты солжёшь, моя дорогая. Ты скажешь абсолютную ложь.

Её глаза вновь подобрели.

— Я скажу это, Стивен, — кивнула Диана, изо всех сил постаравшись изобразить улыбку.

— Но вряд ли смогу убедительно произнести эти слова.

Доктор взглянул на неё, изящную фигуру с высоко поднятой головой, и почувствовал, как затрепетало сердце.

— Благослови тебя Бог, моя дорогая. Мне пора.

— Благослови Бог и тебя — Она его поцеловала. — Передавай мою любовь Джеку и Софи. И молю тебя, Стивен, молю тебя поберечься.

Примечания:

т.е. запора. [?]

Emigre – (фр.) эмигрант [?]

Ташка — плоская кожаная сумка кавалериста. [?]

Marelle — (фр.) детская игра «классики», знакомая и нам. [?]

Гийом Дюпюитрен (1777 – 1835) — выдающийся французский врач, военный хирург, анатом, учёный, педагог, лейб-хирург короля Людовика XVIII, барон, меценат. [?]

Пальма была принята ранним христианством в качестве символа победы Христа над смертью. Ранние христиане в Риме обозначали мучеников рисунками пальмовых листьев, чтобы подчеркнуть их триумф после смерти. Пальма очень часто встречается в средневековом искусстве в качестве атрибута мученика. Кроме того, пальмовая ветвь является атрибутом евангелиста Иоанна, так как была передана ему Девой Марией на ее смертном одре. [?]

Консоль — государственная облигация без фиксированного срока. Омниум — (лат., от omnis — весь) в Англии совокупность процентов, получаемых от казны с заимодавцев.

[?]Палладианизм или Палладиева архитектура — ранняя форма классицизма, выросшая из идей итальянского архитектора Андреа Палладио (1508—1580). В основе стиля лежат строгое следование симметрии, учёт перспективы и заимствование принципов классической храмовой архитектуры Древней Греции и Рима. [?]

квартер (мера объёма сыпучих тел; = 291 л); 1 литр пшеницы — 760 гр. итого 220 кг. [?]

Le Moniteur Universel – газета, основанная в Париже в 1789 году. Во времена французской революции была основным печатным изданием подобного рода и долгие годы оставалась официальной газетой французского правительства, временами печатая явную пропаганду.

[?]

Riviere – (фр.) ожерелье [?]

Le porc inentame — (фр.) настоящая свинья [?]

Глава 6

На протяжении какого-то времени, которое показалось ему весьма значительным, Джек Обри лично забирал почту для Эшгроу-коттедж. Он страшился разоблачения, и кроме регулярно приходящих пакетботов также существовал поток не поддающихся контролю писем из Галифакса, достигающих получателя с любезной помощью военных кораблей, транспортов и «купцов». Эти письма, в которых постоянно говорилось о неотвратимом приезде, постоянно держали его в напряжении.

Он никогда не строил из себя образец воздержания, но интрижки всегда выходили страстными и живыми, без обетов, торжественных заявлений, без обязательств и слегка приземленными. Интрижки с дамами, мыслящими схоже — ни намёка на обольщение, лишь самая малость романтического безумия. С такими дамами было легко проводить случайные встречи, почти столь же мимолётные, как сны, с таким же малоосязаемым результатом. В этот же раз всё вышло совершенно иначе.

Необходимость плести отговорки и скрытничать была особо ему неприятна, а перспектива приезда шумной, полной энтузиазма и истеричной мисс Смит казалась настоящим кошмаром. Однако больше всего Джека огорчала возможная перемена в отношениях с Софи. Он уже не мог разговаривать с женой со своей обычной открытостью. Обман и небольшая постыдная ложь отдалили их. Джек чувствовал себя очень одиноким, иногда даже брошенным. В любом случае, хорошо лгать он не умел никогда, делая это как-то неуклюже, что наполняло его гневом.

Иногда он размышлял о Стивене Мэтьюрине. Джек достаточно знал о тайной деятельности друга, чтобы понимать, что тому приходится вести особенно одинокую жизнь, постоянно следя за собственными действиями, ни с кем не бывая полностью искренним и откровенным. Теперь он его понимал, но поразмыслив, пришёл к выводу, что скрытность Стивена не была, по крайней мере, постыдной, а представляла затянувшуюся ruse de guerre[1] которая не роняла его в собственных глазах.

Джек читал последние излияния мисс Смит — три письма прибыли одновременно — в одном из пустующих кирпичных строений около злополучной свинцовой шахты вглубине безлюдного осквернённого леса, когда в дверном проёме вдруг мелькнула тень.

Стремительно спрятав письма в карман, он повернулся с суровой и грозной миной, которая, впрочем, моментально сменилась выражением живейшего удовольствия.

— О, это ты Стивен! — воскликнул он. — И пяти минут не прошло, как я тебя вспоминал.

Как твои дела? Как добрался? Мы тебя не ждали ещё как минимум пару недель.

— Софи сказала, что я найду тебя здесь, — ответил доктор. — Я заглянул к вам по дороге в Лондон и немного с ней побеседовал. Она тревожится о твоём самочувствии. И правда, цвет лица нездоровый. Ну-ка, покажи мне руку.

— Она знает, что я здесь? — всякое удовольствие тотчас испарилось.

— Складывается ощущение, брат, что в этом запретном жилище ты развлекаешь местных нимф, — отвесил Стивен неуместную шутку. — Давненько я не видел такого оцепенения от страха.

— Что ты, вовсе нет, — воскликнул Джек и стал расспрашивать Стивена о его поездке, Диане, о том, как он был принят в Париже и текущем положении Франции.

— Ты пойдёшь к дому? Забрав почту, я ведь шёл туда. Погостишь у нас? Ты составишь самое желанное дополнение нашему тет-а-тет, и мы сможем помузицировать.

— Увы, я очень спешу. Экипаж ожидает за порогом, вечером мне нужно быть в столице.

Я прервал свой вояж, чтобы повидаться — вернее, заехал в Портсмут только для того, чтобы узнать как твои дела.

— Я по горло в трюмной воде, Стивен. Всему виной эта тяжба, будь она проклята, хотя твой мистер Скиннер – большое утешение, и я очень ему благодарен. Адмиралтейство никак не решит насчёт выплат по «Ваакзамхейду». Есть и ещё кое-что.

— Жаль это слышать. На самом деле меня интересует, решился ли вопрос с назначением на корабль. Во время нашей последней встречи твои планы были ещё не определены.

— Как и сейчас. От «Ориона», который мне любезно предложили в качестве полуотставки, хоть и с полным жалованьем, я отказался. Так что какое-то время мне нельзя просить ничего другого, хотя дела складываются так, что я бы всё отдал за возможность служить за границей и покинуть страну.

— Это я и хотел знать. Возможно, наши цели совпадают. Есть вероятность, что мне поручат миссию в северных водах. Пока это лишь вероятность, но если меня отправят, я бы предпочёл скорее твою компанию, чем общество любого другого офицера. Мы привыкли друг к другу, в твоём обществе мне нет нужды разыгрывать эти утомительные мистификации и я знаю, что на тебя можно положиться в любой ситуации. Потому-то я и приехал: мне хотелось прощупать почву, чтобы знать, какие варианты можно предложить в Лондоне. Могу ли я считать, что ты согласен сопровождать меня в случае, если миссия состоится?

— Я буду просто счастлив. Очень счастлив, Стивен.— Должен предупредить, что данное предприятие будет связано с изрядной долей риска, не беря в расчёт капризы тамошней погоды. Ты слышал, что стало с «Дафной»?

— Кое-что слышал. Так, в общих чертах. В газетах не было ни слова, но об этом говорит каждый вернувшийся с Балтики.

— И что они говорят? Я тоже не владею подробностями.

— Детали разнятся, но все отчёты, о которых я слышал, сходятся в том, что они подошли слишком близко к острову Гропер.

— Разве не Гримсхольму?

— Это одно и то же. Мы зовём его Гропером, также как говорим Гогланд, Белт, Слив, Пэссидж или Гройн.[2] Похоже, что они подошли слишком близко, вероятно во время мёртвого штиля, а ведь в тех водах нередки прижимные течения, так что «Дафна»

оказалась на расстоянии выстрела. В другой ситуации, будь она полегче, ее бы могли отбуксировать мористее. Как бы то ни было, точно известно, что по ней открыли огонь и пустили ко дну. Там сорокадвухфунтовки, расположенные высоко на утёсе и жаровни под рукой — мы, бывало, замечали их сияние на приличном расстоянии, — вероятнее всего, стреляли раскалёнными ядрами и прямой наводкой просто разнесли корабль в щепы, ведь выживших нет, как и обломков, насколько мне известно. Одни лишь рыбацкие россказни.

— Да, наверное так всё и случилось. Что ж, нашим пунктом назначения скорее всего будет всё тот же Гримсхольм.

— Действительно, чертовски неудобный пункт назначения, — присвистнул Джек. — Мелководье, резкие короткие волны, а сможешь добраться — встречают батареи! Похоже на уменьшенную копию Гибралтара, впрочем, не слишком уменьшенную: они окопались на самой вершине и прочёсывают на удивление большой участок моря. При расторопной обслуге этими теми пушками можно бросить вызов даже целому флоту. Бортовые залпы не приносят пользы против хорошо расположенной на высоте и умело обслуживаемой артиллерии , которая способна накрыть тебя навесным огнём или раскалёнными ядрами.

Ты же знаешь, что сделала башня на Мортелле.

— Не знаю.

— Конечно, знаешь, Стивен. Башня Мортелла на Корсике — Мортелло, как говорят некоторые, — круглая башня, конструкцию которой мы многократно скопировали по всему побережью. Был приказ захватить её в девяносто третьем или девяносто четвёртом.

И хотя у них было всего два восемнадцатифунтовых орудия и одно шестифунтовое, которыми командовал всего лишь молодой лейтенант да тридцать два человека гарнизона, лорд Худ отправил на операцию «Юнону» вместе с «Фортитьюд», в то время как армейские высадили четырнадцать сотен десанта. В итоге корабли вели обстрел более двух часов кряду, и к концу этого времени на «Фортитьюд» было шестьдесят два убитыми или ранеными, выведено из строя три орудия, грот-мачта снесена напрочь, остальные повреждены, а раскалённое ядро вызвало пожар, так что им пришлось отойти от берега, и ещё чертовски повезло, что не бежать, поджав хвост. А раз одна башня Мартелло может сотворить такое с двумя военными кораблями, одновременно сдерживая натискчетырнадцати сотен солдат, подумай, что может сделать Гримсхольм, который гораздо выше и в пятьдесят раз крепче, тем более, что о солдатах беспокоиться нет нужды. Вот уж точно не прогулка на пикник!

— Я не думаю, что стоит даже пытаться осуществить захват грубой силой, скорее тут сработают ловкие и, надеюсь, бескровные меры, — ответил доктор. — По крайней мере, их стоит испытать первыми. Понимаю, что ты семейный мужчина, человек со всё возрастающей ответственностью, а это дело скорее для лишенного обязательств юного холостяка, так что всецело понимаю твои сомнения.

— Если ты хотел дать мне понять, что я вне игры... — начал Джек. — Рискну предположить, что ты говоришь это в шутку. Извини, Стивен. Обычно я сразу понимаю шутки, но в последнее время я несколько нездоров.

Друзья в молчании прошлись в тени деревьев, после чего разговор возобновился.

— Ты едешь в Лондон. Мне нужно быть в Уайтхолле послезавтра, это насчёт «Ваакзамхейда», так что позволь мне уже сейчас составить тебе компанию. Мы сможем пообщаться, ведь уже столько времени прошло с нашей последней встречи: возьмём перекусить в дорогу, остановимся в «Грейпс» и таким образом убьём двух зайцев.

С экипажем Стивену повезло — хорошие пружины обеспечивали на удивление гладкий ход, и он размеренно катился в темноте, позволив друзьям вести непринуждённую беседу.

Крытый, просторный, движущийся сквозь практически невидимый мир и отстранённый от всего экипаж идеально подходил для неспешных доверительных разговоров.

— Я очень надеюсь, что твой план будет одобрен, Стивен, — сказал Джек. — У меня несколько причин для того, чтобы подняться на борт. Ну, то есть получить корабль под командование.

Стивен задумался об этой оговорке: будучи моложе и беднее, Джек надолго покидал страну, чтобы избежать встреч с кредиторами, и опасаясь быть арестованным за долги. Но в данном случае подобное вряд ли могло быть причиной. Хотя в это было сложно поверить, капитан Обри всё ещё обладал значительной частью былого капитала. И хотя при худшем раскладе его долги бы выросли, только суд мог вынести решение по этому вопросу, проведя весьма длительный юридический процесс. В данный момент его интересы защищал весьма одарённый адвокат, который бы не допустил, чтобы его клиента внезапно схватили.

— Как я понял со слов Софи, первое, всего лишь предварительное слушание, состоится не раньше середины следующей судебной сессии, — сказал доктор.

— Дело не в процессе, — ответил Джек. — На самом деле временами я даже приветствую всю эту бесконечную бумажную волокиту. Она своего рода... Нет. Дело вот в чём. — Он вкратце описал ситуацию и продолжил. — Так что, как видишь, я надеюсь, что с моим назначением на судно, она не надумает вернуться в Англию. Или, по крайней мере, поселится не слишком близко. В последнем письме речь шла о Винчестере. Тебе стоит назвать меня ничтожным человеком, я знаю, что это так.— Не берусь давать моральную оценку, — сказал Стивен, — скорее подумаю, чем можно помочь.

На самом деле он был удивлён обнаружить столь низкое малодушие в человеке, чьё выдающееся мужество не вызывало сомнений. Но, размышлял он, он сам женат не был.

На собственном опыте ни с баталиями, происходящими в кругу семьи, ни с тем, насколько высоки ставки, он не знаком, хотя ему была понятна натура, принимающая лишь крайности — победу или поражение, и было ясно, что в игре сильные эмоции. Стивен нежно любил Софи, но знал её ревнивую, собственническую натуру и весьма сокрушался из-за этого. Экипаж мчался дальше, а мысли доктора занимали размышления о свадьбе, о том, что число известных ему успешных союзов невелико, а также о вероятном балансе между счастьем и несчастьем, о преимуществах и сопутствующих недостатках других систем.

— Моногамия, сдаётся мне, единственный приемлемый вариант, — пробурчал он себе под нос, — хотя по-своему она столь же абсурдна, как монархия: Господи избави нас совершать те же ошибки, что мусульмане и евреи.

— Всё же скажу, — промолвил Джек, прервав ход его мыслей, — хотя и знаю, что это немногого стоит. Я отправил ей столько денег, сколько мог — по крайней мере, она не без гроша в кармане. – После этих слов он выдержал значительную паузу. — Вот почему задержка с «Ваакзамхейдом» так невероятно ни к месту, ведь почти все, чем я владею, вложено. Этот вопрос касается и тебя, Стивен: ты в доле подушных и пушечных призовых. А учитывая, что ты практически единственный выживший уоррент-офицер, сумма выйдет приличная.

— Позволь поделиться несколькими выводами. — Стивен отодвинул «Ваакзамхейд» в сторону. — Скажу начистоту. Что-то покажется уместным, что-то не очень. Во-первых, тебе стоит знать, что истеричная женщина, подобная юной особе, о которой мы ведём речь, — а было бы нечестно и притворяться, что я не знаю, о ком мы говорим...

— Но я не называл имён! — воскликнул Джек. — Будь я проклят, Стивен, если по моим намёкам ты понял, что речь идёт о ней.

— Да-да-да, — Стивен махнул рукой. — Говорю тебе, у истеричных женщин ложная беременность отнюдь не редкость. Налицо все симптомы девятимесячной болезни:

увеличенный живот, исчезновение регул, даже появление молока. Словом, всё, кроме самого результата. Во-вторых, должен повторить тебе то, что не так давно сказал одному другу. Даже в случае истинной беременности что-то около двенадцати женщин из сотни переживают выкидыш. В-третьих, ты полностью отметаешь возможность того, что никакой беременности, ложной или истинной, нет и в помине. Леди может тешиться самообманом. А возможно, обманывает тебя. Ты не первый, кого надувают таким образом. Насколько я знаю, ни одной реальной попытки вернуться предпринято не было, хотя несколько пакетботов успели побывать там и тут. И нельзя отрицать, что, к сожалению, имеет место потребность в деньгах.— Перестань, Стивен, что за мерзость! Я её знаю. Возможно, очень умной её не назовёшь, но на такое она неспособна. Кроме того, это я просил её не приезжать — до поры. Говорю, Стивен, я знаю её.

— Что до понимания женской натуры... Написано «возляг с ней и познаешь её» — прекрасно, но истинное знание и более тесную связь сможешь обрести лишь после, когда пройдёт время, ведь так? Говорить так подло, признаю. Но, собственно, такова жизнь. Я был бы нем как рыба, не будь у меня подозрений, что в моих словах есть зерно истины.

Утверждать ничего не могу, Джек, но насколько мне известно, репутация леди отнюдь не идеальна, и я бы настоятельно советовал не совершать необдуманных шагов, пока ты не получишь неоспоримых доказательств её положения — пока не отделишь зёрна от плевел.

— Понимаю, что ты хотел как лучше, Стивен, — ответил Джек, — но всё же прошу не говорить подобных вещей. Я вдвойне чувствую себя ничтожеством. Не могу же я вести себя как какой-то сыщик с особой, которая... О, уже Лондонский мост, — выглянув в окно, воскликнул он.

Несколькими минутами позже друзья вошли в «Грейпс», где они останавливались много лет назад, когда Джек скрывался от кредиторов. «Грейпс» располагался в черте привилегий Савоя, настоящего убежища для беглых должников. Стивен не был богат.

Вернее, будучи умеренным в быту, обычно он жил как бедняк, позволяя себе несколько капризов, один из которых заключался в круглогодичной аренде комнаты в этой небольшой, тихой и комфортной гостинице. Персонал привык к чудачествам постояльца и ему были рады, когда бы он ни появился. Доктор вылечил миссис Броуд, домовладелицу и великолепную повариху, от кишечных колик и целой россыпи столь же страшных болезней. Он чувствовал себя в «Грейпс» как дома и не единожды анатомировал там трупы сирот, храня ткани в буфете и не получив ни единого замечания. Сейчас, когда к концу очень позднего ужина из трески и скромного пирога Стивен в столь неурочный час попросил подать экипаж, никакого удивления и тем более возражений не последовало.

— Не волнуйся, Джек. Встретимся за завтраком, если будет на то воля божья. Спокойной ночи, — сказал доктор.

Одевая тёплое пальто, Стивен с удовлетворением заметил, что как бы Джек ни защищал невинность мисс Смит, он, по крайней мере, усвоил как минимум часть из его слов, как и три четверти пирога. Теперь капитан выглядел веселее, вовсе не походил на подлеца, и с завидным аппетитом налегал на стильтонский сыр.

Вновь сэр Джозеф лично открыл дверь.

— А вот и вы наконец! Входите же, — воскликнул Блейн. — Вы слышали о бедняге Понсиче? — добавил он, провожая гостя наверх.

— По этой причине я и вернулся, — ответил Стивен.

— Я надеялся, что вы так и поступите. Жил надеждой с того самого момента, когда получил от вас весточку семафором. Входите — сядем у камина. Я уберу бумаги.

Простите за этот беспорядок — дел просто невпроворот. Американцы доставляют немало хлопот, несмотря на блестяще проделанную вами работу; половина испанцев в тылуВеллингтона сочувствует французам, так что дела нельзя назвать успешными. Теперь вот ещё эти жуткие новости с Балтики. Стоит дать императору небольшую передышку — он выскочит как черт из табакерки и всё завертится сызнова. Получив рапорт, мы с нетерпением ждали вашего возвращения.

— Вам известны подробности?

— Да. Боюсь, виной всему неосторожность. Слишком уж отчётливо я помню, что Понсич обещал взять быка за рога. Шлюп подошёл к берегу, или явно недооценивая мощь орудий, или слишком полагаясь на вывешенный датский стяг. Не успели они спустить шлюпку с белым флагом, как был открыт очень точный огонь калеными ядрами: одно попало в крюйт-камеру и корабль был полностью уничтожен. Нам следовало отправить более опытного капитана.

— Тот был молод?

— Да. Только получил чин коммандера на «Дафне», очень любезный офицер, но едва достигший двадцати двух лет. Ещё до того, как дошли первые слухи, а особенно после подтверждения трагедии, ситуация стала чрезвычайно неловкой. В один момент Пруссия провозгласила остров входящим в сферу собственных интересов, а сейчас, когда ситуация столь стремительно поменялась, он стал ещё важнее — остров может стать ключом к поражению Саксонии. Если бы мы только могли склонить на нашу сторону короля, это бы нанесло французам чрезвычайно тяжёлый удар. Но одно из главных выдвинутых им условий — для собственной защиты ему должны позволить высадиться на померанское побережье, чтобы отрезать французов от Данцига и левым флангом ударить с тыла. Это никак не сделать без Гримсхольма. Вы знакомы с Балтикой, Мэтьюрин?

— Увы, нет. — Стивен покачал головой. — Хотя давно мечтал там побывать.

— Тогда изучите эту карту. Бесконечные дюны, как видите, — указывая на восточное побережье, сказал сэр Джозеф. — Мелководье, а при господствующим западном ветре подветренный берег очень неудобный: всего несколько подходящих мест для высадки в стороне от устья реки, и лучшие из них под защитой этого чёртова острова. Совет адмиралов сошёлся во мнении, что даже без оберегающих его мелей плохое дно, где толком не держит якорь, и преобладающий ветер уже делают невозможным захват Гримсхольма с запада — то есть со стороны открытого моря. И хотя старший офицер морской пехоты предложил план атаки с востока, это потребовало бы мощной эскадры линейных кораблей для огневой поддержки, не говоря уж о бессчётных транспортах и бомбах. Его оценка вероятных потерь неприемлемо высока. Но будь потери терпимыми, а шансы на успех гораздо выше, план всё равно пришлось бы отклонить: у нас нет кораблей и транспортов. Мы просто не знаем, где их взять. Эта злосчастная американская война высасывает из нас ресурсы, а мы и так каждый день получаем жалобы от лорда Веллингтона, что не оказываем ему поддержки на северном побережье Испании, а флот не показывается там вовсе, и что французские эскадры в устье Бордо и севернее в любой момент могут атаковать опасно растянувшиеся линии коммуникации. Нам жутко не хватает кораблей, Мэтьюрин. А в этой войне именно от них всё зависит.

— Я полагаю, от наших союзников помощи не много?— Только не на море. Шведы и русские, возможно, отличные солдаты, но исход этой войны решится не на суше. Кроме того, в этом альянсе Бернадота[3] вообще вряд ли можно считать союзником. Вам прекрасно известно, что этот изворотливый тип вполне мог бы и самому Иуде дать пару советов. В данный момент его главная цель — получить наши дотации для того, чтобы завладеть безобидной Норвегией. В любом случае, у шведов мы не найдём реально боеспособного флота. Как, собственно говоря, и у русских.

То есть, они владеют какими-то кораблями, но совершенно не умеют ими управлять.

Когда эти страны стали нашими врагами и английские офицеры покинули их, всё пошло из рук вон плохо, не говоря о том, что они в принципе отчаянно тупы и неповоротливы.

На совете присутствовал русский адмирал, и он предложил уморить их голодом. Ему сообщили, что провизии на острове на полгода. Говорит, мол, уморим голодом и установим жёсткую блокаду, да ещё на отвратительном таком французском. Установить блокаду на полгода и уморить голодом, когда у нас нет для этого кораблей и промедление в несколько дней подобно смерти! Одна лишь неделя может изменить характер всей северной войны! Но всё же не все иностранцы — глупцы. Есть один блестящий юный литовец, офицер кавалерии, отправленный к нам со шведской службы и снабдивший нас большим количеством свежих разведданных, которые позволят нам совершить ещё попытку, простите мне это грубое выражение, ещё попытку с более точным видением ситуации.

— Будьте так любезны поделиться этим видением.

— Оно весьма любопытно. За последние несколько недель произошли разительные перемены, вызванные наличием разногласий между группировками на острове.

Подробности мы найдём в той жёлтой папке возле вас, если будете так любезны её передать. Да, — надев очки, воскликнул сэр Джозеф, — вот оно. Насколько я помню, когда вы в последний раз спрашивали меня об этих группах, или организациях, я не мог дать ответ. Теперь всё иначе. Каталонские силы на острове состоят из трёх частей: «Лига», «Конфедерация» и «Братство». — Стивен кивнул: он прекрасно их знал. — «Льига», «Конфедерасио» и «Эрмандат» — простите мне моё произношение, Мэтьюрин, — каждая во главе с собственным лидером, а все они — под командованием французского полковника-артиллериста. Этого самого полковника отозвали на осаду Риги, а из-за воцарившейся суматохи замену ему прислали не сразу: на острове возникло грандиозное несовпадение мнений и глава наиболее сильной группировки, пользуясь отсутствием полковника, взял командование на себя и отослал всех несогласных офицеров на материк, где их приняли в Испанский легион. Теперь он отказывается подчиняться приказам того, кем был заменён полковник, майора Лесера, ссылаясь на более низкое звание последнего и некоторый не внушающий доверия сумбур при его назначении Макдональдом. Он написал генералу Удино, утверждая, что как подполковник — я, кстати, считаю, что он сам присвоил себе звание, — он скорее умрёт, чем стерпит это оскорбление и подчинится:

мы перехватили письмо.

— Сэр Джозеф, назовите же эту доминирующую группировку, и имя ее руководителя.

— Это «Братство», — передавая письмо, ответил сэр Джозеф, — а имя вы скорее узнаете из подписи, чем из моих жалких попыток правильно его произнести. Да и пишет он как курица лапой.Стивен посмотрел на подпись: «Рамон д’Ульястрет-и-Касадемон». В какой-то мере он ожидал встретить это имя: упоминание «Братства» уже заставило его сердце трепетать, а брошенный украдкой взгляд на рукописный текст подготовил. Но даже так доктор вздрогнул при виде знакомой, но встреченной при столь невероятных обстоятельствах подписи, подписи своего крёстного, и в течение какого-то времени пытался собраться с мыслями и сделать так, чтобы иллюзии и реальность слились воедино.

— Вы знаете этого джентльмена? — спросил Блейн.

Было бы странно, если Стивен не знал. В Каталонии его детства родственные связи значили очень много, и он кучу времени провёл в доме крёстного. Эн Рамон тогда был его героем — страстный патриот, прослеживающий свою родословную по женской линии до самого Вифреда Волосатого,[4]отказывающийся говорить на испанском, если только не находился, по его выражению, за границей, то есть в Арагоне или Кастилии. Неистовый охотник, настоящий матёрый хищник, что в родных горах, что в лесах. Именно ему мальчик Стивен обязан был первым добытым волком, медведем, гнездом могильника, не говоря уж о выхухоле и виверре. Искусный наездник и неутомимый оратор. Героический оттенок его фигура получила в связи с тем, что стало известно Стивену с годами:

оказалось, что гордость Эн Рамона включала в себя изрядную долю тщеславия. Для неискушённого взгляда его страсть к превосходству, к стремлению вести, а не быть ведомым, являлась своего рода помехой в деле достижения каталанской автономии.

Присмотревшись же более пристально, в крёстном можно было обнаружить нечто большее, чем своевольное безрассудство. Но, несмотря на всё это, Стивен испытывал к нему неподдельную привязанность. Его безвредная любовь к пышным нарядам, стремление к превосходству, да и пороки посерьёзнее не стоили много, когда речь заходила о его храбрости, обостренном чувстве чести, великодушии и неизменной доброте в отношении крестника. Стивен помнил его, вышагивающего по продуваемому холодным ветром Ульястретскому холму в раскачивающемся в такт шагам мальтийском плаще, декларирующего стихи о случившейся во времена деда осаде Барселоны, когда каталонцы и англичане под командованием лорда Питерборо разбили испанцев.[5] Без сомнений, поэзия бы вышла более впечатляющей, хотя и менее трогательной, если бы имя Питерборо не рифмовалось так часто со словом «разбойник».

— Я знаю его, — улыбнулся Стивен. — Каково снабжение гарнизона?

— Иногда запасы привозят из Данцига, гораздо чаще издалека на датских судах. Мы недавно захватили одно из них — в тот самый день, когда были отправлены рапорты — но единственным грузом оказались вино и табак. Боюсь, они не нуждаются ни в амуниции, ни в пополнении своих припасов. Кладовки забиты сухарями и солониной, а свежей воды — хоть упейся (а вода не нуждается в пополнении – на острове есть пресный источник) откуда вода непонятно, если хоть упейся . При худшем раскладе можно продержаться более полугода.

— Вино и табак, возможно, не предметы первой необходимости, — заметил Стивен, — но они изумительно бодрят средиземноморский ум. А это, я полагаю, план самих укреплений?— Именно так. А вот рекогносцировка. Этими картами мы обязаны юному литовцу, о котором я говорил, очень деятельному юноше и одному из самых выдающихся лингвистов, что я встречал. Он владеет всеми балтийскими языками, хотя и признаёт, что его эстонский и финский далеки от совершенства, зато английский просто великолепен, как, насколько могу судить, и французский. Он просто очарователен и я уверен, что вы найдёте его полезным. То есть, если вы решите взяться за это дело после столь зловещего начала. Совершенно очевидно, что данная миссия вовсе не так проста, как я предполагал ранее.

— Очевидно, что это дело для меня, — ответил Стивен. — Сомнений быть не может. По правде говоря, я уже упомянул об этой возможности своему другу Обри и потому опоздал — пришлось заглянуть к нему по этой причине. Мне бы очень хотелось отплыть под его началом. Я бы предпочёл рассчитывать на его поддержку, чем какого-то незнакомца. Он весьма опытен, что, как вы изволили заметить, необходимо для подобной операции, просто Одиссей на море, каков бы ни был на суше. И он имеет желание и возможность отправиться вместе со мной.

— Разумеется, мы очень вам признательны, дорогой Мэтьюрин, — пожимая руку доктору, сказал сэр Джозеф. — Правда, очень признательны. Что до Обри — он подходит идеально, нужно лишь разрешить сложности, связанные с рангом. Морские офицеры, знаете ли, удивительным образом щепетильны, когда речь заходит о положенных им привилегиях, а единственное судно, которым мы располагаем — всего лишь шлюп, — но это, конечно же, лишь частности. Уверен, судно подойдёт.

— Скажите, — сказал Стивен после минутного молчания. — Понсич ставил какие-то условия, отправляясь на Гримсхольм?

— Да.

— Интересно, совпадут ли они с моими? Необходимы гарантии, что в случае успешного окончания моих переговоров каталонские солдаты не должны считаться военнопленными, их должны доставить в Испанию свободными людьми с оружием и имуществом и обращаться с соответствующим уважением. В любом случае, я должен иметь возможность предоставить такие условия, и мне бы очень не хотелось отречься от своих обещаний. На самом деле, я настаиваю, чтобы эти условия были твёрдо гарантированы.

— Прекрасно вас понимаю. Конечно, гарантий я дать не могу — такие гарантии дают наверху. Но так как Понсич высказал практически аналогичные пожелания, не сомневаюсь, что и в этот раз их предоставят.

— Хорошо. Просто прекрасно. Есть ли ещё какие-то документы, которые мне стоит увидеть?

— Схемы, планы с оценкой военных позиций: на самом деле, ничего интересного для нас с вами. Вероятно, стоит оставить их на завтра, когда юноша, о котором я упоминал, сможет дать свои пояснения: он располагает многими талантами, но разборчивый почерк в их число не входит. Сейчас же давайте выпьем кофе: мне не терпится услышать о Париже и о том, как вас приняли.Пока хозяин отлучился, Стивен окинул комнату взглядом. Произошли какие-то перемены, и через несколько секунд он понял, что эротического характера бронзовые статуэтки и картинки исчезли, а тут и там появились вазы с цветами. «Пробило три часа ночи, вероятно, надвигается гроза», — прокричал караульный на улице, когда вернулся Блейн.

Они выпили по чашке. Почти опустошили бутылку старого светлого бренди, разговаривая о Париже. Стивен передал наилучшие пожелания от друзей и подарки. Сэр Джозеф весьма учтиво поинтересовался успехами юридических тяжб капитана Обри и был рад слышать, что его помощь оказалась полезна. Затем, когда Стивен собрался было уходить, сказал:

— Скажите, Мэтьюрин, могу ли я обратиться к вам как к доктору?

Стивен кивнул, вновь сел в кресло, и ответил, что будет счастлив.

— В последнее время, — уставившись на кофейную чашку, произнёс сэр Джозеф, — я подумываю о женитьбе.

— Речь о браке? — отстранённым тоном произнёс Стивен, ведь, казалось, пациент не намерен продолжать рассказ, решив, что сказанное уже в полной мере описывает характер болезни.

— Да, — наконец очнулся Блэйн. — Брак. Любовная связь — это прекрасно, временами весьма приятно, но существуют определённые, позвольте так выразиться, тревожные опасения о возможности её возникновения в данном случае, ведь дама, о которой я веду речь, крайне целомудренна. Хотя, возможно, я слишком запустил болезнь. Вот уже несколько месяцев я мучительно испытываю определённого рода... Как лучше это назвать? Определённого рода нехватку силы, какое-то бессилие, хотя мне ещё стоило бы распевать «vixi puellis nuper idoneus».[6] Может ли в данном случае врач что-то сделать или такие проблемы неизбежны в моём возрасте? Я уже преодолел lustra

decem[7] Горация, но наслышан о чудесных эликсирах и каплях.

— Это вовсе не неизбежно, — ответил Стивен. — Вспомните старого Парра,[8] вот уж поистине старец. Он вновь женился, и плодотворно, в возрасте, вроде бы, ста двадцати двух лет. Если мне не изменяет память, позднее был даже осуждён за изнасилование.

Моему коллеге Бопену, с которым я имел честь познакомиться во Франции, было всего лишь восемьдесят, когда он повторно женился, однако его жена принесла ему шестнадцать детей. Перед тем, как я выскажу своё врачебное мнение, могу ли я как друг спросить, окончательно ли ваше решение вновь разжечь эти угли? Когда мужчина смотрит по сторонам он, несомненно, замечает, что боли вокруг больше, чем удовольствий. Даже ваш Гораций молил Венеру пощадить себя: «parce, precor, precor».[9] Разве мир не лучшее благо? Спокойствие не лучше шторма? Как-то мне довелось плавать с юношей, сведущим в китайском, и я помню его цитаты из «Лунь Юй»,[10] в которых мудрец радовался тому, что достиг тех лет, когда может делать то, что подскажет сердце, без малейших нарушений законов морали. А Ориген,[11] как вы помните, оскопил себя, чтобы предаться чистым, безмятежным размышлениям.

— Вполне понимаю вашу точку зрения, она весьма убедительна. Но вы забываете, что я веду речь не о свободной и безнравственной связи, а задумал жениться. Хотя будь дело нев этом, я всё равно просил бы вашей помощи. Я не считаю себя мужчиной горячего нрава или влюбчивым. И сняв обувь с чулками, не вижу копыт сатира. Но с тех пор, как на меня напала слабость, я заметил, что раньше на особ более красивого пола я смотрел соответствующим оценивающим, даже несколько похотливым взглядом, со слабой надеждой. Когда же этот взгляд угас, вместе с ним будто подошла к концу весна моей жизни. Я не понимал его значимости. Вы моложе меня, Мэтьюрин, и возможно на собственном опыте не знаете, что отсутствие мук само по себе может быть худшей мукой.

Вам хочется отбросить власяницу,[12] не понимая, что она одна даёт вам тепло.

— Одежда Несса[13] в данном случае подошла бы больше, — произнёс Стивен, но его слова не были услышаны.

— И вынужден напомнить, что опрометчивый поступок Оригена был осуждён вторым Константинопольским собором, заодно с остальными разрушительными доктринами.

Пусть святой Августин молился о даре целомудрия, правда с оговоркой «но не сейчас, Боже», конечно же, он понимал, что без искушения не будет и соответствующей добродетели и что мир, о котором вы говорите, сильно походит на смерть. На смертном одре мы все становимся стоиками.

— Что ж, пусть будет по-вашему, — согласился Стивен. — Но перед тем как начнётся консультация, позвольте заметить, что лицезрение пловца, достигшего края водоворота и имеющего возможность покинуть неспокойные бурные воды, но добровольно погружающегося глубже, заставляет философа во мне с удивлением вскрикнуть.

— Даже если допустить, что ваш мудрец знал об этом водовороте, что чрезвычайно маловероятно, мы не можем ему полностью доверять, ведь он никогда не встречал никого, похожего на мисс Бленкинсоп. В противном случае мы бы не услышали такого количества его россказней.

***

За завтраком Джек и Стивен не не встретились. Доктора не было видно, так что Джек, дважды высунув голову за дверь, за которой раздавалось мирное сопение спящего друга, одел лучшую форму и направился в Адмиралтейство, дабы выяснить, не приблизилось ли ещё на день время его назначения. Шансы есть, прикинул он. Однако принявший его человек был одним из гражданских чиновников, и, как большинство из них, обращался с морскими офицерами не то чтобы как с врагами, но с созданиями, постоянно желающими хапнуть больше положенного на службе, в вопросах повышения, денежного довольствия, вознаграждений, призовых, отступных и пушечных денег. Словом, как с людьми, с которыми стоит быть максимально сдержанным. Подчас получаемые требования для проработки или сбора замечаний можно было перенаправить в Морское министерство, Управление транспорта или Комитет по больным и раненым, так что просящий мог без особого результата очень долго ждать удовлетворительного ответа или вызова на встречу.

Множество лейтенантов и капитанов проходили через это. Так что до сих пор вряд ли хоть один настоящий пост-капитан был принят с большим почтением, чем капитан Обри,ведь мистер Солмс не только встал, чтобы его поприветствовать, но даже предложил сесть.

После нескольких ничего не значащих фраз он вытащил папку, открыл её и начал разговор.

— Относительно вашей стычки с «Ваакзамхейдом». Перво-наперво, прошу вас пояснить, каким образом вы поняли, что это был именно тот корабль?

— Что ж, капитан Филдинг с «Нимфы» доложил, что видел их у мыса Кабу-Бранку, так что когда мы наткнулись на судно под голландским флагом вскоре после этого, мы резонно предположили, что это оно.

— Но ведь вы не располагали ни пленными, ни документами, которые могли бы подтвердить это предположение, так что мы не можем быть абсолютной уверенны, что обсуждаемое нами судно — именно «Ваакзамхейд», как вы его называете.

В течение нескольких секунд Джек хранил молчание. В нём начинала закипать злость.

Затем он продолжил.

– «Леопард» под моим командованием потопил голландский семидесятичетырёхпушечник на сорок втором градусе южной широты. Условия в тех водах, изобилующих штормами и сильным попутным волнением, в достаточной мере известны, чтобы объяснить факт отсутствия пленных и документов. Тем не менее, сэр, как только за бортом стало возможно разглядеть их фок-мачту, они рыскнули и скрылись из видимости. В подобных водах не стоит и пытаться искать документы или выживших — судно или стремительно летит вперёд, или гибнет.

— Я в этом абсолютно убеждён, сэр, — воскликнул мистер Солмс, который не мог игнорировать строгий голос капитана и тот факт, что он, казалось, увеличился в размерах.

— Поймите, что я действую согласно директивам, подробно обсуждая этот вопрос.

Порядки ведомства должны быть соблюдены. А это дело весьма необычно.

— Не пойму, что в нём необычного, — Джек пожал плечами. — Множество кораблей неприятеля были уничтожены, не оставив и щепки в качестве материальных свидетельств того, что они вообще бороздили море. Я мог бы припомнить дюжину примеров. Судовой журнал и единогласное утверждение офицеров всегда принимались. Такова давняя флотская традиция.

— Вполне согласен, — кивнул Солмс. — Но — простите меня, капитан Обри, — в этом деле мнение офицеров не совсем единогласно. В этом и заключается особый его характер.

Мы получили сообщение от вашего бывшего первого лейтенанта, в котором, кроме всего прочего, он знакомит нас со своим впечатлением, что судно было скорее голландским транспортом, с вооружением en flute.[14]

— Транспорт? — изумился Джек. — Да он сумасшедший! Возможно, я не рассмотрел название «Ваакзамхейд» на корме, но клянусь богом, я видел их бортовой залп и ощущал его на себе. Чтобы пост-капитан с моим стажем не узнал линейный корабль, когда еговидит — не узнал семидесятичетырёхпушечник в схватке! Бог мой, это чудовищно! Этот человек сумасшедший!

— Без сомнений, сэр, без сомнений. Но пока он официально не признан безумцем, мы связаны правилами и должны разобрать его соображения. Могу ли я рассчитывать, что вы предоставите полученные под присягой письменные показания выживших офицеров и уоррент-офицеров? Я вижу, что у вас были лейтенант Баббингтон, лейтенант Байрон и хирург Мэтьюрин. Входите.

Появился посыльный: адмирал Доммет узнал, что капитан Обри сейчас у мистера Солмса и был бы счастлив увидеть его, когда тот освободится.

— Обри! — воскликнул адмирал. — Рад встрече! За вами как раз собирались послать, когда выяснилось, что вы уже здесь, в Уайтхолле! Вот уж стечение обстоятельств!

Подумаешь о человеке, а он уже тут как тут! Так недолго и в гадание на хрустальном шаре поверить. Что же, вот в чём дело: одна весьма деликатная и неотложная операция требует вмешательства твёрдой и опытной руки. Были опасения, что вы откажитесь от предложенного вам шлюпа, но я сказал: « Ерунда! Обри не будет ставить во главу угла собственное достоинство — Обри не будет вести себя как Великий Могол — Обри и на плоскодонном ялике, если только на нём есть пушка, готов пойти на врага». Я прав, Обри?

— Верно подмечено, сэр! — сказал Джек. — Я очень вам признателен за столь лестную оценку моей персоны. — Он прекрасно понимал, что идея подобной манипуляции принадлежит самому адмиралу, но в сложившихся обстоятельствах совершенно не стал возмущаться. — Могу узнать, что за шлюп, сэр?

— «Ариэль», — ответил адмирал. — Стоит в Норе.[15] Если поспешите, можете поймать утренний прилив. Бог даст — будет дуть зюйд-вест.

— Могу ли я заскочить к себе и перекинуться словом с женой, сэр?

— Что вы, нет, Обри! Дело очень срочное, говорю же — я телеграфирую в Портсмут и ей передадут, что вы вернётесь через месяц и пожнёте лавры — но время и прилив не могут ждать, вы ведь знаете.

— Так точно, сэр, — сказал Джек. И для красного словца добавил. — Говорят, лучше пожать лавры, чем пожать скорби.[16]

— Именно! Что ж, отправляйтесь, нельзя терять ни минуты. Первый Лорд желает вас видеть.

Первый Лорд в более серьезных и взвешенных выражениях рассказал капитану Обри всё, что он уже слышал от Стивена и адмирала Доммета, поздравил с успешным побегом из Америки, участием в столь знаменательной победе и заверил в готовности, отбросив лишние формальности и условности, поспособствовать успешной службе капитана.

Прозвучало утверждение, что командование «Ариэлем» даже близко не соответствует тем почестям, которые, по мнению Ведомства, заслуживает капитан. В завершении встречи, хотя на данном этапе нельзя было дать никаких обещаний, Джека заверили, что возможность по возвращении получить один из новых тяжёлых фрегатов, которые сейчасснаряжаются для Североамериканской станции, всё же есть. Приказы капитана Обри будут отправлены ему, как только обретут письменную форму. Если же он желает сэкономить на наёмном экипаже, то может отправиться с дипломатическим курьером, который двинется в путь вскоре после обеда.

«Стоило спросить, где эти курьеры обедают», — думал Джек, быстрым шагом меряя Стрэнд. — «Интересно, они обедают в восемь, как и все?»

Самого капитана к таким людям вряд ли можно было причислить. За годы, проведённые в море, его желудок привык принимать подношения в заведённый на флоте ранний час и кричать, если этот час пропущен.

— Миссис Броуд, я пообедаю тем, что есть. Так голоден, что просто нет сил. Где же доктор?

— Всё уже на столе, капитан, только доктора и ждём. Он наверху с молодым иностранцем, всё болтают не по-нашему.

— С таким милым юным джентльменом, — бросила Люси из-за барной стойки.

— Я звала его уже с десяток раз — продолжала мисс Броуд. — Никакой окорок или дичь не переживут такого пренебрежения. Пойду, позову снова.

— Позвольте мне, тётя Броуд, — рванувшись из-за стойки, воскликнула Люси.

Джек вошёл в комнатку, схватил ломоть хлеба и съел. Спустя мгновенье появился Стивен, а за ним — милый юный джентльмен, стройный офицер в лиловом мундире с серебряными позументами. У него были поразительного оттенка золотые волосы, яркие, большие и широко расставленные голубые глаза и цвет лица, которому позавидовала бы любая девушка. Выглядел он скромно, но весьма мужественно: Люси неотрывно глазела на него с открытым ртом, готовая при первой возможности пододвинуть ему стул.

— Позвольте представить: мсье Ягелло, шведские вооружённые силы — капитан Обри, королевский флот, — познакомил военных Стивен.

Ягелло кивнул, залился краской и сказал, что глубоко почтён знакомством.

Приступили к еде. Джек усадил юношу по правую руку и затянул светский разговор, чтобы тот не заскучал. Ягелло отвечал на беглом, почти безупречном английском, лишь временами путая «v», «w» или «j» и «y», что позволяло местным уроженцам ощутить свое превосходство. Стивен хранил молчание, проронив лишь пару слов во время затянувшейся паузы, когда Ягелло нарезал дичь. Было слышно, как Люси и Дебора спорили о том, кому посчастливится вынести следующее блюдо. Джек быстро прошептал доктору, что у него на руках все необходимые приказы.

— Прекрасно, — ответил тот. — Мсье Ягелло составит нам компанию.

— От всего сердца рад это слышать, — сказал Джек, которому уже начал нравиться этот юноша. — Надеюсь, сэр, вы хороший моряк?До того, как прозвучал ответ, в сопровождении Деборы и Люси вошёл посыльный из Адмиралтейства, вручив Джеку в руки пакет. Уйти ему оказалось сложнее, ведь обе дамы стояли на месте как вкопанные, во все глаза разглядывая Ягелло, пока окрик миссис Броуд не вынудил их покинуть комнату по какому-то делу. Но всё равно они периодически заглядывали под разными предлогами — принести ещё соли, подливки, немного горчицы, предложить джентльменам ещё хлеба. Под конец же обеда повод был уже не шуточный — Джек любил оказывать чужеземцам честь в собственной стране, а лучшим способом сделать это было наполнить их брюхо таким количеством портвейна, какое только возможно. Так что в ожидании королевского посыльного, батарея бутылок всё пополнялась, пинта за пинтой, увеличившись до весьма впечатляющей цифры.

Ягелло держался молодцом, но со временем прекрасного цвета лицо порозовело, хотя голубые глаза горели всё так же, и юношу потянуло музицировать: с граничащей с восторгом пронзительностью он завёл речь о популярных английских песенках, и теперь, с показной неохотой, чистым высоким тенором развлекал компанию с помощью «The Lady and Death». Затем последовали «Chevy Chase», «All in the Downs», где Джек своим глубоким голосом заставил дрожать стаканы, а хриплое и неблагозвучное карканье Стивена вынудило девушек за дверью в судорогах корчиться от смеха.

В это гнездо певчих пташек вошёл худой молчаливый и хмурый джентльмен в пальто тёмного цвета с забрызганными грязью пуговицами, накрахмаленном галстуке и с кислой миной на лице. Его появление мигом развеяло веселье, и вся компания последовала за незнакомцем в экипаж с такими физиономиями, будто их застукали за чем-то очень постыдным. Стивен, бросившись назад за забытым платком, заметил, как Люси целует пустой стакан милого джентльмена.

Краска, залившая лицо юного офицера, на воздухе улетучилась. Какое-то время он выглядел даже несколько бледным и, казалось, был на волосок от того, чтобы тряска и рывки экипажа сделали своё дело и взяли над ним верх. Однако стоило покинуть Блэкхет, как он пришёл в себя и стал оглядываться по сторонам, вовсе не возражая не против беседы. Одобрения этому, как бы то ни было, он не встретил. Посыльный вытащил книгу и свернулся в углу так, чтобы страницу освещал свет, который заслоняли спутники.

Доктор Мэтьюрин, рассматривая собственные башмаки, пребывал в глубокой задумчивости. Капитан Обри спал, давая храпака сильным командирским басом.

Посыльный, время от времени неловко дёргался, пытаясь растолкать капитана, но так, чтобы это намерение не было раскрыто. Впрочем, без малейшего успеха. Кроме этого в экипаже не наблюдалось никакого движения.

Прилив поднимался по Темзе, экипаж двигался к её устью. Течение ослабело у Пула, и в этом месте судоходство становилось плотнее. Начался отлив, и из-за крена мачты кораблей казались короче, оголились покрытые чёрной грязью борта. В Норе оставался ещё целый час для удобного выхода в море, когда шлюпка Джека зигзагами продвигалась среди военных кораблей к видневшемуся в сумерках «Ариэлю». На расстоянии мили стало ясно, что капитан шлюпа развлекается на борту: из кормовых окон струился свет, были слышны звуки музыкальной вечеринки, на квартердеке виднелись фигуры танцующих дам, — зрелище, очевидно привлекавшее к себе все взгляды на судне, так как шлюпку не окликали до тех пор, пока она не приблизилась на расстояние плевка, австреча капитана Обри, когда тот поднялся на борт, была организована из рук вон плохо.

Джек не стал отдавать шлюпке приказ задержаться и не подходить к борту, чтобы дать время для соответствующих приготовлений, частично из-за того, что спешка была жуткой — он потерял драгоценные минуты, приобретая вещи первой необходимости в Чатеме, — и частично из-за того, что для человека, голова которого раскалывалась от принятого в «Грейпс» портвейна подобная слабость не казалась простительной.

— Я не ждал вас раньше утра, сэр, — воскликнул раздосадованный капитан Дрейпер. — Адмирал говорил про утренний прилив.

— Извините, капитан, — ответил Джек, — но я намерен воспользоваться этой высокой водой. Прошу вас собрать команду на корме.

Завывания и свист боцманских дудок, приказ «шляпы долой» и Джек подошёл к гроту.

Дрейпер держал для него фонарь, а он читал сильным голосом: «Комиссионерами Лорда Верховного Адмирала Великобритании, Ирландии, всех колоний Его Величества и проч., и проч. Джон Обри, эсквайр, сим назначается капитаном корабля его величества «Ариэль». Данными нам силой и властью, названному капитану поручается незамедлительно направиться на борт корабля его величества «Ариэль» и взять его под командование, требуя от офицеров и команды, принадлежащих сему судну, чтобы они исполняли свои различные обязанности со всем надлежащим уважением и послушанием вам как их командиру. Дабы вы также выполняли Военно-Морской Устав, равно как приказы и указания, полученные от любого вышестоящего Офицера на Службе Его Величества. Посему ни вы, ни ваши люди не должны дрогнуть перед лицом опасности.

Тем самым вы получаете назначение...»

Он читал дальше. К моменту, как он закончил, команде казалось, что «Ариэль» из шлюпа превратился в ранговый корабль с капитаном Дж. Обри, не подчиниться приказам которого равносильно смерти.

— Мне жутко неудобно спихивать вас вместе с гостями за борт, — сказал он бедняге Дрейперу, и во весь голос прокричал: — Сниматься с якоря!

— Сниматься с якоря! — проревели боцман и его помощники, повторяя приказ, хотя его и так было слышно на всем корабле и даже далее — до «Индомитабля», пришвартованного в двух кабельтовых с наветренного борта.

— Джек Обри готовится к отходу, — заметил первый лейтенант «Индомитабля», обращаясь к штурману. — Ставлю бутылку портвейна, что увидим небольшой фейерверк ещё до того, как они пройдут Маус.

— Счастливчик Джек Обри всегда был охоч до пушек, — отозвался штурман.

Пока члены команды занимали свои места, а плотники крепили вымбовки, Джек попросил Дрейпера представить офицеров. Все они стояли неподалёку: первый лейтенант Хайд, второй лейтенант Фентон, штурман Гриммонд и остальные. Дрейпер поспешно назвал каждого — ему не терпелось очистить свою каюту и проводить притихших гостей. Перво-наперво Джек сказал, что рад всех здесь видеть, попросил Дрейпера передать смиренные извинения дамам, добавил: «Продолжайте, мистер Хайд», — и занял своё место рядом соштурвалом. С этой позиции он внимательно наблюдал за суматохой, поднятой собиравшимися гостями.

Под его пристальным взором команда действовала особенно чётко, выполняя обязанности с рвением, которое вряд ли можно было увидеть под началом юного мистера Дрейпера. О

грядущем появлении капитана Обри на борту они знали с того момента, как флаг-лейтенант доставил на судно балтийского лоцмана вместе с приказами для капитана Дрейпера — распространяемые капитанским буфетчиком новости разлетелись по всему шлюпу менее чем за пару минут — и хотя многие из «ариэльцев» были салагами или юнгами, на борту всё же имелось достаточно вояк, чтобы поведать о репутации Джека Обри как боевого капитана, тогда как трое или четверо, ходивших с ним, плели небылицы: будто он ест огонь на завтрак, полдник, обед и ужин, а лодырей обыкновенно собирает вместе, суёт в бочку и бросает за борт, проделывая подобные штуки без особых помех. Новый капитан владеет капиталом в сотню тысяч фунтов, даже две, — ворочает миллионами, сделанными на призах, а разъезжает в экипаже с шестёркой лошадей. И им жаль тех бедолаг, что служили под его началом и тратили на выстрел больше сорока секунд или промахивались мимо цели. Все, кто чувствовал за собой грешок, наваливались на вымбовки под отрывистый свист боцманской дудки и следили за ним, следили с опаской, ведь капитан, молча стоявший рядом с нервничающим мистером Хайдом, и правда выглядел весьма грозно. Казалось, что в сумерках его фигура затмевает сам свет, а он сам вовсе не находится в хорошем расположении духа, несомненно имеет привычку командовать и обладает авторитетом.

Швартов правого борта отдали. Ютовые, морские пехотинцы и большинство марсовых усердно трудились. Остальные травили канат через клюз левого борта. Рулевые и баковые укладывали пропахший речной грязью канат. Кат-лопарь был осмотрен, фиштали отпущены.

— Якорь встал, сэр — прокричал второй лейтенант с полубака.

— Поднять и вывесить якорь для обсушки, — ответил мистер Хайд, всё ещё волнуясь, затем бросил нервный взгляд на Джека. — Я имел в виду поднять и обсушить якорь перед вывешиванием.

Лучший становой якорь «Ариэля» вынырнул из пучины. Кат был закреплен за кольцо.

Матросы навалились на конец, со сноровкой бывалых моряков пропустив его через шпиль. Почти сразу судно начало двигаться навстречу малому якорю, шпиль постоянно крутился.

— Якорь чист! — раздался крик и впервые новый капитан решил вмешаться. — Навались, — прокричал он голосом, явно рассчитанным на корабль побольше. — Почетный караул к трапу. — Он видел, что Дрейпер уже готов и хотел, чтобы тот сошёл за борт как положено, хотя бы это и стоило ему потери нескольких драгоценных минут прилива.

Под вой боцманской дудки Дрейпер, с глазами на мокром месте, так и поступил, его угрюмые гости молча сидели в шлюпке.— Отчаливаем! Поднять паруса! — прокричал Джек в тот самый миг, когда шлюпка отвалила и направилась к берегу. Марсовые ринулись к вантам, промчались по реям, отпустили сезни и замерли в готовности ставить паруса.

— Отпустить. Отдать шкоты. Эй, на фалах — тяни же, тяни! крепи!

Реи пришли в движение, шкоты закрепили на корме, трепещущие было паруса натянулись и «Ариэль», раскачиваясь, сорвал якорь с грунта. На шпиле энергично выбрали последние сажени каната и малый становой якорь взяли на фиш как раз в тот момент, когда шлюп, направляясь прямиком в море вместе с уходящим отливом, с наветра на дистанции броска галеты прошёл мимо «Индомитабля», протиснувшись между кораблём и его соседом.

— Хорошо пошли, — сказал рулевой «Индомитабля».

— Пройти с наветра от нас — это просто дерзость, — заметил первый лейтенант. — Могли ведь попортить свежую краску, стоило чуть недосмотреть за якорем.

Несколькими мгновеньями позже на «Ариэле» распустили брамсели.

— Приведите меня к банке Маус, мистер Гриммонд, — сказал Джек. — При низкой воде там вечно наткнёшься на какой-нибудь мусор.

До этого самого момента Стивен, Ягелло и королевский посыльный смиренно стояли в стороне у кормового флагштока, словно часть груза. Джек позвал первого лейтенанта, представил его и сказал:

— Мистер Хайд, мы должны разместить этих джентльменов с максимальным удобством.

Доктор Мэтьюрин может воспользоваться моей каютой, но вам придётся найти место внизу для ещё двух коек.

Хайд, казалось, обеспокоился ещё больше. С почтительной, но безрадостной улыбкой он сказал, что сделает всё возможное, но «Ариэль» всё же гладкопалубный корабль.

Если бы Джек уже не отметил, что на судне отсутствует теоретический квартердек и бак, а палуба простирается ровно без перепадов от штевня до штевня, делая шлюп хотя и красивым, но определённо тесным — то заметил бы это сразу после того, как повёл своих спутников вниз. Богатый опыт подсказал ему наклоняться, передвигаясь между палубами, что он не задумываясь и сделал, входя в каюту. Ягелло не был столь удачлив: он налетел головой на бимс с такой пугающей силой, что несмотря на его уверения, что это пустяки и он ничего не почувствовал, лицо его стало мертвенно бледным, а выступившая на лбу кровь особо это подчеркнула. Его усадили на рундук — даже посыльный продемонстрировал проблеск человечности — и пока Стивен вытирал пострадавшему лоб, Джек послал за грогом, сказав, что подобное может случиться с каждым, ему стоит постоянно быть начеку и опасаться низких бимсов на подобных судах, особенно французской постройки. Капитан Обри, как бы то ни было, не просидел долго в каюте.

Как только стало очевидно, что Ягелло останется жив, Джек вновь отправился на палубу.

Эскадра в Норе уже осталась далеко за кормой, а Ширнесс казался смазанным миражом.

«Ариэль» легко скользил по тихой стоячей воде, уверенно делая пять узлов с нежным бризом, оставляя за кормой прямую, как добротная борозда, кильватерную струю.Джек отмерил полдюжины кругов на тесном квартердеке, посматривая то на марс, то за борт, пытаясь почувствовать корабль. Шлюп во многом был таким, как он ожидал, производя ощущение крепко сбитого, хорошо оснащённого судна, быстрого, остойчивого и маневренного. Джек был прекрасно с ним знаком: дважды безуспешно его преследовал, когда тот ещё являлся французским корветом. После захвата он видел его чаще. Это был один из немногих французских корветов с оснасткой корабля, который Адмиралтейство не испортило добавлением надстроек, хотя, как обычно, на него поставили слишком много орудий, прорезав в бортах дополнительные порты, что наверняка ухудшило ходовые качества и конечно, добавило дифферент на корму. Аккуратный кораблик, фрегат в миниатюре, но с более чистыми и гладкими обводами. И весьма грозный корабль, с шестнадцатью тридцатидвухфунтовыми корронадами и двумя длинноствольными девятками — очень грозный на близкой дистанции, ровня любому судну того же класса, стоит получить шанс подойти достаточно близко.

Услышав название шлюпа в Уайтхолле, Джек был уверен, что в открытом море при должном управлении «Ариэль» выполнит всё, чего он от него пожелает. Чего он не знал — так это способностей тех, кто это управление будет осуществлять. Очевидно, что в команде имелось несколько превосходных моряков. Швартовы были отданы прекрасно и палуба содержалась в образцовом порядке, кроме разве что того болтающегося впереди слаблиня. Но «Ариэль», безусловно, недоукомплектован, не хватало, вероятно, двух десятков душ до полных ста двадцати, к тому же, доля юнг казалась непомерной. И всё же главный вопрос не в том, смогут ли они идти под парусами на корабле, а смогут ли драться. Капитан ничего не знал о командовавших кораблём последние два года юношах и их стандартах артиллерийского дела. А раз завтрашний день может принести схватку с голландцами с Шельды, не говоря о вероятном отдалённом появлении французских или американских приватиров и конечно же датских канонерок в Белте, он хотел знать, чего ожидать и уже от этого строить свою тактику.

— Выбрать шкоты на полсажени, мистер Гриммонд, — сказал он нёсшему вахту штурману. — Мы не должны прийти на место слишком рано. И возможно, стоит завести тот слаблинь.

Ещё пара поворотов и он почувствовал, как «Ариэль» умерил прыть, словно покладистая кобыла, нежно одержанная ездоком. Маус был всё ещё далеко впереди.

— Позовите канонира, — сказал Джек, а когда ясноглазый круглоголовый юноша явился, произнёс, — доложите о состоянии арсенала.

«Ариэль» нельзя было считать обеспеченным судном, но и нуждающимся оно не было.

Джек мог рассчитывать на два или три бортовых залпа, используя пару половинных зарядов низкокачественного пороха. Это покрыло бы разрешённую для учений адмиралтейскую норму на восемь месяцев вперёд, но добравшись до Карлскроны, где ему надлежало соединиться с командующим морскими силами на Балтике, он бы заполнил пороховой погреб и снарядные ящики из собственного кармана, как делали большинство капитанов из тех, кто мог это себе позволить и которые были глубоко убеждены, что точная и быстрая пушечная стрельба — лучший способ побить неприятеля в море.— Прекрасно, — сказал он, когда пробили три склянки последней собачьей вахты. — Мистер Хайд, будьте добры пробить «все по местам».

— Все по местам! — прокричал первый лейтенант.

Однако за этой командой последовала ужасающе долгая пауза. Никто не ожидал услышать подобный приказ в это время дня. Барабанщик сидел в гальюне со спущенными штанами. Барабан долго искали, наведя изрядную суматоху. Как бы то ни было, подбадриваемая боцманом и его помощниками команда собралась на местах, а несколькими мгновеньями позже глаз Джека порадовал нелепый вид барабанщика, с болтающимся подолом рубахи, бешено отбивающего ритм для замершей без движения команды.

— Прекратить барабанить! — прорычал мистер Хайд, погрозив кулаком неудачнику.

Затем, повернувшись к Джеку, сказал тихим и уважительным тоном доложил: — Все в сборе и трезвые, сэр, если вам угодно!

— Спасибо, мистер Хайд, — кивнул Джек и переступил воображаемую линию, отделяющую воображаемый квартердек от воображаемого шкафута. Банка Маус приближалась, и хотя солнце почти село, он всё ещё мог различить длинную линию мусора, скапливающегося там между приливами.

— Тишина на палубе! — прокричал он. Впрочем, нужды в этом окрике не было: вся команда корабля хранила гробовое молчание и единственные звуки издавали поющий в снастях ветер, скрипящие блоки и плеск воды за бортом. Однако все поняли, что литания,[17] начавшаяся таким образом, обязательно продолжится словами «открепить орудия — откатить орудия — дульные пробки долой — накатить орудия». Такое продолжение было ожидаемо, но капитан нарушил ритуал, обратившись к штурману:

— Правьте на половину мушкетного выстрела от той бочки с подветренного борта, мистер Гриммонд, — и затем громким голосом: — Привести орудия в боевую готовность.

Бочка по правому борту — ваша цель. С передних орудий стрелять по готовности.

Пауза, затаив дыхание, — и вспышка выстрелившей на носу девятифунтовки осветила небо, почти сразу последовали карронады правого борта, выдав перекатывающийся бортовой залп.

— Что я говорил? — подмигнул первый лейтенант «Индомитабля» рулевому.

Оба моряка обратили взгляд на север: глубокий злой гул достиг их ушей и спустя мгновенье покрытое низкими облаками небо на севере озарились вновь.

— Он сменил галс, — заметил рулевой.

Вновь гром в отдалении и пауза, пока рулевой вслух вёл счёт. На цифре семьдесят в небе вновь вспыхнула вспышка.

— Будет и четвертый, — сказал первый лейтенант. Но в этот раз он ошибся.

— Найтовить орудия, — отдал приказ Джек. — Похвальная подготовка, мистер Хайд.Капитан с улыбкой спустился вниз. Головную боль сняло как рукой, от скверного настроения не осталось и следа.

Примечания:

Ruse de guerre – (фр.) военная хитрость [?]

Джек приводит примеры мест, также имеющих несколько общеизвестных названий.

Hogland – остров в Финском заливе, принадлежащий России. Русское название острова –

Гогланд – с первой буквой «g» в английской транскрипции – часто использовалось на старых картах и по этой причине было в ходу и на Западе. Гройн («The Groyne») – архаичное название испанского города Корунья (LA Coruna»), вероятно происходящее от французского «La Corogne». [?]

-

-

, 1763 — 1844) — маршал Франции, участник революционных и наполеоновских войн, князь Понтекорво (с 1806 года), впоследствии король Швеции и Норвегии (с 1818

года), основатель династии Бернадотов. После смерти при подготовке к бальзамированию на его руке обнаружили татуировку на французском языке: «Смерть королям!» [?]

Вифред I Волосатый (погиб 11 августа 897) — граф Урхеля и Сердани (с 870), граф Барселоны (с 878), Жероны (878—889 и с 890) и Осоны (с 885). Последний граф Барселоны, назначенный на эту должность королями Западно-франкского королевства, первый маркграф Испанской марки, сделавший свои земли наследственным владением. С

именем Вифреда Волосатого средневековые испанские хроники связывали образование Каталонии как самостоятельной области и возникновение её герба. [?]

Вероятно, имеется в виду Лорд Питерборо — Мордаунт Чарлз (1658—1735) и посвящённые ему Джонатаном Свифтом хвалебные стихи. [?]

«Давно ль бойца страшились жены» — ода Горация (пер. И.Ф.Анненского) [?]

«около пятидесяти лет» — строфа из оды Горация [?]

Томас Парр (1483(?) — 1635) — английский крестьянин, который, возможно, прожил 152 года. Родился, по его словам, в 1483 году в Волластоне. Парр вступил в армию в 1500 году и не женился до 80 лет. Со своей первой женой он прожил 32 года. У него было двое детей, оба умерли в младенчестве. Когда ему было около 100 лет, он якобы имел роман и стал отцом ребенка, рождённого вне брака. После смерти жены в 1603 году, 122-летний Томас женился в 1605 году во второй раз. В возрасте 130 лет он ещё работал на ферме, пахал и собирал виноград. Когда его предполагаемый возраст стал широко известен, стал национальной знаменитостью и Рубенс и Ван Дейк написали его портреты. В 1635 году Томас Говард посетил Парра и доставил его в Лондон для встречи с Карлом I. На Парра в Лондоне ходили посмотреть как на спектакль, но изменения в питании и обстановке, повидимому, надломили его здоровье. Он стал слабеть и умер через шесть недель, повидав за свою жизнь девять королей Англии. Уильям Гарвей (1578 — 1657), врач, открывший кровообращение, выполнил посмертное вскрытие Томаса Парра. Результаты былиопубликованы в приложении к книге Джона Беттса «De ortu et natura sanguinis». Он осмотрел тело Парра и нашёл все его внутренние органы в идеальном состоянии. Не было видной причины смерти, и считалось, что Старый Парр просто умер от старости.

Современная интерпретация результатов вскрытия показывает, что Томасу Парру, вероятно, было менее 70 лет. Вполне возможно, что Парра спутали с его дедом. Парр не помнил известные события XV века. [?] «пощади, молю, молю» — строфа из той же оды Горация. [?]

«Лунь Юй» – (кит. «Беседы и суждения», «Аналекты Конфуция») — наряду с «Ицзином» и «Дао Дэ Цзином» — один из наиболее знаменитых текстов Восточной Азии.

Главная книга конфуцианства, составленная учениками Конфуция из кратких заметок, фиксирующих высказывания, поступки учителя, а также диалоги с его участием. [?]

Ориген (ок. 185 — ок. 254, Тир) — греческий христианский теолог, философ, ученый.

Спал на голой земле, постился, не носил обуви, не имел смены одежды. Пользовался популярностью у женщин и не хотел, чтобы это неправильно истолковывалось. Есть версия, что, поняв буквально слова Иисуса: «Есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного» (Матфея 19:12), — он оскопил себя, хотя официальных подтверждений или опровержений этому нет. [?]

– длинная грубая рубашка из волос или козьей шерсти. Аскеты носили её на голом теле для умерщвления плоти. [?]

Несс — кентавр, убитый Геркулесом отравленной стрелой за то, что он оскорбил жену его Деяниру. Умирающий Несс дал Деянире своей крови, говоря, что при помощи ее она может вернуть любовь Геркулеса, если когда-нибудь утратит ее. Заподозрив Геркулеса в измене, Деянира напитала кровью Несса одежду и послала ее своему мужу, но так как кровь кентавра была сильным ядом, то Геркулес должен был умереть. [?]

En flute (фр.) — французский термин, позже перенятый другими странами. Означает парусный линейный корабль (обычно двухдечный) с сокращенным вооружением. В типичном случае при вооружении en flute пушки нижнего (гондека) полностью снимались, а на верхнем (опердеке) сохранялись только в районе бака и шканцев. [?]

Нор – (англ. Nore) якорная стоянка в устье Темзы, названа по одноимённой песчаной банке. [?]

Очередной «обриизм». В оригинале Джек говорит «a feather in the cap is worth two in the bush», что является симбиозом двух идиом: «a feather in one’s cap» (означает какое-то достижение, «перо в шляпе», возникло в связи с обычаем индейцев носить в головном уборе столько перьев, сколько убито врагов) и «a bird in the hand is worth two in the bush» (наша «синица в руках лучше чем журавль в небе»). [?]

Литания — молитва, которая читается или поётся во время службы. [?]

Глава 7

Навстречу «Ариэлю» не вышло ни одного «голландца» с острова Тексел или из реки Шельда, как и ни одного приватира. Зато датчане не отличались большой любовью в королевскому флоту с тех самых пор, когда их столица подверглась бомбардировке и был захвачен их флот. Опасность лежала впереди, и шлюп шёл своим курсом, ежедневно ожидая с ней встретиться.

К собственной радости, Джек обнаружил, что ему досталась команда лучше, чем он ожидал. Канонир служил у Броука, овладев своим ремеслом на старине «Друиде». Двое из его помощников ходили на «Сюрпризе», когда тот достался Джеку. И хотя Дрейпер, его предшественник, не желал или не хотел тратить много пороха на стрельбу, по крайней мере он подогнал замки и порты для девятифунтовок, а его офицеры, весьма достойная компания юношей, горели желанием соответствовать представлениям нового капитана о том, как должно быть поставлено артиллерийское дело на корабле его величества.

«Ариэль» шёл на норд, окутанный постоянно обновляемым облаком порохового дыма, с нерегулярными интервалами грохоча днём и ночью, что также являлось лучшей тренировкой действий в неожиданной ситуации. И хотя Джек не мог и надеяться достичь той скорости, которая появлялась, если он командовал судном достаточно долго, как и той меткости, на которую способна команда — ведь кроме всего прочего эти короткоствольные карронады просто не были рассчитаны на ведение столь же точного огня, как как длинноствольные орудия пока он был доволен результатами и не сомневался, что «Ариэль» хорошо покажет себя в честной схватке. На самом деле он молил о стычке, не только из собственной любви к битвам и безмерному веселью, придающим жизни вкус, — но и потому что «ариэльцы», хотя и являлись крепкой командой, всё же делились на три группы и не составляли единого целого. На протяжении всей своей морской карьеры Джек наблюдал, как между людьми, вместе прошедшими через серьёзную морскую битву, возникает привязанность, даже некая близость, а отношения между членами команды и офицерами значительно улучшаются, сплачивая их . К примеру, между ним, Рэйксом и помощником канонира Харрисом ощущалась некая связь, потому что их вместе изрядно потрепал французский линейный корабль в Индийском океане: морские традиции вычеркнули многие условности в их общении, но особые отношения и уважение несомненно вносили свой вклад.

— Вот она — жизнь настоящего мужчины, — заметил Джек Стивену, заглушая разносящееся по всей Гельголандской бухте эхо очередного залпа.

— Конечно, сложность конструкции даже судна с таким количеством мачт, как у этого, со всеми этими верёвками и парусами, к которым они крепятся — просто ничто по сравнению с трудностями жизни на суше, — поднимая воротник, ответил Стивен.

Он неоднократно замечал, что Джек становится в море другим человеком, более важным, способным одинаково ловко справляться со странными неожиданными ситуациями и ежедневными рутинными делами, и конечно же, более счастливым, однако никогда эта разница не бросалась в глаза так, как в этот раз. Со стороны Северо-Фризских островов налетело облако мелкой мороси, из-за коротких перекрёстных волн за наветренным бортом квартердека время от времени продолжали вздыматься тучи брызг. Совершенномокрое, но испускающее свет не хуже восходящего солнца лицо Джека сияло над купленным в спешке куцым бушлатом.

— Вероятно, это в какой-то степени связано с особой простотой нашей диеты, которую мы вынуждены блюсти, и с тем, что трапезы следуют с определёнными интервалами. В то время как на суше пища зачастую принимается сообразно желанию, когда желудочные соки ещё недостаточно активны. Но нет сомнений, что более важным фактором на берегу является присутствие противоположного пола, активизация аппетитов иного рода и наличие целого букета социальных и даже моральных ценностей.

— Ну да, — промямлил Джек. В этот самый момент он вытягивал шею, пытаясь разглядеть салинг фор-стеньги, так что мыслями был далеко. — Мистер Роуботем, — прокричал он мичману на подветренном борту, — отправляйтесь на салинг фок-мачты, передайте мистеру Ягелло мои наилучшие пожелания и скажите, что я бы хотел с ним поговорить как только он освободится. И вот что, мистер Роуботем, проследите, чтобы он спускался через «собачью дыру», вы меня слышите? Никаких проказ, никакого скольжения по бакштагам.

— Да, сэр! Так точно, сэр! — гаркнул мистер Роуботем и ринулся вверх по такелажу с той же скоростью, да и почти с той же грацией, что кошачий лемур его кузины.

— Прошу прощения, — сказал Джек, — но я просто не могу позволить этому литовцу находиться на такой высоте, у всех над головами, с его-то раненой рукой. Он не слишком удачлив и непременно свернёт себе шею.

Действительно, Ягелло уже падал за борт, угодив в незалатанную прореху в сетке для гамаков, откуда его со смехом вытащили, удачно бросив лаглинь. В тот единственный раз, когда палубный люк остался открытым, он умудрился в него провалиться, не пострадав лишь из-за того, что упал на груду пустых мешков. В другой раз литовец едва не испустил дух, когда Неуклюжий Мозес уронил между собственных ног шлагтов крюйс-брамстеньги с такой высоты, что этот внушительный кусок железа разнёс палубу не хуже книппеля. А не далее как вчера, когда ему демонстрировали механизм замка девятифунтовки, тот соскользнул со спускового рычага, почти отрезав бедняге один из пальцев и изрядно повредив остальные. Команда испытывала к Ягелло симпатию: матросы любили его не только из-за того, что его стараниями Неуклюжий Мозес избежал наказания, но и потому, что он всегда был весел, и, судя по всему, напрочь лишён чувства страха. Офицерской кают-компании он нравился, потому что был душой общества, любил слушать анекдоты и смеялся остротам. Офицеры поглупее, вроде мистера Хайда, всё ещё обращались к нему громким голосом и чётко артикулируя, в той манере, как обычно разговаривают со слабоумными и иностранцами, однако хирург Грэм, в трезвом виде любящий почитать, и второй лейтенант Фентон утверждали, что нельзя человека, способного так играть в вист и готового любого обставить за шахматной доской, считать неумехой и простофилей. И в любом случае, конечно же его невероятная привлекательность и неописуемая мягкость манер несомненно производили свой эффект.

— А, мистер Ягелло, — воскликнул Джек, — как любезно, что вы к нам присоединились.

Перво-наперво, почтите ли вы нас своим обществом за обедом? Мистер Хайд, этот вопрос адресован и вам. А во-вторых — скажите, имеете ли вы какие-либо военные связи вГётеборге? Порох в нижнем погребе изрядно подмок, и мне бы очень хотелось его заменить.

— Я буду счастлив, сэр, — ответил тот. — Большое вам спасибо. Что до Гётеборга, — я знаком с комендантом. Уверен, он с удовольствием снабдит вас порохом, тем более, что его мать шотландка.

Капитанский обед стал прекрасной иллюстрацией словам Стивена о простоте морской диеты. Не беря в расчёт открывший пиршество приправленный хересом и сгущённый дроблёнными сухарями «морской клей», скрупулезно разделённую Стивеном на четыре высохших и отдающих смолой кусочка чахлую дичь и небольшую порцию отваренного в мешочке до однородной массы лежалого высушенного гороха, это была всё та же солонина и сухари, которыми питались кают-кампания, мичманы и команда. «Ариэль» так спешил выйти в море, что времени для пополнения частных запасов попросту не осталось.

Всё, что было в наличии, уничтожили к 54°с.ш., и теперь всей команде приходилось довольствоваться пищей, предоставленной провиантским департаментом, по крайней мере до тех пор, пока они не достигнут вод Швеции.

— Будьте так любезны, порежьте говядину для мистера Ягелло, — попросил Джек мистера Хайда, кивнув на забинтованную руку гостя.

— Конечно, сэр, — воскликнул лейтенант и приступил к этому сложному заданию.

Говядина совершила путешествие до Вест-Индии и обратно, так что теперь, в сыром виде, на ней вполне можно было вырезать ножом и вытачивать какие-нибудь затейливые орнаменты. Даже вымоченный на протяжении нескольких часов кусок, а после хорошенько вываренный, всё ещё сохранял сердцевину, по твёрдости не уступающую дубу. Стивен заметил, что мистер Хайд левша, что позволило ему орудовать в более свободном пространстве. Его левая была сильна и привычна к солонине. Используя большое давление, он разделял порцию на подходящие кусочки. Закончив процесс, он шёпотом спросил Ягелло:

— Надеюсь я не причинил вам неудобств?

— Вы очень добры, сэр, — ответил литовец. — Пустяки. Должен признаться, что этим утром побриться и надеть бушлат мне было весьма непросто, но доктор Мэтьюрин — кивнув на Стивена — и доктор Грэм...

В этот момент кусок говядины с удивительной скоростью полетел Джеку в грудь. Джек сказал Хайду, что его стоит непременно повесить за то, что он направил заряженное оружие на старшего офицера, и вся компания дружно расхохоталась. Сам же бедняга Хайд едва улыбался, и когда трапеза возобновилась, передал гороховую кашу Ягелло, тихим грустным голосом спросив:

— Сэр, не желаете «табачьей суши»? Я хотел сказать «собачьей туши»?[1]

Стивен отметил, что Хайд оговорился не впервые, и стал размышлять, могло ли это как-то быть связано с тем, что он левша — может ли путаница права и лева (а он видел, как Хайд обходил порт с неправильной стороны) быть связана с перевёртыванием звуков, особеннокогда тот чувствовал себя смущённым. Доктор не стал слишком углубляться в эти размышления и спросил:

— Если не ошибаюсь, мы поднимали вопрос отношений между полами. Но теперь, поразмыслив, мне кажется, что это не подобающая тема для капитанского стола, за которым даже разговоры о политике и религии табу — темы, которые приветствуются на палубе, запрещены под ней.

— Кажется, припоминаю, как за столом вели подобные разговоры, — заметил Джек.

— Мои наблюдения основаны на чувствах свободы и упрощения. В этом ковчеге наше плавучее общество состоит сплошь из одного пола, но что бы стряслось, будь мы поровну разделены между полами, как это примерно есть на суше?

Он обращался по большей части к Ягелло, который залился краской и пробурчал, что затрудняется с ответом.

— Я очень плохо знаю женщин, сэр, — ответил литовец. — С ними нельзя водить дружбу: они — иереи в нашем мире.

— Иереи, мистер Ягелло? — воскликнул Джек. И посмеиваясь себе под нос добавил: — Было бы очень странно, если бы это оказалось правдой.

— То есть евреи, — поправился Ягелло. — Нельзя дружить с евреями. Их так долго унижали и притесняли, что они теперь самые настоящие враги, вроде лаконских илотов, хотя можно считать, что их женщины оказались илотами домашними задолго до этого.

Между врагами нет дружбы, даже во время перемирия, обе стороны всегда начеку. А если не о дружбе, то о чём же можно говорить?

— Некоторые говорят о любви, — предложил Стивен.

— Любовь? Но ведь любовь это плод времени, а дружба — вовсе нет. Вот и ваш Шекспир говорил...

Моряки так и не узнали, что же сказал их Шекспир, потому что вошёл отправленный вахтенным офицером мичман и доложил, что в рассеявшемся с подветренной стороны тумане разглядели двадцать восемь парусов «купцов», охраняемых фрегатом и бригом, вероятно «Мелампом» и «Дриадой».

— Несомненно, балтийский конвой, — сказал Джек. — «Мелампа» трудно не узнать. Но всё же стоит увидеть своими глазами. Доктор, побеседуйте пока с мистером Ягелло, мы скоро вернёмся. Очень надеюсь, что нам удастся закончить обед чем-нибудь повкуснее этого негодного эссекского сыра.

— Мистер Ягелло, — начал Стивен когда моряки ушли, — мне бы хотелось расспросить вас о древних литовских богах, которые, насколько мне известно, продолжают своё призрачное существование в умах ваших невеж, о поклонении дубам, белохвостом орле и plica polonica,[2] бобре, норке и зубре или европейском бизоне. Но сначала, пока я не забыл, должен вам сказать, что у меня есть для вас сообщение, которое я должен доставить в самой тактичной и дипломатичной манере, чтобы оно некоим образом небыло воспринято как приказ — а приказывать гостю просто непростительно — но так, чтобы оно имело ту же силу и эффект. Ваше резвое перемещение по верхнему рангоуту достойно восхищения и уважения, дорогой сэр. Но в то же время, вызывает немалую тревогу, пропорциональную тому, насколько высоко вас ценят. Капитану было бы очень приятно, если бы вы переместились на платформы пониже, которые здесь называют марсами.

— Он считает, что я могу упасть?

— Капитан Обри считает, что законы гравитации более суровы к солдатам, чем к морякам. А раз вы кавалерист, он убеждён, что вы сорвётесь.

— Я поступлю как он хочет, конечно же. Но он ошибается, знайте: герои не падают. По меньшей мере, не на смерть.

— Я и не знал, что вы герой, мистер Ягелло.

«Ариэль» неожиданно накренился, поймав порыв ветра в бакштаг, так что поставили брамсели и штормовые лисели, и с хорошими десятью узлами ринулся навстречу «Мелампу», зарываясь подветренными реями в пене. Ягелло хорошенько схватился на стол, но из-за крена всё же соскользнул на палубу, где какое-то время барахтался, запутавшись в циновках.

— Конечно же я герой, — поднимаясь и от души смеясь, сказал он. — Каждого можно назвать героем собственной повести. Конечно, доктор Мэтьюрин, каждый считает себя мудрее, разумнее и добродетельнее остальных, но часто ли вы видели того, кто считает себя злодеем или даже второстепенным персонажем? Вы должно быть замечали, что герои никогда не проигрывают. На какое-то время их могут выбить из седла, но они всегда поднимаются вновь и женятся на достойной юной даме.

— Действительно, нечто подобное имеет место быть. Некоторые удивительные исключения конечно же случаются, но в целом я убеждён в вашей правоте. Вероятно, именно это делает эти ваши романы или повести немного скучными.

— О, доктор Мэтьюрин! — вскричал Ягелло. — Если бы я только мог найти амазонку, одну из того племени женщин, которых никогда не угнетали, ту, с которой мог бы дружить на равных или даже любить!

— Увы, мой дорогой, мужчины истребили амазонок две тысячи лет назад. И боюсь, что ваше сердце останется свободным до самой могилы.

— Что это за шум, будто медведь по крыше топчется? — сменил тему Ягелло.

— Спускают шлюпку. И судя по гомону пехотинцев, десерт мы увидим не скоро. Как насчёт партии в шахматы, чтобы скрасить ожидание? По ней мы конечно не сможем окончательно судить о вашей мудрости, достоинстве или интеллекте, но ничего лучшего, увы, предложить не могу.

— С превеликим удовольствием, — ответил он. — Но если я проиграю, не думайте, что это хоть на йоту изменит мои убеждения.Возможно, партия и не выявила всю мощь интеллекта игроков, но она предоставила явные доказательства того, что добродетели или по меньшей мере любезности, у Ягелло больше, чем у Стивена. Доктор играл на победу, развернув мощную атаку на ферзя. Но развернул её на ход раньше, чем было нужно — мерзкая пешка всё ещё мешала тяжёлой артиллерии — и теперь Ягелло размышлял, как свести партию к поражению, допустив ошибку, которая не показалась бы оппоненту преднамеренной и очевидной. Шахматное мастерство Ягелло оказалось гораздо выше мастерства Стивена. А вот умение скрывать эмоции — наоборот, так что Стивен с долей изумления наблюдал на лице оппонента выражение плохо изображаемой глупости. Как раз в этот момент они услышали, что шлюпка вернулась.

Мгновенье спустя вошёл Джек, а за ним буфетчик, держа в руках кекс со средней величины тележное колесо, и два дюжих матроса с большой корзиной, из которой, когда они ставили её на пол, донёсся звон бутылок, а топот копыт по палубе над головой и блеяние говорило о присутствии как минимум одной обречённой овцы. Ягелло с видимым облегчением отодвинул доску, чтобы освободить место для кекса, таким образом решив свою задачу и собрав все фигуры.

— Извиняюсь, что ожидание вышло столь утомительным, — сказал Джек. — Но уверен, что оно того стоило: «Меламп» всегда набит почище Мэншн-хауса.[3] Нарезайте, мистер Ягелло — это единственное, чем нам предстоит полакомиться до самого Гётеборга.

Вызывающий депрессию и совсем недавно выгоревший более чем на половину, Гётеборг был населён высокими, облачёнными в серую шерсть худощавыми людьми, склонными к злоупотреблению спиртным и самоубийствам (за время короткой стоянки «Ариэля» река выбросила тела троих несчастных), но весьма приветливыми к чужестранцам, раз уж не к себе самим. Комендант без промедления выделил лучший гранулированный порох, а заодно презентовал копчёных оленьих языков и бочонок солёных осоедов. Последний он передал лично Стивену.

— Осоеды, мой милый сэр? — прокричал Стивен, напрочь отбросив своё обычное спокойствие.

— О, не те осоеды, о которых вы подумали, — ответил комендант, — не мохноногие осоеды, не бойтесь. Это длиннохвостые осоеды, уверяю вас.

— Я вам очень признателен и премного благодарен, — сказал Стивен, внимательно рассматривая содержимое бочонка. — Можно узнать как они здесь оказались?

— Я засолил их собственными руками, — с гордостью ответил комендант. — Отбирал каждую особь. Отличные, упитанные птички, поверьте мне на слово.

— Вы сами подстрелили их, сэр?

— Нет, что вы! — возмутился комендант. — Длиннохвостых осоедов нельзя стрелять — это портит весь вкус. Мы их душим.

— Они не вырываются?— Не слишком. Всё происходит ночью. У меня домик в Фальстербю, на полуострове в дальнем конце Зунда, окружённый несколькими деревьями. Осенью туда прилетают птицы, несметные их стаи летят на юг и многие устраиваются на ночлег на тех деревьях.

Их так много так много, что кроны едва видны. Мы отбираем лучших, стаскиваем их вниз и душим. Так заведено. Все лучшие осоеды из Фальстербю. И птицы к такому привыкли.

— Орлы там тоже появляются, сэр? — спросил Стивен.

— О да, конечно же!

— Вы их тоже засаливаете?

— Нет, — с ухмылкой ответил комендант. — Засоленный орёл был бы весьма необычным блюдом. Его всегда готовят в маринаде, в противном случае мясо нестерпимо сухое.

— Хотел бы я посетить Фальстербю, — сказал Стивен, пока на борт грузили порох.

— Возможно, так и случится, — ободрил друга Джек. — Комендант сказал, что на суше у Белта датчан пруд пруди. «Меламп» сообщил о том же. Так что я склоняюсь к тому, чтобы идти через Зунд. Давай посоветуемся с лоцманом. Мистер Пеллворм, — продолжил он, когда появился старый балтийский лоцман, давний знакомый Джека , которого он безмерно уважал. — Мистер Пеллворм, я думаю пойти через Зунд. Мне известно, что датчане переместили буи, сможете ли вы провести нас через пролив ночью, ближе к рассвету?

— С самого детства, — ответил мистер Пеллворм, — ещё пацаном я ходил через Зунд и знаю его как свои пять пальцев. Как свою пятерню, сэр. Мне не нужны эти их буи, чтобы провести судно с осадкой «Ариэля» даже ночью. Хоть до самого Фальстербю, если это нужно, по шведским маякам.

— А что скажете о ветре, мистер Пеллворм?

— Что ж, сэр, в это время года мы говорим: «входи через Зунд, выходи через Белт»

потому что весты всегда заходят в норду в первом и немного к зюйду во втором. Не бойтесь за ветер, сэр. Он отнесёт нас точно к Зунду за три или четыре дня, или я чёртов голландец.

— На том и порешим, мистер Пеллворм. Дождёмся, когда баржа с порохом отвалит, и вы ночью проведёте нас через пролив.

Судя по направлению ветра, лоцман и правда не был голландцем. «Ариэль» резво шёл через пролив Каттегат. Но с оценкой силы ветра вышла промашка: Джек проснулся во время ночной вахты, послушал журчание воды вдоль бортов судна, надел сюртук прямо на рубашку, в которой спал, и поднялся на палубу. Там его встретил рассеянный лунный свет, спокойная чёрная гладь моря и «Ариэль», идущий на всех парусах со скоростью, вероятно, узлов пять, уж точно не больше. Далеко впереди по левой скуле можно было различить шведский берег — неужто Куллен? Разве он не должен быть уже далеко за кормой? Капитан направился к нактоузу, взял доску с записями, куда мелом были нанесены записи о ветре, курсе и скорости и быстро прикинул расположение судна.

Куллен — несомненно.Лоцман приблизился к капитану и деликатно откашлялся.

— Могу я рассчитывать на свободных от вахты матросов, чтобы прибавить парусов, сэр?

— спросил он.

— Нет, — ответил Джек. — Оно того не стоит. Подождём до восьми склянок.

Отставание от графика уже было приличным, но в данный момент поднимать матросов не стоило: даже с бом-брамселями, трюмселями и лиселями на всех реях им бы всё равно пришлось бы проходить узкий пролив засветло.

— Мистер... мистер Джевонс, это вы? — Джек окликнул мичмана, которого едва можно было различить в сумерках. — Отправляйтесь вниз и принесите непромокаемый плащ, висящий рядом с барометром. И постарайтесь не разбудить доктора.

Облачившись в плащ, Джек стоял у кормового фонаря, наблюдая за небом и судном и прикидывая дальнейшие действия, и кроме всего прочего вновь обдумывая, стоит ли держаться принятого решения или же пройти через Белт. Опасность была не слишком большой, а экономия времени того стоила. В этом плане ему не нравилось лишь то, что датские канонерки из Копенгагена и Салтхолма будут прекрасно готовы его встретить, ведь новости уже дошли до них. А это и вправду могло быть неприятным: судёнышки весьма предприимчивы, и уже смогли захватить некоторое количество шлюпов и военных бригов. Как бы то ни было, Джек решил рискнуть. Прокручивая план у себя в голове, он одновременно размышлял о некоторых аспектах морской жизни и той неизменной рутине, которая есть на каждом корабле, где ему довелось служить: жуткий холод, отсутствие комфорта, надоедающая, подчас монотонная механическая работа, но которая позволяла по крайней мере из хаоса создать порядок. Общепризнанный каркас: приказы сверху, иногда двусмысленные, подчас архаичные, но в основной массе выполнимые и всегда более неотложные и действенные, чем десять заповедей. Внутри этого каркаса, конечно же, существует бесконечная вереница проблем, но порядок способен решить большинство из них. Или оборвать внезапно настигнувшей смертью.

Пробили семь склянок и со всех сторон послышались крики: «Всё в порядке».

Восемь склянок, и пока собирали вахтенных левого борта, растрёпанных, тёпленьких, розовых и ещё не умывшихся после своих гамаков, подвахтенный забросил лаг.

— Пошёл, — прокричал помощник. Спустя двадцать восемь секунд старшина-рулевой ответил:

— Есть.

— Сколько? — гаркнул Джек.

— Четыре узла и три фатома, сэр, — ответил мистер Фентон.

Во многом он на это и рассчитывал — устойчивое уменьшение скорости. Не смотря на это, еще можно проползти под защитой шведских батарей, или даже пойти к Хельсингборгу. Пока обе вахты были на палубе, капитан отдал приказ прибавить парусов и вернулся к своей медитации.Небо на востоке посветлело и мытьё и так надраенной до блеска палубы, ставшее ритуалом, было в самом разгаре. Слышался свист помп, всё было залито водой. Джек спустился вниз, чтобы теплее одеться и не путаться под ногами у грот-марсовых, продвигающихся к корме с вёдрами, песком, пемзой и щётками.

«Ариэль» был весьма тесным кораблём, но командир мог им гордиться: кроме «большой» каюты в его распоряжении были ещё две, смежные с ней — спальня и столовая. А учитывая, что все они были загромождены орудиями, потому что «Ариэль» был гладкопалубным судном, места оставалось ровно для того, чтобы подвесить по койке в каждой. Одна предназначалась для Стивена, хотя пришлось отодвинуть обеденный стол.

За этим столом Джек и расположился, пока по ритмичному бренчанию швабр не стало понятно, что палубу, которая не нуждалась в мытье, теперь так же без нужды вытирают.

Капитан вернулся на свой пост, и стал следить за неизменным течением до мелочей расписанной жизни судна, тем, как разгорается день, движением облаков в ожидании возможной смены ветра и за очень медленно проплывающим в стороне берегом.

Джек ещё оставался там, когда появился Стивен, в необычную рань для него, неся в руках позаимствованную подзорную трубу.

— Доброе утро, Джек, — сказал он. Затем, осмотревшись вокруг: — Дева Мария, да тут совсем узко.

И вправду, было очень узко: по левому берегу ходили шведы, отлично видимые в ярком солнечном свете, а по правому — датчане, разделённые лишь тремя милями моря с «Ариэлем» между ними, чуть ближе к шведской стороне, ползущем на юг со скоростью, достаточной лишь для того, чтобы судно слушалось руля.

— Ты их ещё не видел? — спросил доктор.

— Кого это?

— Гаг, конечно же. Разве не помнишь — Ягелло обещал, что мы встретим их в Зунде. Я думал это ты их так пристально разглядываешь.

— Да, я помню, но смотрел вовсе не за ними. Всё же надеюсь смогу показать тебе что-то более занятное. Видишь те зелёные крыши и террасы? Это Эльсинор.

— Сам Эльсинор? Тот самый? Господи помилуй! Как я рад! Какое возвышенное скопление зданий. Говорю со всем уважением. Почти совершенство — тише, не шевелись.

Летят!

Стая уток промчалась над их головами — больших, крепких, тяжёлых особей, летящих клином, — и свернула между замком и судном.

— Это гаги, без сомнений, — сказал Стивен, разглядывая их в трубу. — В основном молодые особи, но вон тот справа, судя по всему, селезень во всей своей красе. Он ныряет, вот показалось чёрное брюшко. Вот уж день, который стоит запомнить.

Струя пенной воды взметнулась над поверхностью моря. Гаги исчезли.— Бог мой! — прокричал доктор, с удивлением глядя на расходящиеся по воде круги. — А это ещё что?

— Открыли огонь из мортир, — сказал Джек. — Вот что я так пристально высматривал.

Облачко дыма появилось на ближней террасе, а полуминутой позже в двух сотнях ярдов от «Ариэля» из воды вздыбился второй фонтан.

— Варвары! — прокричал Стивен, яростно уставившись на Эльсинор. — Они же могут попасть в птиц! Эти датчане всегда были сумасбродными. Джек, тебе известно, что они сделали в Клонмакнойсе? Эти ворюги его сожгли, а их королева села на высший престол в чём мать родила, в языческом безумии изрекая пророчества. Эту падшую женщину звали Ота. Всё один к одному: вспомни хотя бы мать Гамлета. Не удивляюсь, что её поведение вызвало одни лишь кривотолки.

Ещё один снаряд поднял в воздух водяной фонтан в кабельтове от левого борта. Джек взял трубу и направил её на батарею. Пять облачков дыма уносило ветром от Зунда. Пять фонтанов взметнулись в море, три в отдалении, а два поближе. Послышался глухой раскат.

— Довольно сносно действуют, — заметил он, — увеличивают пороховой заряд.

— Свернём в Хельсингборг, сэр?- спросил появившийся на корме лоцман.

— Нет, — ответил Джек, бросив взгляд на шведский порт, находящийся чуть позади траверза левого борта. — Продолжаем идти через Зунд, мистер Пеллворм. И всё же подведите нас к шведскому берегу насколько можно ближе, будьте любезны. — Затем Стивену: — Метание двухсотфунтового ядра по движущейся цели на такой дистанции — весьма непредсказуемое занятие, знаешь ли. Пан или пропал. Совсем не то же самое, что палить по укреплению или флоту, стоящему на якоре. И у них одинаковые шансы попасть в нас, повернём мы назад или продолжим путь — на самом деле, второе предпочтительней, ведь мы будем удаляться от них по прямой. Мистер Ягелло, доброе вам утро. Датчане заняты делом, как видите.

— Чтоб они лопнули, — ответил он. — Доброе утро, сэр. Доктор, к вашим услугам.

Группа из трех бомб , упавших точно на пути «Ариэля», взметнула в воздух фонтаны, превратившиеся в беспорядочную водную массу в тот момент, когда заряды взорвались под водой.

— Руль на ветер, — прокричал Джек и «Ариэль», отклоняясь, начал исполнять джигу, ослабляя и натягивая шкоты, то уменьшая, то увеличивая темп, но лишь настолько, чтобы убедиться, что каждый новый залп заставит датчан корректировать прицел.

— Мистер Хайд, — сказал Джек первому лейтенанту, указывая на большое количество крупной рыбы, плавающей кверху брюхом в тех местах, где взорвались заряды. — Распорядитесь, чтобы за борт опустили сеть. Мы можем получить выгоду из этой ситуации.Потихоньку открытое море становилось ближе. Берег же казался недвижимым.

Временами обезветренные нижние паруса и марсели заполаскивали и было слышно, как матросы на баке тихонько высвистывают ветер. Всё же особого времени для раздумий не оставалось: с семью склянками отдали приказ вывешивать гамаки, с восемью — идти на завтрак, и приятный запах жареной рыбы разнёсся по палубе.

— Вы бывали в Эльсиноре, мистер Ягелло? — спросил Джек.

— О, много раз, сэр. Я прекрасно его знаю. Даже наверное отсюда смогу показать вам могилу Гамлета.

— На самом деле я хотел узнать десяти- или тринадцатидюймовые мортиры у них на верхней террасе ? — уточнил Джек. — Но и увидеть могилу Гамлета тоже буду счастлив.

— И десяти, и тринадцати, сэр. Посмотрите чуть правее дальней башенки, увидите там несколько деревьев — среди них и располагается могила. Отсюда видны одни лишь камни.

— Вот она значит где, — опуская телескоп сказал Джек. — Что ж, все мы там будем. Но пьеса, конечно, первый сорт! В жизни так не смеялся.

— И правда, первый сорт, — кивнул Стивен. — Сомневаюсь, что сам мог бы написать лучше. Но знаешь ли, я никогда не причислял это произведение к комедиям. Внимательно ли ты его читал?

— Вообще не читал, — сказал Джек. – Хотя тут нечем гордиться. Но я делал кое-что получше — участвовал в постановке. Смотри-ка — палят с верхней террасы. В то время я был мичманом.

— И какую роль ты играл?

Сразу Джек не ответил: он следил за тем, как опускается снаряд, считая секунды. Тот упал на двадцать восьмой, впереди по ходу брига и далеко за правым бортом.

— Лево руля, — крикнул он и продолжил: — Я был одним из помощников могильщика.

Нас было семнадцать, и нам пришлось по-настоящему копать землю, которую доставили с берега. Палуба была просто дьявольски грязной, но бог мой, как я смеялся! Наш плотник играл могильщика, и вместо того, чтобы углубляться в эту скучную погребальную тему, отпускал замечания по поводу членов экипажа. Ещё я был Офелией. Точнее, одной из Офелий.

Ещё один залп разорвал морскую гладь, в этот раз точно по направлению, но с недолётом, и Джек, вновь направив трубу на батарею, заметил вспышку ещё одного выстрела. Снова направление оказалось верным и было видно, как снаряд взмыл в самую высь, так высоко, что стал казаться не более чем маленьким чёрным мячиком на фоне серого неба, а затем начал снижаться, ускоряясь, чтобы упасть в приличном отдалении за кормой.

— Судя по высоте, — сказал Джек, — предположу, что они достигли предельного возвышения и полного заряда.Следующий залп подтвердил это. Последняя сотня ярдов отдалила их от батареи и капитан предложил позавтракать.

— Не могу больше терпеть этого рыбного аромата, — шепнул он Стивену.

— Так значит в молодости ты играл Офелию? — спросил Стивен за столом, наслаждаясь видом пролива и спокойного теперь Эльсинора.

— Часть роли Офелии. И в тот раз часть оказалась больше целого: меня вызывали на бис трижды, а остальных парней вообще ни разу, даже того, который нарядился в зелёное узорчатое платье. Трижды, клянусь честью!

— Как же вышло, что роль юной леди поделили на части?

— Что ж, на флагмане был только один мичман, достаточно миловидный, чтобы сойти за девушку, но голос его уже сломался и он не мог с ним совладать. Так что для той части, где она должна была петь, я надел платье и начал исполнение повернувшись спиной к публике. Однако ни один из нас не соглашался быть утопленным и закопанным в землю, будь там адмирал или нет, так что эту часть спихнули юнцу, который не мог за себя постоять. Так нас стало трое, как видишь. — Джек улыбнулся, вернувшись мыслями в Вест-Индию, где имел место тот спектакль. И спустя какое-то время запел:

У всех мужчин конец один;

Иль нет у них стыда?[4]

— Да, увы! Кончилось всё плачевно, как я помню!

— Так и есть, — кивнул Стивен, — так устроен мир. Пожалуй я снова поднимусь наверх, если кофе больше не осталось. Боюсь потом пожалеть, что пропустил какие-то из чудес Балтики. Они, можно сказать, несколько восполняют всю серость местных земель.

Доктор увидел ещё гаг, а позже в этот же день, в стороне от острова Сальтхольм, каких-то весьма любопытных морских уток, которых не смог, да и не успел опознать, так как ветер внезапно посвежел и «Ариэль» резво понёсся на восьми узлах. Было досадно, но с другой стороны, без этого внезапного увеличения скорости судно бы никогда не достигло Фальстербю засветло, где посчастливилось рассмотреть белохвостого орла — громадную взрослую птицу с полным оперением, вытянувшую из моря рыбину менее чем в двадцати ярдах за кормой корабля. И опять же, скорость эта означала, что никакая флотилия канонерок, грозных, но медленных не попытается на них напасть.

«Ариэль» удалился из зоны действия канонерок и теперь шёл между Борнхольмом и открытым морем, а если ветер будет свежеть и дальше, что очень похоже на правду, сообщил капитан Стивену, то они смогут присоединиться к адмиралу вовремя.

— Рад это слышать, — ответил доктор, услышав от Джека новости. — Рад это слышать, потому что после сегодняшнего волнения мне бы хотелось провести долгую и тихую ночь, разложить в голове всё по полочкам. Кто знает, что готовит завтрашний день?

Хвостатые лебеди, сами фениксы — кто знает? Немедленно иду в постель.Никаких лебедей и никаких фениксов: низкое небо, рваные облака, покрытое зыбью серое море и «Ариэль», несущийся вперёд под полностью зарифленными марселями. Увеличив силу, ветер также сменил и направление — зашёл к весту, а затем к норд-весту, заставив бриг сильно крениться и раскачиваться в жёсткой килевой качке с очень короткими интервалами, так что паклю повыплевывало из швов от недгедсов до битенгов. Желудок Стивена пережил Атлантику, Тихий и Индийский океаны, но Балтика почти взяла над ним верх. Его не выворачивало, но присутствовало обильное холодное слюноотделение, отвращение к любой компании, шутливой или радостной, и нетерпимость при одном упоминании о еде. Всему виной, вероятно, эта вчерашняя отвратительная рыба, думал он.

Несвежая рыба вполне может стать причиной разных дурных настроений. Лишь дурак станет её есть. И только дурак станет выходить в море, подвергая свой остов всей этой сырости. Он провёл на палубе почти всё время до полудня. Опасаться там нужно было не столько падающей, а скорее горизонтально летящей влаги, ведь каждый раз когда «Ариэль» зарывался носом в волну, саван из брызг, а подчас и воды, проносился до кормы, пронизывая его доспехи по каждому шву, так что со временем он промок с ног до головы и замёрз.

— Пожалуй, стоит повидать коллегу и попросить десяток капель серного эфира. Или, если их не окажется, немного подслащенной серной кислоты, — пробормотал Стивен себе под нос. — Пусть он и жалкий пьянчуга, но по крайней мере у него есть медицинский сундук.

Доктор повернулся, чтобы отыскать на квардердеке вахтенного и попросить проводить его до каюты, радостного розовощёкого юнца в шапочке с крылышками — такие, по странной прихоти, носили на «Ариэле». Спустившись вниз, они услышал крик: «Парус! Кат на два румба справа по борту», но даже не остановились. В этот же день ранее какойто парус уже был замечен, по мнению офицеров, всё лето ходивших на бриге по Балтике, определённо «датчанин». Тогда Джек с крайней неохотой позволил судну уйти. Его дело было слишком срочным, чтобы отвлекаться на преследование призов, и с этим незнакомцем выйдет та же история. В любом случае, Стивена совершенно не интересовали призы. Он хотел получить свой серный эфир.

Увы, жалкий пьянчуга был обнаружен с теми же симптомами, что и сам Стивен, только хуже: онемевший, безразличный ко всему вокруг, бледно-зелёного цвета, небритый и зловонный. Что было обиднее всего, он выпил все запасы эфира на судне, а серную кислоту вообще пролил. Сейчас струя жидкости проедала покрывало несчастного, который, впрочем, не обращал на это ни малейшего внимания.

— Чем скорее она разъест днище этого судна, тем лучше, — прошептал доктор. Стивен с отвращением отпрянул и повернулся к юнцу-провожатому. — Вот видишь, что случается из-за вашей варварской суеверной привычки насвистывать — ваш же собственный хирург болен, вот печаль! Передай капитану, что мне нужно подумать и прошу простить моё отсутствие за обедом.

Завтрак он пропустил. Как и обед. Не составил капитану компанию за чашкой чая. Так что когда «Ариэль» в конце концов вошёл в спокойные воды Карлскруны и отсалютовал адмиралу, Стивен чувствовал себя замёрзшим, угрюмым и ослабевшим. Ослабевшим настолько, что когда ариэлевская гичка оказалась неподалёку от флагмана и он своимисилами неуклюже вскарабкался на борт, фалреп выскользнул из рук и доктор рухнул как мешок. Однако Джек был готов к такому развитию событий: его старинный друг не был моряком и никогда им не станет. С самого начала их знакомства доктор падал со стоящих без движения судов, рангоута и шлюпок. Не единожды он погружался между шлюпкой и бортом судна, поднимаясь по трапу. По этой причине капитан Обри отдал распоряжение прицепить гичку к флагману как можно крепче и два дюжих матроса должны были стоять по бокам забортного трапа «на случай если кто-нибудь споткнётся». Эти люди, которые прекрасно понимали чем здесь пахнет, подхватили слабое тело доктора словно перевязанный верёвкой гамак — он и весил-то немногим более — и вновь поместили на трап, посоветовав «хвататься обеими руками, сэр — так держать — ещё усилие и мы дома, в безопасности и тепле».

Их принял флаг-капитан, но весьма холодно, отметив, что адмирал здесь не на прогулке, и что если «Ариэль» присоединят к балтийской эскадре, он будет благодарен капитану Обри, если тот станет носить вымпел соответствующего цвета. Сэра Джеймса недавно повысили до вице-адмирала красного флага, что не составляет труда узнать, стоит лишь захотеть. Приём был примерно таким, каким его и представлял себе Джек как только услышал, что Мэнби стал флаг-капитаном: в ходе своей карьеры, особенно на пылком раннем недисциплинированном её этапе, он нажил множество верных друзей, но и таких же постоянных врагов, одним из которых и являлся Мэнби.

Тем не менее, это неприятное впечатление не длилось долго. Через несколько минут группа шведских офицеров покинула судно и помощник адмирала, степенный юноша, проводил Джека и Стивена в большую каюту, богато отделанное помещение, хотя в данный момент больше похожее на заваленную работой канцелярию, чем на часть военного корабля — повсюду папки, заваленный бумагами стол, а за ним — бледный адмирал, похожий скорее на измученного трудами министра, чем на морского офицера.

Было очевидно, что он очень устал, но сердечно их поприветствовал.

— Сколько воды утекло с нашей последней встречи, капитан Обри, — сказал он, заодно поздравив Джека с быстрым переходом.

— Это было на Гибралтаре, сэр, сразу после вашей блестящей победы на Гуте, — ответил Джек.

— Да, да, — кивнул сэр Джеймс. — В тот день господь был к нам милостив.

Стивен лично наблюдал то кровавое дело: он считал, что жестокую смерть двух тысяч французов и испанцев вряд ли можно считать свидетельством милости божией, но он был знаком с другими удальцами, разделяющими мнение адмирала о божественном провидении. За тот короткий промежуток, пока Джек вручал депеши, перед тем как представить его, Стивен изучал лицо сэра Джеймса: серые, полуприкрытые глаза, серьёзное лицо с утончёнными чертами, не слишком склонное к веселью. Репутация сэра Джеймса как крайне набожного адмирала, любящего трактаты и псалмы, была известна, но он знал и о том, что набожные люди подчас оказываются яростными рубаками, так что когда адмирал направил на него умный, острый, но достаточно вежливый взгляд, Стивен воодушевился: этот человек определённо не дурак.— Позвольте представить доктора Мэтьюрина, сэр, у которого имеется для вас бумага из Адмиралтейства, — сказал Джек. — Сэр Джеймс Сомарез.

— Очень рад знакомству. Я ждал кого-то вроде вас, и догадываюсь, что содержится в этом письме. Прошу прощения, но я должен ознакомиться с ним немедля. Не желаете немного освежиться? В это время я обычно выпиваю бокал-другой вина и съедаю печенье.

Мой брат Ричард рекомендует так делать. Мне кажется вы знакомы, сэр? — эта фраза с кивком была обращена в сторону Стивена.

Он позвонил в колокольчик. Незамедлительно подали вино. Налив гостям, сэр Джеймс с бокалом в руке вернулся к своему столу, рапортам и письму. Дик Сомарез. Да, конечно же Стивен его знал, хотя и не так близко. Хирург, неплохой физиолог, хотя упрямый и заблуждающийся по вопросу взаимосвязи внешней подвздошной в случае бедренной аневризмы; как бы то ни было, Стивен всецело поддерживал его рекомендации. Напитком оказалось отличное фруктовое шампанское, не слишком холодное, и оно прекрасно пошло с печеньем: доктор чувствовал, что слабость отступает, ум приобретает ясность, а мрачное настроение сменяется решимостью. Он размышлял о медицинском применении алкоголя, а также — ведь рапорт был объёмный — над поведением Джека: оно было уважительным, достаточно естественным, ведь вице-адмирал не только являлся гораздо более значимой фигурой, чем пост-капитан, но кроме того, Джек испытывал истинное уважение к сэру Джеймсу как одному из самых деятельных и решительных офицеров. В просветлённом взгляде капитана Обри также присутствовала лёгкая тень ханжества или скорее чопорности. Взгляде, беспокойно задержавшимся на этой раскрасневшейся, потрёпанной ветрами, открытой, искренней и обычно приветливой физиономии. Выглядело так, будто он решил сам последовать совету, данному им перед тем, как они начали пересекать гавань: «Не стоит пить, говорить вульгарности, богохульствовать и даже сквернословить на борту флагмана, Стивен: адмирал весьма щепетилен и тебе обойдётся в гинею каждое упоминание имени господа всуе.»

В свою очередь Джек размышлял об адмирале. Боже, как же этот бедняга постарел. Что было вовсе не удивительно. Будучи командующим крошечной эскадрой, Джек выбивался из сил из-за бумажной работы, ответственности за наиболее важные решения, исполнение которых ложилось на плечи других, проблем взаимодействия с военными и гражданскими властями и тысячью других вопросов, не имеющих ничего общего с судовождением или морским боем. Для главнокомандующего на Балтике все эти проблемы, должно быть, стояли ещё острее.

— Всё именно так, как я ожидал, — сказал адмирал, отложив письмо к рапортам. –

Значит, вы приемник бедного мистера Понсича, сэр? Всей душой надеюсь, что вы преуспеете больше. Капитан Обри в курсе вашей миссии?

— Да, сэр.

— Что ж, тогда не сомневаюсь, что вы оба желаете увидеть мистера Торнтона, моего политического советника. Насколько мне известно, ситуация по Гримсхольму не изменилась, но всеми самыми последними данными владеет он.Стивен прекрасно знал Торнтона, человека из министерства иностранных дел, обладающего чутьём разведчика и исключительно быстро схватывающего детали. Они поприветствовали друг друга со странной двусмысленной любезностью, ставшей уже частью натуры обоих, стараясь показать не больше, чем самое мимолётное светское знакомство, даже не смотря на текущие обстоятельства.

— Доктор Мэтьюрин прибыл, чтобы занять место сеньора Понсича, — сказал адмирал. — Я только что сказал ему, что ситуация на Гримсхольме не изменилась, но я говорил не глядя в записи и уверен, что вы лучше введёте его в курс дела.

— Существенных изменений в ситуации на самом острове не произошло, — начал Торнтон. — У нас есть два свежих отчёта о царящем там в достаточной степени недовольстве, вызванном малым количеством табака и вина, но похоже, что полковник д’Ульястрет в целом держит ситуацию в руках: он популярен в гарнизоне и упрочил свой авторитет, отослав ещё троих офицеров в Данциг. Но на материке французы и правда воспринимают дело очень серьёзно: самый авторитетный источник сообщил нам, что несмотря на все возникшие трудности, Удино собирается заменить каталонцев смешанной бригадой поляков, саксонцев и французов. Пока их готовят и перебрасывают на побережье, он отправил генерала Мерсье взять ситуацию под контроль, в компании с бывшим комендантом, полковником Лежье. Они вручат д’Ульястрету орден почётного легиона и предложат стать независимым командующим в Италии: во вторник французы достигли Холленштейна на пути в Гобо. Зафрахтовать судно они ещё не смогли. Тем временем, обеспечение Гримсхольма припасами прервано с обоих направлений — с Померании и Дании. Помимо этих отчётов мне нечего добавить, кроме разве что более детального описания сил д’Ульястрета и расположения их артиллерии. На острове начали земляные работы для возведения новой батареи, чтобы держать под контролем подходы с материка.

Он передал Стивену список мест, названия которых ему были прекрасно знакомы: у моря — Сан-Фелиу, Льорет-де-Мар, Палафружель, Тосса, Сан-Педро-Пескадор, на равнине — Эмпурда, в горах — Вик, Мольо, Риполь и другие. Были и имена офицеров, многие похожи одно на другое. Пока Джек с адмиралом изучали морскую карту окрестностей Гримсхольма, содержащую новое описание глубин, взятое у датского лоцмана и говорили с Торнтоном о численности, провизии и источниках снабжения, доктор погрузился в размышления.

— Похоже, это именно та ситуация, где нам остается единственное – прорыв, и осуществить его надо немедля, — когда возникла пауза промолвил он. — Времени на размышления нет. Предлагаю отправить меня на остров как можно скорее. Естественно, до того, как прибудет генерал Мерсье, если только он уже не прибыл. Если удастся его опередить, я уверен в успехе. Но не думаю, что военный корабль в этом случае — лучший транспорт: многие солдаты на острове — каталонцы-мореходы и сразу узнают судно, не зависимо от флага и маскировки. Кроме того, насколько я понял, «Ариэль» часто появлялся на Балтике. Я бы предпочёл отправиться на данцигском или датском судне, якобы везущем припасы — пожалуй, и вправду несущем припасы, ведь если мы причалим с табаком и вином, которого так долго не хватало гарнизону, моя миссия существенно упростится. Уверен, сэр, что в вашем распоряжении есть подходящий приз?— Сомневаюсь, — ответил адмирал. — Такому большому количеству иностранцев разрешено вести торговлю по лицензии или перевозить припасы морем в Англию, что призов захватили всего несколько. И вроде бы последние захваченные в этом месяце уже отослали. Но я выясню.

Он позвонил в колокольчик и потребовал немедленно принести отчёт. Пока его несли, Торнтон тихо переговаривался со Стивеном о бумагах, которые выдали Понсичу, чтобы тот мог подтвердить свои заявления: прокламации, эдикты, копии Moniteur, каталонские и испанские газеты, даже нейтральные публикации, утверждающие, что всё руководство Бонапарта находится в противоречии с заверениями императора. Атмосфера в большой каюте стала чрезвычайно напряженной: за несколько минут общая дискуссия переросла в прямое обсуждение возможных последствий немедленных действий. И все присутствующие понимали, что когда Мэтьюрин сказал: «нам нужно всё поставить на прорыв», — под «всем» имелась в виду его собственная жизнь. Собравшиеся смотрели на доктора с уважением, с которым смотрят на покойника или как на приговорённого к смертной казни, а Джек — с глубочайшим беспокойством.

— У меня имеются копии практически всех документов Понсича, — сказал Стивен. — У меня также есть аутентичная копия неопубликованного отлучения от церкви, выдвинутого против Бонапарта Его Святейшеством. Трое из джентльменов на Гримсхольме — мальтийские рыцари, и я думаю, что эта бумага произведёт на них мощное впечатление.

Принесли отчёт: за неделю не было захвачено ни одного приза из Дании или Данцига.

— Этого я и боялся, — пожал плечами адмирал. — Вы предпочтёте выждать, доктор Мэтьюрин?

— О, нет, — сказал Стивен. — На данном этапе день стоит года.

— Разрешите вмешаться, сэр, — воскликнул Джек. — Мне кажется, я знаю, как выйти из этого положения. Сегодня утром мы видели двух «датчан»: будучи уверенным, что медлить нельзя, преследовать их мы не стали. Но я заметил, что один из них, кат, не пытался скрыться бегством. Он продолжил идти под нижними парусами, направляясь в Ригу и я не сомневаюсь, что у них есть ваша лицензия. Сейчас ветер крепчает, а погода быстро улучшается. «Ариэль», как вы знаете, сэр, очень быстрый ходок и если бы вы приостановили лицензию ката, мы могли бы их догнать. Судно тяжело нагружено, очень тихоходно и, насколько я могу судить, испытывает недостаток в команде.

Адмирал задумался, тихо насвистывая.

— Это возможное решение, — сказал он. — Не слишком порядочное, но необходимость не чтит законов. С другой стороны, есть вероятность, что вы упустите приз и мы потеряем два дня. Альтернативный вариант — ждать, пока один из моих крейсеров захватит «датчанина», с лицензией или без неё. Этот вариант вернее. Но они разбросаны от Аландских островов до самого Рюгена. Приказы им ещё нужно доставить, и за эту уверенность нам придётся расплачиваться упущенным временем. Что скажет доктор Мэтьюрин?— Я совершенно уверен, что капитан Обри способен захватить всё, что обладает способностью плавать, — ответил доктор. — А сейчас сложилась такая ситуация, в которой нам нельзя терять ни минуты.

С того момента, как он впервые вышел в море, доктора сопровождали вопли «нельзя терять ни минуты!», и ему доставило истинное удовольствие наконец употребить эту фразу самому.

— Не терять ни минуты, — произнёс он, наслаждаясь каждым словом. — Что до моральной стороны дела, неужели нам всерьёз стоит размышлять о гипотетических неудобствах какого-то ката при наличии определённой угрозы смерти нескольких тысяч человек? Ведь как я понимаю, если остров не удастся вынудить подчиниться, его придётся брать штурмом.

Теперь, когда шестерёнки закрутились и фитиль был подожжён, он ощущал удивительную лёгкость в мыслях и был склонен повторить шутку Джека Обри о том, что стоит выбирать меньшего из двух долгоносиков. В обычных обстоятельствах он бы так и сделал. Но что-то было в адмирале Сомарезе, неописуемая естественная сила, которая заставила его оставить эту шутку при себе.

Несмотря на высокое положение сэра Джеймса, Стивен не мешкая прервал техническую дискуссию, возникшую между моряками несколько минут спустя.

— Мне бы хотелось вернуться к пункту о табаке и вине ещё раз, — сказал он, вернувшись из собственных мыслей. — Сэр, реально ли загрузить «Ариэль» соответствующим количеством этих товаров, чтобы притворяющееся «купцом» судно и вправду было похоже на «купца»?

— Табак — несомненно, — сказал адмирал. — С вином будет сложнее, хотя рискну предположить, что кают-компании эскадры уступят изрядное его количество. Остальное можно заполнить ромом, если это уместно.

— Ром вполне подойдёт, — кивнул Стивен. — Хотя вино предпочтительней. Теперь далее, сэр. У меня есть более важные замечания. Несомненно, эта экспедиция должна завершиться или блестящим успехом, или полным провалом. Смысла тратить время на обсуждение провала я не вижу, так что, если вы не против, буду говорить только об успешном финале. Как вы несомненно знаете, в качестве условия моего участия в деле, я требую, чтобы каталонские войска на Гримсхольме не считались военнопленными, их должны доставить в Испанию с оружием и багажом за счёт Его Величества. Это весьма скромная цена, которую стоит выплатить за бескровный захват подобной крепости, как мне кажется. И в любом случае, я совершенно убеждён, что как только они окажутся на Полуострове, их тут же привлекут на сторону Веллингтона.

— Это и вправду весьма скромная цена, — согласился адмирал. — К счастью, я располагают необходимым транспортом. Мистер Понсич выдвигал такое же условие.

— Прекрасно, прекрасно, — продолжил Стивен. — Далее. Капитаны транспортов должны быть убеждены в необходимости оказать каталонским офицерам все знаки внимания, салюты, флаги и прочее, в обычной или чуть более, чем в обычной степени. Их положениенеопределенно, а гордость крайне уязвлена. Малейшее проявление пренебрежения может иметь самые плачевные последствия. — Доктор сделал паузу. — Но, конечно же, я сильно забегаю вперёд. В идеале, сэр, операция будет протекать так: агент высадится с «купца»

пока «Ариэль» вместе с транспортами будут держаться подальше. Он изложит своё дело.

Спустя оговоренное время, «Ариэль» приблизится и будет ждать сигнала, в свою очередь дав сигналы транспортам, которые подойдут под конвоем канонерок, достаточно многочисленным по сравнению с людьми на батареях, Немедленно начнётся перемещение, пока возбуждающий эффект от путешествия домой и возмущение действиями французов ещё остаются сильны. Чем быстрее они отбудут и чем быстрее возможное недоверие или разногласия будут уничтожены, тем лучше. Возможно, я прошу слишком многого, но надеюсь, что хотя бы часть требований выполнима.

— Как только в дело вступят транспорты, — сказал адмирал Сомарез, — я не вижу никаких проблем, лишь бы не поменялся ветер. Как вы знаете, доктор Мэтьюрин, мы зависим от ветра. Если капитан Обри выполнит свою часть с тем «датчанином», думаю, мы выполним свою — с транспортами, пушками, само собой с табаком и вином, о которых вы говорили. Я полностью разделаю ваше мнение о необходимости поспешить. И я вижу, сэр, что Адмиралтейство абсолютно не ошиблось, посоветовав мне положиться на мудрость доктора Мэтьюрина.

— Адмиралтейство слишком любезно, — ответил Стивен, — и до сей поры слишком снисходительно. Но говоря начистоту, сэр, в сложившейся ситуации большой бочке мудрости я бы предпочёл небольшую ложку удачи.

Примечания:

«dog’s body» – «собачья туша», морской сленг XIX века. Так называли ту самую незамысловатую похлёбку, состоящую в основном из варёного в мешочке гороха, которую и поедают наши герои. Вероятно, название было навеяно формой, которую принимал мешок после варки. Интересна дальнейшая история употребления этого термина. К первой мировой войне так называли младших офицеров и мичманов, которым зачастую приходилось выполнять всю монотонную и малоприятную работу, от которой отлынивали старшие офицеры. К 1930-м годам термин ушёл в народ. Так стали называть выполняющих тяжёлый, непристижный, но не требующий большого мастерства труд рабочих, вроде мусорщиков. [?]

(лат. Plica polonica) — воспаление сальных желёз на голове, возникающее в результате нарушения условий гигиены, нерасчeсывания, вшивости и т. д.

Вследствие обильного отделения сальных желез на голове, волосы слипаются в клубки, косички, неразделимые космы и образуют слипшуюся густую массу, похожую на войлок, в которых накапливается грязь, пыль и множество насекомых. В прежнее время считался особой болезнью, присущей некоторым местностям, в первую очередь Польше, некоторым районам Белоруссии, Литвы, Украины, и отдельным народностям. [?]Мэншн-хаус — официальная резиденция лорд-мэра лондонского Сити с большим банкетным залом, так называемым Египетским, где устраиваются официальные приёмы.

Построена в 1739-1753 годах. [?]

Гамлет. перевод Т. Щепкиной-Куперник [?]

Глава 8

Ночь, когда «Ариэль» снялся с якоря и вышел в заливаемое дождём полуночное море с командой из двадцати первоклассных моряков, выбранных из множества состоявших на службе датчан, поляков, финнов и литовцев, оказалась по-настоящему чёрной для всей эскадры, ведь судно увозило основные запасы вина кают-кампаний, а также угнетающе большую порцию рома и табака обитателей кубриков. За кормой шлюпа оставались люди, близкие к прострации, и весьма немногое могло стряхнуть или рассеять ее: при всем своем опыте службы на флоте, Стивен Мэтьюрин никогда не наблюдал такой скорости, с которой «Ариэль» оснастили в поход — шлюпки сновали вокруг, кладовые заполнялись под неусыпным надзором сэра Джеймса, поэтому не удивительно, что все моряки практически выбились из сил. Адмирал пожертвовал три бочонка благородного кларета, заявив, что скорее предпочтёт пить зелёный чай до конца службы, чем рискнёт уменьшить шансы «Ариэля» на успех. После такого жеста ни одна кают-компания не могла расщедриться меньше. По этой причине шлюп выступил, имея осадку большую, чем по прибытии, с более многочисленной командой, со всё ещё кое-где стоящими на палубе бочонками, с переставшими что-либо соображать казначеем и трюмным старшиной, и подозрительно весёлой, если не откровенно пьяной, половиной команды.

— Список наказанных завтра будет весьма приличным, — заметил Джек тоном, который существенно умерил веселье.

Он только что появился после долгого совещания с мистером Пелвормом и штурманом, во время которого каждый независимо от другого проложил курс для перехвата «датчанина», которого они не так давно встретили — еле ползущего, плохо укомплектованного кэта: три курса, почти точно совпадающих, дабы обнаружить кэт в первые часы наступающего дня.

— Мистер Фентон, за штурвалом должны быть только лучшие рулевые, держать курс семнадцать румбов к норд-осту. Витгенштейн, старшина-рулевой с флагмана, отлично подойдёт — великолепный моряк, я ходил с ним раньше. С каждой склянкой бросайте лаг, держите как можно ближе к шести узлам, работая парусами. Только не переборщите — мы не должны проскочить мимо них в темноте. И хотя я не рассчитываю на встречу раньше рассвета, будьте начеку, отправьте трезвого матроса на топ с трубой, да не забудьте менять его с каждой склянкой. Впередсмотрящий, первым заметивший кэт, получит десять гиней и отпущение грехов, исключая мятеж, содомию или порчу окраски.

Зовите меня, если что-то случится или переменится ветер.

На судах, где Джек служил раньше, он бы добавил, что собирается поужинать с доктором весьма странным блюдом — солёным осоедом от коменданта Гётеборга, и они возможно проговорили бы какое-то время о завтрашних шансах. Но это было лишь всего лишь временное командование. Обри едва знал этих офицеров, да и в любом случае, ониказались такими молодыми, как будто вообще принадлежали к другому биологическому виду. Их почтительное отношение представлялось обременительным, и даже на светском рауте от него бы потребовалось настоящее усилие, чтобы преодолеть эту бездну, если ее вообще можно преодолеть в принципе. Так что теперь благоговейная отдалённость команды стала для него естественной, поэтому, попросив Фентона повторить его приказания и поместить письменную их копию на доску у нактоуза, Джек направился прямиком вниз.

Осоед был уже разделан, причём операция явно прошла не с помощью христианских ножа и вилки, а посредством инструмента, который Стивен прятал у себя под салфеткой.

— Прости меня, Джек. Я не собирался начинать без тебя, но и удержаться от препарирования грудины не смог. В Париже мне довелось узнать много нового о грудной кости.

— Рад это слышать, — сказал Джек. — И я рад видеть, что ты восстановил свои силы.

— О, это было лишь лёгкое недомогание, вызванное, скорее всего, объедением рыбой. В

любом случае, достаточно было увидеть, что наша миссия завертелась, чтобы всё прошло.

Джек считал, что и более плавный ход судна сыграл свою роль — шторм прошёл стороной, и теперь шлюп с ветром в бакштаг скользил по волнам, чуть кренясь и с размеренной килевой качкой — но оставил это замечание при себе.

— Не желаешь взглянуть на кость? — спросил Стивен, держа её в руках. — Сможешь определить, в каких местах крепились грудные мышцы?

— Вот уж в этом я не смог бы тебе поклясться, честное слово.

— Несколько дней назад не смог бы и я. На самом деле они крепятся к точке соединения костей, которые формируют грудину на ранних этапах роста птицы. Выдающийся академик сказал мне об этом, человек, знакомством с которым я очень горжусь. Он разрабатывает совершенно новую классификацию... — Джек отвлёкся на брам-стеньги «Ариэля», затем, следуя за порывом ветра, перевёл взгляд на палубу, но тут Стивен с особым выражением произнёс: — ...те, кто переоценивает наличие птичьих лап как доминирующих признаков, вынуждены признать козодоя и орлика двоюродными братьями.

— Конечно же, так нельзя, — кивнул Джек. — По вкусу он скорее похож на свинину, разве нет?

— Очень похоже. Но когда понимаешь, что диета осоедов на самом деле состоит из ос и им подобных, это не слишком удивляет. Позволь мне.

Он взял кости с тарелки Джека и завернул в носовой платок.

— Твой адмирал изрядно меня впечатлил, — заметил доктор. — Замечательный адмирал, принимает очень вдумчивые решения: я так опасался встретить тряпку, не способного в ответственный момент взять на себя ответственность.— Этого о сэре Джеймсе точно не скажешь, — кивнул Джек. — Возможно ты помнишь, как в Гибралтаре он разгромил объединённую эскадру? Вот уж точно — никаких колебаний. Но Стивен, разве ты не заметил, как адмирал постарел? Ему ещё нет шестидесяти, а выглядит он просто дряхлым стариком.

— Оценка возраста так относительна: могу поспорить, что для юнцов из кают-компании ты похож на эдакого патриарха. А в Гётеборге один мичман помог мне перейти дорогу, будто я гожусь ему в прадеды.

— Может и похож, — усмехнулся Джек. — Действительно, по-моему они слишком юны, ужасно юны. Молю бога дать им время, чтобы освоить своё ремесло. Ты уходишь, Стивен?

— Да. Я, наверное, уже отправлюсь на боковую. Прилягу и переварю осоеда, а потом как следует придавлю. Доброй ночи.

Стивен казался совершенно спокойным и веселее обычного, так что Джек не сомневался, что друг проспит мёртвым сном до самого утра. Ему можно было позавидовать. В

результате долгих тренировок обычно Джек мог отключаться при первом удобном случае, но капитан знал, что сегодня нормально отдохнуть не удастся. Его охватила тревога, для которой он нашёл все возможные и невозможные причины. Капитан попросил чашку кофе, а выпив её, вновь проверил намеченный курс действий. Результат не изменился, но ведь существовало такое множество факторов, которые он мог учесть ошибочно, так много переменных.

Одной проблемой стало бы меньше, будь у него время забрать собственных офицеров, людей вроде Пуллингса, Баббингтона и Моуэта, которые ходили с ним многие годы и которых он прекрасно знал. Или любого из лучших взращенных им мичманов, которые теперь уже стали лейтенантами. Но конечно же, юнцы в кают-компании «Ариэля» знают своё ремесло. Хоть они и молоды, но все служат во флоте с самого детства, да и судно содержится в лучшем виде. Сэр Джеймс даже заметил: «редко увидишь военный шлюп в столь образцовом порядке». Возможно Хайд не хватает звёзд с неба, да и моряк не из самых лучших, но первый лейтенант из него прекрасный: сторонник строгой дисциплины, твёрдый, но не придирчивый. Штурман, без сомнения, отлично знает своё ремесло. А Фентон выглядит крайне дружелюбным, компетентным лейтенантом — человеком, который не упустит своего, выпади ему малая толика удачи получить повышение. Джек уверил себя, что по части команды беспокоиться не стоит. Десятью минутами позже он был уже на палубе, проверяя как обстоят дела.

Дождь кончился и небо расчищалось, хотя стояла кромешная тьма и луны не было. Шлюп шёл полным ходом, и быстрый взгляд на доску записей подтвердил, что крепкие шесть узлов оставались неизменными. Стояли взятые на один риф марсели с потравленными шкотами. Фентон отлично знал норов своего корабля. Несмотря на то, что почти пробили три склянки ночной вахты и никаких работ на палубе не проводилось, она оставалась необычайно многолюдна. Тут и там, втянув головы в воротники курток, прячась за шлюпками, расположились не сумевшие уснуть люди. Каждый, кто не забрался высоко наверх, находился у поручней, вглядываясь в ночь. Одним из них оказался Витгенштейн, гельголандец, как-то возвращавшийся на угольщике в Лейт. Ещё мичманом Джеквытащил его с того угольщика, после чего они к взаимному удовольствию вместе ходили в течение четырёх плаваний. Во время второго из них, когда способности Джека как навигатора оставляли желать лучшего, Витгенштейн был одним из членов призовой команды, с которой ему удалось отвести весьма ценного «купца» в Порт-оф-Спейн. И благодаря одному лишь Витгенштейну они не только смогли пережить пару весьма неприятных шквалов, прилично снёсших их в сторону от проложенного курса, но и нашли дорогу в Тринидад, хоть и с трёхнедельным опозданием. Он отправился на корму, чтобы привести в порядок кормовой фонарь и Джек сказал:

— Что ж, Витгенштейн, рад вновь тебя встретить. Должно быть, уже семь или восемь лет прошло с тех пор, как мы ходили вместе. Как ты?

— Неплохо, сэр, хвала Господу, хотя мы уже не так молоды, как раньше. Вижу, что и вы достаточно энергичны, сэр, — проницательно разглядывая освещённую жёлтым светом фигуру Джека ответил Витгенштейн. – Честно говоря, очень энергичны, если уж начистоту.

Ещё пару склянок Джек оставался на палубе, после чего стал появляться наверху время от времени, наблюдая за ровным ходом судна и разглядывая усыпанное звёздами небо. У созвездия Девы восходил Марс, где-то над Литвой. За кормой ярко сиял Юпитер.

Казалось, эта ночь и этот переход никогда не закончатся.

Джек подрёмывал в большой каюте, сидя в искусно подвешенном Дрейпером кресле-качалке, когда вошёл мичман и сказал, что показался парус. Капитан проспал смену вахт, и поднявшись на палубу, увидел первые полосы рассвета: нактоузные огни ещё горели, и вначале он не смог ничего разглядеть кроме линии горизонта.

— Чуть впереди переносного бакштага, — сказал рулевой, нёсший утреннюю вахту.

Капитан заметил раскачивающееся белое пятнышко, направил на него трубу с ночной оптикой и изо всех сил напряг зрение. Нет, что-то не так. Это не тот кэт. Ему появляться ещё слишком рано, да и судя по парусам, судно шло на зюйд. С другой стороны...Пока Джек, машинально сложив трубу, карабкался на салинг грот-мачты с серьёзным и довольно суровым выражением на лице, в голове у него прокручивались варианты. От адмирала он знал, что в этих водах нет британских крейсеров кроме брига «Рэтлер», но это судно трёхмачтовое. Опять же, маловероятно, что английский «купец» решится на переход в одиночку. Обычно они дожидались конвоя для защиты от датских приватиров.

Штурман следовал за ним.

День быстро разгорался: далёкий корабль — а это был корабль, хоть и небольшой — всё ещё болтался на горизонте, искажённая картинка в окуляре трубы с ночной оптикой, практически призрачная.

— Никакой это не кэт, — заметил Джек, передавая трубу. — Что скажете, мистер Гриммонд?

— Не кэт, сэр, согласен, — кивнул Гриммонд после долгой паузы. — Я отчётливо вижу грот-брам-реи. Не стал бы биться об заклад, но корабль скорее похож на «Минни», «датчанина» из Орхуса. В прошлом году мы часто его видели и дважды пускались впогоню. Он держит приличную скорость в бейдевинд, а идти может и правда очень круто к ветру.

— Поднимемся на салинг, мистер Гриммонд, — сказал Джек, делая знак вперёдсмотрящему, чтобы спускался. На столь тесном корабле, как «Ариэль», на грота-салинге едва хватало места для весящего шестнадцать стоунов пост-капитана и крепко сбитого штурмана. Хилый рангоут угрожающе скрипел. Гриммонд был ужасно смущён и напуган: двум таким масштабным фигурам на столь ограниченном пространстве пришлось бы слиться вместе, но не мог заставить себя пойти на такую фамильярность с человеком в ранге капитана Обри, так что вынужденно принял странную и неудобную позу между вантой и ахтерштагом.

Перво-наперво Джек попытался обнаружить преследуемый им кэт, шедший в Ригу. На такой высоте он имел в своём распоряжении сектор моря в двадцать пять миль в диаметре, но искомого кэта в этом секторе не наблюдалось. Не было вообще никакого кэта. По всем прикидкам, тот вероятно находился на северо-востоке, за горизонтом, ползя к той точке моря, где «Ариэль» сможет пересечься с ним курсом где-то в начале полуденной вахты.

— Да, сэр, — сказал штурман. — Теперь я почти уверен, что это «Минни». Ее борта выкрашены чёрной краской, а на кормовой балке подвешена шлюпка.

— Для чего же она здесь?

— Что ж, сэр, иной раз она ходит как «купец», получив нашу лицензию или имеет какие-то дела с французами по своему усмотрению, подчас действуя скорее как приватир:

возможно, и то и другое разом, когда позволяют обстоятельства. Несомненно, у нее не было лицензии в тот раз, когда удрала от нас в Данциг.

— Хороший ходок, вы говорите?

— Прекрасный с попутным ветром, сэр. Но в бакштаг «Ариэль» даст ей фору. Во второй раз мы бы их поймали, не нырни они под защиту батарей Борнхольма. Настигали мы довольно резво.

— Какое вооружение?

— Четырнадцать датских шестифунтовок, сэр.

Значительное количество для «купца», но совсем не ровня мощи «Ариэля». Джек размышлял, болтаясь между ясным небом и палубой. Кэт являлся фантомом. Весьма близким к реальности, но всё же фантомом. Он чрезвычайно медлителен, и чтобы доставить или отбуксировать его вниз по Балтике нужно немало времени. «Минни» же осязаема. Вот она, видна невооружённым глазом. Быстра, идёт в таком направлении, так что погоня бы только приблизила ее к нужной цели, и находится под ветром.

— Что ж, мистер Гриммонд, — решил Джек. — Посмотрим, удастся ли нам поймать их на этот раз. — И дотянувшись до бакштага, одним плавным движением соскользнул на палубу.Джек был уверен — из любопытства и жажды наживы, свойственной этому полу-приватиру, особая хитрость в погоне не понадобится, не говоря уж о самом начале, когда вперёдсмотрящий на «Минни», по примеру обычного «купца», просто не обратит на «Ариэль» никакого внимания. Предстояла открытая гонка, соревнование в скорости, возможно, в искусстве управления судном. Впереди ждал целый день, устойчивый ветер и открытое море. Джек горько сожалел о своих брам-стеньгах, спущенных на палубу во время вчерашнего шквала и до сих пор не поднятых — он отложил эту работу, пока на палубе не окажутся обе вахты.

Обману во время долгой погони места нет, но было бы глупо не воспользоваться теми преимуществами, которые реально получить. Их разделяло почти пять миль, с палубы корпус едва виднелся, и много времени уйдёт, чтобы сократить это расстояние, особенно если учесть, что на «Минни» уже поставили брам-реи, а «Ариэль» изрядно нагружен.

Джек на ходу распорядился направить все еще идущий под одними марселями шлюп так, чтобы пересечь кильватерную струю «Минни», отменил ритуал приведения палубы в порядок, распорядился, чтобы гамаки убрали только по особому распоряжению, приказал, чтобы парусиной, в которую убирают гамаки, накрыли пушечные порты, а брам-стеньги и реи разложили и подготовили к подъёму по первому распоряжению, а следом и бом-брам-стеньги, а также чтобы офицеры последовали его примеру и сменили синие мундиры на бушлаты. Он вышел в море в том комплекте формы, что была на нём, — в парадном. Так что кают-компания «Ариэля» решила, что таково его требование к внешнему виду окружающих, его обычная форма одежды, и до настоящего времени имела внешний вид, которому бы позавидовали на флагмане — сияющие пуговицы, эполеты, высокие шляпы, прекрасно видимые издалека — непременные атрибуты военного судна Его Величества.

Также капитан большую часть матросов отправил вниз, оставив на виду что-то около дюжины.

На «Минни» их заметили раньше, чем ожидал Джек. С топа грот-мачты он разглядел, как на палубе засуетились люди — удивительно многочисленная команда и весьма убедительное доказательство тому, что это приватир. Достаточно народа, чтобы управиться с семью орудиями одного из бортов или взять на абордаж любого рядового балтийского «купца». Он привёлся, чтобы лучше рассмотреть преследователя и Джек прокричал:

— Датский флаг, мистер Гриммонд.

Казалось, на «Минни» остались довольны ответом, потому что ответили также, ещё немного сблизившись.

— Идём прямо к ним, мистер Гриммонд, — произнёс Джек в воцарившейся тишине.

Однако вместе с этими словами на «Минни» почуяли недоброе и, распустив грот-брамсели, рванули что есть мочи курсом на зюйд-ост.

До того, как «Ариэль» смог поставить свои, беглец уже расправил бом-брамсели и дистанция стремительно возрастала. Задержка ужасно раздражала Джека — винить было некого, кроме себя самого. Изо всех сил он подгонял постановку бом-брам-стеньги с реями, проявляя суровую настойчивость, которая заставляла матросов испытывать беспокойство.Всё же стеньги, реи и паутина снастей оказались поставлены вовремя и на свои места. Все паруса, которые корабль мог нести, были подняты и натянуты как барабан. Все фалы выбраны и смотаны. Так что «Ариэль» уже под своим флагом и трепещущем на ветру вымпелом не оставил и следа от покоя, в котором пребывала «Минни», мало-помалу набирая ту предельную скорость, какую только мог сообщить судну устойчивый ветер с правого галса. На данном этапе определить, которому из двух судов повезёт больше, было нельзя, Джек лишь был твёрдо уверен, что погоню необходимо закончить до конца дня: на службе конечно найдутся шлюпы и пошустрее «Ариэля», но уже сейчас он понимал корабль достаточно хорошо.

— Что ж, мистер Хайд, — сказал Обри. — Пожалуй, стоит убрать гамаки и начать драить палубу.

Прерванный было распорядок вернулся в обычное русло: песчаником и пемзой драили изношенные доски, гамаки собрали, задымила камбузная труба и команду свистали к завтраку. Всё это время два корабля состязались в скорости, скользя по утреннему морю.

Когда Стивен поднялся на палубу, томимый желанием получить свой кофе, удивлённый и отчасти обиженный тем, что всё ещё не ощущает его аромата, один из мичманов великодушно отвёл его на нос, где капитан и штурман испытывали свои секстанты на преследуемом.

— Доброе утро, доктор, — поприветствовал Джек. — Надеюсь, ты хорошо спал?

— Великолепно, спасибо. Как младенец. Теперь зрение моё остро, аппетит и остальные чувства необыкновенно пронзительны. Но что это? Я вижу парус в отдалении — там, прямо по курсу. Вероятно, ты тоже его заметил.

— Мистер Гриммонд сумел его обнаружить ещё во время утренней вахты. Это и есть твой «купец», правда несколько странный. И рад тебе сообщить, что мы наконец начинаем их догонять. Поначалу они отрывались очень споро.

— Вот почему мы так несёмся и так много парусов?

— Поспешишь сейчас – сбережешь час, — сказал Джек. — Но сомневаюсь, что долго сможем нести бом-брамсели.

— Скорость весьма возбуждающая, — сказал Стивен. — Разве она не заставляет трепетать ваше сердце, мистер Гриммонд? Поглядите, как вздымаются серые волны, мы в них врезаемся, а вдоль бортов летят облака белой пены! Что за корабль — просто загляденье! Мог бы наблюдать за этим вечно, хотя в каюте стынет завтрак. То есть, стынет кофе, капитан Обри, я хотел сказать.

— Я составлю тебе компанию, — воскликнул Джек. Так друзья и поступили: поглотили тарелку овсянки, полудюжины жареных яиц с должной порцией бекона, тостов и мармелада, которыми так гордились Гётеборг и Карлскруна. С последней чашкой кофе Джек поднялся на палубу.

До сего момента он гнался наудачу, но в душе понимал всю ответственность: по своей воле он взялся за весьма сложное дело и должен довести его до конца. Но более того,капитан прекрасно осознавал всю важность порученной миссии и значение Гримсхольма.

Ничто бы не смогло убедить Стивена оставить эту попытку. Джек всецело полагался на собственные силы и был в них уверен. Для Стивена же риск будет гораздо меньше, если они сумеют высадиться на остров до того, как прибудут французские офицеры, способные перевернуть всю ситуацию с точностью до наоборот. Во вторник французы достигли Холленштайна, и если дальше они воспользуются каким-нибудь быстроходным судном вроде «Минни», то и правда могут оказаться на острове очень, очень скоро. На самом деле, точной уверенности, что французы сейчас не на борту «Минни», не было — курс беглеца прекрасно подходил их предполагаемому маршруту.

Офицеры-«ариэльцы», по крайней мере большинство из них, были компетентны. Но они и близко не обладали тем опытом судовождения, способностью выжать из порыва ветра максимум, какой имелся у капитана. Когда разгорался день, коварный ветер проявил себя в полной мере, иной раз заходя сильным порывом, достаточно мощным, чтобы засомневаться, выдержат ли брам-стеньги или сами верхние мачты. «Минни» оказалась весьма лукавым соперником: корабль менял направление, использовал малейшее колебание руля, каждое сочетание парусов, чтобы выяснить как «Ариэль» ходит лучше.

Джек отвечал на каждый манёвр и каждую перемену ветра — то верхние и нижние лиселя затрепещут на реях за пределами бортов, то с той стороны, которая будет угодна ветру, появятся бонеты и дополнительные лисели, то всё это исчезнет, пока не унесло порывом.

На «Ариэле» царила атмосфера радостного возбуждения. Матросы с рвением брались за свою работу. Они разматывали шланги, чтобы намочить паруса, выдавая гораздо более мощную струю, чем нужно, чтобы достать до реев. С завидным усердием поднимали вёдра на салинги, чтобы намочить брамсели. С умом предвосхищая приказ, загодя оказывались у шкотов и фалов. Выигрывать получалось не много, иногда не больше кабельтова в час, но определённо получалось. С середины полуденной вахты корпус преследуемого стал отчётливо виден.

Ко времени полуденных наблюдений на «Минни» пришли к выводу, что в фордевинд они проигрывают меньше. Так что этого курса стали держаться и дальше, под внушительной пирамидой парусов, разрезая носом воду и выбросив орудия — четырнадцать всплесков, которые облегчили судно на столько же тонн.

— Ты собираешь обедать? — спросил Стивен двумя часами позднее. — Стюард очень щедр — пообещал побаловать нас молочным поросёнком.

— Нет, — сказал Джек. — Видишь его оснастку? Чертовски обидно при погонях на Балтике, что, как правило, соперники лучше экипированы — лучшая рижская парусина, вдоволь пеньки для её крепления — они способны позволить себе потерять парус-другой, мы же не можем об этом и мечтать. За этим датчанином нужен глаз да глаз. Я перекушу на палубе. Чертовски хороший моряк.

— Сможет он оторваться, как ты считаешь?

— Я думаю, вряд ли. Если так пойдёт и дальше, то мы его настигнем чуть позже заката.

Но этот ветер очень строптив и чем больше он слабеет, тем меньше мы выигрываем.

«Минни» очень неплохо идёт, и, думаю, пойдёт ещё лучше при слабом ветре. Ее осадка невелика, как видишь, и я почти уверен, что медную обшивку только поменяли — всеофицеры сходятся в том, что она никогда не выказывала такой прыти. Именно такое судно нужно адмиралу. Ему в принципе недостаёт посыльных судов.

— Как посмотрю, ты не сомневаешься, что сможешь его захватить?

— О! От меня ты никогда не услышишь столь несчастливой фразы! Не стоит делить шкуру неубитого медведя — о, нет! Я только имел в виду, что если мы захватим судно, его можно использовать на службе. Шансы весьма благоприятны, но я всё же очень надеюсь, что до заката нам удастся приблизиться, потому как на яркие звезды сегодня едва ли стоит рассчитывать.День давно перевалил за середину, а погоня всё продолжалась. Несмотря на увеличенное число матросов, команда «Ариэля» выбивалась из сил из-за непрекращающейся работы на помпах и с верхними парусами, но по прикидкам Джека на борту преследуемого судна ситуация была ничуть не лучше, а возможно даже хуже. Кроме того, теперь он знал лучшее сочетание парусов: голая бизань, оба грота-шкота заведены на корму, фор-стеньга приспущена, фок взят на гитовы, все передние лисели поставлены, бушприт с полнымвооружением. Теперь можно дать команде отдохнуть. Чего Джек действительно опасался, так это подъёма барометра и ослабления ветра, что очень сыграло бы на руку более лёгкой «Минни». Не то, чтобы в глубине души он усомнился, что рано или поздно противник будет настигнут, даже после того, как порывом оторвало ликтрос грот-брамселя. Но это «рано» имело столь важное значение, думал он, сердито посматривая на натянутые как барабан паруса «Минни» и на тонкую, изношенную парусину собственного корабля.

Позднее, когда заходящее солнце начало ослаблять ветер и «Минни» ощутимо стала вырваться вперёд, холодный липкий страх и опасение провала всё же овладели Джеком.

Вот уже час «Ариэль» находился на расстоянии максимальной дальности пушечного выстрела и погонные орудия стояли наготове, но Джек не хотел наносить урон судну, которое позже намеревался использовать. К тому же, открыв стрельбу, существовал риск «съесть» и этот последний ветер. Но решение могло оказаться верным: стоит «Минни» и дальше так же уходить в отрыв, при слабом и устойчивом ветре, у нее все шансы достигнуть Гримсхольма раньше «Ариэля» — остров лежал прямо по курсу, а теперь уже находился и не так далеко. Вероятно, в одном ночном переходе.

Приказав выполнить рискованный манёвр — поставить трюмсель на грот-мачте — рискованный по той причине, что бом-брам-стеньга «Ариэля» треснула, когда сорвало парус — Джек обдумывал этот вопрос. Маленький квартердек был заполнен людьми, с самого начала погони все офицеры и юные джентльмены не покидали палубы, едва ли сделав по небольшому перерыву, но даже если и разговаривали, то делали это шёпотом.

Теперь они замолчали вовсе, ожидая, что произойдёт, когда поставят трюмсель.

Единственный звук, доносившийся до Джека на шканцах, его священной территории, это разговор между доктором Мэтьюрином и Ягелло: значимость трюмселя совершено их не волновала и они преспокойно вели свою беседу.

— Скажите, мистер Ягелло, — сказал Стивен, — что это за берег перед нами? Часть Курляндии или, возможно, Померании, если я не совсем заблудился?

— Я совершенно не ориентируюсь в море, — с воодушевлением ответил Ягелло. — Мы можем быть где угодно. Эта часть балтийского побережья довольно однообразна — низкий берег, непременно с песчаными дюнами насколько хватает глаз и мелководьем.

Земля здесь бесплодна, неплодородна и не добра ни к кому, но поляки, шведы, русские и немцы сотни лет дрались за неё. В подзорную трубу я вижу руины замка, но точно не могу его опознать. — Он передал подзорную трубу. — Единственное, что здесь есть — это янтарь.

— Янтарь? — воскликнул Стивен, и в тот же миг весь квартердек с облегчением выдохнул. Трюмсель стоял, и этот клочок парусины — а большим его назвать просто нельзя — придал судну ощутимый толчок, необходимый ровно для того, чтобы отставание вновь превратить в погоню. Это не решило проблем Джека, как бы то ни было, и он поймал себя на мысли, довольно навязчивой и отдающей редким для него недовольством, что разговор о янтаре, его происхождении, электрических свойствах, использовании в древности и вкладе Фалеса Милетского[1] стоило бы прекратить.

— Мистер Хайд, пожалуйста... — начал Джек, не отрывая глаз от «Минни», но замолчал: к его удивлению, руль беглеца пришёл в движение, судно стало принимать влево, покаветер не оказался в трех румбах к корме. Он прервал молчание и выдал целую россыпь распоряжений: контр-бизань, крюйс-марсель, грот-брамсель и бом-брамсель, фок, фор-марсель с кучей лиселей и стакселей, которые при фордевинде были бесполезны. Теперь вышколенная команда военных моряков в полной мере демонстрировала собственные преимущества: вся эта громада парусов сменилась с ошеломительной быстротой — на «Минни» не смогли поставить и половину своих, а на «Ариэле» уже уложили и завели шкоты.

Но ещё до того, как с делом было покончено, до того, как Стивена и Ягелло не единожды сбили с ног мечущиеся туда-сюда группы людей, Джек отправил мичмана на топ. Смена курса «Минни» казалась истинным самоубийством. Дело не только в том, что при таком курсе «Ариэль» имел явное преимущество — это было доказано этим же днём ранее — но и в том, что за последние несколько минут расстояние сократилось на целый кабельтов.

На таком курсе они будут терять почти по миле в час, даже поставив все возможные паруса, а ведь солнце ещё высоко над горизонтом. Единственным объяснением, которое могло прийти на ум — они увидели союзника в прибрежном районе или ещё одного врага в море.

— Эй, на палубе! — прокричал мичман. — Парус, сэр, в двух румбах справа по курсу.

— Вы можете различить вымпел? — прокричал в ответ Джек. Вопрос можно было считать риторическим. Если бы на «Минни» не разглядели вымпел — явный признак военного судна, — они бы никогда не отвернули. Однако, капитан хотел получить подтверждение этой радостной догадке.

— Конечно, сэр. Мне кажется, я узнаю корабль. «Гермафродит»[2] по правому борту — вот они подходят ближе — да, сэр, я точно их узнаю.

— Кто же это?

— «Плут»,[3] сэр, — выкрикнул мичман, впрочем, довольно нерешительно.

Джек сомневался, не подвёл ли его слух.

— Что вы сказали? — прокричал он.

– «Плут», сэр.

На носу началось шумное веселье. Если тройка юных джентльменов, находившаяся рядом с капитаном, изо всех сил пыталась держать себя в руках, то офицеры улыбались во весь рот. Дело было в известной на Балтике забавной истории, которую новоприбывшие не могли знать: непосредственно перед тем, как русские вступили в союз, остроумный английский капитан захватил одно из их судов, хорошего ходока, весьма типичного, построенного на реке Тайн «гермафродита», и поменял непроизносимое русское название на это. Во всём списке судов второго «Плута» было не найти, да и вряд ли получится найти когда-то в будущем.

Боже мой, его назвали плутом! На собственном квартердеке, прилюдно — юнец, должно быть, выжил из ума! На мгновенье лицо Джека приобрело самый сердитый вид, и ухмылки как ветром сдуло. Затем его праведное негодование растворилось.— Что ж, мистер Джевонс, — сказал он. — Оставайтесь на месте, пока я вас не позову.

Капитан бросил взгляд на «Минни»: он вошёл в клинч, что тот Джексон.

— Давайте уберём трюмсель, мистер Хайд. Нет смысла рисковать мачтой.

Джек был уверен, что на таком курсе может дать «Минни» фору в виде бом-брамселей, а возможно даже и фор-брамселя, и всё равно настигнуть беглеца в течение часа.

Использовать погонные орудия и вовсе не придётся.

— Так точно, сэр, — сказал мистер Хайд. — Вы правы, в них теперь нет смысла. И кстати, сэр, тот «гермафродит» и правда зовётся «Плутом». Джевонс не хотел проявить неуважение.

— Вот как? Хорошо. Тогда он может спуститься. Где сигнальный мичман? Для «Плута», раз уж они так зовутся: «Вижу неприятеля. Преследовать на ост-зюйд-ост, и дать сигнальный выстрел». Мистер Ягелло, мне очень жаль, что вас сбили с ног. Вы в порядке?

— В полном, сэр, — смеясь ответил литовец. — Пустяки. Всего лишь шпоры запутались в канатах. Нужно бы их снять.

— Прошу прощения, сэр, — сказал мистер Пелворм, — но бриг идёт на Фортенскую банку. На самом деле даже уже почти вошёл в канал Кракена, если я прав.

— Как? — воскликнул Джек.

Фортеном называлось скопление мелей несколькими милями мористее песчаного берега и фарватер среди них был весьма изменчив. «Минни», шедший налегке, имел осадку на два фута меньше, чем у «Ариэль»: последняя надежда брига заключалась в том, чтобы завести своего преследователя на мель, которую «Минни» бы смогла проскочить, а «Ариэль»

засел накрепко. В этом была одна из причин внезапной смены курса.

— Хитрец. Закинуть лот. Мистер Пелворм, сумеете нас провести?

— Уверен в этом, сэр — бросив многозначительный взгляд на скопление парусов над головой ответил тот.

— Тогда вы за главного. Уберите паруса как только сочтёте нужным.

Солнце садилось. Паруса один за другим окрашивались розовым. «Ариэль», не сокращая более расстояния, пристроился в кильватер «Минни» и, бросая с обоих бортов лот, скользил следом, степенно и внимательно. Лоцман, хмурый и сосредоточенный, не выпуская из рук пеленгаторного компаса, с особым усердием следил за морскими ориентирами: башней на берегу и шпилем в отдалении, и так же пристально наблюдал за впереди идущим судном, чтобы приметить малейшее движение руля.

А двигался тот часто, ведь беглец пытался оторваться, явно чувствуя себя как дома. С

пятнадцатиминутным интервалом руль «Ариэля» повторял эти движения, скользя по внешне спокойному погружённому в сумерки морю. Процессия вышла довольно странная: головокружительная скорость и восторг сошли на нет, а на замену им пришло напряжение совсем иного рода. Становые якоря держали наготове, верп подвесили накормовой шлюп-балке, матросы расположились так, чтобы с полуслова иметь возможность отдать их. На всём судне стояла мёртвая тишина, не считая звуков отдаваемых лоцманом приказом и выкриков лотового: «Отметка шесть. Отметка шесть.

Отметка пять. Пять с половиной» — и так далее, пока голос не зашёлся в резком крике:

«Три с половиной, три с половиной!». Люди на «Ариэле» поджали губы — теперь они на мелководье.

— Убрать фор-марсель, — прокричал лоцман, вставая к штурвалу.

— Три с половиной. Теперь точно три. На четверть меньше пяти. Отметка шесть. Шесть с половиной.

Вновь им удалось выйти на глубокий фарватер.

Джек перевёл дух. Слава богу, вышли на чистую воду. Но «Минни» вновь совершала поворот, три румба право на борт. Несомненно, впереди ждало что-то серьёзное. Он не сомневался в лоцмане, но уповал лишь на Бога...

— Уткнулся! — раздался оглушительный рёв с носа. — На мели, чёртов содомит!

Старшина-рулевой попросил попридержать язык, мичман огрел горлопана рупором, но то, что тот сказал было правдой — «Минни» стояла посреди моря без всякого движения. Все мачты ощутимо накренились вперёд, затем корпус накренился ещё сильнее, когда капитан, в попытке слезть с банки, прибавил парусов. Всё напрасно. Судно засело накрепко, лёжа на ровном киле и совсем не двигаясь, как будто завели носовой и кормовой якоря. Отсутствовала даже малейшая качка.

— Поживей там с лотом, — прокричал Джек. — Сможете подойти к ним бортом, мистер Пелворм?

— Уже сближаемся, сэр, — усмехнулся лоцман.

— Ровно семь, — пропел лотовый. — Семь с половиной.

— Мы в канале Кракена, — заметил мистер Пелворм, — Готовьте верп.

«Минни» стремительно приближалась. Уже можно было услышать голоса и различить лица людей — белые пятна в сумерках. Они спускали шлюпку с кормы, небольшую гичку. Джек мог видеть на палубе одетые в мундиры фигуры, принадлежавшие без сомнения французским офицерам.

— Достаточно, мистер Пелворм, — сказал капитан, когда до «Минни» оставалось не больше кабельтова. Он не хотел, чтобы корпус брига хоть на мгновенье закрыл собой шлюпку, не хотел подойти слишком близко, чтобы перекрыть себе линию прицела. — Опустить верп. Отдать лучший якорь. Паруса на гитовы. — Джек взял рупор и прокричал:

— На «Минни», поднимите гичку или я открою огонь!

Ответа не последовало, но на борту преследуемого судна послышалась перебранка и пистолетный выстрел.— Мистер Ягелло, окликните их на датском и повторите мои слова. Мистер Хайд, подойдите к ним на кабельтов.

Ягелло во всю глотку прокричал послание, чтобы оно могло преодолеть две сотни ярдов морской поверхности, прокричал на нескольких языках. В спокойную воду рухнула шлюпка. В неё запрыгнули французские офицеры и в то же мгновенье, как будто опомнившись, на «Минни» спустили флаг. Шлюпка скрылась за правым бортом.

— Кормовые, — сказал Джек и через секунду команды орудий заняли свои места. Сами пушки были выдвинуты уже давно. — Мистер Хайд, используйте три четверти заряда, потом целый.

«Ариэль» развернулся на пятачке и замер, почти так же недвижим как «Минни». Когда шлюпка вновь показалась, вынырнув из-за носа «Минни» и направляясь к берегу, она оказалась точно на линии огня погонного орудия правого борта. Ещё один поворот руля вывел бы на убойную позицию для бортового залпа. С прочной платформы, которую представляло собой недвижимое судно, даже гораздо менее искусная команда, чем на «Ариэле», и то вряд ли бы промахнулась.

— Мистер Натолл, — обратился он к канониру. — Одиночный выстрел обычным ядром, цельтесь с упреждением.

Канонир выполнил приказ. Раздался выстрел и ядро приземлилось в пятидесяти ярдах впереди шлюпки, точно по курсу, и совершило несколько впечатляющих отскоков от поверхности моря. На шлюпке продолжали грести.

— Ещё раз, — сказал Джек.

В этот раз момент падения ядра оказался скрыт дымом, но когда он рассеялся, шлюпка всё так же направлялась к берегу.

— Огонь на поражение, мистер Хайд, — сказал Джек твёрдо. Дело было малоприятное, но его карронады дальше уже бы не достали, да и на пушку полностью положиться было нельзя. С этим стоило покончить немедля. Судно повернулось бортом, орудийные расчёты привели карронады в готовность.

— От носа к корме, — сказал капитан, — прицельный огонь. Ждать пока рассеется дым.

Пли.

Первое ядро ушло немного в сторону. Второе качнуло шлюпку и сквозь рассеивающийся дым он увидел, как в ней поднялся человек. Как будто он размахивал платком? Но в следующую секунду раздался третий выстрел, точно поразивший цель. Взлетели щепки и что-то напоминающее руку. Грубое воодушевление на палубе, орудийные расчёты с сияющими лицами хлопают друг дружку по спинам.

— Орудия убрать, — сказал Джек. – Шлюпки на воду, Мистер Фентон, проверьте нет ли выживших. Мистер Хайд, возьмите под командование приз и прикажите шкиперу немедленно начать разгрузку. Андерсон для вас переведёт. Мистер Гриммонд, повесьте фонарь на грот-мачту, чтобы указать путь «Плуту», и заведите восьмидюймовый буксир.

Нужно немедленно снять бриг с мели. Нельзя терять ни минуты.И правда, на счету была каждая минута, и они весьма стремительно убегали десятками и сотнями. «Минни» не двигалась. Каналы были столь узки, а навигация сложна, что корабль с осадкой «Ариэля» не могло перемещаться свободно, чтобы занять нужную позицию. С неизменным усердием на шлюпках заводили якоря с тянущимися к ним прикреплёнными тяжёлыми тросами, но каждый раз, вращая кабестан и до упора натягивая тросы передавая усилие на «Минни», якоря вновь возвращались на «Ариэль».

Ситуацию уже можно было назвать сложной, когда Фентон вернулся с единственным уцелевшим — молодым человеком лет семнадцати, раненым в ногу и голову, без сознания. Некоторое время спустя она ещё усложнилась, когда из лазарета поднялся Стивен. Во все стороны тянулись тросы, исчезая во тьме. В свете фонаря лица людей у кабестана выглядели старыми и измученными, последний энтузиазм иссяк. Джек только что закончил выкрикивать очередную порцию приказов одной из шлюпок в отдалении, когда появился доктор.

— Как себя чувствует раненый? — спросил капитан охрипшим голосом.

— Я думаю, выживет, — ответил доктор. — Похоже, кровотечение остановилось, а молодые поправляются быстро. Ты кажется не в духе, брат?

— Да уж, так себе. Задние кнехты брига сорвало, и мы потеряли малый якорь: треснул рым, но могло быть и хуже. Хочется верить, что «Плут» скоро будет здесь. У них осадка не больше нескольких футов.

Казалось, он несколько приободрился, на самом же деле постоянная активность не позволяла ему задуматься о том, что будет дальше. Где-то неглубоко затаилась мысль о надвигающемся с севера шторме, о том что «Плут», ползущий через отмели в пяти милях с другой стороны, проскочил канал и уже дважды садился на мель. И если погода не переменится, «Ариэль» будет вынужден собрать свои канаты и бежать, оставив «Минни», а с ней, возможно, и всё предприятие, такое многообещающее еще совсем недавно.

— Что-то из него вытянуть удалось?

— Увы, — ответил Стивен. — Он в глубокой коме. Но боюсь, что его форма вовсе не походит на адъютантскую, а письма приличествуют обычному младшему офицеру. Кроме того, пример подобного безрассудства скорее свойственен юношам, а не трезвомыслящим старшим офицерам.

— Ну, не знаю, — Джек пожал плечами. — Будь у меня под командованием такое место как Гримсхольм, я бы рискнул. Возможно, на берегу бы меня ждала лошадь — до места ведь верхом не так далеко. Но я бы уж точно постарался держаться в слепой зоне с милю или две. В чём дело, мистер Роуботом?

— Прошу извинить, сэр. Запасной якорь установлен.

— Хорошо, хорошо. Обвяжите вокруг него шлаг. Шлаг, мистер Роуботом.

— Конечно, сэр. Шлаг.Второй лейтенант подошёл за новой порцией указаний, и пока поток срочной технической болтовни пролетал мимо ушей Стивена, он наблюдал за огнями, виднеющимися за отмелью, огнями всех шлюпок «Ариэля» и «Минни», развернувших веер канатов в попытке снять судно с мели. Все шлюпки, кроме гички с Пелвормом, идущей к далёкому «Плуту», пытались стащить корабль в извилистый канал.

Пошёл унылый дождик, пеленой закрыв огни. Фентон промчался на корму.

— Если бы я мог перекинуться парой слов с капитаном «Минни», мы бы могли узнать всё что нужно, — сказал Стивен. — Мне в любом случае стоит с ним поговорить, чтобы узнать что-нибудь о Гримсхольме. Вероятно, «Минни» туда захаживала.

— Как только появится свободная шлюпка, я за ним пошлю, — ответил Джек, и выкрикнул: — Мистер Хайд, передайте капитану «Минни» быть наготове, чтобы прибыть к нам со следующей шлюпкой. И пусть захватит судовые бумаги.

— Сэр, — послышался ответ Хайда из промозглой темноты, — французы его застрелили.

Прислать его помощника?

Две тусклые мокрые фигуры появились с докладом. С невидимой шлюпки прокричали, что линь запутался в обломках затонувшего судна.

— Не падай духом, друг мой, — сказал Стивен. — На данном этапе от информации о том, жив генерал Мерсье или нет, нам не будет никакого проку. К завтрашнему утру всё прояснится.

Грубый отрывистый звук, неразбериха голосов в темноте, и Джек исчез. Стивен ждал, дождь пошёл сильнее, так что он спустился за своим плащом и прилёг, заложив руки за голову и уставившись на огонь свечи в фонаре. Мэтьюрин устал, так что сейчас растянулся, расслабив все члены. То же и с разумом — без конкретных мыслей, как будто он вновь принял настойку опия. Доктор не чувствовал особого беспокойства. Операция должна быть успешной или закончиться провалом: он всей душой надеялся на победу, но эта «вся душа» теперь стоила меньше, ведь частичка её, казалось, умерла. С другой стороны, действовать так, чтобы не принимать всё столь близко, значит быть больше уверенным в успехе. Действовать с решимостью, идущей не от безразличия к собственной судьбе, а от чего-то похожего, что ему не удавалось точно описать. Какое-то отчаянье, но отчаянье уже давно пережитое, оставившее лишь отголоски страха.

«Плут» вошёл в канал к концу ночной вахты, вынужденный долго подниматься на ветер, меняя за галсом галс. С ним пришёл поднимающийся бриз и угроза плохого завершения ночи. В тесной каюте фонарь стал раскачиваться сильнее. Стивен спал.

За несколько следующих часов с «гермафродита» завели якоря и буи. Самые умелые матросы со всех трёх судов сплеснили концы. Размотанные во всё длину бухты тросов шли через клюзы. И мало-помалу попытки либо сдёрнуть «Минни» с мели либо напрочь разломать корпус, возымели плоды.

Стивен проснулся от того, что знакомый ему голос перешёл на столь громкий крик, что легко пронизывал палубу. Пришло время испытать заведённую систему — струнойнатянутые тросы и перлини, почти в милю длиной, расходились между четырьмя якорями и соединялись кабестане «Ариэля».

— Начали, — орал Джек матросам у вымбовок. — Начали. Взяли, взяли! Веселее!

К этому времени большинство из них представляли команду «Минни» — их привлекли на помощь. Возможно, они и не понимали, что им говорят, но суть казалась вполне ясна.

Ранее они едва смогли выиграть дюйм, когда оживлённые щелчки пала шпиля ослабевали, раздаваясь не чаще одного раза в минуту, а после и вовсе сходили на нет. Теперь стали работать в полную силу. Тросы между двумя судами оказались вытянуты в прямую линию, которая терялась в слабом, но всё усиливающемся свете.

— Веселее, вместе! Взяли! Навались, тяни! Так держать!

— Сдвинулась! — крик издалека.

Вымбовки шевельнулись, тяжело дышащие люди сделали полшага, кабестан повернулся, ещё раз — уже быстрее — Отлично! Навались! — прокричал Джек. «Минни» кормой сползла с банки на глубокую воду, где стала спокойно раскачиваться на волнах. Полдюжины матросов упали без сил у кабестана. Пока убирали бесчисленные тросы всех мастей, Стивен клевал носом.

До него долетел последний крик: «Сплеснить грота-брас», и он окончательно уснул.

Проснулся доктор когда день был уже в самом разгаре. Дождь перестал, «Минни» стояла у борта «Ариэля», принимая груз вина и табака. Далеко за кормой виднелся «Плут», ищущий пропавший малый якорь. Все матросы, кроме бодрого и жизнерадостного Ягелло, выглядели измождёнными, но самым измождённым казался мрачный человек средних лет в меховой шапке со стопкой бумаг под мышкой, которого представили Стивену как первого помощника капитана «Минни».

— Мистер Ягелло, — сказал Стивен. — Я собираюсь навестить своего пациента. По моему возвращению — а это будет очень скоро — могу ли я попросить вас оказать мне любезность сопроводить этого человека вниз, в вашу каюту? С вашей помощью мне бы хотелось задать ему некоторые вопросы.

Посещение и вправду оказалось весьма коротким. Юноша, несмотря на любовно вышколенные пробивающиеся усики, скорее всё же ребёнок, до сих пор находился в коме.

Он спокойно и глубоко дышал, так что казалось, что операция прошла успешно — по крайней мере повязка делала своё дело — но Стивена не покидало предчувствие приближающейся смерти. В данный момент он ничем не мог помочь, так что отправился к Ягелло и его гостю.

Вопросы были заданы. Что это были за французские офицеры в шлюпке? Какие сигналы использовались приближаясь к Гримсхольму? Каковы правила высадки?

Ответов, однако, они получили мало: помощник капитана решил искать спасение в незнании и забывчивости — это якобы его первое плавание на «Минни». Допрашиваемый ничего не знал о Гримсхольме. Никогда не видел французов и ничего о них не помнил.— Пожалуй, оставлю этого мрачного парня на какое-то время, — сказал Стивен, просматривая судовую роль «Минни». — Пусть подумает, может быть станет более сговорчивым. Сейчас он упорно лжёт — по роли ходит на судне уже год и четыре месяца.

Всё равно хочу выпить кофе, запах которого слышу. Составите мне компанию?

— Благодарю, — сказал Ягелло, — но я уже глотнул утром в кают-кампании.

К собственному удивлению, Стивен обнаружил Джека за столом: побритого, розовощёкого и с аппетитом поглощающего завтрак.

— Ради всего святого, ты ещё не в койке? — воскликнул он.

— Я вздремнул в кресле Дрейпера, — ответил Джек. — Бодрит просто чудесно. Попробуй бифштекс.

— Спасибо, Джек, но сейчас мне бы хотелось чашку кофе с тостом. Нужно поскорее вернуться к пленному. Похоже, что обстоятельства захвата привели его в замешательство.

Но сначала позволь тебя поздравить со снятием «Минни» с мели. Просто величайшее достижение, честное слово.

— Нам помог прилив, — кивнул Джек. — Никогда бы не подумал, что эти несколько жалких дюймов — а больше на Балтике не получишь — возымеют такой эффект. Однако, этот пустяковый подъём случился в нужный момент. Ещё полчаса, и мне бы пришлось бежать, поджав хвост. Всё произошло тютелька в тютельку, уверяю тебя. Скажи, каковы новости о французских офицерах? Как чувствует себя юноша?

Стивен пожал плечами.

— Он всё ещё в глубокой коме, и боюсь, я был слишком оптимистичен прошлой ночью.

Физически раненый в хорошем состоянии, перевязка делает своё дело. Но сознание, возможно, покинуло его. Как бы то ни было, я надеюсь вскоре что-нибудь узнать о его попутчиках.

С чашкой кофе он отправился обратно к Ягелло, и вновь его ждал сюрприз. Кое-что произошло за время его отсутствия: имел довольный и несколько сумасшедший вид Аполлона — первобытного Аполлона, только что закончившего своё дело с Марсием.[4] Лицо же его было столь бледным, что губы казались жёлтыми.

— Он многое мне поведал, — Ягелло пододвинул для Стивена стул и положил на него подушку, — и, похоже, не соврал. Ему действительно не известно, что это за французские офицеры, потому что они всё время сидели в своей каюте. Формально судно приписано к Борнхольму, но и в Гримсхольм оно могло свободно заходить во время каких-то плаваний. Лишь капитан «Минни» был в курсе всех дел. Помощник видел, как французы спускали шлюпку, и говорит, что те оказались весьма молоды. Однако, это ничего не доказывает — французский полковник, даже генерал, может оказаться весьма юн. Что до Гримсхольма, то есть тайный сигнал, и во время их последнего визита таким был перевёрнутый флаг Гамбурга на фок-мачте, но с тех пор его могли изменить. Точно знал лишь капитан. Также он говорит, что никому не разрешалось сходить на сушу. Они должны бросить якорь недалеко от берега, предъявить бумаги на пристани и выполнитьразгрузку с помощью шлюпок. Они говорили только с французами, которые и получали их бумаги. Островок находится на дальней оконечности бухты и оборудован причалом.

По счёту это третий из подобных островков. Рисуй, насекомое! – уже обращаясь к датчанину.

Стивен взял схему и взглянул на неё.

— Пойдём, — сказал он, — стоит проверить эту информацию у более благоразумных и ответственных членов команды «Минни». И позвольте заметить, мистер Ягелло, что зачастую скромно предложенный слиток золота позволяет получить лучшие разведданные, а намёк на нечто большее в случае успеха может повлечь внушительный поток откровений, не замутнённых затаённой злобой. То, что вам удалось узнать — просто прекрасно и весьма походит на правду, но поверьте мне, я ни на дюйм не сдвинусь, пока информация не будет подтверждена.

Когда Стивен вернулся в каюту, Джек всё ещё поглощал завтрак, но уже не спеша..

Капитан лишь на мгновенье показался на палубе по завершении загрузки приза. Он заметил, что дул устойчивый норд-вест и отдал приказы: «Минни» под управлением собственной команды и под присмотром морских пехотинцев должна идти под ветром у «Ариэля» и под дулами его пушек, чтобы позволить команде корабля отдохнуть. Джек также проверил положение «Ариэля»: если транспорты придерживаются договорённости, они должны показаться с норд-веста примерно через час. А спустя ещё два часа на зюйд-осте возникнет Гримсхольм.

— Я проверил факты, — сказал Стивен, повторив их и показав рисунок. — Плотник и боцман с «Минни» всё подтвердили, я допрашивал каждого по отдельности. Второго помощника в расчёт не берём, он как-то умудрился надраться в лоскуты.

— Что ж, неплохо всё складывается, — кивнул Джек. — Меня смущает условный сигнал.

«Минни» не была на острове уже несколько месяцев, весьма вероятно, что его успели сменить.

— Разделяю твои опасению, брат, — согласился Стивен. — Я тут поразмыслил. Вспомнил об Артемисии.

— Правда?

— Только не о той, что была женой Мавсола...[5] — уточнил Стивен, подняв кверху палец.

— Если ты о фрегате, то он сейчас в Вест-Индии.

— ... я имел в виду ту, что являлась дочерью Лигдамида и королевой Карии. Насколько ты помнишь, она сопровождала Ксеркса с пятью собственными кораблями и принимала участие в битве при Саламине. Понимая, что битва проиграна и за ней гонятся несколько афинских триер, Артемисияатаковала корабль персов. Афиняне посчитали, что она сражается на их стороне, прекратили преследование и позволили ей уйти.[6] Сдаётся мне, что и сейчас можно провернуть тот же фокус. Предположим, «Минни» полным ходом примчится к Гримсхольму с палящим из пушек «Ариэлем» на хвосте. Думаешь ониподдадутся на уловку? Заметят ли ошибку в условном сигнале, тем более, что во время последнего визита «Минни» сигнал с перевёрнутым гамбургским флагом был верным?

Джек задумался.

— Я думаю, сработает, — кивнул он. — Но выглядеть должно натурально. Ты мне говорил, что на том острове полно моряков. Придётся из кожи вон лезть, чтобы убедить их. И всё же, мне кажется, это вполне реально. Мне нравится твой план, Стивен.

— Ужасно рад, что ты его одобрил. А раз так, предложу ещё несколько замечаний. Было бы очень обидно, если датские и балтийские матросы, которых сэр Джеймс так любезно нам предоставил, сорвали нашу военную хитрость чрезмерно умелой манерой управляться с обязанностями или единообразием в одежде. Они аккуратные, вышколенные ребята, привыкшие к флотской дисциплине, и как я вижу, носят штаны, похожие на те, что у матросов с «Минни». Предлагаю обменяться одеждой, как и поменять команды двух судов. Что может быть более аутентичным, чем датское одеяние, отобранное у самих датчан? Кроме того, так как на борту должны присутствовать подходящие физиономии, предлагаю оставить плотника и кока. Оба согласились на вознаграждение в обмен на информацию, и получат приличную сумму если всё закончится хорошо.

— Так и сделаем, — сказал Джек, осушая чашку кофе. — Сейчас же отдам распоряжения.

Он вышел на палубу и вскоре команда «Минни» партиями стала перебираться на «Ариэль». Услышав, что им нужно раздеться, поначалу они были озадачены и смущены.

Даже поняв, что речь идёт об обмене, и они вновь окажутся одеты, но уже в одежду «ариэльцев», это напряжение не прошло.

Вновь оказавшись в своей каюте, Джек засел за судовой журнал, знакомясь с новой командой. Вошёл Хайд.

— Прошу прощения, сэр, но люди говорят, что датчане завшивели и отказываются надевать их одежду.

— А в следующий раз они станут жаловаться на долгоносиков?

— Я спросил о том же, сэр. Но Витгенштейн, который говорил от имени всех, сказал, что долгоносики дело обычное, а вши – одна из казней египетских. Они боятся за свою одежду и гамаки, но особенно за волосы. Совершенно не желают состригать свои косицы, сэр, и хотя разговор получился вежливый, боюсь, что принято всё очень близко к сердцу.

— Построить матросов на корме, мистер Хайд, — сказал Джек.

— Они не понимают разницы между Pediculus vestimenti, платяной вошью, и Pediculus

capitis, которая наводняет волосы. заметил Стивен. Их косицам ничто не угрожает, если только они и шляпы датские не наденут.

Команда была построена, «ариэльцы», принуждённые одеть завшивевшие вещи, выглядели угрюмыми и очень недовольными, остальные — весёлыми и оживлёнными.

Джек сразу понял их настроение и начал речь:— Я понимаю, что вам не нравятся вши. Что ж, мне они не нравятся тоже. Но мы заняты срочным делом. Времени на стирку и кипячение нет, а чтобы попасть на Гримсхольм, вы должны выглядеть как увальни с «купца», а не военные моряки. Мне очень жаль, но поделать ничего нельзя — это диктует нам долг. Не стоит бояться за свои волосы пока вы не наденете их шляпы. Весьма учёный джентльмен сказал мне, что эти паразиты весьма разборчивы — им нужно лишь ваше тело, но не косицы. Речь о Pediculo vestimento, а Pediculo capito — совсем другое дело — всё равно, что риза и колпак. Сделать это диктует нам долг, как я уже сказал. Но из-за этих обстоятельств каждый получит по шиллингу и четыре пенса за день дополнительно. Кроме того, пленным выдали новые вещи и они не будут занимать ваши койки, а разместятся в трюме на соломе. Лучшего и желать нельзя.

Он знал, что это должно их устроить.

— Все свободны, мистер Хайд, — сказал он. — Приступим.

В каюте Джек повторил:

— Я намерен отдать «Минни» Витгенштейну вместе с Клопстоком и Хаасом в качестве помощников. Не думаю, что стоит отправлять кого-то из офицеров.

— Ох, сэр, — выдохнул Хайд весьма разочарованным тоном, — я надеялся...

— Знаю, — кивнул Джек, прекрасно понимая его эмоции, — но это дело особое. Команда должна выглядеть похожей на обычный балтийский экипаж, и наши матросы вольны носить любую одежду, не рискуя нарушить правила войны. Если их захватят, они будут обычными пленными, но если возьмут офицера — переодетым, — он будет расстрелян как шпион.

— Да, сэр. Но я могу одеться попроще, без мундира, и офицерский патент с собой не возьму. Сэр, вы ведь знаете как трудно в наши дни получить повышение. Нужно залезть в пушечное дуло, а вылезти через запальное отверстие, как говорят. Но и так без всяких гарантий.

Джек колебался. Мистер Хайд был совершенно прав. На капитане лежало моральное обязательство предоставить своим офицерам шанс, обычно по старшинству. Но кроме момента насчёт переодевания был ещё один, который он не упомянул. Хайд — добросовестный и неплохой хозяйственник, но отнюдь не превосходный мореход.

Единственное его решение при необходимости увеличить скорость — добавить парусов, и не важно, станет ли после этого судно зарываться носом. Он заставлял корабль идти толчками. А однажды, не вовремя перепутав право и лево, проскочил мимо места стоянки.

Если и отправлять офицера, Джек бы скорее выбрал Фентона, прирождённого моряка. Но это бы выглядело явным проявлением неуважения. Колебался Обри недолго — дело было ясное. Никакие чувства не должны ставить под угрозу всё предприятие и жизнь Стивена.

— Извините, Хайд — сказал он, — но вы должны смотреть на эту ситуацию с позиции долга. Уверен, у вас ещё будет шанс проявить себя.Сам он вовсе не был в этом уверен. Джек понимал, что его слова не содержали ни раскаяния, ни утешения. И был рад, когда доложили о появлении по правому траверзу четырёх парусов.

Суда находились ещё далеко, под одними лишь марселями, но шли на сближение с «Ариэлем». И до того, как их удалось точно опознать, Джек попросил Витгенштейна и его помощников, надёжных мужчин средних лет с почти сотней лет на службе на всех, спуститься вниз. Он объяснил, что им предстоит выжать максимум из парусов и отвести «Минни» в Гримсхольм, имея «Ариэль» на хвосте. Им нужно будет поднять гамбургский и датский флаги. Они должны встать на якорь недалеко от острова — показал им рисунок — а затем отправить доктора Мэтьюрина на берег. Доктору предстояло вести все переговоры, и им стоит во всех мелочах следовать его приказам. Разговаривать по-английски около острова нельзя. Матросы внимательно слушали, и ему было особенно приятно видеть, как быстро и с пониманием они схватывали нюансы о манере судовождения и поведения морских купцов.

Джек в третий раз собирался пройтись по всем пунктам, когда Витгенштейн несколько вспыльчиво воскликнул:

— Да, сэр. Я понял, чай не салага. Да и пора уже нам подняться на борт и посмотреть как бриг управляется.

Джек наблюдал, как парни подвязывают свои вшивые куртки поясами и как быстро забывают о годах дисциплины, слоняясь по палубе, болтая, перегибаясь через поручни, жуя табак и сплёвывая, почёсываясь, тут и там развешивая свою одежду. «Минни»

никогда не была таким судном, которое на флоте бы назвали опрятным. Сейчас же выглядела просто плачевно.

К этому времени «Ариэль» смог обменяться сигналами с четырьмя судами на норд-весте.

Как Джек и предполагал, это оказались четыре транспорта, сопровождаемые «Эолом».

«Чертовски похоже на наседку с цыплятами», — подумал он, глядя на транспорты далеко в стороне и на ту точку на зюйде, где должен был показаться Гримсхольм. «Надеюсь, что это не сулит неудачу».

Не так давно пробили семь склянок, и песок в получасовых часах почти весь высыпался.

Несмотря на острое предчувствие надвигающейся опасности — ведь все вокруг знали, что предстоит «Ариэлю»— корабль был взбудоражен в связи с приближающимся обедом.

Обычное к этому часу оживление оказалось несколько ослаблено осознанием того, что они везут труп, а это плохая примета. Юный француз отдал богу душу и парусный мастер отправился, чтобы зашить тело в гамак вместе с двумя ядрами в ногах у покойного.

Офицеры с обычным старанием произвели полуденные наблюдения — наблюдения точные, которые показали, что Гримсхольм несколько ближе, чем получалось по навигационному счислению. Часы перевернули, пробили склянки, матросов свистали к обеду. К тому времени, как с ним будет покончено, остров уже покажется на горизонте.

Вскоре Стивен отправится на борт «Минни», чтобы начать постановочную погоню.

— Было бы неуместно сейчас предложить пообедать? — спросил доктор.— Вовсе нет, — ответил Джек. — Сейчас же отдам распоряжение.

Он наклонился к потолочному люку каюты и окликнул удивлённого стюарда:

— Обед на столе через семь минут. Икра и шведский хлеб, омлет, бифштекс, ветчина, остатки холодного гусиного пирога и откройте бутылочку шампанского и пару бургундского, того, что с жёлтой пробкой.

Спустя семь минут они сели за стол, Джек отдал приказ, чтобы ему сообщили как только Гримсхольм покажется в поле зрения.

— Никогда не наемся икрой, — заметил Стивен, накладывая новую порцию. — Откуда она взялась?

— Царь отправил сэру Джеймсу, и он угостил нас бочонком. Странная вещь. Рискну предположить, что это та самая икра, которую мечут адмиралы — Это была его единственная острота за всю трапезу. А немного икры — практически единственное, что он съел. Желудок не принимал пищу, даже выпить с удовольствием не получилось.

Стивен, напротив, разделался с омлетом и фунтом стейка, доел гусиный пирог и отрезал кусочек ветчины, что говорило о его праздничном настрое. Сам обед едва ли являлся праздничным. Атмосфера царила совсем иная. Друзья вежливо беседовали, но ни намека на тесное общение. Создавалось впечатление, что Стивен уже ушёл, отправившись к другим горизонтам.

Попивая портвейн, Стивен сказал, что ему бы хотелось помузицировать — в прошлых своих совместных плаваниях они играли многочисленные скрипично-виолончельные дуэты, часто в весьма тяжёлых обстоятельствах — и их былые обычаи вновь восстанавливались.

— Можно сыграть композицию, — с не очень убедительной улыбкой сказал Джек.

Однако в этот миг в каюту вошёл мичман с сообщением, что с мачты виден Гримсхольм.

— Пора, — произнёс Джек. — Нужно начать погоню задолго до того, как нас увидят. — Он потянулся к графину, заполнил бокалы и поднял свой — За тебя, Стивен, и...

Бокал выскользнул у него из рук, упал и разбился.

— Господи, — в ужасе воскликнул Джек.

— Ерунда, не обращай внимания, — сказал Стивен, отряхивая бриджи. — Слушай, есть пара вещей, которые я должен сказать перед тем, как перейду на «Минни». Если мне всё удастся, мы поднимем флаг Каталонии. Ты его знаешь, я уверен.

— Стыдно признаться, но нет.

— Жёлтый, с четырьмя ярко-красными полосами. Если ты его увидишь — когда увидишь — то знай: пора отправлять транспорты, которым, очевидно, до поры стоит держаться невидимыми с острова, и самому стоит прибыть как можно скорее, под тем же флагом как знаком отличия. У нас ведь отыщется ещё один?— Парусный мастер изготовит полдюжины — подойдут карантинный флаг и запасные вымпелы.

— Отлично. И умоляю, Джек, отсалютуй крепости всеми пушками, которые только уместны для данного случая, а может и больше. И прими командующего офицера как подобает особе благородных кровей.

— Если он прибудет с тобой, Стивен, я устрою ему просто королевский салют.

***

Стивен пересёк полоску воды, и его втащили на борт «Минни». «Ариэль» подал сигнал «Эолу», находящемуся в отдалении, убавить парусов и дать «Минни» двухмильную фору, после чего счёт долгих часов погони был открыт.

Стивен восседал на старом кухонном стуле возле бизань-мачты, чтобы не путаться под ногами. На коленях он держал сумку с бумагами и смотрел прямо на Гримсхольм, находящийся по левой скуле и растущий в размерах. Смысла готовить выверенное точное заявление не было. Всё зависело от первого впечатления, от наличия или отсутствия французских офицеров, от того, как его примут. Всё зависело от импровизации, своего рода каденции.[7] Он насвистывал Montserrat Salve Regina,[8] чуть приукрасив тему.

С носа «Ариэля» Джек прекрасно его видел через гладь моря, даже без трубы — чёрная сидящая фигура. Совершенно очевидно — с таким свежим ветром позади траверза последние полчаса «Ариэль» настигал «Минни» слишком резво.

— Отпустите их, сменить курс, — сказал он и за корму опустили шпринтовый парус, который стал действовать как плавучий якорь. Это позволяло снизить скорость, но так, что со стороны это не заметно. Всё равно расстояние несколько сокращалось, и десятью минутами позже он сказал канониру:

— Что ж, мистер Натолл, думаю, мы можем открыть огонь. Вы знаете что делать. Очень внимательно, мистер Натолл.

— Не бойтесь, сэр, — кивнул канонир. — Я забил все пушки подпорченным зернистым порохом, для них нет никакой опасности.

Раздался выстрел. Ядро упало с недолётом в две сотни ярдов и на пятьдесят в сторону. В ответ «Минни» поставил фор-брамсель и штормовой лисель.

— Должно выглядеть натурально, — сказал Джек.

— Не бойтесь, сэр, — повторил канонир. — Дайте прогреться стволу.

Орудие прогрелось — на самом деле, несколько орудий, так как «Ариэль» позволял себе немного рыскать, чтобы пускать в ход то одно погонное орудие, то другое, увеличивая скорость стрельбы, но теряя в скорости хода. Тщательно нацеленное ядро разрезало водутак близко от «Минни», что некоторое количество брызг попало на палубу. Это было прекрасным упражнением, но истинное удовольствие умелые моряки-«ариэльцы»

получали от того, как шёл их корабль: бесконечная работа с парусами, корректировка лёгкой разбалансированности, сотни уловок, которым капитан научился во всех океанах мира — всё было направлено на то, чтобы создать впечатление отчаянного рвения и крайней спешки, в результате не получая, по факту, никакого преимущества. Особо порадовал всех приказ ставить грот-бом-брамсель, весьма опасный парус при таком ветре, даже когда ставится на надежный рангоут.

— Вы должно быть забыли, сэр, — сказал мистер Хайд. — У нас ведь треснувшая стеньга.

— Я помню, мистер Хайд, — сказал Джек. — Выполняйте.

Стеньгу, парус и рей унесло спустя минуту, что, должно быть, виделось весьма внушительным зрелищем с берега. Всё это время Гримсхольм приближался, открывая взгляду прекрасную панораму охраняемого им материкового побережья: мили суши, идеально подходящей для высадки армии, несколько в стороне от порта Швейнау. Уже какое-то время батареи, находящиеся на самой высоте, были видны, как и дым, поднимающийся от печей для каленых ядер. А острый глаз сквозь прозрачный вечерний воздух вполне мог разглядеть триколор на флагштоке.

Плохо определённый предел области прицельного огня батареи был уже рядом. Очевидно, Витгенштейн понял, что он к нему приближается, и поднял флаг Гамбурга.

Если уловка сработает и наблюдателей на холме удастся ввести в заблуждение, «Минни»

сумеет пересечь этот невидимый барьер без вреда. Если нет — вероятно, будет повреждена, возможно потонет. В трубу Джек видел, что на батарее возникло движение, а дым от печей усилился.

— Господи, неужели они могут стрелять так далеко? — пробормотал он себе под нос, стоя на полубаке и заложив руки за спину. — Сорокадвухфунтовки, да на таком возвышении...

Ближе, ещё ближе. Наконец показались давно ожидаемые вспышки выстрелов, взмыло облако дыма, затем послышался грохот, гораздо солиднее, чем при пушечном выстреле на судне любого класса.

— Рубить концы плавучего якоря. К орудиям правого борта, — прокричал он. Вместе с его словами ядра достигли цели, показав хорошую кучность, очертив смертельную линию на кабельтов позади «Ариэля». Господи, позади «Ариэля»!

— Руль на ветер — заорал Джек. — Стрелять по готовности.

«Ариэль» развернулся на пятачке так быстро, что бортовой залп громыхнул словно одно орудие. На таком расстоянии карронады были не опасны, но один причудливый рикошет достиг цели, пронзив крюйс-марсель «Минни». Как бы то ни было, у Джека даже не было времени это заметить. Он полностью сосредоточился на маневрировании, уводя собственный корабль из зоны плотного огня, который по ним открыли. Противник смог заманить их прилично за границу области обстрела, и теперь море оказалось покрыто столбами белой пены с обоих бортов. Не окажись сейчас свежего ветра, а на корабле —умелой команды, им бы устроили суровую трёпку, если бы и вовсе не потопили, так как тонны раскалённого железа неслись в их направлении с ужасающей точностью. Паруса были изрядно порваны, на баке справа начался пожар, один катер разбит в щепки, а фор-брам-стеньга сбита до того, как они смогли уйти из опасной зоны. Будучи полностью уверенным, что на самых верхних батареях не задумали какую-нибудь хитрость, а действительно не в силах достать судно, Джек привёл «Ариэль» к ветру, приказав Хайду начать сплеснивать концы и готовить новые паруса, после чего взобрался на салинг грот-мачты.

Оттуда вся гавань открывалась как на ладони. Островки в дальней её части, офицерские дома и бараки за ними, а на полпути к пристани, как раз между двух плавучих батарей, — «Минни», медленно убирающая брам-стеньги и скользящая к месту швартовки. На ползущем судне работу выполняли крайне неторопливо. Наконец бриг развернулся и бросил якорь на некотором отдалении от берега. Вроде бы начали спускать шлюпку, но уже клонящееся к закату солнце давало столь длинные тени, что это уже с трудом можно было разглядеть.

— Эй, на палубе, — прокричал Джек. — Пришлите-ка мне трубу.

Хайд принёс её лично.

— Вон они, сэр. Чуть правее — то есть левее — у большого красного дома на берегу.

Джек не ответил: он едва различил, что появился кто-то ещё. В окуляре подзорной трубы виднелся Стивен, максимально сосредоточенный, бледный, но не более, чем обычно.

Доктор сидел в шлюпке, пока Витгенштейн вёз его по направлению к низкой пристани, заполненной выстроенными в шеренгу людьми, и, в конце концов, Джек потерял его из виду, оставшись в состоянии крайнего смятения. Он не мог точно понять, что означает такой приём.

В самой же шлюпке Стивен сидел молча. Первое впечатление складывалось благоприятное: «Минни» не расстреляли. Когда они проплывали мимо, голос из одной плавучей крепости поинтересовался привезли ли они табак, и датский кок утвердительно проревел в ответ. Но это было всего лишь начало. Настоящее испытание ждало сотней ярдов впереди, где стояла шеренга вооружённых солдат. Стивен в достаточной степени ослаб, чтобы поддаться беспокойству и детским суевериям Джека из-за смерти того юнца.

И хотя эту миссию можно считать одной из самых лёгких, что ему приходилось выполнять, его всё же не покидало предчувствие надвигающейся катастрофы. Он удивлялся самому себе и своему желанию жить. В жизни вдруг нашлось столько изысканных вещей: запах открытого моря, золотые лучи заходящего солнца, не говоря уж о парящем в вышине орле. Сила его духа оказалась не столь тверда, как он полагал.

Эти противоречия, конфликт между предположениями и реальностью, занимали его разум, который рывком вернулся к действительности при виде того, как стройные шеренги рассыпались в обычную толпу. Должно быть, то был почётный караул. Заметив, что в шлюпке всего лишь черный сюртук, его распустили — караул подобает высшим офицерам, а не гражданским.Витгенштейн развернул шлюпку и пристал кормой к пристани. Стивен поднялся, выждал мгновенье и прыгнул на швартовую тумбу к стоящему около неё сержанту, но промахнулся. Он свалился между шлюпкой и пристанью и вынырнув на поверхность заголосил по-каталонски:

— Вытащите меня! Вытащите, чёрт побери!

— Владеете каталонским? — удивлённо воскликнул сержант.

— Господи боже, конечно! Вытащите меня!

— Удивительно, — сержант уставился на него. Однако двое капралов неподалёку побросали мушкеты и нагнулись, протянув Стивену руки, чтобы вытащить.

— Спасибо, друзья, — сказал он, перекрывая целую вереницу голосов, которые хотели узнать откуда он взялся, что здесь делает, какие новости из Барселоны, Лериды, Паламоса и Риполя, что за судно его привезло и нет ли у них вина. — Скажите, где найти полковника д’Ульястрета?

— Ему нужен полковник, — сказал кто-то. — Не видели его? — произнёс другой. Толпа расступилась. Стивен увидел низкого, худого и знакомого человека. — Отец! — воскликнул он.

— Эстеве! — вскинув руки, прокричал крёстный. Они кинулись навстречу друг другу и обнялись, похлопывая друг друга по спине на каталонский манер.

Джек видел всё это среди удлинившихся теней в свете заходящего солнца, однако детали были от него скрыты толпой. Оказалась ли эта встреча тёплой? Или доктора взяли под арест? Жестокая бойня? Никто бы не мог сказать точно, когда в движение пришла целая группа людей, направляясь к огромному красному дому, хотя он напрягал глаза пока алый свет не померк, и вся гавань не погрузилась во тьму, то тут то там разрываемую тусклым свечением очагов.

«Ариэль» лавировал вдоль берега всю ночь. Капитан спал, по крайней мере, прилёг до ночной вахты, и уже глухой ночью медленно взобрался на промокший от росы салинг и уселся там, завернувшись в плащ и наблюдая за звёздами, огнями «Эола» и транспортами, которые получили приказ после заката находиться на расстоянии видимости для получения возможных инструкций.

Он всё ещё находился там, когда вахта сменилась, на палубу вышел штурман, и Фентон произнес:

— Корабль ваш. Марсели и кливер. Курс норд-ост тень ост на одну склянку, потом — зюйд-вест тень вест на другую. Позвать капитана, если что-то случится — любые огни или активность на берегу. — И вполголоса добавил. — Он на салинге грот-мачты.

Джек всё ещё находился там, когда забрезжил рассвет. Когда небо медленно посветлело, он смахнул росу со своей трубы. С палубы «Минни» уже выгрузили весь груз, но это ничего не значило. Солдаты ходили взад-вперёд, и Обри отчётливо слышал звук горна, передавшего незнакомый ему сигнал. Мало-помалу красный дом вновь обрёл свой цвет, ивот уже около него видно какое-то движение, но слишком слабое, да и далеко, чтобы различить какие-то детали.

Две склянки, на палубе под ним началась уборка. К флагштоку вновь приближались, уже в двадцатый раз, но в этот раз целая группа людей. Он видел, как вынесли свёрнутое знамя, прикрепили к флагштоку, подняли, и на южном ветру затрепетало жёлтое с четырьмя красными полосками полотнище. Радость заполнила его трепещущее сердце, и Джек попытался успокоить его, сосчитав до десяти, чтобы рассмотреть ещё раз и убедиться окончательно. Капитан видел, как группа людей подбрасывает в воздух шляпы, размахивает руками и пускается в пляс: ему показалось, что он различил одобрительные возгласы с берега. Затем, перегнувшись через край, прокричал:

— Мистер Гриммонд, ведите судно в гавань.

Тело так затекло, что Джек спустился через «собачью нору», посмеиваясь над самим собой: «Боже, ну и толстозадым же я стал»! На квартердеке он отдал приказы о необходимых сигналах для транспортов, о флаге Каталонии, который должен украшать топы мачт «Ариэля» и о кофе со шведским хлебом, которых так вожделел его опустевший желудок.

— Мистер Хайд, — сказал он, — мне бы хотелось, чтобы сегодня корабль выглядел особенно опрятно. Нам предстоит встреча с важной персоной.

Пока «Ариэль» вновь пересекал ужасающую границу зоны поражения больших орудий, Обри стоял на отдраенном клочке палубы, перекусывая и попивая кофе, и заметил, что офицеры выглядят особенно встревоженными и побледневшими, всё время следя за батареями.

— Позовите канонира, — сказал капитан через минуту. — Мистер Натолл, по моему приказу мы отсалютуем крепости двадцати одним выстрелом. — Он ждал и ждал, пока «Ариэль» не оказался точно между двумя плавучими батареями глубоко в гавани и скомандовал:

— Салют!

Выстрелы звучали ясно и отчётливо, через необходимые интервалы, и когда двадцать первое орудие сказало свое слово, скалы и казематы, возвышающиеся по обоим бортам, исчезли в облаках дыма, закрывшего небо, и оглушительного звука, да что там — настоящего рёва. Облако постоянно обновлялось, получая новую порцию дыма вместе с орудийной вспышкой каждого орудия на Гримсхольме, так что для наблюдателей с транспорта казалось, что на острове начал извергаться вулкан. Этот звук был так чудесен и велик, что воздух, море и «Ариэль» задрожали, а вся команда стояла без движения, ошеломлённая, удивлённая и оглушённая, пока не смолкли последние отзвуки эха, и они не осознали наконец, что это был ответ на их собственный салют, миролюбивое приветствие.

Примечания:Фалес Милетский (640/624 — 548/545 до н. э.) — древнегреческий философ и математик.

По одной из легенд, считается первооткрывателем электричества и магнетизма (тот самый школьный опыт с янтарной палочкой и шерстяной тряпкой) [?]

Бриг-гермафродит или шхуна-бриг — имеет комбинированное вооружение брига и шхуны. От него происходит современная бригантина. Он имеет прямые паруса на фоке и косые на гроте. [?]

В оригинале судно зовётся «Humbug» – (анг.) обман, уловка, подлог. [?]

Марсий — в древнегреческой мифологии сатир, пастух, наказанный Аполлоном за выигранное музыкальное состязание. Аполлон подвесил Марсия на высокой сосне и содрал с него кожу. [?]

Речь идёт об Артемисии III — сестре и супруге Мавсол II (правитель Карии в 377—353

гг. до н. э.). Она выстроила в честь мужа в Галикарнассе великолепный Мавсолей, надгробный памятник, причисленный к чудесам древнего мира. В современном мире имя Мавсола чаще всего вспоминают в связи с понятием «мавзолей»: благодаря своей знаменитости, мавзолей в Галикарнасе приобрел статус имени нарицательного. [?]

Можно добавить следующее: Ксеркс, наблюдая битву с отдаленных холмов, принял потопленный союзнический корабль за судно противника и был горд храбростью Артемисии. Очевидно, никто не спасся из потонувших, чтобы рассказать, что случилось на самом деле. Артемисия прорвалась обратно к персам, где, согласно Геродоту, Ксеркс объявил: «Мои мужчины превратились в женщин, а женщины стали мужчинами!» [?]

Виртуозное соло в музыкальном произведении [?]

Католический гимн. [?]

Глава 9.

Из Карлскруны уходили непогожей ночью, унося с собой тревогу и оставляя позади тревогу еще ещё более назойливую, наверное, — ведь адмиралу и его политическим соратникам оставалось только ждать исхода этой чрезвычайно важной акции на дальнем конце Балтики.

Возвращались же сразу после полудня очаровательного дня. Транспорты, приз и «Плут» с тёплым зюйдом, полным ровно настолько,чтобы можно было поставить лисели, неслись по светлозелёному, едва покрытому зыбью морю. Даже переполненные людьми, плоскобортные транспорты выглядели весьма пристойно, стройной колонной следовали за «Ариэлем», выдерживая интервал в кабельтов, с «Минни» в качестве замыкающей. Встречал их как будто совсем другой адмирал — помолодевший, жизнерадостный, теперь уже совсем не язвительный или суровый. Как только стало возможно, с «Ариэля» флажными сигналами передали новости. С той самой поры флагман охватила атмосфера радостного воодушевления, и, готовясь к приёму гостей, камбуз оккупировал адмиральский кок с помощниками.

— Я так и знал! — наблюдая за приближающейся с «Ариэля» шлюпкой сказал адмирал мистеру Торнтону. — Я верил в него и знал, что он справится. Всё вышло просто прекрасно — как я и предполагал!В самой шлюпке царила мёртвая тишина: Джек был измотан, не столько по вине забот, связанных со снятием «Минни» с мели, бессонных ночей, морального напряжения и возни с официальным рапортом, а скорее из-за исключительной болтливости полковника д’Ульястрета. Полковник не говорил по-английски, но французским владел бегло, очень бегло, и болтал просто без умолку.

Джек не слишком знал язык, но как минимум понимал о чём идёт речь и, выполняя просьбу Стивена о том, что гостю следует уделить максимум внимания, часами изо всех сил старался не потерять нить беседы, а в изредка возникающие паузы вставлял подходящие замечания, которые, как он считал, являлись французскими, вроде «священное имя собаки», «дайте глянуть» и «синий живот».*1] Часами, на которые Стивен предпочёл бросить друга ради общения с новыми каталонскими пассажирами «транспортов». Сейчас, однако, полковник был нем. Даже во время мира оставаясь франтом, он, как многие солдаты, считал, что существует прямая связь между военным мастерством и безукоризненностью мундира. Его собственный ужасно пострадал из-за балтийской сырости: пурпур окантовки стал напоминать осадок со дна винного бочонка, кружева потускнели, кисточка на одном ботинке оторвалась, а хуже всего, вероятно, было то, что на мундире отсутствовали знаки различия, соответствующие его нынешнему званию. В трубу он разглядел выстроившуюся на палубе флагмана блистающую шеренгу алых с белыми лентами пехотинцев, офицеров в парадных высоких шляпах и величественного адмирала в голубом с золотом облачении. Стивен заметил, что крёстный чувствовал себя неловко, был недоволен и готов обидеться при малейшем проявлении неуважения. Задумчивое выражение лица его несколько смягчилось когда флагман начал салютовать, в этот раз персонально для одного человека и Стивен заметил, что крёстный считает стреляющие пушки, одну за другой: на тринадцатой он разомлел, четырнадцатая и пятнадцатая, обычно салютующие особо важным персонам или полным адмиралам, заставили полковника важно кивнуть. Выражение лица, однако, всё ещё оставалось напряжённым и Стивен знал, что тот не расслабится полностью, пока на борту его не поприветствуют в манере, которую он сам сочтет подобающей, пока не устроят приличный обед и пока по крайней мере пинта вина не станет плескаться под его потрёпанной портупеей.

— Мне следует обнять адмирала? — шёпотом спросил он.

— Сомневаюсь, — ответил Стивен.

— Лорд Питерборник*2] обнимал моего деда, — сверля доктора взглядом, пробурчал полковник.

Шлюпку зацепили. Короткая заминка с подачей трапа, и прибывшие оказались посреди парадной флотской церемонии: свиста боцманских дудок, надраенной меди, бряцанья и лязга оружия морских пехотинцев. Тут был и адмирал, который, протянув приветственно руку, шагнул навстречу капитану Обри.

— Я так и знал, — сказал он. — Я знал, что так всё и сложится, знал, что вы справитесь!

— Вы очень добры, сэр, — ответил Джек. — Но я всего лишь сходил туда и обратно, не более. — И вполголоса, бросив многозначительный взгляд, добавил. — Заслуги стоит искать среди других людей. Теперь, сэр, permettez-moi de — как же это будет?

— Presenter? — подсказал адмирал.

— Благодарю, сэр. Presenter. Дон д’Ульястрет — адмирал Сомарез.Адмирал снял шляпу. Полковник вскинул руки для объятий. После незначительной паузы и к вящему удовольствию квартердека, адмирал расцеловал гостя в обе щёки, совершенно искренне заверил, что рад видеть его на борту и пригласил на обед — всё это на французском, который оказался несколько лучше, чем у Джека и конечно гораздо менее отвратительным, чем у самого полковника. Адмирал был родом с острова Гернси.*3]

Пусть адмиральский язык оказался подвешен на французский манер, но желудок уж точно остался английским. Полковник узрел обед, который едва ли уступал тому, что подают в Мэншн-Хаус.

Большая часть блюд казалась ему странной, что-то вовсе было несъедобным для паписта, ведь день-то пятничный. Его усадили по правую руку от адмирала, таким образом выказав больше почестей, чем присутствующему шведскому офицеру того же звания. И он чувствовал себя довольно раскованно, не чураясь крепкого словца или грубых манер, поедая корнеплоды и свежие овощи, стараясь не оскоромиться и отгребая сколь возможно мясо, зато вознаграждая себя вином и хлебом —опрокидывал стакан за стаканом наравне с адмиралом, хотя тот был вдвое его тяжелее.

За другим концом стола мистер Торнтон рассказывал Стивену как они тосковали, когда «Ариэль» ушёл. Тоска эта стала ещё острее, когда на рассвете пришёл куттер с новостями о том, что генерал Мерсье поднялся на борт «Минни».

— Вы толкуете о беспокойстве, — Джек смог вставить слово, когда в беспрерывном хохоте со всех сторон вокруг него возникла пауза. — Но как бы вы себя чувствовали, денно и нощно неся ответственность за столько тонкое, но очень важное дело, собственность короля, постоянный риск? Вот где настоящее беспокойство, как я считаю. Нас, морских офицеров, есть за что пожалеть.

Сидящие рядом одобрительно загалдели.

— Вы, юноши, можете болтать о своих заботах, — сказал адмирал, — но что бы вы сказали, окажись под вашей командой целая эскадра? Вам не понять. Однако я совсем забыл — Обри, вы ведь командовали на Маврикии, так что вам это знакомо. Пусть так, но у вас нет ни малейшего представления о мучениях при снаряжении балтийского конвоя, с пятью или шестью сотнями «купцов», а под закрытие навигации перед зимой даже под тысячу, когда сопровождать их попросту некому. Нет. Вы в своём духе, тихонько говорите о своих опасениях, получая всю славу и большую часть призовых.

Адмирала так уважали, что в любое другое время эту речь бы оставили без комментариев, но сейчас царила такая атмосфера праздника, расслабления и бодрости, да и прекрасное адмиральское вино ходило по кругу, что пылкое несогласие вырвалось наружу: на Балтике с призовыми всегда беда, а в соответствии с новым непопулярным предписанием этот пшик ещё и делился самым скандальным образом — капитаны лишились целой одной восьмой, и эту восьмую самым абсурдным образом отдали людям, которые по сути запускали ими «блинчики».*4] Доля капитанов стала так мала, что они начали ощущать крайнюю бедность.

— Оставьте, джентльмены, — адмирал махнул рукой. — На Балтике ещё есть слава, которую можно заслужить — взгляните на Обри в его новых лаврах, да и вообще, кого волнует эта презренная нажива?

Некоторые капитаны выглядели так, будто их и правда заботил этот вопрос, а один даже вполголоса пробурчал: «non olet»,*5] но когда адмирал позвал к столу своего флаг-лейтенанта,юношу с чистым тенором, дабы тот исполнил «Сердцевину дуба», вся компания с большим удовольствием стала слушать, как тот затянул «веселее, парни, нас ждёт слава», а припев начали горланить все вместе:

У нас суда, что сердцевина дуба, Наши парни — дуба сердцевина.

Мы всегда готовы драться.

Так держать, парни, так держать...

От последнего «так держать», которое просто проревели, вино в графинах пошло рябью.

— Мы поём о славе, сэр, — пояснил адмирал полковнику д’Ульястрету.

— Для песни не может быть темы лучше, — ответил он. — Гораздо лучше, чем стенать о каких-то женщинах. Я люблю славу. И люблю петь. С вашего разрешения, я спою о лорде Питерборнике и моём деде, когда они вместе захватили Барселону — это самый славный подвиг союза британцев и каталонцев.

Песню удивительно тепло приняли. На самом деле вся вторая часть дня прошла очень весело, не только на самом флагмане, но и на транспортах, где хороводы каталонцев под звуки гобоев и маленьких барабанов танцевали на баке сардану, а формарсовые демонстрировали лучшие образчики хорнпайпа.

— Боже, Стивен, — сказал Джек, когда друзья вернулись на «Ариэль». — Не припомню, когда в последний раз мне так хотелось спать. Завалюсь в койку как только снимемся с якоря.

— Ради всего святого, скажи, что мы не собираемся снова отчаливать, без всякой передышки?

— Что?

— Мы снова уходим? Ведь на дворе пятница!

— Ну конечно. Ты ведь сам сказал, что чем скорее их вернут на родину, тем лучше. Адмирал и его советники с этим согласны. Вот у меня на руках приказы. Тебе стоит ознакомиться, они касаются и тебя. Ну а насчёт пятницы — не думаю, что это стоит считать плохой приметой, только не после того, что мы свершили.

— Мы просто группа «вечных жидов», — недовольно проворчал Стивен и взял приказы в руки. — Сдаётся мне, местное командование слишком уж настойчиво в своих притязаниях. После такого милого и, позволь мне это слово, компанейского, окончания дня, я бы скорее предпочёл иметь дело с «моим дорогим Обри«, чем с этим холодным и категорическим «сэр«, и конечно же весь текст весьма надменен, лишён обычной любезности, рассчитан на пробуждение возмущённого протеста. «Сэр, сим вам предписывается и надлежит без малейшего промедления на вверенным под вашу команду корабле Его величества, вместе с другими судами, упомянутыми в даном документе, отправиться в Ханьобуктен, где вы обнаружите конвой под защитой кораблей Его величества...«. Хотелось бы, чтобы «Плут» оказался среди них — такое двусмысленное и задиристое название. «... достигнув района Броуд Фортинс,*6] вам надлежит оставить конвой и с крайней осторожностью двигаться через Канал к Бордо, где вы должны встретить корабль Его величества «Эвридика», который передаст вам разведданные о Бискайском заливе. Оттуда вамнадлежит отправиться в Сантандер или к Проливу с той же целью... во всех вопросах, связанных с высадкой испанских подразделений, следует придерживаться советов доктора Мэтьюрина и только его... полагайтесь на его мнение относительно... маркиза Веллингтона... согласно его суждениям...» Любой здравомыслящий человек скорее бросит С. Мэтьюрина в море, чем станет спрашивать его совета... «Испанские подразделения«, ну-ну.

Стивен понял, что Джек уже какое-то время спит, но продолжал бормотать, пока не вошёл Хайд с новостями о том, что на флагмане подняли сигнал для «Ариэля», и можно выходить в море.

Лёгкий ветерок всю ночь нёс «Ариэля» и его спутников на зюйд-вест сквозь сгущающийся туман, капитан же спал мёртвым сном. К пяти часам он начал храпеть и сильный, размеренный, ритмичный звук заполнил каюту.

— Дьявол тебя побери, Джек, — сказал Стивен, безрезультатно пытаясь устроиться в койке. Храп продолжался. Стивен вставил в уши восковые шарики, но ещё ни одной пчеле не удалось произвести воск, который бы заглушил капитана Обри, так что Стивен в отчаянии покинул постель.

Чуть позже смены вахты шум стих, и Джек встал, отдохнувший и посвежевший. Его не разбудили ни корабельный колокол, всю ночь звонивший по причине того, что шлюп вошёл в туман, ни мушкетный выстрел раз в две минуты, ни стук швабр и пемзы, которые для него скорее походили на колыбельную, и ни призрачный свет разгорающегося дня. Какое-то подобие вычислительного устройства в голове капитана сигнализировало о перемене направления и силы ветра, что, принимая во внимание предполагаемый курс, с учётом сноса судна из-за течения, дало ему понять, что они вошли в Ханьобуктен.

Джек уселся, увидел, что койка Стивена пуста, открыл задвижку приглушённого фонаря, бросил взгляд на шкалу компаса над головой, на барометр — всё ещё уверенно падает — молча оделся и вышел, стараясь ступать осторожно, чтобы не разбудить полковника д’Ульястрета, которому по причине перенаселенности корабля людьми пришлось спать в столовой, так что эта угроза всегда была рядом.

На палубе дальше бушприта едва ли что-то можно было рассмотреть, но Джек тут же услышал присутствие конвоя — гудение раковин в отдалении, звон колоколов, время от времени мушкетные выстрелы, а совсем далеко — глухой грохот сигнальной пушки «эскорта»:

командующий флотилией старался удержать суда вместе. Он обменялся приветствием с лоцманом и вахтенным офицером, заметил, что хотя нижние паруса и марсели провисают на реях, невидимые с палубы брамсели должно быть наполнены ветром, так как судно идет достаточно резво. Взглянув на доску, он спросил:

— Что ж, мистер Пелворм, как вы думаете, долго ещё продержится туман?

— Сэр, я считаю, что он рассеется как только выйдет солнце. Но мне не очень нравится, что барометр продолжает падать. Рискну предположить, что скоро задует с норда, а потом опять с веста. А для такого конвоя Лангеланнский пролив вовсе не так и широк.

По какой-то причуде ветра до них донёсся страстный выкрик шкипера, причём так отчётливо, будто прозвучал не на другом конце залива, а не далее, чем в сотне ярдов: «Если запутаешь мне трос в клюзах, я твой трос просто перережу, ты, неуклюжий датский содомит». Сразу после этого откуда-то сверху послышался голос Стивена, говорящий, что если капитан Обри поднимется, тоувидит весьма запоминающееся зрелище. Он может легко и безопасно влезть с помощью тех верёвок слева, по левому борту чуть впереди.

— Какого дьявола вы позволили ему туда забраться? — следуя за мистером Фентоном, спросил Джек. — Он наверное на салинге. — И уже вверх выкрикнул: — Держись. Не двигайся. Я буду через минуту.

— Мне очень жаль, сэр, — отвечал Фентон. — Они просто сказали, что полезут на топ, мистер Ягелло и он.

— Наверное этот феномен можно назвать «гапакс»,*7] — прозвучал голос Стивена.

— Гапакс, — стремительно поднимаясь пробормотал Джек. Они оказались не на салинге. Каким-то чудом им удалось взобраться на брам-рею. Там они и стояли, ногами на пертах, а руками держась за различные снасти, свесившись через рей к вящему облегчению Джека. Довольно сносно расположившись, Стивен явно был в хорошем духе, Ягелло же, напротив, гораздо менее радостен, чем обычно.

— Вон! — воскликнул Стивен, когда Джек появился у хилых вант брам-стеньги. — Разве не удивительно? — Он осторожно указывал пальцем куда-то, и Джек проследил за ним на зюйд-вест.

На этой высоте они оказались выше низкого одеяла тумана, накрывшего море: над головой было небо, а воды внизу не оказалось, как и палубы, — лишь ровный слой белого тумана, четко отделённого от чистого воздуха. Впереди по правой скуле и к правому траверзу поверхность мягкой непроницаемой белой пелены была пронизана бесконечным количеством мачт, вздымающихся из этой мистической дымки к чистому небу. Небу, которое, казалось, принадлежало совершенно иному миру.

— Разве не удивительно? — повторил Стивен.

Обыкновенно Джек был добродушным человеком, но сегодня он ещё не завтракал, да и наблюдать друга, доверившего собственную жизнь незакреплённому сигнальному фалу, было выше его сил.

— На палубе! — заорал он. — Завести сигнальный фал. Закрепить все снасти, относящиеся к грот-брамселю. — И уже спокойно добавил: — Удивительно и необыкновенно. Стивен, отпусти эту снасть, поднимись на рею и направляйся к драйрепу. Я помогу поставить ногу.

— О! — сказал Стивен, с удивлением раскинув руки. — Я вовсе не нервничаю. Пока не видно палубы, страх высоты будто прошёл. Уверяю, я совершенно спокоен. Но скажи, ты когда-нибудь наблюдал подобное зрелище?

— Не более чем несколько сотен раз, — сказал Джек. — Мы называем это «дневным мерцанием». Такое часто бывает, когда ветер дует похожим образом или штилеет — туман рассеется, как только выйдет солнце. Но я благодарен, что ты до завтрака позвал меня на такую высоту, чтобы вновь лицезреть эту картину. Ставь сюда ногу, как в стремя — да ты запутался!

Башмак застрял в мусинге. Мистер Ягелло, не трогайте риф-сезень. Стивен. Дай же руку, только не спеши.

В этот момент Стивен внезапно сорвался с рея. Он не рухнул камнем вниз — сильная рука Джека смогла направить его к эзельгофту, но башмак продолжил свободное падение на палубу.— Спасибо, Джек, — прошептал доктор ловя ртом воздух, когда его прочно усадили на салинг и обвязали тросом. — Я тебе очень благодарен. Должно быть, я оказался слишком самонадеян.

— Похоже, что так, — кивнул Джек. — Ради всего святого, как тебя угораздило забраться на такую высоту? Ягелло, не трогайте риф-сезень. Я ведь просил вас обоих не лазать наверх.

— Дело в том, что мистер Ягелло оказался в несколько затруднительном положении.

— Он окажется в мире ином, если не перестанет трогать тот риф-сезень. Мистер Ягелло, оставьте же его. Подтянитесь к той платформе и направляйте к большому блоку.

— На палубе мы не могли продолжить дискуссию, так как матросы со своими швабрами постоянно просили нас подвинуться, так что мы решили подняться на марс. Но там тоже были вёдра с водой, и мы полезли выше. В своей постели он обнаружил женщину.

— Вот оно что, — сказал Джек. — Мистер Фентон, позаботьтесь о башмаке доктора.

— Именно, сэр, — двигаясь к заднему брасу кивнул Ягелло. Его побледневшая физиономия теперь оказалась обращена к ним. — Я обнаружил её, когда вернулся к себе в каюту, совсем недавно.

— Чем же вы были заняты всю ночь?

— Играл в карты в кают-компании с каталонскими офицерами.

— Я полагаю, что она не собиралась отправляться с нами в поход?

— Нет, сэр, вовсе нет.

Джеку было совершенно очевидно, что для обсуждения подобного вопроса место выбрали более чем странное: двое «сухопутных», балансирующих в неудобных позах между землёй и небом, и лишённый завтрака капитан.

— Мистер Фентон, пришлите мне пару марсовых с одношкивным блоком и линём, — прокричал он вниз.

Пока их ждали, Стивен вполголоса сказал: — Ну вот. Почти кончилось. И всё же в нашем прозаичном мире эта картина просто изумительна.

Из поднимавшегося и исчезающего с первыми лучами солнца тумана вынырнули 783 судна, — «купцы», за исключением одного фрегата, старушки «Юноны», трёх шлюпов и куттера.

— Никогда не видел столь громадной иллюстрации масштаба морской торговли и взаимозависимости наций, — добавил он.

— Охус в той стороне, — кивнул Джек по направлению к теперь уже ясно видимому на берегу городу. — Леди сможет позавтракать на берегу. Мистер Фентон, спустить гичку.

Появились марсовые, один из их принёс башмак Стивена. Джек обвязал петлю вокруг талии доктора, закрепил узел, велел «майнить помалу», и Стивен начал свой малопочётный спуск, который он обычно и совершал.

Ягелло отправился следом, затем спустился Джек. Квартердек был заполнен зубоскалящими в ожидании зрелища людьми.— Что ж, мистер Ягелло, — сказал Джек. — Вы должны известить леди, что через две минуты ей следует сойти с корабля. Нельзя терять ни минуты.

— Простите, сэр, — ответил Ягелло, — но я не могу. Это так невежливо. И так тяжело, ну вы же понимаете — все эти слёзы и упреки. Может быть мистер Пелворм будет столь любезен? Он знает даму, да и по-шведски говорит. Мистер Пелворм женат.

— Так вы знакомы с той леди, мистер Пелворм?

— Издалека, сэр, издалека. Я просто видел её раньше. Кто же, бывая в Карлскруне, не посещал театр? Возможно, говорил с ней раз или два, просто чтобы скоротать денёк, вот как и сейчас, когда она поднялась на борт, но только в присутствии офицеров. Эта особа известна всем и каждому как «Наслаждение Джентльмена». Кроме того, мне сказали, что она теперь пассия губернатора... поющая шлюшка, которая весьма прилично стоит, как бы сказал поэт. Но если вы ходите, чтобы я сбагрил её на берег, сэр, я тут же с ней поговорю — поговорю с ней словно строгий голландский дядюшка.

— Именно, мистер Пелворм, — кивнул Джек. — На военном корабле женщинам не место.

Пелворм кивнул и тяжёлым шагом отправился вниз, напустив на лицо суровое, твёрдое и отчасти жестокое выражение.

Возможно и поющая шлюшка, но когда самые невозмутимые и испытанные матросы средних лет на шлюпке везли её к берегу, по отношению к «Ариэлю» она выражалась жёстко и отнюдь не музыкальным голосом.

— Что она там говорит? — спросил Стивен.

— Чресла развратные, а сердце что камень, — ответил Пелворм. — Это из стиха.

— Но ведь это ложь. Она о моих чреслах ничего не знает и никогда их не видела, — со своего наблюдательного пункта позади бизань-мачты воскликнул Ягелло. — Я её не приглашал и молил меня покинуть.

— Если бы все проблемы решались так просто, — пробурчал Джек, наблюдая как Наслаждение всё сильнее уменьшается в размерах. — Мистер Фентон, мы можем пристать к «Юноне» и забрать гичку по пути.

— Трусы, — пробормотал Стивен, глядя на Джека и Ягелло. — Ничтожества. — Осмотрев палубу, он заметил, что кроме нескольких ухмыляющихся увальней, большинство выглядело пристыженными и встревоженными.

— Вот ведь что любопытно, — сказал Джек Стивену за завтраком. — Я знал, что Ягелло отправился на берег пока мы были на борту флагмана, и он вернулся не ранее чем за полчаса до того, как три юных дамы прибыли на шлюп. Две из них – дочери шведского адмирала — на удивление милые, со слов Хайда, — а третья эта самая сражающее наповал Наслаждение. Но хоть ты режь, не пойму, что они все в нём находят? Он прекрасный малый, конечно же, но ведь ещё так юн. Сомневаюсь, что даже бреется чаще раза в неделю. А кроме всего прочего, весьма походит на девушку.

— Кажется, об Орфее говорили так же. Но это не помешало женщинам растерзать его на куски.

Увы, его голова, безбородая голова, плыла по Гебру вместе со сломанной лирой.— О боже, вот и полковник, — схватив свою чашку и тост, Джек бросился на палубу.

Там он и провёл большую часть дня. Морось окончательно рассеяла туман и заставила полковника отсиживаться внизу. И хотя конвой не намеревался отправляться в путь до самого вечера, «Юнона» попросила Джека занять позицию в середине колонны, а продвижение «Ариэля» вместе с транспортами через всё это скопление судов с лёгким и переменчивым ветром заняло очень много времени, в основном из-за того, что «купцы» лежали в столь случайном и причудливом порядке, будто их капитаны не могли отличить сено от соломы, а правый борт от левого. Как бы то ни было, капитан Обри встретился с полковником за обедом, когда кают-компания пригласила обоих на это благородное действо, и Джеку пришлось около часа терпеть пытку французским, в основном, насколько он понял, относительно женщин д’Ульястрета, целых батальонов женщин, со слов последнего, как холостых, так и замужних, включая некоторых весьма милых особ.

Из Риги пришли последние участники конвоя, а с ними и свежий норд-остовый бриз. «Юнона»

тревожно вела подсчеты, едва делая паузу в поднимаемых сигналах и получая бессмысленные или противоречивые ответы, особо акцентируя внимание на пушках. Во все стороны сновали шлюпки, чтобы передать пожелания своего капитана, прорычав их прямо в ухо. Наконец организация столь огромного конвоя подошла к концу, и «Юнона» дала команду сниматься с якоря. Появились тысячи и тысячи парусов, серое небо бухты стало казаться светлее, и суда двинулись тремя бесформенными частями, мягко скользя в ночи со скоростью самой медленной, неуклюжей, неукомплектованной, перегруженной пинки из Корка.

Несмотря на то, что все суда несли огни на топах, эти аморфные группы к рассвету ужасно расползлись, однако задувший норд-ост согнал их в какое-то подобие порядка и к закату доставил к труднопроходимому каналу Фемарн. Затем ветер внезапно зашёл в зюйду и стал попутным для ещё более сложного пролива Лангеланн. Ночью они пробрались через длинный канал, едва притрагиваясь к парусам или брасам. С берега открывался удивительный вид, будто на небе высыпало бессчётное количество ярких звёзд, которые к тому же отражались в море. Они шли с ветром, который удерживал вражеские канонерки в порту и единственным несчастным происшествием стала дьявольская попытка одного «датчанина» проникнуть в колонну в надежде захватить отбившееся судно и быстро увезти его в Сподсбьерг. Однако, его обнаружили. Сигнал о присутствии чужака заставил шлюп в конце конвоя ринуться вперёд, и хотя «датчанин» и впрямь рванул в Сподсбьерг, но рванул туда в одиночку, с изорванными парусами и пятью зияющими брешами в корпусе выше ватерлинии, а весь причинённый им урон состоял в том, что трое «купцов» в панике навалились друг на друга бортами и их пришлось взять на буксир.

Это произошло в полночь, и так далеко от головы растянувшегося конвоя, что на «Ариэле» едва ли об этом знали. Когда серый дождливый рассвет осветил ещё более серое море, авангард уже вышел из Большого Бельта, оставив остров Зеландия едва виднеться на правом траверзе, а Фюн теряться в дождевой дымке далеко слева.

— Что ж, мистер Пелворм, — стряхивая влагу с промокшего бушлата и разглядывая плотным потоком несущиеся с юга облака сказал Джек, — боюсь, вы ошиблись насчёт того ветра с норда.

— Не буду жаловаться, сэр, — ответил Пелворм. — Что бриз, что переход, о таких можно только мечтать — ответ на молитвы юной девы, как сказал бы поэт. И рискну предположить, нас несёт прямо в Каттегат. Помяните моё слово, сэр, тот ветер ещё придёт, я лишь надеюсь, что мы успеем с наветра обойти Скаген. Не стоит отправляться в плавание в пятницу, да ещё тринадцатого числа,с женщиной на борту, и если не дует ветер. Я ничуть не суеверен. и мне всё равно, если кошка перебежит дорогу, да и гадание на кофейной гуще оставляю миссис Пелворм, но ведь очевидно, что все эти морские приметы не берутся из головы, откуда-то же они взялись. Дыма без огня не бывает. Кроме того, барометр всё ещё падает, но даже если бы не падал, пятница есть пятница.

— Что ж, может быть. Но по большей части эти знаки — много слов, да нет волков.*8]

— Разве там не о шерсти говорится, сэр?

— Да ладно, мистер Пелворм! — Джек в голос рассмеялся. — Кто бы стал часто кричать «шерсть»?

Какой в этом смысл? В шерсти нет никакой угрозы, знаете ли, вот вам моё слово, и лучше просто не скажешь. Нет, ваши приметы о грозящей беде — а они были и перед Гримсхольмом, и посмотрите как всё вышло, — это всё крики, где волками и не пахнет. Хватит с меня примет, — капитан ухватился за кофель-нагель. — А вот падающий барометр — совсем из другой оперы. Тут речь идёт о науке.

— Как скажете, сэр, — лицо Пелворма приняло упрямое выражение. – Есть многое в природе, капитан Обри, что и не снилось нашим мудрецам.*9]

— Мудрецам, мистер Пелворм?

— О, это такое выражение, сэр. Я не хотел проявить неуважение.

— Мудрецам, мистер Пелворм, — начал Джек, но замолчал, так как увидел штурмана, который с перекошенным от ужаса лицом мелкими напряжёнными шажками приближался к первому лейтенанту на подветренной стороне квартердека. — Что стряслось, мистер Гриммонд?

— Сэр, — странным голосом начал он. — Мне ужасно жаль, но хронометр сломался. Я уронил его на палубу.

Он протянул руки, раскрыл ладони и продемонстрировал груду деталей, оставшихся от хронометра «Ариэля». Упал прибор очень неудачно, ударившись самым уязвимым сочленением о рым-болт, и части механизма разлетелись по всей палубе.

Спрашивать штурмана для чего он сверялся с хронометром в это время дня, совершенно не предназначенное для измерений, не было никакого смысла, да и удивляться, как тот умудрился его уронить. И хотя эти вопросы возникли сами собой, вместе с замечанием о том, что любой, имеющий дело со столь хрупким прибором, должен быть предельно аккуратен, Джек сказал лишь:

— Что ж, мои ручные часы достаточно точны. Хотя вроде бы часы доктора ещё лучше.

— Стивен, случилось страшное, — сказал он доктору. — Хронометр сломан. Одолжишь свои часы?

— Конечно, с удовольствием, — ответил Стивен, передавая свой великолепный «Брегет». — А что стряслось с другими хронометрами?

— Других нет.

— Брат, я помню, что видел их целую кучу на различных судах. Ещё помню, как смутился один юноша, пытавший понять их предназначение пока ты его стращал, одной рукой держа карманные часы, а другой тыча в небесный тела.— Да, у меня всегда был собственный хронометр с тех самых пор, как я смог себе его позволить. А если капитан покупает себе один, адмиралтейство позволяет ему иметь ещё два. Иначе ему положены одни лишь часы, и то в большинстве случаев, если корабль идёт в иностранные воды.

— Этот механизм нужен чтобы вычислить широту, если не ошибаюсь?

— По правде, Стивен, большинство при поиске широты полагается на секстант. Секундомер скорее для другого — про восток и запад, знаешь ли.

— Восток и запад относительно чего, бога ради?

— Ну, от Гринвича, вообще-то.

— Навигатор из меня никакой, — Стивен пожал плечами.

— Ты слишком скромничаешь, — ответил Джек.

— ... хотя я всегда удивлялся, как вы — моряки находите путь среди промозглых просторов океана. Но из твоих слов понятно, что для твоих собратьев Гринвич почище Иерусалима, прям центр вселенной — вон Гринвич, где живёт много мегер, ха-ха-ха — и пока бедняки могут определить положение только относительно севера и юга, верха и низа, брат побогаче еще разберётся где право и лево. Нет сомнений, что разумное зерно тут есть, хотя оно от меня и ускользает, как я не понимаю и пользы от использования хронометра, с упором на точность измерений, которая суть вещь весьма спорная, и в Небесах, как говорят, почти неведомая. Скажи же мне, он и правда может показать где ты находишься, или это просто ещё одна ваше морское — о, я не должен говорить суеверие, — вроде салютования гипотетическому распятию на квартердеке?

— Если на борту есть значение точного гринвичского времени, если есть механизм, его показывающий, то при точном полуденном наблюдении можно правильно определить долготу, не говоря уж о затмении и более веских отметках. У меня дома осталась пара устройств производства Арнольдса, жаль что не взял их с собой, так они всего на двадцать секунд убежали за плавание от Плимута до Бермуд. В этих водах они бы показали наше расположение, указали где восток, а где запад с точностью до трёх миль или около того. Астрономы могут говорить что угодно, но хорошо настроенный хронометр — это просто предел мечтаний! Представь, что ты путешествуешь с часами, настроенными на Гринвич в своём кармане и предположим, что совершив полуденные наблюдения, обнаруживаешь, что солнце к пяти минутам первого ушло к югу. Тогда ты бы узнал, что находишься почти точно на меридиане Винчестера и необходимость искать верстовой столб просто отпадёт. То же самое верно и в море, где эти самые столбы достаточно редко встретишь.

— Боже, Джек, какие только вещи ты мне не рассказываешь. Рискну предположить, что то же верно для, скажем, Дублина или Галуэя?

— Не стану ничего утверждать об Ирландии, где у людей крайне странное представление о времени, но в море, уверяю тебя, всё работает. Для этого я бы и хотел позаимствовать твои часы.

— Увы, дружище, они не только установлены на время Карлскруны, но и отстают где-то на минуту в день, что для твоих вычислений вылилось бы в погрешность, вероятно, где-то миль в двадцать.

Боюсь, нам придётся взять пример с древних и прижаться к берегу, переползая от мыса к мысу.— Очень сомневаюсь, что древние поступали подобным образом. Можешь представить, чтобы кто-то, находясь в своём уме, шёл, имея в поле зрения подветренный берег? Нет, я предпочитаю открытое море. Кроме того, эти древние нашли путь в Новый свет и обратно, имея лишь лот, впередсмотрящего и зная широту. В любом случае, до минуты точные часы при плохой погоде всё равно сослужат добрую службу. Я отправлю сигнал «Юноне» и настрою их в соответствии с ответом.

Он прислушался, так как до них долетел голос полковника д’Ульястрета, распевающего «Bon cop de falc».*10] Тот брился, готовясь к первому выходу: грубый, неприятный голос, напоминающий карканье Стивена.

— Слушай, мои планы насчёт ужина изменились. Модсли обещал угостить бараньей отбивной.

— Полковник будет разочарован, не увидев тебя за ужином. Кроме того, море ведь неспокойно, да и погода не очень.

— Нельсон как-то сказал, что любовь к родине греет его лучше шинели. Моя обязанность находиться на палубе, какой бы ни была погода, и делать точные наблюдения. Ты передашь мои извинения: как офицер, полковник конечно же поймёт. Кроме того, ты можешь пригласить Ягелло — он его и развлечёт. Литовец по-французски говорит почти так же хорошо, как я сам. Конечно, так и нужно сделать — пригласи Ягелло.

Капитан Обри совершил весьма трудное путешествие, добираясь до «Юноны», возвращение же выдалось ещё тяжелее и мокрее, и хотя ему придавал сил основательный обед у Модсли.

Временами он сам, старшина шлюпки и остальные пассажиры думали, что они недооценили стихию — эти уродливые мелкие моря, обдуваемые сильными ветрами, вполне могли лишить жизни. Как бы то ни было, капитаны отужинали около жарко натопленной печи. Когда Джек поднялся на борт в своём насквозь промокшем бушлате, то поймал на себе полный триумфа взгляд лоцмана.

— Что ж, мистер Пелворм, — сказал он, — вот наконец и ваш ветер. Но я хотя бы надеюсь, что задуло достаточно поздно, и мы успели обойти Скаген.

— Я тоже надеюсь, сэр, уверен, что смогли, — ответил Пелворм, очевидно убеждённый, что ничего предпринимать не стоит. — Но темнеет очень уж быстро, а когда ветер окончательно зайдёт к норду, — прощай, адье.

— Ну и вредина же этот старина Пелворм, — сказал Джек, переодевшись в те немногие сухие вещи, которые у него остались. — Он бы скорее неделю гонял нас взад-вперёд, пытаясь вывести судно из Слива, а после пошёл бы в Кунгсбакку, где можно дождаться нужного ветра, чем признал бы, что его предсказания не сбылись. Он принесёт нам несчастье. Мингус, — позвал он стюарда, — отнеси эти вещи на камбуз и просуши, и позаботься о кружевах если дорожишь своей шкурой.

Стивен, я собираюсь поспать до смены вахт, впереди тяжёлая ночь. Где полковник?

— Уже отправился на боковую. Его беспокоит качка, хотя наилучшие пожелания и извинения он всё же передал.

Ночь и правда выдалась тяжёлая, однако Стивен и Ягелло стали свидетелями лишь отдельных её эпизодов: глухой шум, хриплые выкрики навигационных команд, звуки дудки, приглушённый топот ног, когда нижнюю вахту вызывали наверх убирать или ставить парус и дикое раскачиваниефонаря, освещавшего их обтянутый зелёным сукном карточный стол. Они забросили шахматы и сели за пикет: Стивену всегда фартило в карты. Ягелло же напротив — постоянно везло как утопленнику. К трём склянкам ночной вахты он проиграл все свои деньги, и поскольку они условились играть только на то, что есть в карманах, игра подошла к концу. Литовец завистливо смотрел на лежавшее перед Стивеном состояние — семнадцать шиллингов и четырёхпенсовик, заработанные в основном на мелких ставках — однако какое-то время спустя его природная живость вернулась, и он пообещал, что как только ступит на сушу и обналичит один из своих векселей, обязательно возьмёт реванш.

— Наверное, это будет на следующей неделе? — уточнил он.

— Вы слишком оптимистичны, — ответил Стивен, сходив тузом пик, а за ним тузом червей. — Из того, что мне сказал мистер Пелворм, этот видавший виды балтийский лоцман, это скорее всего произойдет в следующем году.

— Но я вроде бы слышал, что речь шла о четырёхдневном переходе — мы вернулись очень быстро — и ветер сейчас дует в сторону Англии. Мистер Пелворм просто рассказывает страшилки —мне он поведал то же самое.

— Конечно, у мистера Пелворма, как и у многих других моряков, есть дурацкая привычка пугать «сухопутных». И если быть точным — ветер дует с норд-оста. Но вы должны учесть, что мы ещё не вышли из пролива и не обогнули Скаген, а ветер продолжает заходить к норду.

— И вправду, — вмиг побледнев, кивнул Ягелло.

— Как офицер кавалерии, — продолжил Стивен, — вы, вероятно, не до конца понимаете всю важность, фундаментальную важность ветра в морских миссиях. Я и сам не до конца это понимал, пока не провёл в море много лет. Предположим, что эта монета в три шиллинга — Скаген, этот пользующийся дурной славой мыс, грозящий многим судам смертью, — сказал он, поместив монету на левую половину стола. — А это, — поместив другую справа, — Гётеборг на шведской стороне. Между ними что-то около десяти лиг расстояния. Тут, где-то позади нас, — остров Лесё.

За кормой, как говорится, конвой, обозначим его этими монетами в пенни и полпенни. Теперь вы видите, что нос судна может быть обращён к ветру не ближе, чем на шесть румбов или тридцать шесть с половиной градусов. И хотя, конечно же, судно способно идти так круто к ветру, на самом деле истинный курс конечно же будет несколько иным, потому что также существует боковое отклонение, на которое моряки делают поправку и называют «сносом». Его величина зависит от силы и высоты волн, а также от массы других факторов, но я могу сказать, что в существующих условиях это составит что-то порядка двух румбов. То есть, мы и правда движемся под правильным углом к ветру.

— Тогда, выходит, всё хорошо? — воскликнул Ягелло. — Потому что с ветром норд-ост мы обойдём Скаген.

— Желаю этого от всего сердца! Но если ветер зайдёт к норду, задует на четыре румба между норд-остом и нордом, другой подходящий угол неизбежно сдвинет надлежащий курс к югу. И вы конечно же понимаете, что курс проходит по мысу как только переваливает за пятнадцать градусов, то есть значительно меньше четырёх румбов, о которых я веду речь. К тому же, мистер Ягелло, даже если нам удастся проползти вокруг Скагена, мистер Пелворм божится, что ветер зайдёт к норд-весту, а может быть и точно к весту, усилившись ещё больше, чем сейчас. А если ветер станет штормовым, то снос, о котором я говорил, тоже усилится, ведь тогда придётсясвернуть марсели, или, как говорят, «убрать», что вероятно, будет стоить четырёх румбов. Так что после Скагена под ветром у нас окажется бухта Джаммербугтен, с ветром, дующим точно в неё.

Так что мы будем идти уже не под нужным углом, а скорее под углом в сто двадцать градусов, мало-помалу приближаясь к неприятельскому побережью и его смертельным скалам. Мы можем бросить якорь, но при штормовом ветре зацепиться якорем крайне сложно. Он тащит, корабль ползёт. И в последующие часы у нас хватит времени оплакать нашу несчастную судьбу, бесконечно сожалея о не реализованных возможностях, не пережитых удовольствиях, даже о каких-то ошибках. Вот что, мистер Ягелло, мой бывший товарищ по плаванию называл непроходимым ужасом перед подветренным берегом. Неудивительно, что капитан Обри считает, будто берег слишком близко, когда он от нас в двадцати милях, а мистер Пелворм, который видел, как бесчисленные корабли конвоя вместе с двумя военными судами по несчастью в щепы разбились о рифы Джаммербугтен, желает спуститься под ветер, или подняться, или вообще махнуть в Кунгсбакку.

Дважды за остаток ночи доктор слышал, как Джек спускался вниз и, стараясь двигаться бесшумно, пил из кружки негус*11] или перехватывал ломоть шведской булки. Однако крепко заснув вскоре после рассвета, он встретил друга только за завтраком.

Розовое и начисто выбритое лицо капитана Обри всё же хранило следы долгой и наполненной тревогами ночи. Оно было осунувшимся, сам же капитан поглощал пищу просто-таки с волчьим аппетитом.

— Вот и ты, Стивен, — воскликнул он. — Доброго тебе утра. Я уже какое-то время не заглядывал, чтобы тебя проведать, и мне жаль признаться, но я съел последний ломоть бекона. Тарелка опустела до того, как я спохватился.

— Вечно рассказываешь мне одни и те же подлые сказки, — проворчал Стивен. — Могу я хотя бы надеяться, что кофе ещё остался?

— Появись ты раньше, то и бекон бы застал, — ответил Джек. — Ха-ха-ха, Стивен, ты слышал? Спас бекон*12] — вот уж озарение на меня нашло.

— Нет ничего лучше незамутнённого ума, — прокомментировал Стивен и несколько позже добавил: — Скажи же, как прошла ночь? Где мы?

— Было непросто, но благодаря богатому опыту мне удалось справиться, и посреди ночной вахты мы прошли Скаген, хоть и с крошечным гандикапом — не более пяти миль.

— Так мы обогнули его? — уточнил Стивен, почёсывая трёхдневную щетину. Он ещё не до конца проснулся. Воспоминания о эротическом сне (первом с момента возобновлённого знакомства с Дианой) всё ещё занимали разум. Он выглядел неопрятно и не успел умыться, а мысли ещё не собрались в кучу, тогда как Джек находился в высшей точке прилива своей дневной активности.

— Да, мы мчимся под всеми незарифленными парусами с хорошими семью узлами, дует норд-ост. Когда поднимешься на палубу, в пяти или семи лигах слева по траверзу сможешь увидеть Холмс. Бедняге Модсли пришлось спуститься под ветер, со всеми этими неумелыми «купцами».

Конвой ушёл в Кунгсбакку.

— Только не говори, что и «транспорты» отвернули, упаси господь! Скажи, что им удалось пройти с нами!— Ну конечно же! Что ты за человек, Стивен! Как бы я мог оставить их в Сливе? Они конечно мореходы так себе, но близко к ветру ходить способны, как и «Ариэль». Да и капитаны хорошие, похожи на военных. Я приглашу их на обед как только погода утихнет.

— Так значит пелвормовский вест не задул?

— Пока не показался ни в каком виде.

— А я тут рассказывал Ягелло об опасности подветренного берега с массой технических деталей, которые бы тебя удивили, — Джек улыбнулся. — Да и величина моего денежного счёта тебя поразит, — добавил Стивен. — И я льщу себе, что ты бы по высшему разряду оценил моё описание тому липкому и продолжительному ужасу, который сопровождает судно, оказавшееся в подобной ситуации.

— Уверен в этом, — веско ответил Джек. — Преувеличить тут нельзя, даже если захочешь.

— Сам не знаю, зачем я это сделал, — продолжил Стивен, после кофе став больше походить на человека. — Возможно, так проявилось какое-то неясное расстройство моего чувства юмора.

Намерения были самые злостные: я хотел, чтобы он почувствовал себя неловко, напрочь отбросил свою обычную жизнерадостность. И кажется, я преуспел: по крайней мере, к делу подошёл серьёзно и говорил правду. Но теперь сожалею.

— Не стоит тревожиться. За ночь страх прошёл, если тебе вообще удалось его напугать. До того как спуститься вниз, я видел как он бегал по палубе, смеясь во весь голос.

— Что за жизнерадостный проныра, — с тостом в руке сказал Стивен, наконец почувствовав, что мозги пришли в норму. — Хоть мне и нравится Ягелло, и я ценю его вклад, временами его молодость, энергия, весёлое настроение и красота порождают в моей душе настоящую неприязнь. Конечно, это всё из зависти, чистой, низменной и постыдной. Меня никогда не преследовало ни одно Наслаждение Джентльмена, ни в молодости, ни когда-либо ещё.

— Он привлекательный юноша, вот уж точно. Но клянусь честью, не понимаю, что женщины в нём находят?

— Это последний тост, я полагаю?

— Боюсь, что так, — кивнул Джек. — И боюсь, свежего хлеба, чтобы сделать новый, мы не увидим до самого Даунса.

— Когда это случится, как ты думаешь?

— Теперь, когда мы не привязаны к этим бездельникам в конвое, и если продержится ветер — через пару дней. Но я бы не стал на него полагаться: погода изменчива — барометр скачет то вверх, то вниз, к четвергу возможно достигнем Броуд Фортинс, а там и в Канал войдём.

Погода и правда стояла странная: капризная, беспорядочная и непредсказуемая. Под неё приходилось подстраиваться: ветра менялись от норд-оста к норд-весту, от тихого переходя к почти штормовому, когда приходилось брать рифы на парусах, часто лил дождь и усиливались волны. По крайней мере, это заставляло полковника держаться внизу, иначе бы Джек чувствовал себя некомфортно. Прежде всего, он отчаялся устроить встречу капитанов «транспортов», всех как один лейтенантов в зрелом возрасте, испытывающих нехватку влияния или успешных миссий,которые нужны для повышения, но прекрасных моряков, сумевших провести свои суда в манере, которой он от всего сердца восхищался, лишь самую малость отстав от «Ариэля». Затем при счислении пути ему пришлось делать поправку на запутанные течения Северного моря, ошибочные магнитные склонения компаса, отсутствие наблюдений и поломку хронометра. Всё это превратило обычный и весьма простой переход в бесконечный тревожный тест на способность к навигации по интуиции, с жуткими последствиями, если чутьё даст маху. Конечно, не с одной лишь интуицией, ведь хотя большую часть времени небо оставалось непроницаемым, а по серым волнам мало о чём можно было судить — дно этого мелкого моря представляло собой мозаику различных цветов и лот продолжали забрасывать регулярно — промокшие и несчастные матросы у наветренных клюзов день и ночь тянули свою унылую песню — и вместе с Пелвормом и штурманом Джек непрерывно рассматривал образцы, которые прилипали к смазанному жиром лагу: серый песок, чистый жёлтый песок с ракушками, тина, мелкие чёрные камешки, галька.

Каждый кубик этой мозаики позволял привязаться к участку размером в несколько миль, разные люди оценивали образцы несколько по-своему, так что рулевой и штурман подчас диаметрально расходились во мнениях. Бывало, Джек уже хотел уточнить путь у многочисленных английских или голландских рыбаков, которые вели промысел среди этих рискованных банок на своих высоко сидящих доггерах, скутах, гукерах и даже бугалетах и которые ещё больше осложняли переход, постоянно оказываясь на пути и до последней минуты не отворачивая в сторону или внезапно выскакивая из мрака без единого огня, так что приходилось спешно обстенять паруса. Как большинство английских капитанов, Джек никогда не мешал рыбакам, не зависимо от их национальности. И дважды он был из мрака по-датски обруган за то, что посмел запутать чей-то лотлинь. Что до часов Стивена, — это был изысканный механизм и великолепно подходил для измерения пульса, но он совершенно точно утверждал, что судно находится в десяти милях от мели Галлопер к тому времени, как они уже могли невооружённым взглядом наблюдать как охраняющий банку плавучий маяк зажёг свой фонарь.

— С божьей помощью, мы не наскочим прямо на мель Гудвин, — сказал Джек штурману, когда «Ариэль» со спутниками сменил направление и нырнул в глубоководный канал.

— О, сэр, — сказал Гриммонд, не ожидавший, что столь грандиозная фигура может говорить в шутку, — уверен, что она от нас далеко к зюйду.

Они прошли Гудвин, как ранее миновали банку Хэддок, Леман, Оуэр и Внешний канал. В итоге ясным утром достигли Даунса и весьма удачно: весь рейд оказался забит судами, сформированными конвоями, вест- и ост-индийскими, конвоями в Средиземное море или к побережью Гвинеи, и если бы погода оставалась столь же капризной, как в последние несколько дней, сквозь все эти разномастные флотилии было бы трудно протиснуться. Лишь несколько «купцов» отправлялись в одиночку, несмотря на благоприятный ветер: французы крутились на выходе из канала и прошёл слух, будто американские фрегаты переместились к Лендс-Энд.

«Ариэль» сбавил ход ровно для того, чтобы окликнуть лоцманский катер из Диля, дабы высадить мистера Пелворма на берег.

— Помяните мои слова, сэр, — переваливаясь через борт сказал он, — ветер к весту ещё зайдёт, что бы мистер Гриммонд ни говорил. И когда зайдёт, то задует так сильно, что только держись.

Он спустился на три шага по лестнице и замер, над поручнями виднелись одни только глаза.— Мрачный берег стонет и дрожит насколько видит взор, сама природа, трепеща, ужасный терпит хор,*13] — продекламировал он. Глаза на миг бросили особенно важный взгляд, после чего скрылись.

Весь квартердек нахмурился: пусть Пелворм бывалый и уважаемый лоцман, но это зашло слишком далеко, сродни неподчинению капитану.

— Поставить грот-марсель, — сильным и недовольным голосом сказал Джек. Потом завёл разговор со Стивеном: — Я рад, что мы избавились от мистера Пелворма. Он отличный лоцман, но слишком много болтает. Вся эта поэзия и поговорки отнюдь не всегда к месту на квартердеке военного корабля, особенно если это касается такой темы. Матросы могут растревожиться.

Возможно, это было правдой. Прояснившееся было небо казалось отталкивающим. И хотя вроде бы ветер наконец зашёл к норд-осту, Джек не собирался терять ни минуты, спускаясь по Каналу под громадой парусов, пока не обогнёт Уэссан, за которым свободного пространства предостаточно. Он даже не собирался сбавлять темп, чтобы принять припасы с грузовых ботов, что крутились вокруг корабля, решительно заявив: «Мы здесь не для того, чтобы набивать парусину лобскаусом*14] или лопать пудинг, а доставить каталанские войска в Сантандер как можно скорее — сушёных бобов дотуда вполне хватит». Так что подгоняемые свежим ветром, приливом и чувством безотлагательной срочности. они отправились на зюйд-вест.

Устойчивый ветер вниз по Каналу был достаточно редким явлением. Зачастую приходилось вставать на якорь в ожидании прилива, идти в лавировку по Ла-Маншу, выигрывая по несколько миль, но только для того, чтобы судно отнесло обратно — и так иной раз целыми неделями, прежде чем удастся выйти в просторные воды Атлантики. Теперь же знакомые береговые приметы сменялись в весьма оживлённой последовательности: Южный Форленд, Дангенесс, Фэрлайт и Бичи, едва видимые за пеленой дождя с шапкой свинцовых туч. Поздно вечером справа на крамболе показался остров Уайт. Джек с трубой вскарабкался на топ бизани и до того как на весте погас свет, ему показалось, что он различил блики, играющие на куполе обсерватории в Эшгроу-Коттэдж. Со странным смятением он уставился на него, будто столкнувшись с другим миром, гораздо более отдалённым от него сейчас, чем в то время, когда гостил у антиподов.

С заходом солнца ветер усилился, и благоразумно решив, что тенденция сохранится, моряки заблаговременно убрали брам-стеньги, взяли на рифы марсели и максимально защитили всё от непогоды, пустив в ход даже вертлюги и кранцы — штормовые паруса были наготове с самой Ютландии, так что они пронеслись мимо Старт-Пойнт так, будто собирались вылететь из Канала вовсе без смены курса и до конца недели достичь испанского берега — прекрасное завершение весьма незаурядной экспедиции.

Вновь после дождливой ночи ненастье несколько отступило с рассветом, хотя с зюйд-веста навстречу ветру и приливу шли сильные волны, несущие к бортам «Ариэля» воду зелёного цвета.

Судно миновало Эддистон, затем Рэм-Хед с таким манящим входом прямиком в Плимут, и Додман. Между Додманом и мысом Лизард удача от них отвернулась. Без какого-либо предупреждения, если не считать трёх резких похожих на вопль завываний, ветер зашёл к весту, продувая насквозь и принеся сильный дождь.— А ведь мы были так близки, — сказал Джек. — Ещё бы час и могли уйти на зюйд. Что за переход бы вышел! Ладно, жалобами делу не поможешь, по крайней мере с подветра у нас до суши как минимум двести миль.

Он завязал зюйдвестку под подбородком, посоветовал Стивену держаться крепче и вернулся на залитую водой палубу.

— Что стряслось? — спросил Ягелло.

— Ещё одно препятствие вроде этих мерзких береговых выступов, — ответил Стивен. – В этот раз –

остров Уэссан и мы должны его обогнуть, тобишь «обойти с наветра», чтобы покинуть Канал и достигнуть Бискайского берега.

— В море слишком уж много всяких мысов, — проворчал Ягелло. — Что до меня, то я предпочел бы лошадь.

Джек уже неплохо освоился на «Ариэле» и приноровился к кораблю, этому живому и податливому механизму. Именно такое хождение под парусом он и любил — управлять крепким, основательно скроенным судном при устойчивом ветре, извлекая выгоду из каждого его ослабления, каждого морского течения или прилива, которые бы позволили вновь встать на ветер. Офицеры были что надо, команда ответственная, — своего рода хорошо настроенный механизм. И конечно же ему нравилось, что в сложившихся обстоятельствах времени задуматься о других проблемах попросту не оставалось. Показавшийся было дом сильно его обеспокоил — воспоминания об Аманде Смит, мысли о юридических сложностях, самоупрёках, возможном распаде семьи и банкротстве, — вся эта неразбериха делала его по-настоящему несчастным.

«Ариэль» шёл под зарифленными парусами, дабы не оторваться от бедных неповоротливых «транспортов», отягощенных своим несчастным грузом — сотнями солдат, страдающих под палубой от морской болезни. И хотя тут и там в небе можно было увидеть чёрные тени машущих крыльями буревестников, ветер пока лишь немногим превышал по силе свежий, и несмотря на идущее слева заметное волнение, капитан пребывал в убежденнии, что сможет выиграть полрумба. Единственной проблемой оставалась непостижимая переменчивость погоды: днём или вечером не было ни единого шанса провести нормальные наблюдения, как, впрочем, и в ближайшее время в будущем.

До темноты встретили линейный корабль с парой фрегатов, идущие другим галсом, дабы присоединиться к блокаде Бреста: «Ахиллес», «Эвтерпа» и «Боадицея». Корабли обменялись приветствиями и личными сигналами, и Джек долго и сосредоточенно смотрел им в след, особенно на «Боадицею». Он командовал фрегатом в Индийском океане и сохранил стойкую привязанность к этому широкобимсовому, комфортному кораблю, возможно несколько медленному, но очень надёжному если приноровиться к нему. Джек стоял на салазках для карронады и держался руками за штаг, сильный дождь и тучи брызг обдавали спину, пока он наблюдал как фрегат под всеми возможными парусами разрезает волны, чтобы угнаться за быстроходным «Ахиллесом». Сейчас «Боадицеей» командовал Митчел. Он установил обитые железом шлюпбалки и карронады на квартердеке с обоих бортов, но едва ли вообще занимался окраской, поистине нельсоновский подход. И у фрегата ещё остался этот странный, очаровательный, еле заметный рывок перед тем как корпус погрузится в морскую пучину. «Стивен бы к месту произнёс festino lento«,*15] — подумалось ему. А потом, вспоминая свою службу в районе Камаре, у скалистого берега Бретани, добавил: «Помоги Бог прибрежной эскадре в такую ночь».Налетел ещё один шквал, в этот раз больше с зюйда. Потом наступила непроглядная ночь: льющий стеной и разбавленный морской водой дождь, искрящийся в свете нактоузного и кормового фонарей, единственных видимых во тьме огней. Тьма эта окутала шедший в крутой бейдевинд к мысу Лизард корабль, видимый только когда облака пены вздымались над бортами.

Заведённый морской порядок оставался неизменным: едва различимые во мраке фигуры несли вахту, стояли у штурвала и вели наблюдения, наощупь пробирались, чтобы пробить склянки, забросить лот и зафиксировать результат, остальные объединились в группу за игрой в нарды в кают-компании. Через час, когда по всем расчётам Лизард должен был уже оказаться в пяти милях по правой скуле, Джек подал ночной сигнал, который приказывал транспортам образовать линию и сменить галс. Увидев, что суда выстроились по порядку, а цепочка огней образовала уходящую к зюйду прямую, которая с должной толикой удачи позволит обойти Уэссан и уйти прямиком в Бискайский залив, он спустился вниз. Юный Фентон остался командовать на палубе, не семи пядей, но вполне надёжный офицер. В любом случае, ситуация сложилась такая, что никаких особых усилий или талантов не требовалось. В устье Канала в налетевшей с веста буре не было ничего необычного.

— Как прошла ночь? — вновь поинтересовался Стивен.

— Ох, — начал Джек, во все стороны разбрызгивая воду, — довольно сыро. Но если это тот ветер, о котором болтал Пелворм, то волноваться не стоит. Мы вполне могли бы нести марсели, а земля вовсе не стонет от берега до берега. Пока стоят марсели, опасаться нечего, знаешь ли. Не так давно встретили корабль, а теперь идём близко к ветру правым галсом.

— Это ведь позволит нам обойти Уэссан, как ты считаешь?

— Да, если вестовый ветер будет держаться. Но боюсь, что придётся повернуть на румб или два.

Возможно, придётся уйти к Силли, чтобы придерживаться курса на вест. Что ж, утром будет видно.

Джек скинул верхнюю одежду и уселся в кресло-качалку.

— Это если повезёт, сказал Стивен. – Но ведь снаружи жуткий вой, а в трюме полно воды.

— Ерунда, всего лишь рангоут скрипит на волне. Рискну предположить, что с Азорских островов сдувает крупные орудия, но здесь лишь пассажиры почувствуют себя чуточку хуже, да самую малость увеличится дрейф. — Он зевнул, заметил, что барометр поднимается, повторил, что завтра будет видно, и отправился спать.

Но в этот раз капитан Обри поспешил. На следующий день ситуация ничуть не прояснилась. Не было видно ни зги, дождь полил ещё сильнее, облака брызг и пены стали больше, море оказалось покрыто высокими остроконечными волнами, транспорты едва виднелись, всё ещё выстроенные, впрочем, в чёткую линию. Солнца не было и в помине, даже намёка на его существование, а проведённые на кораблях дневные наблюдения отличались друг от друга на добрые сорок миль.

Вновь повернули через фордевинд и с ненастьем пошли на норд. День, если можно его было так назвать, и ночь как две капли походили на те, что минули вчера. Для тех, кто привык к морской жизни, это конечно не стало какой-то драмой, всего лишь ещё сутки мрачной и ненастной погоды при путешествии на вест, но для «сухопутных» время просто остановилось, заполненное бессмысленным шумом и движением, а для многих ещё и недомоганием. Было сказано, что Уэссан и Силли разделяет порядка тридцати пяти лиг, и им казалось, что корабли проходят этисамые лиги вновь и вновь, множество раз, прерывая монотонность лишь короткими приёмами скудной пищи. В конце концов тоска одолела страх, возвращавшийся лишь временами, когда из-за внезапного поворота под ветер люди просто летали вдоль палубы. Даже Ягелло впал в какое-то уныние и апатию. Баковый и главный люки были давным-давно задраены, и хотя через борта «Ариэля» захлестывало приличное количество воды, свежего воздуха в трюм проникало совсем немного. Гамаки уже давно не вывешивали, а вовсю вкалывающих матросов ничего кроме дождя не омывало, — ведь у них не было возможности помыться кроме как с помощью бочек, обычно выставляемых на непригодную теперь для этого палубу, и они лишь мыли руки, да лица. Их влажные, плотноупакованные койки заполнили невентилируемое межпалубное пространство сильным, проникающим повсюду запахом, затхлой вонью плотоядных животных, гораздо худшей, чем в тот раз, когда Стивен вёз коллекцию травоядных сумчатых из Новой Голландии. Как бы то ни было, сам доктор к этому привык. Человек, обрастающий грязью при плохой погоде, был рядом с ним с самых первых дней на флоте.

Джека Обри Стивен видел очень мало, но эти недолгие встречи, в основном обусловленные чувством голода, всегда оказывались радостными. Однажды он сообщил, что благоприятная перемена ветра отнесла их прилично на вест от Силли, в другой — сказал, что на мгновенье показавшаяся на небе звезда подтвердила его уверенность и следующий рывок окажется заключительным. Основное же время внизу капитан проводил во сне.

Сразу после скудного и весьма позднего обеда Джека разбудил вахтеный мичман — длинный, худой и весьма рассудительный юноша. Дрожащим от восхищения голосом он торопливо произнёс:

— На вахте мистер Гриммонд, сэр. С наветренного борта видны два паруса, один — «Ясон», а второй — двухпалубный «француз».

— Прекрасно, мистер Мирз, я немедленно поднимусь на палубу. Тем временем поднимите личный сигнал и наш номер. И будьте любезны передать мне мою зюйдвестку.

На палубе все взгляды оказались прикованы к наветру, пытаясь что-нибудь разобрать сквозь ужасно плотный ливень. Мгновенье Джек не видел ничего, затем дождь над ними и вдали чуть ослаб, вуаль разошлась и на левой раковине показались два корабля, идущих на зюйд-ост с дующим вестом, в погоне стремительно рассекающие волны.

Позиция оказалась ясна: «француз» несомненно шёл к Бресту, «Ясон» же выступал в роли преследователя. Догонит ли «Ясон» противника — это уже другой вопрос, расстояние между судами было не меньше двух миль, слишком большое для того, чтобы пустить в ход носовое погонное орудие, сбить стеньгу и умерить пыл беглеца. «Ясон», шедший в кильватере «француза», уже расправил все паруса, которые только можно было нести без опаски, а возможно и чуть больше, так как ещё были зарифлены марсели. Единственная надежда «Ясона» была во встрече с английским крейсером или блокирующей эскадрой ближе к суше. «Ариэль» крейсером не был, да и не мог выполнять эту роль, раз речь шла о вражеском линейном корабле. Но, немедленно встав носом к зюйд-осту и поставив больше парусов, он мог бы прочертить линию между беглецом и Брестом где-то ко второй половине дня. Возможно, удастся задержать «француза» настолько, чтобы подошёл «Ясон». С другой стороны, стоило подумать и о транспортах. Существовали строгие приказы...— «Ясон» подаёт сигнал, сэр, — сказал Мирз, не отрывая трубу от глаза. – «Враг в поле зрения» и пеленг.

Джек улыбнулся. В своё время он видел примеры идиотских сигналов, но лишь некоторые были так же неуместны, как этот.

— Снова, сэр: «лечь на правый галс». А теперь «цель на зюйд-осте».

— Подтвердите, — кивнул Джек.

— Опять, сэр: «прибавьте парусов».

Через минуту на расстоянии пяти миль появилась облачко дыма, когда «Ясон» выстрелом подчеркнул особую важность приказа.

Джек вновь улыбнулся. Мидлтон — а именно он сейчас командовал «Ясоном» — всегда был очень болтлив. И Мидлтон был младше его в капитанском списке. Он мог этого не знать, ведь сложно представить, что «Ариэлем», шлюпом, командует пост-капитан, — но на самом деле Джо Мидлтон просто не имел права давать такие приказы. Как бы то ни было, сейчас было совсем не время действовать с соблюдением всех формальностей. В таких условиях «Ариэль» не мог идти так же быстро, что и двухпалубник. Для того, чтобы пересечь траекторию беглеца, даже для того, чтобы до темноты подойти на достаточное для ариэльских карронад расстояние, ему бы пришлось выжать каждый кабельтов из того положения, в котором он был. Даже в той точке, которую «француз» уже достиг, угол был чрезвычайно удачный.

Вереница этих мыслей стремительно промчалась в голове Джека, пока он машинально оценивал скорость и курс кораблей далеко с наветренной стороны, силу дующего с зюйд-веста ветра, морское волнение и пользу от их возможного вмешательства. До того, как глухой звук выстрела «Ясона» достиг его слуха, решение было принято. Он сожалел только о том, что времени отправить Стивена и полковника д’Ульястрета на один из транспортов не осталось.

— Свистать всех наверх, — сказал он и заметил, что глаза присутствующих на квартердеке светятся от удовольствия, а люди обмениваются кивками и улыбками. В своих прикидках он даже не задумался о том, чтобы угодить этим юношам, но ему было приятно, что они одобряли его действия. Джек подошёл к пеленгаторному компасу, аккуратно взял пеленг обоих судов и сказал:

— Мистер Мирз, передайте «Ясону»: «Иду на зюйд, двадцать семь румбов к осту». Потом по буквам: «Обри». Выждите чуть-чуть и потом: «Враг в поле зрения, цель на зюйд-весте».

Это послание заставит Мидлтона хохотать. Но важнее всего, конечно, что это позволит ему выиграть с полмили или около того. Существовала очень большая вероятность, что «француз» сможет прочесть сообщение, да и в любом случае, увидев покидающего строй «Ариэля», он почти наверняка на время повернёт к зюйду. В столь трудных условиях, «Ариэль», хотя и очевидно — однопалубное судно, вполне можно принять за фрегат, даже тяжёлый фрегат с укусом пострашнее лая. К тому же, его сигналы друзьям вне поля видимости «француза» могут оказаться совсем не уловкой — что повлечёт за собой появление половины раззадоренной прибрежной эскадры.

— Мистер Гриммонд, — сказал он. — Подойдите с подветра к «Мирзе», — старшему из транспортов.Когда грот-марсель вынесли на ветер, он завыл не хуже трубы.

— Мистер Смитсон, встретимся в устье Бордо. Если меня там не будет — рапортуйте старшему офицеру в Сантандер. Не спешите и не ставьте лишних парусов — никаких бом-брамслелей и спинакеров.

— Не беспокойтесь, сэр, — прокричал в ответ Смитсон, приветственно размахивая здоровой правой рукой. — Удачи вам!

Транспорты прекрасно понимали что затевается, и от всего сердца пожелали «Ариэлю» всего наилучшего, когда тот повернул и покинул строй.

— Курс зюйд-ост-тень-ост, — сказал Джек, рассматривая в трубу отчётливо видимый французский корабль. — Взять на рифы фор-марсель.

Погоня началась. Стоя во мраке, окутанный облаком брызг, капитан почувствовал движение, когда корабль, как он и хотел, пошёл в бейдевинд, отвернув к зюйду от опасности, возможно весьма серьёзной, на норд-ост. Пусть так, но всё равно слишком близко, размышлял он, рассматривая белеющие на фоне тёмно-серого неба паруса: беглец, должно быть, делает девять или даже десять узлов, так что если не удастся пересечь его курс, если «Ариэль» всего лишь пересечёт кильватер «француза», — от его вмешательство, весьма короткого, будет мало толку.

Толку мало, но опасности чересчур.

— Мистер Мирз, — сказал он. — Будьте любезны узнать у «Ясона» их позицию и затем передайте ответ на транспорты.

Возникла долгая пауза, вызванная отчасти нерешительностью на борту «Ясона», а в основном тем, что разобрать флаги сквозь пять миль дымки и дождя, да ещё при плохом освещении, оказалось непросто.

— «Без наблюдений три дня», — наконец сказал Мирз. — «По расчётам 49°27’С. 7°10’З. По хронометру 5 часов 28 минут после полудня.

Сверив часы Стивена с тем, что сообщили с «Ясона», — разница вышла приличная — Джек вновь улыбнулся: Мидлтон не был моряком, хорошо подкованным в науке, ему больше по душе были абордаж в пороховом дыму, однако он или его штурман не могли сильно ошибиться в долготе, следовательно у «француза» не было ни единого шанса достичь Ля-Рошели с этим ветром. Его цель — Брест или Лорьян, разве что он не решил удрать в Шербур через Канал, заполненный английскими эскадрами.

Джек пришёл к выводу, что корабль у неприятеля весьма приличный. Он шёл насколько возможно круто к ветру, отбрасывая огромный носовой бурун, почти до середины борта. Чтобы сойтись на достаточное для манёвров расстояние и иметь достаточное количество времени, на «Ариэле» стоит поставить больше парусов. Кораблю размера «Ариэля» нужно немало и того, и другого, если уж возникло желание потягаться с семидесятичетырёхпушечником.

— Позовите боцмана, — сказал он, а когда насквозь промокший боцман пришёл, пробравшись на бак с самой кормы, продолжил: — Мистер Грейвс, необходимо как можно скорее завести на топы мачт лёгкие тросы.

— Тросы на топы, сэр? — удивлённо воскликнул боцман.— Да, мистер Грейвс, — любезно кивнул Джек, прилично окаченный морской водой от захлестнувшей волны с наветренного борта. — Мне бы хотелось, чтобы это было сделано до последней собачьей вахты. Сомневаюсь, что сегодня удастся кому-то отдохнуть.

Боцман счёл своим долгом улыбнуться.

— Так точно, сэр. Есть завести лёгкие тросы на топы. — произнёс он низким удивлённым голосом и повернулся, чтобы уйти.

— Мистер Грейвс, — окликнул его Джек, — убедитесь, что они смочены до того, как ставить: мы не должны потерять мачты.

Обыкновенно подобная операция позволяла много выиграть: особая прочность тросов позволяет поставить брамсели без риска сломать или вовсе потерять мачту. И хотя на валком судне такое выполнить было нельзя из-за громоздкого такелажа, «Ариэль» никоим образом не был валким, напротив — на удивление остойчивым. Резкие рывки и возрастающая скорость до сих пор были кораблю по нраву, особенно когда улепётывали от злобного «датчанина» в высоких южных широтах, и очевидно, это бы сработало и сейчас. Джек удивлялся, что этот фокус не особенно распространён.

Тросы даже близко не успели завести до последней «собачьей вахты». На шлюп обрушивались шквал за шквалом, перемежаемые сильнейшим ливнем, таким плотным, что пресная вода потоком лилась из подветренных шпигатов, а матросы едва соображали, что делают. В то же время, то и дело меняющие направление порывы внутри шквалов изрядно болтали корабль, трижды даже обстенивая паруса и делая попросту невозможным удержаться на ровном курсе.

Французский корабль и «Ясон» совершенно исчезли из вида уже почти час назад.

— Почувствую я себя лучше, если меня стошнит? — спросил Ягелло.

— Сомневаюсь, — ответил Стивен. — Полковнику не помогло вовсе.

На укрытый мраком норд-ост обрушился последний шквал, напрочь скрыв горизонт с подветренной стороны, но абсолютно расчистив море по правому борту — догоняющий и беглец всё ещё находились на своих позициях, как и ожидалось. «Француз» по прежнему забирал к зюйду насколько только мог, отворачивая от мнимой опасности — уловку он ещё не раскусил, но уже поставил фока-стаксель, отдал последние рифы и ощутимо отдалился от «Ясона». С другой стороны, его курс и курс «Ариэля» шли на сближение, хотя у шлюпа был в запасе ещё целый румб к ветру, чтобы больше нарастить скорость. Беглец был уже в полумиле и прекрасно виден.

— Это «Медуза», — сказал Хайд.

— Будем надеяться, что мы возьмём её в в клещи с помощью «Ясона», — сказал Джек и в голос рассмеялся. Настроение было очень боевое, он прекрасно себя чувствовал. Даже если мысли о проблемах на берегу и всплывали, они вряд ли имели сейчас какое-то значение: под маской напускной весёлости его мозг беспрестанно анализировал меняющиеся факторы, оценивая находящиеся в движении вершины треугольника и всевозможные незаметные переменные, которые могли на них повлиять. И под этим пылом скрывалось совершенно ясное осознание опасности выбранного курса. Хотя он не намерен был выполнять что-либо кроме молниеносной атаки и отступления, дабы задержать неприятеля, по факту для этого нужно было доставить короткоствольные карронады «Ариэля» прилично внутрь радиуса стрельбы длинноствольныхорудий «француза» с бортовым залпом не менее 840 фунтов против их собственных 265. При спокойной погоде и открытых портах на нижней палубе, «Медуза» без сомнения могла потопить «Ариэля» на расстоянии мили, ещё до того, как шлюп открыл хоть сколько-нибудь эффективный огонь. Даже в текущих условиях существовала немалая вероятность, что ни один из окружавших его юношей не доживёт до завтрашнего дня. Всё решала скорость.

— Тросы заведены, сэр, — сказал боцман.

— Очень хорошо, мистер Грейвс, — ответил Джек. — Вы отлично справились.

Он быстро осмотрел результаты проделанной работы и вернулся на квартердек.

— Ставить паруса, — закричал он. — Эй, на марсе! Расправить и отпустить! — Джек кричал так, чтобы звук мог преодолеть полмили независимо от того, в какую сторону ветер унесёт его слова.

— Фал фор-брамселя! Потихоньку, потихоньку. Сажень. Ещё сажень. Пошёл! Проверить и закрепить!

Один за другим паруса расправлялись на реях, каждый в начале горбом раздуваясь в подветренную сторону, затем полностью наполняясь потоком и образуя туго натянутый пузырь.

Плавно и равномерно полное давление передалось прочным канатам. Каждый парус кренил «Ариэля» всё сильнее, так, что с третьим палуба оказалась наклонена под стать умеренно скошенной крыше, а крамбол левого борта и часть подветренного поручня исчезли в облаке белой пены.

Джек привязался к наветренному бакштагу и дотянулся до кормового троса, теперь утроившего свою мощь — тот был туго натянут, но не до предела, даже близко не готовый лопнуть.

— Мистер Хайд, — улыбнувшись беспокойному лейтенанту, сказал он, — стоит бросить лаг. Мы, должно быть, приблизились к одиннадцати узлам.

— Одиннадцать узлов и две сажени, сэр, — пришёл доставленный радостным мичманом ответ.

Лицо юноши сияло, пока он болтаясь пробирался от подветренного борта.

Одиннадцать узлов это прекрасно, но «Медуза» — совсем новый корабль, отличный ходок, как и многие французские суда, и хорошо управляемый. Поверни она от ветра на румб — стала бы двигаться ещё быстрее. С такой скоростью «Ариэль», вероятно, пересечёт курс «француза» к закату, но Джек стал бы гораздо счастливее, если бы смог достичь ещё большего, будь достаточно времени для того, чтобы прошмыгнуть у них перед носом, пересечь фарватер, развернуться через фордевинд, дать два залпа и сбежать.

— Я думаю, мы можем рискнуть, поставив грот-стеньги-стаксель, — сказал он.

Стаксель поставили на место — для того, чтобы поднять его, потребовалось тридцать человек, — и «Ариэль» накренился ещё на семь градусов.

— Как странно наклонён пол, — сказал Ягелло. — Едва удаётся усидеть на стуле. Чем они заняты, как вы считаете?

— Затрудняюсь сказать, — пожал плечами Стивен. — Бытует наводящее уныние мнение, что пассажир абсолютно беспомощен и считается бесполезным грузом, когда бушует буря.

— Капитан обыкновенно спрашивает вашего совета, сэр?— Не всегда, — ответил Стивен.

Дождь перестал. Капитан с канониром осмотрели вооружение шлюпа.

— Дождь на какое-то время утих, — вернувшись на квартердек сказал Джек. — Возможно, доктор желает посмотреть, как обстоят дела на шлюпе? Мистер Роуботем, сбегайте вниз и передайте ему вместе с наилучшими пожеланиями, что мы делаем двенадцать узлов и если он желает это видеть, сейчас самое подходящее время. Вскоре, возможно, начнётся заварушка.

— Наилучшие пожелания от капитана, сэр, — сказал Роуботам. — Мы делаем двенадцать узлов.

Двенадцать, сэр!

— Для чего? — спросил Стивен.

— Чтобы поймать «Медузу», сэр. Она у нас по правой раковине, — ответил Роуботем. — Французский семидесятичетырёхпушечник, сэр, — добавил он, видя, что его не понимают. — И мы надеемся взять их в клещи с помощью «Ясона». «Ясон» отстаёт всего на две мили, но несётся как смерч.

— Бог мой, мы что же, будем драться? — воскликнул Стивен. — Я и понятия не имел!

— Битва? — Ягелло вскочил на ноги, от апатии не осталось и следа. — Можно и я поднимусь?

Охваченные первым диким возбуждением, друзья чуть не улетели прямиком в подветренные шпигаты, а оттуда и в сам Атлантический океан. На их счастье, сильная рука старшины-рулевого за штурвалом знала своё дело, и горе-моряков быстро принайтовили к ютовым леерным стойкам наветренного борта, чтобы не мешались под ногами.

— Я думал, тебе будет интересно взглянуть на позицию, — сказал Джек и перекрывая шум в общих чертах обрисовал ситуацию. — И я думал, что тебе будет интересно взглянуть, на что способно судно, если пустить в ход все уловки.

— Конечно, скорость бешеная, — прокричал Стивен, с его лица стекала пена, — возбуждение от погони... — Он собирался сказать «сродни тому, что испытывал Икар перед своим падением», но поправился, предпочтя другое окончание фразы: — Парящее изящество, которое предвосхищает ужасную опасность — это просто боевой танец орла.

— Корабль великолепен, — сказал Джек. — Я рад, что тебе удалось увидеть его в лучшей форме.

Сейчас самое время, потому что через полчаса мы будем жутко заняты, кроме того, — кивнув в сторону веста, затянутого мрачными тучами, то тут, то там подсвечиваемыми молниями, — к вечеру заштормит. Похоже, вот он, ветер Пелворма. Он идёт прямо на нас, как видишь, так что мы сменим направление, дадим залп, проскочим перед носом, пересечём фарватер, дадим залп, развернёмся и дадим ещё один, а потом дадим дёру что есть мочи до того, как они смогут отклониться от курса. Мы вдвое проворней, знаешь ли, и с нашими карронадами сможем управиться вдвое быстрее.

Он отошёл, чтобы измерить секстантом углы, и Ягелло прошептал Стивену на ухо: — Но этот корабль втрое больше «Ариэля»!

— Я полагаю, что вчетверо, — ответил Стивен. — Но разница не столь велика, как кажется, ведь нижний ряд их орудий не может быть использован из-за волн и наклона или, как говорят, крена.Тогда как все наши орудия на палубе. Бывало, капитан Обри шёл в атаку и при большей разнице и с успехом.

— Когда же начнётся бой?

— Как мне сказали, в течение получаса.

— Схожу за клинком и пистолетами.

На самом деле всё началось много раньше. «Медуза» внезапно спустилась под ветер, чтобы оказаться за кормой «Ариэля» и уничтожить его. Джек тут же привёлся, и корабли стали сходиться с чудовищной скоростью под сенью низкого серого неба. У него ещё оставалось время, чтобы проскочить у «француза» под носом, если только тот не успеет ударить первым. Ближе, ещё ближе, «Ариэль» оказался точно на левой скуле «Медузы». Ещё ближе, почти достаточно для того, чтобы пустить в ход карронады.

— Огонь по команде. Максимальное возвышение. Целить в топы мачт, — прокричал Джек шеренге напряжённых орудийных расчётов.

«Медуза» наконец повернула влево и атаковала орудиями верхней палубы, бортовым залпом хорошей кучности, но малость выше цели — «ариэльцы» услышали свист железа над головой, гораздо более пронзительный, чем завывание ветра, а затем громкий раскат.

Ещё ближе.

— Огонь! — скомандовал Джек и карронады правого борта выстрелили на самой границе своего радиуса: на борту «француза» в клочки разлетелся стаксель, мгновенно унесённый ветром.

«Ариэльцы» воодушевились, стремительно перезаряжая орудия. Однако тут «Медуза», находившаяся на траверзе «Ариэля», поднялась на волне и открылись нижние порты, откуда показались дула длинноствольных орудий.

— Огонь! — вновь закричал Джек. Пара бортовых залпов громыхнула одновременно и ариэльская фор-стеньга, начисто срезанная, полетела за борт. Фока-рей повис на стропах и их собственный залп ушёл «в молоко». Шлюп быстро развернулся на пятачке.

— Орудия левого борта, — орал Джек, не обращая внимания на хаос, дикий беспорядок в парусах, рангоуте и такелаже и лично бросившись к ближайшей карронаде. Матросы посмышлёней уже следовали за ним, «Медуза» пронеслась мимо — на ней оказался уничтожен бизань-гик и в марселе зияло пять отверстий. Двумя минутами позже с расстояния в две мили она ответила аккуратным, точно выверенным залпом ретирадных орудий, которые обдали палубу «Ариэля»

изрядным количеством воды и в щепы разнесли шлюпки на талях. Потом противник оказался вне радиуса карронад, всё ещё несясь с сумасшедшей скоростью, но всё же не настолько резво, как раньше.

На «Ариэле» успели убрать основные обломки и лечь на курс фордевинд, когда подошёл «Ясон», мчащийся в кильватер «Медузы». На нём уже пустили в ход погонные орудия и подняли сигнал:

«Нужна помощь?».

«Никак нет», — был ответ Джека, и суда оказавшись рядом, поприветствовали друг друга.Последовал период самой напряжённой и спешной работы, после чего «Ариэль» вновь смог забрать ветер и последовать за линейными кораблями, которые ещё виднелись на зюйд-осте, ведя перестрелку на максимуме дальности стрельбы своих орудий. Стояла голая фор-брам стеньга, которую в таком-то море удалось поднять неимоверными усилиями и милостью божьей, да крюйс-брам-рей. Стоячий такелаж оказался в ужасном состоянии. Скорость, конечно же, сильно упала, но ветер дул попутный и шлюп тащился по следу больших кораблей с верным шансом присоединиться к драке после того, как соперники несколько потреплют друг друга.

«Ясон» уже потерял гик — тот оказался сбит выстрелом или унесён ветром — трудно сказать, а что случилось с «Медузой» они знали: оба линейных корабля шли гораздо медленней, чем раньше.

— Далеко же мы отстали, — сказал Джек, когда в сумерках наконец смог спуститься вниз и выпить чашку чая. — Никогда бы не подумал, что так легко отделаемся. Нет ни убитых, ни раненых, в корпус даже не попали, только пару реев сбили да шлюпкам досталось, но мы всё же взяли их в клещи. Я думал нас просто разнесут в клочья и разрешения не спросит, ха-ха-ха! Будь у них достаточно времени, так бы и случилось. Никогда не был так рад, как в тот момент, когда «Медуза», потеряв гик, бросилась наутёк.

— Скажи, что ты намерен делать дальше? — спросил Стивен.

— Что ж, мы должны идти за ними по пятам, насколько это удастся ночью, и даже если сами не сможем присоединиться к драке — о чём я ни капли не пожалею, — мы должны огнями, ракетами и стрельбой привлечь внимание любого судна, которое только нам попадётся. Очень велика вероятность встретить какой-нибудь наш крейсер, если не саму брестскую эскадру.

— Что насчёт ветра Пелворма?

— Будь он проклят вместе со своим ветром. Нам придётся перейти этот мост, раз уж мы на него взошли. Сейчас наш долг велит нам идти следом. Но сначала я намерен перекусить. Не составишь мне компанию за холодным бараньим окороком?

Первая часть ночи прошла без приключений. «Ясон» нёс невероятно яркий топовый огонь, и хотя дождь и низкие облака несколько затрудняли видимость, по вспышкам пушечных выстрелов всё равно можно было определить положение кораблей. «Ариэль» шёл следом в блеске файеров, регулярно делая выстрел и с каждой склянкой пуская пару ракет. Какое-то время расстояние до беглецов даже сокращалось. В начале ночной вахты небо на зюйд-осте целиком осветилось, не просто вспышками отдельных выстрелов, а целыми бортовыми залпами, повторёнными шесть раз. Залпами, чей грохот достиг «Ариэля» несмотря на завывание бури спустя пару ударов сердца после вспышек.

Однако после наступила тишина. Ни вспышек, вообще никаких проблесков, — всё утонуло под проливным дождём, настолько плотным, что людям для вдоха приходилось наклонять головы.

Дождь залил палубу, завывания ветра в такелаже и у неистового моря стали столь пронзительны, что громыхни в полумиле ещё бортовой залп — не услышишь. Сначала решили, что налетел шквал, но шквал не мог держаться целую ночь. Пришлось признать, что «Ясон» и его противник совершенно потерялись.

— Не беда, — сказал Джек. С рассветом мы увидим их с наветра.

Конечно, «Медуза» могла оседлать ветер и рвануть в Шербур, ведь по соображениям Джека, основываясь на позиции «Ясона» несколькими часами ранее, «француз» достиг лучшей точки,чтобы подойти к середине канала, совершенно исключив риск преследования в такую тёмную ночь.

— Может быть вы ляжете спать, сэр? — застенчиво предложил Хайд. — Вы не покидали палубу с начала погони и почти всю ночь. Сейчас ничего сделать нельзя, пока небо черно как дёготь. И с подветра у нас не меньше двух сотен миль моря.

— И правда, Хайд, — сказал Джек. – Держите тот же курс.

Корабль шёл курсом зюйд-ост под нижними стакселями, зарифленными фор- и крюйс-марселями, ныряя по крайне неспокойному морю. Держался устойчивый вест — зюйд-вест.

— Пусть меня позовут днём или если что-нибудь случится.

Погода стояла крайне ненастная, но «Ариэль» являлся крепко скроенным корабликом, способным идти близко к ветру, отличным мореходом и даже с повреждённой фор-стеньгой мог справиться с непогодой и покрепче.

Джеку редко доводилось заснуть так крепко, как сейчас. Он едва успел скинуть куртку, как его глаза закрылись. Едва приняв горизонтальное положение, на мгновенье он услышал собственное дыхание, возможно даже храп, после чего полностью отключился. Ему снился удивительно яркий сон, в котором какой-то недоумок всё время его тряс и кричал прямо в ухо: «буруны с подветренного борта».

— Буруны с подветренного борта! — вновь заорал Хайд.

— Боже мой! — тотчас проснувшись, воскликнул Джек. Он выпрыгнул из койки и бросился на палубу, Хайд последовал за ним, заодно захватив капитанскую куртку. В царившей вокруг серости, не понятно ночной или дневной, на левом траверзе виднелась широкая полоска белой воды.

Громадные волны разбивались о бескрайнюю каменную банку в двух кабельтовых.

Корабль всё ещё шёл в крутой бейдевинд правым галсом. Хотя он шёл точно на ветер, волнение и течение сообща сносили его бортом на риф. Даже с целой и прочной фор-стеньгой шлюпу бы не удалось отвернуть при таком ветре. Поворот оверштаг совершить было нельзя. Но немного места для манёвра ещё оставалось.

— Команде готовиться к повороту. Лево на борт! — отрывисто скомандовал капитан.

Офицеры и матросы бросились выполнять приказ. Задние паруса исчезли, корабль всё быстрее стало сносить под ветер, прямо на риф, затем он резко повернул почти на двадцать румбов и лёг точно на курс норд-тень-вест на левом галсе.

— Привестись к ветру и бросить лот, — сказал Джек рулевому. — Пусть грот заполощет.

Он не хотел быстро двигаться вперёд, пока не поймёт где оказался: либо правее Уэссана, либо рядом с французским побережьем — в любом случае, по его расчётам, они находились на пятьдесят миль к норду от номинального положения и гораздо восточнее — но важно было понять, в каком направлении. Вглядываясь в подветренную сторону, сквозь пелену дождя Джек едва мог различить что-либо кроме тёмных очертаний земли. Также он заметил, что Хайд сделал на судне всё, что было возможно: плотник и его помощник стояли наготове с топорами, чтобы рубить мачты, носовые якоря были подвешены на крамбол. Лот ушёл по основную цепь иотматывался стремительными рывками. Лотовый докладывал: «Шесть. На четверть меньше пяти...»

— Буруны прямо по курсу, — прокричал баковый вперёдсмотрящий.

Джек бросился на нос, увидел быстро появившуюся длинную белую полосу — второй риф, преградивший им путь на вест и норд, путь в открытое море: неразрывная линия, которая, казалось, шла до самого берега, тускло видневшегося с правого борта. Риф стало видно лучше, капитан заметил буруны, вздымающиеся по всей поверхности моря в направлении берега, громадную полосу смертельно опасного прибоя.

— Наполнить грот-марсель! — закричал он. — На румб к правому борту!

«Ариэль» шёл прямо к полосе белой воды. Пока капитан оценивал расстояние и силу ветра, внимательно слушая лотового, матросы на баке повернули свои обеспокоенные лица к нему, полностью доверяя решению, которое он примет. В пятидесяти ярдах от того места, где бы началась паника, он прокричал:

— Держи на ветер!

«Ариэль» развернулся к ветру, на четыре фатома замер и как раз в тот момент, когда шлюп потащило назад, Джек скомандовал:

— Отдать лучший якорь.

Якорь зацепился. Канат осторожно травился, корабль встал между парой рифов, раскачиваясь на волнах во время прилива, сильного прилива, близкого к максимуму. Возникла передышка, однако к этом месте она не могла продолжаться долго. Джек послал разбудить Стивена, Ягелло и полковника. Приказал удвоить охрану винной кладовой, так как моряки предпочитали умирать навеселе. Приказал зажечь огни на камбузе. Некоторые из команды «Ариэля», понятное дело, были жутко напуганы, так что возникновение порядка несколько бы их утешило, не говоря о горячей овсянке в животе.

День уже разгорался, над сушей всходило солнце. Внезапно перестал лить дождь, жидкий туман поднялся над морем и Джек понял, где они находятся. Дело было хуже, чем он думал. Они очутились в том месте, которое флотские звали заливом Грайпс, глубоко в бухте. «Ариэлю» как-то удалось ночью пройти мимо двух главных рифов, не задев ни одну из разбросанных между ними бессчётных скал. Это была ужасная бухта, устьем обращённая к зюйд-весту, никогда не посещаемая кораблями прибрежной эскадры — на донном грунте якоря держали плохо, жуткие скалы с острыми камнями грозили перерезать канаты, в любом направлении под водой виднелись рифы. Со времён участия в блокаде Бреста он знал, что эти воды хороши для рыбаков на их утлых судёнышках, если только погода спокойна. Семнадцатилетним помощником штурмана он командовал гребным катером с «Резолюшн» когда шлюпки всей эскадры штурмовали батарею Камаре. Джек посмотрел через гакаборт — батарею было прекрасно видно, где-то в миле от шлюпа — высоко расположенный форт на дальней оконечности рифа на норде.

Конечно, сейчас его уже восстановили и скоро солдаты проснутся и откроют огонь. За Камаре находился Брест. На дальней оконечности залива — деревушка Тегоннек с рыбацким портом и пристанью в форме полумесяца в устье течения, да ещё один укреплённый форт. Меж двух огней оставаться было нельзя, хотя сейчас берег и казался спокойным, защищаемый столь мощными рифами. У берега особых бурунов не оказалось, несмотря на столь бушующее море. На зюйдерасполагалась другая оконечность залива, мыс Грайпс-Пойнт. И за Грайпс-Пойнт лежало их избавление, прекрасная яркая бухта Дуарнене, куда могла бы вместиться целая эскадра, защищённая с зюйда и веста, посмеиваясь над французскими батареями, неспособными достать так далеко.

Чтобы попасть в бухту, нужно было обойти Грайпс-Пойнт. Единственный вариант туда добраться — уйти на зюйд, по краю обойти внутренний риф у камня, который называли Тэтчером, поблизости от южной батареи бухты, затем повернуть оверштаг, совершить короткий переход к внешнему рифу и обогнуть Грайпс-Пойнт, оказавшись в безопасности, где встать на якорь пока не утихнет шторм и отлив не позволит сбежать. Пока дует прижимной ветер, с наветра обойти внешний риф не было никакой возможности, как и проскочить в брешь. Джек надеялся, что удастся совершить оверштаг не дойдя до Тэтчера, пока есть место для маневра, ведь дальше не затронутое внешним рифом морское течение ощущалось гораздо сильнее. Точное место для поворота можно выбрать только подойдя ближе, пока стоило позаботиться о скалах и отмелях на их пути.

— Джентльмены, кто-нибудь из вас знает эту бухту? — спросил он на квартердеке.

Офицеры переглянулись, не выказав, однако, ни проблеска энтузиазма. До того, как прозвучал ответ, они насквозь промокли от брызг. Форт открыл огонь, и первоеядро упало в шести футах от правого борта.

— Рубить канат, — сказал Джек. — Лево руля.

Корабль подался назад и повернул. Наполнился ветром кливер, за ним жёстко закреплённые марсели. Замерев на мгновенье, сквозь налетевший с моря ливень судно пошло вперёд со всё возрастающей скоростью. Джек пустил шлюп вдоль канала, образованного внутренним и внешним рифом и не обращая внимания на всплески от ядер тут и там, убавил парусов.

— Шевелись, шевелись! — крикнул он лотовому. Нельзя налететь на камень или мелкий риф.

Рикошетом ядро сбило кормовой флагшток и продырявило крюйс-марсель.

— Вывесить знамя на подветренные ванты, мистер Хайд, — сказал Джек не оглядываясь и пробормотал: — Ненавижу, когда стреляют с берега.

Но хотя бы этот огонь не был столь точен, как обычно у французских батарей! По крайней мере на какое-то время пелена дождя вовсе скрыла «Ариэль» и артиллеристы палили наугад.

Вперёд, с осторожностью вперёд. Джек начинал вспоминать детали этой бухты. По правому траверзу была скала, где они ловили морских петухов, а на скуле скопление островков, где с отливом можно найти раков — сейчас там видны лишь белые буруны. Он намеревался пройти в брешь во внутреннем рифе, которой пользовались рыбаки: последующий сизигийный прилив*16] будет чрезвычайно стремительным.

Капитан на мгновенье придержал корабль, чтобы ощутить его силу. Голос лотового превратился в вопль: «Ровно три, ровно три!». «Ариэль» ударило подошвой волны, основательный треск сотряс корпус от штевня до штевня. Потом корабль потихоньку пошёл, лотовый закричал: «Ровно пять, ровно пять, больше шести, шесть с половиной». Длинный тёмный фальшкиль мелькнул в пене по левому борту, вздымаясь и поворачиваясь, пока корабль протискивался сквозь прореху к берегу в отдалении. Гриммонд поспешил вниз.— Шевелись! Шевелись! — закричал Джек. — Меряй глубину прямо по курсу!

— Есть, сэр! — ответил лотовый и прежде чем закинуть его в море, раскрутил длинный и тяжёлый лот по ещё большей окружности.

Теперь они оказались недосягаемы для батареи, и вот-вот должны были выйти из-под защиты внешнего рифа. Выступающий мыс на юге был той точкой, которую нужно было обойти, чтобы попасть в убежище, безопасную бухту Дуарнене. Добравшись до него, остальное будет уже не сложно, но конечно же достичь его можно было только пойдя в бейдевинд левого борта и по мере приближения к нужному месту становилось всё очевидней, что место начала поворота должно находиться гораздо дальше, ближе к Тэтчеру. У самой скалы этот манёвр совершить было нельзя. А значит, что пространства для манёвра не осталось даже с большой натяжкой: места едва хватало для смены галса с отданным якорем, весьма рискованным манёвром и при лучшей погоде, сейчас же вовсе придётся рассчитать всё до ярда. При таком ветре и неспокойном море, посреди всех этих скал, малейшая ошибка окажется фатальной. Сам Тэтчер был уже недалеко.

— Внизу всё в порядке, сэр, — сказал вернувшийся из трюма штурман. — Пара футов в форпике, не больше.

Джек кивнул. В обычное время для столь крепкого судна такой уровень был далеко не в порядке вещей, но сейчас это не имело значения.

— Мистер Хайд, — сказал он, — я собираюсь отдать якорь и сменить галс когда мы подойдём к тем высоким чёрным и белым скалам. Пусть отдадут швартов, а матросы с топорами стоят наготове. — Затем, охрипшим от криков голосом, чтобы перекричать непогоду, заорал. — Ариэльцы! Мы собираемся повернуть оверштаг, отдать якорь и сменить галс, когда подойдём к Тэтчеру. Каждый должен выполнять распоряжения командиров без промедления и с божьей помощью мы с наветра обойдём этот мыс и отправимся под защиту бухты Дуарнене. Одна ошибка — и мы разобьёмся о камни. Ничего не делать без приказа, но получив приказ — выполнять без промедления.

Люди кивали, очень хмурые, но вполне уверенные в себе. Джек к собственному удовольствию заметил, что никто не отправился к запасам спирта.

Теперь корабль вышел из-под защиты рифа и ощутил полную силу штормового моря: с текущей скоростью — а паруса убирать было нельзя — до Тэтчера было пять минут ходу, может быть четыре, по всему борту белая от пены вода вздымалась грандиозными, внушающими ужас, громадными фонтанами.

— Что за манёвр задумал капитан? — спросил Ягелло, вцепившись в поручни рядом со Стивеном.

— Он намерен отдать якорь, остановить движение судна повернувшись носом к ветру, перерубить канат и уйти в другом направлении, прямиком в открытое море, и обогнуть тот мыс.

— Скала очень близко.

— Лотовый говорит, что глубина достаточная, слышите?

— Привестись! — закричал Джек, не отрывая глаз от Тэтчера и дрейфующих водорослей. — Поднять стаксели. — И пять секунд спустя: — Отдать якорь.Тут же бушприт повернулся, указывая точно в ревущую бурю, огромные волны пытались снести судно под ветер.

— Поднять грот... тянуть изо всех сил. Руби!

Блеснуло лезвие топора, перерубая трос. Судно почти обогнуло скалу, находясь в критической точке, когда удивительным образом пошло назад, точно к Тэтчеру.

— Лот с кормы! — закричал Джек лотовому, перегнувшись через поручни квартердека, чтобы поймать нужный момент, тот самый, когда величайшая из возможных движущих сил, подчинившись повороту руля, направило бы судно в правильную сторону. Лотовый повернулся, размахнувшись изо всех сил. Лотлинь зацепился за фал флага, отлетел в сторону палубы и сбил Джека с ног.

Упав на колени, на фоне грохота ветра и рёва моря, он услышал голос Хайда, невероятно далёкий голос:

— Все на левый борт! То есть на правый!

Потом «Ариэль» со всей мочи корпусом ударился о Тэтчер, полностью потеряв руль и пробив штевень.

Джек вскочил на ноги — беглый взгляд на потрясённое мертвенно бледное лицо Хайда — и он увидел, что корабль боком движется в сторону моря.

— На гитовы! Грот и бизань на гитовы! Фока-шкоты назад! — закричал он.

Вновь и вновь ударяясь о скалы, старина «Ариэль» встал носом к ветру и прошёл узость внутреннего рифа, управляясь насколько мог позволить один лишь фок. Они ещё были далеко, очень далеко от места, но всем своим умом, который уже прикипел к этому судну, Джек понимал, что после седьмого сокрушительного удара хребет корабля оказался сломан пополам. С

сизигийным приливом, рядом с его высшей точкой, он ещё как-то держался, несясь через буруны, достигающие уже самих поручней.

В более спокойной воде вдали от рифа, корабль ещё был на плаву и управлялся. Но долго это продолжаться не могло.

— Орудия за борт, — сказал Джек. Избавившись от этого веса, судно проведёт на плаву достаточно времени, чтобы достичь берега. Несколькими минутами позже с ветром, приливом и морем, несущими корабль в устье реки, он приказал офицерам забрать патенты и заняться своими делами. Потом кивнул Стивену и друзья спустились вниз. Вода уже по голень плескалась в каюте.

— Полковнику стоит переодеться в форму пехотинца и прикинуться рядовым, — сказал он. — Ты согласен?

Стивен кивнул.

— Я отдам приказы, — сказал Джек и приготовил обитую свинцом сигнальную книгу, свои рапорты, личные письма и саблю, после чего сказал стюарду собрать какие возможно вещи и отправился на палубу. Он бросил вещи за борт, поговорил с офицером морской пехоты насчёт полковника и вернулся к управлению своей развалиной на пути к берегу.По какой-то причине он был совершенно уверен, что корабль не разломится на части, а доставит их на сушу. И напоследок «Ариэль» вёл себя просто чудесно. Последний поворот к ветру позволил шлюпу, неуклюже передвигавшемуся и покачивавшемуся на высокой приливной волне, и с водой уже плещущейся на уровне люков, подойти прямиком к пристани. Им оставалось только переступить через поручни к поджидающей компании солдат и небольшой молчаливой толпе.

Примечания:

Имеются в виду французские выражения, дословно переведённые на английский. Так, «имя собаки» – это «holy name of a dog» или французское «sacre nom d’un chien», значение –

выражение изумления или злости («чёрт подери», «проклятие»). «Глядите на меня» – «look me

that» – «regardez moi ce *travail+» («ну и работёнка», «ну и дела»). «Синий живот» – «blue belly» –

«ventrebleu» («чёрт возьми», «чтоб мне пусто было»). *?]

Отсылка к тем самым стихам, о которых Стивен упоминал в шестой главе, размышляя о крёстном (когда каталонцы и англичане под командованием лорда Питерборо разбили испанцев).

Полковник коверкает имя лорда Питерборо («Peterborough»), произнося его как Peterbuggah

чтобы получилась рифма к слову «mugger» («разбойник»). *?]

Остров Гернси — остров в проливе Ла-Манш, территория Великобритании, населенный по большей части французами. *?]

Ducks and drakes (анг.) — «утки-селезни», «блины». Детская игра. Бросание плоских камешков так, чтобы они прыгали по воде. В данном случае, вероятно, имеется в виду, что теми деньгами швырялись впустую. *?]

Pecunia non olet (также лат. Aes non olet) — «деньги не пахнут». *?]

Broad Forteens – участок в южной части Северного моря, имеющий практически на всей своей площади глубину почти в четырнадцать саженей. *?]

Гапакс — от греч. «только раз названное». Слово, встретившееся в некотором корпусе текстов только один раз. Термин «гапакс» популярен в исследованиях Библии, где обнаружено несколько сотен подобных слов. *?]

Снова «обриизм». Джек объединил поговорку «great cry and little wool» («много крику, да шерсти мало») с идиомой «cry wolf» (по значению — что-то вроде «поднимать ложную тревогу»), возникшей из известной библейской притчи о пастухе и волках. *?]

«Есть многое в природе, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам» – «Гамлет» Шекспира, перевод Михаила Вронченко. *?]

Bon cop de falc — слова из припева гимна Каталонии. *?]

Негус — напиток из красного вина с сахаром, похожий на глинтвейн. *?]

Джек ненамеренно выдал забавный каламбур. Имея в виду, что Стивену бы достался кусок бекона, он произнёс «you would have saved your bacon». Идиома «save someone’s bacon»

соответствует нашему «спасти свою шкуру». *?]

Отрывок из поэмы Уильяма Фалконера «Кораблекрушение». *?]Лобскаус — распространённое среди ливерпульских моряков блюдо (тушёное мясо с овощами и галетами) *?]

Festino lento (festina lente) – (лат.) поспешай медленно, тише едешь — дальше будешь. *?]

Самый высокий прилив, который происходит раз в две недели либо в новолуние, либо в полнолуние. *?]

Глава 10.

За двадцать лет войны немалое количество судов Его Величества затонуло у берегов Бретани, а некоторые оказались захвачены. Так что власти Бреста с ситуацией были знакомы, и без тени неуместного ликования разместили офицеров «Ариэля» в заброшенном женском монастыре, а матросов – в обильно застеленных соломой подвалах обители.

Оказавшись в столь гнетущем положении, люди вполне ожидаемо старались выработать философское к нему отношение. Стивену и раньше доводилось видеть, как сослуживцы с невозмутимым спокойствием принимают немилосердные удары судьбы, но даже с учётом этого был удивлён, насколько быстро моряки воспрянули духом и сделали бравую мину при скверной игре. Выходило, что раз корабль не был захвачен, то и права имущество отобрать нет. То немногое, что удалось спасти, всё ещё им принадлежало, и это несколько смягчало удар, так как к скудным французским пайкам добавлялись еда и питьё по качеству гораздо лучше тех, что им довелось отведать на борту «Ариэля». С другой стороны, осознав, что грабить их не собираются, как и морить голодом, люди начали жаловаться на низкое качество чая. А при первом визите Джека к матросам, те продемонстрировали капитану, что французский хлеб изобилует дырами, и питаться им просто нельзя. Если человек ест воздух, очевидно, что он и сам раздуется как пузырь.

Им также не особо нравилась овсянка, сделанная, вероятно из собранного недозрелым и высушенного в колосьях зерна, как не годился и суп.

Присущие морякам жизнерадостность и чувство юмора вернулись к матросам помоложе вместе с показавшимся солнцем, которое засияло над Брестом с совершенно чистого и спокойного неба сутки спустя их несчастного манёвра у Тегоннека. Комиссар, уполномоченный составить официальный список, который кроме всего прочего включал девичьи фамилии матросских бабушек, даты и места рождения, получил несколько чудных ответов, предоставленных серьёзным и чуточку печальным тоном, что выглядело очень странно, так что комендант порта, адмирал, вызвал капитана Обри к себе.

— Отказываюсь верить, сэр, — сказал он, — что все ваши офицеры ведут род от королевы Анны.

— Жаль вам это говорить, сэр, но королева Анна мертва, — сказал Джек. — По этой причине моё воспитание запрещает мне давать какие-либо комментарии.

— На мой взгляд, — сказал адмирал, — они дали ответы с заслуживающим порицания легкомыслием. Родители вроде короля Морокко, Воробейника Монетного, Гая Уорикского, сэра Юлия Цезаря... Вы можете сказать, что комиссар всего лишь гражданский чиновник, что конечно же правда, пусть так, но я прошу вас призвать своих людей относиться к нему с должным уважением. Он ведь на службе у Императора!

Джека эта тирада не сильно впечатлила, тем более что в голосе адмирала явно недоставало осуждающих ноток. Тот с минуту сверлил пленника взглядом, после чего продолжил:— Однако сейчас я должен поднять гораздо более важную тему. Один из ваших морских пехотинцев, Людвиг Химмельфарт, — бежал. В уборной обнаружили его вещи.

— О, это ужасно неуравновешенный старый вояка, сэр, да ещё и назначенный к нам сверх штата.

Мы и на борт то его взяли только для того, чтобы играть на дудке когда матросы у кабестана.

Сомневаюсь, что его занесли в судовую роль — ведь в числе тех, кому полагается жалованье, его точно не должно быть. Как бы то ни было, сэр, должен заметить, что даже являясь номинальным солдатом, он счел делом чести совершить побег.

— Возможно, — сказал адмирал. — Однако надеюсь, что вы не последуете его примеру, капитан Обри. Мне не особо интересны слабоумные сверхштатники, особенно если они не занесены в судовую роль, хотя конечно же его должны найти, но пост-капитан, офицер с вашей репутацией, сэр, это совсем другое дело. Предупреждаю вас, что при первой же попытке бежать вы будете взяты под стражу и заточены в Битш. В сам Битш!

Остроумный ответ так и вертелся у Джека на языке, одна из лучших фраз, которую он когда-либо произносил: «тогда я и правда был бы облапошен» или «это бы подпортило мои шансы»,*1] по крайней мере, что-то не менее остроумное. Однако желание как-то словесно обыграть английское нелитературное «bitch» и французское «chienne» несколько его озадачило. Преждевременная улыбка померкла и он выдавил из себя:

— Что до этого, сэр, то вероятно я останусь вашем гостем до самого конца войны. Будем надеяться, что конец этот наступит достаточно скоро, до того, как я исчерпаю ваше гостеприимство.

— О, не беспокойтесь! — сказал адмирал. — Император добился прекрасных результатов на севере. Австрийцы раздавлены.

— Меня грозились заключить в Битш, — промолвил Джек, вернувшись в монастырь. Его намерения были абсолютно ясны, ведь Верден и Битш являлись основной темой разговоров уже в течение последних пяти дней, исключая только разговоры о ходе войны, насколько можно было судить по размещённой вMoniteur информации, и о юной особе, приносившей Ягелло еду.

Верден был городом, где держали военных заключённых. Битш — крепость, в которой в заключении находились решившиеся совершить побег. Относительно обоих мест ходило множество слухов как о крайне неприятных заведениях на далеком северо-востоке Франции, холодных, влажных и дорогих. Но едва ли кто-либо из состоявших на службе знал их не понаслышке, ведь Бонапарт отрицал обмен пленными в обычном смысле этой процедуры, и так как в действительности очень немногим посчастливилось быть обменянными, почти никто из попавших туда уже не возвращался обратно. Однако среди этих немногих счастливчиков оказался Хайд, который старшим мичманом сбежал сначала из первого места, а потом в компании троих приятелей, и из второго, и в конечном счёте пешком вышел к Адриатике.

Его рассказы слушали с предельным вниманием, что несколько восстановило уничтоженную самооценку лейтенанта — среди всех пленников он единственный оказался слишком ослабленным, слишком несчастным и печальным, чтобы дать комиссару обычные шутливые ответы: выданные им подробности были ясны, скучны и абсолютно правдивы. Джек вновь попросил его рассказать о крепости, особо остановившись на любых средствах для побега, и Хайд описал вздымающуюся скалу песчаника, укрытые проходы, защищённые от гранат окопы и чрезвычайно глубокий ров:— Что до побега, сэр, главное в этом конечно же деньги, карта и компас. Когда днём приходится отлёживаться, пригодятся сушёная говядина, сухари, тёплое пальто и крепкие ботинки. Но главное — всё же деньги. С ними можно сделать почти всё, и даже одна гинея заведёт очень далеко, английское золото здесь очень высоко ценится...

Джек улыбнулся. На удивление, у него в кармане этого золота лежало достаточно, вполне хватит, чтобы с умеренным комфортом обеспечить «ариэльцев» в этом путешествии. И он знал, что Стивен скрыл за пазухой приличное количество гиней, которые ему выдали на Балтику на случай необходимости, и которые остались нетронуты вовсе.

— Добрый нож и драёк, ну или хотя бы свайка, очень пригодятся, — продолжил Хайд. — И...

— Юная особа к мсье Ягелло, — с ухмылкой воскликнул караульный. Он отошёл от двери, в которую вошло юное создание, держащее в руках покрытую тряпкой корзину и в смущении склонившее свою прелестную головку. Остальные отошли к окну и завели отстранённый разговор, как им казалось, вполне естественный. Но лишь некоторые смогли удержаться, чтобы исподволь не бросать взгляды на деву, а уж слов Ягелло не пропустил ни один:

— Но дорогая моя мадмуазель, я просил чёрный пудинг и яблок, только и всего. А тут фуагра, лобстер под сыром, куропатка, три сорта сыра, пара сортов вина, клубничный пирог...

— Я его сама испекла, — прощебетала юная леди.

— Уверен, просто пальчики оближешь. Но я не могу себе всё это позволить.

— Вам нужно набраться сил. Заплатите позже, ну или как-то ещё рассчитаетесь, как вам угодно.

— Как же? — искренне удивился Ягелло. — Вы имеете в виду долговой распиской?

— Давайте прогуляемся во дворе, — сказала она, залившись краской.

— Ну вот опять, — утянув Стивена в другую комнату сказал Джек. — Вчера это был громадный пирог с трюфелями. Завтра отведаем свадебного пирога на сладкое, не иначе. Никак не пойму, что они в нём находят? Почему же все Ягелло, а остальным ничего? Вот Фентон, к примеру, отличный крепкий юноша с бакенбардами, которыми можно просто гордиться и густой бородой, будто кокосовой — ему бриться дважды в день приходится, — силён как конь и прекрасный моряк. Но к нему ни одна Пэтти не приходит. Собственно, я хотел рассказать тебе новости. Полковник сбежал.

— Я знаю, — сказал Стивен, которые посещал крепость вместе с хирургом «Ариэля».

— Я так и думал, — кивнул Джек. — Не похоже, чтобы это тебя очень уж заинтересовало.

— Ну да, — Стивен мгновенье поразмыслил. — Ты не знал его в лучшие дни. В море он сам не свой. Много болтает, и ты даже мог принять его за жалкого blateroon.*2] Но уверяю тебя, дорогой, как герильеро ему нет равных, на суше это настоящий лис. Он ускользнёт в безопасное место, будто змея, и пока ты будешь топтаться, рассматривая окопы, будет прятаться в стогу сена, в миле от тебя. Я знаю, что он сумел пробраться от Таррагоны до Мадрида, при том, что за его голову была назначена награда в сотню унций золота, и там перерезал горло изменнику, пока тот спал в своей постели. Не беспокойся, денег у него достаточно, как и опыта. Он будет за границей к тому времени, как мы достигнем Вердена.

— Прошу прощения, сэр, — Хайд открыл дверь. — Обед на столе.Они принимали пищу в общей монастырской трапезной, весьма аскетичной комнате, едва ли сколько-нибудь переменившейся с момента постройки, разве что оконные проёмы укрепили балками, во внешних дверях сделали просмотровые окошки. Да добавились надписи по-английски: «Дж.Б. любит П.М», «Бейтс — дурак», «Вот бы сюда Аманду», «Летиция прекрасна», «Пом.штурмана Дж.С., 47 лет». Теперь их рацион стал разнообразным: еду поставляли лучшие городские заведения, рекомендованные адмиралом, тогда как Ягелло, напротив, выбрал самую дешёвую харчевню, хотя этот выбор вовсе не заставил его ударить в грязь лицом — пара окуней, две пары цыплят, седло барашка, полдюжины гарниров и мусс.

— Баранина сносная, — сказал Джек, переходя к десерту, — хотя смородинового соуса маловато.

Французы могут говорить что хотят, но они ничего не смыслят в пудинге, пусть и считают себя великой нацией. Это не фруктовый пудинг, а какая-то жалкая жижа с пеной.

Стивен оторвал взгляд от тарелки и заметил, что смотровое окно позади Джека потемнело. В нём показался чей-то глаз и детально, без всяких эмоций, осмотрел компанию. Спустя некоторое время он сменился другим, голубовато-серым, тогда как первый был тёмным. Эти глаза по очереди наблюдали за ними на протяжении всего обеда, который увенчался порцией бренди. И хотя доктор не поворачивал головы, чтобы удостовериться, Стивен почти наверняка знал, что и другие окошки заняты наблюдателями, ведь через них комната просматривалась под другими углами. Вследствие этого он был совершенно не удивлён, когда в кабинет адмирала вызвали сначала его и Джека, а потом и Ягелло, как и тому, что отношение адмирала, до этого весьма любезное, если не откровенно дружелюбное, теперь переменилось.

На некотором отдалении от адмиральского стола сидел среднего возраста гражданский в потрёпанном тёмном сюртуке и красивом белом шейном платке. У него были седые волосы и тёмные глаза. Лицо показалось Стивену смутно знакомым. Он не принимал участия в расспросе, но внимательно наблюдал, впрочем, делая вид, будто происходящее его ничуть не интересует.

Сам адмирал скрывал собственное смущение за некоторой строгостью и формальным подходом, но полностью в этом не преуспел. Он задал Джеку несколько явно заранее подготовленных вопросов о походе — откуда тот начался, куда, каким курсом следовали, в какие даты, попросил охарактеризовать конвой и так далее.

Поведение Джека без промедления приняло столь же формальную и холодную манеру, что и у адмирала, хоть и в большей степени. Он бросил холодный взгляд через стол и сказал:

— Сэр, я выполнял приказ моего короля. Я уже изложил вам состав и число членов команды «Ариэля». По военным законам ни один из захваченных в плен офицеров не обязан сообщать что-либо ещё. Со всем уважением, сэр, я должен отказаться отвечать на эти вопросы.

— Запишите этот ответ, — сказал адмирал секретарю и повернувшись к Стивену продолжил: — Не вы ли тот джентльмен, что недавно был приглашён выступить в институте?

— Мне жаль разочаровывать вас, сэр, — сказал Стивен. — Но мой ответ будет таким же, как у капитана Обри.

Они испытали несколько беспокойных мгновений, ожидая ответа Ягелло. Но юноша был не дурак.

Он повторил их слова с такой же уверенностью.

— Должен вам сказать, что мы находим ваши ответы неудовлетворительными, — заключил адмирал. — Вам придётся проследовать в Париж для дальнейшего разбирательства.Он позвонил в колокольчик и велел ординарцу собрать вещи пленников.

— Немедленно, сэр? — воскликнул Джек. — Но вы ведь позволите повидаться с моими людьми до отъезда? Я ещё не видел как их снабжают продовольствием! Обращаюсь к вам, сэр, как к офицеру и моряку, мне нужно хотя бы словом с ними перекинуться, по крайней мере дать им немного денег на расходы. Разве вы сами поступили бы иначе, сэр: капитан не может бросить своих людей в беде.

— Времени нет, — отрезал адмирал. — Экипаж уже ждёт. У меня свои приказы. Если я не получу удовлетворительных ответов, вы отправитесь в Париж.

— По крайней мере, сэр, — сказал Джек, достав кошелёк и положив его на стол, — я любезно прошу приказать доставить им это — через человека по имени Витгенштейн, — с моими инструкциями поделить деньги честно в соответствии со старшинством.

Адмирал бросил взгляд на гражданского, тот пожал плечами.

— Хорошо, капитан. Желаю вам приятного дня. Месье Дюамель проводит вас до экипажа.

Во время путешествия, днём и ночью Стивен прокручивал в голове сложившуюся ситуацию. У него была масса времени, так как присутствие Дюамеля делало невозможным любые откровенные разговоры, сам же француз едва ли произнёс больше нескольких слов. Это не означало, что он оказался неприятным, грубым или суровым, но действительно был молчалив и скрытен. Француз сидел в своём углу и рассеянно рассматривал пейзаж или их многочисленный вооружённый конвой, но впечатление враждебности всё же не проходило. Скорее он старался остаться беспристрастным, будто наблюдал за происходящим со стороны, созерцая пленников как естествоиспытатель наблюдает за микробами в микроскоп. Время от времени Стивен перехватывал на себе взгляд Дюамеля и, казалось, различал некое скрытое внутреннее изумление, понимание факта, что один профессионал столкнулся с другим, оказавшимся в весьма щекотливом положении. Однако эта искра заинтересованности тут же пропадала в тёмных глазах, и француз возвращался к наблюдению за сменяющимися за окном пересекаемыми ими провинциями. Дюамелю, казалось, вовсе не знакома скука, его не утомляли долгие перегоны, у него не было человеческих слабостей, кроме разве желания принять пищу.

С самого начала он заявил, что всем будет гораздо проще, если пленники дадут честное слово не пытаться бежать во время путешествия — чистая формальность, ведь экипаж охранялся целым конным отрядом, — и компания обедала и ужинала в лучших городских кабаках по пути. Гонца отправляли вперёд занять отдельную комнату, заказать нужные блюда, которые от города к городу несколько менялись, и убедиться, что с пищей будет подано приличное вино. Дюамель не ел с друзьями за одним столом, как не снимал и своей непроницаемой маски, хотя особенно удачные блюда отсылал пленникам — «сладкое мясо» под мальвазией,*3] порцию потрохов, от которой невозможно оторваться, пирог с филе из жаворонков — и в конце концов они полностью доверились его вкусу, хотя ему по душе было заказывать множество блюд, которые он поглощал без остатка, обтирая тарелку куском хлеба с выражением молчаливого удовлетворения на лице.

Он был худощавым человеком, но его, казалось, вовсе не беспокоило то количество еды, которое он поглощает, как и то, что он пил дважды в день: ни намёка на больную селезёнку или поджелудочную, ни печёночных колик или тяжести в желудке. Это было выдающееся зрелище. И еда замечательная. Так что спустя пару таких банкетов (их вполне стоило таковыми считать), нрав Ягелло, подавленный было молчанием спутников, начал брать верх и он тихонечко стал напеватьсебе под нос. После следующей трапезы литовец принялся наигрывать в рожок, подарок одной дамы в Ламбале, пока отблески солнца не заставили его опустить стекло в карете с намереньем отсалютовать небесам.

Дюамель восседал с напускным безразличием, переваривая съеденного индюшонка, однако наполовину опущенное окно полностью не исключало возможности побега для худощавого и подвижного юноши, и в руке француза тут же возник пистолет, направленный прямо на Ягелло.

Стивен заметил, что ствол окрашен в матовый серый цвет.

— Сядьте, — сказал Дюамель.

Ягелло немедленно сел.

— Я всего лишь хотел отсалютовать, — сказал он испуганным голосом, с гораздо большим достоинством добавив — Вы должно быть забыли, что я дал слово.

Проблеск звериной жестокости оставил лицо Дюамеля, на смену ему пришёл скептический и апатичный вид.

— Отсалютуете на полустанке, — сказал он. — Только не в экипаже. Этим джентльменам, возможно, стоит подумать.

Кроме сна заняться особо было нечем. Джеку в этом плане повезло: ему не только было что навёрстывать, но из-за огромных порций еды, которые он поглощал, устраивая странное соревнование с флегматичным французом, его веки прямо-таки наливались свинцом. Такой режим сказывался и на печени, напрочь расстроив внутренние механизмы: ещё до того, как компания покинула Бретань, большинство соусов оказалось основано не менее чем на пинте сметаны. В Нормандии тенденция сохранилась, и остановки стали более частыми. Хотя они путешествовали с двумя ночными горшками под сиденьем, скромность Джека не могла согласиться на меньшее, чем живая изгородь или по крайней мере приличных размеров куст, так что недовольный форейтор был вынужден сворачивать в сторону через каждые несколько миль.

Потом в Алансоне чутьё Дюамеля дало промашку. Войдя на кухню очередной харчевни, его острый глаз заприметил кадку с речными раками, и хотя приём пищи был не настолько давно, чтобы успеть переварить съеденное, он приказал немедля их отварить.

— Отварите лишь слегка, только окатите кипятком, вам понятно? Просто преступление портить вкус таких дородных и упитанных тварей.

Стивен, занятый собственными мыслями, особого аппетита не проявил. Но Ягелло, который не испытывал нужды размышлять, съел несколько штук, а Джек, пробормотав, что нужно превзойти француза, налёг изо всех сил. В его уже несколько расстроенном состоянии, ему стало крайне дурно очень быстро и очень явно прямо посреди пустынной дороги, так что под конец Дюамель предложил доктору принять какие-то меры, прописать лекарство, в общем, как-то помочь. Стивен давно этого ждал.

— Хорошо, — сказал он, записывая что-то на положенной на колено бумажке. — Если вы будете так добры и попросите одного из солдат отнести эту записку аптекарю, думаю, мы сможем продолжить путешествие в условиях, более походящих на комфортные.Дюамель взглянул на эти загадочные закорючки, задумался и согласился. Один из конвойных ускакал прочь, вернувшись с лошадиных размеров клизмой и множеством бутылочек, некоторых побольше, а некоторых просто крошечных. Поездка продолжилась. Неожиданные остановки прекратились, как и крики «вон там впереди куст!». Джек дремал большую часть пути под воздействием любимого препарата своего доктора — опиумной настойки — снадобья, действие которого во время эмоциональных потрясений чуть не положило конец карьере самого Стивена, но которое он всё же считал одним из наиболее ценных лекарств в фармакологии.

Стивен был рад увидеть пузырёк настойки, ведь хотя он избавился от своего пристрастия, ему нравилось иметь некоторое его количество под рукой. А когда недалеко от Вернейля съеденным ракам поддались сначала железные кишки Ягелло, а потом и Дюамеля, он дал каждому по дозе.

Таким способом можно было покончить с французом, ведь заодно Стивен пополнил свою аптечку ядом, и с помощью одного лишь пузырька мог уладить проблему с пятьюдесятью Дюамелями, причем ещё бы осталось. Однако с таким эскортом ничего путного из этого не вышло бы, да и как врач он никогда не смог бы преднамеренно причинить человеку вред. Доктор сомневался, что сумел бы заставить себя пойти на это, насколько плачевной ни оказалась бы ситуация.

Компания ехала через Иль-де-Франс, трое — в дрёме и вынужденно постясь, — так что доктор вернулся к своим размышлениям. Одно из затруднений было связано с тем, что он уже некоторое время не следил за делами в Европе и был не в курсе последних новостей во французских делах, особенно тех, что связаны с различными операциями разведки. Конечно, ему было известно, что французские службы в этом ревностном соперничестве, борьбе за власть и контроль над тайными финансами, сложностью своей структуры переплюнули даже английские. У армии и флота имелась собственная разведка, как и у Большого Совета, министерства иностранных дел, министров императора, юстиции и полиции, и никто из них полностью друг другу не доверял, не говоря уж о самостоятельных агентах, выходцах из secret du roi,[4] которые должны наблюдать за всем и за каждым, — псы стерегут псов. Создавалось впечатление, что половина нации состоит из информаторов. Ему было известно, что Талейран, Фуше и Бертран формально не состояли в разведке, но не знал, как велико их влияние, и как обширна сеть их агентов, хотя и не сомневался, что имя им — легион. Однако кто сейчас обладал основным могуществом, Стивен не ведал, как и не представлял, чьими пленниками они оказались.

Доктор был практически уверен, что попади они в руки армии, пыток бы избежать не удалось. То же самое казалось возможным и в случае с преемником Фуше, хотя бы из чувства мести — именно это министерство больше всего пострадало от деятельности Стивена, — но в случае с армейскими такой исход был почти гарантирован. Главным доводом военных всегда служила физическая сила, во всех армиях, а не только французской, что подразумевало использование пыток. Стивену однажды пришлось пройти через это, хотя и в несколько щадящем режиме, и повторения совсем не хотелось. Это случилось в Порт-Маоне, но тогда он был моложе, не так потрёпан и имел крепкую мотивацию — от его действий непосредственно зависело сохранение каталанского подполья, ничуть не меньше. В своём поведении сейчас Мэтьюрин был не уверен:

никто не способен сохранять мужество постоянно, а испытывая крайние мучения можно не выдержать и начать истошно вопить, превратившись в забитое животное, и желая сделать любое признание, которое в данный момент требуется. Он надеялся, что сможет выдержать. Такое развитие событий казалось возможным, особенно если запастись злостью и презрением. Но он был рад, невероятно рад, что теперь у него есть тёмно-зелёный пузырёк, который может предоставить ещё один выход.Без всяких сомнений, привязанность Стивена к жизни была уже не настолько сильна, как во времена Порт-Маона, когда, не считая страсти к политическим интригам, он всем сердцем принадлежал Диане. Но конечно же ему не хотелось отдавать богу душу в убогой комнате пыток, окруженным низким возбуждением палачей и потоками ненависти — ведь мучители находят оправдание в ненависти к своей жертве, и конечно же, эта ненависть становится обоюдной. Диана Вильерс... Во время происшествия в Порт-Маоне они не были помолвлены, Диана жила с Ричардом Каннингом, но просто удивительно, какой поддержкой она для него оказалась – своего рода путеводной звездой, твёрдо указывающей верное направление, чья роль, однако, сильно уменьшилась, когда власти Дианы над ним пришёл внезапный конец.

Он всё больше думал о ней по мере приближения к Парижу. Конечно, она обитала там, в отеле де-ля Мот, а не в пригороде. Немалых трудов стоило переместить Диану от скопления самых модных лавок в мире после столь долгого от них воздержания и хотя очевидно, что она никогда не расстанется со своим большим бриллиантом, стоящим целое состояние, то продав другие её драгоценности можно было кутить ещё долгие годы. Её связь с ним, если брать в расчет Париж, являлась крайне незначительной — как с попутчиком, как доктора с пациенткой, не более. И даже если полиция знала больше, в чём он сомневался, жизнь под протекцией ля Мота уберегла её от всего, кроме формальных запросов, с которыми она умела управляться. По его мнению, репутация французской полиции, исключая уголовные расследования, была раздута. Он находил ее достаточно медлительной и неумелой, нерешительной, если к делу оказывалось причастно обеспеченное лицо, ограниченной в средствах, не способной достойно соперничать, и зачастую коррумпированной.

Движение в обе стороны стало плотнее. Мысли Стивена вернулись к анализу возможных причин их текущего положения, вероятных вариантов защиты. Собственный арест он мог понять, но казалось, что Джек и юный Ягелло в оборот попали скорее случайно. Если только... разум перебирал возможные предположения, не находя ни одно достаточно убедительным.

После Версаля, где поток транспорта стал ещё плотнее, Дюамель запер двери кареты изнутри.

— О боже, — прогоняя дремоту сказал Джек, — мне нужно выйти.

— И мне, — поддакнул Ягелло.

Дюамель колебался, вертя ключ в руках и выглядывая из окна, ведь та же самая насущная нужда терзала и его. Однако сейчас ничего нельзя было поделать. Клонящееся к закату солнце позолотило дорогу, забитую экипажами и бредущими по обочинам людьми, не было видно ни кустика, ни единого укрытия, за которым можно спрятаться. Он крикнул форейторам ехать быстрее, а эскорту — расчистить экипажу путь.

— Теперь уже недолго, — с волнением воскликнул француз, продемонстрировав первую по-настоящему человеческую эмоцию за всё путешествие, и юркнул обратно в свой угол, прижимая руки к многострадальному брюху и плотно стиснув бледные губы.

Для чего брать Джека под арест? Стивен никак не мог понять. Он помнил всеобщий ропот, который поднялся при взятии под стражу и почти наверняка убийстве капитана Райта в 1805. А ведь бедняга Райт был всего лишь коммандером, тогда как Джек — настоящий пост-капитан с выслугой. Пусть не такая уж и шишка, не адмирал, но человек достаточно значимый, чтобы обеспечить подобающее к себе отношение, если только у тюремщиков нет довольно убедительного повода. Что до самого Стивена, то в научных кругах его имя было вполне известно.Конечно, он и близко не обладал репутацией Деви*5] в Европе, но даже так... Если бы только можно было сделать своё присутствие гласным, это бы уже послужило достаточной защитой.

Хотя, конечно, в случае с ним нужный повод найти гораздо проще. Он всегда был готов к тому, что его раскроют. С некоторым удовлетворением Стивен подумал, что во время своего визита в Париж им так и не удалось поймать его даже на малейшем нарушении строгого нейтралитета.

Однако это чувство не продержалось долго. Всё решал повод, а некоторые лжесвидетельства и вымыслы быстро бы его обеспечили: герцога Энгиенского поймали с поддельными документами, а это была во много раз более важная персона, чем Стивен. Это следствие того, что диктатуры до смешного чувствительны к общественному мнению, которое они постоянно попирают. Им всегда требуется быть правыми, морально непогрешимыми. В этом была одна из причин того, что тем, кому довелось быть изуродованными во время допросов, редко удавалось остаться в живых, не важно, выдали они данные или нет. Сколько на самом деле им известно? И кто эти люди? Ему вспоминался каждый полунамёк, смущение адмирала, отношение Дюамеля к пленникам, текущий ход войны по статьям в Moniteur, лица людей, которых они видели, обрывки услышанных бесед. Экипаж уже давно пересёк реку, и доктор старался проследить путь по освещёнными фонарями улицам Парижа. Определив, какая из тюрем из уготовлена, он бы многое понял. Дюамель издал сдавленный стон.

Экипаж проехал поворот, который привёл бы их к Фэзандери и Стивен кивнул. По крайней мере, пока они не пленники генерала Дюмениля. Возница не стал пересекать реку, чтобы отправиться к Консьержери, миновал Шатле, и наконец, стремительно свернув налево, что вызвало ещё один сдавленный стон, остановился в тёмном внутреннем дворе, который мог принадлежать только Тамплю, хотя в темноте строения казались искривлёнными и странным образом деформированными. Тампль — самая настоящая тюрьма, но по крайней мере не армейская.

Их появление в мрачной древней крепости оказалось для Стивена новым опытом. Дюамель выскочил за дверь до того, как карета остановилась, за ним бросились Джек и Ягелло, последний налетел на Стивена, в спешке расколотил несколько крупных склянок и бросился в просторную караулку со сводчатыми потолками, где в окружении строительных лесов и кадок находились те, кто занимался приёмом пленных. С неодолимой стремительностью они промчались мимо заместителя коменданта, его секретаря, тюремщиков и бежали дальше, бледные и серьёзные, вниз по тёмному коридору, Дюамель прилично впереди.

Стивен остался у кучи древних камней среди удивлённых гвардейцев.

— Что это с мсье Дюамелем? — спросил заместитель коменданта, держа в руках какую-то бумагу.

— Полагаю, у него срочное дело, — ответил Стивен. — Скажите, сэр, что делают со старым добрым Тамплем?

— Увы, сэр, его наконец сносят, — ответил заместитель и затем, с любопытством посмотрев на Стивена, добавил: — Кажется, не имею чести быть с вами знакомым.

— Ничего, скоро это будет исправлено, — с поклоном ответил Стивен. — Моя фамилия Мэтьюрин, к вашим услугам.

— А, мсье Мэтьюрин, — воскликнул чиновник, просмотрев свой список. — Вот оно что. Простите, я принял вас за... Потрудитесь пройти с теми джентльменами для выполнения необходимых формальностей.Стивен бывал в нескольких тюрьмах, но все они были подземными, так что когда после этих самых формальностей, которые также включали в себя весьма профессиональный обыск, его вместе со спутниками повели дальше, ему показалось крайне неестественным подниматься пролёт за пролётом по видавшей виды каменной лестнице. Они поднимались и поднимались, миновали коридор с блуждающим эхом и вошли в три соединяющиеся между собой комнаты.

Насколько удалось разобрать в свете тусклых фонарей, две из них были устланы соломой, в третьей стояла кровать. Тут друзей и оставили в полной темноте.

После длинной, мрачной и ветреной ночи — жутко беспокойной для Джека, тревожной для Стивена и мирной только для Ягелло, молодой кишечник которого несколько пришёл в себя после расстройства, — первые лучи серого рассвета позволили узникам рассмотреть свои комнаты. Три крошечных и очень грязных помещения сообщались между собой, в каждом имелась бойница, выходящая на глухую высокую стену за пересохшим рвом, в каждой также имелась дверь с зарешёченным окошком, ведущая в коридор. Обилие дверей и окон в столь маленьких помещениях и на такой высоте порождали весьма сложное сочетание сквозняков, в добавок к этому в первой комнате имелась ещё одна дверь в стене по левую руку, наглухо запертая и прикрученная болтами, а также выступающая из башни пристройка — по-видимому, примитивная уборная или место уединённых встреч самих тамплиеров, сквозь открытое основание которого проникал завывающий ветер, если дул норд или ост.

Складывалось ощущение, что до недавнего времени в этих комнатах жил человек, пленник с определенным положением. В первой комнате имелись сносная кровать и умывальник, вода в который подавалась из подвешенной под потолком ёмкости, вторая служила для приёма пищи, третья являлась кабинетом или музыкальной комнатой — в углу ещё валялись изодранные книги и сломанная флейта, а судя по грязным вырезанным на стене надписям, оставленным многими поколениями заключённых, как раз здесь узник обычно и проводил большую часть времени.

Именно через присутствующее в этой комнате окно можно было увидеть больше, остальные оказались лишь чуть крупнее отдушин в толстой и холодной стене. Но здесь, поднявшись к потолочным брусьям, можно было увидеть ров внизу, стену за ним и уходящую влево вереницу выступающих пристроек, каждая усеянная множеством растений, удобрявшихся на протяжении примерно шести сотен лет.

Таково было впечатление от первого проведённого в заточении утра, и поразмыслив, Стивен сказал, что их поместили в башню Курси, вероятно в ту часть, которая обращена к Рю-де-Нёф-Фиансе, подальше от главной башни.

— Главной башни какого замка, скажите пожалуйста? — спросил Ягелло.

— Ну конечно же Тампля, — ответил Стивен. — Того самого Тампля, в котором заточили короля, вместе с большей частью его семьи.

— Тампль, где убили Райта, — мрачным голосом добавил Джек.

Заскрежетали ключи и вошёл стражник. Джек одарил его хмурым взглядом, тот же осведомился, не желают ли господа позавтракать или отправить какое-нибудь послание. При обыске изъяли такие опасные вещи, как бритвы и приличную кучу денег Стивена. Пузырёк с ядом найден не был, что было вполне понятно, ведь обыскивали только одежду. Остальное забрали под опись, утверждая, что заключённые могут получить часть денег для покупки еды или обеспечения сносного комфорта. Спиртные напитки не разрешались, как и любые газеты, кроме Moniteur.Джентльмены могут позавтракать обычной тюремной едой, сказал стражник (весьма меланхоличный малый), или же могут послать за продуктами себе по вкусу. Если они выберут второй вариант, Руссо — похлопав себя по выступающему над ремнём пузу, — к их услугам за весьма скромное вознаграждение. Тюремщик был неспешным и грузным мужчиной, но до пенни знал размер изъятойя у них суммы. Дело светило приличными барышами, и его отношение было настолько обходительным, насколько он только мог. Кроме того, на его бесформенном и широком лице отсутствовала злоба, хотя страж явно пребывал не в лучшем расположении духа.

— Меня устроит обычный паёк, — сказал Ягелло, у которого не было ни гроша в кармане.

— Чепуха, — Стивен кивнул Руссо. — Конечно же, мы отправим за едой. Но сначала я бы попросил вас позвать хирурга, так как тот джентльмен нуждается в его внимании.

Руссо медленно повернул голову к Джеку, который и вправду выглядел ужасно бледным, и какое-то время его рассматривал.

— Но у нас нет хирурга, сэр, — наконец произнёс он. — Последний ушёл три недели назад. А ведь когда-то было целых семь человек, да ещё и аптекарь. Ох, как мне жаль.

— Тогда передайте наилучшие пожелания заместителю коменданта и скажите, что я буду рад пообщаться с ним когда ему будет удобно.

Удобно оказалось гораздо раньше, чем ожидал Стивен. Руссо вернулся через несколько минут и повёл заключённого под конвоем из пары солдат вниз по множеству пролётов и лестниц.

Тюремщик был по-прежнему мрачен, но повернув за один из многочисленных углов, остановился и, указывая на прорезанную в каменной толще дыру, сказал:

— Тут раньше лежали гробы, до того как мы их отправляли. Шагайте, сэр. Когда-то у нас и гробовщик свой был, работы ему хватало каждый божий день.

Обращение с ним заместителя коменданта оказалось сухим и формальным, но ничуть не грубым или деспотичным, и через какое-то время Стивен уловил в нем нечто почти примирительное, какое-то скрытое неудобство, которое он и ранее замечал у разных людей во Франции — это возможно не осознаваемое до конца чувство неуверенности или сомнений в том, на правой ли ты стороне. Чиновник выразил сожаление в связи с отсутствием хирурга и согласился, что оного можно пригласить со стороны.

— Хотя раз вы и сами медик, — сказал он, — я могу тут же отправить за лекарствами, если вы согласны лечить пациента.

Однако Стивен хотел совсем другого.

— Вы очень добры, сэр, — сказал Мэтьюрин, — но в текущей ситуации я бы не хотел принимать на себя ответственность. Капитан Обри очень влиятельный человек в своей стране, его отец член парламента, и мне бы крайне не хотелось нести ответственность за любое несчастье. Я думал, что можно позвать доктора Ларрея...

— Хирурга императора, сэр? — Комендант вскочил. — Вы это серьёзно?

— Мы учились вместе, сэр, и он недавно присутствовал на моем выступлении в Институте, когда мне выпала такая честь, — просто сказал Стивен и заметил, что удар попал в цель. — Но судя потому, что я прочёл в Moniteur, он пробудет до конца недели в Меце. Возможно, найдётся какой-нибудь местный доктор?

— В конце улицы живёт доктор Фабр, — сказал комендант. — Я за ним пошлю.

Доктор Фабр оказался очень молодым, недавно отучившимся, застенчивым и весьма обходительным. Он тут же явился, и комендант по какой-то причине, вероятно чтобы подчеркнуть престиж тюрьмы, ошеломил юнца сообщением, что Стивен — птица большого полёта.

Поднимаясь наверх, Фабр признался, что на самом деле пропустил лекцию доктора Мэтьюрина в Институте, однако смог ознакомиться с рефератом. И был очень впечатлён созвездием собравшихся там светил, включая его бывших профессоров доктора Ларрея и доктора Дюпюитрена. Он имел честь быть знакомым с месье Гей-Люссаком, прошептал доктор уже у самой двери.

Фабр осмотрел пациента, согласился с диагнозом доктора Мэтьюрина и прописанными микстурами, тут же поспешно их приготовил и откланялся, неся в руках бутылочки, пилюли и таблетки. Перед уходом коллеги немного поболтали, в основном о медицинском и философском мире Парижа, и Стивен, как бы невзначай, упомянул свои публикации и имена знаменитых учёных, которых знал. Непосредственно перед прощанием Стивен сказал:

— Если встретите кого-то из них, непременно передайте от меня привет.

— Конечно! — воскликнул юноша. — Каждый вторник, к примеру, я вижу доктора Дюпюитрена в отеле Дьё. А иногда и доктора Ларрея, правда издали.

— А не знакомы ли вы случайно с доктором Боделоком, акушером?

— На самом деле, знаком. Брат моей жены взял в жёны племянницу его сестры. Мы с ним почти родня.

— Вот как? Я консультировался с ним, когда в последний раз приезжал в Париж и оставил ему на попечение свою пациентку, леди-американку. В том случае могли возникнуть осложнения при родах из-за долгого морского путешествия. Насколько я помню, он был несколько обеспокоен.

Если вам доведётся с ним свидеться, будьте так добры, спросите о той даме — случай весьма любопытный. А вернувшись в пятницу, чтобы проверить нашу дизентерию, если вас не затруднит, захватите для меня полдюжины лучших стеклянных ампул Мишеля.

— Как я рад, что дело выгорело, — сказал Стивен, слушая стихающий звук шагов на лестнице. — Мерзкий вышел разговор, и я удивляюсь, что юноша не возмутился. Но по крайней мере, теперь вероятность, что мы тихо покинем этот бренный мир, стала гораздо меньше. Никогда не существовало группы более болтливой, переплетённой и тесной, чем парижские врачи, а раз теперь о нашем присутствии стало известно... Ну же, проглоти эту большую таблетку, дорогой, и завтра почувствуешь себя лучше. Возможно, даже пригубишь немного кофе, того самого кофе, который нам ещё предстоит добыть.

Вернулся Руссо, проводив доктора Фабра, и Стивен сказал ему:

— Непременно, мы пошлём за едой. Вопрос только, куда? Этот джентльмен, — указывая на капитана Обри, — должен съесть свежеснесённое яйцо, да и овсянка и рис на воде должны быть самыми свежими. А мне бы хотелось горячего кофе.— Никаких проблем, — ответил страж. — Я знаю местечко в сотне ярдов отсюда: вдова мадам Леиде готовит в любое время и есть выбор вин.

— Тогда отправляем вас к этой вдове. Свежее молоко и обычный хлеб этим джентльменам, кофе и круассаны для меня. Кофе покрепче, если можно.

Руссо не обратил внимания на последнюю фразу, занятый своими мыслями.

— Кто-то предпочитает заведения Вуазена, Рюля и подобные — некоторым нравится вышвыривать деньги из окна. Я не хочу навязывать кому-то своё мнение, никто не скажет, что Руссо кому-то что-то навязывал. А вкусы ведь разные. Последний джентльмен тут, и это тоже был важный джентльмен, отправил Руссо к Рюлю, позвольте вам доложить, и что же случилось? Он умер от пневмонии в этой самой постели, — указав на кровать и похлопав по покрывалу. — Помер в тот самый день, когда вы прибыли, сэр, вы наверное заметили, что кровать ещё не остыла. Это мне напомнило, что я ему обещал доску для уборной, простите мне такие разговоры. Последняя выпала, ведь он всегда был неуклюж, а с обострением ревматизма под конец вообще согнулся пополам, да покоится его душа с миром.

— Тогда отправляйтесь к мадам Леиде, — сказал Стивен.

— Я не говорю, что это еда достойная императора, — продолжал тарахтеть Руссо. — Не стану врать. Это всего лишь честная cuisine bourgeoise,*6] но каково civet de lapin!*7] – Он поцеловал собранные щепоткой пальцы. — А poule au pot*8] просто бархатная! А самое главное, еда ведь будет горячей. Я всем говорю, что еда должна быть горячей. То заведение крошечное, но в двух шагах отсюда, на Рю-де-Нёф-Фиансе, честное слово. Так что еда будет прямо из печки, вот о чём я толкую.

— Тогда отправляйтесь к мадам Леиде, — повторил Стивен. — Молоко, хлеб, кофе и круассаны. И пожалуйста, не забудьте, что кофе должен быть крепким.

Кофе принесли, и он был крепким. Горячим, крепким и необычайно ароматным. Круассаны оказались жирноваты, но не чересчур. Завтрак вышел на славу, даром что поздний — определённо лучшим из тех, что Стивену доводилось едать в любых тюрьмах. Он почувствовал прилив сил, готовый к любым возможным трудностям: обвинению, внезапному предательству со стороны пленного или двойного агента, даже допросу с пристрастием.

Он был готов, и уже давно, ко многим случайностям. Но только не к тому, что про них просто забудут. Его это изумило, несколько ошеломило, заставило чувствовать глупым и испытывать глубокий страх. День за днём пленники не видели никого, кроме Руссо, приносящего еду или наблюдавшего за ними через смотровое окошко, да однажды глухонемого цирюльника. Спустя очень короткое время жизнь вошла в такое русло, что друзьям стало казаться, будто они торчат здесь целую вечность. Единственным событием, нарушившим сложившуюся рутину, стал приход доктора Фабра в пятницу утром. Он с удовлетворением осмотрел капитана Обри и внимательно изучил эффект, произведённый его микстурами, пилюлями и таблетками. Однако настроение у него было хуже некуда. Доктор был ошеломлён, почти раздавлен свалившимся несчастьем, ведь ему пришёл приказ присоединиться к 107-му полку где-то во мрачных просторах Северной Европы, расквартированному сейчас в городке, название которого он даже не смог выговорить.

Если только ему не удастся получить самое невероятное освобождение, появившейся было практике придёт конец. В надежде, что за него замолвят словечко, он обращался ко всем знакомым ему влиятельным людям, неважно насколько близко было это знакомство. Встречалсяс доктором Ларреем, и был чрезвычайно благодарен возможности использовать имя доктора Мэтьюрина, чтобы представить своё дело. На самом деле имя доктора Мэтьюрина оказалось необычайно ценно, ведь все, кого он встретил во время своих метаний — доктора Дюпюитрена, доктора Боделока, — отлично того помнили. Все выражали уверенность, что затруднительное положение доктора Мэтьюрина — всего лишь формальная ошибка, которая вскоре будет разрешена, обещали подать надлежащее прошение и предлагали любую материальную помощь, если в ней есть нужда. Доктор Боделок рассказал доктору Фабру о американской пациентке:

опасения оказались верными, и он не полностью уверен, что с плодом всё в порядке.

Последовало описание продолжительной и серьёзной болезни, которая могла послужить одной из причин, однако при любом развитии событий доктор Боделок не давал гарантии, что леди разродится в срок.

— Тем лучше, — заметил Стивен. — Итак рождается слишком много детей.

— Вот уж точно, сэр... — воскликнул доктор Фабр, у которого было пятеро, а шестого ждали через несколько недель.

— Вот именно, — кивнул Стивен. – В этот перенаселённый мир ни один здравомыслящий человек не станет намеренно привносить ещё одну жизнь, особенно во время войны.

— Возможно, сэр, — согласился Фабр. — Но все ли дети рождаются намеренно?

— Согласен, — ответил Стивен. — Если бы люди совершали обдуманные поступки, размышляли о ценности жизни в мире, где так распространены тюрьмы, публичные и сумасшедшие дома, а также есть масса людей, обученных убивать других людей, — что же, я сомневаюсь, что мы бы увидели так много этих бедных хныкающих жертв, подчас выступающих настоящим проклятием для собственных родителей и угрожающих существованию своего рода.

На глаза у молодого человека навернулись слёзы. Однако он взял себя в руки и сдержался.

— Вот сосуды, о которых вы просили.

— О, спасибо большое, дорогой коллега! — воскликнул Стивен, осторожно положив пузырьки в деревянную шкатулку — они предназначались для личного использования, обеспечив возможность уйти, если другого выхода не найдётся. — Я так вам благодарен!

— Не за что, — ответил Фабр и собрался уходить, посетовав, что, вероятно, удовольствия видеть доктора Мэтьюрина и его компаньонов ему больше не выпадет.

Они его и правда больше не увидели, и череда спокойных и монотонных недель превратила наличие тех ампул в настоящую нелепость.

Длинные и похожие один на другой дни заполнялись звуками ритмичных ударов, свистков прорабов, отдалённого грохота разрушаемой кирпичной кладки и криками рабочих, разбиравших части древнего строения где-то вне поля зрения пленников. Ночами стояла абсолютная тишина, нарушаемая разве что городским гулом, напоминающим отдалённый шум моря, да звоном колокола в церкви святого Феодула, отбивающего каждый час. Ни звука шагов над их головами или в комнатах по соседству. Вероятно, в этой массивной башне друзья оказались единственными заключёнными. Сейчас они вполне могли находиться в открытом море, по крайней мере, из-за полной изоляции ощущения создавались именно такие, да и эти комнатушки и тот факт, чтообжиться удалось очень быстро, несомненно имели морской привкус. С другой стороны, качество пищи было отнюдь не флотским, очень, очень далеким от этого.

С той самой первой чашки кофе, вдова Леиде старалась как могла. Её блюда вскоре стали частью распорядка дня и главным развлечением. Готовила она великолепно, и с едой присылала записочки, выведенные красивым почерком, хоть и с ошибками, в которых предлагала блюда в зависимости от того, что можно достать на рынке. Стивен отвечал на них, оценивая последнее блюдо и давая советы, а подчас и целые рецепты, для блюд новых.

— Вот уж точно женская стряпня, — сказал он, ковыряя ложкой шоколадный мусс, — не знаю, стоит ли доверять ей дичь. Но если говорить в целом, как же хороша! Должно быть, эта вдова настоящий дока, явно имеет опыт, несомненно, прошла хорошую школу до Революции.

Возможно, была чем-то вроде шлюхи: из милых шлюх выходят лучшие поварихи.

Их дневная жизнь, хотя и проводимая в заточении и крайне монотонная, всё же могла оказаться гораздо более неприятной. Она быстро приняла организованную форму: Джек не то чтобы назначил вахты, но продемонстрировал, как в течение дня привести помещение практически в морской порядок теми примитивными средствами, что есть под рукой, и всего лишь тремя щётками. Ученики ему достались вялые, неумелые, сопротивляющиеся, подчас угрюмые, и им особенно не нравилось вытряхивать одеяла и солому в окно комнаты Ягелло, собирать всю мебель в пирамиду и обливать пол водой перед завтраком. Однако, воспользовавшись моральным превосходством, убеждением в своей правоте, Джек смог взять верх, и по крайней мере комнаты стали чистыми, причём настолько, что приручённая прошлым заключённым мышь почувствовала себя некомфортно, и через несколько дней исчезла. Она жила за запертой дверью в комнате Джека и вылезла из своей норки во время их первого завтрака: хоть и нерешительно и смущенно, ведь её друг исчез, а за знакомым столом сидели посторонние, мышка съела кусочек круассана и выпила капельку кофе, которыми её угостили, положив в ложку и держа на вытянутой руке. Она сидела в сторонке, пока друзья обсуждали способы борьбы с окружающей грязью и всё было в порядке, пока не настало время злосчастной оргии чистоты. Как бы то ни было, спустя какое-то время мышь вернулась, и Стивен с интересом заметил, что она ждала приплода: он заказал сметаны — сметану непременно нужно есть в интересном положении.

Однако Стивену не требовались ни сама мышь, ни ее состояние, чтобы подумать о Диане. Он непрестанно размышлял о ней. Однако теперь ему вспомнились отдельные моменты — воспоминания о денёчках, когда Диана со свойственной ей грацией и характером на фоне пейзажа, характеризующего английскую глубинку, неслась на лошади. Особенно чётко всплыли картины встречи с ней в Индии, в Институте, прогулка по парижским улицам. Диана точно не испытывает нужды в сметане. Но нет ли у неё нужды в любовнике или даже любовниках? Такая вероятность существовала. Стивен едва мог припомнить времена, когда положение дел было иным, а атмосфера Парижа идеально подходила для подобных вещей. К своему удивлению Стивен осознал, что ему совсем не хочется углубляться в эту тему. Он предпочитал вспоминать одинокую женщину-охотницу, которую когда-то знал.

Поддержание порядка и чистоты стали для Джека первоочередной ежедневной задачей, но не только это занимало его мысли. Обед ещё не принесли, пол только подсох, и он вернулся к размышлениям о том, как можно сбежать, несмотря на болезнь, из-за которой друзья настояли, чтобы именно он занял единственную нормальную кровать, а Стивен заставил его сей же момент в неё вернуться.Но шансы казались невелики — отвесный спуск до самого рва, совершенно неприступная стена за ним, а по воспоминаниям Стивена, который в юности посещал Тампль, подступы ко рву со всех сторон перекрывали покрытые крышами траншеи, невидимые из их темницы. Джек обнаружил, что находившиеся тут раньше пленники занимались теми же исследованиями: чья-то терпеливая рука разобрала часть оконного блока в комнате Ягелло, глубоко вгрызшись в камень, впрочем, совершенно без толку. Другой распилил один из двадцати четырёх прутьев решётки, замазав жиром место разреза. На самом деле любой, кто бы осмотрел комнаты с большим рвением, чем обычный тюремщик, смог бы обнаружить бесчисленные отметки, оставленные пылким желанием предшественников обрести свободу. Однако Джеку было совершенно очевидно, что они подходили к делу не с того конца. Даже имея инструмент, работать с прутьями без риска обнаружения было нельзя. В любой момент могли заглянуть в смотровое окно, а когда пройдёт патруль — неизвестно: Руссо и его приятели носили туфли из кожаных обрезков, и их едва ли услышишь, пока ключ не окажется в замке. Уборная вселяла больше надежд: пол этой комнаты состоял из двух каменных плит, расположенных на находящихся по обеим сторонам каменных выступах, между ними же находилось понятного назначения щель. Если удастся сдвинуть плиты, путь окажется свободен. Во всяком случае, путь вниз. К сожалению, они были уложены по расточительной средневековой моде, совершенно не обращавшей внимания на вес, и запаяны в каменную кладку с обеих сторон с помощью расплавленной серы. По крайней мере, существовала возможность сдвинуть их, конечно, при должном терпении, а неброская портьера, покрывающая вход в уборную, скроет работника из виду, предоставляя в его распоряжение всё время во вселенной. Как бы то ни было, трудности всё равно будут чрезвычайные, само это место просто отталкивающее. Перед тем, как предпринимать какие-то действия, он решил осмотреть дверь, которой до сих пор пользовалась только мышь. Рычаг творит чудеса с дверью, даже со столь массивной и обитой железом, как эта. Однако перед тем, как творить чудеса, было бы неплохо узнать, куда эта дверь ведёт. Стивен выразил мнение, что за ней скрывается вьющаяся в толще стены винтовая лестница. Тамплиеры очень ценили спиральные лестницы. С другой стороны, за ней могут скрываться другие комнаты, вроде их собственных, и друзьям всего лишь удастся сменить одну клетку на другую.

Руссо ничем не смог помочь в этом вопросе.

— Она уже была заперта, — сказал он, — и не открывалась. Очень старая дверь. Теперь такие двери не делают.

Возможно, с его стороны это было некоей мерой предосторожности, и хотя скорее стоило поверить в глупость, чем во враждебность или осмотрительность, однако друзья не решились расспрашивать его дальше. На другие темы он общался более охотно, главным образом об упадке Тампля.

— Лучшая тюрьма во Франции, что бы там не говорили о Консьержери. Такие заключённые — одно время вся королевская семья, не говоря уж о епископах, архиепископах, генералах и иностранных офицерах! Тюрьма для избранных, и никаких жалоб, хотя некоторых тут держали годами. Все всегда были довольны — уборные и проточная вода во многих комнатах, их и камерами-то нельзя назвать. И всё это собрались сравнять с землёй. Теперь заключённых почти нет, вот почему я по пять минут могу разговаривать с вами, джентльмены. В старые времена в каждой комнате было по пятеро-шестеро, мы просто с ног сбивались, едва успеешь сказать «здравствуйте»: хотя действительно, сумма комиссии от кафе была выше более чем вдвое, не то что сейчас — просто жалкая. Сровнять с землёй: всё перевернули кверху дном, коменданта невидели уже месяц, он сказал, что его отправили в отставку, у заместителя котелок не варит, и его скорее всего заменят.

Что до разрушения тюрьмы, его путанный отчет явно искажался под влиянием собственного желания, чтобы их свели к минимуму, но создавалось впечатление, что все постройки, кроме главной башни с пристройками, будут разобраны. Многие уже разрушили.

— Как можно управлять тюрьмой в таких условиях, когда вокруг эти рабочие, которые совсем не подчиняются инструкциям? — спросил он. — Развели бордель.

Решено. Дверь казалась менее реальным вариантом, чем уборная, из которой виднелись открытый воздух и свободно летающие ласточки.

— Если сдвинем эти камни, — сказал Джек, — я сделаю верёвку из простыней и осмотрю ров.

Так что он сосредоточил свои усилия на плитах в туалете. Однако эти усилия оказались не такими, какими могли бы быть. Раки, а точнее, произведённый ими эффект, всё ещё сказывались, несмотря на лекарства Стивена и строгую диету: Джек испытывал полнейший упадок сил физических, а подчас и моральных. Стивен молил его воздержаться от столь зловонной атмосферы помещения уборной.

— Уверяю тебя, дорогой, — сказал он, — если продолжишь вдыхать зловонные испарения шестисотлетних испражнений, твой побег скорее свершится с помощью гроба, а не посредством верёвки из связанных узлами простыней. Пойдём, позволь Ягелло и мне ковыряться в дерьме, каждому в свой отрезок дня.

— Хорошо, — с бледной улыбкой на лице ответил Джек. Справедливо дать им возможность внести свою лепту, хотя он и догадывался, чем всё это может кончиться. Он не считал Стивена мастеровитым малым, то же самое можно было сказать о Ягелло: «сухопутные», казалось, все рождались неумехами. Стивен же в добавок имел склонность считать ворон, размышлять и выдвигать гипотезы вместо того, чтобы потихоньку уничтожать Тампль, и действительно, именно он уронил в щель между плит единственный имевшийся у них гвоздь, прямиком в располагавшийся внизу ров. Ягелло же был недостаточно целеустремлённым, чтобы достичь многого. Его отправляли скрести конкретный участок засохшей дряни или царапать раствор камнем, а к концу смены (зачастую сокращавшейся из-за нетерпеливости Джека) выяснялось, что он рассредоточил свои усилия по всей уборной, исследуя новые трещинки, отчищая не имеющие значения участки засохших античных испражнений, а однажды даже нацарапав «Amor vincitomnia»*9] на потолке. Он бы выполнял свою работу с радостью, напевая большую часть времени, однако надежда на побег была столь призрачна, что никакой спешки не ощущалось. Ему недоставало огня, благодаря которому Джек с помощью одного из ножей мадам, сточенного в итоге до стальной зубочистки, за неполные пять дней сумел прогрызться сквозь один из семи массивных римских кирпичей, располагавшихся по левую сторону внутренней кладки. По окончании работы литовец возвращался, как правило, посидеть у окна, где и напевал своим сладким тенором или играл на флейте, которую починил Джек. Ему не приходило в голову жертвовать сном, чтобы усердно молоть массивный кирпич или кладку, и ни один из них не видел как Джек, выполняя поставленную самому себе задачу, с бесконечным терпением и решимостью, словно гигантская крыса грызёт в темноте свою клетку.

В конце концов Джек, как и предполагал изначально, стал брать на себя всё больше и больше. И хотя Стивен с Ягелло уверяли, что он работает слишком много, гораздо больше того, что можнобыло считать справедливым, им пришлось признать свою собственную неэффективность по сравнению с ним. В итоге в один из дней рабочие внизу развели особую активность, ведя невидимую, зато прекрасно слышимую деятельность на дальней стороне рва за стеной. Джек был в уборной, Ягелло у своего окна, около которого на сквозняке трепыхались свежевыстиранные рубашки, а Стивен находился в средней комнате, погружённый в собственные мысли, когда с продолжительным и оглушительным грохотом обрушилась верхняя половина внешней стены.

Облако пыли осело, и показались крыши и мансарды Рю-де-Нёф-Фиансе. Все окна в поле зрения были закрыты кроме одного, самого ближнего, из которого молодая женщина глазела на внушительную кучу обрушившихся камней.

— О-о-о! — вскрикнул Ягелло, улыбаясь и размахивая флейтой. Эта дама оказалась первым живым существом, которое он увидел за пределами тюрьмы за несколько недель.

Она посмотрела на него, улыбнулась в ответ, махнула рукой и отодвинулась от окна, но её ещё можно было разглядеть внутри комнаты. Спустя какое-то время дама вновь выглянула, разглядывая небо, абсолютно чистое небо без облачка, рассмеялась и молодые люди к обоюдному удовлетворению рассматривали друг дружку какое-то время, жестами указывая на обрушенную стену и поднося руки к ушам, чтобы показать, какой сильный при этом был шум.

Со своей неприметной позиции в центре находящейся в полумраке комнаты, Стивен не отрываясь наблюдал за этой сценой.

— Оставайся на месте! — выкрикнул он Джеку, который как раз собрался выползти из своей норы.

— Не приближайся к комнате Ягелло. Посмотри из этого окна. Видишь женщину? Похоже, имеет место быть классическая ситуация — пленник и дева — это просто банально. Но если ты покажешься, всё пропало.

— Что, чёрт возьми, пропало?

— Брат мой, — сказал Стивен, положив свою руку на руку Джека. — Я совсем не романтик, как, прости, и ты.

— Пожалуй, что так.

Он выглянул в центральное оконце, почёсывая ярко-рыжую и очень густую шестидневную бороду.

Щетина Стивена была чёрной и редкой. Только лицо Ягелло оставалось гладким, будто только этим утром над ним поработал цирюльник. Леди вернулась: она поливала цветы в горшках, не обращая внимания ни на какие взгляды и что-то насвистывая находящемуся в клетке из ивовых прутьев голубю.

— Что за милое создание! — сказал Джек. — Боже, что за милашка, — и сильным голосом, будто на квартердеке, крикнул литовцу: — Мистер Ягелло, сыграйте что-нибудь грустное. А потом спойте «Не каменные стены темницу создают«,*10] вы меня слышите?

Ягелло всё ещё напевал, когда принесли обед. Юная особа снова поливала цветы.

— Случилось худшее, — сказал Руссо. — Этого-то я и боялся: начали ломать внешнюю стену. Где же мы окажемся через месяц? Разрушить лучшую тюрьму во Франции! Рискну предположить, что вас, бедные мои джентльмены, переведут в Консьержери. Никакой проточной воды, никаких, простите, нужников — всего лишь ночные горшки. Что уж со мной будет, право, не знаю. Руссо выбросят на помойку, а его долгую службу позабудут. — Стражник поставил корзину, которую всёэто время держал в руках. — Это просто безнравственно, вот что я вам скажу. — Он высунулся в окно. — Безнравственно. И нелогично... нелогично, это точнее. Но по крайней мере вы теперь видите мадам Леиде. Вон она, поливает свои цветы.

— Будем надеяться, что эти цветы любят влагу, — сказал Стивен, разворачивая извлечённую из салфетки записку. – Или, быть может, это растения болотные: ничто другое не переживёт такого рвения. «Если джентльменам нужно что-то постирать, починить или погладить«, — прочитал он вслух, — «Б.Леиде будет рада предложить свои услуги«.

— О, мы справляемся, — сказал Ягелло. — Капитан Обри вчера был так добр починить мой камзол, шов совсем не заметен, и он уже научил меня как нужно пришивать пуговицы и штопать чулки.

— Ерунда, — сказал Стивен. — Те простыни всего лишь прополоскали в холодной воде. Да и рубашки я предпочитаю выглаженные. Люблю, когда они пахнут лавандой. Ваши форменные бриджи с тёмно-красным лампасом не делают вам чести, мистер Ягелло, их следует погладить.

Мсье Руссо, будьте добры доставить эти рубашки, те бриджи и этот мундир мадам Леиде, с наилучшими пожеланиями. Передайте, что мы будем очень ей признательны, если она особое внимание уделит рубашкам. В свисающих с балок рубашках есть что-то печальное и прямо-таки отталкивающее, а я не собираюсь становиться ни швеёй, ни прачкой. Скажите, что мы очень признательны за ее доброту, особенно тот юный джентльмен.

Рубашки с балок больше не свисали, Ягелло пел в полный голос, во всю силу играл на флейте и был на виду целый день. Ему было разрешено не подметать, не чистить стол и стулья. Его освободили от любых дел и приказали быть приятным. Джек со Стивеном держались вне поля зрения, и насколько можно было судить, литовец казался в высшей степени счастливым. Не считая ежедневных записок, с каждым разом всё более многословных, парочка общалась, показывая нужные буквы жестами и знаками. Общение выходило сложное, занимая большую часть дня, заставляя лишь удивляться, как эта юная дама находит время для них готовить и так основательно заниматься их одеждой.

Тихие и упорядоченные дни канули в лету. Мышь разродилась многочисленным выводком.

В MoniteurСтивен прочёл о категорическом отрицании доклада, усердно распространяемого союзниками, теперь уже впавшими в отчаянье, что между Францией и Саксонией возникала некая прохлада: напротив, дружба между Его Императорским Величеством и Королём Саксонии никогда не была теснее, а среди немецких гарнизонов нет и намёка на недовольство. Император, благоразумно сокращая линии снабжения, крепнет день ото дня. Неослабевающее облако кирпичной и каменной пыли проникало в комнаты со стороны уборной, небольшие кусочки каменной кладки спрятали под кроватью. Тампль вокруг их камеры медленно разрушался.

Руссо становился всё мрачнее и немногословнее. Прошёл слух, что даже башни собираются сравнять с землёй, и действительно, в понедельник они заметили, как рабочие перебрались через ров на их сторону, оставив у полуразрушенной стены груды камней и лестницы — столь удручающее зрение, что его едва можно было выносить.

— Ягелло, — сказал Джек, — если ты не прибавишь парусов, они разберут это место по камешку до того как мы сможем бежать. Хорошенькое будет дело, если нас переведут, когда я уже почти освободил поперечную плиту. Мне бы зубило, ганшпуг и немного линя. С нужным инструментом ябы за час сделал больше, чем за неделю этого выскабливания. Мне правда нужны инструменты. И нужны немедленно.

— Я постараюсь, сэр, — ответил Ягелло. — Но не уверен, что момент уже подходящий.

— Ни к чему манёвры, — сказал Джек. — Всегда идите прямо на них. Дело и правда принимает лихой оборот, и медлить больше нельзя.

— Стоит рискнуть, поставив все на один бросок костей?

— Именно.

— О чём мне нужно попросить?

— Для начала зубило и пять саженей дюймового линя.

Ягелло побрёл в свою комнату. Друзья услышали, что он начал играть на флейте на своём месте у окна.

-Мягкая флейта жалобно Сетует ежечасно.

Больно любовью ужаленный, Плачет любовник несчастный,*11] — заметил Стивен.

— Такое говорить к несчастью, — воскликнул Джек. — Не хочу знать о твоих несчастных! Бедная милашка смирилась с исчезновением её столовых приборов, почему же она должна отказаться передать зубило и пару саженей линя? Мне бы очень хотелось, чтобы ты впредь не произносил подобного, Стивен!

— Это всего лишь цитата.

Цитата или нет, Ягелло не было слышно довольно долго, после чего он появился: бледный, отчаявшийся и унылый. Он отрицательно покачал головой и, устремив взоры туда, через ров к дому, они обнаружили, что в окне никого нет, ставни вообще оказались закрыты.

— Ладно, не расстраивайтесь, — за ужином, который показался им необычно простым и жидким, сказал Джек. — Не стоит. Я подкопаюсь под ближайший камень до конца недели. Не стоит принимать такие вещи близко к сердцу, юноша. Уверен, вы сделали всё, что могли.

— Дело не в этом, сэр, — сказал Ягелло, отодвигая тарелку в сторону и отвернувшись, чтобы скрыть набежавшую слезу. — Я просто скучаю по ней. Она сказала, что больше не хочет меня видеть.

Друзья с тревогой посмотрели на окно: даже цветы в горшках и клетка с голубем исчезли. В голове Джека роились мысли, в том числе укол сожаления о своём сюртуке, который он отослал подлатать на ту сторону улицы и который, должно быть, пропал навеки, оставив его в одной рубахе. Однако при виде несчастья Ягелло, капитан не стал упоминать об этом вслух. Как не упомянул и о горькой перспективе распрощаться отныне со столь великолепным набором яств.

Стивен задавался вопросом, что же такого мог сказать Ягелло, чтобы испортить столь выгоднуюситуацию. Однако по той же причине, что и Джек, он так и отправился в кровать, не найдя ответа на свой вопрос.

Во тьме из-за ставен не пробивалось даже лучика света. Не открылись ставни и с рассветом, и днём, когда солнце освещало их уже в полную силу. Казалось, дело кончено, ведь они знали, что она не всегда была осторожной, и это были окна её спальни. Столь явное исчезновение положило конец сомнениям и надеждам, всему, кроме напускной и не имеющей оснований жизнерадостности.

Однако к их удивлению, принесли завтрак, а вместе с ним и лоснящийся сюртук Джека. В корзине были деликатесы для Ягелло – копчёный угорь и нарезанный ломтями жёлтый сыр. В сюртуке был найден аккуратно спрятанный моток очень прочного шёлкового линя и пара слесарных зубил, по одному в каждом кармане. Ягелло вскочил на ноги с сияющим лицом: окно мансарды вновь было распахнуто, леди, цветы и птица в клетке вновь оказались на своих местах. Дама расставляла горшки под солнцем, а затем бросила весьма многозначительный взгляд, и на её лице заиграла сердечная улыбка. Она вытащила голубя из клетки, поцеловала и отпустила на волю.

Примечания:

Джек обыгрывает название французской крепости (Bitche) используя глагол to bitch – ворчать, скулить, обводить вокруг пальца, наносить ущерб. *?]

Blateroon – хвастун, болтун. (англо-ирландский жаргон) *?]

«Сладкое мясо» — блюдо из поджелудочной, реже зобной, железы, особенно телячьей.

Мальвазия — сорт вина. *?]

Secret du roi – (фр.) «королевский секрет». тайная разведывательная сеть агентов французского короля Людовика XV, действовавшая с 1745 по 1774 годы *?]

Сэр Гемфри Дэви (17 декабря 1778 — 29 мая 1829) — английский химик, физик и геолог, один из основателей электрохимии. Известен открытием многих химических элементов, а также покровительством Фарадею на начальном этапе его научной деятельности. Член (с 1820 года —президент) Лондонского королевского общества и множества других научных организаций, в том числе иностранный почётный член Петербургской АН (1826 год). *?]

Cuisine bourgeoise – (фр.) буржуазная кухня *?]

Civet de lapin – (фр.) фрикасе из кролика *?]

Poule au pot – (фр.) варёная курица *?]

Amor vincit omnia – (лат.) любовь побеждает всё *?]

Stone Walls do not a Prison Make — из стихотворения Ричарда Лавлейса «К Алтее – из тюрьмы», написанного в 1642 г. *?]

Джон Драйден — «На день святой Сесилии» (A song for st. Cecilia’s day, 1687), приведён отрывок в переводе Якова Фельдмана *?]

Глава 11.

Обычно в это время Руссо не показывался, однако он так гремел ключами, что его стало слышно издали. С ним было двое солдат. Звуки шагов эхом отдавались по сводчатому туннелю. Стивен подал Джеку условный сигнал, и тот выскочил из уборной, отряхивая руки от кирпичной пыли.

— Доктор Мэтьюрин, будьте любезны, — сказал Руссо через распахнутую дверь. А кивнув в сторону дальней комнаты, добавил: — Как искусно поёт тот юный джентльмен. Прям канарейка.

— Поосторожнее, сэр, — произнёс конвоир у места, где когда-то располагались гробы.

— Обождите минутку, — произнес с нижнего пролёта лестницы помощник коменданта.

Стоя между двумя стражниками, Стивен слышал, как в дальнем конце прохода, у двери комнаты коменданта, спорят какие-то люди. К его несчастью, солдаты с тюремщиком принялись обсуждать погоду — хорошую, но хорошую даже чересчур. Будто затишье перед бурей. Определённо, быть буре — однако даже в этом шуме ему удалось уловить, что комендант чувствует себя неловко изза какого-то недоразумения, а визави пытается как-то его урезонить, приводя аргументы довольно резким тоном. Компромисс в итоге нашелся.

— Он должен вернуться до того, как закроют ворота, и вы оба должны за него поручиться, — произнёс комендант упавшим и обеспокоенным голосом. — Входите.

В его кабинете находилось не двое, а трое людей, все военные: крепкого телосложения полковник с красной и недовольной физиономией, вероятно Гектор, невзрачный капитан и темноволосый лейтенант с умным лицом, облачённый в неброский мундир артиллериста.

— Джентльмены, добрый день, — войдя, произнёс Стивен.

Комендант с лейтенантом ответили, капитан скривил губы, полковник едва бросил взгляд.

Секретарь принёс бумаги, полковник с капитаном поставили подписи.

— Сюда, будьте любезны, — сказал лейтенант. Они направились к стоящему во дворе экипажу.

Рабочие сильно продвинулись с того момента, как Стивен видел вход в Тампль в последний раз, и теперь, когда внешнего двора больше не стало, он просто не узнал бы это место, разве что по расположению. Крытые переходы, пересекающие ров, теперь остались без крыш, сторожка у ворот превратилась в груду камней, которую как раз разбирали и увозили на веренице повозок.

Последовал ряд обидных ремарок, обращённых, скорее, к заместителю коменданта: «неуклюжие содомиты, гражданские вечно так – ждут, пока не пнут по заднице. Прямо как дикари – раз в три месяца приходится слышать свист картечи», после чего полковник и капитан завели речь о своих личных делах с отвратительным, присущим военным пренебрежением к спутникам. Очевидно, эти двое состояли в родстве, какая-то Ортанс являлась женой одного и сестрой другого. Но даже если бы их беседа была более любопытной, Стивена слишком занимали собственные мысли, чтобы обращать на неё достаточно внимания.

Реку пересекли по мосту Менял, будто пунктом их назначения являлось зловещее здание Консьержери, однако громкие металлические голоса не переставали обсуждать Ортанс, и экипаж уже приближался к Сен-Жермен-де-Пре. «Похоже, едем на улицу Сен-Доминик», — подумал Стивен. — «Это даже хуже». Поднявшись к монастырю, полковник приказал кучеру остановиться иотправил ординарца за каким-то свёртком в одну из находящихся неподалёку лавок. Как раз когда тот возвращался, Стивен увидел Диану — та ехала в открытой карете, увлечённо беседуя с какой-то дамой, одной из самых расфуфыренных особ, что Стивену доводилось наблюдать. Диана наклонилась к переднему сиденью с той мягкой грацией, которую он бы узнал с любого расстояния, теперь же их разделяло не более шести футов. Он тут же прикрыл лицо рукой и стал наблюдать за дамами сквозь пальцы. Диана выглядела хорошо, хотя лицо казалось мрачным. И на удивление свежей, грациозной и подтянутой. Разобрать геральдический знак на дверце экипажа или вычурную ливрею стоявшего на подножке лакея не удалось. Карета быстро проехала мимо, но Стивен мог наблюдать экипаж Дианы ещё целых десять минут, так как их собственный кучер двинулся сразу следом за дамами. Время от времени даже удавалось рассмотреть спутницу Дианы, сидевшую спиной к лошадям — женщину чуть старше средних лет, одетую по последней моде, возможно даже и чересчур, в определённом смысле привлекательную, типичную представительницу наполеоновского двора, стиля, который ничуть не походил на стиль Дианы.

Карета свернула недалеко от особняка де Ля-Мот к просторному дому, покрытому свежей краской, который принадлежал принцессе де Ламбаль.

Только теперь Стивен заметил, как сильно разволновался: колени тряслись, дыхание сбилось, сердце колотилось как сумасшедшее, и если бы его сейчас о чём-то спросили, он едва ли смог бы ответить нормальным голосом. Ему удалось достаточно быстро избавиться от всех этих симптомов, однако когда возница свернул под какую-то арку, полностью взять под контроль эмоции Стивен ещё не успел. Отвлёкшись от дороги, доктор теперь не был уверен, где они находятся, весьма похоже, что здание и двор, куда они въехали, расположены где-то в районе улицы Сен-Доминик.

На счастье, его на целых два часа поместили в пустую комнатку — обычный приём для того, чтобы усилить беспокойство и раздражённость, — и он смог прийти в себя и обрести хладнокровие.

Очевидно, здание принадлежало военным: помимо перемещающихся по двору солдат, вид у комнаты был запущенный и грязной, что вполне подходило любой известной ему армии. Конечно же, руки новобранцев убрали комки грязи, скопившейся по краям коридора и у деревянной подпорки рядом с выщербленной стеной, но ни одна швабра или щётка не касалась мерзкой, шоколадного цвета краски вокруг: ни один «моряк», размышлял Стивен, даже французский, не потерпел бы немытого стекла, дурного запаха или общего запустения. В какой-то момент до него донеслись крики, но настоящими ли они были, он определить не смог: перед допросом зачастую устраивали подобный фарс.

Аналогичное запустенье и грязь наличествовали и в той комнате, куда его наконец отвели: некоторые офицеры выглядели чрезвычайно эффектно, но восседали за расшатанными некрашеными столами, на которых лежали засаленные бумаги с загнутыми уголками. Столы были выставлены так, что формировали три стороны квадрата, Стивену же велели сесть на скамейку, которая являлась четвёртой стороной: обстановка оказалась весьма похожей на военный трибунал. Место, где надлежало сидеть председателю, занимал полковник, который так любил отвешивать пинки гражданским, но выглядел он недовольным и явно скучал, так что у Стивена возникло твёрдое внутреннее убеждение —фигура это скорее номинальная, привлеченная отчасти «для галочки», а отчасти — если люди из военной разведки хоть вполовину столь проницательны, как их политические коллеги, — чтобы допрашиваемый недооценил врагов и таким образом выдал бы себя. По-настоящему главным был майор в повседневном мундире, человек, примечательный лишь холодными, глубоко посаженными глазами.— Доктор Мэтьюрин, мы знаем, кто вы и что из себя представляете, — начал он. — Но до того, как мы займёмся бумагами, которые нам предоставили ваши французские коллеги, вам нужно ответить на несколько вопросов.

— Я готов ответить на любые вопросы, если они не выходят за рамки, довольно узкие, которые применимы к офицеру, считающемуся военнопленным, — ответил Стивен.

— Вы не были военнопленным, когда в последний раз посещали Париж, как не состоите и в звании офицера. Но даже не беря это в расчёт, вы всё же должны предоставить отчёт о ваших передвижениях. Давайте начнём с того момента, когда вас, хирурга на «Яве», взял в плен «Конститьюшн».

— Вы ошибаетесь, сэр. Взгляните на судовую роль и увидите, что хирургом на «Яве» был джентльмен по имени Фокс.

— Как же вы объясните тот факт, что описание того хирурга полностью совпадает с вашим, включая шрамы на руках? — спросил майор, доставая из папки бумагу. – Рост пять футов шесть дюймов, худощавый, с тёмными волосами, тусклые глаза, серое лицо, отсутствуют три ногтя на правой руке, обе руки травмированы. Прекрасно говорит по-французски, с южным акцентом.

Тотчас Стивен сообразил, что эта информация была получена от французского агента в бразильском порту, куда их отвёл «Конститьюшн» — человека, который видел его зашифрованные документы и очевидно, принял за хирурга «Явы»: вполне понятная оплошность, ведь они располагались с Фоксом в одной каюте, а их захваченные вещи перемешались между собой. Главное, что бумага майора не прибыла из Бостона, где Стивена знали слишком хорошо.

Вполне возможно, что даже с такой потерей времени его деятельность в Штатах всё ещё остается неизвестна Парижу — сообщение было крайне нерегулярным, настолько нерегулярным, насколько Королевский флот мог это обеспечить, — а убив Дюбрея и Понте-Кане, он уничтожил основные источники информации французов. Если уж их сеть оказалась настолько спутана и даже разрушена, надежда выскользнуть из лап вполне реальна. Потупив взор, дабы скрыть любой проблеск триумфа, который мог в промелькнуть в глазах, Стивен ответил, что не может объяснить, почему это описание так ему подходит, и отказался дать комментарии.

Описание убрали в сторону, и во время перерыва ординарец принёс небольшую, обернутую коричневой бумагой книжку. Судя по размеру, это была судовая роль. Сверившись с ней, майор не выказал каких-либо эмоций и продолжил:

— Вы полиглот, доктор Мэтьюрин. Рискну предположить, что вы владеете испанским?

— Каталонским, — шепнул майору сосед.

— Разными испанскими диалектами, — нахмурившись, поправился майор.

— Вы должны меня извинить, — сказал Стивен. — Но этот вопрос выходит за те рамки, о которых я упоминал.

— Ваше нежелание отвечать очень существенно. Оно приравнено к отказу сотрудничать.

— Я не отказываюсь, но и подтверждать не намерен.

— Что ж, тогда можно считать, что вы владеете каталонским.— С тем же успехом вы можете утверждать, что я владею языком басков. Или санскритом.

— Давайте вернёмся к Балтике. Что вы можете сказать по поводу убийства генерала Мерсье на Гримсхольме?

Стивену по этому поводу сказать было нечего. Он признал, что был на Балтике на борту «Ариэля», но когда его спросили, чем он там занимался, ответил:

— Ну правда, сэр, не может же офицер выдать военные передвижения той армии, к которой имеет честь принадлежать.

— Вероятно, вы правы, — сказал человек слева, — но ваше присутствие там требует какого-то объяснения. Ваше имя не значится в судовой роли «Ариэля», мистер Грэм записан судовым хирургом.

— Вы ошибаетесь. Моё имя значится в добавочном списке, после морских пехотинцев, в качестве простого пассажира, которому полагается довольствие, но никакого жалованья или табака.

— В качестве чёртового шпиона, — пробормотал майор.

На вопрос, почему из всех возможных мест он решил отправиться именно на Балтику, Стивен ответил, что ему хотелось взглянуть на северных птиц.

— Можно узнать, что за птиц вы видели? — спросил майор.

— Наиболее заслуживают внимания Pernis apivorus, Haliaetus albicilla, Somateria spectabilis и Somateria mollissima,[1] которым мы обязаны гагачьим пухом.

— Не шутите со мной! — вскричал полковник. — Птицы... гагачий пух... Боже мой! Вам нужно преподнести урок! Позовите офицера военной полиции!

— Сэр, такие птицы действительно существуют, — произнёс рыжеволосый лейтенант. — Он вовсе не хотел проявить неуважение.

— Чтоб ему провалиться! — пробормотал полковник, сердито ёрзая на своём стуле.

— Вы думаете, что мы поверим, будто вы проплыли тысячи миль ради каких-то птиц? — спросил ещё один офицер.

— Вы можете верить во что вам будет угодно, джентльмены, — отрезал Стивен. – Такова природа человека. Я всего лишь излагаю факты. Моя репутация естествоиспытателя общеизвестна.

— Пусть так, — согласился майор. — Вернёмся к Парижу. Здесь у нас уже твёрдая почва под ногами. Вам стоит дать удовлетворительные ответы, ведь законы военного времени вас не защищают. Я вам настоятельно советую не вынуждать нас на крайности. Мы знаем в этом толк и не потерпим больше никаких отговорок.

— Я был под защитой гарантий неприкосновенности, выданных вашим же правительством.

— Никакие гарантии не распространяются на шпионов или тех, кто участвует в предательстве. В

отеле Бовилье вас посещали Делярю, Фове и Эрсан, каждый из которых желал, чтобы вы передали в Англию сообщение.— Именно так, — кивнул Стивен, — и я могу назвать ещё имена тех, кто желал от меня того же. Но вам должно быть известно, что я неуклонно отвечал отказом на их просьбы, ни разу не отклонившись от нейтрального положения, которое занимал как естествоиспытатель.

— Боюсь, это не совсем так, — сказал майор. — И я могу предоставить свидетелей, которые опровергнут ваши заявления. Но перед этим вы должны сообщить имена ваших коллег здесь. Ну же, доктор Мэтьюрин, вы ведь разумный человек. И должны понимать, какое важное значение для императора имеет Гримсхольм, как и источники вашей информации. Вы же не заставите нас пойти на крайние меры?

— Вы спрашиваете меня о том, чего нет в природе. Повторяю и подчёркиваю, что во время своего визита в Париж я никогда не отклонялся от тщательного соблюдения нейтралитета как естествоиспытатель.

Единичное правдивое утверждение не могло возыметь неотложный эффект, особенно в атмосфере подозрительности и лжи. Однако его уверенное и неоднократное повторение, да ещё и совершенно искренним тоном, заставило если уж не полностью в него поверить, то по крайней мере, несколько ослабить недоверие. Некоторые офицеры высказали ещё возражения, произнеся имена, некоторые вымышленные, некоторые вполне реальные, тех, кто желал сотрудничать с Англией, и вновь и вновь на их вопросы звучал возглас Стивена «естествоиспытатель», будто припев какой-то многословной и нудной песни.

— Естествоиспытатель! — наконец воскликнул полковник. — Естествоиспытатели, чтоб их! Где это слыхано, чтобы половину Голконды*2] предлагали в обмен за какого-то учёного, как он себя называет! Сто тысяч луи. Чепуха! Конечно же, он шпион.

Возникла неловкая ситуация, когда полковник, неправильно истолковав ситуацию, сказал, что оговорился и, считать нужно не в луидорах, а в наполеондорах.*3] Майор бросил на него сердитый взгляд и продолжил:

— Приведите мсье Фове.

Вошёл Фове. У него был облик человека, не вызывающего доверия, и амбициозный вид, который он на себя напустил, ничуть не поправил положения. Его привёл одетый в гражданское толстяк, человек по фамилии Делари, которого Стивен видел раньше – тот занимал высокое положение в организации Лори, относящийся к министерству внутренних дел и Консьержери. Он лично никогда не встречал Стивена, и теперь уставился на него с неприкрытым и жадным любопытством.

— Мсье Фове, — сказал майор, — будьте добры повторить ваше заявление.

Фове повторил. При весьма различных обстоятельствах доктор Мэтьюрин предлагал передать сообщения в Англию. Он неуважительно говорил об императоре и предрекал его скорое поражение. Он советовал Фове и многим другим заключить мир с королем, пока ещё не поздно. И просил приличное вознаграждение. Фове был готов в этом поклясться. Голос его был механическим и неуверенным: какой жалкий свидетель!

— Что скажете на это? — спросил майор.

— Ничего нового, — ответил Стивен, — разве что никогда я не видел столь жалкого зрелища. Я удивлён, что даже гражданский может пасть так низко.Делари склонился к уху майора и стал шептать.

— Нет, нет! Не может быть и речи. – ответил майор. – Пожалуйста, решите этот вопрос с Тамплем.

Он временно принадлежит ... — Стивен не смог расслышать имя собственного владельца, но на Делари оно произвело ошеломляющий эффект, и тот тихонько присвистнул. Разговор какое-то время продолжался, но ещё более низким тоном, однако настойчивость Делари и непреклонность майора были достаточно очевидны.

— На сегодня достаточно, — громко произнёс майор. — Доктор Мэтьюрин, подумайте о том, что я вам сказал. Показания по одному важному вопросу против вас уже есть, а на будущих слушаньях вы встретитесь и с другими свидетелями. Не тешьте себя ложными надеждами, нам известно гораздо больше, чем вы думаете. Когда вас в следующий раз сюда приведут, вы должны быть готовы отвечать более откровенно, или принять соответствующие последствия, которые, должен вам признаться, для вас и ваших друзей окажутся просто ужасными.

Рыжеволосый лейтенант, который подтвердил существование названной Стивеном гаги обыкновенной, отвёл доктора обратно в ту жалкую комнату, где его держали ранее. Военный задержался, разглядывая внутренний двор сквозь грязное окно, и спустя какое-то время сказал:

— Я присутствовал на вашей лекции, сэр. Позвольте заметить, я получил несказанное удовольствие. Могу предложить вам сигару?

— Вы очень добры, сэр, — взяв сигару и жадно вдыхая дым, ответил Стивен.

— Меня очень огорчает эта ситуация, — продолжал лейтенант. — Наблюдать за человеком вашей репутации в таком положении! Прошу вас, сэр, для вашего блага и ради ваших товарищей, не упорствуйте.

Группа солдат промаршировала по двору, остановилась, сделала равнение направо и с одновременным громким стуком приставила ружья к ноге. Из внутренних ворот вывели сгорбленного хромого человека в рубашке и бриджах, со связанными за спиной руками, и привязали к покрытому побелкой столбу. Его лицо, насколько можно было разобрать под кровоподтёками и припухлостями, было жёлто-зелёным. Этого человека Стивен знал, а тот его — нет. Двойной агент, работавший на Арлисса: наёмник, гордо смотрящий прямо на стоящую наизготовку расстрельную команду.

По команде мушкеты выстрелили. Лицо скривилось в алом ужасе, тело резко дёрнулось и безвольно обвисло. Юный солдат, не отдавая отчёта собственным действиям, повернулся прямо к окну Стивена. Он выглядел потрясённым и ужасно бледным. Мушкет упал на землю, и юношу стошнило.

— ... если вы будете гнуть своё, — продолжал лейтенант — очевидно, давно привыкший к подобным сценам, — вас расстреляют. Сделайте всего лишь несколько признаний, и вас отправят в Верден, под стражу в весьма сносную тюрьму, только и всего.

— Я очень ценю ваш совет, — сказал Стивен, — и поверьте, признателен за вашу бесценную доброту, но ваши доводы основаны на ложных посылках. Мне не в чем признаваться, у меня нет секретов, которые я мог бы открыть.

На обратном пути в Тампль лейтенант, единственный приставленный к нему в качестве эскорта, повторял эти доводы в различных формах, а Стивен вновь и вновь изрекал всё тот же ответ.Доктор так часто наблюдал подобную форму манипуляции, что со временем его ответы становились всё лаконичней и он, с чувством настоящего облегчения, покинул наконец своего спутника.

— Как прошло? — с тревогой спросил Джек.

— Конечно, это был обычный допрос, они всего лишь выясняли обстановку, — усевшись на стул с улыбкой сказал Стивен. – Пока они в поисках. И могут заниматься этим ещё долго, аминь!

— Аминь, — сказал Джек, в поисках следов побоев осматривая лицо Стивена, но прочитав на нем, впрочем, лишь желание прекратить этот разговор.

— Мы оставили для вас обед и вино, — сказал Ягелло.

— Ягелло, вы просто самородок, — воскликнул Стивен. — Я бы слопал целого быка и выпил океаны досуха.

Он с аппетитом накинулся на еду, и с набитым ртом поинтересовался, кивнув в сторону уборной:

— Как у нас дела?

— Когда тебя увезли, мы едва осмелились хоть что-то делать, — ответил Джек, — но если только мне удастся получить приличную точку опоры на внешней плите, не думаю, что дальше возникнут какие-то трудности. Стивен, как по-французски назвать двойной двухшкивный блок с нагелем?

Будь у меня пара таких и хороший анкер, я бы сам Тампль поднял.

— Двойной двухшкивный блок с нагелем? Бог его знает. Я по-английски-то не понимаю о чём ты.

— Попробую нарисовать, — сказал Джек. – Без него эта плита ни за что не сдвинется.

— Давай, дружище, — сказал Стивен. — Что до меня, я намерен пойти спать.

Сон был нужен ему, ведь он очень устал. Но более сна доктор нуждался в тишине, дабы мысли свободно могли витать в голове и принять какую-то разумную форму. Было очевидно, что его противники, или те, кто за ними стоит, действовали по наитию, не более. Кусочки информации, которыми они владели, были обрывочными и плохо стыковались один с другим. «Ариэль»

находился на Балтике, когда сдали Гримсхольм, и это был тот вид судна, которое обычно используют для подобных операций, Мэтьюрин находился на борту — следовал вывод , что с Мэтьюрином что-то не так, и между всем этими обстоятельствами есть какая-то связь. Во время его визита в Париж кто-то из состоящих на службе, вероятнее всего у Делари, в качестве меры предосторожности пытался его скомпрометировать, но Стивен не считал слова Фове хоть сколько-то убедительными и был уверен, что ни сам Делари, ни майор не смогут предоставить более весомого свидетеля.

Однако оставалась ещё та вспышка гнева полковника. Хотя до сих пор все шаги французов стоило назвать скорее банальными, бывают и среди военных умные люди. И всё-таки ему не верилось, что слова полковника стоит воспринимать всерьёз. Он выпалил их ненамеренно, по ошибке, слишком близко приняв ситуацию к сердцу. Голконда намекает на огромные богатства, так кто же мог предложить так много за его освобождение? Вероятно, кто-то из друзей мог от его имени обратиться в министерство с соответствующими целями, когда о захвате стало известно: к примеру, Ларрей или Дюпюитрен. Однако Ларрей, вероятно, самый добродетельный человек извсех, кого Мэтьюрин знал, несмотря на обширные связи и непревзойдённые возможности для того, чтобы дать взятку, был чрезвычайно беден и непомерная склонность делать благотворительные взносы вряд ли позволит ситуации измениться. Дюпюитрен богател, но даже если он и совершил такой дикий поступок, что было просто невообразимо, то вряд ли располагал даже суммой в сто тысяч луи. В Париже не нашлось ни одного друга, способного к таким тратам.

Никого, кроме Арлисса, его коллеги по службе в разведке, у которого в распоряжении бывали суммы и побольше. Однако такое поведение для Арлисса было бы просто безрассудным и шло бы в разрез с фундаментальными законами разведки. Никто из коллег не пошёл бы на такое, не только по причине нарушения всех мыслимых служебных правил, но и просто потому, что это глупо — предложение, опасное для дающего и смертельное для того, кого хотят освободить. Во всей истории разведки ни одно задержание нейтрального естествоиспытателя не заслуживало чего-то большего, чем выражение протеста, и ни один агент не стоил чего-то большего, чем равноценный обмен. Предложение половины Голконды, даже любой части Голконды, стало бы открытым признанием как его значимости, так и вины.

Стивен слышал, что Джек с Ягелло трудятся над камнями с гораздо большим упорством.

Устойчивый, но осторожный скрежет. Ведь несмотря на шум и гам трудящихся неподалёку рабочих, они не рисковали использовать молотки даже днём, не говоря уж о ночи. Мимо смотровых окон дважды проплыли фонари караульных. Идеи в его голове становились всё причудливей, то накатывая, то отступая, будто морские волны. Голконда и Голгофа сменяли друг друга, когда вдруг вспомнился образ и имя Дианы. Он едва заметил Ягелло, зашедшего укрыть его ещё одним одеялом, после чего провалился в крепкий сон, из которого его вырвали безжалостно уже при ярком дневном свете посредством безжалостной тряски.

— За тобой снова пришли, — сказал Джек.

— Пусть быстренько выпьет чашку кофе, — в дверном проёме вместе с парой солдат стоял Руссо.

Стивен глотнул кофе, вложил свою стеклянную ампулу за щеку, повязал шейный платок и был готов. Этой ночью он спал не раздеваясь, и теперь, появившись в кабинете смотрителя, выглядел крайне неряшливо. Как бы то ни было, его ожидали вовсе не элегантно одетые офицеры, а единственная фигура почти в той же степени растрёпанного Дюамеля, который весьма дружелюбно пожелал ему хорошего дня.

— Я отчасти пришёл по своей воле, а отчасти — чтобы передать сообщение, — сказал он.

Стивена несколько ошарашила человечность его тона, и он был совершенно удивлён, когда несколько помедлив, француз завёл разговор о собственном пищеварении. После Алансона оно так и не восстановилось. Лекарства, которые ему давали французские врачи, даже близко не имели того положительного эффекта, как алая настойка доктора Мэтьюрина, и он умолял его назвать рецепт. В завершении чисто медицинского диалога Стивен написал рецепт на бумаге.

Дюамель поблагодарил доктора, и атмосфера кардинально переменилась.

— Теперь буду говорить за своего начальника, — негромко произнёс Дюамель, подведя Стивена к оконному проёму. Повисла пауза. — Как вы знаете, для императора война перестала быть чередой побед. Существует несколько высокопоставленных людей, которые считают, что компромисс, мир, заключённый путём переговоров, — лучшее средство избежать ненужного кровопролития и они хотят, чтобы их предложение было доставлено королю и английскому правительству. Эти предложения могут быть переданы только человеком, которому доверяютстоящие у власти и тому, кто вхож в кабинеты шефов разведки. Моему начальнику кажется, что вы идеально подходите на эту роль.

— Вы говорите очень интересные вещи, — произнёс Стивен, крайне внимательно наблюдая за лицом француза, — и я искренне надеюсь, что прожект вашего начальника будет успешным — что Франция избежит, насколько возможно, больших жертв. Но боюсь, что я не тот, кто вам нужен.

Как я говорил вашим друзьям на улице Сен-Доминик, — тут он заметил блеск в глазах Дюамеля, — я обычный военный хирург, даже не произведённый в офицерское звание. Действительно, я несколько известен как естествоиспытатель, но эта репутация не открывает для меня двери великих, как и двери кабинетов шефов разведки. По этому вопросу, похоже, произошло самое досадное недоразумение.

Лицо француза выдало некоторое внутреннее изумление, но стало просто каменным, когда Стивен продолжил.

— Кроме того, мой дорогой сэр, разве ваш начальник настолько глуп, чтобы решить будто человек, за которого вы меня принимаете, способен выдать свою личность? Конечно же, он был бы очень быстро раскрыт, если бы бросался к первому попавшемуся агенту-провокатору, который к нему пришёл. Разве взялся бы он за столь экстраординарное предприятие, не получив столь же значимые гарантии? Это равносильно самоубийству, этот человек оказался бы настоящим ослом.

— Я понял, о чём вы, — кивнул Дюамель. — Но давайте представим, что такой человек был найден. Как вы считаете, какие гарантии его бы устроили?

— Вы и правда считаете, что я тот, с кем стоит обсуждать столь расплывчатые гипотезы? Если бы вы спросили меня о малярии, остеологии или казуаре, я бы смог вам внятно ответить, но обсуждение настолько гипотетических материй... Боюсь, вы слишком поверили в дикие россказни этих вояк. Несмотря на все мои отрицания, похоже, что они убеждены, будто я — как бы точнее сказать — тайный агент.

— Да, вы правы, — согласился француз, барабаня пальцами по свёртку, который держал в левой руке. Он прекрасно владел мимикой, но всё же некая тень разочарования сейчас проскользнула, и на протяжении той долгой паузы, пока он собеседник заговорил, Стивен практически убедился в его добрых намереньях.

— Позвольте говорить начистоту, — наконец начал Дюамель. — Организация моего шефа практически убедилась в вашей роли, так как ваше описание прибыло в Париж из Бреста. Поэтому вас и держат в Тампле.

— Могу я узнать, чей я пленник?

— К чему имена? – отрезал француз, чисто рефлекторно решив поостеречься, но тут же несколько расслабился. — В данный момент – наш. Поймите, мы хотели пригласить вас, или точнее сказать, того человека, за которого вас приняли, — как вижу, разговор нам стоит продолжать во взятом нами тоне, — мы хотели, чтобы вы взялись за эту миссию гораздо раньше, когда время для предоставления всяческих гарантий ещё имелось. Но император отложил свой отъезд, и возникли другие трудности... Между тем мадам Гро появилась на балу князя Беневентского с весьма удивительным бриллиантом — голубым бриллиантом — и на встрече Большого совета на следующий день её муж предложил, что вас следует освободить, неожиданнопродемонстрировав ярую страсть к учености и щепетильность ко мнению международного научного сообщества.

Стивен почувствовал, что бледнеет, и отвернулся, дабы это скрыть. Конечно же, Голконда — не просто словесный оборот, но и название той самой алмазной шахты Великого Могола.

— Гро вовсе не дурак, за исключением случаев, когда замешана его жена. Он произнёс весьма вдохновенную речь — образ международной науки, лавры Кука, Бугенвиля и так далее — и почти получил что хотел. Однако в конце было решено, что по этому вопросу стоит посоветоваться с императором. Теперь разбирательства Большого совета вовсе не секрет, ваша значимость стала известна другим заинтересованным лицам и теперь они борются за то, чтобы обладать вами.

Армия особенно настырна. Этот вопрос также касается императора, он лично должен решить кому из претендентов достанется приз, а раз армия связывает вас со случившимся на Гримсхольме, — а Наполеон просто впадает в ярость по этому поводу, — весьма вероятно, что им повезёт. Их посланник уже в пути, весьма влиятельный офицер.

— Мадам Гро как-то пояснила происхождение её бриллианта? — спросил Стивен.

— Какие-то россказни про наследство, — махнув рукой произнёс Дюамель. — Но должен вам сказать, что вы в огромной опасности. Не беря ничего другого в расчёт, если императора постигнет неудача, даже если будет похоже, что она ему всего лишь грозит, есть люди, которые считают, что пережить катастрофу не должен никто, люди, которые не колеблясь пойдут на убийство и готовы всех похоронить под обломками. У моего же шефа есть подписанный императором приказ о вашем освобождении.

— Как же это возможно? Император в Силезии.

— Да ладно, доктор Мэтьюрин, — нетерпеливо промолвил Дюамель, — вам прекрасно известно, как этот ваш мистер Смит сбежал из этого самого Тампля в девяносто восьмом: даже любителю под силу состряпать весьма убедительный с виду приказ. Так что как вы видите, время поджимает. Вам необходимо принять решение. Умоляю вас назвать условия, на которых настаивал бы человек, за которого мы вас приняли.

Стивен уставился на пакет, который француз держал в руках: с трудом, но можно было различить знакомые передовицы «Нэйвал кроникл» и лондонской «Таймс». Осталось оценить предложение, саму личность Дюамеля и его слова, произнесённые или предполагаемые. Возможность того, что вся ситуация представляла собой ловушку, ещё оставалась. Его чутьё говорило об этом, но инстинкт ведь мог ошибаться.

— Человек, о котором вы говорите, — медленно произнёс доктор, — перво-наперво попросил бы какое-нибудь доказательство вашей доброй воли. К примеру, мог бы попросить отдать ему ваш револьвер.*4]

— Хорошо, — сказал Дюамель и положил оружие на стол. – Осторожно, он заряжен.

Держа пистолет в руках и рассматривая искусный механизм, Стивен как бы между прочим заметил:

— Для меня слишком тяжёл.— Он взводится когда нажимаешь курок, — произнёс Дюамель. — Барабан вращается сам по себе. А к весу можно привыкнуть.

— Человек бы настаивал на освобождении своих спутников, — продолжил Стивен, — возвращении бриллианта и иммунитете для его первоначального владельца с полной свободой перемещений, если это будет необходимо.

— Ваш человек просит немало, — сказал француз.

— Как и ваш шеф, — парировал Стивен. — Он просит нашего мистера Предположение положить голову на гильотину.

— Таковы минимальные условия?

— Они были бы таковы, я уверен, — ответил Стивен. — Но как вы заметили, я веду речь о некоторых призрачных и гипотетических сущностях.

— Я не прошу большего, — кивнул француз. — Мне нужно посоветоваться со своим шефом. Молю бога, чтобы ещё было время — до Валансе путь не близкий...

— До Валансе?

— Именно, — ответил Дюамель и бросил многозначительный взгляд. В Валансе большую часть времени жил Талейран, и вероятно, эта намеренная непредусмотрительность служила своего рода актом доброй воли.

— Вернёте мне пистолет? Во время путешествий без него я чувствую себя обнажённым. Да и здесь или на улице Сен-Доминик пользы вам от него не будет — майор Клапье вновь желает вас видеть после обеда. Без веского повода отказать ему нельзя, однако пока мы владеем ситуацией: с вами будут обращаться как с особенным заключенным, и до заката привезут обратно. Я отдал строжайшие приказы, чтобы так и случилось.

Он взглянул на свой пистолет. Стивен вернул его, а Дюамель передал ему свёрток английских газет.

— Я решил, что это поможет скрасить ваш досуг, — произнёс он.

— Это был всего лишь Дюамель, — в ответ на чрезвычайно озабоченное выражение лица Джека, сказал Стивен. — Ему было нужно лекарство и он был очень любезен, принеся эти газеты, чтобы развлечь нас на досуге.

— Да уж, на досуге, — улыбнулся Джек. — Много свободного времени у нас не будет, как мне кажется. Пока у нас нет блока и талей, я не много могу сделать. Дражайшая Пупет, возможно, передаст их вместе с обедом для своего Ягелло.

Капитан взял «Нэйвал кроникл» и спустя какое-то время прервал размышления Стивена ликующим криком:

— Боже, Стивен, удалось! «Аякс» нагнал «Медузу» у Ла-Хог и за тридцать пять минут разбил в пух и прах: убиты капитан и ещё сто сорок семь человек. «Ардент» и «Суифтшюр» находились в виду с подветренной стороны... Боже, оно того стоило... Стоило того, чтобы разбить беднягу «Ариэля» о скалы.Стивен вернулся к своим мыслям. На девяносто процентов сказанное Дюамелем казалось правдой, но оставшиеся десять – сказываются ли многие годы осмотрительности и подозрений, а может, стоит искать более веские причины? Со временем Стивен ловил себя на том, что всецело кому-то доверять становится всё сложнее. Несомненно, так на его личность повлияла выбранная профессия, и влияние это оказалось серьезнее, чем он предполагал. К примеру, доктор ошибался относительно Дианы: в глубине своего сердца он никогда не верил, что ей доступна любовь.

Дружба – да, нежность, даже сильная привязанность, но не любовь, по крайней мере, в отношении него. Однако вот оно, реальное доказательство, это восхитительное, безрассудное действо, совершённое по любви. Он знал, что Диана ценит ту побрякушку дороже собственной жизни. Более того, она собственную голову сунула в петлю ради него. Сердце захлестнула тёплая волна благодарности и восторга, и когда вновь вошёл Джек, меряя комнату шагами с «Кроникл» в руках, на лице Стивена царило выражение блаженного спокойствия.

— Взгляни-ка, — тихим и трепещущим голосом промолвил Джек, указывая на одну из страниц.

— Раздел бракосочетаний, — прочитал Стивен. — Капитан Росс, «Ла Дезире», взял в жёны мисс Кокбёрн из Кингстона, Ямайка.

— Да нет же, ниже.

— «В среду в Галифаксе, Новая Шотландия, капитан морской пехоты Александр Лашингтон взял в жёны Аманду Смит, дочь Дж.Смита из Нокинг-Холла, Ратленд, эскв.» Не уверен, что знаком с мистером Лашингтоном.

— Конечно знаком, Стивен. Здоровенный детина, что твой бык. Служит на «Тандерере», тот всего недели три как на североамериканской станции. Помоги ему Господь. Помоги всем нам. Ты можешь в это поверить? Ты веришь, что всё это было ложью, тот ребёнок?

— Конечно, это вполне вероятно.

Джек задумался, потом пожал плечами. На его лице заиграла широкая улыбка.

— Боже! Не помню, чтобы чувствовал себя так легко за всю свою жизнь. О, теперь той плите точно достанется! Уж теперь я развернусь!

Он скрылся в уборной и скоблил с почти безрассудной страстью, пока не принесли обед.

Как только Руссо ушёл, они обыскали корзину, но ничего не нашли. Неважно, решили они, блоки прибудут с ужином.

— Значит это был «soupe anglaise»?*5] — добравшись до пудинга, спросил Джек. — Давненько желал попробовать.

— Не совсем традиционный «суп», конечно, — заметил Стивен. — Сварен не совсем по рецепту.

Он взял черпак и увидел прикреплённый к нему крошечный обитый свинцом шкив, вроде тех, которыми крепят бельевую верёвку. Поболтав черпаком ещё, он обнаружил его пару. Джек с удивлением взглянул на друзей.

— Я просто не могу понять, как эта удивительная юная дама смогла сообразить, что пара таких вот штук может заменить двухшкивный блок. Взгляните, просто посмотрите на эти ролики! Ягелло,вам следует подать сигнал, что нам теперь нужно кое-что ещё. Я не говорю о нагеле, благодаря которому можно удвоить усилие. Но и штифты должны быть толще этих как минимум впятеро.

— Вы забыли, сэр, что я попросил её не показываться ни сегодня, ни завтра, — ответил Ягелло. И заступническим тоном добавил, что шкивы были очень похожи на те, что нарисовал капитан Обри.

— Ладно, рисовальщик из меня аховый, признаю, — кивнул Джек. — Но я, знаете ли, также указал и размер. Пришёл цирюльник? – спросил он, прислушиваясь к шуму за дверью. — Мне бы хотелось подстричься, но когда это делает глухонемой, это просто отвратительно. Стивен, тебя это не приводит в содрогание?

— Ничуть. И это вовсе не цирюльник, а Руссо со своими солдатами, они должны меня увезти, как я и ожидал. Не волнуйся, — он проверил, что ампула на месте. — Если не случится ничего неожиданного, на закате я вернусь.

— Без сомнений, вернётесь до заката, — кивнул армейский капитан, расписываясь за пленника. В этом путешествии капитан и лейтенант оказались единственными компаньонами Стивена. Мало чего необычного произошло, пока компания проезжала по Парижу. Впрочем, Стивен заметил доктора Боделока, когда они ехали мимо особняка де Ля-Мота. Ничего необычного не было и в прибытии кареты на задворки улицы Сен-Доминик. Единственная перемена заключалась в том, что вскоре после того, как его поместили в запертую комнату ожидания с видом на расстрельный столб, отворилась дверь и внутрь швырнули какого-то человека, да так, что тот прямо-таки растянулся на полу. Стивен помог ему подняться и пленник сел, вытирая с рук и лица кровь и бормоча по-каталонски:

— Матерь Божья, Дева Мария, спаси меня.

Они разговорились, и незнакомец на французском с чудовищным акцентом, и постоянно запинаясь, поведал очень жалостливую историю о том, какие ему пришлось пережить гонения в борьбе за каталонскую независимость. Однако он оказался столь неуклюжей и настолько очевидной подсадной уткой, даже не удосужившейся до конца выучить свой урок, что Стивен быстро устал от него и его горестных словоизлияний.

Последовавший затем допрос оказался всё такого же сомнительного свойства. Майор Клапье выставил двух свидетелей: обливающегося потом зоолога и потрёпанного служащего, которые практически слово в слово с Фове дали показания о том, что доктор Мэтьюрин предлагал доставить сообщения, непочтительно говорил об императоре и просил вознаграждение. За ними последовал клерк из отеля Бувилье, который весьма искренне настаивал на том, что доктор Мэтьюрин желал, чтобы он обменял для него пятьдесят гиней на наполеоны. Этот факт, произнёс майор как можно более весомо, и правда был очень грубым проступком. Доктор Мэтьюрин, виновный теперь по всем статьям, как разумный человек должен понять, что единственным шансом избежать наказания является сотрудничество с властями. Как бы то ни было, никто из присутствующих особо не поверил в этот фарс, и Стивен уже надеялся, что на сегодня всё будет закончено, когда после повисшей ненадолго паузы заговорил сидящий слева человек с суровым взглядом:

— Может ли доктор Мэтьюрин теперь объяснить, почему леди предлагает украшение стоимостью как минимум в миллион за его освобождение, если только ни он, ни она не являются политическими агентами?— Может ли джентльмен, которого подозревают в том, что он политический агент, — тут же ответил Стивен, — выкинуть столь неосмотрительный фокус, сулящий ему самому и его коллегам смерть?

Присутствующие обменялись взглядами.

— Тогда каким же может быть объяснение? — спросил капитан.

— Ответить мог бы только настоящий фат, — сказал Стивен.

— Да как же это возможно, чтобы леди, такая леди, была очарована персоной доктора Мэтьюрина? — воскликнул офицер — первое полное искреннего изумления заявление, прозвучавшее в этой комнате.

— Это немыслимо, признаю, — кивнул Стивен. – Но вспомните, Европа и Пасифая любили быка.

История вообще пестрит примерами гораздо менее подходящих друг другу союзов.

Всё это нужно было обдумать, атмосфера почти разрядилась. Стивен ощущал завуалированные, полные восхищения взгляды, когда вошёл человек, наклонился к Клапье и второпях стал что-то ему нашёптывать. Майор в испуге уставился на него и стремительно выскочил из комнаты. Пять минут спустя, бледный и охваченный яростью, он вернулся с сопровождающим, однако для изучения лица Клапье у Стивена почти не было времени, так как сопровождающим оказался Джонсон.

— Это он, — тут же произнёс Джонсон, и они оба уставились на Стивена, излучая жесточайшую злобу и ненависть. Клапье сделал шаг вперёд и низким голосом, едва сдерживаясь, произнёс:

— Вы убили Дюбрея и Понте-Кане.

Стивен думал, что майор намерен его ударить, однако Клапье сумел сдержаться и лишь закричал:

— В камеру его! В пчелиную камеру!

Пчелиная камера утопала в грязи и слизи и, вероятно, была обязана своим названием наличию гудящего роя трупных и обычных мух. Стивену пришлось несколько часов простоять в помещении с голыми стенами, не считая нескольких вделанных в них железных колец, у полуприкрытого отверстия где-то на уровне проходящей снаружи мостовой, той самой мостовой, на которой располагалось место для казни, терпеть назойливых и вызывающих тошноту мух, вечно усаживавшихся на него своими холодными брюшками.

Стивен наблюдал, как солнце клонилось к закату, небо стало перламутровым, так что крыши за зданием суда превратились в фиолетовые силуэты. Очертания померкли, зажглись фонари, и в комнате с незанавешенным окном за столбом он увидел, как какие-то мужчина и женщина поглощают ужин. Ели они неуклюже, так как держались за руки, а один раз даже перегнулись через стол и поцеловались.

Стали видны звёзды, немного мелких и одна немигающая планета, вероятно Венера, по диагонали перемещавшаяся по небу под незначительным углом, приближаясь к одному из фронтонов и, наконец исчезла за крышей. Он ощущал за щекой ампулу – бессмертный смертный грех, такая вот игра слов. И хотя он давно считал молитву во время опасности неподобающимдействием, слова молитвы всё же звучали в его голове, продолжительные гипнотические каденции церковных распевов, молящих о защите ради его любви.

Наконец за дверью послышались шаги, затем зазвенели ключи и во внезапно появившемся свете, вместе с резко усилившимся жужжанием мух, вошёл старшина охраны. Конвой отвёл доктора обратно в комнату для допросов и уже там, когда глаза наконец привыкли к свету, он увидел генерала с его адъютантом, заместителя коменданта Тампля и играющего ведущую скрипку полковника, теперь бледного и крайне нервничающего.

— Это ваш пленник? — спросил генерал.

— Да, сэр, — ответил комендант.

— Отвезите его обратно в Тампль. Полковник, вы должны доложить в канцелярию министра завтра к восьми часам утра.

Поездка прошла в тишине. Комендант казался постаревшим, нервным и подавленным. Адъютант генерала был занят своими мыслями и теребил темляк, который застрял в дверях экипажа.

— Вот и ты, Стивен! — воскликнул Джек. — Наконец-то! Боже, где ты пропадал...

Стивен вскинул руку и несколько мгновений, прижавшись ухом к двери, прислушивался.

— Слушай, Джек, — когда воцарилась полная тишина произнёс он, — возможно ли как-то ускорить процесс? Джонсон в Париже. Он опознал меня.

— Вот как! — воскликнул Джек и поднял свечу, чтобы осветить уборную. Всё было готово для начала предприятия, дело оставалось лишь за более прочными талями, чем те, что прибыли с обедом. Всё кроме разломанной мебели, древесину которой надлежало использовать в качестве необходимых клиньев и упоров, но даже эту часть работы он подготовил, зазубрив ножи Пупет, смастерив из них что-то вроде пилы и сделав в нужных местах невидимые надпилы. Массивные перекрёстные балки уборной были обнажены и очищены от скрепляющего раствора, одним концом ещё скрываясь в аккуратно сложенной каменной кладке. Эта кладка могла быть разобрана в одно мгновенье и длинным плитам не хватало лишь механизма, способного их поднять. Имея в наличии блоки, было бы достаточно просто их расшатать, одну за другой. У Джека был надёжный крюк, пара перемычек и линь, хотя и тонкий, но весьма прочный. На даже с имеющимся снаряжением задача вовсе не представлялась невозможной.

— Виток за витком, сдвоенным тросом, может получиться, — сказал он. — Всё зависит от того, выдержат ли ролики.

Он вынул из кармана шкивы и вновь взглянул на них: оси, на которых вращались колёсики, были не более трех шестнадцатых дюйма в диаметре. Им предстояло выдержать весьма приличную нагрузку, а ведь крайне вероятно, что сделаны они из обычного мягкого железа.

— Боже, ну и шкивы, — сказал он. — Такие шкивы найдёшь только у «сухопутных». Но по крайней мере ролики крепкие, а каркас не играет роли.

Он позвал Ягелло, чтобы тот подержал свечу, и так как для троих места уже не осталось, Стивен сел на кровать и стал наблюдать за друзьями.Джек был крупным мужчиной, но двигался проворно и ловко, работал уверенно и сноровисто.

Ему очень не хотелось кромсать линь, как из принципиальных соображений, так и по той причине, что шёлк необходимо резать крайне аккуратно, и некоторое время спустя капитан сплёл из него настоящую паучью сеть, чрезвычайно запутанный образчик такелажного производства с ходовыми узлами, стопперами и петлями, призванную сконцентрировать усилие пары людей и поднять левый край дальней балки. И хотя он не замирал на месте, наблюдателю его работа казалась бесконечной, излишне педантичной и неясной. Наконец Обри проверил всю систему, дабы убедиться, что все верёвки натянуты с нужным напряжением, и что конечное усилие будет направлено под прямым углом вверх. Затем он вышел, взял лучший стул и разломал его ножку на несколько частей.

— Теперь, Стивен, — сказал он, — будь добр подойди сюда, встань на колено у поперечины и если она приподнимется, подложи этот брусок под неё.

Стивен заполз под сеть и занял свой пост. Он услышал, как Джек сказал:

— Навалитесь на фал, Ягелло. Тяните вместе со мной. Только плавно. Такие вещи нужно делать плавно.

Лини во всех направлениях натянулись сильнее и распрямились. Четверной узел над головой Стивена опустился ему на нос, издавая по мере натяжения весьма музыкальный звук. Колёсики, прекрасно видимые в свете свечи, начали вращаться.

— Тихо, тихо, — шептал Джек и с явным стоном массивная поперечина поднялась на три дюйма, наполовину сдвинувшись со своего гранитного основания.

— Она поднимается! — воскликнул Стивен и засунул деревяшку в щель. Паутина тросов со странным в такой тишине звуком начала вибрировать, и камень рухнул на место, в щепки раздавив деревяшку.

— Что-то не так! — воскликнул Стивен.

— Отставить! — скомандовал Джек. Он вошёл в уборную, взял свечу и сказал. — Да, штифты сломались. — Друзья потрясённо смотрели на него. — Мне придётся всё это разобрать, — сказал он. — Это вам не канифас-блоки, понимаете ли.

Полчаса спустя несчастные ролики были освобождены. К полуночи он вытащил лопнувшие оси и заменил их коротко отломанным стальным концом напильника.

— Сделано так себе, — сказал он, — но может выдержать. Я ослаблю натяжение до тройного, чтобы на самый тонкий приходилось меньше нагрузки.

Вновь плетение сети, теперь по совершенно иному рисунку и до того, как где-то пробили часы, он вновь произнёс:

— Навались на фал.

Снова переплетенье тросов натянулось как струна, однако в тот раз колёсики при вращении скрипели и визжали, вся сеть тревожно вибрировала. Это позволяло получить грубое представление о прилагаемой силе. Напряжение всё возрастало, и Стивен уже подумал было, чтовсё пропало, но тут заметил, что плита плавно пошла вверх. Выше и выше, и вот он уже смог засунуть в щель деревяшку.

— Этот край свободен, — воскликнул он.

— Отставить! — скомандовал Джек. Он подошёл и пристально осмотрел камень. — Отлично, просто отлично! Если ролики выдержат, мы это сделаем. Но я тут подумал — я ведь хотел сдвинуть плиту внутрь, каждый край по очереди. А это значит, что каждый раз придётся перемещать рычаг, и даже если конструкция выдержит, я очень сомневаюсь, что мы управимся с обеими балками до рассвета. Однако если мы поднимем, а затем опустим этот левый край, пока ты расклиниваешь правый, сначала стамеской, а потом камнем, то правый край должен освободиться от крепления и выпасть. Единственная проблема будет в шуме, который возникнет при падении. Однако это сэкономит нам несколько часов и позволит поберечь ролики. Но вот шум... Что скажешь?

Стивен задумался.

— Днём, когда трудились рабочие, я слышал как с башен падали целые глыбы. Да и на площади почти никого нет. Мы уже неделю не видели ночной патруль. Думаю, можно рискнуть. Покажи, что я должен делать.

Джек показал, изменил угол подъёма и вернулся к Ягелло.

— Потихоньку, потихоньку, — сказал он, и взвешенным точным движением камень поднялся практически за секунду. Стивен подложил под правую часть клинья и сказал:

— Вниз.

Массивный камень опустился поперёк своего ложа. Добавили ещё клиньев в верхней части.

— Тяните, — сказал Стивен и вместе с подъёмом плита продолжила своё перемещение в сторону, приближаясь к краю отверстия. Вверх и вниз. Вверх и вниз. Боковое движение также продолжалось, с каждым разом приходилось ставить всё более крупные клинья.

— Почти...- начал он, но закончить фразу словом «пошла» не успел, так как в том месте, куда он смотрел, образовалась пустота. Никакого камня, только ночной воздух в свете свечи, да раскачивающаяся вверх и вниз паутина из линя над головой. Наступила тишина, было слышно биение сердца, после чего внизу раздался оглушительный грохот, страшный рёв, казалось, заполнил комнату, да что там — всю башню.

Друзья уставились друг на друга, замерев без движения, пока наконец Ягелло зачем-то не задул свечу. Шло время. В церкви святого Феодула пробили четверть часа. Ещё раз. Больше никаких звуков слышно не было.

— Зажгите свечу, — наконец прошептал Джек и вначале Ягелло, а после Стивен попытались это сделать. — Вот уж парочка увальней, честное слово, — впервые за всё это время вспылил Джек. — Дай сюда. — Он взял трутницу, сильно ударил, подул на появившуюся искру, зажёг свечу и осмотрел проём. — Ещё шесть дюймов, и худой человек сможет пролезть. Убрав следующую, пролезем все. Однако в этот раз оберну шлаг рубашкой Ягелло, чтобы уменьшить трение.Ещё раз система была передвинута, чтобы подъёмник очутился прямо над внутренней плитой, и вновь Стивен наблюдал за действиями друзей. Теперь, когда ворота на свободу оказались наполовину открыты, он больше не мог контролировать биение собственного сердца, и чем дольше продолжалась работа, тем сильнее становилось раздражение. Нетерпение, бессильное разочарование делалось почти нестерпимым. Он был убеждён, что наполовину разрушенный, частично заваленный ров не представляет серьёзной преграды, и покинув Тампль, они смогут залечь в любом из полудюжины убежищ, которые ему известны. Но это случится только если им удастся сбежать. Из убежища можно было дать весточку Ля-Моту и в Валансе. Сейчас он был практически уверен, что предложение Дюамеля не было ловушкой, но даже так, лучше выскользнуть из его рук до того как заключить соглашение. В любом случае, оставаться в Тампле ещё на день в присутствии Джонсона не стоило. Не беря в расчёт личную месть Клапье, ценность американских связей была такова, что он наверняка решит пожертвовать пленниками, забрав их из Тампля силой, если будет необходимо, а позднее найдя нужное оправдание. Слишком просто.

И наверняка не станет тянуть: для подобных мер рассвет или часы непосредственно перед ним обычно служат подходящим временем. Однако каким будет эффект от приезда Джонсона в Валансе? Абсурдный вопрос. Если план с Валансе преуспеет, нужда в сотрудничестве с американцами полностью отпадёт. И никакие уступки не потребуются. Его беспокоило лишь положение Дианы: вновь и вновь он убеждал себя, что под протекцией Ля-Мота, её широкими и значимыми связями и нулевой политической ценностью она не должна оказаться в опасности, особенно по причине того, что, как он был убеждён, Джонсон только-только прибыл. Однако вновь и вновь Стивен повторял, что всего лишь обнадёживает себя, а все эти гипотезы не имеют достаточных оснований. Чтобы хотя бы частично избежать этого изнуряющего постоянного спора, доктор собрал скудные пожитки и засунул их в тряпичный узелок. Он даже покормил мышь, которая с удивлением выбралась из-под двери.

— Мне кажется, так сгодится, — наконец сказал Джек — они уже давно разговаривали в полный голос. — Но в этот раз придётся постараться: угол не очень то хорош, эффект менее значителен.

Боже, только бы штифты выдержали. Ягелло, оберните платок вокруг ладоней. Стивен, начинаем.

Теперь Стивену предстояла настоящая работа: под ним оказался чёрный прямоугольник ночной пустоты. Он присел, его бледные глаза увлажнились, стамеска и клинья лежали под рукой. Когда лини достигли максимального натяжения и Джек с Ягелло закряхтели от натуги, доктору стало очевидно, что нагрузка на штифты может оказаться чрезмерной. Он перешагнул крестовину, подсунул под неё ладони и потянул вверх, потянул сильно, пока камень не врезался в ладони, пока не потемнело в глазах, а сердце бешено не заколотилось. Наконец он почувствовал, что плита дёрнулась и стала подниматься.

— Пошла, — прохрипел он и отскочил на свой пост, чтобы с суетливой деловитостью подсунуть под неё клинья.

Джек посмотрел на него и улыбнулся. Тут он заметил, что дверь, та самая непонятная мышиная дверь, широко распахнута. Вошли четверо с фонарём.

— Добрый вечер, джентльмены, — сказал тот, что был впереди.

— Джек, не двигайся, — воскликнул Стивен, ведь капитан, как и Ягелло, собрались ринуться в атаку, опасные словно тигры. — Добрый вечер, джентльмены. Пожалуйста, входите. — Он сделал шаг вперёд и по пояс провалился в зияющую дыру. Джек и Дюамель бросились, чтобы его подхватить, каждый со своей стороны. Они надеялись, что он не пострадал.— Всё в порядке, спасибо, — кивнул Стивен, потирая голень – она оказалась ушиблена, хоть и не слишком сильно. – Джентльмены, — сказал он довольно резко, — будьте любезны изложить своё дело.

— Вы, вероятно, меня не помните, доктор Мэтьюрин, — представился первый незнакомец. — Д’Англар. Я имел честь познакомиться с вами в составе свиты мсье Талейран-Перигора*6] во время его визита в Лондон. И вроде бы, у нас есть несколько общих друзей.

— Я прекрасно вас помню, сэр, — ответил Стивен, — и конечно, я помню Его превосходительство, со всем почтением. Я имел удовольствие не так давно его встретить. Ни один из вас ни капли не изменился.

В отношении д’Англара это было не совсем так. Его былая красота увяла и даже в свете фонаря на умном, живом, но постаревшем лице, были видны румяна. С другой стороны, Стивен и правда испытывал трепетное восхищение перед епископом Отёнским, или князем Беневентским, как его теперь величали: мастер обмана, кудесник, само воплощение двуличности, — Вы слишком добры, — сказал д’Англар, сделав жест, который напомнил Стивену Ля-Мота, который как раз и был одним из их общих друзей. — Я вижу, вы довольно заняты, — продолжил он, — но возможно найдёте время перекинуться словечком. Прошу простить, — кивнул он капитану Обри и Ягелло.

— Само собой, — ответил Джек, сама любезность. Заглядывая за спину д’Англара, Стивен заметил, что его спутниками конечно же были Дюамель, офицер, чей плащ лишь частично скрывал роскошный мундир, и человек в чёрном, лицо которого, несмотря на то, что оно находилось в тени, он связывал с министерством иностранных дел, высшим кругом этого министерства.

Они проследовали в комнату Ягелло со свечой, которая уже скорее была огарком, и сели у окна.

— Дюамель передал нам ваши условия, — сказал д’Англар. — Мы согласны по всем пунктам кроме одного. Вы требуете возвращения камня, «Блю Питера», однако сейчас это невозможно. Но мы можем оставить залог и со временем вернем драгоценность.

Он показал епископское кольцо, украшенное громадным аметистом: Стивен с большим любопытством взглянул на него, но оно ему не особо понравилось. Казалось, он не слишком доволен и промолчал.

— С другой стороны, — продолжал д’Аглар, — мы можем обещать вам компанию владелицы камня, которая очень желает совершить с вами это путешествие. — Его голос был настойчивым, чарующим и дрожащим. Стивен всё молчал, однако в свете свечи рассматривал аметист под разными углами.

— Что до компенсации, — сказал д’Англар более уверенно, — Тут у Драммонда есть платёжные поручительства...

— Нет-нет, — сказал Стивен. — Это создаст лишние трудности, а я всегда избегал трудностей.

Скажите, какие гарантии вы можете предоставить?— Мы втроём отправимся с вами на картель в Кале, и если вы того захотите — в Англию. Наша жизнь, по крайней мере наша свобода, будет в ваших руках: вы можете получить любое оружие, которое пожелаете.

— Прекрасно, — сказал Стивен. — Мои друзья, конечно же, отправятся со мной?

— Капитан Обри и юный Ягелло?

— Именно.

— Конечно.

— Тогда в путь.

Они вернулись к остальным, Стивен прихрамывал, д’Англар же, кивнув в сторону сдвинутых плит, радостно произнёс:

— Жаль, что вам пришлось столько трудиться. Однако ничто не могло сослужить нам лучшую службу. Удивительно a propos,*7] прекрасное алиби. Сюда, в эту дверь.

— Капитан Обри, мистер Ягелло, — сказал Стивен, — мы отправимся с этими джентльменами, если вы не против.

Всей гурьбой вошли в дверь, она закрылась, затем всё вниз и вниз по спиральной лестнице, через длинный переход и через двор, который пленники никогда не видели, сквозь калитку, охраняемую двумя тёмными фигурами, затем на улицу, удивительно открытую и самую обычную, прямо к паре запряжённых двойкой экипажей с эскортом из двоих всадников – какого-то человека в чёрном и офицера в плаще. Джек, Дюамель и Ягелло сели в первый экипаж, Стивен и д’Англар во второй, и компания рысью помчалась по тихим тёмным улочкам. Стояла тёплая, спокойная ночь, экипажи спускались вниз, к реке.

— Где мы заберём леди? — спросил Стивен.

— В особняке де Ля-Мота, конечно, — недоуменно отозвался д’Англар.

— Правда? Вы в этом уверены?

— Конечно, — по интонации стало понятно, что он улыбается.

— Ей не причинили вреда?

— Нет, что вы! Был там один американский джентльмен из вновь прибывших, расспрашивавший о соотечественнике, с которым, как он считал, она знакома. Но никакого вреда ей не причинили.

— Я думаю понятно, что это освобождение она будет считать целиком собственной заслугой, — произнёс Стивен, когда проезжали мост Менял.

— Само собой, — кивнул д’Англар и добавил: — Любое иное утверждение было бы с нашей стороны крайне неосмотрительным.

Улица Гренель и пара торговых повозок, одна из них наполненная цветами. Особняк де Ля-Мот и Диана, поджидавшая их во дворе, закутанная в плащ с капюшоном, с группой слуг и ещё однимнагруженным багажом экипажем. Стивен спрыгнул на землю, и она бросилась навстречу. Они поцеловались, и доктор произнёс:

— Моя дорогая Диана, я так глубоко тебе признателен, но тебе пришлось расстаться с «Блю Питером».

— О, как же я рада тебя видеть, — держа его за руку ответила она. — К чёрту это ожерелье, ты будешь моим бриллиантом. — Потом помолчала немного. — Стивен, ты порвал чулки, и твоя нога запачкана кровью.

— Ерунда, всего лишь царапина. Скажи же, как твои дела, моя дорогая? От Боделока я слышал, что всё не так хорошо?

— Стивен, — в свете лампы глядя на него ответила Диана, — я не делала этого, клянусь тебе. Я сдержала слово, берегла себя и сама была удивлена — по-настоящему удивлена, когда доктор Боделок сказал, что помочь было нельзя, клянусь честью.

— И правда, нельзя, — кивнул он, — это правда. Дай же мне руку, я помогу подняться в экипаж, и с божьей помощью поедем.

Всё дальше и дальше, под всё больше светлеющим справа от дороги небом. У Шато-Бомон, в громадном и тихом доме в конце липовой аллеи, сменили экипажи. Это выглядело нелепым, но Дюамель оказался владельцем поместья и повёл друзей бриться, переодеваться в приличную одежду и завтракать.

— Послушай, Джек, — примеряя новую куртку, сказал доктор. — Ты должен знать, что Диана отдала жене министра свой огромный бриллиант за наше освобождение.

— Неужто правда, бог мой! — воскликнул Джек, успевший только одну руку сунуть в рукав. — Солидно. Будь я проклят, если выгляжу не солидно. Но Стивен, он ведь так ей нравился и она так им гордилась — ничего лучшего нет в самом Тауэре, просто королевский выкуп. Как же мне её благодарить? Она всегда была хорошо воспитана, но это... Софи будет очень ей благодарна, как и я, клянусь честью, как и я.

Он вбежал в вытянутую и наполненную эхом комнату, где на грубом столе ждал завтрак, заключил Диану в крепкие объятья, от всей души поцеловал в обе щёки и сказал:

— Кузина, я так тебе благодарен. Я горжусь, очень горжусь, что ты моя родня, горд как дьявол, клянусь. Благослови тебя бог, дорогая.

В новом экипаже, махине с шестёркой лошадей, Джек сказал, что Диана должна остановиться в Эшгроу-коттедж. Ни он сам, ни Софи просто не примут отказа. И пока экипаж нёсся через Пикардию, они обстоятельно побеседовали о Стивене. Сам же Стивен располагался в первом экипаже с д’Англаром и Дюамелем, обсуждая те документы, что ему предстояло отвезти и представить в Лондоне. Любой план свержения Бонапарта был полностью ему по душе, насколько бы диковинным ни казался. А этот вовсе не так уж плох. Доктор предложил несколько поправок, дабы использованные фразы больше нравились англичанам, но всё это были корректировки в тональности или нюансах, ничуть не в содержании. Стивен находил текст предложения на удивление хорошо составленным. Его разрабатывали глубокие, умные, мыслящие люди, и доктор очень надеялся, что миссия окажется успешной — что они встретятся с таким же благоразумием в Лондоне и Хартвеле.Те же умы проработали маршрут и детали их путешествия. Хотя Мэтьюрин видел, чего можно достичь умелой организацией, когда приходится быстро принимать решения, но никогда не наблюдал, чтобы всё было хоть приблизительно настолько эффективно. Лишь однажды, на три мили отъехав от Вильнёва, случилась незначительная задержка, когда лошадь потеряла подкову.

В остальное время они катили по Пикардии и Артуа без единой непредвиденной остановки.

Компания проезжала мимо колонн солдат, в большинстве своём просто мальчишек, марширующих на север, длинных линий кавалерии, осадных орудий, артиллерии, обозов с амуницией и продовольствием. И каждый раз дорогу очищали гораздо раньше их приближения.

Стивен хорошо знал, что большинство французских побед основывались на блестящей работе штаба и было очевидно, что в заговоре участвуют какие-то высокопоставленные штабные офицеры. Однако временами он опасался, что не может всё и дальше продолжаться так гладко, что какой-нибудь генерал на важном посту потребует объяснений или подтверждения из Парижа, или что другая фракция, ценящая Джонсона и его правительство, отправит погоню или, ещё хуже, использует семафорный телеграф, башни которого виднелись на каждом холме. Однако он ошибся: с приливом путешественники прибыли в Кале, прямо на стоящее в бухте картельное судно – корабль флота Его величества «Эдип», готовый уйти с отливом. Дул даже слабый ветер с берега.

— По-крайней мере, ваше путешествие будет комфортным, — сказал Стивен д’Англару, так как было условлено, что он составит ему компанию хотя бы для того, чтобы разжевать все дело кузену Блака и изгнанному королю. — Этот корабль, точнее бриг, очень хороший ходок. Крепкий, сухой и быстроходный. Кроме того, океан спокоен.

— Я рад это слышать, — ответил д’Англар. — В последний раз, когда я пересекал пролив, мне было ужасно плохо. Лежал пластом.

Не считая контрабандистов, в Канале не было более осторожных судов, чем картельные. Они осмотрительно вставали на якорь в защищённой части бухты, а если принадлежали королевскому флоту, как само собой, и «Эдип», ими командовали необычайно благоразумные капитаны, зачастую высокого ранга офицеры, временно назначенные на должность. Сидя у окна частного дома и ожидая отправки, Джек был необычайно удивлён, увидев на квартердеке Уильяма Баббингтона, очевидно управлявшего погрузкой. Баббингтон служил мичманом и лейтенантом у Джека, и хотя тому было известно, что после захвата «Сильфиды» Уильям получил повышение, — на самом деле Джек написал кучу писем и обратился к множеству друзей, чтобы добиться этого — Баббингтон казался ещё слишком молодым для такой должности.

Молодой или нет, капитан Баббингтон понимал значение слова «осмотрительность» не хуже других сослуживцев. И когда его пассажиры, англичане и французы, поднялись на борт, он и глазом не повёл, что среди них есть знакомые ему лица. Так же себя повели и пассажиры. Уильям отправил мичмана отвести капитана Обри, доктора Мэтьюрина и леди в их каюты, а иностранного джентльмена в кают-компанию. Когда приказ был исполнен, осмотрел судно от носа до кормы и весьма убедительно подражая командному голосу Джека проорал:

— Отдать концы!

«Эдип» покинул причал под фор-стакселем, кливером и марселями на гитовах. Идя по фарватеру, на бриге подняли реи и прошли мимо северного буя, весьма осторожно набирая скорость и осмотрительно протискиваясь сквозь толпу рыбацких лодок. Спустя полчаса судно подошло квнешнему рейду. Здесь поставили нижние паруса, а капитан Баббингтон отпустил несколько весьма строгих замечаний о лени мичманов у сезней по левому борту, замечаний, предрекавших падение всего флота в весьма недалёком будущем. Он едва успел изречь своё пророчество, которое впервые в возрасте двенадцати лет услышал от самого Джека, как на палубу упала длинная тень и, повернувшись, увидел самого пророка во плоти. Джек выглядел нервным, встревоженным, неловким и робким, что для того, кто так часто, как Уильям Баббингтон, шёл с капитаном Обри в бой, представляло собой весьма изумительное зрелище.

— Спустимся вниз, сэр? — неловко улыбаясь, спросил Уильям.

— Пожалуй, лучше я какое-то время подышу, — сказал Джек, переместившись к гакаборту. — Внизу довольно жарко.

— Продолжайте, мистер Сомервиль, — сказал Баббингтон и присоединился к своему бывшему капитану у кормового флагштока.

— Они всё бранятся, — приглушённым голосом сказал Джек. — Изо всех чёртовых сил. А ведь могли ещё год назад пожениться.

— Бог мой! — потрясённо воскликнул Баббингтон.

Реи обрасопили нужным образом, и «Эдип» направился в Дувр по тихому, едва волнующемуся морю. Палуба оставалась неподвижна как стол и теперь, когда все снасти закрепили, едва ли раздавались другие звуки кроме свиста ветра в такелаже, далёкого крика чаек и журчания воды вдоль бортов. Два капитана стояли недалеко от светового люка, и в относительной тишине отчётливо расслышали фразу:

— Бог мой, Мэтьюрин, что ты за упрямая и недалёкая скотина, клянусь честью! Всегда был таким.

— Возможно, вы желаете посмотреть на нашу носовую фигуру, сэр? — спросил Баббингтон. — Она совсем новая, можно сказать – в греческом стиле.

Скульптуру Эдипа вполне можно было считать сделанной в греческом стиле, если этот стиль предполагал толстый слой краски, вялую улыбку, бессмысленный взгляд и нарумяненные щеки.

Два капитана какое-то время рассматривали фигуру, наконец Джек произнёс:

— Никогда не был докой в этой классике, но если правильно помню – у него вроде были какие-то странные ноги?

— Вроде бы так, сэр. Но, к сожалению, точно сказать нельзя, фигура отрезана по пояс.

— Хотя, как вспоминаю, что-то странное вроде было с его женитьбой, а не ногами?

— Возможно, и то, и это, сэр. Насколько я помню, в «Воспитании вежливости» Грегори что-то было по этому поводу.

Капитан Обри задумался, глядя на мартин-гик.

— Вспомнил! — воскликнул он. — Вы правы, как по вопросу женитьбы, так и про ноги. Помню, как доктор рассказывал мне эту историю на борту «Иокасты» в Розиа-Бэй. Ни в коем случае не хочу бросить тень на вашу фигуру, ещё меньше на ваш бриг, Баббингтон, но та семья не была образцом для подражания, знаете ли. У них случались очень странные штуки, и закончилось всё плохо.Однако отношения между мужчиной и женщиной довольно часто весьма странны, и боюсь, что так же часто заканчиваются плачевно. Как вы считаете, мартин-штаги, заведённые как у вас поодиночке, надёжны?

— Стивен, дорогой, — сказала Диана в каюте, — как ты вообще можешь ожидать, что женщина выйдет за тебя, когда твоё предложение звучит так, будто это вопрос практической выгоды? Будто у неё нет выхода, кроме как сделать этот шаг?

— Я лишь сказал, что Джонсон прибыл в Париж, английские порты закрыты для тебя как для союзницы врага, и у тебя нет выбора, — с несчастным, смущённым и расстроенным видом сказал Стивен. — Я уже час пытаюсь это вдолбить в твою упрямую голову, Вильерс.

— Ну вот, вот опять! — воскликнула Диана. — Конечно же ты должен знать, должен чувствовать, что любая женщина, даже такая потрёпанная, как я, ожидает чего-то большего — более, как бы это сказать... романтичного, когда ей делают предложение? Даже если я соглашусь выйти за тебя, что совершенно немыслимо, я никогда, никогда не соглашусь на такое унизительное, такое обыденное и деловое предложение. Это вопрос хороших манер или элементарной воспитанности. Честное слово, Мэтьюрин, я тебе поражаюсь.

— Но Диана, я нежно люблю тебя, — потупив глаза грустно промолвил Стивен.

— ...всё дело в том, что мы бережем ватер-штаг, — на форкастле говорил Баббингтон.

Он поднял глаза к такелажу и командным голосом гаркнул, обращаясь в сторону юта:

— Мистер Сомервиль! Думаю, можно ставить грота-брамсель.

Свист боцманской дудки, крики «шевелись», «трави», «отпускай же» и «Эдип» с быстротой, согревавшей сердце командира, понимавшего, что Джек Обри пристально следит за процессом, расправил паруса. Капитаны вернулись к своим мартин-штагам и мартин-гикам, когда худой юный джентльмен с ещё детским голосом, сын сестры Баббингтона, подбежал к ним и произнёс:

— Дядя Уильям, она хочет видеть вас в каюте. — Затем, вспомнив про манеры и залившись краской, стянул с головы шляпу и выпалил. — Сэр, с вашего позволения, леди в каюте желает видеть капитана Баббингтона, и будет рада перемолвиться с ним словечком, если ему будет удобно. И капитана Обри тоже просят, сэр, если не сложно.

Капитаны поспешили вниз. Часовой из морских пехотинцев открыл им дверь и бросил многозначительный взгляд — но что он означал? Баббингтон сразу заметил, что пассажиры вновь стали друзьями: с довольно серьёзным видом, но необычайно довольные, они держались за руки, будто какая-то сельская парочка. Его настроение тут же улучшилось.

— О, миссис Вильерс, — воскликнул он, — как же я рад вас видеть! Боже, доктор, как же я вам рад! Не желаете выпить? У меня целый ящик шампанского. Том! Том, сюда! Тащи шампанское.

— Капитан Баббингтон, дружище! — сказал Стивен. — Когда, как вы думаете, мы прибудем в Дувр?

— О, через два или три часа, не больше, с таким-то ветром. А что? Если сейчас забраться на топ, меловые утесы уже видны.

— Нельзя терять ни минуты. Я должен просить вас совершить обряд.— Я буду счастлив!

— Мне бы хотелось, чтобы вы нас поженили.

— Отлично, сэр, — сказал Баббингтон. — Том! Том, сюда! Неси молитвенник.

— Уильям, — отведя его в сторону спросил Джек, — ты знаешь службу?

— О да, сэр. Вы всегда учили нас быть готовым к неожиданностям, вы ведь помните. Пригодится на настоящей службе. Спасибо, Том. Передай весточку моему писарю. А, мистер Адам! Журнал и соответствующий сертификат о заключении брака, будьте любезны. Зафиксируйте время и будьте готовы давать ответы. Теперь, сэр, скажите, кто поведет леди к венцу?

Минутное колебание и Джек, встретившись с Дианой взглядом, воскликнул:

— Я, как самый близкий из присутствующих родственников. И самый счастливый из тех, кому это доведётся делать.

— Тогда будьте наготове, сэр, — сказал Баббингтон, занимая своё место за столом из красного дерева и проверяя наличие ручки, бумаги и чернильницы. — Доктор, у вас есть кольцо?

— Есть, — ответил Стивен, извлекая перстень с аметистом.

Баббингтон разместил пару, открыл книгу и чётким офицерским голосом, без единого намёка на манерность или легкомыслие, стал читать текст службы. Джек слушал знакомые слова. На «пока смерть не разлучит нас» его глаза увлажнились. Когда дошли до торжественного «согласен ли ты, Стивен», и «согласна ли ты, Диана», собственная свадьба вспомнилась так отчётливо, что ему нестерпимо захотелось, чтобы Софи сейчас оказалась рядом.

— Объявляю вас мужем и женой, — сказал Баббингтон и захлопнул книгу. И всё с той же важностью, но и с плохо скрываемым громадным счастьем, продолжил. — Миссис Мэтьюрин, дорогой доктор, от всего сердца примите мои поздравления!

Примечания:

Pernis apivorus, Haliaetus albicilla, Somateria spectabilis и Somateria mollissima — (лат.) осоед, орлан-белохвост, гага-гребенушка и обыкновенная гага. Голконда, или Голканда — древняя индийская крепость, расположенная 11 км западнее центра города Хайдерабад. Ранее Голконда была знаменита алмазами, которые добывали и обрабатывали в округе. Известные алмазы Кохинур, Дерианур, Хоупа, и Регента, как считается, были найдены здесь. Сама Голконда была лишь рынком, где алмазы продавались и покупались.

Наиболее богатые копи, где были обнаружены крупнейшие исторические камни, находились недалеко от реки Кистна.

Наполеондор (фр. Napoleon d’or, букв. «золотой Наполеон») — французская золотая монета 900-й пробы в 20 франков, общий вес — 6,4516 г при содержании чистого золота в 5,801 г. Выпускалась во Франции в качестве средства оплаты с 1803 по 1914 год. Стандарт монеты был введён Наполеоном I, который отменил прежнюю монетную стопу на основе луидора. Конструкция пистолетов с барабаном существовала с конца XVI века. Однако, поскольку ручное изготовление качественного барабанного механизма было дорого и сложно, а непрерывнойстрельбы он все равно не обеспечивал (при наличии кремневого или фитильного замка было необходимо после каждого выстрела подсыпать порох на полку), револьверное оружие не вошло тогда в широкое употребление. Кремнёвый револьвер был запатентован американцем Артемасом Уиллером 10 июня 1818 г. Массовое же машинное производство надёжных револьверов начал Сэмюэль Кольт лишь в 1836 г. Так что ко времени описываемых событий обладание револьвером – это, прежде всего, весьма дорогое удовольствие, кроме того – признак определённого статуса владельца, раз он сумел получить такую редкость себе в пользование.

Soupe anglaise – (фр.) «английский суп». Ломтик хлеба, залитый бульоном. -

(фр. Charles Maurice de Talleyrand-Perigord; 2 февраля 1754, Париж — 17 мая 1838, там же) — князь Беневентский, французский политик и дипломат, занимавший пост министра иностранных дел при трёх режимах, начиная с Директории и кончая правительством Луи-Филиппа. Известный мастер политической интриги. Eпископ Отёнский (с 2 ноября 1788 по 13 апреля 1791). Имя Талейран стало едва ли не нарицательным для обозначения хитрости, ловкости и беспринципности.

a propos – (фр.) удачно, своевременно.

Content

О’Брайан Патрик Помощник хирурга

Патрик О’Брайан — Помощник хирурга.

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9.

Глава 10.

Глава 11.