Иванов Валентин Дмитриевич

Златая цепь времен

БИБЛИОТЕКА «О ВРЕМЕНИ И О СЕБЕ»

Валентин Иванов

ЗЛАТАЯ ЦЕПЬ ВРЕМЕН

(Статьи, этюды, письма)

Москва

«Современник»

1987

83.3Р7

И20

Составление, предисловие и примечания В. Путилиной

Рецензенты А. Ланщиков, А. Кузьмин

4603000000-182

И───────────286-87

М106(03)-87

(C) Издательство «Современник», 1987

Содержание

От составителя

Полномочный посол России

Девять этюдов

Шаг и время природы

Статьи, рецензии, мысли

Письма разных лет

О себе и своих книгах

Ответственность перед Будущим

О национально-исторических традициях русской государственности

Русская Отчина — Слово-Глагол

Примечания

ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

Творчество Валентина Дмитриевича Иванова (1902 — 1975) отмечено счастливой писательской судьбой. Нет, его произведения не удостаивались высоких литературных премий, и имя его не часто упоминает критика. Но счастливая судьба писателя — это жизнь книг, созданных им и оставленных людям.

Валентина Дмитриевича уже нет, а его книги живут сами по себе своей большой независимой жизнью. Их постоянно переиздают, с каждым новым изданием увеличивая тиражи — двести, триста, семьсот тысяч! Время само определяет значимость художника, производит свой справедливый выбор.

Валентина Дмитриевича нет, а на его имя все идут и идут письма; в них благодарность, удивление, желание все знать о нем… Он не любил говорить о себе. Он искренне считал, что биография писателя — его книги. Пусть это так, в главном: «Душа творца в его твореньях», — и все же всегда хочется знать о создателе книг больше, чем могут это открыть сами произведения, знать, как начиналось все именно у него.

Приход В. Д. Иванова в литературу был не совсем обычным. Ни в юности, ни в более поздние годы он не помышлял о писательстве. Произошло это как-то неожиданно, само собой: случайный очерк в журнале, первая книга «Энергия подвластна нам» в сорок девять лет; затем — «По следу»; «Возвращение Ибадуллы». Начиная с 1955 года выходят основные его произведения: «Повести древних лет», «Русь изначальная», «Русь Великая», — которые и поставили его в ряд серьезных исторических писателей.

В своих исторических романах он никого не повторял, не следовал готовым образцам — шел нехожеными тропами. Он брал для изображения малоизученные, но решающие в жизни нашего народа вехи, к которым никто из писателей еще не прикасался, — VI век, IX, XI. Он не боялся отступиться от устоявшихся взглядов на то или иное явление. Отстаивал право писать по-своему. Для этого нужен был незаурядный дар художника-мыслителя, нужно было определенное мужество. Все это у него было.

Почему вдруг от современной прозы, где все для него складывалось благополучно, он обратился к жанру исторического романа? Конечно, произошло это не случайно. Внутренне он был готов к многосложному труду писателя-историка. Он превосходно знал всемирную историю, знал этнографию, археологию — круг интересов его был необъятен, он был человеком энциклопедических знаний. Но главное, он истово и осознанно любил свою землю, славную прародину Древнюю Русь и хотел сказать о ней слово Правды, защитить далекое прошлое от «поспешных суждений и забвенья». Он понимал: «…безродному трудно жить на свете» и что «не было времени, когда бы достоинство человека не опиралось на отцов и дедов».

Каким-то данным ему от природы чутьем он ощущал прошлое и умел сказать о нем по-своему. «Прошлое, — писал он, — сплетенное из многих нитей существований, намерений дел, как бесконечный канат, никогда не разрывалось. Не было и не может быть так, чтобы все бросали, все рвали и начинали новое. У меня очень сильно ощущенье единства прошлого, настоящего и будущего. Сегодняшнее сплетено из вчерашнего, а завтра мы все плетем из сегодняшнего. Иначе быть не может».

Нам необходимо время от времени заглядывать в свое прошлое, чтобы в сутолоке исчезающих столетий не потеряться безродными; остановиться на миг, задуматься, спросить себя: кто мы? откуда родом? почему такие? Исторические произведения В. Д. Иванова о Руси, обращенные к детству нашей нации, дают ответ на эти вечные вопросы, помогают постижению непрерывной связи поколений.

У каждого писателя есть мечта о Главной книге, которую он не всегда успевает осуществить. В. Д. Иванову удалось написать свою Главную книгу — это, несомненно, «Русь Великая», где он выразил себя во всей духовной зрелости, где он весь сам, его душа и образ мыслей. Он приступал к своему завершающему труду с осознанным чувством внутреннего долга россича.

«Если удастся еще пожить и поработать, — писал он читателю-другу, — может быть, доведется мне как бы продолжить «Русь изначальную». Сейчас я перед этим стою, как перед горой, на которую нет дорог, хотя и кажется, что много их. Хочется порадеть матушке нашей России».

«Русь Великая» вышла в 1961 году, и читатели сразу же, не дожидаясь оценки критики, сумели распознать в ней самое сущее. Автор получил множество писем с глубокими по мысли суждениями, писем-благодарностей. Вот одно из них — оно характерно — от ветерана Отечественной войны В. В. Успенского: «Читая Вашу книгу, я удивлялся и спрашивал себя: как, почему, какие силы способствовали выработке великодушного мировоззрения нашего народа, его терпению, его вере в будущее, его способности в тяжких условиях быта и раздробленности сохранить свою самобытность, свою красоту и силу. Нашествие Степи не сделало его монголом, культура византийцев — греком. Он остался славянином — русским. И замечательные по красоте слога и задушевности первые страницы дают ответ на этот вопрос.

Спасибо Вам и за чудесные образы Святослава, Ярослава Мудрого, Мстислава и других русских и степных владык. Вы первый из русских писателей вспомнили о них и тепло, без раздражений и пристрастий, как ЛЕТОПИСЕЦ ПИМЕН, описали их «труды, и славу, и темные деянья, да ведают потомки православных земли родной минувшую судьбу, своих царей великих вспоминают». Простите некоторую вольность в перефразировке Пушкина. Просим Вас, пишите о России, ее народе, и народ этот поклонится Вам и скажет русское спасибо».

Свою «Русь Великую» Валентин Дмитриевич писал вдохновенно, на одном дыхании. Главы являлись как бы сами собой, будто кто диктовал ему, а он лишь записывал готовое. Он жил внутри создаваемого им мира, так вживаясь в образы своих героев, что даже менялся внешне. Вот близкие ему по духу характеры, мирные сцены, картины природы, и он — весь мудрое спокойствие, доброта, печаль. Но вот глава «Рысьи глаза блестят в сумерках» — чужой, враждебный мир, предчувствие будущих страшных бед на Руси, и он преображается: жесткий взгляд, отчужденность, быстрый, чуть приглушенный голос. Все не похоже на него, будто другой человек. Сам же он не замечал в себе перемен. Перевоплотившись в своих героев, он был естественным в той жизни, к которой прикоснулся воображением. Здесь одна из тайн творчества, необъяснимое взаимодействие: воображением художник вызывает к жизни образы, они же энергией слова воздействуют на него, и на какой-то миг он становится тем, кого изображал.

Друзья Валентина Дмитриевича угадывают во многих героях его книг, в их размышлениях и движениях души черты его самого. Когда в «Руси изначальной» он рассказывает о россиче, он говорит и о себе: «Россич всегда хотел невозможного. Вечно голодный душой, он жил стремленьем… Россича всегда жалит сомненье. Как бы ни занесся он, наедине с собой знает: нет в тебе совершенства, нет, нет. И не умея восхититься собой, россич ищет высокого вне себя и свое счастье находит в общем».

Как древний россич, он язычески поклонялся Природе. Естественным было видеть его одиноким на берегу моря, в пустынных местах, чудом кое-где сохранившихся; или ночью у лесного озера ожидающим рассвета; в степи; в горах, возле таинственных дольменов древних жертвенников, поставленных, по преданию, племенами, пришедшими из Индии и поклонявшимися Солнцу.

Он жил скромно, строго, мог в быту обходиться малым, умел все делать своими руками. Презирал накопительство и просто легко помогал, когда нужна была его помощь. Он верил в святую дружбу-товарищество. В нем, несколько суровом на первый взгляд, всегда жил романтик, счастливый проявлениями дружбы и любви.

По своей природе Валентин Дмитриевич был собеседником, не оратором, он не любил выступать перед большой аудиторией. Беседа — это всегда неожиданные открытия, рождение своеобычной мысли, образа. Не случайно в исторических романах В. Д. Иванова, особенно в «Руси Великой», беседа-действие стала излюбленным художественным приемом.

Замечательным другом-собеседником его был писатель Иван Антонович Ефремов. Им, историку и фантасту, было доступно объять мыслью и Прошлое, и Будущее, и Настоящее.

Валентин Иванов чувствовал себя одинаково вольно и в стихии живого общения, и в письмах-беседах. Он оставил большое эпистолярное наследие — явление нечастое в наш век телеграмм, телефонных разговоров и устойчивой нелюбви к переписке.

Ему писали из Сибири, Дальнего Востока, из глухих российских глубинок, писали люди разных возрастов и неожиданных профессий. Всех их, незнакомых, далеких друг от друга, сблизили книги Валентина Иванова о Руси, послужившие поводом для глубоких размышлений. Таким же поводом, открывающим простор для живой мысли, оказываются и письма Валентина Иванова, публикуемые в сборнике «Златая цепь времен».

Близки к письмам по своей форме и своей наполненностью мысли вошедшие в сборник рецензии. Валентин Дмитриевич не считал себя рецензентом и не писал рецензий в общепринятом виде. Откликаясь на просьбу одного из издательств, он так определил свой взгляд на внутреннее рецензирование: «Пытаюсь поделиться с Вами некоторыми мыслями, которые возникли у меня, вернее, оформились за время, в течение которого я сам занимался писанием исторических книг». И щедро делился ими.

Отдельные имена авторов рецензируемых произведений скрыты за инициалами. Этому есть свои обоснования. Время показало, что не все из упомянутых авторов стали писателями. И не все рукописи превратились в книги. А те, что увидели свет, после исправлений и доработок выглядят иначе, чем в тот момент, когда была написана рецензия.

В то же время внутренние рецензии Валентина Иванова и его письма с нераскрытыми именами имеют право на самостоятельное существование, независимо от того, кому они адресованы, так как по существу представляют собой литературные эссе.

Материалы сборника «Златая цепь времен» разнообразны по своему содержанию и жанру. Но, собранные вместе, они служат единой цели: показать богатство духовного мира писателя, круг его значительных забот и интересов. В какой-то степени это его биография, написанная с предельной открытостью, доверием к читателю, искренне и честно.

В. Путилина

ПОЛНОМОЧНЫЙ ПОСОЛ РОССИИ

Загадка: голода-жажды им не утолишь, ноги не обуешь, тела не укроешь, дома из него не поставишь. Оно не сталь, без которой нельзя ступить шагу. Оно не золото, на которое берут сталь, да и не все ль на свете из нужного, из полезного, без чего обойтись человеку нельзя. Оно без пользы, но перед ним люди преклоняются больше, чем перед золотом, и покоряет оно пуще стали.

Ответ: искусство.

Даже само это слово трудное, в своих корнях до удивления многозначное. Коснемся одного из них — по старому русскому языку искус обозначает испытание: вкусить, кусать — пробовать на зуб, то есть проверить, выверить самому. Выверить — познать правильно, не впадая в искушение ложной дороги, не соблазняясь обманным качеством. О своих простых, житейских делах наши отцы скромно молились: «И не введи нас в искушение». Однако ж нигде, как в искусстве, трудно совершение, и часты, и тяжки ошибки, и трудней всего поправимы. Наши отцы говорили: «Искусство пользует душу». И молитвы об искушеньях в искусстве не сложили, слов не нашли — тайнодействие здесь совершается прямо душой, всей душой, наедине.

Повторим, что искусство бесполезно — житейского, практического значения оно не имеет. Но с такой же очевидностью мы видим, как все нужное, полезное, без чего сегодня шагу не ступишь, проваливается в небытие. Золотые монеты истираются, теряются, становятся достояньем музейных витрин, где соседствуют с обломками стали, — напоминание о рухнувших на наших глазах царствах и распавшихся империях.

Тысячи три лет тому назад по берегам Эгейского моря бродил певец — сказитель Гомер. О нем самом мы не знаем ничего сколько-нибудь достоверного, кроме, пожалуй, того, что никаким саном он облачен не был, должностей не занимал и все свое достоянье носил на себе.

Через полторы тысячи лет, — на середине расстояния по времени между Гомером и нами, — когда изменились не только общественные уклады и явились новые государства, но когда были похоронены и старые боги, воспетые Гомером, пожар погубил государственное книгохранилище Византии. Историк-современник счел необходимым особо упомянуть о гибели в огне Гомеровых поэм, написанных на цельной коже гигантской змеи.

Сегодня только специалист по древней истории назовет общественный строй, при котором жил Гомер. И не так уж многие из нас способны увлечься чтеньем «Илиады» и «Одиссеи». Но каждый знает — коль выдернуть Гомера из фундамента нашей культуры, все здание даст трещину от низа до верха.

А кто назовет имена правящих, имена и дела тех великих, могущественных, богатых, кто в годы жизни Гомера распоряжался сталью и золотом и кто мог бы по случайной прихоти раздавить поэта, как муравья? Никто!..

Ржавеет золото, и истлевает сталь.

Крошится мрамор, к смерти все готово.

Всего прочнее на земле печаль,

И долговечней — Царственное Слово…

(А. Ахматова)

Мы не знаем имени русского, сотворившего «Слово о полку Игореве». Но как странно и необратимо потускнело б наше прошлое — и мы вместе с ним! — не скажи он своего «Слова».

Мы ничего не знаем о поэте, сложившем миф об Орфее-певце, на звуки голоса которого из лесов выходили хищные звери и ласкались к нему. Но как близок и понятен этот поэт всем, знавшим нашего русского Орфея!

Вечером двенадцатого апреля 1938 года замечательная французская актриса Сорель, упав на колени, обратилась со сцены к зрителям:

— Сегодня мы потеряли величайшего артиста нашей эпохи!

Восемнадцатого апреля было необычайно холодно для Парижа. Шел второй день католической пасхи, когда парижане привыкли покидать город. Но тысячи, тысячи и тысячи их с утра собирались и на авеню Эйлау, у квартиры усопшего, и на улице Дарю — к зданию русской церкви, и у Большой Оперы, и на кладбище Батиньоль.

Гроб выносят Борис Шаляпин, сын покойного, И. Мозжухин, Г. Хмара, С. Лифарь… Цветы из теплиц и скромные букетики. Венки от министров, от обществ, и просто. На лентах: «Величайшему артисту века», «Национальной русской славе», «Русскому гению»… И другое, подобное.

Море обнаженных голов под ледяным ветром. Из храма звучит напутствие: «За все то духовное наследие, что он нам оставил, за прославление русского имени — за все это низкий ему поклон от всех нас и вечная молитвенная память».

В центре Парижа все движение остановлено. На тротуарах шпалеры людей с обнаженными головами в молчании провожают глазами погребальное шествие. У здания Большой Оперы ждет весь культурный Париж. Открывают двери колесницы, и два русских соединенных хора исполняют трижды «Вечную память».

На кладбище место было выбрано им самим. В открытую могилу его жена и дети бросают горсти сбереженной в семье псковской земли. За ними никому не известные русские люди идут и идут длинной чередой. И каждый делится с ним припасенным для себя, отсыпая в могилу из раскрытого мешочка долю священной для него и для нас родной земли. Речи сквозь слезы. И слезы без речей… Духовное наследие. Царственное Слово.

Нашей так часто поспешно-жестокой, так слишком часто грубой и беспощадной технике да простится немалое за то, что она почти сохранила, а кусочками и вполне сберегла Слово Федора Ивановича Шаляпина. Но что он сам рассказывал о себе и хотел сказать о своем Слове обычными, простыми, нашими словами?

Его часто задевали, ибо ему слишком завидовали иные мелкие люди, и он, обижаясь, отбивался. Его оскорбляли нагло и грубо, и он бранился. Его оскорбляли тонко — вкрадчивой лестью, — и он поддавался. Что ж, ведь он для себя самого был обыденным, обыкновенным, как все. Вспомните: «Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон…»

Леонид Андреев писал о Шаляпине: «Здесь начинается область великой тайны — здесь господствует гений».

Сам Шаляпин вспоминает о своем первом детском ощущении от театра: «То, главным образом, было чудесно, что знакомые слова издавали незнакомый аромат».

Где это произошло? В базарном театрике он вопреки, казалось бы, всему сумел почувствовать прикосновение Искусства.

В разное время и по разному поводу он говорил:

«Само понятие о пределе в искусстве мне кажется абсурдным. В минуты величайшего торжества в такой даже роли, как Борис Годунов, я чувствую себя только на пороге каких-то таинственных и недостижимых покоев».

«В своей душе я ношу образ Мефистофеля, который мне так и не удалось воплотить. В сравнении с этим мечтаемым образом — тот, который я создаю, для меня не больше, чем зубная боль».

«…Но от цели — совершенства — я был очень далек. К цели я не переставал двигаться всю жизнь и очень искренне думаю, что она так же далека от меня теперь, как была далека тогда. Пути совершенства, как пути к звездам; они измеряются далями, человеческому уму непостижимыми».

«И если я что-нибудь ставлю себе в заслугу и позволяю себе считать примером, достойным подражания, то это — само движение мое, неутомимое, беспрерывное».

Похожее, подобное или по смыслу совершенно такое же, другими словами, в разное время, в разных образах, и по-русски, и на других языках бывало уже сказано и еще будет сказано теми, кто близок Царственному Слову. Без заимствований, без подражания, без пересказа. Они — одна семья. Чего ж нам дивиться фамильному сходству.

Рукописи, книги… Много, слишком много врагов у папируса, пергамента, бумаги. Сырость, плесень, черви, мыши и крысы, небреженье владельцев, войны, наводнения, пожары, невежество темных и злоба просвещенных, шалость ребенка и даже солнечный свет легко губят тленное письмо. А до письма традиция шла изустно, способом, казалось бы, еще более неверным и хрупким.

И все же, когда смотришь в прошлое, то ряды выдающихся людей, память о которых сохранена изустным преданьем, кажутся сильными, сомкнутыми, надежными.

Заслужившее внимание современником заучивается и заучивается с голоса, переписывается и переписывается и поднимается по живой лестнице поколений как бы само собой, без приказа и понуждения.

Искусство защищается собственной силой прекрасного.

Россия, Русь. Только в России, только на Руси — все время звучало у Шаляпина, все время им упоминалось.

«Моя мечта неразрывно связана с Россией. Моему сердцу, любящему Римского-Корсакова, роднее свирель на опушке леса», — говорил Шаляпин и тут же добавлял:

«Надо только помнить, что законное право личного пристрастия к одному типу красоты и величия не исключает преклонения перед другими».

Для него, по русской широте души, иначе и быть не могло. Он, русский, вдохнул жизнь в непонятую до него итальянскими исполнителями оперу «Мефистофель» итальянского же композитора Бойто. Затем он заставил буквально весь многоязычный и разноплеменный мир понять и принять таких коренных русских творцов Прекрасного, как Мусоргский, Римский-Корсаков, Рахманинов. И нигде и никто не обижался. Не обижались и тогда, когда он пел по-русски: понимали.

Он искал высоко над собой, он хотел выразить больше, чем возможно человеческой силе. Поэтому его всегда преследовало сомненье, и жалило, и толкало: выше иди, еще выше, стремись! Себе он не лгал. Он настежь, по-русски, открывал свою душу в Искусстве. Именно поэтому он прошел в нашем мире как полномочный посол Руси и России, как такой — был принят и остался таким.

Был ли он счастлив? Конечно же нет! Как все в том обманчиво-плотном строю великих людей прошлого, куда его унес ветер времени; он боролся за недостижимое и оставил дверь открытой.

Он был более чем счастлив: он нес нам веру в высоту бытия, достижимую через Красоту, свет которой ложится и на наши дороги.

Здесь — подлинная реальность человеческой жизни, здесь ее сущность, а смерти нет.

Мы говорим об истечении первого столетия от рождения Федора Ивановича Шаляпина. Он жив — в таинственной области гения.

И о движении времени, ощутимом нами по собственной нашей судьбе.

ДЕВЯТЬ ЭТЮДОВ

НОЧЬЮ

Под деревней чистый озерный плес лежал километра на полтора. Дальше стояли высокие стены камыша. Обманчиво сплошные, они казались берегом. Только казались — за ними были немереные просторы, несчитанные мелкие плесы, из которых самые большие носили названия озер, хотя их разделяли не твердые берега, а камышовые крепи. Там я провел весь пасмурный день и хмурый вечер.

Когда я выплыл из камышей на большой плес, была уже совсем ночь. Октябрьская ночь, на небе ни звездочки. Как-то сразу сделалось так темно, что я не видел и воды. Я кое-как различал нос моей плоскодонки, да и то смутно — не острый нос, а пятно.

Но я твердо знал, где берег, и греб, как всегда, перекидывая весло по очереди за каждый борт: справа, слева, справа, слева. Когда мне надоело, я для разнообразия делал по два взмаха с каждой стороны, отталкиваясь от невидимой мягкой воды.

Днем дул свежий ветер, и, когда я плыл через озеро, он очень помог мне добраться до камышовых зарослей. Я знал, что вечером ветер спадет и не помешает мне вернуться. Сейчас, ночью, ветра не было. В камышах еще чуть-чуть шевелились почти беззвучные султаны, а на открытой воде движения воздуха не стало совсем. Мне нужен был бы слабенький ветер, как ориентир, чтоб грести на него. Я ничего не видел как слепой.

Потом я заметил желтую точку. Она ничего не освещала. Близка она или далека, я не знал. Тихая маленькая точка в сплошной темноте, которую не́ с чем сопоставить. Это могло быть только окно сельсовета. Я старался плыть, оставляя его левее, так как сельсовет был ближе к левой околице вытянутой по озеру деревни, а мне был нужен правый край. Других огней я не видел, и это так и должно было быть: деревня спала.

Мне мешала вода — та, которая просачивалась снизу и копилась у меня под ногами. Лодка текла — я расшатал ее утром, когда проталкивался через особенно упрямую камышовую крепь. Весь день, раза три-четыре в час, мне приходилось выплескивать воду. Течь мне не мешала, сидя в лодке, я потихоньку отливал воду. Черпака не было, и я делал это кружкой. А сейчас мне надоело это глупое занятие. На мне были резиновые сапоги, и я не чувствовал, сколько воды уже набралось. Когда я опускал руку ниже скамейки и ощущал, что воды уже много, я переставал грести и вычерпывал воду. Вода была холодная, и пальцы цепенели. Из-за этого я один раз выронил в воду весло и нащупал его в темноте лишь по счастливой случайности.

Лодка шла плохо. В этой части озера раза два в год, через лето, разрасталась водоросль, названия которой никто не знал. Она держалась за дно на глубине трех-четырех метров, поднимая почти на поверхность частые веточки с мелкими листочками. Сейчас я их не мог видеть, но они давали о себе знать. Я греб, а травянистый ковер тянул лодку назад. Это меня раздражало. Осиновая плоскодонка легка, и инерция ее движения совсем невелика.

Как долго я плыву? Желтая точка на берегу, вернее, там, где должен быть берег, оставалась на месте. Сколько времени длится ночь? Мне казалось — очень долго, очень давно. В этой законченно-совершенной тишине осенней ночи не было никого, кроме меня. И мне хотелось спать.

Не знаю, в который раз я вычерпывал воду, — теперь я занимался этим кое-как, по обязанности. Когда я поднял голову, огня на берегу уже не было. В сельсовете потушили лампу, и только.

Я греб. И думал о том, куда же я плыву. Нельзя идти по прямой линии с закрытыми глазами и нельзя плыть прямо, не видя. Я слышал, как капли воды падают с весла в лодку, когда я перебрасываю его с борта на борт. Я думал, что начинаю описывать кривую, бесконечную кривую, и замкну ее в круг, и так до самого утра, до рассвета. Я думал, что нельзя засыпать, потому что нужно выплескивать воду. Если я не буду этого делать, то лодка утонет. И я вместе с ней.

Но главное, самое главное — мне все надоело. Я заставлял себя грести. Чтоб хоть как-то развлечься, я делал сильные движения, но не спеша, четко, стараясь отталкиваться одинаково справа и слева, особенно слева. Откачивать воду я больше не хотел. Я шевелил ногами, чтобы узнать, как много уже накопилось воды. Это меня развлекало, как отговорка. Я отлично знал, что обманываю себя. Нельзя вслепую определить уровень воды в лодке ногами в тяжелых резиновых сапогах, под которыми шерстяные чулки и портянки. Попросту, я не хотел заставить себя перестать грести и начал черпать воду. Мне была противна мысль — взять кружку и плескать невидимую воду в невидимое озеро. Мне не хотелось останавливаться.

Я был совершенно спокоен. Я не боялся утонуть. Пока еще мне не надоедало грести. Или я еще не заметил скуки, и греб, и греб. Как машина. Не торопясь. Я не делал сильных гребков, но греб без перерыва. И помнил о левой стороне.

Иногда я осматривался, вспоминая об окне сельсовета. Не зажег ли еще кто-нибудь огонь? Случайно. Но, по правде сказать, я смотрел лишь потому, что не хотел закрывать глаза. Ведь смотреть и не видеть это еще не значит закрыть глаза, отказаться. Нет, я не хотел огня. Я мог увидеть его совсем не там, где ему должно быть. Придется обдумывать, решать. А мне все надоело. Сейчас я хотел плыть как придется. И верить себе. И не думать о том, что скоро, хочу я или не хочу, а придется вычерпывать воду.

Я понимал, почему мне не хочется прерывать греблю: из-за остановки я собьюсь или еще больше собьюсь, если уже сбился. Дело в том, что как бы я ни рассуждал сам с собой, я все же верил, что плыву по прямой линии, по той самой, которую я должен был начать там, у стены камышей, давным-давно, в начале этой бесконечной ночи. Позволить себе сомневаться по-настоящему я не хотел. Я любил и умел играть сам с собой, или мыслью до последней черты. Сейчас такое мне не было нужно.

Я не сразу заметил, вернее, отвлекшись, я не сразу понял, что лодка идет через редкий низкий камыш. Занося весло, я будто впервые почувствовал кистью руки тонкий жесткий стебель и услышал сухой шорох редника. Лодка шла легко. Опустив весло, я достал до твердого дна. И увидел близко перед собой угольно-черную массу. Я понял, что озерная ночь была совсем не черной, а серой. Темно-темно-серой, густой, но не черной. По-настоящему черным был берег.

Я встал. Упираясь веслом в дно, я толкал лодку на мель. И вдруг я услышал голос. Откуда-то слева кто-то кричал, не полным звуком, но все же это был крик, а не разговор:

— Эгей, приплыл!

Говорить мне не хотелось. Но нужно было как-то отделаться. Я сказал, не скрывая недовольства:

— А чего тебе? Кто там?

Там, в непроглядье, кто-то переступил по грязи и сказал потише, чем в первый раз:

— Хо-хо! Хозяина не узнал!

Я не ответил, да он и не ждал. Я слышал, как он зашлепал по грязи вверх. Ушел.

Я вытолкнул нос лодки на сухое и опустился на скамейку — почти в воду, так как вся набравшаяся в лодку вода отхлынула в корму. Мне было лень шевелиться. Я думал о том, как Федор забеспокоился и вышел на берег послушать озеро.

Как-то в первые дни он между делом сказал: «Я за тебя отвечаю». Перед кем, перед чем он мог оказаться в ответе за случайно забредшего чужого охотника? Только перед собственной совестью-честью.

В эту немую ночь он давно услышал меня. Он ждал, чтоб поправить, коль я буду сбиваться. И молчал, так как я шел верно к причалу. Он хорошо сделал, что смолчал. Он дал мне выбраться самому, по-мужски.

Пора подниматься, собирать вещи, идти в дом. Успеется. Мне не хотелось и шевельнуться. Я лениво рассуждал — пожалуй, я вел бы себя иначе, чем Федор. У меня не хватило б терпения. Я стал бы кричать, торопить. Потом полез бы на мель, тащил лодку на сухое, расспрашивал, сам рассказывал о своем беспокойстве. Болтовня, ненужное. Федор тоньше, лучше меня знает, что делать и как. И что не нужно делать, он тоже знает лучше меня. Мне было приятно думать об этом. Я любил Федора.

…Рано утром я выволок лодку на бугор, и к обеду она обсохла на ветру.

Как-то Федор сказал:

— Толкаем мы через крепи всей силой, а под сапогом всего-то осиновая доска в палец.

Я сменил две порядком измочаленные поперечины, добавил для верности третью и, не жалея горячей смолы, переконопатил щели.

Шли последние перед зимой охотничьи дни на воде. Из сегодняшнего я потерял половину. Зато теперь я волен спать на озере, когда ночью не хочется возвращаться. И Федор будет свободен.

ПОГОНЯ

Волчья спина собиралась и поднималась. Подводя под себя задние ноги, волк укорачивался, горбатился. Потом он растягивался в прыжке, успевая сразу, в прыжке, опять собраться, чтобы, едва уперевшись о землю, вновь метнуть свое умное тело в новый скачок.

Он если и тратил себя, то незаметно. Не поднимаясь над землей, он отдавался движению только вперед, в степь, от меня. Земля уходила ко мне, а он уходил от нее настильным волчьим галопом.

Я не чувствовал ритмичных движений, к которым карьер обязывает всадника. Наверное, мое тело отдавалось им так же легко, как, казалось мне, тело уходившего от меня волка повиновалось необходимости бегства.

Под нами уносились степные травы. Я знал грубость одеревеневших к осени стеблей, но с седла они виделись призрачно-мягкими. Я ощущал удары копыт о твердую землю, а звуки отскакивали назад, они догоняли меня оттуда, сзади. А навстречу плотно стремилась преграда воздуха, била в лицо, мешала. Я хотел бы прервать ее, но не мог.

Мы скакали и скакали, волк впереди. Я помнил о норах степных грызунов, о рытвинах и не боялся ничего. Человек на коне становится свободным и смелым.

Я не мог догнать волка. Волк не мог уйти от меня. Мы были связаны. Иногда он натягивал связь, угрожая разрывом.

Бывшая только что темной далекой грядой, навстречу нам вместе с воздухом уже спешила камышовая чаща. Спасение для волка. Он знал это: прибавив маху, он порвал связь. Он уходил. Отдав коню повод, я сжал шенкеля, я шпорил. Еще, еще! Я не смел оторваться от волка, я должен был теснить его, не дать ему времени опомниться, оглянуться, рассчитать. Я приблизился к волку, мы опять были связаны. Но догнать его я не мог.

Взглянув вперед, над волком, я увидел, как от камышей нам навстречу отрывается всадник. И волк заметил его! До спасительной чащи далеко, а я здесь, на хвосте. Волк пустился забирать вправо, уклоняясь от встречного всадника. И тот отжал его на открытые места, опять в степь, и погнал.

Я набирал повод, переводя коня на рысь, потом на шаг. Волк и товарищ, сменивший меня, уходили дальше, уменьшались. Я мог дать коню отдохнуть. Я спрыгнул с седла, мне было жарко. Несмотря на осенний холод, шерсть коня потемнела от пота. Великолепно пахло сухим камышом, озером, кожей и здоровой лошадью.

День был тихий, безветренный, в камышах было спокойно, как в комнате. К нам опускалось туманное небо.

Мы отдохнули, я подтянул подпруги и поднялся в седло. Мы ждали, и я беспокоился — не ушел ли волк?

Конь поднял голову и наставил уши. Отсюда катившийся к нам волк казался маленьким, и высокий всадник висел над ним. Я выждал и послал коня им навстречу. Волк шел медленней, не так, как в первый мой раз. Я заставил его повернуть опять в степь.

Теперь он должен был бы понять значение замкнувшегося пути. Но что он мог сделать! И он вторично скакал по широкой дуге, удаляясь от своего убежища в камышах. Я оглянулся. Мой товарищ был здесь.

Зверь уставал. Мне приходилось сдерживать коня, увлеченного погоней. Со мной конь не боялся волка так же, как я на коне не боялся земли. Он мог бы стоптать зверя, но мы должны были вымотать его, лишить сил. Мы скакали. Сейчас темп давал я, а не волк. А конь тянул, прося свободы. Он охотился с не меньшей страстью, чем я. Товарищ догнал нас, и мы скакали плечом к плечу.

Вдруг волк лег сразу, с прыжка. Через мгновение мы взвились над ним. Он поднялся из-под копыт наших коней и сразу оторвался.

Он пошел так, как еще ни разу не мчался в непрерывной гоньбе по восьмикилометровому кругу, вторично проходимому им. Волк показал свою полную силу, сбереженную для решающего состязания.

И правда, кто из нас так неосмотрителен, чтоб отдать свою силу сразу? Или кто так смел, так решителен, что рискует сразу и всем для одного удара? Мы все и всегда хотим оставить последний запас.

Волк ушел от нас на добрых полкилометра. Но мы, дав волю коням, начали сокращать расстояние. Близилась роща. От ее опушки уже оторвался наш третий товарищ. Волк лег вторично. И рванулся опять. И еще. И вновь лег.

Вскоре он лег окончательно, и мы поспели к нему. Мы бросились с седел, мы сострунили его по-старинному, вставив между зубов деревянный брусок, связали ноги. А волк не шевельнулся. Может быть, тот из нас, кому приходилось засыпать мертвым сном, свалившись в болото, поймет.

Мы взвалили на коня крепкое, жилистое тело. Мы были очень возбуждены, и наши кони тоже. Я не помню, о чем мы разговаривали. А волка я помню хорошо. Его дикий, но спокойный взгляд. Его подчиненье судьбе. И его красоту.

ТРЕВОГА

Вечером я вынес резиновую лодку на бережок, перевернул ее и улегся на мягком днище, как на диване. Заснул я, как всегда, быстро и проснулся с мыслью об утре. Но было лишь около двух часов. Ночь в конце сентября долгая, и до рассвета было еще далеко.

Нужно спать, и я хотел спать, но сон не давался. Следовало перебить редкостную для меня бессонницу. Я сел на лодку, курил. Потом взял ружье и взобрался по крутому откосу, которым плоскость стены обрезалась над берегом. Мне было как-то не по себе, беспокойно.

В степи стояли стога. Ближние виделись ясно. Я не впервые был здесь и знал, что дальше, по низкому гребню водораздела между двумя озерами, должен быть березовый лес. Я видел его. Он казался высоким, выше, чем днем, и таким же черным, как стога. Знакомое место стало чужим, будто сместилось.

Сместилось — ушло с места. Повторив про себя эти слова как в полусне, я спохватился: ведь до леса минут двадцать ходьбы, а я его вижу. Луны не было видно. Надо мной низко, как потолок, стелилось беловатое небо. Для ночи было слишком светло. Я опять вытащил часы из кармашка, приложил их к уху, услышал звонкий ход устаревшего, но точного механизма. Я различал или почти различал черные большие стрелки на крупном белом циферблате. Чиркнув спичку — было тихо, как в комнате, — я увидел быстрый бег секундной стрелки. А время — десять минут третьего. Я не ошибся в первый раз — до утра еще далеко. В первый раз я смотрел на часы, не зажигая спички. Действительно, было слишком светло. Было видно, как в полнолуние при ясном небе. Неестественный, мутный свет лился отовсюду, со всего неба сразу. Не с неба, а с заменившего его молочно-белого полога. Мне было странно, неприятно.

Я прислушивался. Пролет северной казарки в самом разгаре. Она идет ночами, опускается низко, слышишь не только голоса, но и крылья. Сегодня — ни звука.

Я медленно пошел над берегом, глядя в степь на округлые черные стога. Когда я пристально смотрел на один из них, то соседние, меняя форму, начинали колебаться, клубиться. И около них что-то копошилось. Я всматривался — движение прекращалось. Но оно оставалось и справа, и слева — везде, где я видел боковым зрением. А задние стога становились то выше, то ниже. Они приседали, расширялись и вытягивались опять.

Это было так же неприятно, как мертвенный, мутный свет. Я знал, что ничего нет, обман зрения наяву, как во сне. И я ловил эти уходящие зыбкие формы, стараясь их рассмотреть, запомнить так, как запоминают сны. Они напоминали о чем-то давно забытом. Я хотел вспомнить.

Я пошел было в степь, но остановился. Что я хотел проверить? Я знал, что все на своем месте. За сомнение мне будет стыдно перед самим собой. Я повернул назад к лодке. Было беспокойно, хотелось оглянуться. Будто бы некто смотрит на меня пристально, нехорошо. Я не позволял себе оглянуться, но давило все ощутимей, не давило, а выталкивало. Я ощущал вражду. Мое присутствие было лишним, я мешал. Да, общая вражда наступала на меня, на чужого. Я чему-то препятствовал.

Спрыгнув на бережок, я сел на лодку и перестал видеть степь. Передо мной была черта, отграничивающая подъем с молочным низким потолком над ней. Сзади — камыши и озеро. В моем близком мире все было на месте.

Я лег, мне хотелось спать, но заснуть я не смог. Надо мной было злое небо. А в степи сидела вражда. Ее не стеснял мой взгляд, но я продолжал мешать. И невидимое набухало, плотнело.

Я встал и отнес лодку к воде. Сначала я толкал ее перед собой, уходя от берега. Когда воды стало по колено, я забрался в лодку. На глубокой воде я заломил над собой камыши и улегся. На перевернутой лодке удобнее, но неплохо и так. И привычно. И здесь я один. Никто не может подойти ко мне и застать врасплох.

Стало прохладно. Я поднял воротник куртки и натянул шапку на уши. Спрятав руки в рукава, я почти сейчас же задремал. Было тихо, как под землей. В полусне с яркостью экрана кино явилось детство и Они — те, кто таился тогда под моей кроватью и в углах, не освещенных слабым огоньком ночника. Как только я закрыл глаза, Они выползали отовсюду. Но от моего взгляда Они мгновенно прятались. Не каждый раз, но все же мне удавалось, очень быстро открыв глаза, поймать боковым зрением — тогда я не знал этого слова — бегство какого-то бесформенного кома с короткими щупальцами. Они были моей тайной от взрослых и всех вообще. Отрочество утопило детские воспоминании, после наступления зрелости ко мне кое-что вернулось, вспомнились и Они, устроившись в памяти, как давным-давно прочтенная книжка. Тот мальчик спал тогда лицом только в комнату. Он не боялся, он знал силу своего взгляда, но ему было противно думать, как Они ползают по полу за его спиной, и он хотел держать свое оружие наготове.

Я проснулся от всплеска воды. Рассветало. На озеро валилась станица пролетных гусей. На чистом небе догорала яркая желто-зеленая звезда.

НЕ ПОВТОРЯЕТСЯ

Моя дорога на тетеревиный ток шла через Сухое болото. Ранней весной между плотными широкими кочками стояла вода. Но топи здесь не было, и все было отлично видно под ясным звездным небом. Я прыгал с кочки на кочку и только два или три раза оступился в мелкую воду с твердым дном.

После болота начался старый сосновый лес на песчаном пригорке. Среди мачтовых сосен почти не было подлеска, идти было легко, будто днем. За лесом меня ждал овраг. По нему в близкий Сим сходила лесная весенняя вода. Я не рискнул ступить в скользких сапогах на перекинутое через овраг бревно и переполз на четвереньках, повесив ружье на шею.

Я ничуть не спешил. До первого света оставалось много времени, час или больше. Я мог бы выйти и позже, все равно я успел бы на место до прилета первого тетерева. Но я рано проснулся, и мне не терпелось. На воздухе веселей, чем в темном омшанике рядом с ульями, в которых еще спят пчелы, где пахнет старым воском и немного тленьем.

После оврага пришлось идти смешанным лесом, молодым, очень густым. Здесь было совсем темно. Я шел медленно, стараясь чувствовать дорогу. В сущности, это была не дорога в обычном смысле слова, а одиночная тропочка-стежка. Она вела меня через край поляны. Здесь, на просохшей земле, черныши-косачи устроили свой ток. Там, близ отмеченного чистоплотными птицами местечка, я вчера превратил в шалаш можжевеловый куст, будто нарочно выращенный для этой цели.

Я шел по беззвучной талой земле, крытой вялым прошлогодним листом. Было тихо, как бывает перед рассветом. Вдруг мне послышалось, что кто-то идет за мной следом. Я остановился и оглянулся. Тот, кто шел сзади, тоже остановился. Он опоздал на мгновение, не больше. Но я успел что-то услышать. И не имел права счесть, что слух меня обманул.

Так мы оба стояли, я и он. Я ничего не видел. Хотя почки на деревьях только начинали трескаться, в частолесье было совсем темно. Видел ли он меня? Вероятно. Или он остановился по слуху? Возможно, и это.

Кто там? Звать мне не хотелось. Ночь, лес и одиночество сковывают язык. Я ждал, и он тоже. Он не шевелился, не выдавал себя. Я ждал и прислушивался.

Я слышал стук своего сердца. И слышал еще какой-то звук, издалека, прерывистый, тревожный, свистящий. Я не сразу догадался, что это мое дыхание. Я открыл рот и затаил дыхание. Но кроме моего сердца, я не слышал ничего.

Ожидание, напряжение утомили и как-то наскучили мне. Я перевел дыхание, кашлянул, нечаянно и негромко. Но теперь-то он мог узнать, где я и что я — человек. А кто он?

Уж теперь-то человек, поняв, что я жду, подошел бы ко мне или окликнул. Это мог быть только зверь. Он зверь. И все же я спросил:

— Кто там?

Ответа не было. Я продолжал:

— Ну, кто же?

Я понимал, что он не отзовется. Но уж очень мне хотелось, чтоб там был человек. Очень хотелось. И я повторил:

— Так что же?

Все молчало. Я сказал тихо, про себя, не думая, зачем говорю:

— Как хочешь…

Стоять и ждать я больше не мог. Я медленно, шаг за шагом, пошел по своей тропке, к поляне, где меня ждал уютный шалаш для тетеревиной засады. Мое внимание было сзади, в той темноте, которую наполнял он. Шел я почти бесшумно — я уже говорил о талой земле и вялой листве — и не слышал за собой ничего. И я убеждал или утешал себя тем, что это сам лес, сама ночь обманули меня своими шумами, не понятыми мной.

Но нужно же знать, наконец! И я остановился. Сразу!

И на этот раз я поймал его, невидимого. Он сделал, наверное, целый шаг, чтоб найти равновесие и остановиться. Я повернулся к нему лицом. По слуху я знал, что он совсем близко. Двенадцать, может быть, пятнадцать шагов. Ближе, чем в первый раз.

Опять я ждал. И он ждал тоже. Чего? Он не шевелился, не дышал. Он умел дышать так, чтоб его не было слышно. А он, наверно, слышал, как я дышу, как громко бьется мое сердце.

Я не видел его. Я думал, что он большой, тяжелый, сильный. Мои глаза слепы. А он здесь, передо мной, и он видит. Будь у меня патроны с пулями, а не с дробью, все равно мое ружье бесполезно в темноте. Я ничего не могу сделать для себя, а он может сделать со мной все, что захочет.

Замахнувшись бесполезным ружьем, я прыгнул туда, где был зверь. Я закричал. Я не слышал своего голоса, не знал своих слов, но крик отрезвил меня. Я остановился. А зверь бежал. Он больше не таился и бежал напрямик, ломая сучья, без дороги, он, лесной зверь, обманутый человеком.

Начинало светать, но мне не захотелось садиться в шалаш на тетеревином току. Я потерял интерес к этой охоте.

Мне удалось найти на тропинке след длинной широкой ступни, немного похожей на человеческую.

Я повернул влево и вышел из леса на берег Сима. Река шла бурно, веселая, весенняя, в мутных водоворотах. Было тепло и так особенно, по-весеннему хорошо. Мысль об одиноком звере не оставляла меня. Почему он шел за мной? Чего он хотел от меня, что тянуло его к человеку? И я мечтал о моем далеком предке, кто первым сумел побороть страх и протянуть зверю руку дружбы.

В омшанике мой девяностолетний хозяин угощал меня диковинными рассказами. О ружье, которое «резало, как глаз только видит», о гигантских сомах и щуках. О медведях, забредавших на огород. Все это было давно, «лет полста или боле» тому назад. А ныне медведь подвывелся и почитается едва ль не за редкость.

Перед следующим утром, в тот же глухой, предрассветный час, я опять пошел на тетеревиный ток. В густом лесу перед поляной, где стоял мой шалаш, я медлил до света. Я очень хотел встретить зверя и говорить с ним, не пугая. Ведь слушал же он меня сначала!

Было так же темно, так же тихо, как в предыдущую ночь. Я ждал, прислушивался. Я вернулся к оврагу и точно так же, как вчера, вторично и тем же шагом прошел к месту встречи.

Как и вчера, я был один. В моем ожидании не было засады. Но зверь не пришел.

Я был молод тогда и доверчив. Я не знал, что слишком многое — большое, малое, все равно, — случается лишь однажды за всю жизнь. И не повторяется. И из-за этого жизненный опыт так часто оказывается только тщетным воспоминанием, мечтой о неповторимом.

СПУТНИКИ

У путевой казармы, километрах в сорока от города, единственный местный поезд останавливался поздно вечером. До моего озера было километров шесть.

Когда-то там текла река. Лет сто тому назад к осени ее течение начинало прерываться. Затем образовалась цепочка озер, которым и в половодье не хватало сил, чтобы слиться. К тридцатым годам нашего времени озер оставалось немного. Перекаты, обмелевшие первыми, захватила сухая степь, будто здесь и не бывала река. В других местах протянулись солончаки и горько-соленые болота, тоскливо пахнувшие сероводородом. Кое-где, на самых глубоких местах, озера еще держались. Но и они, даже на моей вчерашней памяти, уменьшались год от года.

Одно из таких озер я называл своим. Поблизости не было жилья и лодок, без которых здесь не доберешься до открытой воды. Я приносил с собой резиновую лодку, тогда чуть ли не единственную на весь город, и с ней оказывался полным хозяином.

Когда мои глаза освоились после яркого света в вагоне, я пошел через знакомые березовые рощи, которые здесь называются околками, или колками. На полянах стояли стога.

У меня было два дня, а нести приходилось и воду. Мое озеро засолилось в мере, которая не мешала растительности и животным. Но людям такая вода не годится. Во второй половине августа здесь к рассвету ртуть падала к нулю, и я был тепло одет. Словом, на полянке перед последним колком я привалился к стогу и соскользнул вниз посидеть, отдохнуть.

Ночь была безлунная, прозрачно-чистое небо расщедрилось на звезды. Им не мешал городской свет, и они казались особенно яркими. Пора эта хороша и тем, что бесстрашный местный комар зябко прячется еще до солнечного захода. Березы уже сбрасывали нижние листья. Колок поредел, и я заметил через стволы дальнюю низкую звездочку.

Мне было лень шевелиться. Я кое-как вытащил из карманов портсигар, спички. Приняв прежнее положение, я курил, ища глазами звездочку. Ее не было. Где-то там же нашлись звездочки, парные. Они погасли и опять показались, переместившись, и вновь исчезли. Я сообразил, что звезд над самым горизонтом не бывает.

Разобранное и спрятанное в чехол ружье я в дорогу связывал с парой коротеньких весел для лодки. Высадившись из поезда, я крепил сверток на заплечном мешке. Удобное размещение груза — дело существенное. В нем я считал себя мастером. Но, конечно, минута, когда мешок съезжал со спины на берегу озера, была очень приятной. И вот, не одолев и пятой части дороги, я освобождал петли, доставал ружье и патроны, затем опять пристраивал вьюк на спину.

С середины зимы, когда волков шпорят злой голод и ярая любовь, они способны на многое и опасны. Но в другое время, тем более в августе, они никогда не покусятся на человека. Волки любят безлунные темные ночи, они любопытны, но я им не нужен.

Помня о сухом сене, я старательно затушил папиросу. Дальше идти было не так ловко, нарушалось выработанное опытом равновесие моего груза. Мешало ружье. В общем, я оказался перестраховщиком. Это едкое слово, давно отжившее, в те годы начинало входить в обиход.

За последним колком открылась пустая темнота, без очертаний, без границы. Я шел по высокой стерне скошенной пшеницы. Широкие следы от колес комбайнов обманывали, прикидываясь дорожками. Риска заблудиться не было. Русло бывшей реки отмечалось сплошной стеной тростника. И мне хватало конца Большой Медведицы на левой руке.

Днем от моего озера до первого колка путь казался не слишком далеким. Сегодня я порядочно устал, добравшись до дернистого берега перед камышами. Правее или левее мое озеро, я не знал. Так всегда случалось в темные ночи. Я свалил мешок у кучи мятой соломы и улегся, обняв ружье.

Первый свет я проспал. Утиная стая, которая винтом поднималась из-за камышей, указала место моего озера. К нему кто-то и когда-то пробил широкий проход. От твердого берега до открытой воды было добрых три сотни шагов по грязи и топи.

К добыче я не бывал жаден. Мне нравилось кормить глаза, как я тогда выражался. На моем озере было на что поглядеть. Малая жизнь, мелкая. Но она занимала меня целиком. В этот день, как обычно, я стрелял в меру, по выбору: им здесь хватало собственных драм.

Вспоминались волки. Волчья охота требует особой организации, компании. Я всегда и всему предпочитал бродить по вольным местам в неосознанных, вернее сказать, в само собой разумеющихся поисках неожиданного. Один человек шумит в десять раз меньше, чем двое, хотя бы потому, что он молчит. Мне приходилось видеть то, что открывается только осторожному одиночке. Но волка мне ни разу не довелось застать врасплох, подойти близко. В лесу он невидим. В открытой степи случалось, что умный осторожный зверь будто бы ждал меня. И отходил, не таясь, по мере моего приближения, оставаясь вне выстрела даже из карабина. Сверхбезопасный разрыв соблюдался безупречно — волки тоже перестраховщики. Кончались такие встречи всегда одинаково. Волку, как видно, приедалось мое докучливое присутствие, и он исчезал. Не убегал, а именно исчезал: только что был — и нет его! Я брал место глазами, выходил на него и примерялся: куда же сумел скрыться рослый зверь? Ни ложбинки, ни впадинки, трава низкая… Волк с нашей агрессивностью был бы неотразимым противником. Этой ночью я заметил волков в силу редкого сочетания обстоятельств: я сидел очень низко и лицом именно туда, где рассеянный свет звезд мог отразиться в волчьих глазах.

С наступлением темноты я, как обычно, улегся спать в лодке. Во сне я увидел себя в лесу, среди колоссальных деревьев, кроны которых терялись вверху. Резкий лунный свет расчерчивал голую землю черными тенями гладких стволов. Зная, что опасность грозит отовсюду, я бесшумно скользил по твердой, как асфальт, земле. На опушке стало светло, как на городской площади. Я видел погоню, я видел чудовище, которое догнало другого зверя, прыгнуло и вцепилось в шею поверженного зубастой пастью. Я услышал крик бессилия и смертной муки.

Я проснулся. Я сидел в лодке. Крик повторился, он был страшней, чем в моем сне. Мучение, отчаяние, ужас. Не человек, нет, какое-то животное. Крик оборвался разом, рывком, будто заткнули рот. Это повторилось два раза, три раза. Где это? Где-то в верхней части моего озера.

Пока я ориентировался, крики обрезались. Именно обрезались, другого слова нет. Наступившая тишина показалась необычной. Но тут же я различил мирное хлюпанье уток, которые по ночам кормятся в камышах.

Мне нужно потратить полчаса, чтобы выплыть к проходу из озера и выбраться на берег. Что же делать? Искать? Кого или что? Мои часы показывали одиннадцать. Я был очень взволнован, но не испуган. Я чувствовал бесполезность попытки что-то сделать. Я просто ничего не найду, ничего не увижу в такой темноте.

Я улегся, вспоминая фантастический роман, герои которого попадают в затерянный мир, населенный давно исчезнувшими животными. Виденное во сне пришло из прочитанного. Но эти образы были вызваны криком, раздавшимся в моем мире, в реальном.

На следующий день я выбрался с озера раньше, чем обычно, и пошел берегом вдоль камышей. То, что я нашел, оказалось шагов на пятьсот дальше, чем мнилось мне ночью.

Я уже говорил, что к моему озеру через пролом в камышах нужно было добираться топью. Здесь не было пролома. Были свежесломанные, потоптанные тростники. Они, так же, как и у моего озера, начинались на влажной земле, дальше делалось топко, и топь углублялась. Но воды здесь было куда меньше. Камыш захватил весь водоем. Я ушел в воду выше колена, через десяток шагов стало мельче.

Мне ни к чему было пробиваться на другой берег. Я ведь шел по следам. Тростника было наломано много от самого берега, но больше всего здесь — на самом глубоком месте.

Он сражался долго и храбро. Именно храбро, ибо он молчал до последнего. Его последняя минута, когда он, познав неизбежность конца, закричал, пришла к нему здесь. Его крик так странно и так страшно прерывался потому, что здесь он ослабел, они валили его с ног, и его голова покрывалась водой.

Потом они общими усилиями вытащили его на берег: его широкие следы на влажной земле были почти затоптаны десятками других следов, малых и костистых. Они съели много, но голову пока оставили, упрямую голову полуторагодовалого бычка, который вообразил, что уже может прожить своим умом на вольной воле.

Я не наговариваю на него, ворча на молодежь и пользуясь отсутствием свидетелей. Я искал, находил, обсуждал. Я судил по совести. Я нашел его лежки. По количеству и виду других его меток я мог утверждать — он прожил здесь, не отходя далеко, с неделю. Трава здесь свежа, вода рядом. Одиночество его не страшило. Все это никак не походило на случайную потерю родного стада. Он ушел сам. Может быть, он пришел сюда, уже успев пожить около камышей в других местах? Накопив опыта, осмелев окончательно? У меня не было времени, чтоб и дальше играть в следопыта. Да и к чему?

На мягкой земле читалось легко. По количеству и размерам волчьих следов у самых камышей я счел, что с ним расправлялась семья — двое стариков и трое молодых этого года, которые ростом догоняли старших.

Матерые, да еще вдвоем, зарезали бы его разом, как бьют на бойнях скотину. Но у стариков был свой расчет, и они пустили молодых набираться нужной науки. Учиться накрепко, по живому.

Я мог бы добавить подробностей. Я осматривал место с тем же вниманием, с каким ищут ошибку в многодневном расчете. Пристрастно, как соучастник. Да, у бычка было крепкое сердце, он молчал до последней минуты. Его первый крик вызвал мое сновидение. У снов свое время, связный сон строится и завершается в одну-две секунды. Меня разбудил второй крик. И когда я очнулся, с ним кончали. Уверенность в этом освободила меня для мысли о волках, с которыми я встретился в березовом колке в начале первой ночи. Они могли привязаться ко мне из любопытства. О таком слыхал каждый охотник. Бычка никто не тревожил добрую неделю: стало быть, волки явились со мной, за мной. Но коль так, то что они делали в нашу первую ночь? Почему они убили бычка на вторую, а не сразу?

На оба вопроса я мог тут же найти подходящие ответы — в те дни мне излишне нравилось собирать слова для любых объяснений — и я постарался не спешить. Пока я связал три дороги — волков, свою и бычка. С тем я ушел, оставив волкам их добычу.

В этом прошлом, которое и мне сегодня кажется таким удаленным, все хищники числились вредными. Сорняки. Ошибка природы, ее подобает исправить. На волков не охотились — охота есть состязание, — их истребляли всеродне, включая слепых волчат.

В ту пору лишь в узкой среде ученых-специалистов обращались ныне довольно распространенные понятия о биосфере, экологии, биоценозе. Я впервые услышал эти слова в вагоне, давно. Двое старых, по моему юному счету, людей ехали куда-то на Дальний Восток. Одеты они были во все новое и до удивления одинаково — от галстука до ботинок, как близнецы. С ними был молодой человек, им явно чужой. Он их сопровождал и как-то за ними приглядывал, о чем я тогда не подумал. Они скучали и развлекали себя беседой со мной, держась, как с равным, что меня даже стесняло, — я не привык к изысканной вежливости. Они дали мне несколько ярких представлений о взаимосвязи, о скрытом гении природы, который блюдет равновесие сил на общую пользу всех живых. И даже того, от чего зависят живые. Я сплел рассказанное ими с моим исконным, отнюдь не научным стремлением очеловечить животных. Это стремление, соединяясь с наклонностью созерцать, смирило мою охотничью страсть.

Мы приходим, рубим леса, корчуем пни и кустарники, пашем новь, захватываем степь своими стадами и вытесняем других. Мы гоним их из родных гнезд и нор. А уходить им некуда. И вины на них нет. Концы я свести не умел, но вражды к волкам у меня не бывало.

Так ли, иначе ли, но я любил рассуждать сам с собой и никогда не скучал на моих одиноких охотах. По дороге от моего озерца к поезду я воображал, как волки подходили ко мне поближе, когда я спал мертвым сном на мятой комбайном соломе в нашу первую ночь. Запах мужского тела, резины от лодки, от сапог. Запах стали, ружейного масла. И моего дыхания. В детстве я твердо знал запах моих близких и некоторых просто знакомых людей, по своему пахли и многие вещи. Конечно, волчье обоняние умело улавливать острые запахи пороха и свинца в патронах.

Волчья семья в первом для молодых большом походе. Старики, пользуясь находкой, поучали младших, внушали, объясняя значение каждого запаха и общий смысл их всех, которых не смеет забывать волк, если он хочет жить и выжить. Волчица, нервная, готовая сорваться, но никогда не срывающаяся. Волк — тяжелее, грубей. Оба мудро-спокойные — внешне, для молодых. Внутри же — туго заведенная пружина страха перед человеком, накопленного родом во имя жизни рода. А не осторожности ли? Не разумного ли запрета связываться с людьми? Крестьянка рассказывала мне, подростку: «Беру землянику на полянке, голову подняла: вижу — собака стоит, глядит на меня. Думаю: чья же она, сюда забрела? Небось хозяина потеряла. Я ей: «Собачка, куть-куть!» Она же прочь пошла. Смотрю я: батюшки! Да это ведь волк!»

Бычок проводил последнюю ночь своей воли на том же берегу, что и я. Не учуять его волки никак не могли. Почему они не взялись за него сразу? Не из-за меня ли? От меня пахло не лубяным лукошком да крестьянским домом, а сталью, порохом, свинцом. Что по счету волчьих ног — моих полтора километра! Пустяк…

В первую ночь матерые учили молодых одной науке на мне, во вторую — другой, на бычке. Так я тогда рассудил и остался доволен собой.

…Я по-прежнему не чувствую отчуждения от зверя, от птицы. По-прежнему у меня бывает ощущение равенства с ними. И когда я называю какой-то человеческий поступок зверским, то для меня это словесный штамп, бездумная косность речи.

Но все это чувства, над которыми я невластен. Былой же веры, былой уверенности, лучше сказать — увлеченного размашистого легковерия, у меня не осталось. И не потому, что с тех пор я начитался научных и всяких других книг и нечто вынес из них. Нет, наибольшему, с чем я обязан мириться, с чем я считаюсь по-настоящему, меня учила обыденная жизнь, повседневность, рутина. И пожестче, чем старый, стреляный, травленый волк учит поспешно-смелого от неразумия волчонка. Она, повседневность жизни, учит, право же, грубее и злее, чем, кажется, можно терпеть, и научает терпению.

Я знаю, как часто самые близкие люди хотят и не могут понять друг друга, как тщетны бывают усилия объясниться и как явь оборачивается подобием дурного сна, в котором все видишь, понимаешь, но не можешь пошевелиться. Познать себя самого — вот великая мудрость. Но к чему? Утешаться, все уподобляя себе? Так где же понять зверя?

И я не хочу побывать в старых местах, не хочу искать свои старые следы, свои незабытые, незабвенные фантазии. Не хочу. Память у меня цепка, перемены же очень и очень велики. Воистину, не ищу того, чего уже нет. Прошлогодний снег.

Да и где у меня такая мера, чтобы, приложив ее, я смог судить: стало лучше? Или — стало хуже? Нет у меня такой меры.

Стало иначе. И я, стараясь удержать голову над водой, говорю себе: время необратимо, оно обязано было истечь. Оно течет в тебе, для тебя, и оно истекает для всех.

Оно истекает для всех, и для волка, который так часто и так красиво уходил от пули, яда, засад, что такие же легковерные, как ты, сочинили о нем легенды. И повсюду прославили его.

Он же, сумев пережить всех в своем племени, прожил долгую жизнь. Угаснув в одинокой дряхлости, он умер собственной смертью. Как оценить то, для чего он жил и чего он добился?

Не знаю.

БРЯНСКИЙ ЛЕС

Мы долго шли по лесу. Было тихо.

Слева стояли желто-коричневые стволы старых сосен, непроглядно закрытые сплошной чащей орешника. Справа, на порубе, теснились молодые осины и березы, обгоняя медленный рост молодых сосен. Толстый уж соскользнул в высокую траву с чуть заметной тропинки. Можно было проследить его путь по вздрагивающим верхушкам цветущих трав. Вот показалась и исчезла осторожная, плоская голова. Несколько раз прокуковала поздняя кукушка. Солнечные лучи местами пробивались сквозь густые верхушки сосен и ложились редкими бликами на заросшую тропу.

Поруб окончился. Небо закрыли густые вершины старого леса. Едва заметная тропа прервалась. Высоко лежали попаленные деревья; спутались, переплелись крепкие щетинистые лапы…

Прохладно в густой чаще. Лесные дебри молчат суровым спокойствием силы. Под ногами терпеливые муравьи тащат тяжелые ноши к высокому муравейнику из раскидистой черной ели. Паук-крестовик повесил между двух сосен крепкую сеть. Сыроежки показывают свои розовые шляпки. Неподвижно стоят на стройных зеленых стеблях темно-фиолетовые крупные лесные колокольчики. Узловатые корни выходят из-под земли своими крепкими суставами.

Раздвигая густой подлесок, путаясь в крепких влажных папоротниках, мы обошли завал и снова вышли на едва видную тропу. Лес светлел. Редели деревья, ширились просветы. Мы вышли на большую лесную, ярко освещенную солнцем дорогу. Колеса давно сняли тонкий слой лесного перегноя. Дорога лежала широкой полосой светло-желтого песка, с глубокими мягкими колеями. От поросших низкой, редкой травкой обочин лес то уходил глубокими полянами, то наступал вплотную.

Все больше и больше средь сосен коренастых дубов и темных вязов. Чаще клены показывают нежную серовато-зеленую кору и широкие зубцы лапчатых листьев. Вот вправо и влево ушел лес. Дорога раскрылась широкой поляной, и не стало леса. Просторная степь опускается с невысокого пригорка, течет, волнуется оврагами и холмами. Жарко. Солнце печет. Из степи дует ветер, несет вкус пыли и засыхающих трав. Смотрит на леса степь, дышит в лицо сухо и пряно. Против сухого, жадного кочевника-суховея несет пограничную службу Брянский лес.

СЛОВО-ГЛАГОЛ

Вскоре после восхода я задремал незаметно для себя. Я спал недолго, так как солнце, когда я открыл глаза, поднялось невысоко. Дневной ветер еще не проснулся, и гладкая поверхность воды передо мной сияла как стеклянная.

Ночью я хорошо спрятал свою лодку, укрывшись сверху согнутым и связанным камышом. Перед собой я оставил открытый обзор, но никто не мог бы заметить меня с озера, пока я сам не привлеку внимание резким движеньем или шумом. Маленькая утка чирок плыла в трех метрах от моего убежища. Темная бусинка ее глаза встретилась с моим взглядом. Изящная птица чуть задержалась. Я притаил дыханье, стараясь не моргнуть. Птица не вспорхнула: не испуг, а ощущенье чего-то необычного, не больше.

А там, дальше, я увидел лебедей. Семья. Снежно-белая пара старших и два молодых выводка этого года. Ростом они сравнялись со стариками, их выдавал сероватый оттенок пера, заметный лишь по контрасту.

Строгие птицы не знали о моем присутствии и не чувствовали его. Ведь даже домашние животные ведут себя иначе в отсутствие человека. Эти лебеди были, конечно, такие же, как ручные, той же породы и крови, что в наших прудах и зоопарках. Но отличались от тех. О приметах разницы я ничего не умею сказать. Я нашел одно — у этих выражение было другое. Наверное, они были по-настоящему счастливы. И правда, сами вырастили детей, были все вместе, здоровы. И ни от кого не зависели. Они были свободны.

Лебеди не кормились. Они медленно плавали, то сближаясь, то расходясь. И я все время слышал их голоса, без перерыва.

В нашем языке есть очень много слов, которыми называют птичьи голоса. Утка крякает, селезень шипит, голубь стонет, воркует, тетерев чуфыкает, вальдшнеп хоркает… Чибис кричит: чьи вы? Но еще ближе звук его голоса передает народное название этой птицы — пивик. По мелодичному «ку-уль» большого кулика кроншнепа вся эта семья длинноногих получила свое имя. Как-то осенью я слышал, как в камышах кто-то произнес серьезным человеческим голосом: «кукувик». Местные жители сказали, что это была большая северная гагара, которую так и зовут — кукувик.

Стая лебедей, отдыхающая на весеннем пролете, подпускает к себе не ближе, чем на три сотни метров. На этом рубеже слышишь нестройные, неопределенные крики-сигналы тревоги и выражения недовольства, с которым сторожкие птицы снимаются с места стоянки. И еще я, как все мы, знал легенду о предсмертной лебединой песне.

Эти лебеди не кричали, не пели. Слышимое мной было больше похоже на беседу. Они разговаривали, а я старался вслушаться.

Да, они разговаривают, внушал я себе, и вслушивался, вслушивался. Постепенно мой слух, казалось мне, привыкал. Я начинал как будто бы замечать раздельность произносимого, как в незнакомом человеческом языке. Но иначе, конечно, совершенно иначе. Я осваивал не слова, а звуки, чтоб назвать их себе. Я следил — один звук гортанный, один нежный согласный и один мягкий гласный. Да, так, говорил я себе. И наконец, я уверился. Да, три звука, которые по-человечески могут быть названы: ге, эль, с мягким знаком, и — я. Гля, гля.

Для меня это стало ключом. И я понял — услышал, что богатство и разнообразие лебединой речи шло от музыки, от гаммы. Звуки, которые я принял как символы наших букв, произносились лебедями на разные ноты. Но ведь есть и человеческие языки, в которых значение слога зависит от высоты тона. Эта мысль помогла мне, не стало оговорок «казалось», «как будто бы». Лебеди разговаривали, напевая свои серебристо-звонкие слова. И слов у них было много.

Вероятно, я своим слабым человеческим слухом мог уловить не все. Может быть, в их речи были тона, которые оказывались и выше и ниже известных порогов нашего слуха. Тогда я не думал о таком. Я искал слово для названия лебединой речи и нашел его в старом русском языке: лебедь не говорит, он глаголет.

А потом начавшийся дневной ветер подернул озеро рябью, зашелестели камыши. Лебеди, разгоняясь по воде против ветра, поднялись на крыло. Собравшись наверху, они сделали круг над озером, случайным пристанищем, куда они, вероятно, никогда не вернутся, и повернули на юг в ясном воздухе осенней степи. Они были так велики, что уходили с обманчивой медленностью.

ПЕРЕМЕНЫ

Узкая просека в еловом темном лесу. Поперек — огромная паутина, чистая, крепкая, свежая. Только три-четыре хвоинки здесь и там прилипли к толстым прочным нитям.

Паука не видно. Затаился. Наверное, он очень большой. Наверное, он пробегал по своей сети и сам чувствовал, как она вздрагивает от его же движений, и это было приятно ему. И может быть, для развлеченья, он воображал, что кто-то уже попался.

Но нет никого, ничего.

И, спрятавшись, он прислушивается всем своим чутким телом. Он приготовил сеть и идет. Разрушат сеть — он быстро сделает новую, такую же, по себе.

Так же, как человек с его мыслями, надеждами, желаньями, из которых легко ткутся системы, и так же легко разрушаются, и так же восстанавливаются, ибо иначе человеку нельзя.

Тот лес вырубили. Давно вырубили. И выкорчевали пни, распахали землю.

И нет паука-отшельника. Во второй половине августа, в сухие дни, пустив воздушную паутинку, через пустые поля летят по ветру крохотные паучки. Откуда летят, куда, для чего?..

РОЩА

Галька поднималась от воды выпуклым подножием мыса и обрезалась у корней сосен. Там, а не у моря, лежала подлинная граница между сушей и водой. Обкатанные голыши обозначали ничейную полосу шириной шагов в пятьдесят, которой полностью завладевали волны зимних бурь, когда Черное море оправдывает свое имя.

Сосны особенные. Называют их реликтовыми, они описаны специалистами в терминах, немых для непосвященного. Для меня они отличались от других сосен так же явно, как лица и особенно выражения глаз людей разных национальностей. Четырнадцать веков тому назад византийский историк писал, что местные народы почитают здешнюю рощу священной, существующей от сотворения мира.

Выбеленная солнцем галька слепила глаза. Я издали заметил темное пятно на ровном, казалось, расстоянии между спокойной водой и такой же спокойной стеной сосен. Подойдя ближе, я увидел пучок длинных зеленых игл. Бессмысленно отломанная и так же бессмысленно брошенная сосновая веточка. Я нагнулся поднять ее, но она не далась. Что-то держало ее крепко, уверенно.

Я осторожно разобрал гальку и увидел корень, уходящий вглубь. Вершинка его с утолщением, из которого выходили точно такие же иглы, как на взрослых деревьях, уже преобразовывалась в ствол.

Сосновое семечко сумело найти почву где-то глубоко под галькой, проросло, утвердилось, набрало силу подняться к свету дня.

Сосны развиваются медленно. Это семечко начало жить тому назад года четыре, если не больше. Оно сотни раз отражало штурмы ледяной зимней воды, не отравилось солью. Безличной силе безличной стихии живое семя противопоставило себя как цельность, как личность.

Для меня виделось и еще нечто значительное. Я знал о безуспешной попытке разведения этой сосны. Спелые, посеянные по всем правилам семена не принимались в питомнике. Я нечаянно наткнулся на разгадку. Здешнее племя, отъединившись на мысу, пересоздало почву, пересоздало себя. Свои, теперь они могли жить только тут, на собственной земле, в которую они вложили нечто тонкое, неуловимое для химика — свою душу. Деревья не спешат, у них свое время и сроки. Продолжая древнюю традицию, они ведут наступление на галечную полосу, которую я, случайный, счел просто ничейной.

Древние, чтя рощу священной, своим внешним присутствием, дорогой, пашней, препятствовали соснам наступать в глубину мыса и отграничили рощу. Тех людей было немного, и они мешали деревьям невольно. На нетронутом месте сосны жили, умирали, возрождались свободно. Перекрестное оплодотворение внутри одного рода им не вредило, как людям. Их нерастраченную силу подтверждал найденный мной могучий потомок. Его одного было достаточно, чтоб отвергнуть мысль о вырождении.

Сегодня нас много, и чудо не в том, что одно сосновое семя сумело укрепиться и выжить на галечной полосе. Чудо нашего дня в том, что ничья бездельная рука до сих пор бездумно не убила его по случайному, праздному движенью.

Мы будем вытаптывать рощу, прорубим в ней дороги и зальем их асфальтом, построим дома, разрежем корни траншеями водопровода, канализации. Мы не стремимся к дурному. Мы, современное множество, не можем иначе. И у нас другие сроки, чем у деревьев.

ШАГ И ВРЕМЯ ПРИРОДЫ

Осенью этого года я охотился в Ваших краях[1]. Я искал лишь отдыха, но, живя средь людей, не закрывал глаз и ушей. В частности, в разное время и от разных людей выслушивал:

— Вы там все о птичках заботитесь, книжки пишете, по радио выступаете, учеников наставляете, а на деле что?

(Я не скрывал своей литераторской профессии, почему подобные выпады делались со злостью, с желанием уязвить.)

— Что же мы наделали? — отвечал я вопросом на вопрос.

— А то. Ваш Минсельхоз-то в этом году приказал весной выжигать озера.

Будучи давно знаком с Западной Сибирью, я знал, что крестьяне всегда считали камыш молокогонным кормом и умели им пользоваться. Однако за весенний поджог озера могли переломать руки-ноги, можно было попасть под суд.

А сейчас, весной, в апреле и мае, дико, варварски были выжжены озера в Варненском районе; в Тавдинском — Буташ; в Буринском — Мамынкуль и многие другие.

Я мог собрать лишь отрывочные сведения. На самом деле бедствие имело куда бо́льшие размеры.

Вернувшись в Москву, я взял в «Литгазете» корреспондентское поручение и начал поиски в Минсельхозе; хотел найти приказ и, для начала, поместить фельетон (он уже сложился в голове) о бюрократах-поджигателях. Мыслились и дальнейшие ходы.

Но — директивы не нашлось. В действительности было указание использовать камыш для силоса.

Советовался с товарищами-литераторами, болеющими душой за рыбу, лес, дичь, пишущими на такие темы. Разводят руками. Единственное утешение — говорят, будто бы близится решение о создании Комитета по охране естественных богатств страны.

Комитет комитетом, но ведь в районах Вашей области не дичь, глушь со щедринскими градоначальниками, коим и распоряжения-то посылать опасно. Не нужно знать грамоте, чтобы понимать, когда можно палить старый камыш, а когда нельзя.

Прошедшего не уловить, но не допустите, чтобы весной 1956 года повторилось преступное безобразие. Заблаговременно организуйте общественное мнение.

Мне рассказывали, что устроители весенних выжиганий озер напакостили и в смежных с Вашей областях, и в Казахстане. Возглавьте общественное движение. Ваше начинание подхватят.

Когда «Челябинский рабочий» выступит, я постараюсь в редакции «Известий», чтобы Ваша инициатива получила широкий резонанс.

*

На моих глазах кавалерия в гражданскую войну была еще решающей ударной силой[2]. В середине 30-х годов кадры нашей кавалерии удваивались — бригады (два полка) преображались в четырехполковые дивизии. Будущий маршал бронетанковых войск Федоренко так излагал принятую доктрину: «В первый период войны авиация сожжет нефтепромыслы, уничтожит железнодорожные узлы, поставка техники сократится до минимума, а овес и сено для коней мы всюду добудем…»

В те же тридцатые годы в Москве значительная часть грузов еще перемещалась гужевым транспортом.

До 1914 года в России было пятьдесят миллионов лошадей. После войны, в 1947 — 1948 годах, появилось постановление правительства о доведении конского поголовья к, не помню какому году, до восьми миллионов. А сейчас, в 1974 году, есть сколько-то тысяч голов, и лошадь стала игрушкой.

Лошадиное племя, друг и слуга человека в течение десятков тысячелетий, ушло в небытие с ужасающей скоростью в течение жизни одного человеческого поколения. Последнего человека в кавалерийской форме, старенького отставного полковника В. М. Загоскина, я не встречал уже лет шесть.

И молодые читатели, которых большинство, знают лошадь по картинкам, по старой литературе так, в сущности, как бенгальского тигра или американскую секвойю. Лошадь стала экзотикой с той разницей, что в этом мы не отдаем себе отчета.

В нашей обширнейшей стране лошадь живет еще на нескольких конных заводах и ипподромах.

Мне хочется подчеркнуть, что повесть Б. Д. ценна, интересна самой своей обстановкой, за одно это она уже заслуживает поддержки.

Общение с конем — дело особое. Конники работали всегда гораздо больше, чем пехота. Взять хоть утро: уборка конюшни, чистка коня, выпаивание, дача овса… И — пехота — все чистенькие, умытые, побритые — идет завтракать, а кавалеристы, у которых побудка была более чем на час раньше, только еще спешат умываться после утренней работы. И так было во всем, включая дополнительные, против пехоты, дневальства.

Никто не писал в уставах, однако все знали — лошадь не была лишней нагрузкой. И что служить в коннице мог лишь тот, кто любил коня, тоже все знали, хотя и это нигде не было записано. И — ничего общего с «красованьем на коне»…

Конечно, конный завод и ипподром живут собственной жизнью. Но и здесь конь создает нечто особое для живой человеческой души.

О НАЦИОНАЛЬНОМ ПАРКЕ[3]

…Каким должен быть Национальный парк?

Вопрос отнюдь не прост по смыслу слов — «национальный парк». С позиций сегодняшнего дня интересы нации не так легко уловимы и не всегда могут совпадать с нуждами поколения, которое в любое «сегодня» распоряжается национальным достоянием. «Довлеет дневи злоба его…»

И если нация может быть уподоблена природе, то есть чему-то существующему длительно, то скоротечная жизнь поколения — однодневка, подчиненная формулам годовых планов и целевых смет.

Сказанное нельзя понимать отвлеченно-философски. Я говорю о чистейшей жизненной практике. Так, строители железных дорог «накручивали» лишние версты (например, под Моршанском) не чтоб набить карманы и не из-за ссоры с городом, как впоследствии слагали басни. Нет, три версты, пробитые напрямую, стоят много дороже дюжины верст петли, подчиненной рельефу, без глубоких выемок, высоких насыпей, моста. Удешевление фрахта через какое-то время перекроет удорожание строительства? Такое лежит в сфере интересов нации, но не в интересах управления стройки.

Осенью 1937 года я бродил с ружьем по Южному Уралу в районе Симского завода. Крупномасштабная карта напоминает древесный лист: жилки — ручьи, черенки — речки. Продранные водой через скалы узкие, извилистые, загроможденные камнями русла были почти сухи. И — массы мертвого леса, бревна, завалы. Зимами рабочие леспромхоза валят деревья на обращенных к ручьям склонах, обрубают сучья с вершины и скатывают бревна вниз. Весной на неделю-другую ручьи вскипают потоками. Какой-то части бревен удается пробиться через заторы, проплыть пруд Симского завода (вымощенного, как говорили, мертвяком) и скатиться в Сим. Весной того же года во второй половине апреля я побывал на берегу Сима в районе Тавтиманово. Сим, скромный летом и осенью, шел бешено и буквально рвал берега. Но ни одного бревна не было, так как в ручьях вода уже отыграла.

Сколько деловой древесины давал этот район? Коль взять по весу срубленных деревьев брутто, с сучьями и вершинами, то вряд ли более нескольких процентов. А когда опять зарастут обнаженные кручи? Да и зарастут ли? Бурный скат весенних вод и летние ливни не только выщелачивают, но и совсем уносят почву, созданную восемью — десятью тысячелетиями.

Тогда я думал только о моей новостройке. И мысль о возможности противоречий между интересами нации и нуждами текущих дней была от меня так же далека, как далека от гончей собаки мысль о вреде куренья табака для ее хозяина.

В одну из послевоенных осеней я охотился в Западной Сибири. Дичи там было еще много, но серая куропатка отсутствовала, хотя угодья для нее были, как говорится, классические. Оказалось, что лет пятнадцать до того райконтора «Заготживсырья» однажды перекрыла свои планы заготовкой серой куропатки. Какой-то искусник за одну зиму исхитрился дочиста выловить сетями на просяной соломе эту глуповатую птицу. Так план может оказаться подобием стихийного бедствия, этаким «форс мажором», когда страховку не платят и потерпевшего можно оставить без помощи.

В подобной связи раскрываются будто бы неожиданные вещи, как, например, новые зоны безводных пустынь, которые нам исподтишка подсовываются нашими многоучеными мелиораторами.

Тревожные крики о таком звучали не однажды. Последний раз в ноябре этого года (1969) «Известия» описали катастрофу в Белоруссии. Ларчик открывается просто. У мелиораторов общий показатель — кубометр вынутой земли. От него все качества: и прямая сдельщина, и все надбавки с премиями. «Вынимай» больше, и все будут довольны.

Недавно под Новомихайловским Туапсинского района на берегу моря построен крупнейший международный детский дом отдыха «Орленок». Выбор точки был определен «золотым пляжем», таким чистым, что при волнении в два-три балла вода остается прозрачной. Но такие отмели вообще очень чутки к изменениям условий в достаточно удаленных от них местах.

На имеющейся у меня карте конца прошлого века широчайший песчаный пляж — до четверти версты! — начинался у Тенгинки (ныне Лермонтово) к западу от Новомихайловского и доходил до мыса в нескольких верстах восточнее этого селения.

Пляж постоянно сужался: Кавказ слегка опускается. Кроме того, мельчайшие фракции, образуемые истиранием песка под действием прибоя, оттаскиваются в глубину. Пополнение происходит за счет выноса песка и гравия реками. Заселение берега неотвратимо нарушило общий баланс уже давно. Но до войны строили относительно мало. После войны выемка песка и гравия стала происходить в объемах, бесконечно превышающих естественное пополнение путем выноса к морю речками.

В Тенгинке есть удобный подъезд от шоссе на берег. К 1958 году часть подходившего к Тенгинке песчаного пляжа (напоминаю, шириной двести пятьдесят метров) заменилась узеньким скалистым бережком на суше и каменными грядами под водой. В этом году и в последующие пять лет вывоз песка и гравия из Тенгинки продолжался, достигая пяти тысяч кубометров в летний период. Отмель сужалась и сужалась, каменный бережок наступал к Новомихайловскому. А под самим Новомихайловским, вернее, под «Орленком», землечерпалки извлекали песок из-под воды.

К 1963 году под «Орленком» оставалось лишь несколько метров песчаного пляжа. И это еще не конец. В те годы я не раз разговаривал с местными инженерами. Они были исполнены невежественного оптимизма: «Песок? А, море намоет…»

Бездумное обесценивание черноморского побережья — вещь общеизвестная. Менее известно, что в горах можно добыть и песок, и гравий. Но в каждом случае нужно построить несколько километров пусть временной, но все же дороги.

Как-то году в 1948 — 1949-м я, ожидая кого-то в одной из комнат Министерства сельского хозяйства, глядел на висящую на стене сводку лесозаготовок за несколько лет. Помнятся колонки по вертикали: рубка, трелевка, сплав… Цифры — миллионы кубометров — в строке каждого убывали: трелевалось меньше, чем рубилось, сплавлялось меньше, чем трелевалось. В общем, года за четыре в лесу, на берегах и в воде оседала гнить целая годичная рубка.

Каждый из нас, поворошив память, вытрясет многое. И кажется, что присутствовал и участвовал в разрушении…

Мое многословие, за которое прошу извинить, свидетельствует о категоричности моего мнения: да, Национальные парки нам необходимы, как и заповедники, в интересах нации.

Но и до сих пор, и сейчас правительство и местные власти принимали и принимают решения об охране природы, водозащитных зонах, борятся с загрязнением внешней среды. Этого мало. Нужны твердые правовые основы для защиты от разрушений, оправданных минутой.

Мне кажется, что пора создать документ национального значения, то есть основной закон. Нам необходима Конституция Прав Природы.

Шаг и время природы иные, чем шаг и время человека. Поэтому статут Национального парка должен целиком утверждать, что хозяином Парка является только природа, то есть дикие растения и животные. Какое-либо вмешательство человека в дела природы исключается, кроме редчайших случаев бедствий, явно угрожающих нарушить самоустановившуюся естественную жизнь Парка.

Понятие «естественный» разумеется как сумма процессов, протекающих вне какой-либо человеческой активности. Ибо нам невозможно определить допустимую меру вмешательства, при котором не произойдет неожиданного, длительного резонанса.

Сегодня вытеснение вольной природы кажется глобальным, необратимым процессом: не зная возможностей будущих достижений науки, мы все же можем понять, что наши потомки смогут извлечь из сохранных участков девственной почти природы не только эстетические, но и иные важнейшие ценности.

Массовый туризм и массовый отдых трудящихся в зонах парков, заповедников не могут быть допущены. Как минимальное и неизбежное зло придется, вероятно, проложить через Парк несколько достаточно удаленных одна от другой дорог. Когда факт существования таких дорог будет местной фауной освоен, можно будет допустить по ним медленное движение посетителей, без права выхода из машин и под наблюдением проводника.

Иначе, погнавшись за деньгами, мы уподобимся Иудушке Головлеву с его: «Где же все?..»

Национальные парки будут воспитывать любовь к Родине. И не только у молодежи. Одно сознание, что у меня, у нас, у нации есть заповедное неделимое богатство, поддержит каждого, способного слышать зов не только брюха.

В последние годы мы стали кое-как думать о сбережении материальных памятников прошлого. Ведь не только в наши дни, но и куда раньше — при дедах и прадедах — мы все-то сносили, перестраивали, заштукатуривали старое, писали по старому новое, гноили, по небрежению, архивы. Так было и у других. Не сами, по родителям… Конечно, на миру и смерть красна, но утешение это слабое.

Не ощущая биологически-непрерывную связь поколений, я постигаю ее через национальные эмоции и через разум. Она служит опорой моему личному, ко многому обязывающему достоинству человека, как части нации и ее сегодняшнему воплощению.

Если бы удалось посетить русский город, пусть не такой древний, хотя бы XVI века. Но подлинный, не бутафорский: я ведь не собираюсь надеть платье старинного покроя. И мне хотелось бы хоть знать, что там-то и там-то есть кусок нетронутой русской природы с бортями дикого меда, с бобровыми гонами — эти обычнейшие угодья входили в опись рядового владения всего десять-двенадцать поколений тому назад. Деды не позаботились о нас. Нам пора подумать о внуках, да и возможностей у нас куда больше, чем у дедов.

По-моему, вопрос о Национальных парках и доходах от них не оторвешь от предыдущего. Доход от парка, как от хозрасчетной единицы? Если думать об активном сальдо на балансе, то придется забыть о патриотизме.

Конечно, если устроить Национальные парки общедоступно, оборудовать их благами пребывания на высшем уровне жизни, то, как златобокий карась в сеть, в них густо пойдет, кроме своих, и твердовалютный клиент. Вместо Национального парка получится комбинация дендрария с зоопарком при отелях, барах, ресторанах.

Я видел в Пицунде интуристов, приезжающих в построенные для них десятиэтажные коробки, которые уродуют реликтовую рощу. Дело валютное, всем понятное. Но при чем тут патриотизм? Это балансовый рубль.

Тот же балансовый рубль определил и новопицундскую архитектуру: попроще, подешевле, чтобы напихать как можно больше туристов. Во имя балансового рубля (а может быть, и по неспособности) архитекторы забыли основное положение своего ремесла — уметь вписаться в местность, так же как возводившие эти предприятия инженеры забыли свое основное — оценку грунтов.

Что же касается узконаучного значения Национальных парков, то оно, вероятно, будет от десятилетия к десятилетию нарастать в геометрической прогрессии.

Где можно создавать Национальные парки? Россия обширна, многолика, нераздельна. На севере есть река Вага, приток Северной Двины. Где-то на стыке с Украиной нужно дать воскреснуть степи. В Западной Сибири — кусок березовой лесостепи с озерами Черное и Щучье в Курганской области, верховья Волги. Глаза разбегаются.

Я недостаточно знаю географию. Мне легче сказать о принципиальной характеристике пригодных мест.

Не следует стремиться к доступности. По прошествии скольких-то лет путей подъезда возникнет больше, чем нужно, и территории заповедников и парков придется все тщательней охранять от самых неожиданных покушений.

Обилие вначале флоры и фауны не существенно. Нужно лишь, чтоб на отводимых территориях существовали образцы, родоначальники. Как только мы оставим природу в покое, былое восстановится само в прежнем виде.

Время необратимо для людей. Деревья же, травы, животные в этом смысле имеют над нами преимущество. Их история не слагается из событий, подобных людским, и для них время может пойти вспять. Поясню: нельзя с научной точностью указать, какие изменения произошли в поведении, быте животных в результате их подавления человеком хотя бы за последнее тысячелетие. Но потомки нынешних животных очень быстро станут точно такими же, какими были их предки времен, скажем, становления Киевской Руси. О мире растений не приходится и говорить.

Флоре и фауне нужно дать свободу. Поэтому под Национальный парк следовало бы отвести как можно большую территорию. Легче всего — так называемые неудобные земли, которых у нас предостаточно. Кстати сказать, их площадь в Европейской части РСФСР увеличилась в нашем столетии на несколько миллионов гектаров.

Включать в границы парков и заповедников исторические места нельзя, ибо недопустимо препятствовать массовому посещению памятников истории и культуры. Места исторические должны быть заповедными в совершенно ином смысле, чем Национальные парки.

Опыт говорит, что малые по площади заповедники природы искусственны. Они выполняют, в лучшем случае, ограниченные задачи питомников, опытных станций, так как на территориях 20 — 50 квадратных километров не только фауна, но даже и флора неизбежно угнетается человеком. Каждый Национальный парк должен получить не менее 1000 квадратных километров, то есть 100 тысяч гектаров.

Что же касается дохода государства, то его, этот доход, мы обязаны считать не по бухгалтерским балансам.

Каждое поколение получает в наследство материальные ценности — основной капитал государства: почвы, леса, реки, моря, недра. И невеликий экономист поймет: судьба страны зависит от того, сумеют ли поколения прожить доходами с основного капитала, сумеют ли они своим умом приумножить наследство либо же займутся проеданием его с неизбежной перспективой разоренья.

Таков большой счет — исторический, государственный, не балансовый. В нем рубль превращается в частный, весьма условный показатель, и оперировать только рублем здесь явно нельзя. В этом счете решают активность нации, ее направление — «гений». Слагаемыми гения служат также и патриотизм, также и чувство национального достоинства. Словом, благородные побуждения есть национальная ценность.

Коль так, то любое дело, усиливающее гений нации, окупится с десятерицей, окупится материально в конечном счете.

СТАТЬИ, РЕЦЕНЗИИ, МЫСЛИ

ОБ ИВАНЕ АНТОНОВИЧЕ ЕФРЕМОВЕ[4]

В 1956 году исполняется двенадцать лет со дня выхода первого сборника рассказов Ивана Антоновича Ефремова, изданных «Молодой гвардией» под названием «Пять румбов», — в 1944 году наша литература обогатилась новым именем, писателем собственного стиля.

Ощущение свободной, широкой красоты дают его рассказы и повести. Некая рамка, ранее ограничивавшая видимость, раздвигается, раздвигается и, наконец, исчезает. Больше нет привычно-назойливой границы.

Общеизвестны названия и даты, отметившие ступени эволюции живой материи. Конечно, предок человека, сам уже почти человек, жил на Земле пятьсот или семьсот тысяч лет тому назад. Сухое, схематичное знание. Несколько слов и цифр, лишенных плоти. Несколько категорий чего-то настолько отвлеченного, что, право же, о нем не стоит и думать.

Вдруг — взмах. Мгновение, и кто-то сделал далекое и, казалось, ненужное близким, ощутимым и необходимым. Протяни руку — и достанешь. Можно постичь, как суживала представления о мире, как незаслуженно тесна была произвольная граница. До нее было лет пятьдесят, может быть, — полтора-два столетия, пусть тысяча, даже три тысячи лет, — как узко. Оказывается, сухие, отвлеченные сведения о древности приняты лишь мозгом, над чувствами же продолжает висеть все та же низенькая хрустальная сфера древних с вкрапленными маленькими светильниками для твердого, маленького же и конечного мира. Ошибка! По-настоящему — сзади почти бесконечность мысли, а впереди — бесконечность вполне. Это поистине прекрасно.

Шестнадцати лет, в 1922 году, Иван Антонович Ефремов сдавал в Петрограде экзамен на аттестат зрелости. Мог ли он подумать о себе как о будущем писателе? Конечно, нет. Подобное предсказание заставило бы его рассмеяться. И тогда, и значительно раньше, мальчиком, он тянулся к палеонтологии, к науке о древнейших формах жизни. В день получения аттестата в прошлом Ивана Антоновича были: раннее сиротство, три класса дореволюционной гимназии и гражданская война, через которую он прошел воспитанником красноармейской части.

Палеонтология… Иван Антонович хватался за каждую книжку, смело писал ученым о своих стремлениях, получал ответы и неизменный совет: учитесь!

Учиться? Конечно же. Но где и как?

Над одним из таких писем, посланных наудачу, задумался академик Петр Петрович Сушкин, замечательный, многосторонний ученый, в биографии которого «Энциклопедический словарь Русского библиографического института» отметил и следующее: «…вследствие разорения семьи Сушкин со студенческих лет стал, если можно так выразиться, на самоснабжение».

Иван Антонович был принят и обласкан академиком. Обласкан? А как же иначе можно назвать отношение к юному посетителю, который сразу получил и рабочее место, и руководителя? Местом оказался стол в личном кабинете академика, руководителем — сам Сушкин. Академик не только подсказывал труды, которые надлежало читать, изучать. Найдя свободный час, ученый беседовал. Это были блестящие лекции — импровизации для единственного слушателя.

Академик Сушкин был щедр, но штатное расписание Академии наук — крайне скупо. Даже место истопника было прочно занято.

Надо жить. В 1924 году Иван Антонович проходит мореходные курсы и с дипломом штурмана уезжает на Тихий океан. Там для обязательного морского стажа он ходит на каботажных судах вдоль хмуро-туманных, нелюдимых берегов Дальнего Востока. Зимой — опять Петроград и рабочее место в гостеприимном кабинете Петра Петровича Сушкина.

В следующем, 1925 году, Ивана Антоновича командируют на Каспийское море. Молоденький штурман командует гидрографическим ботом с тремя матросами. И вдруг телеграмма из Петрограда — известие величайшей важности: для штурмана Ефремова есть место лаборанта!

Лаборант, препаратор, технический служитель — все равно! Экспедиции следуют за экспедициями. Оказалось, что молодой лаборант обладает не только задатками ученого, но и способностями руководителя, организатора. Штурман и палеонтолог-любитель (ведь у него свидетельство только об окончании средней школы) в течение нескольких лет бессменно руководит научными экспедициями. И всегда оправдывает доверие.

Это летом, а зимой он занят камеральными работами и проходит курс биологического факультета Ленинградского университета. Шаг внешне рискованный, на самом деле — правильный. Нельзя терять время.

В 1927 году появляется первый научный труд Ивана Антоновича — «Описание местонахождений древнейших земноводных». Молодой ученый сам нашел эти места на северо-востоке Европейской части Союза, в Архангельской и Вологодской областях.

После этой работы следующие выходят одна за другой по нескольку в год. К 1955 году Иваном Антоновичем выпущено 65 научных работ.

Но в те первые годы не хватало систематических знаний. В 1932 — 1934 годах Иван Антонович экстерном оканчивает Ленинградский горный институт. Теперь он горный инженер. Не случайно. Не будь шахт, особенно глубоких, уровень современной палеонтологической науки был бы ниже. В горных разработках попадались замечательные находки.

В 1935 году Иван Антонович получает звание кандидата наук. Без защиты диссертации. Его труды говорят сами за себя. Через пять лет ему присуждается степень доктора за описание древнейших земноводных.

Особенно отмечен 1942 год. В течение этого года Иван Антонович написал семь первых рассказов. «Встреча над Тускаророй», «Катти Сарк», «Озеро горных духов», «Путями старых горняков», «Олгой-Хорхой», «Голец подлунный», «Эллинский секрет».

Предстояло начать печататься, переступить невидимый, но зачастую такой высокий порог. Начинающий писатель, человек, в литературе неизвестный, принес в издательство рукопись.

Судьба литератора в гораздо большей степени, чем принято думать, зависит от первого редактора, от мнения первого специалиста. Хочет начинающий писатель или не хочет, но первые оценки окажут на него длительное действие, и не обязательно положительное. Многие забывают тяготы первых шагов.

По первым рассказам Ивана Антоновича редакторы «Молодой гвардии» сумели понять настоящего, зрелого писателя, уже нашедшего и себя, и свой путь.

Но тогда же одновременно Иван Антонович заканчивал созданный им новый раздел науки: «Тафономия и геологическая летопись». Это наука о пограничной области между биологией и геологией. Труд из-за условий военного времени был опубликован позднее, в 1951 году.

Кабинет ученого и писателя не имел стен. Из года в год десятками тысяч километров продолжались поиски древнейших животных. Были пройдены громадные пространства Севера, Восточной Сибири, Якутии, Урала, Дальнего Востока, Центральной и Средней Азии, Сахалин, Западный Китай, Монголия — всегда вне проторенных дорог.

С 1943 года к хронологии ученого, каждая мысль и каждый час которого заняты, пристраивается хронология писателя. Пристраивается внешне, так как на самом-то деле незаметное для обоих их совместное бытие началось раньше. И тот и другой должны сказать свое, но могут не сказать.

…Итак, две щедрые судьбы. Ученый, который стремился к знанию, и писатель, который не мог не заговорить, потому что живущий в ученом художник был обязан помочь выражению идей.

Наука — талант рисунка точных линий. Они, точно намечая известное, доказанное бесспорно, должны оборваться там, где вступают в еще неизвестное.

Искусство — талант красок. С их помощью осуществляется вторжение в неизвестное, так как это неизвестное уже ощущается, уже воплощается в образах, живет в самом художнике, который смеет вместе с Баурджедом уйти на край света, понять социальный террор пирамид и сразу встать рядом с живым ископаемым ящером, чтобы, вернувшись назад на семьдесят миллионов лет, затем заглянуть и в далекое будущее человечества.

С одной стороны — известное, с другой — возможное.

Не будь ученого, не было бы, вероятно, такого писателя. Но не будь в ученом художника, возможно, не было бы и ученого. Делать обеими руками сразу одно, в сущности, дело. Или два дела, слитых в одно, — сила таланта.

…Как сплести в одном очерке две биографии, уже соединенные жизнью?

Мальчик лет десяти, внимание которого, — Иван Антонович и сам до сих пор не знает почему, — среди стольких других книг привлекла именно эта — с рисунками удивительных зверей и с еще более удивительными описаниями.

Кабинет академика, открывшийся без рекомендательных писем, без высоких ходатайств. Петр Петрович Сушкин отдает юноше целые часы занятых сверх всяких возможностей дней, так как пятидесятипятилетнего ученого и шестнадцатилетнего юношу уже роднит нечто общее и значительное. Молоденький штурман, мечтающий не о дальних плаваниях, а о земле, полной костей — свидетелей древнейших жизней. Острое зрение, чтобы увидеть одно и различить обман в другом. Желание знать, знать и знать; знать самому без посредников. А уж коль по-настоящему знать, так и творить: новую науку и подлинно художественные образы-идеи.

Нет меры для оценки труда, давшего людям даже одну каплю прекрасного. Конечно, счастлива судьба, улегшаяся в ярко-пеструю, богатую исканиями и достижениями жизнь человека. Ученый и художник Иван Антонович Ефремов сделал собственными руками свою судьбу такой, какой он однажды, почти сорок лет тому назад, наметил для себя, увлеченный страницами захватившей его книги.

*

Академик Степан Борисович Веселовский скончался 18 января 1952 года на семьдесят шестом году жизни[5].

Книга его «Исследования по истории опричнины» была выпущена в свет АН СССР в 1963 году. Она была подготовлена комиссией по изданию его трудов под председательством академика М. Н. Тихомирова; в нее вошли труды С. Б. Веселовского, посвященные времени Ивана IV Грозного, и большинство из них — восемнадцать из двадцати одного — были опубликованы впервые.

В кругу ученых С. Б. Веселовский был известен не только как исключительный знаток финансов, землевладения и крестьянства XVI — XVII веков, но и как замечательный исследователь в области вспомогательных исторических дисциплин, главным образом генеалогии, исторической географии, источниковедения. Обогатил он историческую науку и как археограф — введением в научное обращение ряда неизвестных ранее исторических источников.

С 1903 года академик Веселовский систематически работал в архивах, изучал Московское государство. Им было опубликовано очень большое число монографий. Уровень его научных работ характеризуется их точностью и тщательной обработкой привлеченного материала. Он никогда не грешил домыслами, как некоторые его коллеги, менее сведущие, чем он, но более известные широкому кругу читателей.

Книга «Исследования по истории опричнины» относится к завершающим годам творчества академика Веселовского, когда он занимался политической историей Руси XVI века. Вся его предыдущая работа как бы закладывала фундамент, вооружая его для цели: не обвинять Грозного, не оправдывать его, но — показать и объяснить.

1

Где обрывается Прошлое, и как это происходит, и где начинается Настоящее, над которым мы, по контрасту с Прошлым, будто бы властны?

Настоящее кажется объемным, широким, но именно Настоящее узко: воображаемая полоска, на которой едва-едва находишь место для опоры; движение, преобразующееся в уходящее от руки Будущее. Вероятно, есть две реальности — Прошлое и Будущее: их мы можем остановить и увидеть хотя бы в воображении, тогда как Настоящее неуловимо даже для воображения.

Итак, вопреки предрассудкам, Настоящее есть не более чем связь между Прошлым и Будущим, причем связь мнимая: это некоторое средство, выдуманное нашим сознанием для захвата Будущего из Прошлого. Умышленно избегая сравнений, неизбежно искажающих мысль, поясним сказанное грубым примером: самый краткий звук имеет начало и конец своего звучания; когда звучание заканчивается, то его начало уже целиком осталось в Прошлом. Иначе говоря, между нашим человеческим Прошлым и нашим человеческим Будущим нет никакого Пространства. Мы же свыклись с Настоящим, как с чем-то неподвижным, с какой-то пространственной областью, в которой мы живем, движемся, накапливаем, сооружаем…

Я далек от претензии исследовать проблемы Времени, моя задача ограничивается скромной попыткой найти хотя бы подобие объяснения острого, неугасающего интереса к истории, существующего у людей всех племен с того дня, надо думать, когда гомосапиенс по насущной для него необходимости стал перед проблемой самопознанья.

Опыт достаточно долгой жизни позволяет мне считать этот интерес входящим в категорию тех потребностей, которые, как мне кажется, отличают человека от животных. Как и другие потребности высшей категории, интерес к истории может быть приглушен или заглушен разными способами. Но он легко пробуждается вновь.

С. Б. Веселовский пишет:

«Личность царя Ивана, продолжая привлекать внимание историков, вызывает столь противоречивые, подчас непримиримо-разноречивые суждения, что оставляют у читателей-неспециалистов недоумение, затем — уныние и, наконец, сомнение в возможности познания исторических явлений вообще».

Справедливое высказывание. При всей своей абсолютной реальности прошлое беззащитно. Это глыба, из которой любая рука высекает нечто по своему усмотрению, произвольно пренебрегая целым, произвольно выдавая часть за целое. Те, к кому мы обращаемся за сведениями, то есть ученые-историки, могут быть разделены на две группы: исследователи и популяризаторы. Исследователь, конечно, тоже может преподнести нам тенденциозный отбор добытого им. Такое по-человечески понятное, все же по-человечески же контролируется личными встречами исследователя с фактами. Но популяризаторы, пользуясь готовым и часто зная, что они ищут, вынуждены обзаводиться универсальным ключом. И читатель впадает в уныние…

Надо сказать, что разноречивость возникает из-за разности в мировоззрениях, в этике, и предвзятость неизбежна. Но коль так, то возможно ли вообще познание истории? Властвующий в умах широких читателей разброд, самые дикие, самые необоснованные взгляды на события одной из переломных эпох в истории России действительно могут создать мнение о непознаваемости истории, а к чему же заниматься непознаваемым?

Работа С. Б. Веселовского («Исследования по истории опричнины») тем и замечательна, что она доказывает обратное: в данном случае, во взглядах на годы правления Ивана IV, познание возможно, а путаницу вносили оригинальничанье, погоня за эффектами, зазнайство и даже спекуляция темой в личных целях, то есть то, что портит не одну историографию, но и любую область человеческой деятельности.

У нас бытует привычка связывать понятие «ученый» с наличием документа о присуждении ученой степени. Отнюдь не критикуя установленный порядок и ограничиваясь только областью исторических наук, заметим, что ученые степени были доступны и доступны сейчас не одним исследователям, но и просто обладателям определенной эрудиции, способным и трудолюбивым людям, составителям пособий, учебников, то есть не ученым, а учителям-преподавателям.

Очень часто самостоятельные исследователи, завоевав научный авторитет действительно значительной разработкой отдельного вопроса, переходят в преподаватели, делаясь авторами многообъемлющих курсов. С высоты профессорской кафедры, по слову С. Б. Веселовского, они трактуют события, ими не исследованные. Более того, они вынуждены наспех, без критики, хватать случайные, устаревшие материалы, делая необоснованные выводы.

Силой обстоятельств подобные ученые авторы без всякого недобросовестного умысла, самым естественным для них и невинным образом насаживают произвольно отобранные факты на вертела своих предрассудков, сдабривая их звучным соусом тех или иных тенденций, то есть поступают антинаучно. Что же, все мы люди, все человеки, как напоминал царь Иван князю Курбскому. На труд историка влияет и его жизненный опыт, ограниченный, обычно, стенами учебных заведений и переплетами книг. И если колбы естествоиспытателей взрывают стены лабораторий, то историк вынужден напрягать собственное воображение. А ведь описывать, ценить приходится и состояние промышленности, и сельского хозяйства, и военные дела… Так, особенно при слабости самокритики и расцветают, как говорит Веселовский, «нетовые цветы по пустому полю исторических фантазий», прихотливые узоры которых «низводят науку до безответственных беллетристических произведений»…

Отсюда вывод — читатель исторических произведений не должен быть легковерным; ему следует помнить старомосковскую поговорку: не ходи босой.

В своем кратком обзоре историографии эпохи Грозного С. Б. Веселовский указал на многочисленные шипы, опасные для незащищенных читательских ног.

Оказывается, что удаленный от нас и во многом устаревший Карамзин был наиболее добросовестен как ученый. И очень скоро, после Карамзина, в 1846 году, с реабилитацией Грозного выступает Кавелин, «смело противореча и фактам, и логике». Успех Кавелина среди неосведомленных читателей С. Б. Веселовский объясняет своеобразной смесью восхваления и демократизма, и самодержавия: благодаря этому «нетовые цветы» Кавелина долго не хотели увядать.

К сожалению, и такой уважаемый историк, как С. Соловьев, не исследовал XVI век, не содействовал прояснению вопроса, и его выводы двусмысленны, необоснованны. В. Ключевский более научен, но влияние его взглядов оказалось у́же того, чего они заслуживали. С. Платонов свои высказывания «переполнил промахами и ошибками в таком числе, что поставил критиков в неловкое положение».

В своей оценке историков, распространявших ложные взгляды, и, в частности, говоря о «реабилитаторах» Грозного, С. Б. Веселовский отнюдь не становится на позиции, например, Карамзина, для которого неоспоримо отрицательный «моральный облик» личности Грозного был необычайно важен. Вскользь возражая тем, кто берет крен в сторону отрицания роли личности в истории, С. Б. Веселовский занимает позицию научной морали, и здесь его разоблачения исторических трудов весьма убедительны.

…С. Б. Веселовский достаточно точно и беспристрастно осветил ключевые события в Русском государстве второй половины XVI века для того, чтобы мы могли вынести, наконец, зрелое о них суждение.

2

До тех пор пока мы соглашаемся рассматривать течение исторического времени как процесс развития, который мы в состоянии познать, или для начала хотя бы описать, нам не обойтись без оценок. И без сравнений, хотя они неизбежно искажают мысль.

(Сравнения опасны потому, что первоначальный чисто художественный символ в дальнейшем легко овеществляется. Так, уподобление отвлеченной цели людских устремлений горной вершине ведет к оправданию средств: ведь на гору можно забраться многими путями и способами. И все ж личность Ивана IV хочется сравнить с волоском в часах в том ограниченном смысле, что мелкая на вид часть регулирует ход всего механизма. Сказанное подтверждается тем, что изменения политического направления характерны были во всей истории общества, вне зависимости от названия форм правленья, но по воле фактически осуществлявших власть. Причем мягкие приемы заменялись жесткими и обратно по очевидному произволу. И те и иные приемы правления, то есть и мягкие, и жесткие, обладают инерцией. Во-первых, после исчезновения личностей и после тех или иных деклараций преемников продолжают жить и действовать воспитанные в отмененных приемах кадры, и эти кадры включают несколько поколений. Во-вторых, в случае с Иваном IV, в понятие кадра входит, в сущности, весь народ, ибо люди, испытавшие угнетение и выросшие в условиях бесправия, ничего другого не могут предложить друг другу, когда получают возможность выразить себя. Так, после смерти Ивана IV и его непосредственные преемники, и широкие массы, втянутые в смуту, действуют в стиле Грозного. В-третьих, остается пример. Этот пример сохраняется в случае с Иваном IV вовсе не в форме каких-то наставлений, но в более действенном виде возможностей. Приглядываясь к очень многим приемам Петра I, мы не можем не заметить их подобия приемам Ивана IV. Будто бы отличнейше известная эпоха Петра I нуждается в изучении ее учеными такой же добросовестности, силы и нелицеприятия, какими обладал С. Б. Веселовский.)

Веселовский неоднократно указывает на порочность суждения о замыслах любого человека, конечно и Ивана IV, по результатам его деятельности. В той же мере порочно и выдумывание отдельными историками замыслов Ивана IV. Кстати, сам Иван IV в переписке с Курбским, и в своем завещании, и в своих приписках к летописи, утверждая самовластие как цель, нигде не прокламирует тех государственных намерений, во имя которых он нуждается в полной свободе рук. Мы знаем его исключительно изменчивую капризность в отношениях к людям: такое же капризное непостоянство он проявил к изобретенному им новому государственному учреждению — Опричному двору. Как каждую эпоху, как каждого исторического деятеля, так и Ивана IV мы имеем право ценить по действительным результатам его вмешательства в жизнь, не увлекаясь разгадками замыслов. Как это не странно, но постоянно и повсеместно смешивают приговор уголовного суда с приговором истории, то есть общей оценкой, которую выносят потомки-наследники. Уголовный суд обязан установить умысел и вменяемость обвиняемого, ибо без умысла нет преступления, а есть несчастный случай. История же никогда не отправляет в тюрьму или на виселицу. Небезразлично относясь к тому или иному государственному деятелю, история судит или обязана судить о нем только по результатам, не снисходя к его человеческим слабостям. Уместно заметить, что по правилу, почти не знающему исключений, государственный деятель как человек награждается, так сказать, «духовно» возможностью широкого самовыражения, пусть часто очень грубого. Расплачиваются же — и здесь нет исключений — довольно удаленные потомки и самого деятеля, и его современников. Вероятно, отчасти и этим психологически объясняется свойственный всем нациям интерес к истории: хотя такое не входит в бытовые понятия о справедливости, но потомки, неся груз ответственности за деяния своих предков, имеют право судить мертвых. И они занимаются этим вне всякой зависимости от научного взгляда на вещи, ища на поверхности примеров, поучений, сравнений, а в глубине — объяснений сегодняшнего дня.

На самом деле, каждое правительство, класс, каждый деятель получает в свое распоряжение основной капитал: географическое пространство, с его недрами, почвами, водами, лесами, и народ, нацию как живую, динамическую силу.

Говоря о результатах правления Ивана IV, мы отмечаем положительность присоединения Среднего и Нижнего Поволжья: была завершена восточная политика деда и отца Ивана IV. Напоминая сказанное по этому поводу С. Б. Веселовским, заметим, что рассматривать присоединение Казани и Астрахани как захватническую войну неверно. Так же, как и Крым, поволжские татарские государства одним из источников своего дохода делали грабеж Руси и захват пленников. Усиливаясь, Русь, естественно, должна была положить конец такому положению. С. Б. Веселовский убедительно показал необоснованность мнения о «захватнических стремленьях московских помещиков» и отсутствие какой-либо заслуги в деле завоевания Казани и Астрахани самого царя Ивана.

На юге, откуда Крым совершал постоянные разрушительные набеги, во времена Ивана IV не было сделано ничего положительного. На западе Иван IV потерпел неудачи, вынудившие государство попятиться. Мир с Польшей и Швецией на крайне тяжелых для Руси условиях закрепил большие территориальные потери. За добрых два предшествующих столетия Ливонская война была наиболее гибельным предприятием, ее можно поставить в ряде причин Смутного времени, и здесь личная вина Ивана IV для нас очевидна. Можно с уверенностью предположить, что, коль силы, бесполезно загубленные на Ливонской войне, были бы направлены на юг, Русь могла бы покончить с Крымским ханством не во второй половине XVIII века, а два столетия раньше. Для этого были и военная сила, и союзники в лице ногаев и черкесов.

Малая плотность населения тех лет еще допускала бездумную эксплуатацию лесов, вод и недр без опасности их истощения. Но с почвами уже тогда нельзя было позволять себе излишества. Березняк и осинник принимается на заброшенных пашнях в течение первых трех лет, требуя усилий для восстановления поля, и меньше чем за десять лет поля среди лесов захватываются молодым лиственным лесом, что автор этих строк наблюдал лично. Многие пашни, расположенные на сухих почвах, требовали и в XVI веке систематического удобрения; применялся и правильный севооборот. Пчеловодство, как культурное, так и бортное, овощеводство, скотоводство — словом, сельское хозяйство XVI века представляло собой старинную сложную отрасль, подчиненную выработанным системам пользования. С. Б. Веселовский со всей категоричностью показывает ущерб, нанесенный хозяйству опричными переселениями, массовым террором, ростом налогов: даже под Москвой наблюдались картины такого же ужасающего запустения, как после Смутного времени. Напомним, что данные о русской заграничной торговле показывают падение в несколько раз вывоза таких товаров, как пчелиный воск, кожа, сало и т. п. Уменьшился пахотный клин, сократилось количество скота, все материальные ресурсы пали.

3

Легко уяснить себе и указать на губительные результаты внутренней и внешней политики Ивана IV в области экономики. Гораздо сложнее определить изменения в состоянии нации. С. Б. Веселовский не касается демографических данных, которых нет.

Но есть косвенные указания. Проследив угасание вследствие террора многих фамилий из привилегированных сословий, С. Б. Веселовский, за отсутствием источников, не мог распространить генеалогические исследования на другие сословия. Однако он доказал, что, вопреки установившимся предрассудкам, число жертв массового террора среди низших слоев в десятки раз превосходило число жертв среди высших. «Всеродне» избивались не одни дворяне, но и крестьяне, и посадские. Сожжение жилищ, истребление лошадей, домашнего скота, грабеж и просто уничтожение крестьянского имущества и скромной собственности посадских людей были, конечно, внушающей силой массового террора и способствовали целям террора. Но они способствовали и последующей гибели уцелевшей части крестьянских семей; убийство кормильцев вело уцелевших членов семей к роковому исходу. А когда крестьяне разбредались «розно», куда глаза глядят, то дети и слабейшие имели совсем мало шансов сохранить жизнь. Уменьшение общей численности нации к концу правления Ивана IV бесспорно: запустение земель, падение продукции сельского хозяйства были и следствием, и свидетельством этого.

Такова количественная оценка того, что произошло с главнейшей частью национального капитала — нацией. Попробуем подойти к качественной оценке состояния нации, то есть к определению того, что мы нынче называем политико-моральным состоянием народа.

С. Б. Веселовский говорит, что личные свойства Ивана IV бросили его в объятия доносчиков. Бесспорно, что развитие доносительства свидетельствует и о падении общественной морали, и о порче правового порядка. Но само по себе соглядатайство — древнейшее и естественнейшее явление. Элементы тайного надзора есть уже в семье, а хозяева и управляющие предприятиями часто хотят знать о своих подчиненных больше, чем видно извне. Опасность доносительства не в сведении личных счетов — это частность, — но в размахе его и в развитии профессионализма. Соглядатая трудно проверить, но еще более существенно то, что доносчик вырывает слова из контекста, редактирует по своему произволу, подчеркивает акценты. Подозрительность Ивана IV содействовала опасному развитию доносительства и его профессионализму.

В XVI веке классы и сословия на Руси имели одинаковое мировоззрение, одинаковые критерии добра и зла. С. Б. Веселовский указывает, что при организации Опричного двора «перебору» подверглись не только дворяне, но и все рабочие. Это понятно, так как думный дворянин судил происходящее с тех же позиций, что псарь, квасник, помяс, и все они выражали свое отношение в одинаковых словах.

Было бы клеветой на русский народ полагать, что действия царя Ивана не обсуждались и очень часто не осуждались. Судили и осуждали не только в замкнутом семейном кругу, но и публично; царь внимал, доносчики умножались, умножались и «обработчики» из числа тех, кому было доступно царево ухо. (Интересно вспомнить, что в XI (!) веке митрополит-грек предостерегал князя Владимира Мономаха против «уха», противопоставляя его «глазу», то есть приглашая верить тому, что видел сам, а не тому, о чем тебе доложили.)

Доносительство сплеталось с борьбой за влияние, за личное положение. На любом «верху», будь то царский двор, окружение президента или директорский кабинет, всегда происходит борьба за влияние, и морализировать по поводу этого естественного явления просто по́шло. Но как во всех человеческих деяниях, здесь решают «цвет», способы борьбы, мера соблюдения «приличий». А такое предрешается личными качествами человека, за влияние на которого состязаются окружающие, и мы знаем, что при дворе Ивана IV никакие приличия не соблюдались. Не только буквально бесчисленные исторические примеры, но и практика повседневности убеждают нас в существовании своеобразного правила: мастерами интриги являются люди в деловом отношении мелкие. Льстецы, подхалимы, ловко втирающиеся в доверие, ревниво относятся к людям дела. Для нас бесспорна правда упреков князя Курбского в том, что при царе Иване дельных людей заменили «потаковники». И потаковники эти, плодя и обрабатывая доносы, терроризировали царя в личных целях, чтобы упрочить свое положение, доказать свою незаменимость.

Склонность любого руководителя склонять ухо к доносчикам, поощрять подхалимов и доверяться им за их «преданность» всегда ведет к искусственному отбору работников по отрицательным признакам: последовательно и закономерно отсеиваются лучшие люди, и с течением времени кормило правления облепляется непригодными руками. На частном предприятии такое завершается разорением владельца, на государственном — личным крахом директора. В масштабе нации этот процесс развивается медленно. Большое государство обладает исторической инерцией, что метко выражено восточной поговоркой: «Имеющий только имя власти может держаться тысячу лет». Действительно, «имя власти», то есть историческая инерция, объемлет не поддающееся перечислению огромное количество мелких действий, которые в сумме образуют равнодействующую, направленную к сохранению режима. Нужны особенные, обычно внешние потрясения, чтобы вывести существующий порядок из давно создавшегося неустойчивого положения и погасить силу охранительной инерции. Четыре столетия тому назад — только двенадцать поколений! — обостренный изгнанием патриотизм князя Курбского не зря заставлял его призывать Ивана IV «не губить империю Святорусскую».

Моральный распад правящего аппарата — Государева двора — был распадом правопорядка. Оснащенный разными формами массового террора, распад правопорядка распространялся все шире, пока не охватил все государство.

При всей доказанной историей сложности понятия о юридическом праве, для каждого отдельного человека понятие права отождествляется с ощущением справедливости. Первая трещинка между родителями и ребенком возникает из-за несправедливого поступка старших, и у детей талантливых, а поэтому легко ранимых и памятливых, эта трещинка сохраняется на всю жизнь. Так называемое «обычное право» (от слова «обычай»), выражая наши представления о справедливости, выработанные сотнями поколений, живет в нас вне зависимости от законов писаных, кодифицированных, тщательно сформулированных. И каждый закон, не отвечающий нашему внутреннему, наследственному понятию о справедливости, при нашем личном столкновении с ним представляется искусственным, враждебным крючкотворством. Так, вопреки многим столетиям действия разработанных законов о землевладении, в сознании русских крестьян до самого 1917 года продолжало жить старорусское обычное право: владеет землей тот, кто лично ее обрабатывает.

Описав практику опал Ивана IV, С. Б. Веселовский показал, как обычное право, регулировавшее отношения между князем и дружиной с древнейших времен русской государственности и перешедшее на отношения между московскими государями и правительственным аппаратом, было сломлено Иваном IV и заменено неограниченным самовластным произволом. Этот произвол, объявленный благодетельной целью монарха, стал «идейной» сущностью Опричного двора. Опричный двор, по внешнему виду копия старого Государева двора, явился его антагонистом именно потому, что был основан на произволе, тогда как старый двор опирался на обычное право. Возможно, что если бы при Иване IV были выработаны затемняющие действительное положение и действительные цели красивые теории, если бы общественному сознанию (и исполнителям и жертвам) были даны широковещательные мосты для перехода к якобы лучшему состоянию, то система опричнины оказалась бы более жизнеспособной. Были ли такие попытки сделаны, какие советы получал Иван IV, в чем причина казни некоторых опричных бояр из числа наиболее видных опричников? Ответом могут быть лишь домыслы, которых мы хотим избежать. Важно то, что уничтожение Иваном IV старого правопорядка без замены его каким-либо иным правопорядком вызвало следствия, которых, по справедливому замечанию С. Б. Веселовского, сам Иван не предвидел и не желал. Но здесь необходима оговорка: Иван не предвидел и не желал ослабления, истощения государства. Но во всех формах террора он подавал пример: убивал своей рукой, присутствовал и лично принимал участие в пытках, был распорядителем массовых страшных казней.

Не знаю, в какой мере Иван IV пользовался своей библиотекой, о которой в наши дни периодически возникают странно-сенсационные слухи. В писаниях Ивана IV мы не ощущаем присутствия ума, просвещенного хотя бы памятью, и Погодин справедливо называет Ивана узким начетчиком с подьяческим умом. Приписки Ивана к Летописи говорят, что логическая связность мысли лежала вне его возможностей. Но вот мысль о доведении террора до крайней степени ужаса лишением души убиваемого вечной жизни посредством отказа в покаянии, погребении и поминании — такое могло быть заимствовано из «светского» чтения…

Наивно жалуясь в своем завещании на опричников, которые «отплатили ему злом за добро», Иван IV не видел, что он сам давал каждому из них пример, сам был образцом, и в меру сил каждый опричник превращался в маленького Ивана. Рассеяв надуманные теории поборников «демократизма» Ивана IV, С. Б. Веселовский имел право сказать: «Пора нам оставить старый предрассудок, будто бы опалы и казни царя Ивана были, в лице бояр и княжат, направлены против «крупных феодалов», а лица из низших сословий погибали случайно».

«Княжата» — потомки удельных князей Рюриковичей — к XVI веку оказались в положении внуков Гринева, героя пушкинской «Капитанской дочки»: «В тридцати верстах от *** находится село, принадлежащее десятерым помещикам». Почти все княжата в результате семейных разделов сделались владельцами столь малых вотчин, что для несения государевой службы нуждались в поместной земле. В числе служилых Государева двора при Иване IV было минимум триста (!) родовых князей, из которых большинство осели в низшем разряде — в жильцах, то есть служили рядовыми придворной гвардии. Бояре же, как высшие должностные лица, могут быть уподоблены современным министрам. Хотя «отчество», то есть происхождение, имело большое значение, но все же боярство было служебным званием, высшим чином, который нужно было получить, но с которым не рождались.

С. Б. Веселовский первым из русских и советских историков исследовал «Синодик» и анализом социального состава погибших в опалах разрушил легенду о «демократизме» Ивана IV. Не имея времени, С. Б. Веселовский расширил «Синодик» только за счет известных лиц высших сословий. Впрочем, задавался ли он целью хоть как-то определить общее число жертв террора, мы не знаем. Судя по тому, как был в свое время составлен дьяками список опальных, разосланный по монастырям в последний год жизни Ивана, правительственный аппарат Ивана IV сам не располагал сколько-нибудь близкими к действительности данными. Так, 1505 безымянных новгородцев «Синодика» суть те, кого «отделал» Малюта Скуратов, будучи в «посылках» по округе для истребления новгородских служилых, их семей и крестьян. А где убитые в городе? Если шестьдесят тысяч погибших в новгородском погроме — цифра, завышенная местной летописью, то единовременное и поспешное захоронение десяти тысяч тел в новгородской подгородной скудельнице — факт бесспорный, и последняя цифра далека от подлинного итога на много ступеней.

Более полный подсчет жертв массового террора довел бы их число до 150 — 200 тысяч человек, причем это увеличение произошло бы целиком за счет «меньшой братии». Мы говорим об этом не для того, чтобы еще раз опровергнуть мнение о направлении террора Ивана IV против боярства (всех бояр в государстве было несколько десятков человек) и против княжат «феодалов». С. Б. Веселовский уже это сделал. У нас иная цель. Выше говорилось о том, что в меру своих сил каждый опричник, каждый порученец царя Ивана сам превращался в маленького Ивана. Идя дальше, эти люди в легкой школе произвола очень быстро превращались в шайку затвердевших убийц-рецидивистов: подобные люди потеряны для нации. И не в худшей ли форме, чем жертвы?

С. Б. Веселовский говорит о разлагающей дух постоянной неуверенности, о развитии всех видов шкурничества: люди в таком состоянии стремились прилипнуть к опричнине и доказать свою преданность соучастием в делах, которые они сами вчера еще считали гнусными.

Подданные царя Ивана IV, приученные к бесправию, перестали отличать опричников от обычных разбойников: опричнина развязала последним руки, так как ограбляемые не сопротивлялись из страха навлечь на себя окончательную гибель, буде налетчики окажутся «царевыми слугами».

Напоминая обо всем этом, мы не отходим от цели, поставленной в данном разделе: оценить политико-моральное состояние нации. Мы указываем на большое количество жертв, но и количество исполнителей тоже было весьма велико. Мы говорим о подчеркнутой жестокости Ливонской войны с той же целью: указать, что порча, что падение политико-морального состояния нации, что ухудшение нравов в результате правления Ивана IV очевидны.

Массовый террор, при своей слепоте, при своем формальном безразличии к личности каждой отдельной жертвы, все же и неизбежно носит избирательный характер: нельзя, скажем, в вотчине опального дворянина убить крестьян десяти домов от околицы. Исполнители руководствуются какими-то признаками. Казня людей из высших сословий, большинство которых было Ивану IV лично известно, он со всей для нас очевидностью выбирал людей выдающихся, в разной мере, конечно, теми качествами, которые погубили, например, князя Михаила Воротынского и которые принято называть положительными. Боярин, думный дворянин, окольничий, дьяк попадали в опалу не как обладатели придворных званий, но как личности. Поспешно и грубо подобный же отбор производили и рядовые опричники, перехватав крестьян: этот ростом высок и силен, тот смотрит волком… (Даже естественная смерть высокопоставленного человека производит на нас куда большее впечатление, чем такая же смерть нашего соседа-ровни: бухгалтера, слесаря. Историки, такие же люди, как мы, больше интересуются гибелью выдающегося человека, чем преждевременным угасанием огонька жизни тысяч «безвестных» людей. Даже крупные цифры нас менее впечатляют, чем красочные обстоятельства смерти «избранных». На самом деле, драматург может показать нам казнь Марии Стюарт, но никакому театру не под силу подать зрителю избиение мятежного шотландского клана или картины массового террора Ивана IV. Так же поступали историки — авторы вымыслов о величии Ивана IV — демократа, врага корыстолюбивых бояр-богачей.)

Генетика, доказывая практическую неприкосновенность наследственного капитала — генов, подтверждает зависимость человека от воздействия среды с появлением эмбриона в материнском лоне.

Вне связи с уровнем современных наук, человечеству давно известна роль общественного воспитания. Те качества личности, которые для какой-либо эпохи положительны (в узком хотя бы смысле способствования лучшему выживанию), оказываются в другую эпоху отрицательными. В ряде мест своих «Исследований» С. Б. Веселовский прямо указывает на развитие в народе под влиянием «духа эпохи» Ивана IV тех черт характера, которые мы считаем отрицательными. Такое является результатом уничтожения правовых начал массового террора.

…С. Б. Веселовский говорит, что вскоре после отставки опричнины прекратился систематический массовый террор по его ненадобности: даже побеги за границу прекратились. Террористическая «селекция» дала результат, но внутренний общественный развал продолжался; длился, развивался и распад личности. «Московские люди измалодушествовались» — так позже сказала мать Михаила Романова, отказываясь от венца за сына-подростка, ибо «измалодушествовавшиеся» люди «царя держаться не будут». Действительно, что это за царь, которого «люди не держатся»…

Стоит ли перечислять пышные одежды, в которые рядили Ивана IV! Одни его «покаяния» без конца обыгрывались наивными историками и благодушными беллетристами. А ведь он до своего конца вел игру, обманывая будущее на два фронта: для земной славы морочил потомков поддельными летописями и ханжески-лживыми самоуничижениями в письмах, а для царствия небесного старался обмануть небеса, убирая свидетелей обвинения колдовскими приемами. И потомков, по крайней мере, изрядно заморочил.

Мы умеем все объяснить и, объяснив, — оправдать. Конечно, Иван IV считал себя умным и правым и так впился в иллюзии, что они для него стали зримее яви. Он увлек за собой очень многих, которые считали, что делают то, что нужно делать.

Конечно, голодный украл, ограбил, убил, ибо был голоден, ибо условия жизни для него так сложились.

Но как быть с теми голодными, которые не крали, не грабили, не убивали и, однако же, выжили и вырастили достойных детей? И как быть с теми, кто не пошел за Иваном IV, кто возражал ему, считая, что царь делает зло?

В результате правления Ивана IV Московское государство потерпело тяжкий ущерб: низко пал коэффициент активности, внутренних связей, жизнеспособности русской нации. Последовавшие в результате этого события поставили «империю Святорусскую» под угрозу национальной гибели…

На этом пора кончать, хоть мысли еще не иссякли.

*

В своем предисловии к повести «Князь Серебряный»[6] А. К. Толстой с присущим ему художественным тактом и русской скромностью говорит примечательные слова:

«…к ужасам того времени я постоянно оставался ниже истории …сознаюсь, что при чтении источников перо не раз выпадало у меня из рук, и бросал я его при мысли, что не только мог существовать Иоанн IV, но и могло существовать такое общество, которое смотрело на него без негодования, но …соблюдал я истину и точность в описании характеров и всего, что касается до народности быта и археологии».

Величественна фигура писателя-поэта-художника А. К. Толстого. И долго еще будут пленять читателей повесть о князе Серебряном, пьесы и поэзия этого несравненного мастера.

Неудивительно, что советское кино обращается к несуществовавшему и всегда вечному образу Никиты Романовича Серебряного, чтоб показать характер, сложный в своем прекрасном благородстве. Характер, ставящий честь превыше всех иных душевных качеств, и ГЛАВНОЕ (что сохранилось до наших дней и приняло форму естественно-непреклонную!) — это верное служение Отечеству своему, не щадя жизни, не думая ни о чем другом, кроме защиты ОТЕЧЕСТВА от гибели и разорения.

В свете новых исторических данных, убедительно достоверных, как достоверен факт, к которому относятся без предвзятости и с бережливостью тщательно критически выверенного документа, — интересна трактовка образа Ивана IV. В трактовке образа Ивана IV существенно отсутствует какая бы то ни было государственная целеустремленность действий. В переписке с Курбским Иван IV утверждает свое самовластие. Какое бы то ни было представление о себе как о вожде и руководителе народа во имя интересов народа у Ивана — отсутствует. В этом отношении он делает шаг в сторону от Александра Невского, Дмитрия Донского и Ивана III, своего деда. Идея эта должна быть заложена в сценарии, для чего придется найти соответствующие драматургические ходы.

В повести А. К. Толстого основное развитие сюжета фактически охватывает небольшой промежуток времени — один год; в сценарии для полноты выражения основных идей придется расширить драматургию во времени, чтоб показать разрушение государственности, результатом которой царство Ивана Грозного привело к Смутному времени на Руси.

Итак, сохраняя красоту и поэтичность основных линий сюжета повести А. К. Толстого, думается, что следует: по возможности, избежать натуралистического показа ужасов и кровопролитий того времени «из уважения к искусству и нравственному чувству» зрителя (А. К. Толстой). То есть попытаться найти новые формы изображения кошмаров «позднего русского средневековья». Это возможно и необходимо.

В повести «Князь Серебряный», помимо главных героев и драматургии действия, есть существенные намеки, написанные «между строк», есть народное сопротивление опричникам. Вероятно, придется пересмотреть фигуры «разбойников» Амельяна Коршуна и Ванюхи Перстня. Может быть, не следует живописать Митьку этаким «оперным», глуповатым «медведем». Невольно вспоминаются слова А. С. Пушкина: «Русский мужик никогда не был рабом».

При всей густоте повествования, вероятно, следует ввести дополнительных героев, например, защитника Москвы и доблестного воина М. И. Воротынского.

Нужно избежать «голливудской» манеры экранизации: не ограничиваться показом «спесивости» боярина Морозова (образ требует тщательной разработки по своей сложности и умного воплощения), любви Серебряного к Елене Дмитриевне, лютой, безумной страсти Вяземского и изображением дикостей Опричного двора Ивана Грозного.

Необходимо показать земство-воинство, ибо «умели опричники палачествовать, а не воевать» (академик С. Б. Веселовский). Достойна внимания фигура князя Курбского, который не только «никого не предавал, не изменяючи», но и оставил потомству интереснейшую переписку с Иваном. В переписке самым интересным и главным является не только честное перечисление фактов и имен, но и оправдания Ивана перед «изменником». Стоило ли Ивану IV оправдываться, коль считал он себя правым?

Интересно (и желательно) для поднятия «таинственного занавеса» над одиозной в своей психопатической экспрессивности фигурой Ивана введение в сценарий инородцев (Таубе, Краузе, Штаден, Шдихтинг), «с которыми Иван дружбу водил и был неосмотрительно откровенен». Для них характерно было презрительное отношение к русскому люду, быстрое продвижение по опричной лестнице в чинах и откровенное мародерство. Возможно влияние инородцев на Ивана. От многих действ его веет «западноевропейским» демонизмом. Откуда это, незнаемое русскому православию?

В свете современных исторических данных — «Исследования опричнины» советского академика С. Б. Веселовского — многое в наше время должно быть поставлено на свои места честно. Труд Веселовского — большое подспорье режиссеру, сценаристу, актерам, всем, кто хочет взяться за почетное дело — экранизацию повести А. К. Толстого, над которой он работал более десяти лет.

Прошло страшное царствование. Но остались люди, основным делом которых было сохранение земли своих предков.

Думается, что смерть Серебряного на поле брани и победа ценой одной из таких, быть может, жизней — должна быть апофеозом фильма.

*

…В декабре довелось мне услышать передачу «Господин из Сан-Франциско».

Слов нет, М. Астангов прекрасный актер. Но рассказ Бунина прекрасен по-иному.

Текст бунинский, сухой, как пустыня в июле, полон острого, недоброго юмора. Может быть, сарказма? Во всяком случае, все это зло скрыто, холодно, сжато, концентрированно.

У Уайльда мальчик отказывается продать свой красный перец, узнав, что покупатели собираются испортить его сальным маслом. Бунин заставляет читателя есть голый перец.

В чтении такой вещи неуместны, фальшивы обычные приемы, обычные, вернее, обыденные раскаты голоса, все эти — а-а, о-о…

Очень, очень жаль, что такой, повторяю, прекрасный актер прочел рассказ Бунина не только бесконечно ниже текста, но и ниже собственных возможностей, вдруг превратившись в дореволюционного провинциала-ремесленника, «ревущего» устрашающий монолог.

*

Опять и не впервые говорят о псевдопереводчиках[7]. И вновь все это рискует остаться объектом кратковременной кампании. И вновь, как мне кажется, высказывания теоретические заслоняют моральную сторону. Но не она ли должна главенствовать в нашей среде?

Сценка из прошлого

Некто (к издателю): — Вот я принес перевод с японского.

Издатель: — Весьма интересно-с. Дозвольте. (Берет рукопись.) А вы, простите-с, бывали в Японии?

Некто: — Не доводилось.

Издатель: — Стало быть, изволили диалект-с ихний в университетах изучать?

Некто: — Ммм… собственно… перевод сделан другим. Я же, не будучи чужд беллетристике, придал ему вид. Для печати.

Издатель (возвращая рукопись): — Простите-с, напрасно беспокоились! Такими делами мы не занимаемся. Прошу извинить! (Указывает на дверь.)

Серьезные дельцы не связывались с маклаками, с комиссионерами. Иные, помещая объявления, предупреждали: «Посредникам не обращаться». Ибо посредник набивает цену и выгоднее иметь дело с собственником. Ибо посредник, «срывая комиссионные», — а там хоть трава не расти, — может втянуть в недобросовестную сделку, последуют суды, иски.

Уместно спросить, а позволительно ли нашим издателям заключать договоры с подобными «японцами»? Распространенная практика использования литературных рабов — авторов подстрочников — почти терпима общественным мнением. И это мое «почти» — почти излишне.

Сценка из наших дней

Г-в (пробойный переводчик со всех языков, умелый подписыватель договоров): — А для этой пьески нужен какой-нибудь неизвестный, поголоднее, мы ему швырнем рублей тридцать.

Н-в (лицо, способное к литературной обработке): — Но там еще стихи.

Г-в: — Пустяк. У меня есть голодный поэт.

Согласно У.К., сразу на несколько статей которого замахнулись наши удальцы, это был не разговор, а сговор. Но что-то не слышно ни об одном процессе.

Итак, голодные дело сделали, Н-в «придал вид» и Г-в «пробивает». Связи… Никто не вспомнит, что Г-в, при всей бойкости на русском, на других языках — ни в зуб толкнуть. В законно оформленном договоре Г-в означен переводчиком, его литпособник фигурирует с помощью союза «и». Львиная доля гонорара закреплена Г-ву, который, с точки зрения наивных «рабов», ничего не делал.

Как ничего! А «пробойность»? Но в чем бронебойный секрет Г-ва! Кто он? Гипнотизер, как доктор Мабузо? Неотвратимый красавец, как Рудольфо Валентино, которому недавно воздвигли памятник?

Сочинители поговорки о дураках, на коих свет держится, разумели не людей, слабых умом, но — тех, руками которых ловкие люди жар загребают. …Что же касается моего Г-ва, то подобные ему обеими руками сеют цинизм, нигилизм и всякую отраву. Сверх того, они в зародыше душат таланты. Быть переводчиком — талант. Пушкин преклонялся перед Жуковским. Ближе по времени — Щепкина-Куперник, посредственный поэт и дивный дар переложения. Зная французский язык, я считаю ее переводы Ростана равными подлиннику.

Неужто мы так оскудели, что среди десятка тысяч оканчивающих институты иностранных языков так уж и нет дарований? А иные переводы на русский с языков национальных республик? Плоскость, выхолощенность. Изменить имена собственные и пейзаж — и получишь нечто среднее, пригодное для любой республики.

Хорошо бы законом воспретить издательствам, театрам и всем прочим вступать в какие-либо отношения с псевдопереводчиками. Пусть наши организации, коль их редакции не располагают силами, приглашают литераторов (настоящих!) для художественной редактуры в помощь переводчику и оплачивают труд обоих по справедливой оценке. И нетрудно предусмотреть случаи, когда сам автор составляет черновик, «доводимый» художественным редактором с ведения и одобрения автора.

Если бы так просто решались такие непростые дела! …Но ведь нужно же с чего-то начать…

ПО ПОВОДУ СТАТЬИ ПЯТИ АРХИТЕКТОРОВ[8]

Заголовок «Не зная броду» в «Вечерней Москве» за 17 марта 1970 года обещал, казалось, осмеянье очередной глупости, но оказалось иное — вопрос и серьезный, и спорный, а говорят о нем несерьезно.

На самом деле, пять уважаемых архитекторов начинают со свиста по адресу своих оппонентов: и слово «широковещательный» в первом абзаце, и задиристый заголовок…

Приведу дословно второй абзац:

«Можно было предположить, что читателям газеты расскажут об основных положениях нового научно обоснованного Генерального плана развития города, о принципах формирования центра Москвы и архитектурных ансамблей, путях решения транспортных проблем. Мы рассчитывали, что будет рассказано и о том, как предусматривается в Генеральном плане решение сложной проблемы сочетания нового со старым, поскольку для многовековой Москвы вопрос этот особенно актуален. Увы, об этом в беседе ничего не говорится. Более того, она опечалила нас. Невольно пришла на память мудрая народная пословица: «Не зная броду, не суйся в воду»…»

Так могли бы говорить пять архитекторов в том случае, если бы они заказывали Ю. Бычкову и писателю О. В. Волкову статьи о Генплане Москвы и были обмануты. Но заказа не было. Следовательно, пять авторов статьи «Не зная броду» согласны принимать только похвалы своим «основным положениям», своим «принципам», своим «решениям сложной проблемы» и прочему, вложенному ими в Генплан. При таком настроении вполне естественно, что, не найдя похвал, а найдя критику, пять авторов «опечалились», им «невольно» вспомнилась пословица и так далее. И опечалились они весьма и весьма сердито.

Позиция, мягко говоря, наивная и слабая даже для древнего Юпитера. Но былой громовержец обладал оружием опасным и для тех, кто справедливо возражал владыке молний. Мы же, простые смертные, располагаем лишь силой доказательств. Вы скажете, что и слово может разить с силой молнии. Согласен. Но есть ли доказательства в статье пяти ведущих архитекторов?

Несколько отклонившись от темы, заметим, что мы с полным уважением относимся к авторитетам, к высоким наградам и званиям, заслуженным за выполнение конкретных работ. Но ни мой ранее завоеванный авторитет, ни полученные ранее звания не дают гарантии мне самому и обществу в том, что мои дальнейшие труды будут столь же плодотворны, как предыдущие. Высокая позиция требует еще больших усилий. Но возвратимся к теме.

Итак, есть ли доказательства в статье «Не зная броду»? Доказательств нет. Вместо них предлагаются утверждения и голые заявления: все решительно в Генплане Москвы увязано, предвидено, сохранено, все решительно целесообразно, обсуждено, утверждено.

Да и сами утверждения имеют нечто сомнительное. Во втором абзаце заявляется, что Генплан научно обоснован. Здесь демагогично эксплуатируется авторитет слова «наука». Но уважающий науку ученый скажет — на уровне современных знаний, и не более. Думать же, что найдена конечная истина, может лишь плохой ученый.

Далее, авторы напоминают, что принципы реконструкции Москвы приняты еще сорок (!) лет тому назад! За сорок лет явилось много нового в науке и в технике, в общественном быту, нашем миропонимании…

В целом авторы высокомерно и бездоказательно утверждают, что они действительно раз и навсегда расплели клубок технических, исторических, патриотических, эстетических и всех других проблем, связанных для нас с Москвой, в которой мы видим главнейший город мира. Расплели и ныне плетут из него драгоценную долговечную ткань. Зловещее самодовольство, за которое придется долго расплачиваться.

На самом деле, помимо чертежей и заявлений, пять авторов уже предъявили нам два зримых свидетельства. (Я ограничусь лишь теми, которые упомянуты в их статье.) Это — проспект имени Калинина в целом и «бывшая церковь Симеона-столпника… умело вписана в архитектурный ансамбль проспекта…».

Сначала о церкви. Умело вписана? Вошла в ансамбль? Эта церковь не вписана, она оставлена так же, как можно оставить березу, клен, иву, окружив одно и последнее дерево бывшего леса громадами стен, обрекая его на физическое и эстетическое увяданье. Эта церковь так же «вошла в ансамбль», как резной шкафчик работы деда-умельца входит в полированный гарнитур квартиры внуков.

«Симеон-столпник» на проспекте имени Калинина пригоден для демонстрации: «Вот видите, мы чтим и бережем памятники народной культуры».

Годится и для другого: «Можете убедиться, современная архитектура со старой Москвой несовместна!» И поспешный обозреватель, не имеющий времени подумать о том, что «современных архитектур» может быть множество, а не только данная, согласится. И будет прав.

Но будет он еще более прав, если скажет, что не один «Симеон», но вообще ничто не может совместиться с архитектурой проспекта имени Калинина. Ибо в этой застроенной улице нет никакого ансамбля, нет никакого содержания. Вся застройка продиктована задачей — удовлетворить потребление, то есть разместить по принятым сегодня единичным нормативам торговлю, учреждения и прочее с основанными на тех же нормативах удобствами для посетителей, покупателей, транспорта, связи…

Здесь, внутри и снаружи, выражена цивилизация чисто потребительская, то есть последовательно преследующая цель чисто утилитарную и, повторяю, сегодняшнюю. Трудящийся приходит сюда по обязанности, покупатель — по необходимости. И безразлично уходит. В этом смысле — удовлетворение материальных потребностей нынешнего дня — проспект современен. Но при чем же тут современная архитектура? Ведь в контексте с архитектурой под современностью разумеются не дни, а эпоха!

Я записал одно высказывание о проспекте: «Ходишь как в неприятном сне по незнакомой непривычной земле. Не потому что это новое. Нет, это просто что-то чужое знакомой Москве, взятое откуда-то напрокат…»

По-моему, авторы этой бетонной эфемеры-однодневки спутали современность с сиюминутностью телесных потребностей дня; такая «архитектура», как формы брюк, как прическа, обречена стремительной старости.

В своей статье пять авторов часто говорят об ансамблях, так как для архитектора достигнуть ансамбля столь же важно, как бухгалтеру свести баланс. Но бухгалтера мы проверим и не зная бухгалтерии — достаточно арифметики. В архитектуре нет арифметики, есть эстетика, которая не поддается и высшей математике, но выражает дух народа.

Ю. Бычков и О. В. Волков в статье «Москва, я думал о тебе» опираются на историческую, как явление, народную эстетику. Возражающие им пять архитекторов не опираются, как мы убедились, ни на что. Однако же факт существования русской народной эстетики давно подтвержден и бесспорен. Вне зависимости от классовой и политической вражды, разности в традициях и вкусах и от всего остального, разделяющего народы, все выражения русской культуры, от наших древнейших памятников и до нынешней литературы, имеют и будут иметь повсеместное признание.

Темный техасский миллионер на аукционе перебивает с тройной надбавкой у себя подобного русскую картину на кипарисовой доске: для него, как и для меня, это не икона… Велика сила искусства. Возможно, техасец, хвалясь перед знакомыми неповторимостью антикварной вещи, испытывает не только тщеславие, но и нечто более высокое. Вспомните миф об Орфее, к ногам которого ласкались дикие звери.

Если, как было сказано выше, Ю. Бычков и О. В. Волков имеют опору, то архитектурное решение проспекта имени Калинина не опирается на какую-либо эстетику. Этого не могут не видеть авторы статьи «Не зная броду», отсюда их поспешная раздражительность вместо аргументов.

Ведь на самом деле, вовсе не нужно быть большим знатоком архитектуры, чтобы заметить, что дома на проспекте можно переставить, заменить один другим, повернуть, убавить или прибавить по нескольку этажей. Дело в том, что эти дома вовсе не высокие, они многоэтажные, а это два разных понятия. Дома эти попросту составлены из низких секций, сложенных вверх по столько рядов, сколько было сочтено нужным для целей их службы и допустимо пропускной способностью улицы и прочими расчетными данными.

Еще раз повторяю, что единственное содержание проспекта — утилитаризм, и утилитаризм приниженный. Поэтому ни одно здание не обладает собственным ансамблем, то есть единством, эстетическим лицом. Получилась обнаженно-плоскостная графика, без человека, без современной эпохи, чуждая народу, нации.

Что ж поделаешь! Если история нетороплива, то наши дни и годы куда как поспешны. И ветхие дома нужно сносить, и улицы расширять необходимо. Не завтра, а сейчас, тут же! По-человечески слишком понятно, что не могут они, архитекторы, не самоутверждаться, заверяя, что лучше, чем они, сделать нельзя. По-человечески же понятна искренность их самоубежденности.

Когда начинали мы все новое, те, кому пришлось налаживать госторговлю, на упреки за промахи в новом деле отвечали: «Ну, и становитесь на наше место!» И даже охотно свои места уступали. Впрочем, такое случалось во многих местах, не в одной госторговле.

Сегодня наши архитекторы в себе уверены. Пора научиться.

Вероятно, по мере способностей отдельных архитекторов, Москве суждено обезличиваться и дальше. Уже видно, как их трудами Москва, вместо того чтобы развивать себя великим историческим городом современности, разрывает и уничтожает свою народную историю. Ей грозит превратиться в город вчерашнего дня. Именно вчерашнего, так как потребительство растет как гриб, и бетоном его никак не догонишь.

В искусстве случайные плоды случайных увлечений, выкрики приходящих мод, результаты неудачных поисков уходят в небытие сами вместе с ремесленными подделками, а доля поглощенного ими национального дохода ничтожна.

В архитектуре воображение авторов материализуется горами бетона и стали, вцепляясь в землю миллиардами рублей. И здания остаются неизбежным, пусть нежеланным наследством.

*

…Чтобы выразить себя, иначе говоря, чтобы создать произведение художественное, надобно во-первых, во-вторых, в-третьих быть до конца самим собой. При всей множественности пишущих (или начинающих писать), их, мучеников пера, в сущности немного. Не верю, что автор М. Ю.[9] — стертая монета, без года, без собственных знаков. Чтобы предпринять труд необычный, не повседневный, никем не заданный в порядке службы, чтобы найти время, много времени, и, наконец, чтобы не разочароваться и повторить попытку, нужны воля и внутренний жар. Надо увлечься. Характер увлечений определяется призванием.

Начинающему писателю необходимо пробиться не через засеки редакционных безразличии, а проклюнуть самоличную скорлупу.

Писать так просто, как бы между прочим, становится все труднее. Уж слишком густо заселился мир. Трудно подобрать заглавие, так много было заглавий. Трудно найти нетронутую тему. И очень, очень трудно прорубить незримо давящий всех нас и каждодневно разрастающийся лес штампов. Уже нельзя пользоваться ни одним словосочетанием, примером, синонимом, ассоциациями классиков: хуже, чем плагиат, они навязли в зубах читателей, и те бросают за окно книги-фальсификации.

Ибсеновский Фальк утверждает право поэта воспевать любовь, хотя «любовь стара, как чай. А чай китаец пил, когда был жив еще Мафусаил…». Да, но извольте спеть свою песню о любви! Иначе получится трагичное «вне игры» иных наших поэтов — их не читают. А если и читают, то упрекают: не Пушкин, не Лермонтов… Однако Александр Блок не слышал таких упреков, хотя и был Блок действительно не Пушкин. Он был самим собой! Вот где секрет творчества и жизни в творчестве!

Всех нас, коль мы сами, а не тряпично-костюмерная личина, и встретят, и полюбят, и будут любить, не попрекая отсутствием сходства с Аполлонами, Афродитами или с более близкими божками.

…На каждой странице повести М. Ю., в каждой фразе штамп, штамп, штамп. Ничего своего, все вялое, сохлое. Не разнотравье — сено.

На Востоке есть поговорка, что, дабы хорошо что-либо знать, нужно сперва выучить, а потом забыть. Это хорошо в применении и к литераторам. Прекрасное, точное выражение. Знание, сросшееся с личностью; разум, тренированный, как пальцы виртуоза-пианиста; повествовать, как птица поет; жить в искусстве, а не возиться в пыли наук, как бездарный гетевский Вагнер.

Но ведь это идеал, возразят мне. Это недостижимо ни для кого! Конечно. Но ведь меня или Н. Н. и не собираются мерить подобным эталоном. Нам, рядовым, нужна крупица, нужна одна блестка, но добытая из копи глубокой, настоящей копи.

Читатель так же стремится к настоящему слову, как дикая коза к горькому выпоту на черной грязи солонца.

Наше право учиться у мастеров всех времен и племен. Учиться делать, не подражать. Настоящее обучение в том-то и заключается, чтобы не подражать. Эстафета культуры. С той разницей от спортивной, что передаваемый предмет (по старой терминологии — огонь) должен чудесно-творчески преображаться в очередной руке. Высшая оценка искусства — неподражаемо.

Подражать необходимо безусловной грамотности. В данном месте я разумею не школьную грамотность, а уменье говорить именно тем складом мыслей-слов, какие, во-первых, нужны для возбуждения чувств читателя и, во-вторых, отвечают свободно проявляемой личности автора. Что тут первое, что второе — неважно.

Неужели все дело в личности автора? Конечно. Как и везде, в литературе один больше, другой — меньше. Но коль они сами, то каждый оказывается нужен и живет в творчестве. Блок думал о праве любого писателя взять бремя превыше своих сил. Более того, считал это обязанностью. Верно, если писатель берется сам, он поднимет. Пусть оттащит недалеко и за то услышит спасибо от людей.

Внутренняя писательская работа требует настройки. Настройщиков нет и не будет: нет и не будет рецептов. Мысли эти стары. Лев Николаевич Толстой говорил, что писатель должен хорошо знать, где добро, а где зло.

Каким же советом в меру моих скромных сил могу я помочь М. Ю.? Попробую.

Уж если М. Ю. действительно не может не писать, пусть пишет (это не мои слова). Думаю, в самой литературной работе кроется на какой-то срок ощутимая награда. Авторское горение может принадлежать, кажется, к наиболее ценной части вознаграждения за труд.

Есть две редакции повести М. Ю. Они, по существу, равноценны, движения вперед я не вижу. Думается, хватит этого. Заколдованное место. Пускался по нему с одной и той же позиции гоголевский дед не однажды — не вытанцовывалось. Символична или нет сказка Гоголя, судить не стоит. Но писание третьего варианта заставит М. Ю. вольно-невольно, а повторять одно и то же. Лучше начать наново. Если же опять о старом, то забыв все, что сказано ранее.

Но о чем бы ни писать — травить, бить штампы, гнать их. Как, каким способом? Думаю, писать как можно проще. Для этого влезать по очереди в каждого героя, тогда получится глубокая, волнующая, убедительная простота. Так это сложность? — спросят меня. Пожалуй. Не гонясь за парадоксами, поясню примером, будет легче высказаться.

Вот в чем дело. Думаю, по опыту чтения многих пьес, что драматург не случайно расставляет фигуры, особенно «ведущие». Состав трупп стандартный, драматургу известны могут быть и фамилии будущих исполнителей. Главные роли — от двух до четырех, настоящие актеры. Далее, фон, «выходные» без слов или с двумя словами: «Карета подана, кушать подано…» Как в купринском рассказе: «Он идет…» Такие роли доверяют кому угодно. Недавно в одной современной пьесе видал в такой выходной или проходной роли пожарного. И право же, он не украл те рубли, которые ему выписали дополнительно к основной ставке.

В нашем Художественном театре, нарушив мировую традицию, хотели и для подобных ролей дать «настоящих» актеров. В других — по-иному. Не знаю, как сейчас, а еще совсем недавно первоклассные итальянские оперные труппы порхали по всему свету на треугольнике: тенор, сопрано, бас. Остальные — безголосая «чернь» — прятались в грохоте оркестров. Это называется — ансамбль.

Писатель лишен права на такой коммерческий прием, хотя не все с таким заявлением согласятся. Нет, как бы ни было мало по отношению к сюжету то или иное лицо, нужно вжиться в него, «побыть им», без зазнайства признать всеобщее право на равенство в художественном произведении. Ростан говорит: «…смерть насекомого уже полна трагедий». При всем пренебрежении окружающих ко мне, я, насекомое, для себя несу такой же большой и ценный мир, как… как что угодно великое! И моя, а не ваша и не его жизнь есть ось, на которой вращается мой мир!..

Итак, только авторское воплощение в каждое действующее лицо дает шансы добиться правдоподобия, индивидуализировать каждого героя. Но тогда каждый — тот же автор? Да, как все люди, автор снабжен обыкновенным человеческим свойством, чрезвычайной, космической широтой. Надо суметь развернуться.

И Демон, и Тамара, и Мцыри, и Петр, и Мазепа, и Мария, и Кочубей, и княжна Мери, и Ленский, Онегин, Татьяна — суть всего два человека. А каждый читатель, включаясь в чтение, становится, хочет не хочет, тоже Демон — Тамара — Мцыри — Петр — Мазепа. Не будь так, и не было бы ни литературы, ни читателей.

Думается мне, что проклятый штамп, лишающий язык писателя силы, сюжет — движения, героев — вероятности, может загубить произведение, воспользовавшись схемой заранее навязываемых авторами характеров: Петров у меня будет такой-то, а Иванов — такой-то. А они, голубчики, топорщатся. Иванов, подобно Федьке у Ф. М. Достоевского, дурак лишь по средам и пятницам, а по вторникам и воскресеньям он умнее самого автора. Петров же среди предписанных ему добродетелей спрятал, как змею в розах, склонность к расхищению госимущества. Кто кого? Уж если Иванов с Петровым сомнут автора, книга будет жить. Победит автор — книга погибла: штамп, штамп, штамп.

Следовательно, писательство не от фотографии-списывания повелось, не планированием держится. Все люди широки, каждый человек — творец. Да не каждому удалось, не каждому дались развернуться, как раскатывают свернутый в трубку многометровый ковер.

Очень надеюсь, что М. Ю. не огорчится, на меня не обидится. Все советы и мысли изложены от души.

Забыл сказать: о писательстве очень хорошо говорит Паустовский, умный и красивый человек в нашей литературе, в «ЗОЛОТОЙ РОЗЕ».

*

…Но рассудим, кто судья художественности и кто арбитр в таких спорах? В ряде изделий человеческих рук качество может быть определено бесспорно, путем измерений. Но есть отрасли, где решает вкус. Лаборатории пищевых продуктов могут аналитически проверить составляющие части. Но решающее слово принадлежит дегустатору, который может ведь и забраковать совсем или одну партию того же химического состава разбить на первый и третий сорт. Видал я также, как два дегустатора спорят, не сходятся.

До чего же сложно с качеством, то есть с определением художественности произведения. Кто судья, какая у него лабораторная посуда, весы, какой вкус? И какие измерители для проверки качества продукции самого судьи? Все темно, все непонятно, ибо точности здесь явно быть не может. На многих производствах аппарат ОТК комплектуется старыми, физически слабыми рабочими. Они, зная дело своими руками, по праву судят о работе других.

Многие писатели в своей переписке, в статьях, иногда в предисловиях к чужим книгам, высказывались как критики. Но, оговариваюсь, — как мне известно, писателей и критиков в одном лице не было. Для критиков естественно находить, вырабатывать некоторые каноны, некоторые эталоны, накладывать на страницу нечто вроде решеток, с помощью которых расшифровывают системы шифровального письма. А так как художественное произведение действует не только на разум, но и на чувства — это ведь не инструкция, — то задача критиков очень трудна.

Мне кажется, что удача актера в том, чтобы зритель видел не его, а изображаемый персонаж. Мне кажется также, что удача писателя в том, что он взволновывает читателя и тот верит видению жизни, которое встает со страниц, но не развлекается хитросплетением слов.

Книга пишется во-первых, во-вторых, в-третьих для читателя и только для него, и он сам способен определить нехудожественность, то есть фальшь, заумь, уродливый внутренне и внешне язык. Не в одной технике — в культуре читателей наши успехи.

*

…По поводу рукописи Б.[10] попытаюсь поделиться с Вами некоторыми мыслями, которые возникли у меня, вернее, оформились за время, в течение которого я сам занимаюсь писанием исторических книг.

О специалистах-историках. Естественно, все они, каждый из них, занимается одной, своей «эпохой». И обязаны не отрываться от писаных, от вещественных свидетельств. Отрезок времени, который кое-как отражен в письменных свидетельствах, ничтожен по сравнению даже с периодом существования общества. И неразличим, коль мы пытаемся представить его себе на шкалах биологической эволюции. Новое и новейшее естествознание весьма доказательно утверждает, что столетия — слово, которое звучит внушительно, — весьма легковесны на весах эволюции. Профессиональные историки склонны изображать последние две-три тысячи лет если не вертикальным подъемом, то лестницей весьма крутой, со взлетами на отдельных ступенях.

Если нечто подобное можно отнести к накоплению материальных ценностей, то подобная картина никак не годится для человеческой личности. К такому заключению прежде подталкивала история искусств: нам понятны, нас волнуют древние греки и римляне, а от «Слова о полку Игореве» не отказались бы ни Пушкин с Лермонтовым, ни современные поэты любой страны. Теперь к такому заключению по части личности нас подвели естественные науки.

С точки зрения естественника наших дней, две-три тысячи лет — это отрезок прямой, концы которого находятся почти на одном уровне.

К чему все это? К тому, что авторы исторических книг не должны смотреть свысока в прошлое, коль они не допускают чудес в смысле озарений и т. п. Считаться надо с фазами этнографическими, вспомним Энгельса и Моргана, а не со «столетиями».

Вряд ли сейчас разумно рассматривать, скажем, русского в начале нашего тысячелетия как личность, низшую по сравнению с нами. Кое в чем та личность могла и превосходить иных из нас: механо-и капиталовооруженность была ничтожна, а производительность труда относительно весьма и весьма высока. Так, жители Приднепрорья вели товарное зерновое хозяйство еще во времена Перикла: афинский рынок зависел от подвоза днепровского хлеба, и его производители успешно конкурировали с местными, греческими.

Кое-что в истории можно проверить нынешним днем. Так, у многих исторических писателей есть сочные описания старой Москвы, впечатляюще загаженной, смрадной, навозной. Старая Москва — при Иоаннах и первых Романовых — была застроена усадьбами с одноэтажными домами. Как многие наши дореволюционные губернские города и окраины нынешних небольших: ни ливневой, ни фекальной канализации. Словом, деревня. Но ни вони, ни грязи, ибо коэффициент плотности низок, и сама природа еще служит санитаром.

Трудно с речью героев исторических книг. Невольно и вольно мы силимся изобразить язык «источников». И былой русский пользуется изобретенным нами диалектом, уродским и бедным, из-за чего он превращен нами в дикаря. В то же время абориген Новой Гвинеи говорит чистым русским языком… Не следует переводить и старую русскую речь?

Я не рецензент. Поэтому взял вольность порассуждать, поделиться с автором рукописи о викингах некоторыми своими взглядами. Как применить к делу? Не знаю. Профессиональным критикам легко, они знают, как и что писать, так как сами не пишут. От них не требуют: покажи сам, — как в армии от командира.

Есть еще что-то. Пишущий всегда хочет нечто доказать: нет литературы без тенденции. Софокл с Еврипидом, как и автор «Слова» — ловцы. Но птицы ловятся в спрятанные силки, а зверолов обязан вписать западню в природу, он художник.

И литератор обязан вписаться в природу, остерегаясь подражать не природе, а литературе: мастера рисуют с натуры, подражатели копируют картины.

…Пусть писатель смещает эпохи, пусть делает, что хочет. В отличие от зверолова, он может, коль удастся ему, сотворить и собственную природу, как А. Грин. Но, вероятно, такое возможно, только когда овладевают пропорциями и перспективой и еще не знаю чем. Здесь, на мой взгляд, Б. грешит. Он всячески развенчал своих викингов, они смахивают на шайку хулиганов. Это общий шаблон. Но это также и смещение понятий. Физическая красота, ловкость, ум, храбрость, образование — это «материал», это не количества, а только цифры до той минуты, пока перед ними не появится знак, обозначающий их направление. Такое смешение понятий (красивый — добрый, урод — злой) особенно губительно в драматургии.

Если же обратиться к норвежским купцам, прибывшим в Белое море, то можно вспомнить об опасностях дальней торговли. Тогда они сопрягались с медленным оборотом капитала и с большим риском. В те поры за заемный капитал платили в Киеве рост до 50% в год. С XVII века западноевропейские купцы начинают сказочно наживаться на китайской торговле. А много ли можно было вывезти на судах водоизмещением двести тонн? Два года пути. По тогдашней технике более опасных, чем путешествие на Кон-Тики. Кто-то разжился, о погибших забыли.

Когда-то в далекой торговле был героический элемент. Гончаров во «Фрегате Паллада» говорит о купцах, которые отправлялись из Якутска за три тысячи верст. Кстати, их походное снаряжение было такое же, как в 1024 году. Наш Север и Архангельский край обделила судьба: не нашелся русский Джек Лондон.

Не слишком мне понравились биармы в изображении Б. Они были проще (внешне), жили проще (внешне) и вместе с тем как люди были глубже. «Мистика» у них, конечно, была. Сие, может быть, не столь уж вредно.

Ныне многие достойные уважения исследователи считают, что появление отвлеченных, абстрактных идей свидетельствовало — в плане общей эволюции животных — о разрыве между человеком и зверем. Поэтому первые захоронения суть немаловажные признаки. Развитие способности мыслить отвлеченно идет рука об руку с прогрессом собственно человечества. И только через стремленье постичь нечто, относящееся к миру, не постигаемому нашими органами чувств, возникают такие понятия, как одномерная точка, двухмерная плоскость. Их в природе нет и быть не может, но на них сидит вся техника.

Культ биармов внешне преувеличен, а внутренне пуст, что их обедняет. Новгородцы же в те годы были христиане, и вряд ли кто считал себя сыном Сварога. А позднейший автор «Слова»? В «Слове» старые боги поминаются как художественные образы, как их поминал Пушкин, как английские интеллигенты недавно клялись Юпитером. Поминать былых богов было художественным приемом интеллигенции XII века, современников автора «Слова», ибо «Слово» было только одним из листков на древе тогдашней русской словесности. Его автор не считал себя сыном Даж бога. А русское христианство тех лет не нужно смешивать с византийским. Оно брало своей морально-поучительной стороной и сочеталось со славянским обычным правом, весьма мягким. Церковь не прикасалась к браздам правленья. Впоследствии, в начале XVII века, историк Татищев сказал глухо, но внятно: во время татарского ига Церковь, воспользовавшись ослаблением светской власти, распространила суеверия…

…Далеко не всегда автор внимателен к словам, от которых зависят детали. Много слов пышных, но без образа: ныне пышные слова подверглись инфляции.

Слова, слова… А как с ними бороться? Некоторые редакторы требуют «грамматической» фразы с настойчивостью Шейлока. И тогда — можно из разных авторов надергать страниц, сшить, и только по изменению сюжета догадаешься, что явился «новый голос». Голоса-то и нет.

Мне кажется, что единственное средство — влезать в шкуру каждого действующего лица и как-то вообразить, что и как он делает, как думает. Тогда и меньше будет несообразностей, и, более того, несообразности перестанут такими казаться. А сейчас — запинаешься. Вот например: рубаха из телячьей шкуры. Откуда крупный рогатый скот у биармов? Дальше: откуда мед? Ареал старорусской лесной пчелы поднимался так высоко? Или мед привозной? У старшины слуга? Ведь речь идет о едва ли классовом обществе. «Чулан, где хранятся кубки». Откуда они? И т. д.

Боюсь, что здесь влияние саг на автора, а саги ненадежны. И о саге, использованной автором, повторяю — она выдумка, сказка: не было сокровищ на берегах Белого моря. Дело в том, что баланс внешней торговли многих соседей старой Руси был для них пассивным в нашем смысле, то есть золотая и серебряная монета оседала у нас и была материалом для русских златокузнецов, и масса ее осталась в кладах, находимых до наших дней. Но устья Двины в те поры были вне торговых путей.

Со всеми такими замечаниями автор считаться не обязан. Они у меня возникают не предвзято, не в силу моих сведений, но потому, что изобразительные средства автора меня не впечатляют, не убеждают. Это только и должно поставить автору в укор. Читатель замечает несообразное и спорит с автором лишь тогда, когда автору изменяет вдохновение и вкус. Хемингуэевские «Старик и море» полны несообразностей, но прощены. Так же прощают Сенкевичу его исторические неправды. Но простить Б. пир с обнаженными красавицами? Это невозможно.

В повести много разговаривают. Многие авторы любят прямую речь за ее легкость. И многие страницы наших романов кажутся стенограммами подслушанных, неинтересных разговоров. В личной беседе шаблонность и пустоты заполняются личным влиянием. Собеседники могут не скучать двухчасовой болтовней, но магнитофонная запись? Дело в том, что интересное для читателей займет две странички выжимки, эссенция. Мне кажется, что лучше говорить о том, что ощущают собеседники, чем передавать незначащие фразы.

Я заключаю пожеланием успеха автору, и не потому, что сам грешу по исторической части. В прошлом много интересного, мы же были несправедливы и поспешным осужденьем, и забвеньем. Хорошо бы проникать без гнева и пристрастия, рассказывать не только о том, что делали, но и почему так делали.

Извечная тема становления человека в мире, конфликты его, как мне кажется, не решаются внешне, то есть от формы; иначе говоря, обычаи, установления и прочее еще не определяют содержание. Кто-то сказал: если человек думает иначе, чем ты, это еще не значит, что он глуп.

Прошу извинить меня за то, что не получилось рецензии в принятом виде.

*

…Сказав в свое время о писателях, что «каждая собака должна лаять своим голосом», А. П. Чехов никого не обидел. И запоздалая обида Е. Т.[11], по-моему, не делает ему чести. Так ли, иначе ли, но всем очевидно, что каждый писатель обязан иметь свой голос, и о книге Е. Т. мое мнение не изменяется. К сожалению, он не понимает, что недостоверность слишком многих страниц его книги не обязательно связана с тем, что он пишет неправду.

Писатель — особый свидетель, его не приводят к присяге, он убеждает своим голосом, своим даром изображения.

Напрасно Е. Т. ссылается на Некрасова — ребенку не совладать ни с сохой, ни с плугом; в курных избах (по-народному, топящихся «по-черному») закоптевают не люди, а потолки; надельная земля крестьянами не продавалась и не покупалась, ибо была в пользовании, а не в собственности. Но это — спор тщетный, и я не стал бы к нему возвращаться, коль такое не давало бы мне повода еще раз указать на особенность книги Е. Т.: о старом ли, о новом ли он рассказывает, слышатся все время литературные отголоски, а не пережитое автором.

В своем письме Е. Т. говорит, что с горечью вспоминается ему необходимость «кое-что домысливать», от чего он впоследствии, «отплевываясь, освобождался». Но читателю до такого дела нет. Нет ему дела и до того, что «события, люди, места не названы своими именами». Здесь мы с Е. Т. друг друга не понимаем. Расходимся мы с ним и в части отношения писателя к фактам, к сущностям. Можно ли исправлять описание своей жизни, приспособляясь к сиюминутным обстоятельствам, к воле редактора? Такое каждый решает сам. Но даже роман, дело, так сказать, вольное, теряет в глазах читателя, будучи переработан. Ибо я, читатель, хочу верить читаемому, и я подумать не хочу, что писатель мог повернуть сюжет и так и эдак. Встреча автора с читателями исключает равенство. Писатель не командует, он чарует — в старинном смысле этого слова. Кому много дано, с того много и спросится. Беда писателю, если читатель почувствовал фальшивые ноты.

Очень жаль, что Е. Т. не может чуть-чуть оглянуться, не может заметить, что мое «нападение» на его «факты» есть результат слабости литературного их воплощения.

Необычайно сложен вопрос о «правде жизни» и «правде литературной». Есть, однако же, немало воспоминаний, начиная с записок эпохи «хождения в народ», которые, отнюдь не претендуя на литературность, силой своей искренности захватывают не менее, чем признанные произведения больших писателей.

Написав свою книгу лет пятнадцать назад, Е. Т. с ней, единственной, остался как бы наедине. Что было бы, если бы он продолжал писать дальше? Немалое число писателей не все свои книги включали в собрания сочинений, многие из них, в частности, не любили свои первые книги.

*

Я с увлечением прочел стихотворения В. И. Яковченко[12], хоть я не любитель стихов. Вернее сказать, поэзию я почитаю, но уж слишком густо (и с успехом!) льются реки версификации.

Стихоплетство есть занятие старинное. Не будучи в силах взять сущее изнутри, со свойственным сущему ритмами и музыкой, виршеплет увлеченно, искренне убеждает себя и других так называемыми находками новых рифм, новых созвучий. Испытанием подлинности стиха служил и может служить перевод на другой язык. Как-то мне довелось видеть тетрадь с великолепными переводами с английского и несколькими стихотворениями самого переводчика — пустейшими: у переводчика не было за душой ничего, но обращаться со словом он умел.

Об одном современном нашем громком поэте дружественные французы скромно спрашивали: «Вероятно, он особенно звучит по-русски, но если судить по переводам на французский, то мы как-то не находим…»

У В. Яковченко есть свой голос, есть, что сказать, ему дается слово. Я разделяю сказанное в предисловии о «своей любви» автора. Но не согласен с уместностью шаблона классификации: вот ряд великих, шесть имен от Пушкина до Есенина, а вот — В. Яковченко.

Искусство — мозаика, его фреска сложена из разных кусков, и единство фрески зависит от подлинности каждого вкрапления, от «самости» каждого вкрапления, какой самостью и держится вся фреска. И если каждый электрон обладает собственным трехмерным пространством, уходя и приходя с которым он изменяет свойства атома, то каждый поэт обладает своим пространством, которое он обязан, в отличие от электрона, все время расширять, чтобы оставаться поэтом.

Коль был помянут Пушкин, то замечу, что он стал велик, будучи мудр — в коренном значении этого нашего слова. Такие наслаждаются беспрестанным ученьем даже от жеста, интонации, случайнейшего встречного. Версификация им чужда, они увлекаются отделкой не строф, а сущностей мысли. И ходят они не по академическим лужайкам, а по широким полям культуры, которые всенародны.

О мастерах версификации заботиться нечего, они цветут до старости, умея не задумываться о подлинности лавров в самосплетенных венках. Таланты же тонкокожи, склонны к сомненью. Кто-то сказал, что писатель должен задаваться делом выше своих сил. Это только на вид парадоксальное изречение нуждается лишь в одном пояснении — речь идет о храбрости таланта.

Но художнику нужно и мудрое приобщение к культуре, без доверия к культуре ему в искусстве не прожить. И даже просто не выжить, в какой бы ряд его ни поставили классификаторы.

В этой связи, мне кажется, можно прикоснуться если не к единственной, то к немаловажной причине трагедии Есенина. Но Есенин нам слишком близок, поэтому я обращусь к такой же трагедии Хемингуэя, силовые линии которой, благодаря удалению, столь же четки, как тропы и гребни дюн на листах аэрофотосъемки пустыни.

Хемингуэй вошел в искусство по праву крупного таланта, с тем же замахом, что Стендаль, — создать шедевр. Может быть, великолепнейший слог Хемингуэя был результатом более суровой самокритики, такое можно предположить, но не стоит доказывать. Во всяком случае, изумительный слог Хемингуэя побеждает психологические несообразия, заставляя читателя их принимать. У Стендаля не было таких несообразий. Но в одном Хемингуэй бесконечно превзошел Стендаля — в истинно охотничьем чутье на дичь — читателя. (Эта минута на облаве, когда, выбирая место, знаешь — зверь пойдет именно здесь!) Отсюда прижизненная неизвестность француза и быстрая, яркая слава американца.

Как многие и многие на всем белом свете, я читаю и буду перечитывать Хемингуэя. Но что до этого ему самому!

Он писал честно, с полной отдачей себя. На полке же получалась серия, а не пирамида. Более того, шло под уклон. Хемингуэй переписывал сам себя. Копии, как всегда, были слабее оригинала. Мало кто замечал, что сам Хемингуэй это видел. Выходящий из ряда талант не может заниматься, скажем, сименоновщиной, такое ему скучно. Ему нужен шедевр. Как построить шедевр, Хемингуэй знал. Но строить было не из чего.

Талант небезопасен для обладателя. Талант — разрушительное бремя, когда нет опоры на широкие плечи культуры. Хемингуэй балансировал под давящим грузом, и, мечась по свету, он вместо шедевра сотворил личный миф. На его книги падает отсвет сенсационной биографии, но ведь должно быть обратное! Сейчас в моде гробокопательское и часто фальсификаторское сочинение писательских биографий, — но единственная биография писателя, — это его книги. Повторяю, я люблю читать Хемингуэя, мне нравятся его книги, даже последние, и я не верю, что его личное мифотворчество было надуманным. Такое полезно для сбыта, но талант не удовлетворяется коммерцией.

До своего последнего дня Хемингуэй обладал завидной и для молодого человека мускулатурой, физической неутомимостью. Герой его романа «Там, за рекой, деревья», написанного в сумерках авторского тупика, умирает от инфаркта. Это отговорка, на самом деле герою все омерзело и жить совсем не для чего… Хемингуэй понимал, что черпать нужно было из моря, а не из речек, что его метанья по свету были скольженьем по поверхности, а не ходом в глубину без дна. Беспокойство писательского духа не удовлетворишь самолетами, стрельбой по человеку и зверю, ловлей рыбы в Гольфстриме. Крепкое сердце Хемингуэя не отказывалось гнать кровь, но как быть, коль сама кровь не обновляется?

Конечно, критик, поклоняющийся литературным рангам, искренне посмеется: Хемингуэй и В. Я., эк хвачено! Генерала сравнить с рядовым! Однако ж каждый из нас неповторим. Вместе со мной моя вселенная закрывается так же, как для династа, чью смерть величают кончиной, уходом и прочее, прочее, прочее…

По мне, куда трагичней писательской жизни Хемингуэя слишком часто происходящий, но так редко замечаемый и понимаемый размен таланта, самобытного таланта, но не сумевшего опереться на культуру, размен на проторенные рублевые дорожки, которые ведут в никуда: в псевдомир слов, а не мысли, где жизнь обменивается на фальшивки — на выдумывание рифм и ритмов, обменивается, при удаче, на сиюминутную трескучую славу, а не на поэзию.

Я не могу указать двери в культуру, не слишком верю в поучительство и в ученичество, хоть твердо знаю, что учиться нужно каждоминутно, как это и делает живой человек. Живой человек учится от себя, ибо каждый человек — и множество, и часть, и целое, и личность, и народ.

В диккенсовском «Пиквикском клубе» все весьма добродушно (но свысока) подшучивают над Сэмом Уэллером: этот ловкач, у которого ума побольше, чем у его хозяина, милейшего мистера Пиквика, и у его друзей, не умеет говорить по-английски, он лишь изъясняется на своем родном языке, и это смешно.

Гончаров на «Фрегате Палладе» любуется речью неграмотного матроса Фаддеева. Этот барин и этот мужик друг друга отличнейше понимают, что вскоре блистательно докажут в Севастополе другие Гончаровы и другие Фаддеевы.

В Англии, Франции, Германии, Италии — словом, в Западной Европе уже давно родному языку учатся в школах, а кто не научится, тот остается со своей местной бедной речью — способом изъяснения с соседом, не больше.

Колесо, рычаг и все подобное, что сейчас ходом истории сделано капитальнейшим в жизни, могло быть изобретенным одиночками. Но Слово-Глагол, через которое эти вещи стали быть и стали принадлежать нам, сотворил весь народ. У нас речь есть творчество всенародное, посему — безымянное. Наша речь — это мы все.

И сейчас, когда, по спешной необходимости, в школьном обучении русская речь схематизированно обедняется, за речью настоящей нужно все же обращаться к народу.

В Западной Европе языком литературы и всяческого просвещения был до не так уж давнего прошлого латинский язык; можно проследить, как не только под формальным, но и под духовным его влиянием слагались нынешние европейские языки, которым нужно обучаться в школах.

А. Блок, говоря в специфических для него образах о цивилизации и культуре, разделяя и противопоставляя эти понятия, относя понятие цивилизации к сотням тысяч людей осуждаемых Блоком на «свержение», и почитая носительницей культуры «массу», стоял, да простит его горькая тень, на столбе, с которого ему виделись Запад да кучка петербургских словомодников. Блок писал: «Перед усмешкой мужика умрет мгновенно всякий наш смех; нам станет страшно и не по себе». А все же и сам Блок, и А. Белый были русские, пугавшие себя надуманной своей «оторванностью», ибо писали действительно по-русски, жили в русском языке, пользуясь его роскошной просторностью. Потому что русский язык был и есть еще — и множество, и часть его, и личность, и весь народ, и вся его культура, все наше наследство, достояние. Так, стало быть, язык — это не только словарь, но и сущность? Не способ общения, но нация, то есть национальная культура, такая же органическая, как род, племя?

Да, так. Сидя в Италии, Гоголь писал свое русское. Тургенев, невесело завершая свою жизнь вдали от России, просил беречь русский язык, Слово-Глагол, родину. И нам нельзя никуда отходить от нашего Слова.

Мы стремимся к рассуждениям, имеющим силу математических доказательств: слова выстраиваются как формулы под радикалом, и, извлекая корень, мы получаем суть, то есть недвусмысленный вывод. Мы не случайно спрашиваем в споре: но что вы предлагаете? Написанное об искусстве своим объемом превосходит произведения, послужившие поводом для исследования. Рассуждающие создают системы, чтобы уловить секрет искусства: как, каким образом делать? Движущую силу русского искусства я ощущаю в стремлени выразить «что-то» сверх того, что могут дать словарь, краски.

Это «что-то» существует. На фотографии кристалла вольфрама с увеличением в сто миллионов раз видны отдельные атомы. Декартовских «крючков» нет, атомы не соприкасаются — единство кристалла создано силами, «очевидными» для мысли. Итак, даже в физике «сущим», «сущностью» оказывается «что-то» — на чертеже пустое место и пустота на фотографии: «узлы», «силовые поля» — жизнь, так как исчезновение «чего-то» вызовет распад, смерть.

Я обратился к новой физике за новыми образами для ощущения Слова-Глагола. Он в усилии, в связи; его силовое поле — народ, национальная культура. Это «Аполлон» Пушкина, чьим приказам повинуется поэт.

Есть обширнейшая и распространеннейшая литература, цель которой — развлечение, отвлечение читателя. Не так давно закончился сентиментальный роман. Многотомные произведения начала прошлого века (вспомните Жюли Карагину и «деревья меланхолии» в «Войне и мире») завершаются в начале этого века произведениями хотя бы Вербицкой, которые по спросу на них были в наших дореволюционных библиотеках чемпионами вторых и третьих мест. Сейчас, и не первый десяток лет, чемпионами стали детектив, приключения. По уровню художественности сюда же можно отнести и литературу, обслуживающую «моменты» и «вопросы», в которой герои нужны как иллюстрирующие аксессуары-спутники. Я далек от признака недоброжелательства к подобным произведениям. Дело совсем в другом: все такие вещи интернациональны, вернее, космополитичны в точном и необидном смысле слова. В них человек с его внутренним миром усереднен. Поэтому судьбы героев, каковы бы они ни были, включая раздирающие трагедии, развлекают читателя как постороннего зрителя на стадионе: кровь, которая льется, чужая в том смысле, что истекающие ею герои суть «условные человеки». Поэтому даваемые авторами национальные признаки и географический колорит тоже условны, и значительную часть таких произведений можно, после недолгой обработки, передвинуть с юга на север, с запада на восток. Соответственно усереднен и язык, что естественно, так как искусственность исключает искусство. Все это не мешает нам, читателям, быть даже благодарными потребителями таких произведений, не все из которых будут забыты: ширпотреб не обязательно признак пресловутого «потребительского» общества.

Так ли, иначе ли, но помянутое в предыдущем абзаце широкое поприще для умов и дарований соприкасается с доподлинно человеческой и человечной литературой лишь по причине общности нашего мира людей, мира переходов и оттенков.

Я вспомнил об усередненной литературе, об усередненном языке только для того, чтобы отметить одно, по-моему, немаловажное, характерное обстоятельство: эта область никогда не влекла к себе русские таланты, ни большие, ни малые. Мне кажется, что здесь проявляется русская «самость», ощущение того, что сильным в искусстве можно быть только на собственном поле. Сбивавшиеся в чужое либо гасли в словесном бесплодии, либо вырывались на волю. А воля для русского писателя — это схватить поглубже, пошире, повыше.

*

…Я не поклонник какой-либо школы. Более того, я не знаю примера, когда из самых искренних поучений и «экс катедра», и шепотом сотворился бы писатель. Но вот что пишущему надобен талант, скромнее — литературная способность, такое очевидно. Настолько очевидно, что уже и не видится.

Однако ж есть тут вещица, действительно невидимая, но она, как скрытая в земле подошва фундамента, несет на себе всю башню. Литературная способность основана на чутье, которое ограничивает писателя тем, что он знает и видит или может познать и увидеть. Без границ-то что получится? Хаос.

*

Нет художника, который угодил бы всем — тому свидетель нелегкая молодость многих замечательных произведений, вступивших впоследствии в ряды неоспоримых ценностей искусства. Здесь решает — об этом, кажется, не спорят — стиль, язык, слог автора.

Я отнюдь не собираюсь лезть на высокую кафедру. Нет, слог, то есть уменье строить из слов убедительное правдоподобие, необходим и самому скромному автору из бывалых людей, собравшемуся рассказать о действительном событии.

Строить из слов? Словесное творчество? Строят, конечно, мысль и чувство, которым авторский вкус помогает находить нужные слова. И коль они найдены, читатель уходит в книгу, или, как говорят, сопереживает. Сила слога такова, что я иногда, не разделяя позиции автора либо считая, что лучше замолчать рассказываемое им, целиком отрицаю его произведение, отрицаю дар автора, не признаю его художником. А потом, успокоившись, вижу — вся суть в слоге. Ибо посредственный рассказ о том же самом и с тех же позиций оставляет меня спокойным, избавляя от неприятных почему-либо сопереживаний.

Жанр исторического романа очень широк, от попыток художественной реконструкции прошлого до приключений, облеченных в «историю». Иногда, как это делал Л. Фейхтвангер, жанром пользуются, так сказать, в политических целях момента.

…Решал слог автора, побеждавший все. Так, вопреки насилиям над правдой истории, трилогия Г. Сенкевича была очень популярна в России, против которой была, в сущности, направлена. Как видно, художественность решает и в историческом романе.

Исторический роман А. Ш.[13] с Радищевым в роли главного героя привлекает. Все длинное рассуждение о слоге нужно было мне, чтоб понять, почему симпатии к теме, с которой я начал чтение превратились у меня во что-то противоположное, а сам Радищев, фигура трагическая, все более виделся заносчивым эгоистом-резонером. Такое отнюдь не входило в цели автора. Следовательно, это произошло помимо его воли. Допросу подлежит его слог, чем я и занимаюсь ниже.

Роман начинается штрихом природы. («Свинцовое небо, тяжелое и пасмурное, низко нависло над осенним Санкт-Петербургом». И т. д.) Я запинаюсь: коль небо свинцовое, то и тяжелое, а пасмурное? Когда моросит осенний питерский дождик, под которым ходишь весь день, а пальто лишь тяжелеет, то нет низко нависшего, тяжелого, да еще и пасмурного неба, а просто все утомительно серо и мрачно особенной питерской мрачностью, да и тоскливо, коль не спешишь от дела к делу. Да, в такой час невесело ждать, но улицы не тихи (как сказано у автора), а по-питерски насторожены, и еще неизвестно, что они тебе поднесут. И дома не «почти сливаются с мостовой», а просто, если день еще не совсем угас, все видно плохо, как в голом лесу.

В такие дни лица плохо читаются («Глубокое горе и тревога отражались на ее молодом лице»). Но либо глубокое горе, либо тревога на лице… да и не отражаются они, оборот речи неверен описательно, к тому же ох как затаскан!

Невский парапет, и мокрый, и ледяной, и неудобный, — на него не облокотишься.

Плащ. Герои исторических романов постоянно в плащах. Но в какой одежде выходила осенью и в дождь молодая женщина из общества в последней четверти XVIII века? Здесь нужен бы штрих эпохи! А в те годы, да и много позднее, никакая женщина из общества не ходила по улицам одна, а только с провожатым, с мужской, предпочтительно, прислугой или с женской, в крайнем случае.

«Завывал ветер…» Откуда он взялся? Только что были морось, сумерки, тишина. «Сердитые волны»… Откуда? Два штампа и лишь для нагнетания мрака. Нужно ли напоминать, что либо дождь моросит, либо, коль ветер «завывает», то нужен выбор — или дождь усиливается, или тучи расходятся. И опять штампы: «сердце разрывается от горя», «скатывались слезы».

Все это мелочи, мелочи, мелочи… Читатель не замечает. Так ли? Я уподобил бы все такие мелочи, которые мы называем деталями, театральным задникам и декорациям. Они могут быть очень просты, могут усложняться, но они обязаны подчиняться закону сцены. Решает вкус постановщика. Зритель массовый, так же как и массовый читатель, в тонкостях не разбирается — в том смысле, в каком об искусстве судит профессиональная критика. Но если актеры еще могут увлечь зрителя вопреки постановщику пьесы, то писателю, не владеющему художественными деталями, остаются лишь сюжет и читатель, лишенный вкуса.

Нарушая последовательность разбора, замечу, что в отношениях Радищева с Е. В.[14], данных в романе, авторский произвол бесцеремонен. Автор отмахнулся от психологических сложностей и от общественных неприятностей, которые были неизбежны и которые романист обязан разрешать как во имя художественного правдоподобия образов, так и во имя исторической правды.

Вспомним драму Анны Карениной. «Свободная любовь» не только исключает ее из «общества», но вызывает брезгливость у простых людей, для которых связь без брака есть блуд. Брак между зятем и свояченицей был невозможен не только по канонам церкви, но и в соответствии со взглядами всех классов того общества, которому Радищев и Е. В. бросают вызов. «Любодеяние» между столь близкими, по тогдашним понятиям и законам, родственниками могло повлечь преследование, насильственное разлученье и наказанье, например помещение в монастырь на покаяние. «Загсом» в России до революции была церковь, крещение детей было не одним «духовным» актом, но и единственным актом оформления гражданского состояния, ибо без метрики обойтись было нельзя, а метрика выдавалась только после крещения. Дети Е. В. записывались как рожденные от не состоявшей в браке девицы и ни к какому сословию не принадлежали. По практике прошлого, таких детей либо пристраивали (хотя бы фиктивно) в какую-либо семью, где их могли усыновить, либо фактический отец ходатайствовал об их усыновлении. Без удовлетворения такого ходатайства «незаконные дети» не имели не только никаких имущественных прав, но даже не носили фамилии отца. Дети Радищева от Е. В. не могли быть, конечно, и дворянами. Их положение могло оказаться весьма печальным. Можно добавить, что и в наше время громаднейшее число людей предпочитает зарегистрированный брак, на его стороне и законодательство, вынужденное принимать особые меры для того, чтобы интересы детей, рожденных в незарегистрированных браках, были ограждены.

Е. В. и Радищев «сожительствуют», выражаясь по-старому, незаконно, но совершенно беспрепятственно. Все признают эту семью без каких-либо сомнений, даже духовенство. Радищев бездумно производит на свет трех детей, совершенно не заботясь об их будущем.

Единственный раз автор вспоминает реальность — когда отец Радищева кричит про его трех детей от Е. В.: «Они не будут Радищевыми!» И далее опять все забыто. А угроза эта очень серьезная: Радищев должен был бы подавать прошение об усыновлении «на высочайшее имя», и протест его отца сыграл бы роковую роль.

Я не говорю здесь о фактах биографии Радищева. Я гововорю только об изображении личности Радищева в романе. Еще раз напоминаю, что я говорю не о фактах, а об образах в романе. По-моему, автор хочет хорошо относиться к Радищеву, но средства ему постоянно изменяют. Если для него Радищев человек, которого «съела» благородная идея до такой степени, что он не видит окружающих людей, то такое нужно показать художественно, а не заявить об этом. Я не собираюсь навязывать автору точки зрения. Но изображение отношений Радищева с Е. В. ложно со всех точек зрения и должно быть переосмыслено и переписано от первого слова до последнего.

───

«…Из дверей губернского правления вывели Александра Радищева. Обросший, с вытянувшимся лицом, он был одет в потертом камзоле и закован в ручные кандалы…»

«_Конвойные_ вывели», а ниже — «солдат, сопровождавший его»! «Обросший…» Если автору известно, что Радищев со дня ареста в июне не имел возможности бриться до сентября, то он действительно сильно «зарос». Но в таких случаях лицо не «вытягивается». Борода с усами подчеркивают исхудание верхней части лица.

«…Был одет в потертом камзоле…» Либо — «одет в камзол», либо — «был в камзоле».

«Шаги… отдавались в маленьком дворе… правления, обне_сенного_… стенами». Не правления, а дворе, обне_сенном_…

Почему окна правления темны, ведь там остались все чиновники? А на Петропавловскую крепость, особенно на «казематы», никак не похоже. Это как и описания психологического состояния: «…неожиданно возникшие и тут же исчезающие беспорядочные мысли…» И ниже: «…по всему телу растекалась усталость… неотвязные мысли, как осенняя непогодь, холодили душу», — все очень неловко и по многочисленным прилагательным, и по причастным оборотам. Главное же — по случайному набору подходящих к случаю слов.

Но между двумя описаниями внутреннего опустошения, падения духа вдруг: «…невольно подумал, как хорош мир и прекрасна жизнь». Пусть ни к чему «невольно», пусть дальше автор совершенно забывает об этом проблеске, пусть неловко само выражение! Но ведь в этой неловкой авторской обмолвке и есть суть.

Мы знаем, что Радищев и в обморок упал при аресте, и давал объяснения, и каялся, но в объяснениях и покаяниях даже, оставался «при своих». Не гнулся, гнулся — то выпрямлялся. Дело автора знать, принял ли Радищев смертный приговор совсем всерьез или полагал (справедливо), что будет смягчение.

Смягчение же было капитальным. Как сведущий в законе и практике, Радищев должен был понять, что ссылка — не тюрьма даже, а вольное проживание в назначенном месте. Наказание заключено в отрыве от привычной обстановки, знакомых. Сам факт лишения права передвигаться угнетает. Но в назначенной Радищеву форме ссылки, как показывает нам дальше романист, сохраняются быт, слуги, жизненные удобства. Но автору нужен «мученик», и после верного, хоть очень неудачного по форме выкрика «о прекрасных мире и жизни» автор пугает и пугает.

Радищев был «кремень», по-моему. Я не вторгаюсь в права автора. Он волен дать Радищева таким, каким его видит. Я ограничиваюсь разбором художественных средств, слога автора. И с этой точки зрения я обращаю внимание на неудачные выражения, которые уничтожают намерения автора.

«Перед столом поблескивало зерцало — кодекс царского правосудия, вырезанное гравером на треугольной призме…» «Зерцало… вырезанное». Позвольте, зерцало есть весь предмет — треугольная призма, увенчанная двуглавым орлом, с выгравированными на трех образующих ее прямоугольниках указами Петра I, требующими неуклонного исполнения законов. Этот предмет — напоминание чиновникам — долгое время обязательно стоял на столах (а не перед столом) так называемых «присутственных» мест. Но я обращаю здесь внимание на «употребление падежов»: зерцало — кодекс… правосудия, вырезанное!..

«…Сам протянул руки солдатам… надевшим на него кандалы». На кого? На руки или на Радищева?

Подобные обороты не так редки в романе. Странно, что ни автор, ни редактор и корректор не замечали и пропускали такое.

Кстати сказать, дело тут не в формальной грамотности. Не знающий грамоты человек рассказывает грамматически верно. Ведь наша грамматика — от народа, она не искусственна. Но когда автор идет от слова к образу, он путается не только сам, но путает и читающих.

На самом деле, «поблескивало зерцало…». А тремя строками ниже — «радужное сверкание…» Разве поблескивание и сверкание одно и то же?

А уж когда «Радищев гордо принял последнюю процедуру монаршьего правосудия…», то тут и не заметишь, что солдаты, да еще почему-то «нерешительно», надели кандалы не на руки, а на самого Радищева. (Причем автор уже забыл, что выше он представил нам Радищева, закованного в ручные кандалы, а сейчас говорит о надетых кандалах. А ведь это вещи разные. В наши дни наручники надевают. А в те — приготовленный заранее кузнец заклепывал кольцо ударами, заковывал. И расковывали тоже кузнецы (иначе без руки останешься), разрубая кольцо зубилом.)

Подробный разбор громоздок. Слог хромает сильно. То время чувствуется слабо, есть вкус сегодняшний.

Радищев «разрывает книгу» (перед обыском), да еще из тогдашней тряпичной бумаги?! Камин на втором этаже? Вообще же — картинка революционеров, готовящихся к обыску. Но обыска не было. Почему? Радищева берут на улице, перед дачей, и сразу — в крепость. Позже такой прием применялся, чтобы скрыть арест на какое-то время от сообщников арестуемого.

Почему неблаговидно быть чиновником (как полагает автор)? С нашей точки зрения, чиновник того времени, допустим, неблаговиден. Но исторический романист, как и историк, имеет дело с процессом развития общества. «Чиновники» были во всех государствах. Ту или иную эпоху судят по эпохе же. Я склонен осудить любого деятеля прошлого за то, что он не находится на уровне моей современности.

Чиновник может быть лично благовидным или неблаговидным, в зависимости от его поступков, а не того факта, что ему довелось не пахать землю, а состоять на государственной службе.

Так же и Петербург, столица «многострадальной России». Радищев был весьма и весьма образованным, начитанным человеком. И сознательно, и подсознательно его протест исходил из желания лучшего для России, как таковой. Но не в подражание западным странам. Ибо тогда Лондон, Париж, Берлин, Рим, Мадрид были столицами еще более многострадальных стран, чем Петербург. Об этой старой истине писал еще Пушкин.

Скажу несколько слов о четвертой главке, где участвуют Екатерина II, Безбородко (почему-то несклоняемый) и Воронцов. Здесь и личности, и политика. И так же, как с первой страницы, каждый абзац вызывает чувство неловкости за автора и за себя, читающего. Разбор этой главки потребует от меня еще многих страниц. Рецензент имеет право где-то остановиться и стать кратким. Все написанное автором в четвертой главке равно тому, что я мог бы написать хотя бы о свадебных обрядах древних юкатанских майя или о погребении у ботокудов, то есть о том, о чем я где-то и когда-то слышал, но не запомнил и не понял, но зато твердо знаю, что майя (по Энгельсу) находились приблизительно на высшей стадии варварства, как не имеющие фонетической письменности, а ботокуды пребывали еще в дикости, ибо не выработали хотя бы начатков пиктографии.

Я далек от неуместных шуток, по-моему, достаточно перечесть эту главку.

───

Роман был издан пятнадцать лет тому назад. С тех пор в печати появилось немало книг, интересных данных о Радищеве. Автор оставляет свой текст нетронутым. Он сокращает, но как? Так же, как поступают несчастные писатели, вынужденные по прихоти типографий втягивать повешенные строки, убирать абзацы, вычеркивать отдельные слова, дабы сделать объем кратным числу печатных полулистов. Такую работу мучительно трудно делать, когда текст связан, имеет внутренний ритм, внутреннюю связь, то есть в той или иной мере отвечает художественности.

Пройдя этим методом по сорока двум авторским листам расклейки первого издания, автор, в сущности, ничего не изменил. Урезание не есть сокращение. Художественное произведение — не кусок хлеба! А коль хлеб, то каравай. Не отрежь кусок, а перепеки!

Автор идет за Радищевым хронологически, год за годом. И ничего не изменяется. За зимой следует весна, проходит лето, опять осень, опять зима. Совершаются ли события? Формально — да, по существу все остается прежним. Мне кажется, что сам автор не заметил — все «простолюдины», да не они одни, выражают своими речами напряженнейшую революционную ситуацию. Все — атеисты, все против не только установленных порядков, но и против самодержавия.

Начальство благоволит к ссыльному. Исключения — неудачные попытки низших властей чуть-чуть испортить жизнь благоденствующему государственному преступнику, в распоряжении которого не только заморские кофе и деликатесы, но заграничные газеты, книги. Илимск — рай, курорт по сравнению с Вилюйском Чернышевского. Кругом — народ, крестьяне, которые так революционны и так любят Радищева. Чего ему страдать?

Способом сокращения, примененным автором, можно «убрать» еще сотню страниц и еще сотню, но все останется прежним, то есть то, что я назвал слогом автора, не изменится ни на йоту.

Помимо нехорошего русского языка автор, по-моему, весьма неудачно решил вопрос стилизации. Эпоху всегда нужно дать почувствовать, и всегда русские исторические писатели стилизовали и прямую речь героев, и свою, авторскую. Дело это очень тонкое. Вводя большое количество старинных слов, автор рискует сделать своих героев косноязычными, то есть оглупить их. Современная же речь для прошедшего времени звучит режущими художественность неологизмами. Нужен такт, вкус, нужно иметь в своем роде музыкальное ухо. По-моему, например, удачна легкая стилизация той же екатерининской эпохи в «Мировиче» Данилевского. А. Ш., как мне кажется, оказался под чрезмерным влиянием «Путешествия» Радищева — не духа его, а языка. По мнению Пушкина, Радищев лучше владел стихом, чем прозой. С этим легко согласиться не из-за авторитета Пушкина, но читая само «Путешествие». К тому же язык Радищева в «Путешествии» не есть разговорный язык эпохи. И я думаю, что резонерство и нечуткость Радищева, даже известная грубость в романе А. Ш. пришли от влияния на автора не духа, а тяжелого, выспренного языка «Путешествия». Так же как в самом «Путешествии» по той же причине тяжести слога есть и противоречия в изображениях (см. у Пушкина о бедной крестьянке, сажающей в печь хлебы), есть и резкости, и другие недостатки художественности. Нам нужна «душа» Радищева, нужны «смысл», «направление». Вряд ли он сам говорил языком «Путешествия». Он был любим женщинами, имел верных друзей, умел разговаривать и любил разговаривать с простыми людьми. Вероятно, крестьяне, послушав его, не отзывались о нем, как о Базарове. Помните, «астролом»?

То, что неудача создания образа Радищева связана также и с влиянием на А. Ш. слога радищевского «Путешествия», представляется мне весьма вероятным. Во всяком случае, никто, кажется, не видел в Радищеве художника прозы.

Произведения художественные с вымышленными героями и обстоятельствами при переизданиях иногда улучшают шлифовкой языка, но не переработкой сюжета. Роман А. Ш. есть вещь биографически-документальная, сюжет и герои даны историей, в которой Радищев прочно занял свое место. Домышлять и вымышлять, в сущности, нечего, но это ничуть не облегчает труд писателя и вовсе не похоже на подгонку решения задачи к известному ответу. Писателю приходится не прикрываться темой, а подниматься к ней силой своего слога. И тем в большей степени в тех случаях, когда выбор писателя падает на такую фигуру, как Радищев, поставленную на высокий пьедестал наукой и общественным мнением.

Представленная издательству расклейка старого издания книги не может, как мне кажется, никакими переделками, правками, сокращениями, вставками и т. д. быть доведена до печати.

Необходима переработка в настоящем смысле слова, то есть осмысление автором наново героев, линий, психологии, связей, исторической действительности. По-моему, автору следовало бы как бы забыть написанное, иначе вступить в роман, решительнейшим образом изменить композицию, облегчить язык героев и свой собственный, находить эффекты художественные, а не словесные. И так далее.

Это не значит, что я что-то рекомендую автору. Писательство дело вольное: успех возможен, когда рубишь дерево себе по плечу.

ПО ПОВОДУ СБОРНИКА ИСТОРИЧЕСКИХ ПОВЕСТЕЙ

В аннотации повести сборника характеризуются как «глубоко патриотичные», «отображающие величие русского духа». Таковы намерения автора — это верно, и этим объясняется выпуск сборника, стотысячный тираж которого разошелся сразу.

Конечно же, искусство идет от намерения, изнутри, от содержания, от убежденности. Но произведение становится художественным лишь тогда, когда внутренние стремления, когда содержание столь ясны, что находят силы для выражения, то есть форму — в данном случае словесную, такую форму, которая своим правдоподобием внушает нам ощущение достоверности.

И опять думаешь о тайне литературы. Ведь само произносимое, само написанное слово оказывается никак не абсолютным. Слово может быть простым обозначением, названием-этикеткой, но может оказаться и сообщением, которое, связывая меня, читателя, с фактом, способно сделать из этого факта событие. И тогда слово ведет меня к событию, к сосуществованию с воображенными автором героями, со-общая меня с ними (экая глубина в русском слове: сообщение есть сообщение, событие — событие).

Мне кажется излишним указывать на образцы и на теории литературы, вопреки им многие научили себя искусству, но еще никто не был обучен ему на школьной скамье. Учат кое-как критике, поэтому-то и говорят, что искусство трудно, а критика легка.

Верность слова, правдоподобие, сообщение удавались многим писателям, вовсе не «великим». По-моему, средства автора сборника, его «слово», к сожалению, не отвечают благородству его побуждений. У него есть определенная схема, которой он руководствуется во всех случаях, действуя прямо, как топором. Позиция для пишущего необходима, но ограничиваться ей одной — ошибка. Нужно, помимо многого другого, также и изучение вопроса, трактуемого в произведении.

…Если громады нелепиц в трех исторических повестях, входящих в сборник, как-то маскировались удалением времени, то Салтыков-Щедрин — время дедов наших. Его годы изображены в художественной литературе, в написанных нашим, современным языком мемуарах, сохранились газеты и журналы того времени, не говоря уже об архивах.

М. Е. Салтыков принадлежал к одному из древнейших дворянских родов, но своего состояния не имел, и ветвь этих Салтыковых была, кстати сказать, нетитулованная, что автору повести следовало бы знать. Обращение в тексте к Салтыкову «ваше сиятельство» могло носить только характер насмешки.

Не имея средств, Салтыков должен был служить. В 1844 году, по окончании лицея, восемнадцати лет от роду, он зачисляется в канцелярию военного министра. В 1849 году за «Запутанное дело» — ссылка в Вятку, где он чиновник губернского правления, быстро повышенный в чиновники особых поручений при губернаторе. Ссылка заканчивается, и в 1856 году Салтыков, уехав в Санкт-Петербург, получает там должность чиновника особых поручений. В 1858 году назначается вице-губернатором в Рязань. К этому времени он уже широко известен как автор «Губернских очерков» и других сатирических произведений.

В Рязань Салтыков приезжает, по нашему счету, совсем молодым человеком — ему тридцать два года, но за его плечами уже четырнадцать лет службы и у него отличная репутация. Его обширные доклады по ревизиям и другим делам остры и беспощадно-критичны. Его ценят, он получает награды и делает быструю карьеру, что понятно при его выдающихся способностях.

Художник сделал плохую услугу автору и читателям, изобразив (молодого в то время) Салтыкова стариком последнего десятилетия его жизни. Впрочем, и в повести не ощущается полный жизни молодой человек. Но обращусь к тексту:

«…ямщик остановил лошадей… начал простукивать колеса…»

Простукивают колеса железнодорожных вагонов, проверяя бандажи. Но колеса тарантаса?! Набор слов продолжается? Нет, эта остановка нужна для разговора с прохожим мужиком. О чем он рассказывает:

«У одного хлеба нет, у другого — еще чего-нибудь. Просили своего барина оброк сбавить, барщину облегчить… Хотели мы своего барина потрясти, пошли на имение кто с вилами, кто с косой. А он собак спустил и стражу с ружьями поставил…»

В этой выдумке нет живого места. Для крестьянина хлеб был всем без всякого «еще чего-нибудь». Хлеб был и пищей, и товаром на продажу, и кормом скота, и птицы. Есть хлеб — все есть, нет хлеба — ничего нет.

Барщина, оброк. Либо то, либо другое. Помните: «…ярем он барщины старинной оброком легким заменил». Или одно, или другое.

При барщине угодья делились на барские и крестьянские. Крестьянин был обязан отбывать обычно половину недели на барских полях, другую половину — «на своих». Собранное на барских полях принадлежало владельцу, на «крестьянских» — крестьянам. Было много злоупотреблений крестьянского времени на барщине, и в целом для крестьян был предпочтительней оброк — крестьянин «обрекался» платить владельцу определенную сумму в год, за что мог пользоваться своим временем, включительно до дальнего отходничества. Вообще же отношения «оброчные» были весьма пестры. Автор по всей повести соединяет барщину и оброк по причине своего неведения.

Затем крестьянин говорит: «…пошли на имение…» Никто, тем более крестьянин, так сказать не мог. Имение — это все владение, вместе взятое. Можно сказать — на усадьбу. Затем крестьяне с вилами и косами пугаются собак! Да это курам на смех! И какую стражу мог выставить помещик? Дворовых с ружьями? Казаков, что ли? Крестьянин не мог сказать ни одной фразы из навязанных ему автором.

Судя по повести, рязанские помещики — воплощение Салтычихи, а во всей губернии, кипящей крестьянскими восстаниями, властвует революционная ситуация. «Разоблачая» строй, крепостничество, организацию управления, автор не замечает положения, в которое он ставит своего героя, который обязан, во-первых, возбудить уголовное преследование по поводу живописуемых ужасов.

Только что закончилась Крымская война, идет нескрываемая подготовка реформ. Но Салтыков (в повести) несведущ и беспомощен.

…А вот «хозяин губернии»: «Заранее осведомленный (!) о демократических убеждениях (!) Салтыкова, он принял его холодно. Подтянутый и вылощенный, вершитель судеб губернии вышагивал по залу, крутил усы, оглядывая себя в зеркало».

Далее губернатор говорит бессмыслицы, как ему полагается, для разоблачения губернаторов. Но сказать: «Чаще приглашайте советников (чинов губернского правления). Прислушивайтесь к их мнениям», — не мог и глупейший из губернаторов. Автору следовало бы как-то ознакомиться с губернским управлением в прошлом веке. Автор все твердит о «делопроизводстве» в современном смысле слова. Салтыков спрашивал: «Каковы сроки прохождения бумаг?» На самом же деле бумаги не «проходили», губернские правления решали дела (это и было делопроизводством) на основании «положения» в зависимости от характера дела: властью правления коллегиально, или с последующим утверждением губернатора, либо по его указанию. Вообще же губернатор мог сам решить любое дело.

В завершение встречи губернатор «познакомил М. Е. со своей женой, полной, с заплывшими глазами дамой. Она тотчас села за фортепиано и заиграла бравурный танец».

Нелепо, но разоблачать так уж разоблачать. Но тут же попадает и его герою, Салтыкову. Единственно, что он выносит из знакомства с губернатором и его женой, это мысль о губернаторе: «Неумен и выглядит каким-то нарциссом» (!!!)

А вот как он поступает с другой дамой, женой предводителя дворянства: «Она… заново отделала квартиру, напекла жирных кулебяк, а он не пришел в гости…» Так у предводительши пропали и отделка, и кулебяки.

В 1947 году, в Харькове, в военной гостинице, увлеченный своей профессией молоденький фармацевт рассказывал мне по какому-то поводу о ландышевых каплях:

«Они больше для успокоения больного, нужно же врачу что-то прописать. Был в старое время такой анекдот: у одного богача жена пожаловалась на здоровье. Муж сбегал за врачом. Врач ничего не нашел, прописал ландышевые капли и сказал мужу: у нее пустяки, молодая женщина, скучает, вы ей подарите отрез на платье или сводите разок в театр, и все пройдет».

Таковы были былые богачи в воображении моего молодого человека. Такое же представление о Салтыкове и его времени имеет и наш автор.

Его повести у меня вызвали уныние. И нечто вроде испуга: вот ведь как просто можно писательствовать — взял этакую схемку, единую для всех и вся, и прикладывай ее, подобно решетке старинного шифра, хоть к XII веку, хоть к XIX, сойдет. Но зачем?

ОБ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПОВЕСТИ В. А. З.

Как известно из «Королевы Марго» Дюма-отца, герцог Генрих Гиз, соперник короля французов Генриха III (1574 — 1589 гг.) прозывался Балафрэ — от французского «балафр» — шрам. Но откуда свалился этот шрам, современные русские читатели «Марго» не знают, ибо роман того же Дюма «Две Дианы» переводился давно и уже истлел.

Как ни странно, но вопрос о происхождении шрама не разъяснен и соотечественниками Гиза. Беда в том, что в прошлом столетии, но позже Дюма, Мишель Зэвако́ в одном из своих романов о шевалье Пардальянах существенно разошелся с версией «Двух Диан». Не слишком симпатичный у Дюма, герцог Гиз Мишеля Зэвако выглядит, выражаясь языком деда из гоголевского «Заколдованного места», как «нехорошо сказать что», и шрам на его щеке есть неизгладимый след позорной пощечины, заслуженно полученной от одного из благороднейших Пардальянов.

Конечно, мы с вами знаем, что, вне зависимости от степени своей злокозненности, Генрих Гиз есть лицо историческое. Пардальяны же хрониками не замечены. Да и в природе они, пожалуй, не вмещались, ибо подвиги любого из них, при всей убедительности стиля Зэвако, не под силу десятку Тарзанов.

Но не будем спешить с нашей ученостью. Широкий читатель, для которого мы все так стараемся, познает историю из романов, а читает он лишь те из них, которые, прошу извинить тавтологию, — читаются.

В те, для нас дедовские годы, романы Мишеля Зэвако были маленькой долей обширной серии, которую выпускало какое-то парижское издательство. Обложка с бьющим рисунком на меловой бумаге. Внутри — бумага последнейшего сорта, сбитый шрифт, серая краска. Словом, выжат каждый сантим. Зато толстый том, страниц на шестьсот, стоил один франк — двадцать пять тогдашних русских копеек. Кроме «истории», чего только там не было: потерянные дети — найденные, судебные ошибки — исправленные, попранные добродетели — восстановленные, корсары — благородные патриоты, пираты — рыцарственные… Сами французы называли подобные книги литературой для консьержей — хранители парижских домов были богаты временем и бедноваты образованием вообще, эстетическим в частности. Бульварщина? Да, но я опять прошу не спешить.

1951 год. Ленинград. В книжной лавке писателей, в букинистическом отделе, на одной из полок, за первым рядом «серьезных» книг, я нашел притаившуюся стопку этих самых, уже ставших стариной «консьержных» томов. Учуяв во мне эстетский душок, хозяйка отдела поставила меня на место:

— Мне принесли их десятка четыре. Недавно у нас прошла конференция, — была названа научная дисциплина, — и это — остаток. Скоро будет (такая-то) конференция, и академики как всегда придут ко мне и все заберут.

Вероятно, академик иначе воспринимает читаемое, чем консьерж. Но и тому, и другому было приятно встретиться с Пардальяном.

Последняя встреча с Пардальянами случилась у меня в «Юманите». Там печатаются романы с продолжением. Года три-четыре тому назад «Юманите» вызвало из забвенья Мишеля Зэвако. Своего рода объяснением мне послужил отзыв побывавших у нас в гостях французских коммунистов о «Железном короле» Мориса Дрюона. Они осуждали роман. Для них Филипп IV был одним из основателей Франции, а Дрюон дал только ужас, грязь, всяческое зло.

Это длинное вступление оказалось мне нужным для того, чтобы расширить поле беседы о романе, романе историческом. А может быть, и для того, чтобы призвать к некоторой снисходительности и читателей, и романистов — пусть интересы тех и других могут существенно расходиться.

— Снисходительность? — спросит критик, всегда стоявший на стороне «познавательности». И, оставив в стороне не нуждающихся в опеке академиков, он возьмет под защиту «малых сих»: чему рядовой читатель научится у Пардальянов? Где классовая борьба? Где производительные силы? Где, обобщим, исторический процесс в его развитии?

Кое-что по этой части все ж присутствует, скажу я. В лупу нужно искать, возразит мне критик, и я усмирюсь, ибо читатели лупой не пользуются.

И тогда уже без крика мы вместе с критиком начнем обсуждать факт — достаточно стойкий успех пардальянства. Для начала мы в скобках заметим, что нынешние преемники бульварного (да, да) Зэвако, бесспорно (да, да!), отвратительней хотя бы героев «Бобка» Достоевского. Те приглашали друг друга оголиться, а эти спешат сверх оголиться во всех смыслах.

Оттолкнувшись от подобного, как ныряльщики от дна, мы с критиком глянем на пардальянство уже помягче. Мишель-то Зэвако был силен не только в сюжете. Он разил читательское сердце безбрежным героизмом, благородством. И чистотой — не то чтоб секс, нет намека и на эротику. Страсти, конечно, кипят. Но героини в платьях, застегнутых до подбородка, а герои, и утопая в бурных водах, не позволяют себе даже… разуться. А уж речи, которые ныне дозволены даже печатно, им и в мысли не смели проникнуть.

И вот мы с моим двойником-критиком еще раз открываем старую-престарую истину: роману нужен герой, герой и герой!

Увидев героя, читатель способен на широкие амнистии по отношению к писателю. Вплоть до того, что «не по хорошему мил, а помилу хорош».

Большинство, от консьержа до академика, — дистанция огромного размера! — с удовольствием притуляются к какому-либо пардальяну и наслаждаются полетом над бутафорскими безднами. И что интересно — под читательские амнистии подпадает не только вздор, так сказать, документальный, но и более серьезные погрешности писателя по части людской психологии, людских возможностей, никак не допустимые в настоящих, не пардальянских романах. Лишь бы лететь!

Само собой разумеется, что в наше время писать в стиле Зэвако столь же бессмысленно, как живописцу хотя бы копировать византийскую манеру. А искусство остается искусством.

В исторической повести В. А. З. нет героев. Нет, выражаясь более скромно, и действующих лиц. Нет и действия. Все неподвижно.

В. А. З. подражает Чапыгину. Эпигонство — вещь опасная, но не такая уж редкая. И когда в любой ветви искусства мастер-начинатель велик, а его последователи талантливы, то говорят об основателях школы и его учениках.

Чапыгин увлекался, увлекался восхищенно, лепкой могучих характеров. В. А. З. собирает слова, чтоб «показать» сознательно злобное угнетение народа «московскими князьями и боярами». По его замыслу, Москва оплетена густым политическим сыском, по политическим делам идут неустанные пытки. Налицо острейшая революционная ситуация как будто бы.

Нет. «Слова» — это еще не литература. И задаешься вопросом: а для кого это написано, для какого возраста? По облегченной психологии, по сведению человеческой математики к первым двум правилам арифметики — не для детей ли? Ибо, к сожалению, грубо «облегченная» психология иногда еще проскакивает в книгах, адресованных юному читателю. Но по густому пыточному и прочим запасам — для взрослых, которые, как видно, обязаны сделать выводы, что ли, из повествований об унылых, бессмысленных мучительствах?

Выше я говорил о подражании. Но почему бы и не подражать? Ведь обучение есть и подражание. Что плохого, коль я возьму нечто большое, яркое и попытаюсь пойти по пробитой дороге, чтоб добыть перышко из крыла Жар-птицы искусства? Ведь прослыть учеником такого-то даже лестно. Но В. З. не ученик Чапыгина, а эпигон-подражатель, без таланта и даже без крох эрудиции своего образца.

Здесь не место обсуждать Чапыгина. Но уж детали-то он знал, и большие, и малые. Чапыгин не объявил бы Кремль личной царской крепостью, а Романовых — князьями. Такие перечисления, как «князья, бояре, окольничьи и думные чины», у Чапыгина невозможны. Знал он и как работают в кузницах, что лошадей не куют, а подковывают, что кистень — не метательное оружие, и так далее, и до бесконечности. Согласен, Чапыгин — талантлив. Но для собирающегося писать на историческую тему доступно и при самой малой доле таланта добросовестно набраться всяких подробностей…

А не лучше ли обращаться к истории, даже к русской, как к процессу, как к развивающемуся процессу, то есть пользоваться методами исторического материализма? Кстати сказать, у Чапыгина есть этот процесс, не замечаемый поспешными читателями из-за полнокровной сочности письма…

С последней точки зрения, годы правления царя Алексея (показанные в повести В. З.) представляются значительными не только в части народных волнений, какие были и свидетельством, и частью процесса. Изображать массу московского люда дураками, которые злобно издеваются и улюлюкают при виде не по-русски одетых иноземцев, со стороны автора вовсе не умно, такое отношение москвичей даже не анахронизм. Так же не умна и не исторична ненависть самого автора к служилым иностранцам.

На татищевском обеде Петра Первого князь Долгорукий не зря говорит царю Петру, что все его дела были «при твоем отце начаты, да и после него несмысленные люди попортили…».

Разрушение народного хозяйства, большая убыль людей, тяжелые внешние неудачи, падение политико-морального состояния в результате правления Ивана IV завершились Смутным временем. И Русское государство уцелело лишь благодаря изнурительной мобилизации остатка внутренних сил.

Восстановление Русского государства сочеталось с тенденциями модернизации и европеизации, ясно видимыми не только при царе Алексее, но и при Михаиле, и продолжавшимися до совершеннолетия Петра Первого.

В известном смысле, слова князя Долгорукова, приведенные мной выше, слишком категоричны. Годы царя Алексея можно рассматривать как переходные, как время, когда сооружалась платформа, когда расчищалось место. К началу петровских реформ весьма многое было подготовлено и в народе, и в правящем классе служилых землевладельцев.

Таким образом, «упали с неба» не общие линии, направления, цели петровских реформ, а — черты его характера, свойства его личности, придавшие его «эпохе» столь особенный цвет.

Автору что-то, кажется, известно об указанной тенденции времени царя Алексея. Но пользуется он услышанным по-своему, упрощенно.

Пусть В. З. считает возможным трактовать экономику без знакомства с ней, пусть он пренебрегает общим фоном эпохи, пусть не замечает, что правительство царя Алексея, не имея организованного аппарата подавления, как в Европе, легкомысленно взялось за соляной налог, как позже, — за денежную реформу. Пусть. Но он, пользуясь старинным выражением, не знает, «какой рукой крестятся».

(Откуда же, например, «в середине зимы» на московских улицах берутся «грязные ямы»? И никто не видывал, чтоб зимнего улова замороженную рыбу возили в бочонках! Что же касается «ранних обеден», то они в старину, и не столь удаленную, начинались между пятью и шестью часами утра, то есть зимой проходили в темноте, не так, как у автора.)

Прошу поверить на слово, что разбор любой страницы повести по части нелепиц дает такой же улов, как черпак в рыбном садке…

Возвращаясь к тому, с чего начал, — к пардальянам, — я обязан воздать должное Мишелю Зэвако с его литературными соумышленниками. При явном ремесленничестве за свой кусок хлеба, Зэвако знал, «какой рукой крестятся». Его нелепицы были почти лепы, в нос не били, а если и били, то не слишком. Если же вообразить наивно-девственного читателя, принимавшего зэвакинские курбеты за истиннейшую истину, то что ж выносил он? Будь героем на каждом шагу, оборони слабого во имя чести, бей всяческих угнетателей… Не так уж плохо и для нашего дня. «Юманите», во всяком случае, не опасается подносить пардальянов французским рабочим. Была все ж в зэвакинской залихватности искра художника.

По этому поводу, пусть это будет «из пушки по воробьям», приведу кусочек из письма А. К. Толстого, от 11.01.1870 года:

«Художественное произведение… ненамеренно доказывает все истины гораздо лучше, нежели это могут сделать те, что садятся за письменный стол с намерением их доказать посредством художественного произведения».

Странно все ж получается. В наши годы всеобщей грамотности, почти уж всеобщего среднего образования и необычайно расширенного и все расширяющегося высшего образования неужто писателю можно быть без образования?

Памятку, что ли, издали бы для нас, пишущих? К примеру, коль ты говоришь о законе, то этот закон изучи, да и вообще прихвати юриспруденции; кузнеца тронул — не нарвись на молотобойца. И так далее.

А как быть с Историей? Ну, хорошо, пусть Вольтер, как идеалист, уподоблял ее мертвому телу, которому каждый может придать любое положение. Но ведь мы-то который уж десяток лет клянемся материализмом!

Для идеалиста прошлое, история существует только в человеческом сегодняшнем сознании, куда позволительно набивать все, что угодно. Но ведь для нас-то даже сознание есть материальный продукт прогрессивного исторического процесса.

Что же сказать об исторической повести В. З.? Ни одного хорошего слова.

*

«Слово после казни» — не роман, а подвергшееся литературной обработке повествование об испытанном автором в Германии во время войны. Вещь документальная. Шестнадцатилетним юношей автор был вывезен с Украины в Германию на работы. За первые тринадцать месяцев он совершил шесть неудачных побегов, побывал в тюрьмах Лейпцига, Берлина, Гинденбурга, Бойтена, с которой начинается рассказ. Из тюрьмы последнего города его посылают работать в шахту. Он вновь бежит. Тюрьма в Кракове и смертный приговор с заменой вечной каторгой. Концлагерь в Мысловицах. Затем — Освенцим[15].

О чем рассказывает Бойко? В чем суть его книги? По-моему, именно об этой сути ярче всего скажут исторические источники. Ниже я цитирую несколько высказываний Гитлера, в тот же день попадавшие в «Военный дневник Ф. Гальдера», начальника генштаба сухопутной армии Германии (Воениздат, 1968 — 1971).

ВО ВРЕМЯ НАПАДЕНИЯ НА ПОЛЬШУ

18.10.39 г. Не допустить, чтобы польская интеллигенция стала новым руководящим слоем. Низкий жизненный уровень должен быть сохранен. Дешевые рабы… Добиваться дезорганизации экономики.

19.10.39 г. Чистка: евреи, интеллигенция, духовенство, дворянство.

20.10.39 г. Католическое духовенство. В настоящее время невозможно лишить его влияния на польское население.

ПЕРЕД НАПАДЕНИЕМ НА СССР

5.12.40 г. Цель операции — уничтожить жизненную силу России. Не должно оставаться никаких политических образований, способных к возрождению. Русский человек — неполноценен.

17.03.41 г. Мы должны создать свободные от коммунизма республики. Интеллигенция должна быть уничтожена. Руководящий аппарат русского государства должен быть сломлен. В Великороссии необходимо применить жесточайший террор.

30.03.41 г. На Востоке сама жестокость — благо для будущего.

ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ С СССР

29.06.41 г. …русские повсюду сражаются до последнего человека. Лишь местами они сдаются в плен.

8.07.42 г. Непоколебимо решение фюрера сравнять Москву и Ленинград с землей, чтобы полностью избавиться от населения этих городов. Это будет «народное бедствие, которое лишит центров не только большевизм, но и московитов (русских) вообще».

Замечу, как ясно обнаруживается демагогичность нацистского антикоммунизма: и буржуазную Польшу, и коммунистический СССР ждет одинаковое национальное уничтожение, обе страны одинаково обезглавливаются для превращения народов в население, а населения — в рабов.

Я считаю, что, приводя цитаты и рассуждая по поводу них, я нисколько не уклонялся от книги В. Бойко. Именно в том и дело, что «Слово после казни» показывает воплощение приводимых цитат и речений.

Книга В. Бойко — не спор о теориях. И не правдоподобный вымысел. Это отчет о детальном исследовании германского национал-социализма, отчет об опытном исследовании, которое автор был вынужден провести самолично. Он, наделенный дарами памяти и рассказа, случайно остался в живых, один из сотен и, может быть, единственный, на долю которого досталось так много.

Я знаком с русскими и несколькими французскими романами на тему о немецких концлагерях. При всем таланте некоторых авторов, «Слово после казни» стоит значительно выше.

В числе не столь многих русских воспоминаний узников немецких концлагерей «Слово после казни» занимает, по-моему, выдающееся место.

Я считаю, что русский читатель должен и имеет право получить эту книгу. Эта книга останется живой долго, очень долго. Даже когда пройдет много времени, когда смягчатся воспоминания и прошлое станет историей. Свидетельства, подобные книге В. Бойко, сохраняют постоянную высокую ценность. Их разыскивают историки, писатели. И очень многие простые читатели, которые хотят услышать голос, живой голос отошедшего времени.

*

Этот роман есть настоящее литературное произведение, плод мысли не подмастерья, а мастера, знающего, что он хочет сказать, владеющего своими средствами выражения. Роман Д. Б.[16] имеет право на жизнь, и последующие мои соображения — не навязывание чего-либо автору, а мои личные мнения и ощущения, вызванные чтением романа.

О ЯЗЫКЕ. Меня самого тоже увлекает стилизация речи под старину, и она мне дается легко — берешь некий настрой, и речь вяжется как бы сама, пишешь с увлеченьем, с удовольствием. Конечно, исторический роман как бы обязан дать читателю ощущение удаленности во времени, но как, какой мерой? Ведь одновременно тот же роман должен дать читателю возможность сопереживаний, поэтому его героям не следует превращаться в музейные экспонаты. Личный опыт отвратил меня от увлечения стилизацией. Как бы ни тонко, как бы ни осторожно я отходил от нынешней литературной речи в сторону древней, как бы точно ни вводил я элементы древней речи в мое повествование, язык его будет в сущности испорченным русским языком. И герои мои, пользующиеся таким испорченным языком, будут снижены как личности.

Мне приходилось, бывать в дальних углах, где ярко сохранялись особенности местной и старинной речи, в том числе и «цокающей». Коротенькие дни затруднений уха — и препятствие исчезало полностью, особенности речи становились незаметными, оставалось же действительно нужное и единственно существенное: общение личности с личностью. И в воспоминаниях оседали не особенные, старинные либо местные слова и акценты, а смысл, суть, людская сущность. Но ведь это тогда, когда живешь с людьми, беседуешь с ними, ибо общенье не ограничено одними звуками речи. Совсем иное, когда эти звуки изображены буквами в чуждых глазу сочетаньях — люди «отстраняются», отдаляются, «чужеют».

Я думаю, что в историческом художественном произведении следует избегать новых слов, особенно иностранных, как план, горизонт, избегать таких оборотов, как «властью судебной», «слухи о войне начались», «язык другой» (язык в смысле речь), «налогами не давили» или «организовываться».

Думаю, что не только допустим, но даже желателен некий особенный настрой речи, который давал бы привкус эпохи, давал бы его осторожно, как ненавязчивый запах. Так как мешать читательскому восприятию опасно, даже если он и примет авторский стилизаторский изыск.

И еще — за истекшие пятнадцать поколений мы, люди, ни в чем, как люди, не изменились. Речь же изменяется быстро. И язык XV века вполне заслуживает хорошего перевода. Не следовало бы людей таких же, как мы, делать провинциальными, косноязычными.

О КЛАССОВОМ РАЗДЕЛЕНИИ. Когда через сто лет после описываемых Д. Б. событий Иван IV отбирал себе из старого Государева двора людей в затеянный им новый двор, Опричный, то личной проверке, такому же процеживанию через «спецотдел», как дворяне, подверглись и многочисленнейшие рабочие, все эти псари, конюхи, квасники, помясы и прочие. Дело в том, что у нас на Руси только с Петром Первым пошел разрыв в быту, речи, мировоззрении между сословиями, из которых высшее стало воспитываться, учиться, образовываться по некоему среднеевропейскому образцу. Старорусский, допетровский интеллигент, даже при высокой, утонченной своей книжности, был по всем статьям куда ближе помянутым квасникам и помясам, были они друг другу во всем куда понятнее, чем, скажем, екатерининский гвардии сержант Державин своему крепостному камердинеру. Старинные «верха» и «низы» одинаково понимали добро и зло, смысл поступков, видели в одном и том же правду и неправду, словом, сходились в главном и частном, воспринимая жизнь одинаково. У Д. Б. читаю:

«…то был наемный сброд, сироты и пропойцы, разорившиеся ремесленные и купецкие дети, худые мужики вечники, кого за полгривны наймут бояре ради вечевых и судных дел своих, вольница новгородская, всегда готовая на гульбу и смуту, хватающая чужое добро на пожарах… шильники, ухорезы, городская сволочь и рвань».

Мне кажется, что нет оснований представлять себе Новгород тех лет как общество, достигшее классового расслоения вполне капиталистического типа. Бедность и богатство тех лет, по-моему, осовременены автором, он часто и в городе и в селе, невольно, конечно, видит, угнетенного пролетария.

Выражение «худые мужики вечники» донесено нам источниками как бранное, употреблявшееся верхушкой по отношению к массе, решавшей дело своими голосами.

Не могу согласиться и с характеристикой ушкуйников. «Добрая слава лежит, худая — бежит». Мы хорошо наслышаны в части эксцессов ушкуйников. Однако ж громадный край до Урала был освоен не «городской сволочью и рванью, выкидывавшейся в беспощадных походах», а в терпеливой цепкой экспансии. На эксцессы одной ватаги приходились десятки и десятки других, делавших свое, усаживавшихся на местах без шума. Лет пятьдесят тому назад я застал в бывшей Хлыновской, тогда — Вятской, ныне Кировской области остатки гибкой новгородской экономики: холодно, мочливо, хлеб родит плохо, зато травы сильные, скотины полно, молочные скопы, мясо, кожевничество, а сверх того — столярное дело. Столяры, известные на всю Россию поделками из березовых наплывов и корня, работали до революции не только на внутренний рынок. По договорам и рисункам заказчиков поставляли мебель за границу. А сельская кооперация была сильнейшей в стране, о чем свидетельствую как очевидец.

Я не упрекаю автора. Слишком непросто нам, воспитанным нашим временем разрыва с прошлым, обращаться к временам, когда богатый еще не был капиталистом нашего понимания, а бедный не был пролетарием в том же понимании. В числе прочего приходится твердить себе, что в прошлом, при обширности земли и не тронутых еще богатствах природы, по былому малолюдству, человек сам по себе был ценностью, ибо лишь его деятельное присутствие обращало природу на службу людям. Решали свойства характера, удачливость, просто случайности. Человек мог уйти, мог пересесть на незанятое место, мог наняться по договору, мог даже найти для себя выгодным продаться в холопы на срок или навсегда. Напомню в этой связи слова Ф. М. Достоевского:

«Пушкин первый объявил, что русский человек не раб и никогда им не был, несмотря на многовековое рабство. Было рабство, но не было рабов (в целом, конечно, в общем, не в частных исключениях) — вот тезис Пушкина. Он даже по виду, по походке русского мужика заключал, что это не раб и не может быть рабом…» («Дневник писателя», декабрь 1877 г.)

Д. Б. модернизирует социальную обстановку. Так, посадник плотницкого конца, богач и вельможа, скрываясь в глуши, не упускает надбавить оброка пахарю, который сам поднял обжу нови сверх полученной от владельца готовой пашни. Здесь богач выступает в роли мелкого кровососа и в ярком контрасте с холопом, который действует в разоренной деревне по-рыцарски.

По поводу отношений землевладельца и пахаря нужно сказать, во-первых, что крестьянский двор тех лет обычно не осиливал обработку и одной обжи (15 десятин). Во-вторых, смысл договора пахаря с владельцем земли заключался в том, что пахарь садился на готовый участок (деревья и кустарник выкорчеваны, дернина уже продрана — новь поднята), получая право занять те или иные постройки, инвентарь, семена, пособие на прожиток до урожая и так далее. Дань-оплата владельцу зависела от перечисленного. Это был договор аренды, сохранившийся у нас до революции, существующий в капиталистическом мире доныне.

Понятие «холоп» было широким, обозначая не одного личного слугу. Иван Третий, распуская дворы опальных бояр, таких, как Басенок, Салтык Травин, братья Тучки-Морозовы и другие, отпускал рабов на волю и выбирал лучших из послужильцев, зачисляя их на службу и давая поместья, с которых они должны были служить. Так, по неполным данным писцовых книг, из испомещенных в Новгороде в конце XV века и в первых годах XVI века двух тысяч служилых — сто пятьдесят были из «холопов» опальных московских бояр и сорок — холопами новгородских бояр, лишенных своих вотчин.

О РОЛИ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ. Говорить о церкви нам всем очень трудно. Нам слишком близки воинствующий атеизм, борьба с религией, особенно с православием. (Почитайте, как легко и умно Расул Гамзатов говорит об имаме Шамиле.) Помню, как лет десять тому назад солидный доктор исторических наук, автор многих трудов, в своем выступлении с усмешкой по адресу чьей-то наивности заметил: «Такой-то положительно отозвался о роли церкви (речь шла о XIII веке), а ведь у нас сейчас борьба с религией».

Для нас просто как для граждан, тем более — для пишущих, необычайно тяжко приступить «без гнева и изучая» к вопросу о месте православной церкви в нашей истории. Прошлое вольно и невольно поворачивается нами как удобный склад аргументов для нынешней полемики.

В годы романа Д. Б. безрелигиозных народов не было, и трудно представить себе русских иначе как православных: допустить, например, что были бы они католиками или магометанами. Для меня такое невозможно, но тут же является и вопрос: а не была бы историческая участь Руси совсем и совсем иной, будь наши предки папистами, мусульманами? Да, удел наш был бы совсем иным, это бесспорно. На эту тему можно сказать много. Ограничусь здесь тем, что православие, сменив в нашей древности предыдущий культ, который тоже имел предшественников, во взаимодействии с духом народа стало именно русским православием и оказалось неотъемлемым в общем развитии русской и российской культуры, государственности. Проявления православия отбросили предостаточно теней, которые нам видны легко и только на которые нам хочется указывать. Но, по-моему, подобная война с исторически отжившим в наши дни уже не нужна, мы лишь искажаем историю, оглупляем и принижаем наших предков. В свое время православная церковь выражала и поддерживала этику, способствовала образованию, сыграла большую роль в развитии эстетики, работала на единство народа. Последнее мы склонны совсем забыть. Пустынножительство, посредством которого монастыри появлялись в удаленных, незаселенных местах, заметно способствовало заселению севера и северо-востока. Рассматривать это явление, так же как и дальнейший рост монастырского землевладения, именно как результат монашеской жадности будет уж слишком простеньким решеньицем.

XV и XVI века были периодом сильного и быстрого прироста монастырского землевладения. Некогда богатые вотчинники давали в дар или продавали свои вотчины монастырям и церковным владыкам, условно и безусловно; инициативу проявляли не монастыри, а дарители. Причем за десять лет террора Ивана IV дарения и вклады составили приблизительно столько же, сколько было за сотню предыдущих годов. Грозный спохватился, запретил, но было уже поздно. И возросшее монастырское землевладение стало помехой землевладению государственному — поместному.

Для нас сегодня непонятна посмертная забота, с которой наши предки относились к своим кровным, особенно к родителям и детям. Христианское погребение, неприкосновенность могилы, церковное поминовение и службы за упокой души облегчали загробные испытанья. «Устроить родительские души» хотел каждый, от боярина до крестьянина, и очень многие люди всех сословий охотно шли на большие жертвы для такой высокой цели. Наилучшим местом погребения (прах не потревожат) было за монастырской оградой, так как монастыри лучше следили за кладбищем, чем приходы. Потом — запись в монастырский синодик на вечное поминание: список имен читался беспрерывно «от доски до доски», изнашивался, переписывался — «пока стоять монастырю». По силе дарителя, то есть в зависимости от размера вклада, предусматривались особые службы в определенные дни года, раздача милостыни, «столы для нищих»…

Церковь давала верующим духовный свет, надежды, утешенья. Я, человек своего времени, говорю о таком «со стороны», но обязан удержаться от высокомерия. Упомянутые мною свет, надежды, утешенья суть нечто, необходимейшее каждому. Но — неопределимое. Очень и очень многие наши предки получали это неопределимое от своей религии. Как и утверждения, как и напоминание о позитивной этике, без чего, — без этики, — обществу не прожить.

По оскудении своего древнего культа греки и римляне сохранили себе Фатум, великую опору, ибо бесконечно легче принимать любые бедствия, унижения, гибель всего как проявления непобедимой воли Фатума, действующего через Тиберия, Нерона, варваров, чем как проявления личной воли Тиберия, Нерона, варваров. Не исключая борьбу, такое утешало побежденного: «Стало быть, я повержен непобедимым Фатумом». Большие личные потрясения вызывают иногда неожиданные следствия. Так, в жизни П. Л. Лаврова (1823 — 1900), ученого, философа, социолога, последовательного атеиста и народовольца, была страница, по которой скользят его биографы. В эмиграции, где Лавров был с 1870 года, он потерял любимую женщину, и горе на время заставило его изменить атеизму.

В связи со всем сказанным интересны мнения современной эволюционной генетики. Привожу несколько выдержек:

«Есть основание считать — в наследственной природе человека заложено нечто такое, что вечно влечет его к справедливости, к подвигам, к самоотвержению».

«…Последний миллион лет и в особенности последние десятки тысяч лет эволюции создали какой-то преемственно передающийся комплекс наследственных этических реакций, придавливаемых (но все же существующих) в условиях крайних, предельных, но реализующихся в нормальных условиях».

«Под названием «совесть», «альтруизм» мы будем понимать всю ту группу эмоций, которая побуждает человека совершать поступки, лично ему непосредственно невыгодные и даже опасные, но приносящие пользу другим людям».

«Комплекс этических эмоций и инстинктов, подхватываемых отбором… оказывается необычайно широким и сложным, а многие противоестественные, с точки зрения вульгарного социал-дарвинизма, виды поведения оказываются на самом деле совершенно естественными и наследственно закрепленными. Поэтому свойственное человеку стремление совершать благородные, самоотверженные поступки не является просто позой (перед собой или другими), не порождается только расчетом на компенсацию раем на небе, чинами, деньгами и другими материальными благами на земле, не является лишь следствием добронравного воспитания. Оно в значительной мере порождено его естественной эволюцией…»

«…Естественный отбор не создал и не мог создать самую этику, но он вызвал такие перестройки наследственности, на основе которых у человека складывалась восприимчивость к определенным эмоциям и этическим началам, способность к этическим оценкам, к восприятию этических оценок, более того, потребность в этических оценках».

«Жажда знания и понимания обуревала людей всегда. Если она уводила в жречество, монашество, знахарство, шаманство, алхимию, талмудизм, кабалистику, сектантство, то она не создавала непосредственных материальных благ. Но даже эти искатели истины и религии, обреченные тем самым на научное бесплодие, нередко цементировали свои племена и народы этическими нормативами, ослаблявшими внутриплеменную борьбу, а своим жертвенным примером возбуждали добрые чувства, гаснущие в суете».

«Поражает воображение быстрота, с которой завоевали доверие миллионов, десятков и сотен миллионов людей религии и учения, выступавшие под флагом человечности и справедливости. Поражает воображение длительность власти этих религий и учений. Очевидно, они находили резонанс в уме и чувствах подавляющего большинства людей всех времен и народов. И если религии сохраняют поныне свою власть над сотнями миллионов, то это в немалой степени объясняется тем, что церковь эксплуатирует свойственное человеку, но часто поруганное чувство справедливости».

«Таким образом, закон естественного отбора… породил и закрепил эмоции величайшей нравственной силы».

«…Можно с большой долей уверенности утверждать, что эмоции человечности, доброты, рыцарского отношения к женщинам, старикам, к охране детей, стремление к знанию — это те свойства, которые направленно и неизбежно развивались под действием естественного отбора и входили в фонд наследственных признаков человека».

«Чтобы понять значение этого направленного естественного отбора и вызываемых им перестроек наследственной природы человека, вспомним высказывание Ф. Энгельса о том, что определяющим моментом в истории является производство и воспроизводство самой жизни, имеющие две стороны: с одной — производство средств жизни, а с другой — «производство самого человека, продолжение рода». Обычно помнят лишь первую часть формулы, но именно во второй ее части, в закономерностях производства самого человека, продолжении рода, таятся среди всех совокупности причин и причины наследственного закрепления тех якобы противоестественных человеческих эмоций, эмоций человечности, самоотверженности, благородства, жертвенности, непрерывное восстановление которых остается подчас загадкой или представляется алогичным с вульгарно-материалистических позиций».

Таким образом Д. Б., видя в роли старой русской церкви только одну сторону, вряд ли справедлив не только исторически, но и с точки зрения современных естественных наук. В частности, мне кажется, что он незаслуженно жесток к преподобному Зосиме.

О МОСКОВСКОМ ГОСУДАРСТВЕ. Составят ли великороссы единое государство или земля будет по-прежнему делиться на уделы, терпя беды от раздробленности? История поставила этот вопрос в 1431 году с началом борьбы между внуком Дмитрия Донского, великим князем Василием, в дальнейшем Темным, и его дядей, князем Юрием Дмитриевичем Галичским, и разрешила положительно с окончательной победой Василия в 1453 году.

Князь Юрий, быстро двинувшись на Москву, застал в. кн. Василия врасплох, разбил его на Клязьме, сел на великокняжеский стол в Москве и, вопреки некоторым советам, отпустил Василия на удел в Коломну. Тут и обнаружилось особое явление: к Василию стали съезжаться бояре и слуги со всего московского великокняжения, а в самой Москве они же «стали отказываться от князя Юрия и отъезжать в Коломну от мала до велика». Князь Юрий, чувствуя себя покинутым, не нашел иного выхода, как вернуться в свой Галич. И в дальнейшей долгой борьбе служилое сословие решало вопрос, стать ли Великороссии через московское великое княжение с наследованием от отца к сыну единым государством или дробиться по-прежнему. Победа Москвы, победа идеи единства были результатом не так «великокняжеской политики», как стремления к единству всего служилого дворянства, в том числе — и очень заметно — его высшего слоя, боярства.

Неправильно видеть в Юрии Дмитриевиче или в его сыне Дмитрии Шемяке сознательных сторонников удельного строя, раздробителей Руси. Ведь сами московские великие князья — Донской, Василий Темный и даже Иван Третий — по-родственному наделяли своих сыновей уделами, и каждый из трех дал по четыре удела. Против уделов, помимо московских князей, работали иные силы, стремящиеся к объединению.

Двор московского великого князя складывался исторически, постепенно и очень прочно из слуг местных и приезжих. Они по времени начала службы, по приносимой боевой репутации и по личным заслугам располагались в известном порядке, в котором учитывалась и «служба» отцов. Двор великого князя был медленно страставшимся, прочным аппаратом власти. Меньше всего он был случайным сборищем случайных людей. Здесь каждый обладал своим «местом и честью», которыми все дорожили и считались между собой, с которыми считался и великий князь. При таком порядке приход к власти князя Юрия Дмитриевича или Шемяки разрушил бы все сверху донизу. Ведь «князь со стороны» не мог не дать преимущества своим дворянам, не мог не сломать столь ценный его участникам местнический строй. Служебные и землевладельческие интересы прилепляли московское дворянство к Василию Темному. Великокняжеская верность этого дворянства была важным (или важнейшим) стимулом преодоления разрозненности Руси.

Падение Новгорода было неизбежным, действовали силы, неотвратимые, как Фатум древних, и такие же неумолимые. Конфискация земель житьих людей, бояр, церковных и монастырских дала московскому правительству большие угодья, населенные, с заведенным на них хозяйством. Часть новгородцев высших сословий погибла, другие были сведены в Москву, испомещены и перешли на положение рядовых детей боярских. Взамен их на новгородских землях усаживали москвичей из числа старых служилых людей: ни один человек из недавно присоединенных к Москве княжеств Тверского, Ярославского, Рязанского в Новгороде испомещен не был. В вотчину землю никто не получал. Давали поместья размером от 20 до 60 обеж, то есть от 300 до 900 десятин пригодной под пашню земли, не считая угодий к ней.

Еще сравнительно недавно в относительно небольших княжествах отношения князей и слуг носили личный характер. При Иване Третьем было уже совсем другое. Его опору, его административную силу составляли многие тысячи слуг разных чинов. Подавляющее количество их было безличной для великого князя массой детей боярских, рыцарей по-западному, обязанных пожизненно и безусловно нести военную службу и исполнять некоторые административные обязанности «со своих поместий». Неисправность по службе лишала права на пользование поместьем, и эта строгая зависимость должна была очень быстро уничтожить в среде московских служилых людей память о былой дружинной вольности. Вместе с тем в поместьях возрастали поколенья безземельной молодежи, воинов, с отрочества навыкавших «ратному делу». Они стремились и сохранить, и повысить свой социальный уровень, а средство было одно — государева служба и успех в ней. В них Москва находила надежную добровольную силу для своей экспансии.

Если понимать свободу личности как возможность вольного выбора занятия, места жительства, хозяина, покровителя, руководителя, вождя, — я делаю примерную наметку «показателей свободы» для исторических конкретностей, в которых развернут роман Д. Б., — если иметь в виду возможности отдельного, независимого существования — в той же конкретности — какого-либо общества, в данном случае или удельного княжества, как Рязань, Тверь, Ярославль, или республики, как Новгород, то к концу XV века и первое, и второе заметно убывают. Московское государство усиливалось, а коэффициент свободы, если можно так выразиться, естественнейшим образом падал.

(В скобках замечу, что ликвидация отдельных великокняжений и уделов незаметно лишила служилое сословие права отъезда, то есть вольного выбора князя, в удел которого беспрепятственно мог отъехать служилый. Оставалась возможность перехода в другое государство, но это уже было бегством, изменой. Служилое сословие, от думцев до детей боярских, оказалось закрепощенным на службе, и судьба каждого зависела от служебной исправности. Крестьяне, сидевшие на поместной земле по договоренности с помещиками, пользовались правом свободного перехода еще столетие, а затем пришла и их очередь…)

Именно эту окраску времени, этот мрачный свет я ощущаю в романе Д. Б. В иных повествованиях есть присутствие солнца. В других — небо закрыто и солнечные лучи не пробивают крышу туч, пусть автор, по необходимости рассказа, упоминает о солнечных лучах, о ласковой зелени луга. Так, нет солнца в «Соборе Парижской богоматери» В. Гюго, нет солнца и в романе Д. Б. Автору жаль вольного Новгорода, отсюда и окраска романа.

Москва в романе встает образом могильной плиты, поднимающейся над Новгородом. К Москве автор пристрастен во множестве мест. Но мне самому, вопреки всему, жаль Новгорода, и то, что он пал жертвой исторического процесса, не умаляет жалости. Сказанное же о мрачной окраске романа — никак не упрек таланту Д. Б.! Окраска свидетельствует о художественности.

Да, жаль Новгорода, но Д. Б. несправедлив к Москве, к Ивану Третьему, который не так уж был хищен и был больше слугой, чем пружиной истории. «Собирание Руси» было в целом положительным процессом. В этой связи небезынтересно дать исторический разрез по горизонтали, поглядеть, что же было в других местах.

Во Франции — Людовик XI (1423 — 1483). Раздражил феодалов и потерпел поражение при Монлери от «Лиги общественного блага», после чего был вынужден удовлетворить требования феодалов. Затем он был разбит Карлом Бургундским; мир на тяжелых условиях. После гибели Карла в борьбе со швейцарскими кантонами, Людовику удалось захватить часть Бургундии. В борьбе с графом Арманьяком Людовик овладевает его землями на юге. Смерть бездетного короля Неаполя и Прованса дает Людовику Прованс, Анжу и Мон. Процесс, происходящий во Франции, напоминает наш, русский, в смысле собирания, но протекает с большей кровью и с меньшим успехом.

В Германии — Священной Римской империи германской нации — только что закончены разрушительные гуситские войны, в которых империя была бессильна против крестьянских ополчений. В Чехии и Венгрии появляются национальные короли. Внутриимперские войны не прекращаются ни на день: саксонцы, франконцы. Все против всех, причем какая-либо общая цель отсутствует.

В Англии — тридцать лет войны Алой и Белой розы, Ланкастеров и Йорков. Десятки крупных сражений и сотни стычек, переменное счастье и удача каждой стороны знаменуется истребленьем побежденных. Цель? Только власть, иной не находят английские историки.

На многострадальной Руси XV века жилось все же лучше, чем в Европе. А что касается меньшой братии, то ей у нас было несравненно легче, чем в Европе. Поговорка: «На Руси от голода еще никто не умирал» — не так хвастлива: коль не случалось особого бедствия, люди не голодали. Жили почище, мылись почаще, посему не было нужды в особых законах о прокаженных, которые в особой одежде бродили по Европе толпами. В Европе самый малый сеньор имел право наказывать на теле, а чуть больший — право смертной казни. Русским же дворянам-помещикам было записано: «А доспеет пусто (именье запустеет от людей), и ему самому платити великих князей дань и посошная служба самому, а от великих князей в том быти ему в опале».

Иван Третий в романе напоминает Ивана Четвертого, о чем говорит и сам автор. Нет, все же не то. Старики думцы, помнившие Ивана Третьего, сравнивая его с внуком, говаривали: «Тот встречу (возраженья) любил, а этот и слова противного не терпит». Вспоминали, что дед решал дела, широко совещаясь, а внук: «Одним-двумя у своей постели». Стрига Оболенский в романе Д. Б. думает, не перешепнуть ли ему Ивану Третьему, при случае, смелое слово князя Холмского. И здесь не то. Перешепты пошли в ход при Иване Четвертом. Кстати сказать, Иван Третий выдал свою дочь Федосью за сына князя Холмского.

Да, жаль Новгорода. Но ведь и до последнего нашего дня мы не знаем ни одного конфликта, который разрешился бы не силой.

Иван Третий был собирателем Руси, его дело было объективно прогрессивным, положительным. Этого, к сожалению, в романе нет, а написан роман талантливо, хорошо. Поэтому читатель закроет книгу с мыслью о том, как страшно было жить в старину на нашей обездоленной историей родине. Еще одна книга о сплошном бедствии.

Один немецкий поэт говорил, что в средневековье жилось страшновато, были всякие рыцари-разбойники, грабили, хватали проезжих на дорогах, однако ж люди друг к другу в гости ходили, танцевали, пели, молодежь занималась ухаживаньем. Источники сообщают нам об усилиях московской администрации, о смотрах служилых, о строгих придирках дьяков. Но была эта администрация по своей силе и проникновению куда как далека от современной. Ее действия встречались с охотой, и все эти люди, служившие от «новика» в пятнадцатилетнем возрасте и до полного старческого бессилия, в подавляющем большинстве своем действовали, подчинялись сознательно, ценя службу вовсе не из-за одной необходимости «кормиться» от нее.

Иван Третий покончил с татарами. А Новгород, пусть с переломом, с жесткой встряской, с выворачиванием рук, он сохранил живым, жизнеспособным.

Подлинное падение Новгорода произошло в дико-бессмысленном погроме, учиненном Грозным в 1570 году. Жесточайше-циничная насмешка этого ужасающего события заключалась и в том, что первыми жертвами истребленья явились потомки «лучших московских людей», испомещенных в Новгороде Иваном Третьим. Новгород пал по-настоящему, навсегда не из-за покоренья его Иваном Третьим, но из-за погрома Грозного.

Поэтичный эпилог романа, с образом новгородца, прижившегося вопреки всему на беломорском берегу, где и земли-то нет, а есть лишь камень да рыба в ледяной воде, лучше подошел бы к повествованию о погроме Грозного.

*

…В подзаголовке повесть Н. Б.[17] названа атеистической хроникой, что предполагает документальность ее. Диапазон писателя-документалиста очень широк. Документальны картинки П. Корягина в «Известиях», документальны «Столкновение в океане» Москау или «Обыкновенное убийство» Т. Капоте. Закон документального жанра — верность факту, верность событию, действительно имевшему место в жизни. Честный репортаж. Плюс верность жизни по-писательски. Иначе говоря, я верю Корягину не только потому, что «Известия» зря не напишут. И верю Москау или Капоте не только потому, что они твердо стоят на добытых следствием и судом данных. В больших ли, в малых ли формах документальной прозы исследователь объединяется с художником.

Из повести Н. Б. я узнал, что молокане, иеговисты, пятидесятники, скопцы, униаты, православные, католики — все они очень, очень, очень плохие. Кроме того, все эти христиане и христианские секты состоят из очень, очень, очень глупых людей, ибо ими как хотят вертят и куда угодно поворачивают весьма злодейские, но в делах вовсе не такие ловкие Ануфрии и иже с ним. И писателю нужно быть исследователем, тем более документалисту. А уж врага-то нужно особенно изучать.

Мои сведения о сектантах связаны с участием Л. Н. Толстого в эмиграции молокан в Канаду. Кстати, молоканами их называли за отказ от мяса, но сами себя они называли как-то иначе. Сектантов было много, разных «согласий», и эти согласия друг от друга замыкались не меньше, чем от церковников. Н. Б. не исследовал ни истории, ни нынешнего сектантства. Кто у него за «религиозной завесой»? Не молокане, так как мясо едят. Не скопцы, ибо у тех «печать» была благом, а здесь — садическая казнь. Есть и хлыстовщина, но тоже какой-то частью. Повторяю, вопрос автором совершенно не исследован, и бьет он мимо цели. Атеист не найдет в повести аргументов. Церковник останется на своем: вне церкви — мрак. О влиянии на сектантов говорить не приходится, сектант тверд в букве, и сбивать его нужно «на суть», а сути у Н. Б. нет.

Рассматривать повесть Н. Б. как документальную никак не приходится.

Литературные средства Н. Б. весьма примитивны, художественным произведением его повесть назвать нельзя.

Вероятно, Н. Б. надо бы согласиться с тем, что писателю следует уметь изображать живых людей, то есть действующих в сообразии с человеческой природой, и знать все, о чем пишешь. Из последнего вытекает тематика: самые величайшие писатели не писали о том, чего не знали.

*

К моему удовольствию, автор не наклеил этикетку на свое произведение. Но все же это — фантастика, или, как говорят ведающие литературой специалисты, «принадлежит жанру научной фантастики»[18].

Очень помню, как в недавние годы этот жанр вымаливал себе местечко хоть под луной. Помню суровые наставления «Ищите тематику в перспективных планах научных институтов». И лозунг — «на грани возможного». И — «нечего лезть на Луну».

Первый спутник произвел переворот. Но тогда наши фантасты, во всяком случае наиболее заметные, старались помещать в центре своих произведений нечто научно-техническое, заботясь оставаться в научных параметрах текущего дня. Неосторожных ждал разгром в печати. Держатель научной степени утверждал, что «описываемого быть не может», и имя неудачника включалось в обзоры как пример дурного поведения.

И. А. Ефремову сошла с рук алмазная труба на Дальнем Востоке, когда о тамошних алмазах еще и не мечтали. Но тогда же кому-то сильно попало за уральские алмазы, которые впоследствии тоже нашлись.

Я напоминаю о тех днях не случайно. Дело в том, что, требуя «научной чистоты» от фантастов, им давали «скидку на жанр». Сумеешь подать научно-техническую часть, и остальное тебе простится. Конечно, «ведущие фантасты» на словах и на собраниях от скидки отмахивались. Однако же на деле считали возможным ставить около техники фигурки плоскокартонные. Читатель же, особенно молодой, вкус которому портили, прощал, в увлечении техникой, литературную беспомощность авторов.

Все это мне вспомнилось по контрасту с повестью А. П. Я. У автора есть будущее в каком-то заметно большом удалении от нашего времени, пятисотэтажные дома, ветробусы и даже разум ученого, свободно витающий с научными целями — дабы познавать тайны жизни, воплощаясь в живые существа.

Фантастика? Да. Но все мной перечисленные и другие атрибуты фантастики суть лишь способы, приемы. Не в них дело. Они нужны автору так же, как режиссеру театральный реквизит, которым пользуются, чтобы зритель увидел суть, сущность.

Пересказ содержания художественной вещи скучен, неблагодарен. Повесть А. Я. — о любви мужчины и женщины. О разнице между одним и другой. Где-то Честертон говорит, что мужчина должен глядеть из окна дома наружу, женщина же — глядеть в дом, то есть мужчина уходит, приходит, а женщина остается дома. Нечто подобное есть и у А. Я., но, конечно, без ливня честертоновских парадоксов. Ведь на самом деле есть разница между «он» и «она», и должна быть, пока «род человеческий не прекратится».

«Мужчина рубит, корчует, разрезает землю и бросает семя. Женщина собирает жатву, сохраняет семена и образует». Это не из Честертона и А. Я., а из старинных речений.

Древний конфликт, о котором каждое поколение поет своим новым голосом, служит содержанием повести. Естественно-хороша дымка печали, ощущаемая в тексте.

Повесть можно было бы назвать изящной, хотя это слово сейчас звучит не веско. Язык смел, приемы слова интересны.

Кое-что мне лично не совсем нравится. Я подчеркнул слово, чтобы указать на мое собственное ощущение. Автор пользуется манерой речи современных молодых ученых, и навязываться ему я не хотел бы. К тому же эта манера дает свой стиль.

Вообще же — произведение интересное и внимания заслуживает.

*

…В «Детских годах Багрова-внука» С. Т. Аксаков вспоминает о первой встрече со сказками Шехеразады:

«С какой жадностью, с каким ненасытным любопытством читал я эти сказки, и в то же время я знал, что все это выдумка, настоящая сказка, что этого нет на свете и быть не может. Где же скрывается тайна такого очарования? Я думаю, она заключается в страсти к чудесному, которая, более или менее, врождена всем детям…»

Замечу, как бы в скобках, что победа добра в книгах, любимая не мною одним, тоже относится к разряду чудесного… А фантастика выросла на страсти взрослых к чудесному[19].

Здесь я хочу напомнить об А. Грине, сказочнике для взрослых. Грин занимает собственное место не изобретательностью фабулы, не сюжетными выдумками, а своим языком, изумительной гриновской, и только гриновской, русской речью, именно из которой и рождаются фабулы и ходы Грина. Связь между языком писателя и содержанием его произведений — вещь известная, творчество же А. Грина здесь для меня пример особенно характерный, ибо Грин если и отражает свою действительность, то грязь, неудачи, бывшие уделом жизни, он превратил в золотые мечты. Но сделал это посредством своей речи, ибо изложение того же самого не по-гриновски дало бы сентиментальную фальшь.

Для искусства нет невозможного…

В нашей русской литературной речи мы до сих пор опираемся на речь народную, из которой совсем недавно, в прошлом столетии, были взяты грамматика и синтаксис. Хорошее ощущение русской речи позволяло синтаксические свободы. Я сам продолжаю встречать людей, совсем не ученых письменности, но говорящих по-русски безупречно, и знаки препинания они расставляют голосом.

Русский язык был и еще остается общенародным. В языке большого народа — это «множество». Поэтому наши писатели XIX века и нынешние, выбирая творческим инстинктом из этого «множества» стиль, строй, настрой, «музыку», отвечающую возможности воплощения их собственного внутреннего настроя, писали и пишут каждый на своем языке и все одинаково отлично — по-русски.

Каждый живой язык изменяется, движется и всегда изменялся и двигался. Сегодня в русском языке весьма ощущается вторжение массовой школы. Происходит невольная, неизбежная школьная унификация языка и, как следствие унификации, ощущается обеднение, упрощение, нивелировка речи с потерей силы слова и, по обратной связи, затруднение в выражении мысли. Тема эта большая, школьность — факт естественный, исторически вписанный, а перелом — неизбежность. Этим, по моему мнению, и объясняется тот парадоксальнейший факт, что именно родная речь оказалась для очень многих учащихся самым трудным предметом, а не физика, математика, химия, как недавно. Но от всего этого писателям трудней, а не легче.

Конечно же, каждый писатель ищет (и должен искать) свой язык. Обозревать эту тему здесь неуместно, ограничусь указанием на обстоятельство, кажущееся мне признаком удачи — когда дело идет как бы само, когда самому пишущему легко дается выразить мысль и читатель согласно воспринимает прочтенное. Я, конечно, не замахиваюсь на изречение истин. Я пытаюсь сказать об ощущениях.

Но то, что нельзя беседовать, все время обдумывая грамматику и синтаксис, дабы правильно построить фразы, и что так — с восстановлением в памяти правил — не напишешь и простейшего письма, всем понятно. Вся и всяческая школьность — тяжкий груз, его нужно убрать с глаз долой, нужно запрятать поглубже, как корабельный балласт.

Школьность — действие от слов, а не слова от действия. Я вовсе не нападаю на школу, нельзя же, наконец, требовать от нагруженного, как верблюд, учителя, чтоб он дал учащемуся познание весомости слова или хоть бы предупредил, что грамотность — это еще не все. Честь ему, коль он научит правописанию того, кто хочет научиться.

Школьностью нужно переболеть, ибо она изменяет, предает.

Ныне пишущим надавали столько советов, что надобно удивляться тому, что еще не все стали писателями, либо тому, что смельчаки еще пишут.

Для писательства я могу присоветовать только простоту, простоту, еще раз простоту. Связь каждой последующей фразы с предыдущей, чтоб проза была как цепь. И ритм не как в стихотворении, а как в цепи. И чтобы слово шло изнутри, по собственным правилам.

Советчики хороши, но мастерить-то приходится самому. Мне кажется, что лучше, пока есть силы, стараться сделать новое наново, чем перекраивать старое, переделывать написанное. Впрочем, всяк молодец на свой образец.

*

Повесть о Лермонтове. Не начав читать ее, я, сверх обыкновения, задумался — чем может быть наполнена повесть о Лермонтове в смысле жанра? Под повестью принято подразумевать, или можно подразумевать, среднее между рассказом и романом, произведение более широкое по охвату событий, по движению во времени и пространстве, чем рассказ, но более ограниченное, суженное, чем роман. Тут мне вспомнился бунинский «Господин из Сан-Франциско». Рассказ? А по плотности человекознания и мироведения, вложенного в него, он куда больше и шире, чем многие и многие романы.

Эти и другие размышления, о которых можно не рассказывать, были мне, как видно, нужны, чтобы приступить к чтению повести. Коль автор написал повесть о Лермонтове, то, думал я, он взялся за какие-то эпизоды, им особо изученные.

Произведение посвящено одиночеству Лермонтова. Оно — о противоречии между личностью и средой.

Один из наших опытнейших писателей, давая, по неизбежности, советы начинающим, оговорился в том смысле, что гении — особая статья, что к ним законы, коль они есть, неприменимы. Мне же казалось, что, среди прочего, гениальность также и в том, что там, где меня нужно тыкать носом годами и годами, дабы я приобрел опыт и нечто понял, гений, бросив с ходу единственный взгляд, с ходу берет ему нужное. Потому-то французская пословица: «Если бы молодость знала, а старость — могла» — сложена для нас, а не для гениев. Из нас, если кто и добивается большого, то к старости лишь, когда нет не только физических сил, сколько изжилось желание сказать слово: это желание гасится ощущением тщетности.

А гений смолоду полнозрел; с быстротой, другими не замеченной, для него самого — естественной, поэтому не замечаемой им самим, его совершенномудрие привилось на свежем, полнокровном молодом стволе, обладая свойственным молодости ощущеньем бессмертия (мысль о смерти, с которой так любят играть молодые, в действительности чужда молодому). Таков Лермонтов.

Легкая безоблачность теплых дней есть обитель героев прекрасных произведений прекраснодушных писателей. Да и как мне, не гению, знать, что гению нужно, когда он сам не знает того. Если же наспех взять несколько современников или почти современников Лермонтова, то в части признания он был удачливей хотя бы Байрона или Бальзака, не говоря уже о вовсе безвестном Стендале.

Счастье? Лев Николаевич Толстой уже стариком отвечает на жалобу взрослой дочери: «Папа, я так несчастлива», — вопросом: «А разве человек может быть счастлив?»

(Биографии великих людей слишком часто приукрашены.)

Очень может быть, что именно гениальный писатель, вольный пловец живого океана Слова, наименее всех других способен быть счастливым. Очень может быть даже, что ему не нужно наше усередненное счастье негениев. Да и общество наше ему наскучит.

Но и для нас, простых, негениев, общество гения может быть тяжким. Отойдя во времени, мы наводим в прошлое бинокль, созерцаем прирученного временем и смертью избранника, которого мы чтим, как наследники. Затем переворачиваем бинокль и видим карликов, современников гиганта. Это искусственная операция, произвольная игра со временем.

Если в будущем сегодняшний день будет оценен по сделанному нами сегодня (когда о сегодняшнем дне будет возможно судить по плодам), то мы, живущие в данный миг, способны мерить себя только изменчивой мерой бегущего дня. А мера эта изменчива даже для быстрых лет нашей жизни: бывает же, что вчерашний повелитель воль и умов превращается в злодея.

Л. Н. Толстой и Ф. М. Достоевский, по свойственной их характеру скромности — что особенно ярко в Достоевском, — облегчали окружающим общением с ними. Лермонтов, на наше горе-злосчастье, был другим.

В жизни и смерти Лермонтова мне видятся две трагедии: трагедия гения и среды, как трагедия неизбежного противоречия (ведь и мы, малые люди, часто не ладим со средой), и трагедия, вытекавшая из характера самого Лермонтова… Эта склонность была опасна в годы, когда дуэлью разрешались личные столкновения не только в России.

На это мне могут справедливо заметить, что Лермонтов был именно таков, что «перекройка характера», лишив его цельности, лишила бы и нас гениального поэта, и что окружающие, понимая величие Лермонтова, были обязаны его беречь. Я согласен с посылкой, но не могу принять вывода. Мартынову и Мартыновым, и тысячам тысяч других всегда было и всегда будет дороже свое самолюбие, место, карман, наконец, чем чудесный гений поэта, в котором они ничего не понимают и в котором не нуждаются.

Тогда в России и Западной Европе падали на дуэлях забытые люди. Из видных мне вспоминается только Лассаль (1864 год).

Мне кажется, что, коль удалось бы Лермонтову прожить еще несколько лет, он оказался бы в безопасности. Мудрость гения отучила бы его от ложного демократизма становиться на одну доску с тупицами и пошляками.

…Язык повести о Лермонтове современен, автор не гонится за «запахом прошлого». Но у прошлого были свои детали. Так, Лермонтов стучит в наружную дверь особняка. В барских домах днем двери не закрывались, в передних сидели швейцары. Зимних маневров, тем более в кавалерии, не бывало. «Вы не представляете» — нынешнее, было: «Представляете себе». Боязнь однообразия, из-за которой одно лицо называют по-разному: «…обнял Святослава. Раевский подбежал…» Тут же следует разговор о двенадцатом годе и Наполеоне: лобовая позиция и речи, вряд ли подходящие, по стилю особенно, — нужные автору для демократизма, народности Лермонтова. Для показа революционности и народности служит весь разговор Лермонтова с Раевским. Но не существовало тогда термина «отсталость» (как говорит Раевский в повести), и русская армия технически — ружья, пушки, снаряжения, амуниция, включительно до подковного гвоздя и обода обозной телеги, — ни в чем французской не уступала. Не прав автор, говоря, что многие тарханцы «участвовали в боях и походах». Очень немногие крестьяне из Тархан могли быть привлечены в ополченские дружины, которые использовались для завесы на востоке и юге от Москвы. Но в боях и походах были солдаты постоянной службы, из которых, в самом лучшем случае, в Тарханах могли оказаться на дожитке один-два старика. Но были они уже не «мужики», а отставные солдаты. Однако ж у автора своя цель, и к ней он идет прямо.

Из-за этой «прямизны» мои постраничные придирки могут превзойти объем всей повести. Сделаю лишь несколько замечаний, для примера:

1. Из Франции от революции 1789 года бежали аристократы, а не буржуа. Буржуа — пользовались.

2. Укрепления на Черноморском побережье Кавказа не были «линией». Они располагались в заливах при устьях рек, в считанных, единственных местах возможной высадки, чтобы препятствовать туркам и вольным, главным образом английским торговцам оружием, снабжать горцев. Особенно важен был порох, кустарное производство которого давало продукт низкого качества. Устье речки Булан, при котором стояло укрепление Михайловское, было, кроме Геленджикской бухты, единственно доступным на всем побережье и в плохую погоду. В связи с непогодой наши транспортные суда, которые должны были снабдить ряд укреплений, временно выгрузили несколько тысяч пудов пороха в Михайловском. Вызнав это, горцы собрались большими силами, чтобы, не считаясь с потерями, захватить ценнейший для них порох. В укреплении, по несчастному совпадению, оказалось менее роты. Штабс-капитан, имя которого я, к стыду моему, забыл, правильно предвидя худшее, заранее посадил в погреб солдата Архипа Осипова, который, сознательно исполняя приказ, взорвал укрепление в минуту, когда горцы, перебив защитников, собирались пожать результаты победы. Двое раненых солдат из гарнизона были пленены горцами, впоследствии выкуплены. Подвиг солдата стал известен, и Михайловское было переименовано в Архипо-Осиповское. Поэтому сейчас между Новороссийском и Туапсе есть Михайловский перевал, есть селение Ново-Михайловское, а Михайловского нет.

Автор использует этот эпизод в повести для доказательства тупости Николая I.

3. Характеристика Мартынова легковата. И вскользь: «Из-за какой-то истории в полку он должен был уйти из армии». Под «историей» всегда разумелось что-то скверное, подловатое, нечестное, на грани преступления, а иногда и преступление (например, растрата, которую давали возможность покрыть). При случившейся «истории», чтоб не марать полк и мундир, проступившемуся давали возможность подать прошение об отставке. Это позволяло избавиться от человека с невинной формулировкой в приказе и с записью в аттестате «уволен по прошению»… Но на чужой роток не накинешь платок, и за человеком с «историей» тянулся хвост. Если у Мартынова была «история», да еще такая, что он ушел из полка без надежды вернуться в армию, то автору не следовало бы пренебрегать этим фактом.

Но я увлекся деталями.

Повесть написана опытным литератором, но, по моему личному мнению, тема разрабатывается им на агитационном уровне первых, горячих лет революции, когда для нас естественно-справедливым было опровержение близкого прошлого. Сам Лермонтов и некоторые другие лица революционно модернизированы. Автор последовательно подчиняет исторический материал заданной себе цели изобразить революционного демократа Лермонтова, гонимого и, наконец, убиваемого злой волей Николая I.

С моей, подчеркиваю, личной точки зрения, жестко направленный детерминизм автора мельчит эпоху и упрощает куда как сложную гениальную личность Лермонтова до уровня талантливого поэта с «направлением».

С другой стороны, детерминистичность, упрощение психологии, взыскательный подбор всего материала только на одну заданную ноту (как в очерке), с отбрасыванием ненужного теме, — хотя бы личной жизни Лермонтова, — дают легко воспринимаемое, не волнующее чтение. В нем все ясно, и автор достигает своей цели.

*

…В романе Ю. И.[20] природа, по объему посвященного ей текста, занимает, пожалуй, добрую половину. Но — как фон, как объект, которым надо пользоваться по-хозяйски, научно, не портя его, не истощая. В книге «Загадка пятнистого сфинкса» Адамсон говорит, что исчезновение из мира гепардов «нанесет человеческому роду непоправимый ущерб». Ю. И. словами героя романа говорит о подобном, но у него это декларация, тогда как у Адамсона тема «единосущия бытия» дана в действии.

Последние десятилетия дали нам сотни книг — описаний природы. Авторы их — от любителей и до ученых — одинаково старались наблюдать возможно точнее и передавать замеченное без прикрас. Сейчас накопилась обширная литература «факта» со своими собственными, не выдуманными, но не менее захватывающими приключениями, чем в собственно-приключенческих романах XIX и начала XX века.

Довольно многие книги «факта» оказались подлинно художественной литературой, хотя их авторы, профессиональные ученые, верны научной истине. (Может быть, нужно сказать: потому что их авторы?..) Из таких книг назову только одну — «Остров в океане» Клинджела.

Литературный экзамен сдали и многие любители. Секрет прост — все они обладатели писательского дара.

Я хочу сказать, что сегодня, обращаясь к природе, самой силой вещей нынешние романисты оказываются под контролем читателя, вкусившего литературы факта. Причем — что необычайно важно! — той части литературы, которая выдержала экзамен художественности изображения, ибо не выдержавшее осталось либо в специальных отчетах ученых, либо в столах людей бывалых, но лишенных писательского дара.

Что же делать романисту? Легко сказать — в романе все должно «играть» на сюжет, входить в сюжет, работать на развитие интриги и тому подобное. Но как это сделать?

Мне кажется, что описания природы у Ю. И. чрезвычайно перегружены словами и бедны образами. Из-за этого страдает правдоподобие. Сомнительны многие эпизоды. Дело здесь, конечно, в художественной подаче, в умении убедить читателя, в чем так сильны литераторы факта, невольные, но опасные соперники романистов.

О языке произведения говорят обычно в конце. На самом деле, что есть литература, как не язык. Ю. И. пользуется словом для сообщения о фактах, обстоятельствах, он передает, сообщает, информирует, но не рисует, не изображает. Его герои кажутся мне излишне многоречивыми, а ведь речь героев в книге нужно пропускать через художественное сито, оставляя на нем полову магнитофонной записи.

У шерстяников есть выражение «мертвый волос». Так называют грязные, неотмытые шерстинки. Они не «принимают» краску, от них ткань делается грубее, снижается сорт.

Роман Ю. И. засорен «мертвыми словами». Один рассказывал, другой поведал. Последнее слово взято из желанья не повторяться, но избрано вопиюще небрежно. «Всякие происшествия», «был женат на одной женщине». И на ком, вообще, женятся, кроме женщины? Почему каланы вымирают? Их выбивают! Герой романа борется именно с истреблением каланов.

Небрежное обращение с речью ведет к искажению смысла. Автор не пытается увидеть и передать увиденное. Однако же образ, изображение, и только они, — укладывают слова по местам, подсказывают верное слово. Когда нет образа, изображение, слова путаются, забываются.

Утомительно много лишних слов, небрежностей, приевшихся «литературных» приемов, расцвечивающих, например, монологи: закурил, промолчал, продолжал, щелкнул зажигалкой и т. п.

Весьма сомнительным кажется внесение в авторскую речь жаргона.

…Дать волю живой речи. Не сообщать, а писать. Только живая писательская речь, только образы уберут несообразность, искусственность, надуманность.

Повторяю — литература есть СЛОВО, язык. Им убивают, воскрешают, им сотворяют небо, землю, людей.

*

…В сущности, каждый хочет знать истину, каждый ищет познания истины, которая, будучи применима им к себе и другим, объяснит цель жизни. Философия — в переводе любовь к мудрости — начинается с феноменологии, то есть с описания и познания явлений, с установления связей между явлениями. Посредством феноменологии человек осознает свое «я», как условие, без которого не может быть, и начинает устанавливать: я и «они», мое место и «их место», я и Вселенная[21].

Конечно, С. Малашкин не задавался феноменологией. Мои рассуждения вызваны силой его художественности, вызваны попыткой осознать, определить особенности его таланта. Он рисует явления, рисует их так, как они осваиваются растущим сознанием ребенка, ловит мельчайшие детали. Все у него — мелкие подробности (дробность!), все крохотное, в лупу, под микроскопом. Но все захватывающе-интересно, ибо все это подлинно-человеческое, нарисованное безыскусственно, принадлежит искусству. Потому-то это мелкое оказывается таким значительным и маленькое — таким большим.

Узенькая щель, через которую начинает видеть мир герой повествования, от года к году расширяется, поле обзора увеличивается естественно, увеличивается, повторяюсь, безыскусственно, без усилия автора.

Пусть это автобиография, мемуары. Но главнейшее в том, что перед нами настоящее художественное произведение. Есть язык, есть *слово*.

Все мы твердим — язык, язык, язык… И каждодневно читаем повести, романы, написанные без языка, зато со школьными грамматикой и синтаксисом, кое-как усвоенными авторами во время учения и доведенными терпеливыми редакторами и корректорами до полной школьной грамотности.

Никого не упрекая, скажу, что я привык мириться с безъязычностью, привык прерывать чтение на любом месте и возвращаться к книге без радости — единственно по привычке утыкать глаза в печатное слово. То ли леность мысли, то ли человеческая склонность к успокоению (вспомните пролог гетевского «Фауста») позволяют мне принимать литературное ремесленничество при условии, что кое-как склеенные усердными литподенщиками фигурки оснащены признаками правильности. Они, как правильные, принимаются мной, читателем, в сущности совершенно так же, как директор завода принимает на работу таких-то инженеров, техников, рабочих, чьи документы проверены отделом кадров.

…Радостно встретить литературное произведение, которое доказывает старую истину — литература есть язык, литература есть искусство, есть талант слова. Сам я пишу и, вероятно, говорю иначе, чем С. Малашкин. Но язык наш общий, коренной, русский, и у С. Малашкина я понимаю каждое слово и ощущаю, что за словом стоит. Даже когда он дает сбой, когда по забывчивости, увлеченный бегом письма, обрывает фразу либо строит ее вопреки правилам речи, нарушая иной раз логику словесного строя, он остается для меня понятен, прост и — заманчиво ярок.

*

Каждый художественный писатель связан человеческой психологией: при любом полете творческого воображения он должен следовать характерам героев, не может заставлять их подчиняться писательскому произволу. Исторический писатель дополнительно ограничен данной исторической канвой, в нее должны укладываться создаваемые им образы, поэтому приступ к историческому произведению опирается на хорошее знакомство с источниками[22].

Избранное автором время получило в народе название Смутного. Московская Русь была брошена в Смуту внутренней и внешней политикой Ивана Грозного. Террор, переселения и разорение служилого сословия, бывшего военной силой государства, разорение крестьянских масс, перенапряжение для неудачных наступательных войн, удачные набеги татар, спаливших Москву в 1571 году, ужесточение классового гнета, начало закрепощения крестьян, глубокий подрыв политико-морального состояния. Наличие сильных и жадных соседей могло окончательно погубить Русь, но шведы были отвлечены в другую сторону, поляки, опасаясь за свои вольности, не стремились увидеть своего короля московским царем, грабительский Крым государственных идей не имел.

Положение Руси осложнялось и угасанием старой династии. В XVII веке в любой стране разрешение смут происходило через утверждение новой династии: общественная эволюция шла еще внутри монархической формы. Четырнадцатилетнее царствование неспособного и бездетного Федора, последнего в роде, было поэтому характерно «естественной» борьбой между свойственниками и родственниками Федора и его отца: Захарьиными-Юрьевыми-Романовыми, Годуновыми и Шуйскими. Первые подверглись разгрому, И. П. Шуйский, человек выдающийся, был в 1587 году удавлен в ссылке, а Василий Шуйский сохранился, но Годунов не позволил ему жениться. Кстати сказать, Годуновы — древний род костромских вотчинников, а мурзу Чета Карамзин принял на веру по легендам родословцев и Ипатьевского монастыря. Чета, татарина, не было. Преждевременная смерть Бориса Годунова сначала вознесла Лжедмитрия I, затем В. Шуйского, неудачника, но Рюриковича и свойственника последних царей, не лишенного прав. Смута завершается победой, условно говоря, Захарьиных-Юрьевых: Михаил Романов — внук брата Анастасии, первой жены Ивана IV. По-моему, все эти обстоятельства неизвестны автору, поэтому его трактовка и «верха», и общего положения антиисторична.

Религиозный культ в XVII веке имел особое значение для формирования мировоззрения. Патриотизм на Руси осознавался через православие, спрашивали — не кто ты по крови, а «как веруешь?». Русский был православным, и наоборот. Поэтому оборона Троице-Сергиевой лавры в сознании большого числа православных русских поднялась над рядом других причин, обусловивших перелом Смуты. Поэтому осада Лавры дала возможным развернуть доходчивую сильную агитацию, и «писцы борзые» составляли действенные «увещательные послания» всем городам и ополчениям. Столь круто разоблаченные автором повести архимандрит Дионисий и келарь Авраамий Палицын умело воздействовали на чувства русских содействуя подъему ополчения Минина и Пожарского. После снятия осады Троице-Сергиева лавра щедро, широко организовала помощь беженцам из разоренной Москвы включительно до собирания тел и «честного погребения» умерших в бегстве, а тогда — штрих времени — такому придавалось большое значение. По-моему, все это не понято или неизвестно автору.

Москва к началу повествования В. Р. уже много пережила, рядом сидел Тушинский вор, кругом шарили шайки разбойников всех мастей, все было тревожно, все шаталось, во всем были недостатки. Антиисторично изображать ее полнокровным, спокойным городом, откуда на войну отправляется герой повести.

Чувствуется влияние Чапыгина, писателя большой изобразительной экспрессии. Чапыгин писал в годы, когда прошлое еще присутствовало и поверженное еще угрожало восстать. Запал Чапыгина был оправдан «текущим моментом». Сегодня прошлое стало действительно прошлым, и художественный писатель, как и историк, восстанавливает события, понимая историю как диалектический процесс, а не как политику, обращенную вспять.

Незнание материала, выдумки на каждой странице повести. То — пудовая кувалда в руке мастера-кузнеца (?!). То — «Государству Российскому (?!) нужны пушки, много пушек, пищалей, ружей, пистолей…» Фантастика, модернизация. Автор наделяет всех фамилиями, принимает думу за учреждение с особыми правами, не знает, как организовывалась служба, управление.

Речи патриотов, призывающих биться за Россию(?!), и речи негодяев, вроде Шуйского, и монахов так же надуманы и лишены правдоподобия, как и дела их. Все не так.

Нарушая правдоподобие каждостранично, автор съезжает в нечто авантюрно-приключенческое. Я не против приключенского жанра, но он специфичен. А у В. Р. всерьез наши «одним махом семерых побивахом», врываются в опаснейший подкоп и ценой своей жизни его уничтожают, всемером, много дней увертываясь от польских ядер, обороняют мельницу. Я еще могу поверить Сенкевичу, у которого Кмициц угрозой взрыва выговаривает себе условия отступления, но у В. Р. той же угрозой стрелец отражает штурм.

Истории нет, приключенческая повесть не вышла, зато хватает литературных реминисценций.

В послесловии автор говорит, что хочет разоблачить «своекорыстие духовных и светских феодалов» и «фальсификацию». Для этого нужны и отличное знание исторического материала, и художественный талант. Ни то, ни другое автором не проявлено.

*

«Мемуары — это рассказы о встречах, у каждого их хватало, у меня тоже, и едва ли не самым интересным из тех, с кем доводилось сталкиваться, был отец»[23].

Так начинает автор свои мемуары, но, вопреки началу, семейных воспоминаний в собственном смысле слова нет, и не они являются целью автора, а отец показан им как посвятитель сына в либерально-революционный строй мысли. Свою рукопись автор гораздо правильнее называет в письме в редакцию как «рассказ о скитаниях молодого человека по эмигрантским дебрям», и его цель — изобразить именно «дебри».

Историки высоко ценят дневники, видя в них источники, на которые не накладывает свою тяжелую руку последующая оценка автором пережитого и виденного, пересмотр взглядов и так далее, вплоть до вольных и невольных ошибок самой памяти. Эта старая истина, высказанная еще Татищевым в первой трети XVIII века во вступлении в его «Историю». Мемуары, как исторические источники, ценятся историками гораздо ниже, ибо на них, что по-человечески очень понятно, помимо упомянутого выше, давит слишком многое даже помимо воли самих авторов.

Однако ж мемуары есть чтение увлекательное, читатели редко бывают к нему равнодушными. Более того, многие предпочитают мемуары романам. Не брезгуют мемуарами и историки, которые, пользуясь научными методами исторической критики, умеют, подобно золотоискателям, извлекать ценное из словесных отложений.

За первое десятилетие революции Центрархив, ГИЗ и другие издательства, идя по горячему следу, выпускали год за годом большое количество воспоминаний, дневников — о революции, о гражданской войне, не брезгуя и авторами с «другой стороны». Очень много печатали и журналы. Не только те, которые, как, например, «Былое», целиком посвящали себя истории текущих дней, но и другие журналы старались удовлетворять читателя.

Книги и книжки, как правило, в мягкой обложке выходили буквально сотнями. Но при очень большом числе названий тогдашние тиражи кажутся ныне мизерными — обычно три тысячи экземпляров. Тираж центральных журналов был тысяч до десяти, провинциальных — от нескольких сотен. Только такой «боевик», как «Дни», и «1920 год» Шульгина вышли в «Прибое» тиражом пятьдесят тысяч. Бумага была плохой. Естественно, что к нашим дням на руках почти ничего не сохранилось. Да и все ли есть в специальных библиотеках?

Рукопись М. Туган-Барановского относится к этой категории. Она привлекает тем, что рассказывает о людях и событиях, ныне известных большинству в виде кратких формулировок, понаслышке, либо этому большинству совсем не известных.

…Я считаю не слишком удачным манеру автора браниться и усердно класть черную краску. Его персонажи этого заслуживают, не спорю. Соль в другом.

Мемуары — не дневники, где суть не в том, как изложено, а в правдивой передаче увиденного, услышанного. Мемуары же есть жанр художественной литературы, поэтому-то к перу тянется далеко не каждый, вернее, редкий человек, хотя многим есть что вспомнить. От автора мемуаров читатель ждет не менее убедительных образов, чем от романиста. В этой части М. Т.-Б. не силен, его краски скудны, он пользуется словом, чтобы сообщить, информировать, но ведь нужно и рисовать. Обилие черной краски мешает рисунку.

Сразу, в тот же день, по горячим следам события, такое может удовлетворить газету, даже журнал, ищущих злободневности. Это было характерно для упомянутого мной времени, непосредственно примыкавшего к революции. Тогда спешно написанные воспоминания воспринимались как документы. Сейчас, на удалении в полустолетие, художественная слабость становится заметной.

Каждый из нас дает то, что может, и я думаю, что излишне обращаться к автору с просьбой о доделках. Рукопись интересна.

Но в ней нужно обязательно дать солидный, обширный и интересно составленный научный аппарат. В первые послереволюционные годы задачу издателей облегчала близость событий и скромность тиражей. Ограничивались короткими примечаниями. Ныне, при абсолютном преобладании читателей, родившихся после революции, и чрезвычайной, так сказать, схематичности исторических сведений, которыми они обладают, потребуется расширенный именной указатель, потребуются частные комментарии, придется объяснить обстановку в странах, где оседала белая эмиграция и тому подобное. Иначе у читателя в одно ухо войдет, в другое — выйдет.

Для составления научного аппарата придется привлечь специалистов-историков. Их естественное сотрудничество с автором будет одновременно и окончательным редактированием текста.

*

А. Т. Болотов (1738 — 1833) принадлежит к числу замечательных русских людей, кто был не только деятелем, но и плодовитейшим писателем. Однако сказать о нем лишь это — ничего не сказать. Болотов был обладателем редкого и счастливого сочетания черт: он тянулся к знанию, что свойственно многим, и с поразительной цепкостью умел учить сам себя, что доступно только единицам.

Болотов обладал прирожденным научным мышлением: наблюдение — размышление — опыт — проверка — вывод. Поэтому он сумел научно обосновать способы развития чуть ли не всех отраслей сельского хозяйства. А свои знания он сеял щедро и бескорыстно.

Несомненно, сделанный им обильнейший посев не прошел для России даром. И журнал «Экономический магазин» (1780 — 1789) с массой интересных практичных и выгодных сведений по сельскому хозяйству, и все другие его многочисленные труды, изданные на несокрушимой бумаге тех лет, читались и передавались из рук в руки тысячами людей, и несомненно, что они будили мысль и многое воплощалось в практику. Здесь уместно отметить, что область сельского хозяйства, его усовершенствования очень трудны вообще и даже в наши дни продолжают требовать неусыпной заботы, больших усилий и больших капиталовложений.

Мысль о создании документальной повести на основе воспоминаний самого Болотова («Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные им самим для своих потомков» в 29-ти частях) можно только приветствовать. А объем повести о Болотове кажется даже скромным по сравнению с материалом.

Обращаясь к историческому материалу, каждый писатель, естественно, выбирает себе определенную позицию, с которой он предлагает читателю излагаемый им материал.

Восемнадцатый век в России был характерен тем, что современники уклончиво именовали «похождениями известных петербургских действ». Действа эти, о которых высказываться было небезопасно, представляли собой целую серию государственных переворотов. Местничество, на котором в течение нескольких предыдущих столетий прочно держалось служебное продвижение, по замечанию советского академика С. Б. Веселовского, препятствовало «самовыдвиженцам». Изжив себя, местничество было отменено в конце XVII века, когда будущему императору Петру Первому было десять лет. Сам Петр окружил себя именно выдвиженцами, в числе которых было очень много, выражаясь по-современному, иностранных специалистов. Отменив действующие законы о престолонаследии, Петр умер, не указав наследника. После него и начинается упомянутое выше «похождение действ», и власть фаворитов, крушение их с очередной сменой монарха, новое возвышение, новое крушение. Во всех этих дворцовых переворотах решающую роль играет гвардия, в которой тогда и рядовые были дворянами. За столетие после смерти Петра сменяется восемь царствований. И последняя попытка гвардии происходит 14 декабря 1825 года, когда восставшие воспользовались замешательством после смерти Александра I. А замешательство это возникло из-за того, что заблаговременный отказ от престола Константина Павловича почему-то держался в тайне.

Таким образом, это столетие, в смысле устойчивости центральной власти и укрепления централизованного управления, было весьма неблагоприятным. Однако же оно не отмечалось территориальными потерями или же общим упадком страны.

Ограничусь указанием на хорошую боеспособность русских войск того времени. Надо иметь в виду, что оснащение армии является синтетическим показателем хозяйственного положения каждой страны, ибо армия потребляет решительно все — от колеса обозной телеги и до пушечного литья. Во всех войнах XVIII века русская армия ни в чем не уступала по своему снаряжению и качеству вооружения своим противникам, в частности в Европе, так же как русская армия в 1812 году ни в чем качественно не уступала (организация, снаряжение, вооружение) наполеоновской армии.

Нельзя сказать, чтобы в социальном положении подданные столь часто сменявшихся русских монархов находились в худшем состоянии, чем жители Западной Европы. К тому же сам аппарат угнетения на Западе был гораздо более разветвлен и жесток, чем в России.

Историческому писателю, таким образом, приходится выбирать себе определенную позицию для оценки фактов прошлого.

Один из английских остроумцев, иронизируя над увлечением классикой, заметил, что, если бы группа джентльменов, поклонников античности, сумела бы перенестись неким чудом на Итаку времен Одиссея, то она бы не нашла там ничего, кроме кучки грязных дикарей. Этот остроумец был уверен, что перенесенные в прошлое поклонники древности взглянут на нее с высоты современности.

Конечно же, высоты современности — неподходящая позиция для изображения прошлого. Я лично считаю, что следует изображать прошлое диалектически, в процессе развития, пользуясь оценочными сравнениями по горизонтали, то есть сравнивая события и процесс, происходившие в разных местах в одну и ту же эпоху. Поэтому я не могу согласиться с тем, что С. Н.[24] стремится изобразить XVIII век только в отрицательных (особенно с современной точки зрения) проявлениях. Вот, например, как он рисует Петербург в 1762 году:

«Набережных нет. Плотины навозные. Навоз да зловонные кучи мусора на площадях. Вонь из мясных, рыбных лавок, из постоялых дворов. Даже на Невском прошпекте валяются дохлые собаки и кошки. Повсюду калеки, нищие, дети-попрошайки вперемежку с бездомными одичавшими кошками. Из подворотни несутся истошные крики:

— Караул! Режут!..» И т. п.

Слов нет, что Петербург тех лет выглядел весьма не блестяще. Контрасты между костюмами и обстановкой тоже били в глаза, а Петр III был, если воспользоваться словечком М. А. Булгакова, «не подарочек». Но вот писательское изображение у меня вызывает категорический протест. Тем более что это не сатира, не ирония, а попытка, совершенно несостоятельная, реалистического изображения. К сожалению, подобных беспомощных мест более чем достаточно.

Манера изображения прошлого России как цепи дикости, угнетения и всех видов отсталости весьма способствовала сложению на Западе врагами Советского Союза изображения России как страны, не имеющей народной истории, в результате чего психология русского человека — законченно рабская.

Я очень обращаю внимание С. Н. на опасность произвола в обращении с историей; в таких случаях мы уподобляемся тому анекдотическому семинаристу, который вспомнил, как называются грабли, лишь наступив на их зубцы.

В заключение замечу, что литературно-художественная слабость повести, столь очевидная из приведенного отрывка, свойственна, к сожалению, всем тем местам, где автор пишет от себя. Интересны и содержательны те места, где автор или пересказывает, или просто приближает к современному языку подлинные воспоминания Болотова.

Я настоятельно рекомендовал бы редакции журнала посоветовать автору именно этим и заняться, то есть, не мудрствуя лукаво, как говорили встарь, дать воспоминания Болотова в виде обработанной повести, максимально близкой к тексту самих воспоминаний. А. Болотов, как я говорил в начале, этого более чем заслуживает.

ОБ ИСТОРИЧЕСКОМ РОМАНЕ В. М. Н.

История художественной литературы показывает, что исторический фон может быть использован совершенно произвольно, в виде экзотической оболочки для чисто приключенческого романа. Весьма произвольно обращаясь с фактами, авторы таких романов умели увлечь читателя смелостью сюжета. В. М. Н. задался целью написать роман, так сказать, серьезный. Ставя в центр иконописца Дионисия и толкуя об иконописи, он вводит в действие Ивана III, трактует государственные вопросы, изображает быт, нравы и т. д. Для всего этого нужны знания.

*Об иконописи.* Для понимания русской, в частности, иконописи надобно постичь, чем была икона для людей прошлого времени. Источники: регламенты, указания, постановления и прочее объясняют нужное писателю. Для наших предков икона должна была служить художественным средством «подъять» сознание в мир духовный, показать тайные, сверхъестественные зрелища. Говоря нашим языком, икона художественными средствами создавала «настроение», вовлекая сознание в особый мир. Икона должна была служить напоминанием, как говорилось в постановлении VII Вселенского Собора: взирая на иконы, верующие возносят ум от образов к первообразам. Отсюда понятие об иконе как о «явленной», то есть передающей духовное явление.

Православная церковь следила за иконописанием, были специальные иконные старосты, иконописцы занимали высшее, по отношению к другим мирянам, положение. Иконы должны были писаться по «образу, подобию и существу». Иконописец, как человек, через которого «проявляется» икона, входит в церковные чины и обязан вести чистую, добропорядочную жизнь. Андрей Рублев был возведен в преподобные, то есть причислен к лику святых.

Понимание икон как воплощения сверхвидения, как писанных по видению было и на Западе.

В своих заботах об иконописании «Стоглав» предостерегает мастеров, склонных «поборати по брату, по сыну, по ближних», то есть оказывает протекцию по знакомому, и одновременно тех, кто «учнет похуляти по зависти». А по адресу бездарностей, отставляемых от иконописания, «Стоглав» говорит:

«И аще они начнут глаголати: мы тем живем и питаемся, и таковому их речению не внимати, понеже… не всем человеком иконописцем быти, многи бо и различны рукодейства подарована быша, ими же человеком препитатися и кроме иконного письма».

Я привожу эти выписки не для «шиканства», но чтобы обратить внимание на трудности, которые обязан преодолевать исторический писатель. Так, на Западе исторические документы давно уже принято переводить на литературный язык нашего времени, поэтому человек прошлого и мысль его предстают нашему веку как равные. Человеку же, незнакомому со старорусским языком, великолепное красноречие «Стоглава» покажется косноязычием по сравнению с записью о Рафаэле современника «Стоглава» Браманте (друга Рафаэля). И вот невежда начинает глядеть свысока — они, дескать, и по-русски-то толком говорить не умели. И выдумывает стилизацию речи «под старину», которую сует в рот пряничным мужичкам.

Может быть, русская историческая наука упустила из вида необходимость дать переводы источников. Даже профессионалы историки иногда бывают уличаемы в неумении читать старые тексты. А отсюда — лжетолкования событий, в чем академик С. Б. Веселовский уличил профессора Платонова.

Что касается романа В. М. Н., то и вообразить не могу, чем он пользовался? Ибо никакого представления о русской иконописи у него нет.

В равной мере автор не имеет и признака представления о времени Ивана III, «именуемого государем». Вероятно, автор не только сумел «проскочить» в средней школе, но не удосужился прочесть хотя бы статью в энциклопедии.

Иван III «отнял земли у вотчинников и отдал землю городам и монастырям». Чудовищно! Но. текст буквально кричит о том, что автор никакого представления о землевладении, землепользовании, о положении крестьянства, о классовых взаимоотношениях не имеет! Ни о каком быте он тоже не знает.

Столь же дико невежество во всем, что относится к монастырям. Что за именитый удельный князь Прялый? Невыразимо глупы речи его и Иосифа Волоцкого. А после обеда игумен «скинул плащ, расстегнул кафтан»… Хорошо? Впрочем, автор одевает русских монахов не только в плащи, но и в сутаны с белыми воротничками!

Сцены с участием Ивана III и его жены (автор осторожно не называет ее по имени, ибо их было, кажется, не одна; я знаю, но не скажу) совершенно то же, что байки шолоховского казака Бреха о его службе при дворе. Невероятный заговор, невероятный пожар — поджог Москвы боярами и купцами. Купцы вообще особо зловредны, они похищают для позора и даже безнаказанно убивают крестьянок.

Нужно сказать, что отзыв об этом романе, в своем роде, мне дается очень трудно. О чем писать, когда нет буквально ни одной страницы живой, все переполнено бессмыслицей? А слова! Монахи — не паства, а братия; поезжанин — не проезжий, а участник свадебного поезда; а вот лев, орел и пр. — не евангельские символы, а… пусть автор сам справится.

Остановлюсь на втором абзаце пролога:

«Грустно звенели в тот день колокола. Шли к монастырю усталые мужики, бабы и старцы в последний путь проводить Феропонта. Скрипели возки. Пахло навозом и потом. Плакали забытые на время похорон крестьянские дети».

А вот далее похороны Дионисия:

«Жалобно пели погребальные колокола. По лицу старого звонаря, по его жестким небритым щекам стекали пьяные слезы. Рыдали, оставленные без присмотра, крестьянские дети. Скрипела телега с гробом…»

Пусть автор повторяется. Но колокола не звенят и не поют, а звонят. И нет погребальных колоколов, а есть погребальный звон. Старцы, по-русски суть монахи, и им нечего собираться в монастырь, они уже там. Возки — зимние крытые сани, дело же происходит летом. Гроб обычно несли на руках, но чтоб гроб Дионисия везли, да еще на телеге!

Пьяные слезы для русского суть дешевые слезы. Но пусть они текут по лицу. А вот откуда нашлись небритые щеки? Автору, вероятно, мнится, что звонарь, напившись с горя, позабыл побриться? Но В. Н. не знает, что наши предки в те поры, да и позже, не брились.

Пусть крестьянские дети голодные, хотя ни одного голодного крестьянина В. Н. не показал. Но что они, будучи оставлены или забыты на время без присмотра, плачут и рыдают, это поклеп на матерей. Грудного крестьянка, отлучаясь надолго, берет с собой. Остальных устроит по заведенному обычаю, и в таких случаях старшенькие отлично приглядывают за меньшими. Но для В. Н. такие слова крестьянки, как в ответ на вопрос, сколько у нее детей, — «трое да нянька» — загадка.

Словом, в рукописи — и большое, и малое — ничто не стоит на ногах. Ибо автор не знает ни истории, ни жизни.

Многоопытный человек и большой писатель С. Моэм заметил, что исторические романы следует писать в зрелом возрасте, ибо, кроме знаний, нужен и опыт жизни. Опыт, разумеется приобретаемый не простым глазеньем, а писательским наблюдением.

Что же касается рукописи о Дионисии, то вспомним советы «Стоглава» и не будем «давати литературу во укор и поношение».

*

Автор повести говорит о своем праве писать об истекшей войне, не имея личного опыта.

Вероятно, Достоевскому или Тургеневу и в голову не приходило писать о войне. Гончаров во время долгого плавания на «Палладе» оставался скромным зрителем, в делах морских ничего не понимавшим. А Л. Н. Толстой побывал под огнем и на Кавказе, и в Севастополе, тактика же и даже оружие во времена Толстого-офицера не изменились с годами наполеоновских войн.

Мне кажется, что успех не одних великих, но и многих других писателей достигался также и особым даром — тактом, вкусом, увлечением творчеством из познанного, испытанного, пережитого. Конечно, вполне «штатский» Гоголь написал «Тараса Бульбу». Но его «Тарас» — вещь хоть и из недавнего для лет Гоголя прошлого, но все же историческая, сотворенная из были и народной души. И взгляните, как верны правде и реалистичны в «Тарасе» мельчайшие подробности.

Особенность пережитой нами войны в том, среди другого, что никак она не хочет стать историей такой хотя бы, какой стала японская война к началу мировой войны.

Великая Отечественная война остается современностью по общему к ней отношению, а не потому, что еще живы многие и многие, видевшие ее.

Так и Л. З.[25] хочет писать о войне — не как историк, а как современник, очевидец, участник. Но как бы ни подходил Л. 3. к теме, для него, как и для всех пишущих, необходимо достижение правдоподобия через верные истине художественные детали. И — знание фактов, чтобы ему поверила наша память.

Читая повесть, я все время ощущал деланность, искусственность — автор невольно смешал немногое виденное им и слышанное со многим прочитанным, а меры для отбора не нашел.

В повести слишком много произвольно выдуманного. А все, относящееся к войне, не держится и на одной ноге. Нет буквально ни одной страницы живой.

И все же в повести что-то есть. Кажется, автор не без таланта, смел. Заманчиво изобразить трагедию души юноши, оказавшегося в оккупации, изобразить его беззаветную преданность, патриотическую жертвенность. Но ведь это же глыба, которой еще можно придать форму рукой мастера, чтобы образы стали живыми.

По-моему, перед нами еще лишь проба, первый приступ к теме. Мне кажется, что этот совсем сырой материал автору следовало бы со всем мужеством перечувствовать, передумать, безжалостно отсечь безвкусицу, штампы, нелепицы. И — узнать до мелочи все, о чем хочешь писать.

Великая Отечественная война была слишком значительна и остается слишком современной, чтобы писать о ней по «воображению».

*

Действие повести происходит в последней четверти XII века. Время явственного выхода Киевской Руси от единства к разделению. Годы наибольшей сплоченности при Владимире Мономахе и его старшем сыне Мстиславе Великом быстро минули. Киевская Русь распалась на великие княжения, образовав фактически десяток самостоятельных королевств. Последующие события показали опасность децентрализации, но считать ее причиной злую волю князей будет слишком простым объяснением. Быстро заселяясь и богатея, сами Земли, Города тянули врознь и упорно соперничали и цепко хватались за самостоятельность. Князья шли вослед историческому процессу, подчинялись ему и использовали его. Это естественное, но и сложное явление не так легко изобразить в художественном произведении[26].

Отношения были отнюдь не прямолинейны. Ничего похожего на позднейший полицейский аппарат понуждения князь не имел. На воинские предприятия посадские и сельчане поднимались своей волей, отвечая или не отвечая на приглашение, но обязательной мобилизации не было.

Слово «боярин» (болярин) стало в дальнейшем высшим государственным званием, присваиваемым лично, — это министры, генералитет. Понятие идет от самых начал Древней Руси. Боярин — вообще наибольший в каком-либо счете человек, как в Новгороде, например. В военном же деле дружина делилась на старших по стажу, возрасту, званию, заслугам — это старшая дружина, которой противостоит, естественно далеко превосходящая числом, дружина «молодшая». Это отроки (не юноши!), гридь, жильцы, «дети боярские» (но не сыновья бояр!) и т. п. Какую-то «молодшую» дружину содержал сам князь. Но и бояре были вождями собственных дружин той или иной силы, бояре служили князьям лично или с собственными дружинами по договорам, пользуясь правом расторжения договора и «отъезда» к другому, например, князю. Без доброго согласия дружины князь мог мало что сделать. Иногда же дружина вынуждала князя. Такое накладывало совершенно особую печать на всю организацию военного дела и государственного управления. Автор, мне кажется, игнорируя это, модернизирует положение.

По-моему, автор прав, не уродуя речь стилизацией: исторический писатель имеет право переводить древнюю речь. Но может быть, избыточны изобретаемые автором поговорки и присловья? И не слишком ли многоречивы действующие лица?

Настроение автора показать интересный период нашей истории вызывает у меня большую симпатию. Впрочем, неинтересных периодов не было, но все они, в сущности, оставлены в неизвестности.

Но я настоятельнейше просил бы Ю. Качаева углубить изучение материалов и их осмысление. У автора найдется сил избавиться от налета модернизации, от простенького детерминизма «плохих» князей, с тем чтобы приблизиться к исторической реальности. Особенно рекомендовал бы труды академика С. Б. Веселовского. Он хотя затрагивал и позднейшие времена, но дает нечто для углубленного понимания и более ранних.

*

Автор[27] назвал свою повесть документально-художественной. Он шел цепочкой фактов. Но писатель может каждую страницу своего труда усыпать созвездиями ссылок на точные источники, а читатель будет зевать и не верить ему. Ибо никакая документальность не спасает литератора от обязанности быть художественно убедительным. И опыт всей литературы говорит, что художественная убедительность обязана находиться в некотором соответствии, равновесии, в некоей пропорции с избранным автором жанром. Здесь от него требуется вкус, ибо литературная каша не только легко пересаливается и подгорает от чрезмерных усердий, но, в отличие от каши обычной, зело страдает и от излишнего масла.

Конечно, документально-художественный жанр столь же обширен и «безбрежен», в смысле отсутствия рецепта, как и вся литература вообще.

Не знаю, к какому жанру относил свои вещи сам Арсеньев, и, каюсь, не ведаю, в какой раздел его определили критики. Десятки страниц однообразных описаний растений, десятки страниц, право же, не слишком разнообразного ландшафта. Ботаника плюс топография да кусочек этнографии с зоологией. А вот читаю (и не я один!) по многу раз и уже давно знаю, что на следующей странице, но это мне ничуть не мешает — даже приятно — встреча со старым другом! Вот оно искусство-художество! А как его делать?

Не знаю. Уверен (или убеждаю себя) лишь в одном: настоящий художник знает об описываемом им, о предмете своем, все-все до мелочи. И все, что до него касается, тоже знает.

Был у меня очень давно знакомый, который до революции из «мальчиков» вырос до доверенного крупной фирмы. Он говорил про себя, что видит не только цифру, но и «под цифрой на три аршина в глубину».

Я подозреваю, что художественный писатель видит на сколько-то аршин во все стороны. У него зрение такое. И умеет отобрать лишь нужное мне, читателю. Это — вкус. И плюс талант, конечно, без которого он окажется тщетным эрудитом.

*

Автор не назвал жанра своего произведения. Я характеризовал бы его рукопись опытом, попыткой беллетризации фактов из истории партизанского движения в минувшую войну. Вопреки всему неудачному, о чем ниже, все же остается впечатление, что автору есть что сказать. Но написать о том, что было, ему не удалось[28].

Здесь не место для рассуждений о теории литературы. Напомню лишь о том, что эта теория возникла как обобщение опыта писателей, которые сами никакими теориями не руководствовались.

Напомню и о том, что сам факт, служа костью, основой, поводом и т. п. для литературного произведения, сам по себе, в протокольном изложении и при всей точности изложения, никогда литературой не являлся. Так, например, при всех успехах современной художественной фотографии она не становится живописью.

Произведение Н. Г. напоминает старую фотографию начала хотя бы нашего века. Позирующий, с застывшим лицом и в неестественно напряженной позе, опирается на бутафорскую скалу: Н. Г. пользуется языком, напоминающим военно-уставный язык, официальный язык докладов-донесений, который бывал особенно любим людьми штатскими, стремящимися стать «военной косточкой».

Итак, фактов, даже с подробнейшим о них рассказом, еще мало. Не все стремящиеся писать это понимают сразу. Я встречал начинающих писателей, сумевших впоследствии сказать свое собственное слово, которые яро защищали свое первое неудачное творение, утверждая: «Но ведь так было!!» И дальнейшее посвящение в литературу начиналось с понимания того, что факт, существующий в сознании литератора, доходит до читателя лишь тогда, когда пишущий научается своими словами выражать образы, воплощающие и одухотворяющие факт.

Мало уметь писать, нужно уметь сказать, изобразить. Миф говорил о пророке, который повелел сухим костям встать и одеться плотью. Это не миф об искусстве, но пишущим следует знать его.

Богатырь Иван Поддубный, непобедимый профессиональный борец, человек очень интересной жизни, был автором воспоминаний, изустную историю появления в свет которых я слыхал в ранней юности. Поддубный сам не мог писать, не было дара. Его заставляли рассказывать о себе друзья, а стенографа, чтоб не смущал рассказчика, прятали за занавеской.

Тогда это казалось удивительным. Сейчас ценность воспоминаний многих участников событий определяется ролью, которую они играли, и их осведомленностью. И естественно, что у нас появилась литобработка и специалисты по таковой…

Как мне кажется, Н. Г. беллетризацией своего повествования ухудшил его. Знакомые с архивными делами знают, как сухой, казенный язык документов способен вызвать образы в воображении исследователя: непритязательность делового словооборота способствует непосредственному ощущению реальности.

Н. Г. и сам пишет на однообразно-канцелярском языке и такие же речи вкладывает в уста действующих лиц. Но когда живые люди пользуются по обстановке языком готовых формулировок, это производит свое впечатление. Задача писателя — выразить это впечатление, то есть изобразить «живого» человека.

Как я говорил в начале, вопреки нелепой беллетризации, плохому языку, иногда напыщенному до смешного серьезничаньем, вопреки отсутствию живых лиц, в тексте ощущается что-то, придавленное авторской беспомощностью.

Что посоветовать автору?

Я полагал бы, что ему следует выбрать:

пойти ли по неблагодарному пути литературного ученичества с готовностью, претерпев очередные неудачи, терпеливо оттачивать перо (а есть ли оно, не известно никому);

или, коль очень хочется, — изложить свой военный опыт, не «мудрствуя лукаво», стремясь лишь к точности описаний в их реальности, что тоже совсем нелегко, ибо правду бывает трудно сказать по самым разным причинам, а приглаженная под шаблоны истина никому не нужна.

О РУКОПИСИ Г. С.

Небольшая по объему повесть Г. С. насыщена действием. Первые пять страниц посвящены встрече (уже в наши дни) двух участников партизанской борьбы. Для них истина ключевого происшествия осталась неизвестной. Остальные страницы возвращают нас ко дням войны и посвящены разгадке: на комиссара партизанского отряда, в результате провокации со стороны эсэсовского эмиссара, ложится густая тень предательства.

Надо сказать, что автор взял на себя трудную задачу: количество произведений на партизанскую тему так велико, что само слово «о партизанах» вызывает у мало-мальски искушенного читателя и работу памяти в определенном направлении, и сравнение с читанным ранее. Не так легко и самим авторам, в поиске необходимой свежести и самобытности, изолироваться от литературных отражений. Тема, в литературе многократно использованная, становится никак не легче, мне кажется, что она делается даже трудней.

Сравнения с известными произведениями на партизанскую тему говорят, по-моему, не в пользу Г. С. Немцы в его изображении суть стертые картонные фигурки. Такие немцы нам слишком примелькались. Они, как полагается, глупы, трусливы и тому подобное. Есть и неточности фактического порядка. Звания эмиссаров у них не было. Железный крест выдавался за особые боевые заслуги, и обладатели его получали особые преимущества. И т. д.

Автор, следуя определенному плану, не слишком, как мне кажется, заботится о деталях, о правдоподобии. Задача показать трагедию оклеветанного немцами человека хороша, ибо, открывает большие возможности для писателя. И вот хитрый эмиссар расстреливает отряд, а комиссара демонстративно отпускает на все четыре стороны.

Права литераторов неограниченны. Они сводят и разводят своих героев как хотят. С единственным условием — оправдать все эти своды и разводы художественно. А в состав художественности входят логические оправдания действия — по известному изречению: нельзя груши вырастить на сосне.

Не верю автору, чтобы десять вооруженных партизан пробирались в город с такой беспечностью, что дались в руки без единого выстрела. Не верю.

Не верю автору и в том, что десять партизан собирались «захватить один из немецких складов». В городе, занятом немецким гарнизоном, да еще с зондеркомандой? Какой склад, зачем? И что за обозначение «один из складов»!

Факты бывали всякие, самые удивительные, но нет художественного обоснования, нет художественного правдоподобия, вот в чем беда.

Никто из современников не был шокирован словами Гоголя о Днепре, что редкая птица долетает до его середины. Такова сила поэзии. Но нашему брату следует знать детали того, о чем пишешь.

Герой повести Г. С. — помощник машиниста. Но автор не знает паровозов, ни ухода за ними, ни того, что паровозная бригада состояла из трех человек: машиниста, помощника и кочегара. Не было «паровозных техникумов», а «кочерга с лопаточкой на конце» — не инструмент для «чистки паровозов», а служит для шурования угольной топки. Машинист на каждом паровозе был один, а не два и тому подобное. Водопроводная труба «с кирпичной аркой» для пропуска речки Снежки под железнодорожной насыпью — выдумка. По особенности нашего климата для пропуска весенних вод строят мосты даже над мельчайшими речками. Вместе с тем, стоя в такой трубе, противотанковой гранатой нельзя разрушить арку с насыпью над ней и свалить проходящий наверху железнодорожный состав. Не помогут и противопехотные мины, поставленные глупыми немцами слишком близко к арке. Себя убьешь, это верно.

Раздутость, несообразие, романтика в кавычках. Но есть здесь и авторский расчет — отрицательный герой поминается как частник, владелец собственного дома и особо злой собаки.

Автор упускает из вида, что у наших железнодорожных узлов повсюду были и есть поселки железнодорожников — домовладельцев, которым никто не клеил зловредное частничество. НКПС, а за ним МПС, борясь с текучестью, поощрял собственное жилстроительство; застройщики получали участки, долгосрочные кредиты, им помогали материалами.

Пишу подробно, ибо истинный враг литератора — надуманные правдоподобия.

В общем же — досадно. Автор поставил себе благородную задачу напомнить о тех, чье имя оказалось несправедливо запятнанным. Ведь и им, в числе других мертвых, мы все обязаны, и они тоже победители.

Досадно также и потому, что рукопись Г. С. не пристраивается для меня к известному ряду писаний людей, литературно беспомощных, людей немых — вопреки нагромождаемым им словам Г. С. старается грамотно сплести и переплести нити своего повествования — у него, по известному выражению, ружье, появившееся в первом действии, стреляет в последнем. Но пока еще, по моему мнению, обнаруженное Г. С. понимание литературных приемов перекрывается злоупотреблением правами автора. Я повторяю, что права автора не ограниченны. Но, как любое право, и это, литературное, может превратиться в произвол. Примеров произвола я дал, по-моему, достаточно.

Я хочу и должен верить автору, который обязан побудить меня верить силой художественного изображения. Когда художник хромает, я перестаю верить и начинаю спор: так не бывает, выдумка, автор не знает жизни и тому подобное. Авторская неудача обнаруживается в читательских возражениях и скуке. А ведь каждому читателю, даже рецензентам и редакторам, хочется увлечься чтением, забыться (сопереживание).

Конечно, автор должен, по моему убеждению, отличнейше знать то, о чем пишет, до мелких деталей. Однако же сила художественности такова, что читатели всей своей, так сказать, тысячеголовой массой переступают через авторские вольности, даже через существенные, казалось бы, ошибки, не видя и не чувствуя их.

Желание Г. С. писать по-настоящему вынудило меня потратить куда больше времени и чувства, чем можно было бы.

Я не совсем уверен, что есть правила, подобные, например, классическому единству места, времени, действия. Правила идут вослед искусству и суть выводы из него. Создав правила, эпигоны оказываются сначала имитаторами, потом ремесленниками и, наконец, могильщиками. Такова, вероятно, диалектика искусства, и трудно современникам уловить время, когда утверждение превращается в отрицание.

Я не учитель, не поучатель. И все же мне кажется, что есть одно бесспорное правило для всех решительно, вернее, есть условие — писатель должен любить всех своих героев. Для писателя все действующие лица суть люди, с их человеческими правами. Я разумею особенную, чисто писательскую любовь внимания и понимания человека. По-моему, только с ее помощью вероятна подлинная писательская удача, когда слова автора сотворяют кусок жизни увлекающий читателя.

Я знавал врача, человека недоброго, крайне брезгливого. Он не скрывал своей неприязни к людям вообще и был неприятен в общении. Но больными он не брезговал. Он относился к лечению со страстью, вкладывал себя целиком, его интересовал каждый больной, и он был совершенно нелицеприятен. А говорил о себе: лечу всяких прохвостов.

Конечно, писатель не может не быть тенденциозным, однако всем нам надо помнить о том немце из старого анекдота, который, рассказывая нечто, по его мнению, смешное, прерывал себя замечаниями: а вот тут нужно смеяться.

По мне, писатель должен любить особой писательской любовью всех и все, чего касается его перо. Читатель сам разберется, ибо художественность изображения вне его читательской воли и даже вопреки предупреждениям, заставить его полюбить одних и отринуть, проклясть других куда вернее, чем указующий перст писателя.

Хотел бы надеяться, что Г. С. не обидится и подумает о сказанном мною только как о благожелательных советах.

*

Для литературы нет мелких тем. Ростан писал: «Смерть насекомого уже полна трагедий».

В традициях нашей литературы всегда стояло стремленье изобразить человека в обычных, простых, условиях жизни, которые, будучи раскрыты художником, наливаются смыслом, наполняются высоким общечеловеческим значеньем, как — прошу извинить пышность — река в половодье.

Однако замысел замыслом, цель целью, но в искусстве, как и в действительности, или еще больше, чем в действительности, все зависит от исполнения. Здесь повесть С. М. принесла мне одни огорчения. Слова есть, образа нет. Получается сухо, заданно, многословно и — скучно.

Испытываешь досаду. Перед тобой будто бы рисунок ребенка, изобразившего ночь — все заштриховано, и лишь кое-где под штрихами что-то проступает, недосмотренное юным рисовальщиком.

Мысль автора совершенно ясна в повести, правильна. Никто не восстает против благонамеренных героев. Но многие авторы — С. М. не одинока — не хотят отдать себе отчета в том, что литературное, художественное выражение столь же нужно авторским мыслям и намерениям, как одежда — человеку, собравшемуся пройтись по улице.

Молодой человек, говорящий девушке: «Я так тебя люблю, так люблю, не могу сказать…» уже сказал больше, чем стал бы растолковывать подробности своего состояния.

Многословье и отсутствие слова, неуменье сказать и, боюсь, непонимание значенья языка — вот беда автора.

«Образ» и происходящий из этого корня термин «изображение» — на них стоит литература. Живописец пишет красками, недавно самодельными, ныне фабричными, литератор тоже пишет, но словами сотворенного народом языка. И для обоих равно нет рецептов творчества.

По-моему, повесть нужно не править, не перерабатывать, а целиком переписать, переписать по-настоящему, пользуясь словом не для сообщения о тех или иных обстоятельствах, а для изображения.

*

С Ю. Помченко я встречаюсь не впервые, и мне по-прежнему нравится его писательский почерк. По-моему, редакции следует принять эту рукопись. Небольшая повесть или новелла, как назвал ее автор, написана с душой. Западная Сибирь, далекий тыл минувшей, но такой памятной войны. Молодежь в тылу. Не стану пересказывать содержание. Редактор просмотрит ее легко, и затраченный им получас не будет, надеюсь, скучен[29].

А теперь немного о том, что во времени Пушкина, Гоголя, Аксакова называли слогом сочинителя, а мы называем языком.

Иной критик ищет и находит ошибки, заучив раз и навсегда, что произведения рук человеческих, за исключением уже признанных, не могут быть совершенными. У рецензента, хотя бы у меня, размах меньший. Мне следует, отложив в сторону личные пристрастия, стараться не вводить редакцию в ошибку.

Мне кажется, что Ю. Помченко мог бы быть с языком пошире, посмелее, мог бы не остерегаться слова. Пока еще наш русский язык многоголос, многообразен в своем единстве. Ю. Помченко следует, думаю, проверять свою прозу на ритм, звук, на темп.

Бунин хорошо как-то сказал о малой разнице меж поэзией и прозой. Читатель — не рецензент, не критик, а тот молчащий, для кого пишут, наши огрехи замечает нутром.

Не в укор Ю. Помченко сделаю несколько замечаний:

«…небольшой городок весь пронизывался запахом полыни…»

Так уж весь? Так уж и пронизывался?

«Внутри велись монтажные…» и до конца абзаца. Фраза канцелярская, автор отписался.

Старики рассказывали, что «собор построили купцы ко дню царского праздника…» Автор клеплет на стариков. Все церкви возводились имени какого-то святого, и, так сказать, сдача стройки в эксплуатацию к торжественным дням не приурочивалась. Здесь у автора неологизм. Да и не было царских праздников, были царские дни, которыми назывались дни тех святых, чье имя носил правящий царь. Дни рождения царя не праздновались.

Рассказ идет от лица зрелого человека, это его воспоминания. И, как мне кажется, такие обороты, как, например: «Странное случилось со мной..» — ему не идут. Это тогда было странно, но теперь-то рассказчик все понимает.

Местами автор пускается «разнообразить», чередуя: Кручинина, Оля… Такого литприема нужно бояться.

В общем же, доброго пути Ю. Помченко. Искать совершенства — тоже опасно, нужно же когда-то решиться сказать себе: я кончил.

И мои советы не должны помешать ни автору, ни редакции: ей печатать, ему писать дальше и еще лучше.

*

На титуле рукописи значится: «Книга первая». А на последней странице автор извещает: «Конец первой книги». Стало быть, или уже есть, или ожидается и книга вторая.

Не будь такого, я принял бы эту рукопись как произведение вполне законченное, ибо характеры героев уже достаточно ярко прорисовались, а судьбы их уже прошли цикл достаточно завершенный; ведь не обязан же автор включать своих читателей в погребальные шествия.

Пересказывать содержание художественного произведения есть дело, как известно, вдвойне опасное — и для произведения, и для пересказчика. Вопреки этому не то правилу, не то обстоятельству, сообщу, единственно по обязанности рецензента, что герои романа обитают и действуют в небольшом рабочем поселке на Среднем Урале. Герои у него люди местные, ничем не велики. Время — послевоенное десятилетие.

А. С. Ф.[30] берет силой рассказа, силой слова, самобытного писательского слова, настоящего русского слова, которое льется будто бы само, наполняя живой кровью все, чего только коснется. Нет мелкого, все хорошо.

Конечно, у автора свой язык, свое слово, которое остается, однако, чистым русским словом. Ему дается писать по правилам вольности русской речи. Именно этим он и ведет меня, читателя, и я иду за ним с радостью.

Не знаю, печатался ли А. С. Ф. где-то и когда-то, но разве в этом соль! Он мастерски занял позицию рассказчика, что освобождает ему место и дает свободу речи. А пользуется он речью с отменным чувством, меры, тонким вкусом, обнаруживая дар подлинного писателя.

Ему придется защищаться, и его надо будет защищать от педантизма корректоров, ибо у него есть обязательные для нашей речи «уклонения». Так хотя бы, он пишет «Иван Максимыча» или «Иван Максимычу» вместо Ивана и Ивану. Что поделаешь, такова наша живая речь, и здесь, как и в другом подобном, его защитит помянутая выше позиция рассказчика.

По-моему, роман отвечает известным требованиям, предъявляемым современностью.

Настоятельно рекомендую редакции принять роман А. С. Ф.

*

Война дочиста обездолила Катю Мушкину. Почти подростком она выходит замуж — она пришла в загс 22 июня 1941 года с таким же почти юношей, которого тут же унесла война, чтоб уложить под Ельней. Тогда же погибает и отец Кати на войне, а матери она лишилась еще раньше. Катя добивается зачисления в армию и воюет танкистом. В мае 1945 года, после взятия Кенигсберга, под нелепой пулей гибнет ее коротенькая, но прекрасная фронтовая любовь. Катя возвращается в Москву; никому не нужная демобилизованная женщина-сержант бездомна, так как она, уходя в армию, просто бросила свое жилье, которое прочно заняли чужие, — тягаться Кате с ними не под силу. Она находит пристанище в подмосковной деревушке, устраивается в соседнем Доме творчества Союза писателей и живет…[31]

Сверх своего обыкновения, я взялся за неблагодарную задачу пересказа сюжета, который проще было бы передать словами старинной польской песни:

Бедняк, ты идешь воевать,

в бурю, в пыли.

Ты будешь спать под звездой

в лесах, в пустыне.

Бедняк, ты вернешься с войны

и найдешь голь, нищету.

Твой дом сгорел,

а жену взял другой…

Народные песни вообще грустны и правдивы. В нашей кавалерии до 1932 года еще пели старую песнь с припевом:

Поехал казак на чужбину далеко,

казак не вернется в родительский дом…

Роман В. Е. можно было бы назвать «повествованием» или «бытием». Многострадальная Катя сохраняет себя, остается личностью, она — настоящий человек, и автор делает свое дело без деклараций, без напыщенности. Он следует благородной традиции русской литературы, стремившейся изображать народ, умевшей показывать малых, ибо они, малые, и были истинно велики. В. Е. это удалось: он сумел показать Победу своей героини. И в этом его успех.

К сожалению, я впервые встречаюсь с творчеством В. Е. У него свой стиль, своя композиция, свой язык и, как бывает обычно при встрече с самобытным произведением, я спотыкался на первых двух-трех десятках страниц: я заметил, что автор и сам говорит языком своих персонажей, и мне такое сначала не нравилось. Мне казалось, что автор стилизует, выделывает и тем самым себя обездоливает. Но вскоре я вошел в текст; вчитавшись, я перестал замечать и стал видеть. И когда встретились места, где автор стал отделять собственную свою речь, я и это принял как нечто вполне естественное. Все шероховатости, оставшиеся у меня, сводятся к мелочам. Например, иные слова, скорее, словечки при повторении кажутся нарочитыми. А вот «пенсионный дуб» — очень хорошо, хорошо потому, что встречается лишь однажды.

В целом же мне кажется, что В. Е. дается вещь немалая: его язык созвучен содержанию. Иначе говоря, автор не изъясняется, а пишет, не излагает «обстоятельства места действия», а изображает.

Внимательный редактор может сделать немало постраничных замечаний, особенно спотыкаясь (как я) на первых страницах. Но потом он снимет наибольшую часть своих восклицаний, ибо редактор тоже и читатель, как мы, грешные.

В. Е. очень любит и умеет дать реалистические детали, меткие, верные. Он реалист, но вместе с тем, по сути своей, — он совершенный романтик. В этом его бесспорное право, конечно.

Возражение вызывает одно существенное обстоятельство. В. Е. нужно отправить отца и мужа Кати добровольцами в первый же день войны. Но такого не было, не могло быть. С 22 июня райвоенкоматы заперли двери на несколько дней, хоть их и действительно осаждали добровольцы. С помощью спешно призванных из запаса писарей военкоматы день и ночь писали повестки, организованно следуя мобилизационному плану в части призыва пополнений, и запись добровольцев сорвала бы осуществление мобилизационного плана. Происходившее значительно позднее формирование московского ополчения контролировалось руководителями предприятий и учреждений, отпускавших лишь тех, без кого могли как-то обойтись.

Менее существенная деталь: фосфорных значков для хождения в темноте совсем не было! (Как у автора.) О таких значках прошел было слух, в результате чьего-то проекта, может быть, и не более. Не было в начале войны и разговоров о «втором фронте».

У французов есть, средь многих, два описания битвы под Ватерлоо — Стендаля и Гюго. Они совершенно различны, хотя над обоими веет история. Стендаль — реалист. Гюго — поэт, но он творит легенду из фактов. В. Е. (да и не он один) порой факты сотворяет сам.

Наша литература до сих пор в значительной мере опирается на войну… Действительно, едва ли не половина нашего населения родилась после войны, а это ведь уже и тридцатилетние. Но и те, кому к концу войны исполнялось пять-шесть лет, войны, в сущности, помнить не могут. Для нынешних сорокалетних война и тяжелые послевоенные годы заслонялись спинами взрослых.

Вернувшиеся с войны нашли тяготы в своем роде не меньше, и, по исторической необходимости, по исторической неизбежности, никто им не мог помочь, кроме них самих. И здесь, в мирное время, кто-то падал, а кто-то побеждал. Тут настоящая правда романа В. Е. Поэтому я и рекомендую вниманию редакции «Катю Мушкину».

*

…Первые страницы повести Д. С.[32] шли у меня с нарастающей досадой. Маленькие неточности речи (так, знаки отличия — вместо знаки различия) запоминались не в успех автору. Бедно-стертым казался язык.

Потом чтение пошло, и пошло легко, хотя все оставалось таким же. Я увидел живого героя повести, от имени которого, юноши, такого же, как все (и его языком), идет рассказ о тех человеческих атомах, из которых лепились, как из глины, стеночки на путях германского вторжения. Стеночки эти, не успев окрепнуть, размывались, падали, их уносило без вести, а они опять и опять поднимались… Без них не пришла бы Победа.

…Писатели суть свидетели своего времени, и писательство есть свидетельствование. Не знаю, кто первым выразил эту, казалось бы, очевидную мысль, что ли. Но какую же трудную для выполнения и не слишком ли заносчивую? Ведь литература-то всегда служила и средством для отдыха мысли и развлечением чувств, и — чем угодно, а не только свидетельством, тем более — прямым.

Нам всегда хочется видеть героя первого плана, свершителя подвигов, обязательно награжденного успехами, славой и, конечно, любовью с безбрежностью семейного счастья, проводимого через последние строки романа… А как же быть с жизнью, реальности которой могут быть куда горче, но и выше романа?

Есть у меня в Западной Сибири друг, с которым мы, пока у нас были силы, а в стране — охота, по осени забирались куда поглуше и по месяцу, по полтора мало кого и видели, довольствуясь собственным обществом. Как-то перед очередным нашим выездом мы шли мимо кино — в Челябинске, где мой друг живет последние двадцать лет, — и я спросил:

— А ты, Иваныч, в кино-то ходишь?

— Нет. Я теперь и на документальные не хожу.

— Что ж так?

— Да смотрел я «Битву под Москвой». А я ведь сам под Москвой воевал.

На том мы и закончили для нас вполне естественно, но здесь для моей цели нужны пояснения. Мой друг в 1929 году, заканчивая срочную службу в РККА, поступил в военное училище. В 33-м он демобилизовался и как был, так и остался русским крестьянином по всей своей сути. В 41-м он пошел в бой командиром роты, очень скоро получил батальон, а с 42-го и до конца воевал командиром полка. Боевые награды его не забыли, но кончил он лишь майором, ибо был четырежды ранен и провел в госпиталях чуть ли не год. Обладая, как многие не порченные легким образованием русские люди, лаконичной точностью речи, он, как иные, кто вытащил войну на себе, не любил о ней говорить, и его коротенькие рассказы — от случая к случаю не только к месту и случаю — крепко и пряно пахли действительностью.

Итак, содержание повести Д. С. обманчиво просто. Вообще-то говоря, по военной теории, отвлекающий маневр для частей, которые его физически осуществляют, ничего хорошего не сулит. Настоящее наступление готовится в другом месте, другими частями. А здесь — жертвоприношение суровому богу войны. И чем лучше отвлекающий выполнит свою задачу, то есть чем больше оттянет на себя силы противника, тем больше он, отвлекающий, будет истреблен.

Верно, очень верно строит Д. С. свою повесть. Спешно выпущенные к весне сорок второго года юные командиры, которые еще никогда и никем не командовали и огня не видели. И пожилые солдаты, которые и стрелять-то не умеют. Нужно помнить зиму, весну и лето сорок второго, чтобы согласиться с правдой свидетельства Д. С. И нужно понимать, что эти штопаные-перештопаные фронты, истекающие кровью, все же оттолкнули мысль германского командования в заманчивые просторы Юга, отвлекли немцев в ловушку стратегической ошибки, как выяснилось позже, наступления до Волги.

Ни о чем подобном в повести не говорится, конечно, но автору удается свидетельствовать, а из правдивого свидетельства дальнейшая истина возникает сама.

Мне живо представляется вполне искренний и порядочный специалист по военной литературе, который убедительно, не кривя душой, укажет нам, что главный герой повести не понял того-то и того-то и не сумел вынести морального урока.

А вот того, что и на самом деле были тысячи таких молоденьких офицеров, невступно девятнадцатилетних, и неученые солдаты от сохи, но все же сделалось такое, что тот, кто выжил, лишь потом, по прошествии лет, по накоплении опыта, понял совершавшееся и совершенное им, — того подобный специалист знать не хочет. Ему нужно, чтобы авторы тут же, сразу, в самом тексте, все поднесли, разъяснили, написали, будто бы глупый читатель сам не поймет.

Да, есть манера писания военных романов, которые я уподобил бы приманкам для заманивания несмышленышей в комнату ужасов.

Война ужасна, страшна. И окоп остается окопом, пуля — пулей, смерть — смертью, с которой солдат встречался и встречается, пусть не у нас, и продолжает встречаться сегодня, сейчас, в сентябре 1974 года.

Сегодня и завтра никому не хочется умирать. Сегодня и завтра на войне храбр не тот, кто «ничего не боится», а тот, кто отстраняет страх, отвлекается от него. Старая истина… Издревле и сегодня военное обучение стремилось развить автоматизм во владении оружием также и для того, чтобы руки сами знали, что делать, когда в голове путается.

Через своего героя автор дал, по-моему, все, что можно было дать, не нарушая реальности и тем самым не нарушая и художественной правды.

От авторов нельзя требовать, чтобы они, подобно анекдотическому семинаристу, подписывали: «Се лев, а не собака».

По мировому опыту мы знаем, что самое доподлиннейшее высокое искусство (не одна литература, но и живопись, скульптура, архитектура) может нуждаться и нуждается в толковании. Точнее, очень многие читатели и зрители нуждаются в помощнике-толкователе. Ибо сам художник не может и не смеет вкладывать в творчество очевидные объяснения, так как, объясняя, он лишит свое произведение художественности и тем самым и смысла. Так, Л. Н. Толстой, повинуясь своему художественному чутью, не нашел возможным вложить кому-либо из героев «Войны и мира» свои обобщения и выделил их в отдельные, чисто авторские главы.

Конечно же, нет предела искусству и где совершенство? Конечно, повесть Д. С. могла бы быть лучше. Но повесть, как художественное произведение, состоялась. Автор дал живых людей и свое собственное изображение, он самобытен, в чем большое достоинство повести.

*

Многоопытный известный литератор рассказывал, как его однажды увлекла мысль плана будущей повести. На листе ватмана он с увлечением расставлял фигуры героев, плел линии связей, намечал эпизоды, конфликты, перемещения в пространстве и времени. Добрую неделю он чертил с увлечением, в запале. И вот все улеглось. Теперь пришла пора писать. Привычно разгоняя себя, писатель заставлял работать себя дни подряд, влегая в дело, как лошадь в хомут при подъеме. И не одолел. Скука оказалась сильнее.

Этот рассказ не выдуман, я мог бы назвать имя писателя, а о случившемся с ним напомнил роман Е. П.

Не знаю, конечно, был ли у Е. П. план, но роман его получился плановым. Все на месте. Автор вступает с описания природы, может быть страдающего красивостью, но, соглашаюсь, допустимого, которое он быстро сменяет контрастом вступления под кровли «таинственных институтов». По всем правилам автор ведет читателя по делам действующих лиц, заставляет их говорить (говорят много), творить полезнейшие дела, учиться. Завязав нынешний день, он вполне уместно прибегает к ретроспекциям. Все на месте, все по плану. Плану же подчинено и действие, в котором явнейшим образом преобладает добро, вполне материалистичное, а зло, вернее, малосильное злишко, может лишь на миг колебнуть героя и то лишь по преодолимой случайности.

Без какой-либо иронии я утверждаю, что автор очень и очень потрудился. Весьма тщательно, с обдуманными намерениями и зная, чего хочет, он терпеливо строил роман, оснащая его по принятым в теории словесности правилам. Извещенный о силе малой детали, автор уснащал ими свой текст, заботился изобразить характеры, дать им приметы.

И при всем этом роман скучен, скучен. И пуст. Я не верю, что такие ученые, о которых говорит автор, могут что-либо сотворить, могут вершить объявленные им дела. Они не люди — пустышки, мертвенно холодные, их судьбы не занимают, не привлекают, с такими людьми нельзя быть, ибо их, этих людей, нет.

Почему же все так? Ответ я нахожу в одном: автор — без языка и не понимает того. Он гонится за миражом, нанизывая слова, слова и слова, а речи нет как нет. Глухо, пусто. И думаешь о том, какая же это старая-престарая, избитая, замученная, истертая, но все ж труднопостижимая аксиома: Литература есть ЯЗЫК. Нет языка, нет и литературы.

*

Эта воспитующая повесть адресована и юношеству, и взрослым. Автор разоблачает влияние уголовного мира на подростков и борется с этим влиянием. Он навел меня на особенные размышления[33].

Век нынешний и век минувший… Дореволюционная детская и юношеская литература (начиная с букварей) самым естественным образом старалась воспитывать подрастающее поколение в качествах положительных, стараясь защитить сознание от дурного. Жанр был неограниченно широким, от книжек чисто нравоучительных, и, при всем старании авторов, скучноватых, до увлекательной героики. Отечественная и переводная литература одинаково, в меру способностей авторов, конечно, изображала победу добра над злом. Здесь я позволю себе указать кратко на то, что смыслом, содержанием конфликтов в старой литературе была борьба с самим собой, борьба за самоусовершенствование: не лги, будь честен, добр, храбр, защищай обиженного, помогай слабому и так далее и тому подобное. То есть внушались истины так называемые прописные, но обществу нужные. Даже грошовые выпуски в ярких обложках многосерийных похождений Ника Картера, Ната Пинкертона или какая-нибудь «Пещера Лейхтвейса» живописали победы добра. В многообразнейшей и направленной к поученью тематике не было лишь одного — борьбы с «уголовным миром». О существовании этого мира (но не о его соблазнах!) мы в возрасте лет десяти узнавали из «Отверженных» Гюго, книги очень популярной и без ограничений выдаваемой школьными и другими библиотеками, и из диккенсовского «Оливера Твиста».

Конечно же, уголовщина, состоящая из рецидивистов промышлявших воровством, существовала и тогда. Было достаточно четкое деление на воровские специальности, начиная с «ширмачей», которые только лазали по карманам, орудуя «грабкой», то есть развитым особой гимнастикой указательным и средним пальцами, и до «медведей»-взломщиков, специалистов по запорам и бронированным сейфам. Был у них и свой жаргон, они «ботали по фини» или «по фене». Этот «язык» пошел, может быть, от условного языка офеней, бродячих торговцев в разнос, популярных в XIX веке. Но коль тогдашних российских воров и можно было назвать «миром», то лишь весьма и весьма условно. Ибо это был какой-то темный уголок где-то в дальнем углу общественного подполья известный и по необходимости интересный лишь служащим уголовного розыска, которые зачастую узнавали автора «работы» по его «почерку». Кстати сказать, немногочисленные тогда кадры собственно угрозыска после революции безболезненно остались на прежней работе.

Но романтики не было, как не было и страха перед уголовниками. Помню, как на базаре на крик: «Держи вора!» — мчались со всех сторон добровольные преследователи; помню, как на этот же призыв приказчики выскакивали из лавок, бросая покупателей и товар на прилавке. В камерах тюрем профессиональные воры могли покомандовать только эпизодически, в каких-либо особых условиях, сложившихся случайно. Ни о каком их влиянии на детей, на подростков не было и речи. С особенным презрением и жестокостью к ворам относились русские рабочие, не говоря уже о многочисленных ремесленниках-кустарях, формировавших в городах преобладающую числом массу внутри былого мещанского сословия, и о беспощадности крестьянства.

Не мне и не здесь судить о том факте, что ныне у нас (да, насколько мне видно, и в других местах) действительно появилась опасность давления уголовщины на сознание, на мировоззрение. Во всяком случае, словечки из воровского жаргона вкрапались в общий словарь, а иногда целым их набором и «блатными» ухватками щеголяют подростки, молодые люди, по всей вероятности, не собирающиеся сделаться «ворами в законе», но уже эмансипировавшиеся от многих правил добропорядочного поведения: лгут, подличают, не слишком брезгуют тащить по мелочи на работе, и положиться на таких нельзя — обманут.

Конечно, я могу судить лишь обывательски, по отдельным наблюдениям, а «выборочная статистика» не всегда надежна. Однако нам известны и действия власти. Так, детские комнаты в милиции повсеместны, и дела им хватает. И законодательство последовательно ужесточается, что общеизвестно. Напомню о том, что до войны за кражу у частного лица полагалось до года тюремного заключения, а за «государственную» кражу — до двух лет. Ныне же даже несовершеннолетние за кражу у соседа, за хулиганство могут быть осуждены на несколько лет заключения. Они начинают свой срок в детколониях, а по достижении совершеннолетия продолжают в настоящей тюрьме.

Все это сбивчивое по необходимой краткости вступление мне понадобилось также и для того, чтобы дать себе самому отчет в том, почему мне повесть К. И. с ее необычной для жанра тематикой кажется заслуживающей пристального внимания. Подчеркиваю — мне, ибо сам автор, думаю, не нуждался в подобных рассуждениях. Он, мне кажется, насмотрелся неких отрицательных явлений в событиях нынешнего дня и о нем, текущем дне, печется. Судя по композиции повести и разработке сюжета, он может быть сторонним наблюдателем-литератором. А может быть, он сам, поработав с молодежью, взявшей крен не в ту сторону, ощутил в себе призвание писать. Но это не так уж важно. Взятая тема, по-моему, серьезная и нужная. Повесть читается с интересом, что, как известно, служит признаком литературной удачи. Вспомните известный вольтеровский афоризм и шутку, которой Н. Г. Чернышевский начал «Что делать?». На самом деле, полезная, но скучная книга столь же никчемна, как ружье без зарядов.

К. И. довольно убедительно персонифицирует проводников влияния «уголовного мира», одновременно их обнажая. Податливыми оказываются в первую очередь подростки, жизнь в семьях которых сложилась неудачливо, но неудачливость эта не одинакова. И то, и другое дается без особого нажима на читателя, образно. Есть характеры.

Следуя, бесспорно, бессознательно исконным традициям воспитующей литературы, автор дает голубой краской некоторых взрослых руководителей, представителя милиции, директора школы. Что же, и мне хочется, чтобы они такими и были.

Может быть, у особенно рьяных ригористов возникнут возражения против бытующих в повести «блатных» словечек. С полным уважением к строгости вкуса таких судей замечу, что, к сожалению, словечки эти уже обернулись словами, втираясь в обиходную речь. Да и помимо того я уверен, что в этой части повесть К. И. никого не развратит. Вообще же нужно не только на суде, но и в литературе либо говорить, либо молчать.

О РУКОПИСИ Е. Е. О.

Читая рукопись, я спотыкался на каждой странице, часто — на каждой строке. Поэтому начну с разбора первой и последней страниц, абзац за абзацем.

«Над степью черный полог туч. На востоке, над горбами далеких курганов, серая полоска ранней зари. На западе степная ширь слилась с чернотой неба и темнела бездонным омутом…»

Чернота, темнота, бездонный омут — все это мне не слишком нравится, но, так ли, иначе, автор дает картину тишины, ибо «серая полоска ранней зари» бывает различима и при затянутом небе, когда «полог туч» образует на востоке просвет. Я могу пропустить «бездонный омут», хотя ночью и лужа кажется бездонной. Но в четвертой строке узнаю, что дул ветер, да такой, что «сметал траву». Следовательно, никакой «серой полоски» быть не могло, неслись и облака, а в такую погоду запаздывающий рассвет проявляет себя медленным нарастанием видимости. Описанного автором быть не могло. Дул ветер, но какой бы он ни был силы, ему не «смести» траву. С непаханой степью не справиться урагану. «Черные бури» возможны только на распаханных почвах. Ночью не видно ни орлов, ни курганов, но будь они и видны, то «ерошить перья орлам» ветер не мог: птицы всегда сидят головой к ветру. Чей «злобный вой» разносил ветер, автор не говорит. Но коль он разумеет волков, то ошибается. Осенью волки всегда отлично сыты. Бывает, они подвывают на тихих зорях, но это совсем другое. А сейчас они молчат — и вообще, и потому, что, как видно дальше, в степи неспокойно, а волки осторожны.

«Степь не спала. По дорогам катился конский топот, скрип повозок, гортанные крики. Порывы ветра уносят запах пота, дыма. Левый берег Калки цвел жарким пламенем костров, мерцавших красными точками у дальнего края степи».

Очень неловки эти катящиеся топот, скрип, крики, да и ведь дорог-то тогда, в XIV веке, в степях не было. Были шляхи, то есть подчиненные рельефу направления пути, известные по приметам, но никак не разъезженные до пыли, до грязи. Никак не могло быть даже в ночь, рисуемую автором, такой плотности бегущих, чтобы «порывы ветра уносили густой запах…». И как это получается «жаркий пламень костров, мерцавших красными точками»? Помимо «смысловой бессмыслицы», замечу автору, что в безлесной степи не так просто разжигать костры. Не из чего. (Кстати, до сих пор не установлено, где была река Калка.) Никак не могли «конные дозоры», то есть несколько всадников разом, «взлетать птицами на курганы». Во мраке, о котором напоминает автор, хотя в первом абзаце был рассвет, по степи не поскачешь — погубишь себя и коня, но никуда не взлетишь. В завершение абзаца, волки уже не воют, а роняют слюнки. Разгоряченный бегом волк, как и собака, «потеет языком» — у него нет потовых желез на коже. Но волк, роняющий слюнки не фигурально, а всерьез, — насмешка над читающим.

«Мамай не помнил, когда с небольшим отрядом нукеров на взмыленных конях он подъехал к берегу этой степной речки… Ехали день и ночь, торопливо пересаживаясь с мокрых шатающихся коней на свежих…»

Почему Мамай не помнит и чего он не помнит? Всего происшедшего или времени, когда скакали? Ехали «день и ночь». По-нашему, это несколько суток. За несколько суток, умело пользуясь заводными лошадьми, уходят за сотни верст. Но бешеной скачки, которую дает автор, беспрерывной, с остановками лишь на пересадку и переседловку, никакой всадник и суток не выдержит. Кстати, над травянистыми покровами южнорусских степей не «клубится серая пыль», она поднимается только над разъезженными дорогами, которых не было. А сама «скачка»! Не сжимают «яростно» ногами «конские бока». Ездят на балансе, по мере надобности опираясь коленом, а ногами, то есть голенями, управляют. Мальчишки, скача в охлюпку на неоседланных лошадях, цепляются ногами, вернее, им кажется так, ибо ногами без баланса не удержишься. «Уткнуться в гриву» лицом нельзя — и себя о переднюю луку искалечишь, и из седла выкинет.

Прочтем последнюю страницу. Герой нашел свою возлюбленную, повесть оканчивается бодрыми аккордами, действие происходит не в степи, а в близких к Москве местах, всем нам знакомых.

«Утро было свежим, но тихим и солнечным. Над лесом, сменив пылающую зарю, взошло солнце». И т. д.

У нас солнце поднимается над лесом в час, когда заря уже давно отгорела. Смена «пылающей зари» — красивость книжная, штампище-штамп! Если мы потрудимся, забравшись с вечера за город, понаблюдать сентябрьские рассветы, можем кое-что и увидеть. В частности, утверждаю: лес не сверкал, не светился (как у автора). Ночь, ясная, была холодной после дождливого дня, капли кое-где дают красивый эффект. Но листья берез не золотые, в ягодах рябины еще много желтизны, до «алых огоньков» им куда как далеко. А вот в листве рябины в такую пору есть красные тона, а не только желтые. Да уж коль вглядываться, то не желтые, а буровато-коричневые. Птахи же, то есть певчие птицы, осенью не тренькают, а тенькают.

Перейдем к завершающему абзацу.

«Впереди раскинулись лесные дали, скошенные пожни, сжатые нивы. На месте сожженных недругом городов уже начали желтеть новые стены детинцев, венчающие вершины холмов. А вокруг расплескивался серый разлив заново срубленных изб. Народ-умелец снова поднимал из пепла города и веси…»

Почему впереди, а не кругом, и как это так сразу вдруг и «лесные дали», и нивы, и пожни? Знаю картину Шишкина «Лесные дали», но автор мне никаких далей, ни лесных, ни степных, не дает. Сомнительно разделение — нивы и пожни. Слово — «пожня» — от жать, сжимать, то есть напоминает о работе левой руки при жатве серпом. Отсюда было — отжались, в смысле окончания жатвы.

Детинцы, то есть кремли, не обязательно «венчают вершины холмов», здесь красивость слов. А что это за разлив изб округ детинцев? И почему у одних новые стены желтые, а у других — серые? Свежеошкуренное бревно всегда светлое, в какую стену его ни ставь, что в избяную, что в крепостную.

И последняя фраза: «жива и нетленна». Автору нравится слово нетленный, но нетленным бывает лишь мертвое, а живое меняется, в том и сила его.

Все двести страниц повести можно подвергнуть такому же разбору. Конечно, автор не обязан быть конником, пушкарем, сам поносить кольчугу, сам пользоваться сотнями предметов, которые он описывает. Но он обязан осведомиться обо всем, о чем пишет, дабы соблюсти правдоподобие. Мне хочется предложить ему «загнать бревном булыгу» в ствол литой стальной пушки, например, и поглядеть, что останется от автора и от пушки.

Я вижу беду автора в том, что он не видит ничего из того, о чем повествует. И это «не видение» относится и к обстановке действия, и к самому действию, то есть к поведению людей.

Удручающим небреженьем к человеку, к психологии для меня звучит все, что относится у автора к описаниям людей: их чувств, отношений, побуждений.

Я с такой настойчивостью говорил о деталях также и потому, что читатель нашего века, приученный к документальной прозе, стал крайне требователен к литературе вообще. Ныне для литератора необычайно опасно ошибаться в деталях — поймав меня на одной, двух ошибках, читатель перестает мне верить вообще.

Весьма неудовлетворительна, чтоб не сказать больше, историческая основа. Автор располагает скудными сведениями о самих фактах, а эпохи не знает совсем. Не знаю, откуда он взял «нищую страну вечных холодов». Но такой Русь отнюдь не была. Умея платить «выходы» орде, русские князья (вернее — взаимодействие социальных производственных сил) дали возможность вначале разрозненным, затем все более сплоченным землям увеличивать численность населения в темпах, которые позволили хотя бы тот же бой на Куликовом поле. Я ограничиваюсь указанием только на прирост населения — как на некий обобщающий показатель.

Неверно толкуются отношения удельные. «Страсть быть богом в своем уделе» — как причина удельного разделения может быть привлечена человеком свысока и недобросовестно относящимся к родной истории. Так называемое «разделение» было вызвано моральным ходом исторического процесса в XII веке, а не злонамерением отдельных деятелей. «Собирание» было тоже «процессом». Причем оба этих процесса на Руси происходили менее болезненно, чем на Западе хотя бы, не говоря уже о Востоке.

…Владея художественным даром, писатель может писать без подготовки — сам талант подскажет ему тему, не нуждающуюся в специальных знаниях: в том смысле, что читатель воспримет рассказ без протеста. Но всегда необходимо знание того, что знают все — человека и природы. Иначе говоря, нужно быть естественным.

Если Е. О. хочет быть историческим писателем, то ему нужно начать хотя бы с того, что написано русскими историками, начиная с Татищева и продолжая Карамзиным и до нашего дня. Составится какое-то свое мнение, после чего ему, вероятно, захочется обратиться к источникам, обработанным в специальных трудах. После этого захочется знать, что же делалось у соседей и вообще в мире, ибо измерить одно можно лишь приложив к другому, а измерять сравнением с неким предвзятым (и неизвестно откуда взятым) убеждением нельзя. Правда, мертвые беззащитны. Но иногда писателю мстит за них читатель.

Пишет ли писатель на историческую тему, пишет ли на современную, он не спасается, кое-как бросая слова в попытках построить из них пышные фразы. По-моему, писатель создает действие изнутри, а слова подбирает к этому действию.

Е. О. может изучить историю, может заставить себя подчиниться собственному, насколько возможно, справедливому суждению о тех или иных людях и событиях.

Но вот сможет ли он видеть и рассказать о видимом, сможет ли воплотиться в каждого из своих героев и передать воплощенное живым словом? Это неизвестно.

Переделывать же рукопись, «улучшая» фразы словесно и логически, будет, по-моему, праздным трудом.

О ФАНТАСТИЧЕСКОМ РОМАНЕ Е. В. И И. Л.

Говоря о романе авторов Е. В. и И. Л., я освобожден от трудной и нелепой задачи обсуждать, может ли где-то в космосе существовать некий всекосмический совет, объединяющий существа самого разного анатомического строения, но одинаково мыслящих и борцов за мир, которые способны очень серьезно обеспокоиться возможностью опасного направления развивающейся на Земле атомной и ракетной техники. Не нужно мне задаваться и вопросом, могли ли иноплантники похитить супружескую пару в Месопотамии дошуморских лет и вернуть ее вместе с родившимся в межзвездном пространстве сыном на наш берег Каспия. Не обязан я и выбирать между ученейшими докторами наук, сторонниками телепатии и психокинеза, и их противником. Ограничусь лишь замечанием, что и в советской, и в переводимой у нас заграничной фантастике авторам позволяются (и прощаются!) куда бо́льшие полеты воображения.

Так ли, иначе ли, но теперь можно судить о фантастике просто как о художественной литературе: не так уж важно, происходит конфликт в космосе или враждуют Иван и Петр в деревне Петухове. Как автор справился со своей задачей, верит ли ему читатель?

Первым фантастическим произведением для меня была «Борьба миров» Уэлльса, как писали эту английскую фамилию по-русски в начале века.

Осторожно — самолюбие десятилетнего мальчишки — я пытался выведать у взрослых, а когда же точно, в каком году, марсиане нападали на Англию? Вторично я читал «Борьбу миров» лет через двадцать с увлечением, пожалуй, не меньшим, но, конечно, иного, так сказать, цвета. Я понимал, что сила Уэллса не в изобретении обстоятельств и предметов, в нашей жизни не встречающихся, а в художественности, заставляющей меня принимать невероятное как реальность и увлекаться им.

Со времен Уэллса фантастика стала обширнейшей, у нее многочисленнейшие читатели и почитатели, свои теоретики, свои профессиональные критики. Не принадлежа к последним, замечу как читатель две линии: одни авторы, поражая меня выдумкой и ставя эту выдумку осью сюжета, пристраивают к ней наши земные реальности лишь в мере, нужной для литературного изложения, как подшипники нужны оси. Другие авторы следуют, так сказать, Уэллсу, то есть они пишут реалистичные в сущности своих литературных приемов романы. К ним, по-моему, принадлежат авторы В. Е. и И. Л.

Первое и основное замечание, которое у меня вызывает роман, — его чрезмерная растянутость. Этот упрек относится не к числу персонажей, не к числу планов, линий, но к самой манере изложения. К каждой фразе! К каждому абзацу! Пухло. Медленно. Разбавлено массами слов, осложнено развитием мелких подробностей, без какого развития можно не только обойтись, но которое мешает. В силу этого, вернее, из-за этой слабости действие тормозится, получается эдакое речное устье, расплывающееся на мелкие протоки без течения, в которых праздно стоит словесная вода.

Язык романа? Авторы пользуются словом для сообщения. Им не удаются, да они и не ищут, цвет, звук, образ, настроение — эти черты и условия художественного Слова. Это отнюдь не упрек! Ибо путем связного сообщения о фактах, обстоятельствах событий и так далее писали, пишут и будут писать романы, а читатели будут их читать не без охоты, с интересом.

Если бы авторы захотели выжать из своего произведения, как воду из губки, по крайней мере две трети объема за счет лишних слов, роман, вероятно, обрел бы куда больше движения, широты. Охват не зависит от числа страниц, что давно доказал в фантастике Уэллс своими тонкими романами «Машина времени», «Борьба миров». Вред же словесных излишеств, которые мельчат, утомляют, нагоняют скуку, был известен и древним.

ПИСЬМА РАЗНЫХ ЛЕТ

*

Уважаемый Сергей Николаевич[34], вернувшись в Москву, я, до того как погрузиться в свои текущие дела, занимаюсь выполнением некоторых обязательств — в частности описал событие с убийством Б. и последующие налеты на станы. Мое письмо, к которому я приложил копии полученных у Вас документов, передал по назначению и беседовал с руководителями этого участка. Их впечатление, их отношение такое же, как у нас с Вами: дело скверное. Некоторые действия они тут же наметили. К этим товарищам я отношусь с настоящим уважением, убежден, что они сделают все посильное. Очень прошу Вас, если что-либо станет Вам известным, пишите.

Полученные от Вас документы возвращаю, они, особенно же письмо Кустанайского УМВД, могут Вам еще понадобиться. Храните их.

Когда получу Ваше письмо в Минсельхоз с просьбой об автомашине, пойду и буду просить. О результатах сообщу. Конечно, большая часть шансов за то, что меня там спустят с лестницы, но эти спуски делаются без членовредительства, а я человек в таких делах не самолюбивый.

А вот о чем, дорогой С. Н., прошу Вас мне написать и обязательно. Дело в том, что когда я прощался в Челябинске с Г. А., рассказывал он, что Минсельхоз сумел издать постановление о выжигании старого камыша на озерах, чтобы удобнее косить на силос молодой. Пусть жгут, но позднее, осенью или зимой. Но Минсельхоз догадался предложить жечь камыш весной! Вопиющее дело! Выругал я бюрократов, но, будучи крепок задним умом, лишь в поезде сообразил, что нужно было уточнить дату и прочее этого «указания», что нужно было узнать, какие и где были выжжены озера. Ведь есть же возможность высечь этих идиотов то ли заметкой, то ли злым фельетоном в одной из центральных газет.

Очень прошу Вас, напишите, жгли или не жгли у Вас камыши на озерах этой весной. Если не жгли, хорошо, умеют думать своим умом. Коль жгли, запишем в счет высокопоставленных бюрократов. Одновременно пишу Григорьеву, пишу без адреса, рассчитывая на сознательность Челябинского почтамта. Кстати, насколько я понял, распоряжение шло по колхозной линии, иначе, глядишь, досталось бы и Сасыкулю с Чебаркулем.

Ну, вот и все с прозой наших дней, теперь немного отдыха для души. Вы знаете, мне очень запомнилась наша ночная беседа. Действительно, какой вклад Вы могли бы внести в нашу литературу, какой подарок сделать любителям природы, не только охоты. Пришлось мне говорить о Ваших планах в одном издательстве: живейший интерес! Спрашивают, в каком состоянии рукопись, скоро ли автор кончает работу?

Милый, хороший Сергей Николаевич, пожалуйста, начните работать, пишите, пишите и пишите, тогда все Вам приложится. Простите за назойливость, но повторяю мои советы: не обращайте внимания на слог, на стиль, не запинайтесь на этом, все придет само; наконец, в этом Вам помогут, помните, что у Вас есть главное, то есть большие знания, большой жизненный опыт, есть чувство, есть горячее сердце. Очень прошу Вас: пишите и не прячьтесь от самого себя за текучку жизни, которая якобы не позволяет творить. Это неверно. Переломите себя, начните, и потом будет легко, потом дело поведет Вас за собой.

Позвольте мне еще раз от своего имени и от имени Павла Ивановича поблагодарить Вас за добрые отношения и за помощь.

22.IX.1955

*

Дорогой и уважаемый Георгий Семенович[35], сегодня с удовольствием получил Ваше письмо.

По основной теме позвольте заметить Вам, что, не обладая эрудицией Вашей, вынужден прибегнуть к цитате из собственной (!) книжки. Ныне хотелось бы изложить это чуть иначе, но цитировать так цитировать! Итак:

«…природа… отстала от своего сына. Жизнь первых людей была простой. Уже годам к двадцати пяти первобытное человеческое существо могло собрать весь нужный опыт и полностью освоиться с весьма несложными условиями древнейшего общества. Дальнейшее формирование общества, развитие наук, усложнение отношений между природой и обществом — все это вызвало противоречие! Да, именно противоречие! Зачастую уже к шестидесяти годам наше тело (наша машина) проявляет признаки износа и начинает изменять своему владельцу. Именно тогда, когда накоплен драгоценный опыт и знания, возможность плодотворного труда прерывается природой…»

Очень приятно, что мысли мои совпадают с Вашими. То, что Вы говорите и дальше, очень мне близко.

Однако неужели же единственный путь к знанию — это школа, десятки школ, и каждая с азов, дабы добраться до синтеза способом гетевского Вагнера? Невероятно. Здесь должно нечто происходить в этих загадочных переходах количества в качество и прочее. Вопрос измерений… У меня мелькнуло странное ощущение на выставке Пикассо: взглянув как-то сбоку, что ли, я вдруг увидел нечто новое, перевернутое, совсем иное. Не знаю, как определить. Но это не было оглушением от Пикассо.

Вы говорите, большая часть головного мозга в резерве. А все же действует ли и она? Но где «философский камень», дабы превратить в золото эту как бы инертную материю?

…Еще о познании. Был у меня знакомый, который имел запас загадок, разрешимых лишь в том случае, если удавалось думать вне связи с общепринятыми методами рассуждений. К сожалению, по давности и по моей тогдашней молодости — легкомыслию, не удержал в памяти ничего, кроме факта. Чувствую, что мостик к знанию всеобъемлющему должен быть брошен из нового места, и новыми способами, и, как бы сказать, не из традиционных, что ли, материалов.

11.XI.1956

*

Дорогой и милый Файзулла[36], то, что Вы пишете, настолько содержательно, что боюсь, не сумею ответить Вам на Ваше письмо как следовало бы…

Мне хочется очень остеречь Вас. Берегитесь показать суд над внутренне ни в чем не повинным человеком, берегитесь показать осуждение невиновного и преследование неповинного. Я не думаю, в данном случае, о редакторах, которые Вам скажут, могут сказать, что все это не типично, не характерно для истории либо для настоящего дня. Не в том дело. А вот сумеете ли Вы не погрешить против ПРАВДЫ?

Поясню примером. Один весьма мною уважаемый писатель и человек, тонко понимающий искусство, как-то рассказал мне, что читал он какой-то английский роман, в котором, в плане фантастики, женщина превращается в кошку. И вот от читателя требуется как-то переварить это невероятное событие, эту невозможную страницу превращения. А дальше — все точно, все верно правде жизни, и читатель, незаметно для себя примирившись с этим невероятным, вздорным, невозможным превращением, принимает всю книгу.

Интересно, не правда ли? Интересно и то, что мой собеседник читал эту книгу о женщине-кошке лет за тридцать до нашего разговора, но не забыл.

Располагая сам весьма ограниченными способностями, я верю, что для искусства нет невозможного. Многие деятели кино энергично преодолевают невозможное, им легче, чем писателям, они «показывают». Тем больше опасность. Гончаров в «Палладе» рассказывает о картинах в английской гостинице: «…охотник безразлично смотрит в сторону, а тигр уже схватил его за ногу…» Мазня — Вы скажете. А разве не бывает такого в кино? Вы заставите актера, коль надо, и смеяться, когда тигр отъедает ему ногу. Все это необычайно трудно. Но когда Вам будут отъедать ноги, не смейтесь и не заставляйте смеяться героев… Уж лучше заставьте зрителя поверить, что у женщины могут вырасти когти.

Недавно я видел американский фильм «Война и мир». Понравился или не понравился, это малосущественно. Но я вынес оттуда ясное ощущение трудности проникновения в иной мир. Постановщики фильма были окружены невидимой стеной. Им казалось, что они перешагнули, физически нечто преодолели. Нет, с каждым шагом, с каждым дыханием они лишь перемещали стену, несли ее перед собой, стена окружала их. И пусть был верен реквизит, пусть наличествовало добросовестное желание, — американцы остались дома и в Россию им не удалось попасть.

Я удерживаюсь от желания прочесть Ваш сценарий (по моей повести), у Вас и так будет больше чем нужно советчиков и указывателей. Вы поменьше слушайте и поменьше поддавайтесь. Впрочем же, Вам нужно сразу решить, чего Вы хотите: сказать свое слово либо выпустить фильм. Нет, дилемма, конечно, не в этом, она будет куда сложнее — и сказать, и выпустить, без второго не будет и первого.

То, что с Вами заключили договор, дает Вам возможность действовать, это существенно, очень существенно.

Вашему успеху всегда буду рад.

13.IV.1958

*

Дорогой Федор Михайлович! Мне всегда казалось, что одной из типично русских черт был недостаток самонадеянности, самовлюбленности. Русский поэтому так охотно прилеплялся к идее. Я, например, не встречал настоящих стяжателей среди русских. Почти не встречал. Сколько угодно русских не прочь помечтать о миллионах. Упавших с неба. Но — чтобы отдаться карьере целиком — скучно. А ведь человек, всецело ушедший в карьеру, — сила, он добьется многого. Видел, добивались. А потом — срыв.

Дело в том, что русскому не свойственны законченное себялюбие и совершенно естественное, от самой натуры идущее, убеждение, что я, мол, что мы, мол, есть центр мира. Русским не свойственно убежденно считать себя совершенством. По-моему, вековой недостаток любви к себе есть наша типичная черта. В предельной внешней наглости иного «типа», в его желании выставить себя проявлялся этот недостаток в болезненной форме. (Употребляю слово недостаток в его количественном смысле, не в качественном.) Наше отсутствие самовлюбленности делало Россию раем для карьеристов. Вспомните пушкинского французика из Бордо и ермоловскую «просьбу в немцы». Кровавый Грозный и то не был совершенно уверен в своей правоте. Нагнусив, пугался и бросался молиться.

Нейтральность — не наше свойство. Тем более нейтральность от убеждения, что ты есть высший — не русская. Не обмани́те себя внешностью, ведь я говорю не о наших знакомых, к примеру, а о художественном образе, все сокровенные мысли которого известны писателю. Вспомните героев Достоевского. Кстати сказать, именно Достоевский вывел нашу литературу на мировую сцену. Искусство, глубоконациональное, тем самым делается интернациональным. Прошу не смешивать с космополитичным. В интернациональности — гуманизм, в космополитизме — эгоизм.

Вы уж меня извините за неточности. На эту тему ведь трактат нужно писать.

Что же касается героя романа Б., он почему-то не кажется мне русским. Он мне напоминает иных героев Фейхтвангера. Прочтите «Испанскую балладу». В чем общность? В очень большом себялюбии. Герои Фейхтвангера очень и очень уверены в своем превосходстве, в своем совершенстве, и их автор с этим согласен. Я ему верю, есть такие люди. Но русским это не свойственно. Русскому нужно что-то добавить к себе. Он добавляет — идею! И только при этом условии он становится по-настоящему сильным. Поэтому русский прогрессивен. Ибо считающий себя совершенством может преуспеть в каких-то условиях в личной жизни, понимая под личным все и всяческое набивание брюха — миллионы, дворцы, яхты и т. п. А у русского личное-то оказывалось в каком-то общем деле.

5.XI.1958

*

Дорогой Георгий Семенович, сейчас получил Ваше письмо и начинаю сам писать Вам, еще не вскрыв конверта. Я перед Вами виноват, ибо раньше не отвечал на Ваши письма. Вероятно, потому, что ничего, — как принято оправдываться, — не писалось. (Как будто бы письмо само пишется.)

Сентябрь и первая декада октября прошли у меня в очень стремительной и очень приятной работе. Затем — рукопись сдана и наступает еще не закончившийся период ожидания, для меня — бессмысленной прострации, но не усталости. Не могу заставить себя чем-то настоящим заняться, не писал даже писем.

Но все же раза три побуждал редактора с Вами связаться. Последний раз он мне сказал, что книга Ваша «выпала из плана 61 г.» по общей причине, вместе со многими. Сократили снабжение бумагой. От этого пострадали многие авторы. Это общеизвестно. Но кто утешается, сам погибая, видом чужой смерти! Остаться в живых при общей гибели, вот что приятно, как свидетельствует нечестивый Лукреций.

У меня иной раз бывает ощущение, что я вот-вот сумею снять крышку с чего-то и увижу нечто очень важное. Разные крышки, разное «что-то». Милый Георгий Семенович, все мы, все, без исключений, неимоверно преувеличиваем личное свое значение, нужду в нас, место, нами занимаемое. Как мне когда-то говорил один редактор: нужно ограничиваться общеизвестным, общепризнанным.

Что же касается личностей, вот Вам крохотный примерчик из тех, которым я сам пользуюсь для смирения гордыни и обучения себя скромности: не так давно, но я все же заметил, что всегда и со всеми здороваюсь первым, хотя почти все, кого я «приветствую», меня моложе. Мне даже неловко, когда меня опередят.

…Я не жалуюсь, я не пессимист, меня никто не обижает, но моя книга, Ваша, третья не нужны как частности. Нужна некая отвлеченная книга, заполняющая план и которую можно заменить другой, такой же. Мы же все, единицы, мы же все, частные случаи, тащим этакий груз, этакое сознание собственной уникальности с доморощенными, но многозначительными выводами. Плохо? Нет. Уверенность суть также броня и орудие для работы.

Даже великий поэт и мудрец Экклезиаст, заживо одеваясь в творенье своем сумерками небытия, испытывал высокий восторг, слагая слова для мыслей своих, хоть и знал, что «ничего не возьмет в руку свою». Посему — разумно удовлетворимся кипением мысли, которое лучше даже сна без сновидений. Посему — будем считать себя Людьми. Пусть эта штука, с большой буквы особенно, не столь и значительна: но жить иначе нельзя. Так же, как нельзя никому жить, не очищая память баней забвения недостойных вещей, переживаний. Впрочем, последняя операция производится нашей памятью автоматически: премудро устроенный жизнеспособный аппарат.

А теперь о другом.

Состоится ли у вас в Ленинграде мексиканская выставка? На ней меня сразили некоторые обстоятельства. Во-первых, две головы. Одна приблизительно естественных размеров и абсолютно европейского типа, но без бороды и усов. Вторая — колоссальная, черты лица совсем другие, но тоже европейские, очень мне напомнившие два неитальянских лица из виденного недавно фильма Десантиса «Трагическая охота». Итак, можно взять в руки скульптуры тех самых тейлей, белых богов, которых мексиканцы встречали в лице Кортеса.

Я всегда был убежден, что культ Солнца с человеческими жертвоприношениями, культ древних кельтов, уничтоженный в его последнем прибежище, — в современной Вандее, — лишь Шарлеманем, был занесен в Мексику извне через Атлантику. И без всякой Атлантиды. Обдуманный рейд? Беглецы? Плоты? Корабль или целая флотилия? Никто не ответит на эти вопросы. Кстати, франки, будучи ортодоксальными римско-католиками, иногда прибегали к человеческим жертвоприношениям, даже к массовым… Ничего-то мы не знаем.

Во-вторых. Выставка дала мексиканское искусство с древнейших времен по наше включительно. И вот, это сегодня во всем, включая мозаику, роспись, фрески в общественных зданиях и на громадных плоскостях глухих стен домов в городе Мехико, нынешние художники опирают на древность, включая ее простое копирование. Что это значит? Экзотика для туристов?

Ладно. Вообразите себе Москву, где на каждой стене изображено некое славянство эпохи не позднейшей, чем Киевская Русь. Именно так. Везде, всюду, древность выкатилась из музеев, развернулась и плеснула на все наши славянские мотивы славянскую «вязь» (она, кстати, византийская), отовсюду глядят Перуны, Свароги, водяницы и т. п.

Так сделано в городе Мехико. Я понимаю, что, вопреки всему, нынешняя Мексика стремится опереться на глубь, на подпочву. И это она хочет сделать, эта Мексика, такая внешне, этнически испанская, такая немайянская, неацтекская, неюкатанская. Испанская — это ярко видно на великолепных снимках сегодняшнего дня Мексики, людей и толп на улицах, площадях, на праздниках, в пляске, на бое быков. А вот в душу себе садит майю, ацтека. Да, дело это серьезное и, как серьезное, выпирает отовсюду, наверное, незаметно даже для тех, кто его делает. Зачем, для кого, для чего? Мода, что ли?

Не ответят, почему им сегодня так уж понравилась, так уж понадобилась далекая, беззвучно умершая древность, похороненная еще до Кортеса. В том-то и сила, что не ответят. Коль ответили бы, да объяснили бы, да еще и план представили бы, то была бы это просто очередная кампания лишь, даже не мода. Однако же тут, видимо, стараются все. Ведь без всяких этих чиновничков и чиновников муниципальных и прочих не дадут ни денег, ни разрешения «пачкать» стены небоскребов майянской и прочей символикой, которая к тому черт знает что и значит. Значит, даже чиновники разрешают либо не возражают. Невозражающий же чиновник для таких дел наилучший покровитель: ни мешать советами, ни диктовать не будет. Вот так-то…

В XV веке обитатели подвесочного к Азии континента ели грубо, так грубо, что жирную свинину почитали нежным блюдом после надоевшей говядины. Дичину особо ценили за пряный привкус, потому-то и охраняли дичь законами, на наш взгляд (если забыть о каре на лося), противоестественно-жестокими. Да ведь охраняли-то, вопреки романтике Вальтера Скотта, не как любимый объект королевской и прочей знати забав лишь, но как блюдо. В остальном, ели грубый хлеб муки простого помола. Лук — райское блюдо — и чуть-чуть овощей.

Колючие сукна из немытой шерсти — мыть было нечем — так драли шею, что всяческие пышнейшие воротники были необходимы для защиты кожи. Скучно, серо жили и наиболее сытые. Драться же умели бесподобно: примо, развлечение, выгодное для воображения, манящее выигрышем, подобно рулетке; секундо, развлечение эффектно-доступное в силу общего закона наименьшей трудности дел разрушительных. А вообще — народ был нищий, все эти рыцари. Ричард Львиное Сердце как был убит? Один из его вассалов на французской земле нашел клад. Король говорит — мое, вассал — не отдам. Ричард пошел на него походом. Во время штурма один из стрелков вассала ранил Ричарда в пятку, и король умер от общего сепсиса, ноги-то немытые.

Итак, в XV веке эти немытые, грубые, смелые и сильные рубаки отправились на всесветный грабеж. В индийском порту, где появилась первая эскадра Васко да Гамы, на встречавших ее богатых и наивных горожанах было навьючено больше шелков, больше отлично тонких тканей, больше золотых украшений и драгоценных камней, чем на всех оставшихся дома европейцах, взятых вместе. Ведь недаром же законы Западной Европы тех эпох навязывали бюргерам скромную униформу. Тут соль не в одной дворянской гордости: богатые бюргеры, дай им волю, вздуют цены на роскошь.

Грабили. И — чужим не разживешься, как объяснил мне один колхозник, мой друг, вернувшись осенью 1945 года прямо из Германии без всяких трофеев. О том, что есть исторический пример — Испания, — он не знал.

Времена изменились. Одна ли Мексика, подобно бойцу, готовящемуся к драке, укрепляется на ногах, топчется, пока подошвы не почувствуют твердую опору не наносного грунта, а первозданной скалы? Требуется: единство нации, обязательно нации исторической, извечно местной, от самой земли, от данных квадратных километров, точно определенных этими координатами и отраженных в меркаторовской проекции на этом именно бумажном листе.

26.XII.1960

*

Уважаемый Николай Онуфриевич![37]

Получил Ваше письмо и Ваш этюд «Об обрядах». Я полагаю, что Вы совершенно правы и фактически, и эмоционально. Последнее слово я употребляю не случайно.

Отвечаю Вам не с целью дать якобы научный разбор Вашего этюда, — я не дипломированный историк, — но чтобы поделиться с Вами некоторыми моими мнениями, добытыми путем многолетней работы.

Было, есть и будет не только ряд исторических школ, но внутри каждой — группировки, весьма и, зачастую, яростно спорящих. Это естественно, здесь нет ничего плохого: сражаются и математики, и физики, и прочие представители «точных» наук.

Кто же из сражающихся если не прав, то хоть более прав? Чтобы ответить на такой вопрос, нужно обратиться к методу диалектического материализма. Методу, а не цитатам. Попробую выразить то, что я называю моим мнением о подходе к историческим явлениям. Мне кажется, что нужно опираться на следующее:

А. Биологически человек за свой исторический период, — скажем, за последние десять тысяч лет, — ни в чем не изменился. Череп, костяк — те же. Следовательно, таково же и вмещаемое. И коль я действительно хочу быть материалистом, для которого сознание есть феномен всех физиологических функций, то человек прошлого для меня должен быть не только понятен, но и близок. На самом деле, мы привыкли к поэтически звонким словам — столетие, тысячелетие. Однако же столетие есть лишь смена трех поколений, а тысячелетие — тридцати. Не только за столетие, но и за тысячи лет человек физически измениться и не мог.

Б. Старый метод историков сводился к повторению и к толкованию источников. Каждый считал себя умеющим толковать критически. Сейчас в число источников все шире входят археологические находки. И, несмотря на небольшое число последних, уже опровергнуты такие данные, полученные из писаных источников, как отсутствие у древних славян своего железа, отсутствие ремесел и некоторое др. Иначе говоря, древние славяне уже давно успели выйти из эпохи собирательной, куда их не так давно относили. Дело в том также, что писаные источники не говорили о вещах общеизвестных, всем и без того понятных. Поэтому надобно помнить, что летописцы писали лишь о выдающихся событиях. Поэтому в некоторых наших летописях есть «пустые годы». Составитель отмечал: в таком-то году ничего не произошло. Это необходимо иметь в виду, как и то, что в летопись попадали эксцессы скорее, чем обычно-мирные дела. Так, например, репутация новгородских ушкуйников как разбойников создана не тем, что все они были скоры на руку и на добычу, но потому, что в писаное преданье попали те, кто ославился.

В. Помнить, что многие писаные памятники по нескольку раз редактировались. Римско-византийские источники исполнены агитации и проч., проч.

Арабские источники носят сказочный характер, и с примесью клубники, что обязательно. Поэтому отношение к арабским источникам, казалось, должно быть наиболее критичным.

Передо мной книжка: Бузург ибн Шахрияр «Чудеса Индии». В ней полно нелепостей и с клубничным и с прочими оттенками, однако же Институт востоковедения АН СССР рекомендует книгу, как «один из интереснейших памятников»… И что интересно. На суде однажды уличенный во лжи свидетель лишается доверия. Историки же поступают иначе: источник-де здесь ошибается, но далее он хорош. И сами историки тоже не отстают. В. О. Ключевский писал по поводу замены смертной казни денежными штрафами на Киевской Руси: «Значит, режь, бей, грабь, только князю плати». Так же несерьезно В. О. Ключевский писал по поводу проведения транссибирской дороги: «Теперь сибирские дети останутся без молока». Они же, историки, работая с источниками, отбирали часто то, что им нравилось, что подходило под схему.

Г. В XVIII веке с легкой руки Руссо создался миф о дикаре, блаженном, счастливом дитяте природы. Затем по так называемым дикарям начали реконструировать прошлое других народов. При всей внешней материалистичности — чистейший идеализм: начисто снят фактор времени и развития. На самом деле, между человеком и обезьяной, имеющими общего предка, эволюционное расстояние дважды больше, чем расстояние между этим предком и любым из двух его потомков. То же относится к современным народам, ибо и так называемые отсталые суть результат эволюционного развития. Предполагать, что «отсталые» находились в подобии холодильника, пока другие эволюционировали, есть идеализм. Само собой разумеется, что дружба народов является насущной необходимостью вне зависимости от степени развития. Я хочу сказать, что нельзя вносить политику нашего дня в постижение прошлого. Но метод диалектического материализма — обязательно.

Д. И вот с последней точки зрения необходимо постоянно помнить о причинности, об отсутствии случайного, внезапного, о невозможности вторжения в исторический процесс произвольного. Так, летописи и за ними историки изображали Русь до крещения дикой страной, а Владимира — кровожадным дикарем. Между тем общепризнано, что Киевская Русь времен Владимира была сильнейшим и культурнейшим государством в Европе. Для нас совершенно очевиден исторический процесс, начавшийся задолго. Да, постоянно игнорируется тот факт, что Приднепровье было очагом древнейшего земледелия. Афины времен Перикла подкармливались днепровским хлебом. Его с выгодой завозили милетские купцы, владельцы эллинских факторий на северном побережье Понта. И с выгодой не потому, что покупали зерно дешево. Иное: почва Эллады хуже приднепровской, и, что важнее, хлеб на Днепре выращивался свободными земледельцами, в Элладе — рабство. Отсюда конкурентоспособность северного зерна.

Е. Постоянно игнорируется тот факт, что Русь имела свое право, опиравшееся на исторически сложившиеся отношения. Пытались писать историю России, опираясь на западноевропейские образцы. Просмотрели, что у нас не было таких бедствий, как религиозные войны, таких страшных эпидемий, как демонизм. Демонизм стоил одной только Франции несколько миллионов костров, причем каждый, чаще каждая обвиненная была жертвой правильной судебной процедуры. Число жертв в Германии, в Италии и в других странах не поддается учету. Во всяком случае, многие и многие миллионы.

Я считаю, что большим недостатком является отсутствие у нас общего параллельного курса истории хотя бы Европы. Тогда многое бы заняло в нашем представлении иное место. Я лично постоянно работал над собой путем, так сказать, «горизонтальных» разрезов тех или иных эпох.

Ж. Большой помехой является язык. Для читающего источники невольно эти люди, пользовавшиеся языком, кое-как похожим на наш, кажутся недоразвитыми. Исторические писатели, стилизуя язык своих произведений, пусть с лучшими целями художественности, но создают образы настоящих дикарей, умственно и эмоционально ограниченных. Многие ученые и писатели, исполненные лучших намерений и любви к «простому народу», невольно чувствуют себя выше этого самого народа. Многие из них не знали физического труда, ничего не умели сделать своими руками. Познав лишь книги, такие люди никак не могут быть судьями настоящего, не говоря о прошлом. Однако один мой знакомый, ученый биолог и палеонтолог, человек большого жизненного опыта, убежден, что «и в пещере троглодита любовь мужчины и женщины играла решающую роль». Я могу добавить, что сказитель преданий или художник скальных изображений получали, при всей своей бесполезности для племени, самый сочный плод охоты.

З. Старая наша литература не однажды изображала выскочку, презиравшего среду, откуда он сумел уйти. Таковы же те ученые, которые отрицают человеческие способности у своих недавних предков. Между прочим, у них, у предков, был хоть и иной, но богатейший багаж знаний, уменья. Иначе они не выжили бы. И в их багаже человековедение играло, может быть, бо́льшую роль, чем у нас.

Итак, все есть исторический процесс, нет чудес, из ничего ничего не бывает. Таково мое кредо.

Вместе с тем я очень понимаю, что громаду предубеждений разрушить не под силу одному и даже многим. Я все время помню, что люди, которым я выше расточил немало брани, были и есть люди, хорошо нечто заучившие, убежденные в своей правоте, и субъективно люди чистые. У них есть и щит — точное, якобы (для меня лишь), толкование источников. На самом деле, как же без источников! Фантазия? Нет, но толкуйте же источники без высокомерия и критически. Недавно я прочел три тома «Русской истории» Татищева, с древнейших времен и до татар. Татищев пересказал летописи, не больше. Но эти люди, которые действовали с IX по XII век, таковы же, как я, и рассказ о них — увлекательнее романа. И мораль их такова же, как моя. Ничем не отлична. А ведь Татищев лишь переводчик источников.

Теперь попробую Вам ответить по пунктам.

В первом тысячелетии нашей эры славяне не были ни дики, ни аморальны. Убийство в их быту было редчайшим случаем, убийство своим своего; поэтому для таких исключительных случаев все Русские Правды (их было много) разрешали не самосуд, но не считали преступным убийство же насильника в целях самозащиты или как выход гнева, как разрядку отчаяния близких пострадавшему. Между прочим, и сейчас практика некоторых европейских судов не наказывает убийство в целях самозащиты и назначает условные меры наказания за убийство убийцы, совершенное сгоряча на месте преступления лицом или лицами, возмущенными этим преступлением.

Никаких ритуальных убийств людей, обязанных сопровождать умершего, среди древних славян не было. Ибн-Фодлану угодно писать либо сказки (я читал его), либо он видел чей-то особо измышленный ритуал. Что касается отзывов других, о ком Вы уместно поминаете, то и Маврикий, и Бонифаций, как и арабы, славян знали понаслышке, среди них не жили, их быта не изучали. Характерно другое: реставрация культа древних славян производилась главным образом по сохранившимся трудам пастырей церкви, искоренявших, обличавших язычество. Ни один не поминает об убийствах жен и близких. А уж такой-то козырь не был бы упущен. Что касается любви, как повода для брака, то думаю, нет — убежден, что в те годы процент браков по любви был не ниже такового в наши дни. Для здорового, сильного мужчины, жившего в условиях племени своего, подобно нашим деревенским, но бывшего одновременно и воином, не годилась любая женщина, но как-то ему подходящая. Так же и для женщины. Требование женской девственности не было столь вздорным, мужская девственность тоже была частым явлением, ибо в родовой тесноте, а более — в труде, некогда и не с кем было заниматься вольной любовью. Повторяю, условия подходили в быту к условиям наших недавних дальних деревень, что мне лично, к счастью, хорошо известно и понятно. А любить крестьянки умели получше иных светских дам. Ибо любовь женщины к мужчине и мужчины к женщине является неким неизменным постулатом.

Все это я очень помню для своих оценок прошлого.

…А история! Историю будут писать и переписывать. Казусов много было и будет у тех, кто, во-первых, высиживает слова источников, будто это яйца. И у тех, кто стрижет всех под одну бирку.

Униженное положение женщины у древних славян. Да. Но как и в какой степени и почему? В недавнем западносибирском быту женщины-крестьянки в полевых работах не участвовали. В глубинах Южного Урала я лично нашел некогда следы древнего уклада: в избе все принадлежит женщине. Если женщина вышла из дома, мужчина будет сидеть голодным, но не полезет в погреб за молоком, маслом, медом, не откроет хлебный ларь. Не положено… Утром женщины встают до света, готовят плотный обед, начнет светать — будят мужчин, торопят, кормят — и мужики уходят. Тогда усаживаются женщины с детьми, не спеша едят, кормят детей, занимаются своими делами на свободе. Там женщина никогда не сядет с мужчинами за стол. Пожив среди таких людей, я не нашел, что женщина угнетена. Наоборот, она там смела́, вмешивается в мужские разговоры, и ее никогда не оборвут.

В старой России было понятие — тягло. То есть мужчина и женщина. Ибо один мужчина не хозяин. Помню, когда холостых в деревнях не было. В свое время развод нужен был интеллигенции. А крестьянину разводиться — хлеба лишиться. Умерла жена, плачь, да новую ищи, чтоб по миру, не пойти.

Конечно, человек есть существо общественное и находится под влиянием среды. Но и среда находится под влиянием человека по универсальному закону действия и противодействия. Без взаимодействия нет никакого действия, все диалектично.

Вот Вы поминаете об обрядах фиджийцев, малайцев. Особенно интересны фиджийцы, жившие до недавних времен весьма особливо. А вот у таитян их первооткрыватель Бугенвиль нашел совсем другой быт, совсем другие обряды. А ведь по климату, по месту, в сущности, соседи близкие. Читал я подлинные дневники и Бугенвиля, и других первооткрывателей. Источники довольно бесхитростные. Формально везде был одинаковый уровень, родовой. А быт, отношение к жизни, отношения друг к другу были ох как различны. Что называется, небо и земля. И будь, к примеру, в распоряжении историков, этнографов, социологов только дневник Бугенвиля (вернее, безымянного писателя, коему было поручено это дело), какую буколическую идиллию нарисовали бы они нам в описании родового бытия! В том-то все дело, что в разных местах было по-разному. Исторический же процесс для каждого места, что ли, не только неразрывен, но и своеобразен.

Могу дополнить: убежден, что быт древних славян в «Руси изначальной» изображен верно. Такого же мнения мой рецензент, один из наших академиков. Другой академик, может быть, не согласится с «моим». Для меня же важно внутреннее чувство правоты.

Что же касается истории нашей, то много в ней было допущено искажений. Сейчас пора бы порадеть правде. Мое кредо изложено в эпиграфе к «Руси изначальной». От него я не отступлю, ибо ничего я не выдумал, не кадил. Так же, как и в моих «Повестях древних лет».

Перечитывая, дополняю:

Сейчас мы вошли в период объединения наук, синтеза: биология + физика + химия + математика и т. д. Так, математики сумели помочь палеонтологам: «неандертальский человек» — не наш предок. Ибо исторический период, нас разделяющий, оказался, при проверке счетом, слишком кратким для того, чтобы успели создаться, выразиться, отличия между нами и неандертальцами. Из этого вовсе не следует, что допустимы скороспелые выводы. Ибо диалектическое развитие есть закон универсальный. Дело — в сроках. Меня иногда обманывает быстрота политических и социальных перемен. Но как можно говорить о коренных изменениях личности человека? Опять-таки не следует, думаю, смешивать личность в смысле исторической стойкости ее эмоций и так называемых духовных способностей, и моральных запросов с частной и замечательной способностью той же личности приспособлять и приспособляться, разрушать и созидать и — стремиться к разнообразию, к перемене.

Вы доказываете, что наши предки имели такие же «чувства, как мы». Для меня это истина, которую я себе доказал.

Итак, все созданное нами носит нашу печать, приспособлено к мнениям, настроениям, убеждениям нашим. К каким? Данного часа, данного года. Как знать, как изложил бы автор того или иного «источника» события, вернись он к нему через десять, двадцать, тридцать лет. Значит ли это, что познание невозможно? Отнюдь нет.

…Но как же лишать наших предков человеческого образа? Я всегда любил древних писателей, которые по силе интеллекта и художественному дару могут поспорить с большинством современных. Почему думать, что славяне, их современники, были дикарями?

В некрологах киевских князей, включенных в летописи, постоянно, наряду с описанием внешности и деловых качеств, встречается замечание: был книголюб, любил чтение книг… Константин, один из сыновей Юрия Долгорукого, оставил по завещанию библиотеку, в которой «одних греческих книг было свыше тысячи»! Столько же было других, и особенно русских. Но книги те существовали в одном, двух, трех экземплярах. Причем Константин отнюдь не рисуется в летописи как исключение. Читали много и охотно на нескольких языках: свой, греческий, латинский, болгарский. Говорили на еще большем числе языков. Учась, с голоса по преимуществу, — при старой русской способности к языкам, — выучивались легко, быстро.

Автор «Слова о полку» был одним из очень многих. Все легко исчезало. Соль в том, что произведения греков и римлян были рассеяны по обширной территории, застроенной в большой мере каменными или каркасными, но оштукатуренными домами, с каменными погребами. И то сохранилась лишь часть. Пример: император Тацит повелел, чтобы во всех библиотеках империи хранилось по десять экземпляров трудов его знаменитого предка. До нас дошла лишь часть книг Тацита…

12.I.1961

*

Дорогой Н. О., Вы очень хорошо говорите — чувство непонятной вины… Очень Вас понимаю, но никакому определению такое естественное, наизаконнейшее чувство не подлежит. На днях я перечел «Братство» Голсуорси — там все пронизано этим чувством и самое лучшее в романе — это отсутствие формулировки.

«Анна Ярославна» лежит у меня, не читаю, чтоб себе не мешать. В прошлом году читал «Каракаллу» того же автора[38]. Он недавно скончался, стариком, он долго прожил в эмиграции, во Франции. Это человек французской культуры. Они ведь там очень добросовестны, очень образованны по книгам, очень книжны. И — очень верят, что в прошлом были другие, какие-то совсем особенные люди, совсем не такие, как мы. Наилучшим образцом такого взгляда для меня служит очень мною любимая «Саламбо». Это все так называемые «источники» Флобер прочел и усвоил в памяти все решительно, всем проникся. «Саламбо» — великолепная книга, но ведь можно и любить, и не верить. Так я к ней и отношусь, к этой сверкающей витрине ювелира.

Кстати, ко мне трижды писал какой-то молодой человек из Подольска. Он буквально требовал, чтобы я указал ему источник моей «Руси изначальной» — откуда я все это списал. И не удовлетворялся моими объяснениями, и опять, и опять настаивал: «Назовите, откуда взяли». В наше время нужен протокол, а?

Вероятно, я написал Вам о поэме по темам «Руси». Поэма эта принадлежит молодому человеку, который сам не считает ее чем-то законченным.

Вы говорите — экранизация «Руси»[39], не стоит ли вопрос? Где, перед кем? В наше время не найдется ни одного столь безумного режиссера или директора студии, которые взялись бы за древнеисторический сюжет. За границей ставят очень дорогие исторические фильмы с раздирающей любовной историей в центре действия. Это все «псевдо». У нас же заняты только современностью в ее непосредственном отражении. А коль кто-либо захотел соорудить этакий коммерческий фильм из моей «Руси», я сам первый возражал бы.

Мой «Владимир» почти не подвинулся. Не пишется, но это пока меня не пугает.

В середине июня собираюсь уехать на юг, к морю. Есть такое местечко к западу от Туапсе, и звать его Тенгинка. Я был уже там несколько раз. Народа там мало, море чистое, жизнь самая простая.

24.V.1962

*

Дорогой Виталий Степанович[40], очень благодарю Вас за письмо, оно доставило мне радость; спасибо, что потрудились написать. Благодарю за книгу, стихи Ваши мне понравились.

Вы спрашиваете некоторых моих советов. Признаюсь Вам, что боюсь теоретизирования: по многим причинам, из коих немаловажна и та, что, чем более теории, тем менее искусства. Никто еще не сказал, что такое искусство, и, вероятно, не скажет, в том смысле, чтобы найти законы, по которым удалось бы творить подобно, скажем, возведению бетонных конструкций для промышленных зданий.

На днях мне попалось интервью Пискатора, старого человека и театрального режиссера с так называемым мировым именем. На вопрос — какой эстетике он следует, то есть школе, — он рассмеялся: «Да никакой эстетике! Я ищу авторов, которым есть что сказать, и актеров, которые могут это передать».

Так ли, иначе ли, но эти поиски иных критиков секретов мастерства, — точно это нефть иль руда, — с одновременным установлением законов и способов, — для меня кажутся, и во-первых, и в-сотых, совершенно идеалистическими, в смысле философском.

Но я вовсе не собираюсь уходить от Ваших вопросов. Скажу Вам все, что думаю… Лишь предупрежу Вас заранее, что из экономии слов не буду оговариваться: «по моему мнению», «мне кажется» и прочее. Заранее условимся, что все мною сказанное совершенно личное.

Так вот: дело не в словах, а в мыслях. Слово есть плоть мысли. Коль есть мысль, будет и слово. Правда, в литературе куда как много «словесников», необычайно даже искусных и словом владеющих мастерски, но память о таких погибнет без шума даже. Со всем тем книги, рассчитанные для утешенья и развлеченья, имеют полное право на жизнь. К чему же ополчаться на авторов, кои нас развлекают!

Об исторической поэме Вашей. Из опыта моих двух исторических работ — до «Руси изначальной» была книга «Повести древних лет» — сам я вынес следующее: могут быть и действительно существуют два подхода к историческому роману. Первый — взляд со стороны и сверху. Здесь пишущий — человек своего времени, глядит на прошлое как временный в чужую страну путешественник. Естественно, он подмечает «странности» в обычаях, одежде, речи и во всех внешностях прошлого; он увлекается изображением того, что, по его ощущениям, отличает избранное им прошлое от эпохи, ему современной. Таким образом, он очень подчеркивает все особенности прошлого, увлекается стилизацией, которой, в частности, усиленно подвергается речь и героев, и автора.

Стилизация удивительно соблазнительна, влекуща, заманчива как не знаю что, выбирайте сами сравнение. Но скажите, почему мы переводим на чистый русский язык речь любого народа, тем самым делая его нам равным, как личность, нашим же предкам навязываем уродливую речь, на которой ни мы, ни они не говорили? А так как слова суть плоть мысли, то тем самым стилизация необычайно снижает изображение романистом личности. Тут — ловушка.

Поясню сказанное примером. Довелось мне как-то прожить на охоте месяца полтора в глухом сибирском углу. Там — свои присловья. Однако же дней через пять я перестал замечать это; ухо уже не брало! Вообразите, что я потом задумал бы все изобразить по точной правде, да не забыть описать и руки с непромытой грязью и лохмотья — была осень 1946 года, и дальняя деревня обносилась дотла. Получилась бы стоянка дикарей и — гнусная ложь, ибо у меня от той осени живет светлое воспоминание, и люди, там встреченные, помнятся мне совсем не теми, каких дали бы фотографии и магнитофонная запись.

И еще. Вот Вы беседуете с кем-то полчаса-час. Слов сказано масса, и слова Вас и собеседника не утомили, следовательно, лишнего будто бы не было. Но в воспоминании у обоих осталось существенное, для высказывания которого хватило бы несколько минут и для записи которого нужны десять строк. Вот Вам и еще одна ловушка для всех времен и всех художников. Недосушить, пересушить… А термометра-то и нет, нету и влагомера.

Есть и второй, куда более редкий, — и вероятно, он потруднее — подход к исторической вещи: художник идет в прошлом, как равный. Равный по-человечески. То есть он входит внутрь людей и действий без заносчивости личности, принадлежащей к «высшей» эпохе. Не как барин, который похлопывает мужичка по плечу: а ну, братец, пойдем я тебе покажу! — а как брат, как любящий. Но и здесь есть ловушка. Ибо хочешь не хочешь, а надобно дать и аромат прошлого, иначе читатель тебе совсем не поверит. А не поверит — и ты трудился на ветер.

Мне лично куда более справедливым кажется второй метод — с позиций равенства… Где-то в «Руси» я так прямо это и высказал: «…и плакали и смеялись всегда от одного и того же…» Изменялся багаж, количественные изменения населения приносили изменения качественные в отношения между людьми. Но человек X века так же нам понятен, как наш современник. К тому многозначительнейшее свидетельство — искусство. Эсхилл и Еврипид столь же современны, как и Островский. Первых двух переводили обычным языком, а «Слово о полку Игореве» не нашло в свое время переводчика без стилизации, и все же его лучшим переводчиком остался Жуковский, ибо переводил он по смыслу, а не по науке.

Итак, два подхода к историческим и художественным вещам. Есть и третий, от которого нужно бежать — это манера Фейхтвангера. Он был очень талантлив и мастерски эксплуатировал влечение массового читателя к историческому роману и общее невежество в истории. Этого делать не нужно, этим губят нечто куда более значительное, а именно затемняют тот факт, что шаг истории крайне медлен, изменяются быстро декорации, а не актер.

Вы можете писать поэму о X веке. Все зависит от Вашего таланта, знаний и — веры в то, что Вы пишете правду, не поддельно и не лукавя. Не помню, кто сказал, что литератор обязан брать задачу превыше своих сил… Я люблю повторять себе это изречение глубокого смысла.

На Руси были некие особенности, слишком мало замеченные историками. Вернее, нет у нас курсов параллельной, сопоставительной истории, поэтому эти особенности и остались незамеченными и без выводов. Так, на Руси не было эротизма в западном и восточном смысле этого явления. Не было в значительной степени связанной с эротизмом средневековой демономании и не было самого сатаны: русский черт существо мелкое и, скорее, смешное, чем «демоническое». На Западе в одной Франции было сожжено несколько миллионов человек, больше всего женщин, в результате правильной судебной процедуры уличенных в связи с дьяволом. Количество подобных жертв в Германии, Италии, Испании тоже было грандиозным, и продолжалось это много столетий. У нас за все время было несколько сот таких случаев, то есть они носили характер эксцесса.

На Руси не было религиозных войн, терзавших Запад много столетий. Ереси и раскол на Руси по отношению к западным религиозным войнам есть то же, что меловые скаты перед Белгородом, когда подъезжаешь из Москвы, по сравнению с Главным Кавказским хребтом.

Есть и еще одно капитальное различие: вся Западная Европа покрыта замками, то есть личными укреплениями владетелей. Замки нельзя сравнить с нашими кремлями. Наши кремли были внутренними городскими крепостями. Первоначально стена кремля была стеной первого поселения, затем разрастались слободы — застенные кварталы — и одевались следующей стеной, но кремль оставался как общее, массовое последнее прибежище — цитадель, открытая для всего населения. Замки же западноевропейских владетелей и в городах, и в сельских местностях были назначены укрыть семью владельца, его имущество, его наемных солдат, то есть личную стражу, служившую не по нормам феодального права, но за вознаграждение, — и тех или иных приближенных. Подданные же не могли и не пользовались замком как убежищем. Ибо замки были рассчитаны на защиту владельцев от подданных, а не на оборону населения от внешних врагов. В случаях же войны с внешним врагом постоянные гарнизоны замков пополнялись за счет подданных, обязанных защищать феодала по феодальному праву, а масса населения искала убежища в лесах, горах и прочее. Таковы были социальные отношения в Западной Европе. Рознь усугублялась и тем, что феодалы-аристократы были исторически завоевателями, и завоевателями иной крови: франки в будущей Франции, они же и другие германские племена в Италии, норманно-французы в Англии. Потомки завоевателей чувствовали себя таковыми веками, и «нобили», из местного населения, «поднявшись» наверх, усваивали себе те же взгляды, что и «чистокровные» потомки. Это дополнительно обостряло социальный гнет.

На эту тему я мог бы говорить с Вами очень долго, но я не ставлю себе целью создание подобных трактатов… Я просто прошу Вас подумать о необычайной важности материальных свидетельств. Дело в том, что источники, то есть летописи и летописные своды, и всевозможные исторические труды слишком часто подчинялись требованию минуты. Первая русская летопись перерабатывалась трижды уже в самом начале, как это установлено. Летописи своего времени Иван IV лично переворачивал и переписывал, причем забыл уничтожить первые варианты. Историки, работавшие в XIX столетии, были склонны перетолковывать факты и отбрасывать им неугодное с легкостью, что диву даешься. Другие — стригли всех под одну гребенку. Поэтому-то столь важны материальные свидетельства. А они говорят о том, что владельцы на Руси, и в городе, и на селе одинаково, не имели нужды в особых крепостях, рвах с подъемными и в мирное время мостами. Вообще же, в отличие от Западной Европы, Русь не имела аристократии. Миросозерцание князя, боярина, с древнейших времен и до реформы Петра I очень мало чем отличалось от миросозерцания крестьянина, ремесленника.

Исторический процесс неразрывен, случайностей не так уж много. Такие формации, как Киевская Русь, которая была в X — XI — XII вв. самым сильным, богатым и культурным государством в Европе, не появлялись внезапно.

В свое время, до франко-прусской войны, до начала в Германии националистического психоза, два германских историка — Вебер и Иегер — так и характеризовали Киевскую Русь. Что же было до Киевской Руси и после нее? Я всегда повторял себе известное, но мало применимое правило познания событий: существующее познается по сравнению. Так вот, по моему мнению, не было эпохи в истории России, когда сравнение не было бы в пользу России.

О древнерусском культе. Для меня вопрос о нем вставал дважды — при писании «Повестей древних лет» и «Руси изначальной». И оба раза — во второй раз еще в большей мере — я понимал, насколько здесь нужно быть осторожным!! Необычайно легко впасть в экзотику, в натурализм: под натурализмом я разумею акцентирование внешних деталей, подчеркивание особенностей, чем нарушается уважение к человеку. Он, «тот человек», смотрите, какой он забавно-странный, отсюда и ограниченный. Это относится к сказанному мною уже моему взгляду на две возможные манеры в историческом романе (извне — свысока, или изнутри, на сознании равенства). И вот тут-то, в описаниях культа, можно весьма и весьма увлечься внешним, за счет подлинного. Мой рецензент «Повестей», историк, занимающийся древностью Руси, сказал мне: «Когда я взялся за Вашу рукопись, я думал, что найду в ней всяких жрецов и жриц, боялся этого. Ибо недавно я читал рукопись из той же эпохи, куда автор насажал обрядов, жрецов и прочей бутафории».

Древние наши религиозные воззрения твердо основывались на аксиоме о вечности жизни личности. Смерть — переход. И только. Уж очень сильны были если не все, то многие характеры: как, исчезнуть навсегда? Навечно оставить товарища, брата, любимую, сына, мужа? Им это казалось бессмысленным. На человека, утверждавшего обратное, взглянули бы как на темного дурачка. Вместе с тем Фатум-Судьба как бы отрицались. Как бы? Именно — как бы: в том смысле, что понятие это даже не формулировалось. Хотя, конечно же, в известной мере присутствовало. Не было ада. Его заменяла смерть души. Было очень интересное понятие о среде, в которой нуждается душа для своей жизни.

Нужно ли Вам в своей поэме углубляться во все это? Лежит к этому Ваша душа? Вы сами этого можете не знать. Я старался в «Повестях древних лет» и в «Руси изначальной» ограничить свое стремление к оперно-маскарадной и прочей декоративности. Я почувствовал, что костюмерно-бутафорская часть должна быть снижена до зела. Суть нужна. А клясться Перуном или еще чем-либо — есть совершенно одно и тоже — внешне! Значит, передать эту внешность — солгать, сделать кого-то «странным», забавно-экзотичным. Ведь они, будто бы дальние, а на самом деле — сегодняшние, были не глупее меня. В массе же дел — умелее, и не только меня, ибо с малыми средствами делали многое.

Надо Вам сказать, что по-настоящему овладеть конем — я был кавалеристом — труднее, чем танком, не говоря об автомобиле. И куда скорее и успешнее можно подготовить отличного стрелка-артиллериста, чем лучника.

Есть книги о древности: Афанасьев «Поэтические воззрения славян на природу» — три тома, Котляревский «О погребальных обычаях древних славян», Аничков «Язычество и древняя Русь». Все эти книги я доставал в Ленинской библиотеке. Из новых изданий ничего нет. Есть отдельные мелкие публикации, а вообще этим вопросом советские историки не занимались.

Коль Вам удастся достать эти книги, хотя бы по межбиблиотечному абонементу из Москвы из Ленинской или из Исторической библиотек, то очень Вас прошу, проникнитесь, нанюхайтесь, но переварите и удержите себя от страшного искушения втащить побольше в поэму. Оно ведь многое, многое так будет проситься! Впрочем, будет то, что будет, Вам самому будет видно.

Насчет рифмованных или белых стихов не знаю, что сказать Вам. Попросту, по-неученому думаю, коль будет Вам что сказать читателю, то любая форма подойдет. По поговорке: живая кость мясом обрастает.

А вот по поводу будущего романа Вашего о войне, о том, что Вы пережили, о тех, кто головы свои сложил, хочется одного: штампы все отриньте, пишите правду. Эк я загнул, что есть истина?! Истина? Да ведь это, не мудрствуя лукаво, то, что Вы сами видели, во что верите, что любите и обязательно хотите сказать.

26.XI.1962

*

Уважаемый Сергей Васильевич[41], я ответил на Ваше письмо сразу, с размаху, так мне легче. Перечел написанное третьего дня, и явилась потребность еще с Вами поговорить.

Снова о том же, о Вашем основном вопросе.

А что такое время? А? И что такое расстояние во времени? Где оно и, главное, где разрыв, где кончается одна ступень и где начинается другая? Что есть цель, что есть средства?

Вы, я и мы все приучены, во-первых, к существованию многих вещей абсолютных: математические функции, законы механики, сопротивление материала. Без этого не пойдешь, не поедешь, кирпича на кирпич не положишь. Это ясно. Но что есть время? Исходя из потребности в классификации, делили историю на древнюю, среднюю, новую, потом прибавили новейшую. Взгляды имели разные, но ступени, будто бы различимые, обязательно имели и утверждали все ученые. Им без этого нельзя, и никоим образом их в этом не виню, нужен хотя бы, к примеру, школьный курс, его без ступеней не построишь.

Однако же, когда я начал это письмо и дошел до этого места, то все, что до этого места написано — уже в прошлом; так же когда Вы говорите, то начало мысли высказанной, начало фразы, первые ее слова уже в прошлом, уже отвалились, уже не Ваши и настоящему времени уже не принадлежат. А где разрыв? Где эта ступень? Нет ее, не было и быть не может. Ступень — это лишь метод познания, условность, но не реальность. Понимаю, что словами тут уже все сказано, и перехожу к образу: для меня время подобно канату, который передается с плеча на плечо; канат этот неразрывный, сплетенный из всех жизней, мыслей, дел и воль; и нет в нем ни ступеней, ни узлов. Это я, собираясь своей волей и чувством к нему прикоснуться путем искусства, завязываю на нем воображаемый мною и, коль искусство мне удалось, то видимый и другими узел. А так как канат неразрывен и живой, то дрожание его нам передается, и ничто в нем нам не чуждо. Таким образом, очень близким может оказаться якобы очень далекое. Якобы далекое? Так почему же тысяча пятьсот лет — далеко? Только потому, что поэты, звеня словами — столетия, тысячелетия, — создали у нас условный рефлекс удаления.

Тут два взгляда: так называемый философски-идеалистический и философски-материалистический: человек есть Сын Земли и, по праву развития своего, по праву приспособления к Земле и Земли — к себе, обрел Высшее Право жизни на Земле, ибо он не пасынок, не вторженец, а законный по крови наследник всего сущего, всего бывшего, а также обладатель всего, что будет.

Мне кажется, что здесь один из не столь уж многих вопросов, которые прежде носили название роковых.

Мне очень трудно выразить, я не философ, ничего не проповедую, ведь я пытаюсь быть беллетристом, и только.

…Теперь о цели. Образ поэтический — вон сверкает вершина горы, пойдем туда любым путем, дело не в пути, один — длиннее, другой короче, один более легок, другой труднее, но все ведут на гору и каждый приведет к цели.

Этот образ не должен заслонять реальность. Цель сплетается из средств, средства неотделимы от цели и цель — повторяюсь иными словами — создается средствами. Иначе — разрывы. Как же быть без цели? — спросите Вы. Без цели, конечно, нельзя быть. Однако цель не есть подобие рабочих чертежей завода, дома. Цель — это некая программа, предназначенная для мобилизации воли людей, для объединения их усилий. Но так как эта «цель» помещена в будущем времени, то есть в том, что еще не существует, то так называемая реализация ее, цели, во времени и пространстве, то есть качество и количество достигнутого, никак нельзя будет оторвать от средств: реальное создается реальным же, а в движении к цели реальны только средства. Средства же очень трудно выбрать.

Мой милый Прокопий писал: «Когда Судьба за человека, то даже самое, казалось бы, неудачное решение обращается в его пользу. Коль Судьба против — самое умное решение оказывается плохим».

…Моя «Русь изначальная» есть картина истории, целиком основанная на историческом материале, и, с точки зрения автора, картина верная. В том-то все и дело, потому-то «Русь» Вас затронула. Я ничего не навязывал и не собирался навязывать читателю.

А что же такое история? Интересные приключения, рассказы о чем-то случившемся с кем-то, от нас далеким, или — ну, там, сами придумайте. Ответов будет много. Я сам не придерживаюсь никакой теории, у меня есть взгляды. Могу добавить, что сам я, чтобы писать, нуждаюсь в увлечении и в убеждении, что пишу правду. В «Руси» я искренне пытался рассказать о том, что было, а коль Вы в этом находите живое, то тем лучше. Значит, получилась у меня «Русь» живо и реалистично, с уважением к человеку. А выводы — Ваше право. Я же сам, пытаясь создать нечто художественное, не являюсь ни судьей, ни проповедником. Хочется мне быть искренним, нелицеприятным свидетелем, и только.

8.XII.1962

*

Милый Сергей Васильевич, как жаль, что не можем мы с Вами встретиться теперь уже. Обо всем бы мы с Вами договорились, все, все поняли, а так, что ж, я ведь не профессиональный философ, я пытаюсь быть художником, и все в том. Вот Вы и пишете мне, требуете, справедливо упрекаете; да, справедливо, так как получается, что взялся за гуж, да оказался не дюж.

Вдогонку за тем письмом, на которое Вы мне ответили, я послал Вам еще письмо. Боюсь, что и оно Вас не удовлетворило. В таком случае, примите то, «догоночное», хотя бы как свидетельство того, что я от Ваших вопросов не ухожу, а недовольство Ваше вызывается моим неуменьем формулировать ответы.

И еще одним — я не могу, не в силах залезть на алтарь и с него вещать «великие истины». Пока живет человек, он бьется над получением ответа. Не с нас началось, не нами это кончится.

Кажется, я уже писал Вам о моем особенном ощущении времени, в том смысле, что оно с сегодняшним днем неразрывно. Теперь простите меня за то, что я сам себя процитирую. В прологе, характеризуя моего милого Прокопия, я писал: «Он считал, что человеку, не ведающему прошлого, непонятно и настоящее: зримое невеждой лишено глубины, подобно плоским рисункам на стенах древних храмов».

Я не считаю и не имею права считать себя историком. Отвечая Вам, я защищал верность моего романа истории людей, ибо это правда.

Люди бились и бьются над тем, чтобы разрешить «роковые вопросы»: как мужчина должен относиться к женщине, а женщина — к мужчине; как — товарищ к товарищу, и как вожак к ведомым, а ведомые — к вожаку, и как человек — к человеку. Сколько страниц нужно исписать, чтобы лишь назвать эти вопросы!

Я же, отправившись к прошлому, пытался отнестись к людям без высокомерия. Одних я полюбил больше, других — меньше, но любил всех без исключения, и в каждом из них есть я, есть и Вы, — кстати сказать. И последние мои слова — не фраза.

В «Записках из мертвого дома» есть одно место: каторжники говорят об одном страшном преступнике: «И у него ведь мать была!» Подобное дается гениям: было, мол, милое существо, невинное, слабое, птенчик человеческий, и как же получилось такое, где ступень, с которой началось?

Просто, как кажется, так же просто, как рычаг или колесо.

«Русь изначальная» меня научила тому, что не приличествует мне выступать в роли судьи, да и палача заодно. Научила тому, что подобает рассказывать без злобы, без нарочитости.

Перечел Ваше письмо и спрашиваю: ответил ли я Вам на Ваш «главный вопрос», как Вы требуете?

Во всяком случае, теперь Вы не должны упрекать меня в моем непонимании Вас.

16.XII.1962

*

Милый Сергей Васильевич, Вы правы, обмен необходим, и Ваши письма для меня, как шпоры для застоявшегося коня: я был когда-то кавалеристом. С тех времен сохранился у меня один знакомый, конник с младых ногтей. Сейчас ему семьдесят три года, он очень бодр. Служить в коннице он начал за несколько лет до первой мировой войны. Про «Русь» сказал: «Сразу видно, что писано кавалеристом». Вот Вам и еще один аспект.

А теперь давайте объясняться. Вы упоминаете о каких-то Ваших резкостях. Каких? Ничего не было от Ваших писем, кроме волнения, которое Вы мне приносили, и за что я Вам благодарен. А в остальном знаете ли…

Недавно мне сказали, и серьезно, что в одном известном мне учреждении есть своя форма обращения: в случае официальных обращений к одним употребляют «многоуважаемый», к другим — без «много». Билеты на какие-либо торжества тоже дают — кому партер, кому — амфитеатр. И каждый ряд имеет свое население. Иной ведь не пойдет, коль ему пришлют не третий ряд партера, а первый — амфитеатра. А я довольствуюсь последним рядом амфитеатра. Наше дело мужицкое, как говаривал мой давно исчезнувший друг, однако же без мужиков жить покамест еще не научились. Так что мы с Вами обойдемся как-нибудь без чинов. Будем как были. Хорошо?

Я читал Ваши письма с величайшим интересом. Ну, что ж, пусть так и будет: Малх Ваш, как и все остальное.

Позвольте мне кое о чем Вас спросить. Сколько Вам лет? Вы упоминаете, что до Новосибирска были в Якутии. Коль в Якутии Вы начинали работать, то Вам больше тридцати, но немногим. По письмам же судить не могу: так, как пишете Вы, может писать и двадцатипяти-и пятидесятилетний.

Второе: когда Вы купили «Русь изначальную»? В Москве книга появилась в сентябре 1961 года и была тут же распродана.

О кибернетике Вы пишете значительнейшие вещи. Помните? Однако же возможный «автомат-существо», при любом его тончайшем совершенстве, будет только лишь выражением породившей его системы. Причем, при всех усилиях творцов, само совершенство будет высшим выражением бесчеловечности, ибо, по-моему, именно некое недоведение, некая неточность, все эти наши подъемы, сдвиги, взлеты и падения, — именно все это и дает человеку подлинную прелесть человечности. Быть рядом с вечным, быть самому вечным и вместе с тем малым, увязать ногами в грязь, а головой касаться неба; все как будто бы и вместе с тем ничто…

Русский характер широк, почему и склонен к известной небрежности.

Какие страшные столкновения и какая участь уготовлена нам, маленьким людям, игрушкам в руках игрушек. Подобная тема довольно широко использована зарубежной фантастикой, как говорят.

В сущности, до сих пор человеку удавалось как-то проскальзывать через ячейки сети, растянувшиеся или порванные же по людскому небрежению. Ныне за горизонтом рисуются рыбаки непогрешимые, творцы сетей столь частых и столь многослойных, что не только малек, не проскользнет и икринка. Но пусть будущее принадлежит будущему. Его еще нет.

Мне же сейчас хочется понять еще одну страницу прошлого — конец XI и начало XII века. Хочется заглянуть всюду, даже в Америку, формально еще не открытую. Уже более года, как я хожу около этого и борюсь с собственным бессильем. Мешает «Русь изначальная». Нужно идти еще дальше, глубже, а я заранее сомневаюсь в себе. Это глупо в смысле чисто практическом. До сих пор я умел держать сомненья в узде, до окончания дела.

Такова жизнь.

5.I.1963

*

Милый Виталий Степанович, в Вашем письме меня очень порадовало то, что мысли мои оказались для Вас как бы знакомыми. Вообще же — а что такое мысль, что такое ее «оригинальность»? Доводилось мне замечать: вот додумаешься до чего-нибудь, и потом скажешь самому случайному, что ли, человеку. А он сразу согласится, и, вдобавок, ничего для него будто бы нового и не сказано. На самом же деле, он это давно знал, но не к чему ему было ни задумываться, ни формулировать: я за него сформулировал. Но формулировка эта ему нужна, очень нужна, хоть он сам того и не ощущал.

Для искусства существует много определений, много будет и новых определений, но думаю, что в их числе останется и такое: сумей сказать то, что есть уже в умах, то, что зачато жизнью, но еще не рождено в словах. А как скажешь — дело твоего таланта. Ибо коль есть МЫСЛЬ, то плоть для нее найдется.

Приходится мне получать письма, в которых читатель скромно начинает: «Я, конечно, не критик…» В ответах я всегда стараюсь объяснить, что именно читатель-то и есть тот, к кому обращается пишущий, и что пишут не для критиков.

Каких только определений не давали критикам. Найдите последний, кажется, том собрания Голсуорси. Есть там много хорошего в статьях Голсуорси. Оказывается, что такого писателя, как Д. Конрада, английская критика заметила раньше публики. И все же Голсуорси говорит с мягкой улыбкой: «Писатели могли бы обойтись без критиков, а критики нуждаются в писателях».

Но заметьте — он говорит не о КРИТИКЕ, а о критиках. Без критики, в первую очередь без внутренней критики, не только что литератору, не обойтись и каменщику. (О каменщике я для дистанции, ибо, как бывший строитель, каменщиков весьма уважаю, встречались мне и «каменные» таланты.)

Пишу Вам и тут же сочиняю сказочку. Встретил поэт, взыскующий помощи, на вершине горы Духа Жизни и спросил его: «Кто мне судья?» — «Ты сам», — ответил Дух. «Но кто мне поможет?» И вновь ответил Дух: «Помогай себе сам». И опять, и опять спрашивал поэт о том, как писать ему, как отличать добро от зла, как найти Правду, как захватить сердца людей…

И надоело Духу повторять поэту: сам, сам ты, только сам, — и сказал, наконец. Дух: «Вот перед тобой небо, земля гористая и земля ровная, твои степи, пустыни и море; твое счастье и горе твое — в нем ты сам разбирайся. Ты не бедняк — твои предшественники оставили тебе нетленные клады книг, в них, в древнейших даже, до сих дней еще бьется Мысль. Я вижу, ты требуешь от меня Чуда? Хочешь, чтобы Я нечто вложил в тебя? Так слушай же: ты сам Чудо! Но только сам ты сумеешь раскрыться.

Как? Победи страхи и сломи самый грозный страх для поэта — боязнь самого себя! Дерзай!»

Одна начинающая писательница как-то сказала мне: почему старые писатели были так скромны, в то время как мы… И вот до чего мы оба додумались: те, старые, стояли под вольно-широким небом и, ощущая его, не раздувались — до неба все равно не достанешь головой-то! А мы — в комнатах. Залез на стул, вот тебе и выше всех, а выше нельзя и быть, ибо теменем уперся в штукатурку.

О фольклоре. Я думаю, что Некрасов не «пользовался русским фольклором», в смысле организованно-сознательного поиска. А просто — был он, как люди его склада, русским, был в нем мужик, то есть не брезговал он самим собой, тем, что у нас ныне называют «простым народом». Он сам был «простой народ», как и более судьбой изысканные материально (Некрасов был из нищих дворян) — Тургенев, А. К. Толстой, Гончаров, Л. Толстой, Пушкин, Лермонтов. Имя их — легион.

Я думаю, что первейшая обязанность художника есть обращение к «чувствам добрым». Художнику все доступно. Мне думается еще большее: именно художественность-то и предопределяет эти «чувства добрые». Мне ощущается здесь некое органически от художественности идущее то самое единство формы и содержания, о котором столь много говорили и будут всегда говорить. Разрешать же загадку будет каждый художник по-своему и не в теории, а на собственной практике, сам не зная (технически не зная), как он это «сделал». Говорил же Блок: «…я слышу музыку». Темно — и ясно сказано.

О древних: а знаете ли, что «древних» не было. Эти «древние» суть плод школярской фантазии. Это школяры вырастили особые породы людей: древний грек, древний римлянин, средневековый германец и т. д. Сейчас, кстати, произошло некое событие в мире мысли научной: физики и прочие «точные ученые» отвергли мнение о том, что неандертальский человек состоит в линии предков современного человека. Оказывается, по «точным расчетам» «точных ученых», что слишком короток по времени промежуток. Что за этот промежуток лет не могли произойти мутации, отличающие нас с Вами от неандертальца. Я не собираюсь делать из этого какие-то далеко идущие выводы, но уж тот факт, что ни пять, ни десять, ни сто поколений не могли изменить нашу породу, для меня очевиден. И опять я повторяю себе — «широк человек»! И посему нам суждено самих себя обманывать. И не столько мы богаты переменами, сколько жадны на моды, что ли.

Я еще кое-как помню изменения мод за мое время: укороченные узкие внизу брюки, затем — прямые длинные; затем — расширенные, затем — постепенное сужение и т. д. Острые ботинки носили в 20-х годах. Помню кое-что из женской моды. А вот осознание изменений внутренних… Ох, как тут трудно, как уследить за буйным движением всеми красками и всеми образами расписанного сознанья: то той стороной оно повернется, то другой и ни секундочки не постоит на месте. И куда-то несется, а ты, ловя его, стоишь ли, несешься ли, сам не знаешь. И только ощущаются руки, руки, руки, скользящие по гладкой поверхности в тщетной надежде поймать и остановить. Да, обязательно остановить, ибо это стремительное движение просто невыносимо… Видно, только художнику дано остановить (как бы остановить!) нечто свое собственное, которое в этом вечном хороводе стоит зримо, живо, будто звезда, раз навсегда прибитая к тому вечному своду — небесной тверди, который стоял над головами наших недалеких предков.

Так-то…

По поводу стихов Ваших. Меня самого тянут к себе описания природы. Века XVIII и XIX были способны давать эти описания в тонкой манере, в которой автор, сам себе того не задавая, заставлял читателя с собой соучаствовать в некоей внутренней, медлительной и поэтической подготовке к действию жизни. Пример — описания во «Фрегате Паллада» (Гончарова), книге, мною очень любимой. Второй пример, уже совсем иные описания у Гюго, особенно в «Тружениках моря».

Сейчас, чувствую, дело обстоит иначе. Кажется, сейчас будто бы описания такие допускает читатель лишь как своего рода повороты сюжета. Я вот, например, в «Повестях древних лет» и в «Руси изначальной» не то что старался, но как-то оно получалось, вкладывал в иные описания мировоззрение людей, их мироприятие. Было даже и так, что, описывая колоссальные богатства животного мира, окружавшего моих россичей, я думал об экономической стороне их быта, о том подспорье, которое, кстати сказать, совсем недавно еще имел русский крестьянин в охоте и в рыбной ловле. Это же не совет Вам! Это у меня так получается.

Но самое лучшее, что может быть, я недавно услышал от одного писателя. Он говорил, вернее, признался в увлечении разговором: «Когда я читал верстку, я думал — неужели это я сам написал!»

Вы понимаете, он писал вдохновенно — это большое счастье — и очень чисто передал свое ощущение: читал с интересом, будто бы не он и писал.

Вот этого не купишь ни за какие тиражи!

…«Слово о полку Игореве» написано вольным и ритмичным размером. В нем — медленный и тяжкий по силе своей топот народа, который идет.

7.I.1963

*

Милый Сергей Васильевич, большое спасибо за ответ на мои вопросы. Хотя я по-прежнему не могу себе представить Вас — вот Вам и тщета анкет!

А вот насчет кибернетики. Не приходилось ли Вам есть мясо раковин? Недавно я впервые попробовал. Удивительное дело — мускул более плотный, чем у рыбы. Едва-едва ощущается волокнистость. Скорее, не волокнистость, а способность делиться в одном направлении. Никаких прослоек, прожилок — нечто единое, каждая будто бы молекула совершенно подобна соседке, и все это стройнейше связано в целое; как отменное зеркальное стекло, как кусок изверженной породы, чистой, беспримесной. А ведь организатора в виде мозга, что ли, совсем никакого нет. Однако же произведена сложнейшая работа: через фабрику ничтожного на вид пищеварительного аппарата по какому-то «проекту» сработан не только мускул, но и нервная система, и кто еще знает что, включая краски, отложенные в черепе раковины. Причем эти краски рассчитаны на влияние солнца: в связи с общим потеплением у северных берегов Черного моря появилась средиземноморская пурпурница (местные называют ее «рапан»). Желтая жижа из внутренностей раковины под солнцем дает яркий темно-фиолетовый цвет — пурпур древних.

Делая прыжок к человеку, по образу мозга которого работает кибернетика, замечу, что мой мозг почти совсем ничего не знает о машине-теле, которой пользуется. Что же касается детей, наследственности, то на моих глазах несколько раз менялись теории, теориями же оставаясь. Я отнюдь не проповедую агностицизм. Наоборот, человеку необходимо убеждать и убедить себя в правильности сегодня выработанных, новейших по времени взглядов, иначе не сдвинешься с места.

…Увлекаться — есть одна из прелестнейших способностей наших.

При всем: один биолог сказал как-то, что «все человечество можно поместить в одной столовой ложке». Это — о запасе так называемых генов, носителями которых являются три миллиарда индивидуумов. Уж очень крохотная частица — ген, однако же в ней записан весь рабочий проект данной человеческой личности. Итак, три миллиарда рабочих проектов, этакий склад-архив помещается в столовой ложке.

В свое время, в конце двадцатых и в начале тридцатых годов, была борьба у нас с «теорией пределов». В технике, в проектировании. Для устранения излишеств. Пример: коль проектировать порт с длиной защищенных причалов с расчетом на то, что в 12-балльный шторм будет грузиться и разгружаться максимально возможное число судов, то получится чудовищно большое и невыносимое по цене сооружение. И в других областях преследовали «предельщиков». Но ведь пределы-то есть: для строителей — предел текучести стали, пределы сопротивления прочих материалов. Сама по себе наша техника работает внутри пределов, да еще берет запасы прочности, то есть эти пределы понижает.

В кибернетике-то посложней. Но, по универсальному закону аналогий, и у нее есть свои пределы. Вы очень характерно сравниваете кибернетические машины с людьми. Уместное сравнение. И вместе с тем… Впрочем, отлично Вы замечаете, что между зримыми возможностями и осуществлением — пропасть. На мостике через эту пропасть многое еще найдется.

Видите ли, исторически и материально опровергнуты развития тех или иных тенденций по прямым линиям. Ибо прямая линия есть линия воображаемая либо существующая на коротком обрезке, что равносильно воображению. В пространстве же параллельные сходятся. И совершенно не стоит думать, что «роботы» будут бесконечно совершенствоваться. И тем более не приходится этого опасаться.

А вот Вам следовало бы дать волю фантазии и писать рассказы о будущих роботах. Я это совершенно серьезно говорю.

15.I.1963.

*

Милый Виталий Степанович!

…Насчет «техники» писательства думаю про себя, что ее нет в общем смысле слова. По-моему, нужно стараться писать и писать; старое же не стоит перестраивать и перерабатывать, возвращаться к пройденному скучно.

Вообще же очень трудно сравнить писание с ремеслом и даже с прочими видами художества. Например, после Тициана была его школа. Хорошие художники в хорошей манере Тициана писали стоящие картины. И те же рыжеволосые женщины, и те же светотени.

В писательстве иное, думаю в связи с тем, что «секрет» в богатстве, в оригинальности мысли, соединенном с даром находить мыслями плоть, слово. А вот наоборот, от слова к мысли — не выходит.

Переписывать написанное собой же? Гюго писал «Труженики моря» всего несколько месяцев и без поправок. А «Собор Парижской богоматери» — четыре месяца и сразу набело. Вот Вам поэт, взявшийся за прозу.

…Слыхал не раз, что молодые наши не хотят и не умеют читать. Это, конечно, авария.

Учат скучно и отбивают вкус к литературе, к чтению. Кроме того, надобно иметь технику чтения, как это ни странно звучит. Надо уметь глотать в день по пятьсот страниц, запинаясь и перечитывая нужное. Иначе скучно, ибо далеко не каждую книгу стоит читать всласть.

7.II.1963

*

Дорогой Сергей Васильевич, залежалось у меня Ваше письмо не по невниманию к Вам, прошу в этом поверить.

Читано Ваше письмо мною, перечитано. Я себе положил за твердое правило отвечать честно и недвусмысленно. Ведь Вы же понимаете, что не всегда это легко: я не проповедник, не публицист, у меня тем более нет готовых ответов. А неготовые ответы не так-то легко находятся. Ваш покорный слуга пытается быть художественным писателем, следовательно, при выражении своих мыслей обречен более на неудачи, чем на удачи. Такова жизнь, и на это я не жалуюсь.

Пишете Вы, что Ваши ученицы допрашивают Вас о смысле жизни, что ответить на это надобно коротко и доходчиво, у Вас не получается. И Вы обращаетесь ко мне…

С. В., ну, подумайте, ну, разве можно ответить? Ведь каждый из нас отличнейше знает извечный, школьный набор советов. Ведь вы же не этого ищете, хочется Вам найти ответ на фаустовский вопрос. То, что я называю школьным набором — и в нем ведь правда. Конечно, нужно иметь дело по душе, нужно быть занятым тем, что нравится. Но как найти это дело? Для этого нужно знать, во-первых, самого себя. На этом разрешите мне остановиться, ибо это все трюизмы, все общие места, в которых очевидная, но неизвестно как в каждом частном случае применимая правда. Одно ясно — чужим умом не проживешь. И вместе с тем чужую беду руками разведу, а к своей ума не приложу. Думаю, что «кратко и доходчиво» рассказать о «смысле жизни» еще никому не удавалось. Все это значит, что я в пророки никак не гожусь.

В отношении моего Вам совета писать, вот о чем я думал: изложение чего-то в каких-то действиях, событиях и т. д., во-первых, могло оказаться интересным Вам самому. К чему же заранее думать о публикации!

Писать, во-первых, для себя, во-первых, для того, чтоб лучше понять свои мысли, вот что интересно. А так называемые художественные опусы, благодаря вольности своей, очень подходят для того, чтобы человек мог высказаться. Высказываться же, по-моему, есть одна из насущных наших потребностей. Выйдет то, что выйдет.

Я никак не разумел Вас в позе человека, нудно из себя выуживающего скучные штуки с намерением угодить какому-то редактору, что ли. Нет, нет, так что Вы на меня не сердитесь.

Очень интересно будет с Вами встретиться.

Надеюсь, что следующий раз будет встреча живая, не эпистолярная.

12.II.1963

*

Дорогой Виталий Степанович, благодарю за письмо. А теперь — к делу. О «развитии характера» и прочей рецептуре писания. Горький, как Вы знаете, учил, что художественное произведение должно показывать. А Стендаль, который умел не учить, обмолвился, что нужно рассказывать. Последнее мне нравится куда более своей скромностью, и оно правильнее, ибо Стендаль не учил, понимая, что учить писать нельзя. Тем более ему чести, ибо он, как француз, привык к тому, что группы и группки собираются, вырабатывают программы, выпускают манифесты и прочее, каждодневно открывая одно и то же: как рисовать художникам, как писать стихи поэтам, романы — прозаикам.

Во времена Стендаля, в связи с малым развитием книгопечатания и рекламы, оные группки не решали. Однако ж и тогда уже давили не только на публику, но и на издателей, и на меценатов. Теперь эти парижские группы стали очень сильны. Многое из того, что говорит Эренбург в книге «Люди, годы, жизнь», является рассказом об этих именно группах.

…Пишущий обязан писать так, как он может. Другое дело, что трудно себя самого найти, трудно вырваться из-под влияний: нет ничего менее доступного, как внутренняя свобода. Такова жизнь, тут уж ничего не поделаешь, но все эти искатели писания по рецептам были, есть и будут подобны алхимикам, с той разницей, что химиков из них никогда не выйдет.

А Вы примеряетесь, как писать, сколькими красками? Да хоть одной, да хоть сотней, да хоть двумя. Какое Вам дело до «красок»! Вам читателя нужно затронуть. А как затронуть? Да нет же ответа. И не ищите его, не найдете. Свобода нужна художнику, внутренняя свобода. Эк, просто пишется слово! А ведь свобода есть величайшая проблема, с которой люди возились и будут возиться. А мы с Вами вроде ищем рецептов искусства. Да ведь даже живописца учат не создавать, не творить, а пользоваться красками да кистями. А писателя учат в школе сначала палочкам, потом буквам, потом слогам да словам, а как он научится грамоте, вот и все. А далее, будешь ли ты писать доклады и отчеты с деловыми письмами либо стихи да романы, дело твое.

Главное — во внутренней свободе. Про это хорошо сказал Л. Н. Толстой: «Прежде чем сесть за роман, писатель должен знать, где добро и где зло». Поймите это просто, а не с ложных высот школьной философии, — пишущий обязан верить в правду того, что пишет, и писать по совести, тогда у него есть надежда на успех. А коль засадить себе в голову хитренький расчет плюс неотстанные мысли о редакторах с критиками, то получится нечто заурядное, которое, сколь ни славь критики за «правильность», будет читаться лишь потому, что у нас есть миллионов двадцать людей, для коих чтение — естественная потребность.

…Существует одно обстоятельство, о котором так целомудренно умалчивают: пишущий, хочешь не хочешь, а живет своим делом, ему есть-пить надобно, для чего написанное нуждается в покупателе. Авторское право рассматривает литературу как продукт труда, а гонорар как зарплату. Таким образом, для того, кто живет только пером, день потерян, коль нет ни строки из того, что в дальнейшем будет оплачено. Это грубо, конечно, но так было в искусстве, так есть и — так будет. В этом «будет» нет никакого пессимизма. Это «будет» — будет всегда хотя лишь потому, что ни я, ни Вы, и никто, действуя искренне и с наилучшими целями, не может ценить правильно. Примеров оценок неправильных бесконечно много. Особенно заграничных, ибо русским везло, ибо у нас нет ни одного столь потрясающего примера, как судьба Стендаля: при жизни его книги были куплены по нескольку сот экземпляров каждая, и всей суммы полученных им гонораров ему не хватило бы и на шесть месяцев жизни! А потом, и до сего дня, коль счесть одних критиков, биографов и всяческих «ведов», Стендалем питались и питаются сотни людей. Не говоря уже о доходах книгопродавцов, типографов, не поминая о зарплате рабочих — начиная с лесорубов и бумажников.

Словом, рассуждения о литературе есть бесконечный клубок множества нитей. И весь этот груз сваливается на одну спину одного литератора, так как нет более полного одиночества, чем одиночество пишущего.

Возвращаюсь к Вашему письму. Человек всегда нуждался в исчерпывающем все вопросы мировоззрении, и всегда и в любом мировоззрении в любой философской системе очень большая часть ответов основывалась на предположениях, на допущениях, на доказательствах, не подтвержденных опытом. Нам непременно надо знать все, именно все, на меньшем мы не миримся, и это все каждодневно нужного нам знания всегда основано на условностях, а эти условности всегда отвечают уровню сегодняшних наших знаний, убеждений, предрассудков. Таков закон диалектики, и от него не уйдешь. Диалектически бесспорно, что через какой-то период наши потомки оглянутся на нас свысока, та часть из них, которая, задешево получив знания в школе, возомнит себя всезнающей. Ведь сегодняшний студент-биолог первого курса пренебрежительно похлопает по плечу и Гумбольдта, и Дарвина: эх, вы, старички, а ну, за парту!

Подлинный великомученик живописи Гоген под своим громадным панно сделал подпись: «Откуда мы? Кто мы? Куда мы идем?»

Сетон-Томпсон, проникновеннейший, нежнейший ценитель Природы, передает молитву североамериканских индейцев: «Отец, мы бродим во мраке, отец, для нас все непонятно».

Пока будет жизнь, мы, люди, будем задавать себе эти вопросы и обязательно на них отвечать. Так что Вы не относитесь с пренебрежением к любому прошлому мировоззрению: над прошлым даже боги не властны — так говорили древние. Прошлое есть факт, и, как таковой, оно существует вне зависимости от нашего признания или не признания. Мне порой думается, что наиболее опасно для нас, людей, игнорирование факта. Мы ведь в таких случаях прячемся в словах, а факты идут своей чередой и давят нас, как слон муравья. Мне иногда кажется, что смелость мысли выше смелости физической. Так же как легче вынести мгновенный смертельный риск в бою, чем в своей повседневной жизни упорно, неотступно, каждодневно делать что-либо: ну, хотя бы осуществлять определенную линию в семейной жизни.

Мировоззрение, личность, общество, приспособление с его пределами, желание все знать, неустанная работа мысли, борьба за то, чтобы быть самим собой, — эти и все другие вещи были проблемой для человека задолго до Гомера. Причем не было дня, когда где-то и кто-то не провозглашал бы решение всех проблем и не давал бы ответа на все вопросы…

7.XI.1963

*

Дорогой Виталий Степанович, большое Вам спасибо за письмо.

Во-первых, насчет возможности встречи. Вы меня прямо-таки огорчаете, что я бонза, этакий метр? Доведется, встретимся, как два человека, и все тут, а уж коль будет экзамен, то не Вам, а мне, ибо Вы, к сожалению, хочешь не хочешь, а куда-то меня возвели, следовательно, есть мне откуда катиться.

Не помню, как я Вам писал об этих самых точках: «сверху», «снизу». А ведь вопрос этот капитальнейший! И если многие о нем не задумываются, если многим его и разрешать-то не к чему, то художник его по самому ходу своего художества обязан разрешить, и разрешает всегда, даже и в тех случаях, весьма частных, когда такой задачи перед собой не ставит и даже о ней не думает. А коль так, то без примеров не обойтись. Помните: у Пушкина в «Борисе» Пимен чем занимается? Безвестный, ничтожный в счете рангов житейских, он ведь царям приговоры выносит. Думает же, что записывает лишь виденное да слышанное. Какую же силищу имеет слово, а?

Художнику «высота» необходима, высота понимания и обозрения, которую он сам находит вне зависимости от того, солдат его герой или, к примеру, генерал.

О «Слове». Я убежден, что подобных и еще лучших произведений было много. В те годы не только у князей собирались библиотеки в тысячи томов. Греческие, латинские, в подлинниках и переводах, и много русских произведений. «Слово о полку Игореве» сохранилось не потому, что оно было лучшим, но случайно. По художественной своей значимости оно было одним из многих, никак не больше. Повторяю — «Слово», случайно дошедшее до нас, не было чудом, не было этаким «гостем из космоса». Лирика тех лет исчезла совсем.

Здесь надобен метод, применявшийся к древним костям: по зубу, куску челюсти и обломку берцовой кости восстановлено некое существо — питекантропус, синантропус и дриопитек и куча других. От древнейших акул — только зубы, по которым точно исчислены все размеры и пропорции. И так — до бесконечности.

Но у естественников есть методы, теория доказательства, у них наука. У словесников нет ничего. Естественник, найдя кость, доказывает, что был вид, подвид, семейство и прочее, ибо для него одна кость свидетельствует о существовании массы животных, имевших предшественников, современников, потомков. Словесники же способны считать, что «Слово» было одно, без литературной среды, без общества, без предшественников, без продолжателей, что оно, «Слово», подобно одному растению, выросшему из одного зерна, упавшего из пространства, давшего один плод, и после того умершего. Ибо у словесников из ничего бывает нечто, обращающееся в ничто.

Могу добавить из виденного: многие произведения XIX века, начала XX и наших дней либо совсем исчезли, либо уже сегодня сохранились как уникумы, в одном экземпляре.

Начал Вам письмо 7-го ноября, а сегодня 30-е. Поэтому добавлю к начатому.

Перед собой оправдываюсь тем, что за последнее время написал три большие главы — для будущей книги: если будет книга. Писал и все больше понимал, что поздно попадаю на нужную — для меня — зарубку.

Но зарубка — не здесь или здесь, не важно. Важно вот что: коль я рассуждаю, разговариваю, письмо Вам пишу или чего не делаю, то могу, обязан даже, с размаху судить, как совесть велит.

Но коль мы пишем нечто, претендующее на художественное произведение, тут надобно прекратить крики. Решительно прекратить! Кем-то говорилось, будто писатель обязан каждого героя своего любить. Любовей в мире без конца как много, каждый любит по-разному. Литера́тору же предписана не слащаво-мещанская любовь в завивочках, подкрасочках и прочих пошлостях, столь затоптанных штампами. А настоящая, проницательно-внимательная, без глупого пристрастия, без вульгарного осуждения.

Вы скажете: старые качели. Дескать, отгорел и погас спор о том, что в самом «дурном человеке» есть хорошие черты, литератору надо уметь «дозировать». Я не о том. И вообще, литератор не аптекарь. Ах, если бы он был аптекарь! Тогда уже давным-давно, задолго до нашего времени, литературу бы творили на химфармзаводах, а нам, в наше время, по мере знаний, осталось бы лишь переменить ингредиенты.

Ан нет, нужна эта особенная литераторская любовь. Понять того, кого Вы создаете. Нет, правильно Гоголь и его время называли литераторов также и сочинителями. Без кавычек.

Любить нужно каждого. Лошадь по ходу дела попалась — лошадь любите. Не пренебрегайте ни одной чертой, не отмахивайтесь, не презирайте. Ненависть настоящего писателя — тоже любовь. Войти в положение каждого, самого жалкого героя. Думаю, в этой литераторской любви есть единственное средство, чтобы читатель, во-первых, нашего героя запомнил. Очень важно, чтобы запомнил. Ибо коль уж запомнит, то и вцепится, то и начнет с героем нашим жить. Начнет понимать, чувствовать героя: любить, прощать или судить страшным судом.

После щедринских «Господ Головлевых» в каждой губернии нашли своего Иудушку. Умер Щедрин, эпоха изменилась, но до самой революции в каждой, повторяю, губернии к чьей-то фамилии цепляли Иудушку. Уж больно его Щедрин возлюбил, сросся с ним.

Кстати, о так называемых отрицательных героях тяжело писать, внутренне тяжело, давит душу: ибо трудна эта любовь. Зато и получались у больших писателей так называемые «отрицательные образы». Навечно. А мы вот больше пугаем, а читателю не страшно. Читатель иные наши страшные сцены читает вроде с удовольствием. Так же, как в газете интересно читать сообщения об уголовных делах…

Недавно я испытал ощущение благодарности к писателю и настоящую боль, что нет его и некому спасибо сказать. Один из знакомых в Симферополе купил изданный местным издательством двухтомник Александра Грина, и там я, с разрывом лет в сорок, перечел «Блистающий мир». Старая любовь не ржавеет. И золото — тоже.

7.XI.1963

*

…Хочется сказать Вам несколько слов по поводу грустной концовки Вашего письма. Не собираюсь впадать в нравоучения, ибо не умею, вопреки пословице, руками разводить чужую беду.

Вы заставили меня вспомнить слова одного моего друга, сибиряка, с которым виделся в его деревне в последний раз в 1940 году. Ему тогда было сильно за шестьдесят, но был он еще крепок телом и душой. Как-то он сказал о своих пяти старших, троих сыновьях и двух дочерях, уже давно к тому времени живших своими домами: «Мои все хорошо живут, кроме старшего Ивана. Но оно и понятно: у Ивана люди всегда во всем виноваты».

17.XII.1963

*

Уважаемый Игорь Александрович[42], спасибо за доброе письмо, и — разочарую Вас: источников по черноморским берегам в научном смысле не имею. Их нет сейчас, не было и прежде. В свое время вся империя была снята на карты Военно-топографическим отделом Генштаба. Как с береговой линией? Не знаю. Однако же то, что я писал (в «Руси изначальной»), вернее, поминал вскользь об острове Тендре отнюдь не случайно. Остров не только существовал тогда, но имел большие размеры. Почему? Во-первых, суша здесь опускается. Во-вторых, море разрушает и очень быстро, что я знаю из собственных наблюдений. В-третьих, постоянное население почти не замечает изменений: меняется население, а перемены постепенны.

В 1955 году я заглянул в Геленджик после разрыва в сорок три года. На Толстом мысу, который я знал наизусть, море со стороны бухты унесло приблизительно двести (!) метров. Дело в том, что в Геленджике норд-ост бьет со стороны бухты в Толстый мыс. Сейчас сделали подпорную стенку, дрянную, она упадет, так как около нее море стало глубоким, иначе говоря, подрывает. Нигде на побережье я не видел настоящих укреплений. Может быть, нечто дадут перпендикулярные берегу бетонные языки, которые стали делать на участке Туапсе — Сочи. Не знаю. В других местах подпорные стенки работают только своим весом. В технике это называется пластинкой, укрепленной основанием. Ненадежно, ибо волна не только бьет, она столь же энергично отсасывает пластинку. Нужно делать железобетон, с пяти-, шестиметровыми массивными якорями — стенами, вделанными в берег. Никто этого не делает, ибо люди живут изо дня в день. Как две тысячи лет тому назад.

Мог бы привести Вам еще кучу примеров по собственным моим наблюдениям. Но ведь Вы для диссертации обязаны представить «доказательства», мне же достаточно знать, что я пишу в романе правду. В прошлом году я присмотрелся к Керченскому проливу. Вопреки тому, что в широкой его части — к югу от Керчи — берега защищены отмелями и опираются на ракушечный фундамент, обвалы происходят даже летом, когда лессовидный грунт сух и способен держаться вертикально. Обнажается древний культурный слой, в одном месте, между Героевкой и озером Табычик, открылась и повисает уже над водой стенка не то цистерны, не то хранилища, глубиной метров в пять. Тысячу лет тому назад пролив был у́же на много верст. А на сколько верст отошел от берега «бег Ахилла»? Нет денег на сухопутную археологию. Подводная стоит в десятки раз дороже.

Берег разрушается, отступает. А речные наносы наших рек, еще в самое недавнее время куда более полноводных? Но может быть, выносивших меньше твердых осадков, ибо половодья были не так разрушительны под действием лесов? И могучего травяного покрова самой степи, который занимался снего-и ливнезадержанием в масштабах, недоступных нашим механизаторам, — тоже ведь нет!

А есть ли сейчас станции, которые занимаются нынешней жизнью береговой линии? Может быть, я о них не слыхал по своему невежеству? По той же причине — по невежеству — сомневаюсь в наличии данных, по которым Вы могли бы определить динамику береговой линии за какой-то отрезок времени. Но коль Вам удалось бы найти такие данные, Вы могли бы отправиться в прошлое, хотя бы некоей экстраполяцией. Ибо не стоит спорить о существовании самого Ахилла, хотя интересны факты обстоятельства прообразов. Заметьте, что Геродот начинает свои «Истории» с Троянской войны, бывшей для него фактом.

Кто, что Ахилл — дело для меня неопределенное. А вот что география реальна, что оное место гимнастических упражнений существовало — это для меня бесспорно. Даже в каждой человеческой лжи есть крупица истины, на которой оная ложь вращается, подобно колесу на оси, и которой живет даже веками. Творец же Гомеровых поэм был настоящий писатель и лгать по своей подлинной писательской природе не мог: творенья лжецов, к счастью, быстротленны.

Итак, образы поэм Гомеровых поставлены на твердые фундаменты действительной, невыдуманной географии.

…Интересно, что бегали те гимнасты по песку. Полагаю, что упражнения производились по двум дорожкам. Во-первых, по узенькой линии, смоченной водой, почти по самому урезу воды. Здесь твердо и бежать хорошо. Во-вторых, по сухому песку. Здесь труднее, но гимнасты древности мучили себя, дабы успешнее развивать силу и, главное, способность к длительным усилиям. Подкладка-то была у них практическая, военная, и рекордики на блеск были им не нужны. Длинный переход с грузом на спине, многочасовое плаванье и т. д. Подлинных атлетов нет на стадионах. Мне доводилось в Горьком видеть, как десятка три крестьянок бегут с вокзала на базар. На коромысле пара широких корзин с овощами всего пуда четыре, и пружинят коромысла в такт этакой рыси. Дистанция километра полтора. Или — мелкой ста́тью колхозница прет на себе мешок картошки больше собственного веса. Сам я в шестнадцать лет, будучи грузчиком на кирпичном заводе, катал восемь часов тачки, правда, по стальным доскам. Восемьдесят штук сырца или сотня жженого: триста кило. Правда, тачка такова была, что лишь при подъеме за ручки выжимаешь пудов пять. А далее на руках лежит не более пуда, зато не зевай, не дай перевесить. Сейчас бы меня заставили, сразу б ноги протянул.

Кстати, еще одно. До нас дошли лишь те события, с которыми в свое время столкнулся талант — писатель, историк. Прочее не выжило, ибо бесталанную ложь невозможно запомнить и скучно переписывать. Таланты же редки, поэтому очень многим, важнейшим даже событиям не повезло. Необходима реконструкция. Ей препятствует наше убеждение в своем превосходстве.

Желаю успеха в реконструкции древней береговой черты. Дерзайте!

15.XI.1964

*

Многоуважаемый Николай Николаевич[43], благодарю Вас за милое письмо. Я никакой не метр, я не более чем один из ста семидесяти сантиметров, до которых едва не дотягиваю.

Просьбой редактора я был смущен и сделал то, что был должен: поддержал. Что называется, не с чего, так с бубен. Ибо другой какой-либо настоящий, веский рецензент такую задачу выполнил бы еще успешнее, своим именем только, так как Ваш роман сам за себя говорит. А я не философ и не проповедник. И даже совсем не знаю этих мудрых терминов, коими столь блестит наша высокоумная, проницательная критика.

О, если бы мне ум критика и особо его жезл указующий…

Кое-какие мысли по поводу отдельных мест Вашей рукописи я позволил себе высказать единственно с позиции, так сказать, музыкальной. Не звучит. Диссонирует. Оно, конечно, иные композиторы строят на диссонансах. Но ведь это совсем иное, у композиторов-то. У них и контрапункт, и приемы. А с литературой, как я понимаю — мое понимание может быть и вздором, — куда потруднее. Обратная связь: чем больше приемов и контрапунктов, тем хуже, как мне кажется, звучит слово.

Вероятно же, что слово само по себе, собственною игрою своей, на каждом шагу тащит в сторону пишущего и я, ради красного словца, не пощажу ни матери, ни отца. Так ли, иначе ли, но все сказанное безо всякой двусмысленности прошу принять как извинение. Моему уху так показалось — не так звучит. Для Вас же это место — пустяк, игра слов. Посему я и решился на него указать.

Если будете в Москве, счастлив буду с Вами познакомиться. Я сижу в своей мурье затворником и такому гостю, как Вы, буду рад безмерно. И тема есть: что добро, а что зло?

17.XI.1964

*

Дорогой Анатолий Иванович[44], благодарю за внимание. Приглашение Ваше я использовал, вчера побывал на вернисаже Вашем. Интересно.

Я очень редко бываю в таких местах. Но, сначала, вот о чем. Порой получаешь письмо читателя: «…хотя я и не критик, — пишет он, — но хочу сказать…» и прочее.

Иные, конечно, оговариваются из скромности, но другие искренни. Как это они, не имея диплома, не будучи членами Союза писателей, смеют высказываться? Печальные умонастроения, не правда ли?

Но что же я увидел на выставке? Нет солнца. Не того «освещенья», которое достигается приемами, нет внутреннего солнца. Некоторые говорят и о книгах: есть солнце, есть небо. Или: темно, как под сводами. Словом, техника здесь ни при чем. Хотя, конечно, техника может и обмануть зрителя.

Еще — в общем-то, множество отличнейших рисунков. Я начал смотреть слева направо. У первого художника, кажется Р., есть телеграфный столб с проводами; сзади проглядывает месяц. Очень многие пейзажи именно таковы — мрачны, и не в технике здесь дело: таков глаз. Внутренний. Видят и рисуют ВЕЩИ. Внутри темно: солнца нет, есть некое небесное тело, которое служит для освещения, для образования хлорофилла.

Люди — пятна, пятнышки. Среди громад ВЕЩЕЙ? А когда одни — тоже вещи. Даже портреты — именно портреты: для знакомых. Или — как похоже вышел Иван Иванович. И не к чему подписывать: снайпер такой-то. Это просто такой-то: чтобы повесить дома на стенке, рядом с семейными фотографиями. Снайпер остался в прошлом, отрезан. Из всех портретов хорош кубинец (подпись — студент). Между прочим, в точном значении латинского слова студент есть учащий себя. И в наименьшей степени — учимый другими. В последнем случае он ученик. В том смысле, в каком это слово употреблялось крестьянскими детьми, в сельской школе. Помните, чья-то картина, кто-то из дореволюционных художников: дети, холщовая сумка для букваря, снег… Кстати, там были не вещи.

Вот видите, сколько Вам наговорил зритель — тот, для которого, как говорят, рисуют художники. Дело-то в том, что на мой девственный, что ли, взор, что с моим критикофрбством и критикофагством, выставка Ваша очень интересна. Ну, что ж, что нет людей! Что в том, что торжествует вещь! Пусть художник смотрит на пейзаж глазами не человека, а вещи! Вероятно, поэтому-то пейзажи мне кажутся мрачными: для вещи солнце не так уж нужно, вещь выцветает от солнца. Наше дело стариться — ваше — расти. Красота лошади, красота автомобиля… Каждому свое.

9.IV.1965

*

Дорогой Виталий Степанович, во-первых, о главном: о Вашем Бояне, Бояне-внуке. Справки, источники… Для деталей, понятно. Но кто он был сам, вернее, каким человеком, какой личностью надобно его увидеть?

Видите ли, век XIX, необычайно много узнавший, сделавший, раскрывший, с большой поспешностью, вполне понятной, — ибо она отвечает коренной потребности нашей познать все до конца, — итак, век XIX поспешил подвести итог. И подвел его. На моей памяти, пусть из времени детства, в науке первый удар XX века был нанесен вещью, в сущности малой, признаньем гипноза, каковой в XIX веке полностью отрицался.

Очень помню необычайное впечатление: гипнозом стали объяснять все, да, да. Так было. Но тут же посыпались кванты, теория относительности, и — разлетелся атом. Не он оказался кирпичом мирозданья. Но он, атом, оказался порогом. За этим порогом действуют иные Законы. Например, каждый электрон имеет собственное трехмерное пространство. В атоме, где десять электронов, есть десять трехмерных пространств. Десятью три — тридцать? Тридцать пространств? Да. Но увидеть это мы не можем, ибо модель атома с тридцатью трехмерными пространствами построить нельзя. Дальше: в атомном мире действует закон Карно — Клаузиуса, второй закон термодинамики, который можно приблизительно сформулировать так: каждая материальная система — изолированная — может только однажды пройти через данное состояние, то есть изменения ее, изолированной системы, необратимы. Электрон же может покинуть атом вместе со своим трехмерным пространством, и атом изменится. Но электрон может вернуться, и — атом станет прежним. То есть за порогом атома изменения обратимы.

Подобные перечисления принципиально иного видения мира можно длить. Но при чем тут внук Бояна?

Современная биология куда больше заслуживает звания науки о Жизни, чем прежняя. К тому же, оснащенная техникой, биология видит глазами области, куда раньше проникало умозренье, и в этих областях нашлось и подозреваемое умозреньем, и новое, но не нашлось кое-чего, на чем утверждалось миросозерцанье XIX века. В частности, с человеческой наследственностью оказалось не так-то просто. В частности, среда, внешние условия способствуют или препятствуют развитию унаследованных потенциалов. Но если тот или иной потенциал не получен по наследству, то нечего развивать и нечему препятствовать: разнообразие людское таково, что не могут родиться два равных во всем человека: люди рождаются неравными. Воздействие среды начинается после зачатия. Но в момент его будущее существо человеческое получает в приданое нетронутым весь капитал человечества, вернее, тот «случайный» подбор его, который несли его родители, кто бы они ни были. И что бы ни выкручивала среда с наследником, возносила его на троны, повергала рабом в рудники, и плодились его наследники во дворцах либо таскали ярмо раба десятками поколений, этот капитал, эти потенциалы не изменялись, не растрачивались: из детей раба можно воспитать рабов, из детей властителей — властителей, но нельзя вырастить наследственного раба или наследственного монарха. Но — каждый из нас получает разное наследство — по двадцать три хромосомы от каждого родителя, а в каждой хромосоме — гены, как четки, и каждый из нас — результат комбинации, — вспомните, что тридцать шесть карт дают бесчисленное множество комбинаций, — и каждый из нас передает наследство, не повлияв на него. Последнее, цитирую, «есть истина, наилучше доказанная ныне».

Пора остановиться. В отличие от чванного, всезнающего XIX века, наш век всюду наставил вопросы, честно указывает на неувязки, на разрывы, на отсутствие соединяющих звеньев. Но нам с Вами хватит сказанного, нам не нужно входить в мечты о геологических периодах, о способах, коими осуществлялась Эволюция. Достаточно того, чтоб знать: за свое историческое существование в своих способностях-потенциалах человек не изменился: чувствует, думает, постигает теми же и простейшими, и сложнейшими аппаратами-свойствами. Бессмысленно говорить: были умнее, либо — глупее. Были такие же, но с разным багажом.

Может быть, Вы помните мое выражение, из любимых: коль люди легко поддавались бы внешним влияниям, то человечество давно превратилось бы в стадо загнанных животных? Или: верю в русский ген? В данном случае мои взгляды опираются, как видите, на точные данные. И упрек критика по поводу «Руси изначальной»: Иванов-де «неправильно что-то понимает» — сделан с позиций вульгарного материализма по Бюхнеру и Модешотту. По сему случаю пора к внуку Бояна.

И он сам, и окружавшие его были вполне равны нам по всем своим способностям, чувствам, по выражению их, по духовной своей силе. Не внук Бояна был архаичен, а словесный его запас, архаичный для нас, с нашей точки зрения. И эту мысль мы можем, как картошку, наткнуть на гвоздик и вертеть: где верх, где низ? Для Пушкина наш, современный язык, был бы явно безобразен напиханными иностранными словами и пошло-канцелярскими оборотами и сочетаниями.

Простите многословие, доказываю много раз доказанное, беда в том, что нынешний бог наш — наука, а полунаука — есть дьявол, он-то и научил нас с презрением глядеть на прошлых людей, с презрением городского мальчишки, надевшего узкие брючки и остроносые ботинки.

Итак, пусть люди рождаются неравными, что было давно известно, но в неравенстве своем каждый имеет право на равенство со всеми в своем человеческом достоинстве. Кстати, последнее было сущностью учения Христа: понимание достоинства человеческой личности вопреки любому прочему неравенству. В скобках отмечу, что собственно философское и поэтическое христианство и те или иные Церкви, сложившиеся позже, трезвым исследователем всегда отделялись как исторические явления. Это очень нужно иметь в виду, для Боянова внука. Никакого, как Вы полагаете, «воинствующего» язычества, как и Церкви воинственной, карающей, на Киевской Руси не было. Знаете ли, как можно определить сущность христианства? Например, апостол Марк поясняет: не твори зла, помогай слабым, и ты — христианин. Кстати, отсюда идет западнорыцарский завет защиты вдов, сирот и прочее. Вероятно, для Киевской Руси характерен период идей, а не догм и ритуальных форм, и очень, очень многие могли без лицемерия, а также без самоконтроля, вполне безотчетно пользоваться подходящей поэтикой и, быть может, более чем естественно Бояновым внукам поминать всех старых богов, что было отнюдь не противохристианским и отнюдь не проязыческим, а просто русским.

Вообще же, первые века той или иной религии, быть может, характеризуются новыми идеями, привитыми на старые стволы: в частности, так называемое языческое служит очевидной основой: первые этажи здания сложены им под новой крышей. Русская частность — гражданское и уголовное право у нас оставались целиком, как были, до принятия христианства, выражением Обычая, а не следствием христианских идей. И, надо сказать, как видно, так называемых вопиющих противоречий не было.

Я думаю, что поэтам той эпохи было легко и естественно брать русский фольклор и — с верой даже в некую реальность поминаемых существ. Я знавал немало искренне верующих, которые верили и в леших с домовыми. И даже человек, вполне современный, иной раз получает совершенно особенные ощущения, когда он один и когда для него еще не тронутая окрестность начинает дышать своей жизнью. Поели́ку бродил я один по глухим местам, то с оным сталкивался сам, хоть каждому явлению мог найти вполне точное прозаическое объяснение.

Наговорил много, сказал — мало, несть спасенья в многоглаголаньи.

В сущности же, все дело в свободе личности, в этой извечной проблеме. Одни утверждают, что все наши действия предопределены влияниями внешней среды, другие — что человек имеет право, имеет возможность свободного выбора. Я сторонник второго, ибо в одних и тех же обстоятельствах одни выбирают то, другие — другое. Так ли, иначе ли, но свобода личная в период Киевской Руси была очень велика, очень, а то, что тот или иной человек порой мог подвергнуться насилию, вовсе не противоречит наличию свободы, насилия всегда хватало, ибо всегда, во все века, бились мы между желанным и возможным; для меня история человечества есть в значительной степени история трагической борьбы личности и общества, ибо не может человек жить без людей, а коль собранье людей, то они, как всякая «среда», стремятся отнивелировать друг друга. Трагическая? Да, так как время не совпадает в том смысле, что мысль быстра, а дело медленно, что личности срок дан краткий, общество же долговечно. На том бы и пора кончить философию мою домашнюю, но кончить хочу на том, что Ваша трактовка Боянова внука мне нравится.

Что остается от человека? Горсть праха, — отвечают. Горсть света, — возражают. И что с того, что это фосфор. Светит, и все в этом.

6.IX.1965

*

Дорогой Виталий Степанович, сегодня утром в полной сохранности получил Ваши стихи. Завтра придет машинистка со своей машинкой (шрифт хороший) и будет после работы печатать, сидя у нас. Я ей доверял свою рукопись, но Ваши стихи вещь особенная, очень помню, что это единственные экземпляры. Но что замечательно — ее устраивает притащить сюда машинку, даже не пришлось и просить. Будет приходить, пока не закончит. Думаю, что это будет скоро, тогда же оттащу их в редакцию. Видите, пока идет, как Вам хочется, будем считать это счастливым предзнаменованием.

А теперь позвольте пофилософствовать. Говорил ли я Вам о новом для меня определении людского величия? Я, надобно Вам сказать, давно уже расстался с трубами и прочими криками, как с атрибутами величия, и меня на этом не проведешь. Но недавно добился до формулы: тот велик, кто хоть иногда может выше себя подняться в том смысле, что увлекается ли, думает ли о чем-то, никакого отношения к его личному благу не имеющим. Такой даже «вредит» себе. Вместо того, чтобы преуспевать перед теми и перед тем, кто и что умножает его благосостояние. Ска́жете, тема старая? Согласен. Но меня ныне никакие эти Наполеоны уже не надуют. Они великие… самооплачиватели.

И еще одно позднее откровение меня осенило. Ведь человек-то одинок, как никто. Есть у него мир идей, посредством которого он смягчает одиночество свое и с другими общается, это дело настоящее. Но все же, по-настоящему, подлинно, человек нарушает свое одиночество только через любовь. Через дружбу, через товарищество, либо так, руку кому-то протянул, но уж никак не через рассудочную любовь «ко всему человечеству» либо к какой-то избранной ее части. Но самое настоящее убежище против одиночества есть любовь мужчины и женщины, либо женщины и мужчины, правильнее будет такой порядок. Так как женщина выше мужчины тонкостью своего чувства, и больше нашего боится одиночества, и больше может вытерпеть, чтоб в одиночестве не остаться. И вместе с тем вот чудо против логики: и с одиночеством лучше может справиться, так как, наверное, находит своим женским гением уменье свою любовь применить не так, так иначе… Сила велика в любви, и ничто, построенное без любви, не выстоит.

31.X.1965

*

Анна Петровна[45], дорогая, мое молчание не от забвенья. Наоборот, Вы и Виталий — все время у меня в сознании. Уезжая от Вас, я хорошо понимал неизбежность. Но разум тут ни при чем. И думаю, и помню, и бессмысленно сожалею, жалею даже эгоистически, и понимаю, что его судьба шла своим чугунным шагом…

У меня есть своя мера для великих людей. Тот велик, кто способен увлекаться, отдаваться тому, от чего он сам не получит дохода; тот велик, кто может жить выходящим за пределы обыденного. Такая ткань была в душе Виталия.

А памятник — это тлен. Нет ничего печальней, беспомощней кладбищ, с бывшими роскошами, битыми непогодой, ощипанными чужими руками.

Очень понимаю, что хочется Вам чего-то особенного, да и люди, все эти знакомые, соседи… Не нужно. Все это суета, мелочность, показное: мраморные доски, насечки, вензеля. Не нужно.

Виталий был еще молод — мы как-то все очень медленно взрослеем. Я кое-что из нужного кое-как понял только за мои последние лет десять. И в частности, мне, будь моя воля, совсем ничего не будет нужно. Хватит по-деревенски — холмик, который сам расползется. Что мне-то!

…Время быстро пройдет. Я ведь отца не помню, но помню, как мать удивлялась — оглянуться не успела, а уж дети большие.

По возможности, сохраните вещи Виталия. Хорошо бы сложить его переписку так, чтобы не истлела бумага — подальше от света и воздуха. Малые скоро станут большими — что-то поймут.

Для меня главное в Виталии было его желание высоко шагнуть мыслью — и шагнул бы.

Все, что он написал, было пробой. Это плата за ученье, попытку подражать и — расплата за скромность.

У нас слишком принято бранить и учить молодых — пошлая привычка, зазнайство стариков.

Все слова да слова — листья на ветру шумят, думают, сами шумят.

Те четыре дня у Вас я чувствовал пустоту своих слов. Понимал неизбежное, очень понимал, и говорил вздор, отвлекал себя, может быть, чуть-чуть отвлекал его. Настоящее-то чувствовал, сказать не сказал. Пережить Вам нужно и дальше жить, есть для чего, дети остались, любовь к ним.

По-настоящему-то, подлинного, истинного, только и есть у людей, что любовь. Остальное все — так, суета, всяческая суета.

23.II.1966

*

Дорогая Анна Петровна, по-моему, нельзя жить воспоминаниями. Но помнить — это совсем другое. С моей точки зрения, очень эгоистической, смерть отнюдь не такая уж потеря для того, кто ушел — тяжко оставшимся. Досада, смешанная с какой-то странной злостью на судьбу, на обстоятельства, у меня так же жива, как и в первое время.

…Сейчас делается модным говорить об акселерации — дети скорее растут, раньше созревают физически, люди сейчас бо́льшего роста, чем было. Все это касается тела. Вероятно, есть наблюдения, можно измерить, взвесить на весах, определить анатомически. Но коль говорить о развитии личности, то, по-моему, происходит обратное, наблюдается дезакселерация; Петьки, Машки, Ваньки до сорока лет. Я сам очень рано встал на собственные ноги, но взрослым, в настоящем смысле этого слова, не знаю, сделался ли и сейчас. Мы очень медленно взрослеем — может быть, потому, что слишком рано принимаются за формирование нашего сознания, а ведь ценно не взятое на память, но понятое, осознанное. Помнится, Виталий считал, что попытки идти за одним знаменитым поэтом его очень задержали. Так ли, иначе ли, но развитие самостоятельного таланта происходит теперь поздно у нас. Мы, русские, внутренне скромны, для нас много значат авторитеты. И тот период подражаний, который прежде зависел от личного увлечения, через который талантливые люди естественно пробегали, сейчас может тянуться и тянуться, ибо он разрешается не через приедание тем, чем увлекался, но через борьбу. И борьбу, осложненную совершенно посторонними обстоятельствами.

Виталий уже стоял в воротах художественной зрелости, он уже мог бы наслаждаться собственным своим движеньем, поиском самого себя, и не только в стихах, по-моему, он давал бы и прозу. Настоящую прозу, между которой и поэзией, по мнению подлинных художников, нет никакой, сколько-нибудь определимой границы… И опять я бесполезно, бессмысленно досадую, а о тех утешениях, которые у меня есть, писать не стоит.

Но моя досада ничего общего не имеет с теми практичными вздохами, которые и раньше, и теперь считаются уместными, благопристойными: «Он мог бы еще дать нам…»

Я замечаю, что в силу какого-то порядка оказываются недолговечными люди настоящие и они же не имеют слишком большого успеха — ведь успех нужен и им — или не имеют никакого успеха. И опять-таки я наблюдаю такое не как характерное для наших лет, а как некое общее правило, которое не зависит от обстоятельств тех или иных эпох — обстоятельства случайны, но правило остается.

Больше того, этот неуспех, который, вероятно, следует назвать более значительным словом, ведь зависит от характера самого человека. Конечно, Виталий хотел большего, — я говорю об успехе, — конечно, старался «пробиться», но это не его специальность, коль можно так выразиться. Один умный литератор писал, что художник полностью получает свой гонорар, когда творит. А когда он несет картину, статую, рукопись продавать, то это совсем другое дело и к гонорару никакого отношения не имеет. От себя я добавил бы, что относится сказанное к настоящим людям искусства, увлекающимся, а увлекается только талант — бездарные же подделываются включительно до самообмана. Но как быть, если не продавать! Продавать, конечно, уже сделанное! Во всяком случае, Виталий был чист от какой-либо подделки или поделки. Не знаю, как написанное им будет выглядеть через десять-двенадцать лет, кода дети смогут прочесть оставленное им. Молодежь, не изменяясь в сути своей, склонна следовать моде…

Не помню, при Вас ли я говорил Виталию о его стихах, предназначенных для «Избранного». Когда машинистка дала мне перепечатанное ею, я, проверяя, прочел все залпом, ночью — там было много стихов. Я получил сильное ощущение ясности, единства, подлинной поэтичности и — собственного голоса поэта. Однако же это совсем не мой стиль, не мой строй.

Он сравнивал себя с зарянкой. В этом году, ночью, перед рассветом, в тишине наших каменных джунглей, я слушал зарянку, услышал, не веря себе…

21.VII.1967

*

Уважаемая Галина[46], спешу ответить на Ваше письмо, спешу, так как издательство переслало его мне только вчера.

…XIX век, формировавший наши взгляды вообще и исторические взгляды литераторов в частности, представил нам людей даже близкого прошлого в значительной степени странными, и очень их опростив. Тому пример хотя бы великолепный, очень мной любимый роман Флобера «Саламбо». Наслаждаясь перечитыванием его, я знаю, что таких людей не было. В русской литературе этот «французский» подход к истории отяжелился языком. Обильнейшие французские источники, как английские и прочие заподноевропейские, написаны на латыни, и, переводя их, Запад не стремился стилизовать переводы, например, источника XV века на старофранцузский язык. Переводили, как и древних авторов, на свой новый литературный язык и так же поступали с хрониками, как, например, хроника Фруассара, на старофранцузском.

Мы же, в России, даже без подготовки понимая кое-как язык источников, встретились с особенным влиянием источников на наше сознание: нам, хочешь не хочешь, а старая речь мнилась бедной, некоей праречью. Такими же казались и люди. Заметьте, что я не говорю о сознательном принижении. Заметьте также, что бессознательное, вернее, подсознательное действие наших чувств куда сильнее сознательного. Поэтому-то ложь легко опровергнуть, а заблуждение — трудно, даже в мелких делах нашей повседневности.

Изобразить же личность необычайно трудно, такое изредка удается, когда писатель говорит о своих днях и своих современниках. Историк же, и не нужно его винить, ограничивается механическим детерминизмом обычно в наиболее схематическом виде, т. е. весьма грубом. Так же поступает исторический писатель, который, вдобавок, увлекается стилизацией языка, чем еще более удаляет, еще более «отстраняет» (делает странным) прошлое. Вот это-то будто бы восстановление прошлого и приводит к тому, что в романах наших некоторых исторических писателей герои говорят на языке, который мы едва понимаем, а в описываемые годы этого языка не понял бы никто. И в опере «Декабристы», в сцене ярмарки, бегают люди, пусть и в исторически верных костюмах, но совершенные дикари…

Современная генетика, например, лишила нас права надменно взирать на отдаленные годы: личность, очевидно, не изменилась за время так называемого «исторического» существования человечества. К этому заключению быстро подстраиваются археологи: начало урбанистического периода все более отодвигается. Находки совершаются в тех местах, где по местным условиям строили из камня и где сам климат способствует сохранности памятников.

Каждый отдельный роман имеет свои границы, и я еще не так полно показал связи с Византией и ее влияние, и контрвлияние: торговля, беглецы из Византии; свои, вернувшиеся домой, война… И очень не просто с религией, о чем я, помнится, говорил и в романе, и в примечаниях к нему. Были и другие связи, которым я просто не нашел места.

Вообще же, люди разных стран были неплохо взаимно осведомлены, не имея ничего, кроме лошади и бездорожья.

Мне хочется передать Вам свое убеждение в том, что считать людей прошлого ограниченными не только заносчиво, но и не научно. Характер и способности не зависят от образования. Я встречал людей неграмотных, обладателей ярких характеров и уму которых были доступны любые проблемы. Если же обратиться к истории, то люди умели с малыми средствами делать многое. Грандиозный по своей гибкости, запасу слов и прочему язык — творенье неграмотных наших предков.

19.III.1967

*

Уважаемый товарищ Майоров!

По поводу Вашего романа. Начну с примера из нашей жизни. Как-то в редакцию журнала пришел очень известный летчик с вопросом: «Думаю написать роман о полете на Луну. Как Вы думаете, стоит ли писать?» Ему ответили: «Приносите рукопись, тогда и будем судить».

С тех пор прошло лет десять, рукопись в редакцию не поступила, а так как летчик этот человек очень известный, то известно также, что никакого романа ни о полете на Луну, ни другого он не издал.

Вообще же, по опыту пишущих, могу Вас заверить, что писать можно о чем угодно. Важно суметь выразить то, что у вас есть, так, чтобы другим было интересно читать.

А начатое нужно самому доводить до конца хоть кровавым потом. Никто Вам не поможет. Была такая поговорка: «В твою брачную постель товарища ты не положишь…» Это значит, что в делах серьезных следует полагаться на себя. Писание тоже дело серьезное, это не в лавку послать за папиросами. Поэтому единственное, что могу Вам посоветовать — это заставить себя довести Вашу рукопись до конца. А потом дайте почитать соседям, знакомым, которые будут иметь смелость Вам сказать — либо скучная чепуха получилась, либо — вышла книга. Научить же советами и примерами стать писателем, по моему глубокому убеждению, никого нельзя.

25.I.1968

*

Уважаемый Виктор Иосифович[47]!

Очень приятно получить письмо из Омской области. Перед войной я работал в управлении строительством Омского шинного завода и, будучи страстным любителем охоты, проводил все выходные и отпуск с ружьем, встречая весьма много интереснейших людей в так называемых глубинках.

Вы очень правильно замечаете, что иные бытовые формы сохранились и поныне. В разных местах нашей Руси я встречал весьма компактную застройку, включая и крытый, мощеный двор. Это там, где много леса. Больше того, очень многие приемы ремесел весьма и весьма древни. И надо Вам сказать, что древние ремесленники умели делать великолепные по красоте и прочности вещи.

Еще не так давно в тех местах, где существовало домашнее ткачество, крестьяне работали, одеваясь в ткани собственного производства, ибо покупные фабричные ткани, хоть и дешевые, были невыгодны: быстро изнашивались. Еще в начале века умели в иных местах валять, например, непромокаемые армяки. Но это разговор длинный.

А вот тысячу лет тому назад драгоценности русских ювелиров — перегородчатой эмали и т. п. — имели всеевропейскую славу. Краски, как в тканях, так и в живописи — иконописи, обладали удивительной яркостью, долговечностью. Не тускнели веками, тогда как многие картины нашего времени, как, например, знаменитая «Украинская ночь» Куинджи, увяли, потускнели за полустолетие.

О «бедности». Давайте различим бедность от изнеженности. Достаточно свежая, пусть сравнительно однообразная пища, невзыскательность в быту, хорошее физическое развитие в результате жизни на свежем воздухе и всяческая закалка — это все подлинная роскошь. Мог бы Вам привести пример очень большого числа исторических лиц, которые вели скромный образ жизни с точки зрения «потребительской культуры». Была у нас поговорка: «На Руси никто с голода не умирал». Были мы и чище телом, чем европейцы, у которых не было бань; в средние века в Европе были очень распространены проказа и другие кожные болезни, каких на Руси не было. На все эти темы я мог бы распространяться без конца. Но есть один вопрос, который Вас должен интересовать особо. Знаете ли Вы, что Русь была правовым государством? У нас искони действовало обычное право, одним из сводов которого были «Краткая русская правда» и «Распространенная», записанные во времена Ярослава Мудрого.

Обычное право складывается в результате исторической эволюции, и в нем ближе всего сходятся развившиеся исторически юридические определения с исторически же развившимся чувством справедливости. В то время как законодательство, выработанное искусственно, путем заимствований, сложенное в пользу тех или иных классовых требований, часто кажется крючкотворством. Пример — у русского крестьянства бытовало убеждение, что земля должна принадлежать тому, кто ее обрабатывает, поэтому частновладельчество представлялось несправедливостью. Эта печать древнерусского обычного права, которую не могли стереть пять-шесть столетий господства писаного законодательства.

Об экранизации. Книга одно, экран и театр — другое совсем. Все экранизации, и наши, и заграничные, вызывали у меня протест, портили книгу. У кино свои законы.

10.II.1968

*

Дорогой Виктор Миронович[48], простите за долгий неответ на Ваше письмо.

…Я за телефоны и прочее, но они никак не решают судьбу человека, как ему быть счастливу.

Варвары всегда влюблялись в технику, полагая, что с ее помощью можно разрешить любое: политику, управление, искусство. Макиавелли в своем «Государе» дает уйму практично-технических советов для объединения Италии, не замечая, что техника его полностью уничтожит человеческую личность — следовательно, никакого государства ни как не получится. Но был тот трагический патриот столь же искренен, как всяческие изучатели искусства, надеющиеся открыть, наконец, тайны великих мастеров, чтоб можно было создавать красоту ремесленно-техническим способом. И так же, как в политике, упорное убеждение, что цель освящает средства, хотя она, цель, единственно из средств складываясь, является лишь функцией их, — так же и искусствоведы (тоже всегда) будут гнаться за фата-морганой «тайны» искусства. Посему умейте пахать себя самого, избегая рецептов.

По поводу подхода к истории. В этом бесконечно (для нас!) не то разматывающемся, не то сматывающемся клубке времени человек проявляет себя столь неисчислимо многогранным и для самого себя неожиданным, что и возможны все и всяческие личины искусств, личины событий — но только личины, человек же под ними всегда остается понятным. Вернее, должен бы оставаться понятным.

Наш общий знакомый, о котором Вы пишете, тоже выдумывает — в меру самого себя, как все мы, и как все мы, ограничен собственной личностью. Выше себя не прыгнешь, то есть, вне зависимости от высоты над уровнем моря, я уношу ввысь не более, чем самого себя.

…Мне кажется, что не страх был отцом религий, хотя в дальнейшем слабые люди охотно прибегали к запугиванию слабых же загробным наказаньем за нарушение не только правил морали общежитий, но и за упущения в части культовых форм. Ереси, в подавляющем числе своем, — суть спор о формах и формулах. И обо всем этом нужно думать с уважением, а не с насмешкой, ибо только сильные люди способны самоотреченно повлиять (и они влияли!) на человечество.

Мои воззрения на древнюю славянскую религию я изложил в «Руси изначальной». Но первые появления уверенности в существовании высшего, в наличии у человека души, существовали очень давно. Какие-то древнейшие погребения каких-то безнадежно забытых племен говорят об этом: голова трупа прикрывалась поддерживающими один другого плоскими камнями.

Что же касается «духовного порабощения», то оно, с теми или иными мощностями, существует постоянно. Гром-то гром, а вот многие естественники прошлого века чем далее лезли в сущее, тем более потрясались сложнейшей согласованности, для них явному продукту чего-то, перед которым, в масштабе его, высшего, человек и муравей почти одно и то же. Сейчас это уже подзабылось, как забыт и Спенсер, считавший, что «знания человеческие подобны воздушному шару: чем более он раздувается, тем более увеличивается площадь соприкосновения с неведомым».

Но и я, и каждый, все мы нуждаемся в конечном знании, окончательном объяснении. Да, вдобавок, в популярном. И еретик, о котором Вы поминаете, и ортодокс одинаково нуждаются в самоутверждении. А то, что к победителю пристают толпы и повторяют его слова, и доводят (не обязательно) до абсурда, и все смешивается в кашу без концов и начал, и гаснет в общей усталости, и усталость эта бывает иногда концом племени, нации, государства, и даже объявленной некогда всеми животворной идеи, а потом, отдохнув, новые люди пускаются в новые поиски, то сие есть жизнь наша. То есть не нынче, а от изначальной людской.

Простите за самоцитирование, но в «Руси Великой» в самом начале я объявляю язык русский отчиной, родиной. С экономикой, хотя эта штука очевиднейшая, могущая быть взвешенной на десятеричных весах, дело не столь (для меня лично, конечно же!) просто. С одной стороны, я не столь бездельник (кем ни работал!), чтоб отрицать ее величайшее значение. Страстно люблю экономические вопросы, и статистика вещь захватывающая. Но тут-то и возникает вопрос древнейший — что прежде, яйцо или курица?

Вероятно, экономика в какой-то мере — а что может быть полной мерой? — есть функция нации, есть ее выражение. И вот народ, который было принято считать не «техничным», наши предки изобретают колоссальное количество технических слов: приблизительно семьдесят для обозначения деталей телеги (!) и еще больше для обозначения деталей трехлинейной винтовки — впрочем, для последней пользуются уже ранее для других вещей изобретенными словами. У кибернетиков есть понятие — обратная связь. Есть обратная связь между нацией и ее экономикой, что бесспорно.

Но я не уверен, что русский патриотизм, то есть стремление к русской самобытности, основан лишь или просто основан на экономике. Правда, без собственной экономики ныне, да и прежде, не проживешь, но экономика — не национальная сущность, а национальное средство.

6.V.1968

*

Дорогой Виктор Миронович!

…По поводу Ваших писаний дам совет из собственной практики. Самым гнетущим для меня было избавляться от канцеляризмов газетного языка, пышнословия… И тут я Вас сразу ловлю. Вы пишете: «Не знаю, имею ли я право на высокое звание писателя…» Что за поза? Что за звание, да еще высокое? Вдумайтесь. Вы это написали, не думая. Подобную же штуку я могу иногда тоже сказать, потому набрасываюсь на Вас. Нужно писать по-человечески, мускулистым русским языком.

Вы говорите, что хотите всегда оставаться самим собой. Я, например, тридцать лет писал технические документы, деловые бумаги. Да и книги. Тут не оставаться самим собой нужно, а добираться до себя самого.

Старые кавалеристы говорили, что молодую лошадь, любую, можно обучить, а лошадь, побывавшую в плохих руках, дурноезжую, уже погубили. Мы погибче лошадей, конечно, но дурноезжесть есть в нас.

6.VII.1968

*

Дорогой Леонид Александрович[49], мне было очень приятно с Вами встретиться. И с Вашей стороны, все было хорошо, никаких неловкостей не было. Разговор о своем и мне всегда труден, я обычно прячусь под шутками, как бывает, в частности, в случаях, когда подписываешь книгу, хотя это, казалось бы, вещь естественная и простейшая. Вы же, конечно, очень чутки и, вероятно, склонны, припомнив то или иное слово свое, быть им, мягко выражаясь, весьма недовольным. Было и у меня, прямо-таки корчишься, а все пустое. Теперь такого со мной не бывает, ибо старость толстокожа, скажете Вы? Нет, просто с годами удовлетворяешься неприятностями действительными, не изобретая мнимых. Кроме того, привыкаешь, что собеседники чаще доброжелательны, чем мнится.

Ваши стихи я покажу в издательстве. Конечно, можно писать, не печатаясь, но пишущему так иногда нужно печататься, что надетая на него глухая крышка ведет к преждевременной смерти. Так было с одним хорошим писателем, болезнь которого, основанная на нервном истощении, пришла через сознание. Он, уже уйдя в литературу и будучи писателем по природе, что ли, обладал специфически-тонкой кожей: такая броня под ножами критиков сжигается вынужденностью молчать. А без кожи жить нельзя. Здесь случай особенный, судьба этого писателя — судьба растения, судьба живого существа, вполне и совершенно к чему-либо приученного, а потом лишенного.

В Западной Сибири есть районы с солоноватой водой. Из такого места некто приехал в Омск на лошади, и пришлось ему поспешить уехать — лошадь категорически отказывалась пить пресную иртышскую воду и могла пасть от жажды. Это не анекдот, я при сем присутствовал, зная уже, что иные лошади бывают до крайности прихотливы с питьем. Лошади вообще бывают очень нервны и, не замечая того, могут перейти за тот порог, после которого нет возврата. Угощаю Вас многословием, так как Ваши стихи очень и очень интересны, и мне не хотелось бы, чтобы отсутствие гласности заткнуло Вам рот. Как-то мне не удается сказать Вам нужное. Пишите и будьте сами своим судьей.

22.XI.1968

*

Уважаемый товарищ Воробьев!

Мне глубоко по душе чувство Ваше и Ваших друзей к земле, на которой мы не пришлецы, не дачники, а подлинные коренные обладатели. И спорили мы за эту землю с пришлецами в течение времени, исторически трудно обозримого.

Для жителей той степной и полустепной полосы, которая простирается по нашим теперешним южным областям, было неопределенное название «бродники». Слово это явилось в домонгольское время, считают, что происходит оно не от «бродить», а от брода, речной переправы. Этнический состав бродников для науки неясен, говорю — состав, так как в бродниках склонны подозревать племенной сплав, если даже не отдельные группы, разноплеменные, но соединяемые для постороннего наблюдателя общностью образа жизни: кое-какое земледелие, скотоводство, в известной мере кочевое, рыболовство и звероловство. А коль речные переправы, то возможны приработки на перевозке через реки, заработки в качестве проводников и охраны. По древним источникам, бродники назывались «ветвью русских». Степи Подонья, Приазовья тоже указывались как населенные бродниками, в XII — XIII веках православными. В них видели предположительно остатки оседлого русского населения, уже занимавшего эти места в более ранние века. Но источников мало, указания их можно и оспаривать — броднйки остаются «вопросом» из тех, которые в кругах ученых-историков разрешаются скорее авторитетностью высказывающегося, чем доказательностью его аргументов. Так и с Вашим поселением Кара-Чаплаком.

Можно понять, что Ростовский и Новочеркасский музеи датируют Кара-Чаплак 1875 годом, ибо этот год фиксируется первым упоминанием, о нем есть первый документ. А устные предания, вероятно, никем не записывались, не обрабатывались научно.

Люди давно уже, лучше сказать, никогда не оседали где-либо зря, по капризу. Нужна под рукой пресная вода, нужны близкие угодья. Когда какие-либо события, войны, нашествия уничтожали, изгоняли население, то впоследствии поселение могло возникнуть вновь и не обязательно даже силами вернувшихся, выживших. Оценка Кара-Чаплака, как привлекательной точки для оседлого жилья, аргумент интересный. И проверить это вполне возможно. Вполне возможно точно, с поправкой не более чем на сорок — пятьдесят лет, установить даты. Для этого нужна работа археологов. Какое-то количество археологических разрезов в виде узких траншей установят толщину и наслоения так называемого культурного слоя. Во время работы будут найдены черепки глиняной посуды, кухонные отбросы, куски щепы, древесины. Черепки дадут возможность определить тип культуры, время. Кухонные отбросы, кости животных тоже много расскажут.

Археологически можно установить начало первого поселения, длительность, даже перерывы, словом, можно сделать очень многое без особенных находок. Но обычно при раскопках находят такие вещи, как монеты, оружие, пусть почти съеденное ржавчиной. Однако все это и нужно, и можно делать лишь вполне организованно, то есть под руководством специалиста, у которого каждый землекоп знает, как действовать. Иначе раскопки оказываются просто разрушением: случайные находки нельзя связать со временем, с эпохой.

Значит, нужен специалист и деньги на оплату длительной, кропотливой работы, поставленной научно — только тогда результаты будут убедительными.

По существующей у нас практике, работа по археологии Кара-Чаплака должна быть поставлена как научная тема, и ее следует проводить под эгидой научного института для того, чтобы результаты были оформлены и выводы не оспаривались бы.

Насколько я знаю, археологические изыскания ведутся у нас в ничтожном объеме даже в местах, заведомо интересных, как старинные города. Заметным подкреплением служат студенты археологического института, проходящие в местах раскопок летнюю практику.

Где-то в конце «Руси изначальной» я писал о «глаголе времен», зарытом в нашей земле. Глагол по-старорусски это ведь не только слово, но и дело. И ничего, или почти ничего мы не делаем, чтобы познать его. Ведь «документ», какая-то запись, на которую мы опираемся, есть чистейшая случайность и в смысле сохранения его, и даже по содержанию.

Кому-то, кто составлял указ 1875 года, касающийся Кара-Чаплака, просто не пришло в голову, что можно что-то сказать о происхождении самого Кара-Чаплака: не могла же, действительно, эта станица с ее казаками, вполне «оформленная», с атаманским управлением, свалиться с неба.

И как быстро, как легко теряются документы! И в XIX веке и в XVIII, да и куда ранее, существовали перечни населенных пунктов. Где-то значился и Кара-Чаплак. Где, в каких архивах искать? Да и архивы-то, видимо, не существуют, иначе, можно предполагать, о Кара-Чаплаке должны были знать в Новочеркасске и Ростове. Остается один архив — земля. Радиоуглеродный анализ дерева, соединенный с вдумчивым анализом мелочей, найденных при раскопках, может не только указать даты, но подсказать и подробности.

Очень понимаю, что мои рассуждения могут показаться странными: райсовету и так хватает дел и не хватает средств, а тут еще раскопки. Прошу меня извинить — Ваше письмо меня захватило. А не найдутся ли у Вас люди, чтоб записать хотя бы изустные предания? Время такое, что задачи текущего дня закрывают все. Но ведь это всегда так казалось, и в этом правда каждого часа. Однако же не было времени, когда достоинство человека не опиралось бы на отцов и дедов: безродному холодно жить на свете.

7.I.1969

*

Уважаемый Иван Степанович[50]!

В нашей историографии принято считать датой начала отсчета лет того или иного населенного пункта первое о нем упоминание в подлинном, то есть не вызывающем спора, историческом документе. Насколько я понял, спор о дате возникновения Брянска — Дебрянска формален. Действительно, в летописи Брянск впервые упоминается как Дебрянск в связи с эпизодом, когда к нему направились, преследуя князя Святослава Ольговича, князья Давидовичи — Изяслав и Владимир.

Совершенно очевидно, что Дебрянск существовал гораздо раньше. Но с какой даты? Сейчас, когда принято или почти принято отмечать юбилеи городов, подобные вопросы приобретают остроту, которой они не знали раньше. Раньше Киев звали матерью русских городов по значению, но никто не думал спорить об его археологической древности, по которой его, может быть, превосходила Родня. Академик Венелин, пылкий полемист прошлого века, говорил, что скандинавы называли Русь страной богатых городов, и никак не могла эта страна «вдруг явиться» застроенной и населенной.

Подавляющее (почти все) большинство русских городов было поставлено настолько удачно, что они сохраняли свое значение — и почти все сохранили — до эры железных дорог. Первоселы, следовательно, умели отличнейше вписываться не только в свой микро-, но и макрорайон. И если происходили существеннейшие изменения, то новый город закладывался вблизи старого, как хотя бы Рязань. Создание искусственных городов требовало и особой обстановки, и особых усилий, как было с Петербургом, и не случайно Петр I угрожал резать носы купцам-экспортерам, продолжавшим возить товары в Архангельск: гуж до Петербурга был дороже и труднее, чем водный путь по речной системе на Северную Двину. Старые князья да и московские цари не обладали такими возможностями понуждения, не имели и материальных средств. Нужно было строить у чего-то реального, основываться на чем-то естественном. Нелепо было бы представить себе, что во исполнение письма князя Владимира, о котором Вы упоминаете, где-то в «централизованном порядке» собирались люди и средства для ряда новостроек в неосвоенных местах. Но какое-то количество людей и средств для добавления к уже существующему — такое и только такое правдоподобно. Не забудьте, что все продовольствие нужно и можно было добыть на месте, для чего следовало опереться на уже существующее хозяйство. Отсюда и получается, что внезапное, по чьему-то «изволу» возникновение города невероятно. Конечно, сюда не относятся закладки городов, таких, как Васильсурск хотя бы, возникновение которых не только документально зафиксировано, но и понятно, исторически.

В отношении же древних городов желательно мнение археолога. Но раскопки в населенных пунктах трудны, очень дороги.

Дебрянск-Брянск существовал задолго до случайного о нем упоминания в летописи, и я, как исторический романист, имею право говорить о нем, не лишая свой рассказ правдоподобия. А мой эксперт, академик и специалист по Древней Руси, не находит возражений.

Другое дело — труд чисто исторический. Войдите в положение историков. Им нужна какая-то конвенция: первое упоминание о городе. Но заметьте, историки так и говорят: «Впервые упоминается»… Но не утверждают — основан. Ибо принимать первое упоминание о городе за дату его закладки — это школярство.

Я лично, исходя из географического положения и ландшафта, пытаясь восстановить древний, думаю, что люди на месте будущего Брянска жили давно, ибо место подходящее.

3.VII.1969

*

Уважаемый Валерий!

Я разделяю Ваше увлечение трудами Л. Гумилева и сам охотно читаю все, издаваемое им, — он, во-первых, отличный писатель, чего нельзя сказать об иных других историках. Вдобавок, он и мыслитель оригинальный, эмоциональный, увлекающийся. Но читать с удовольствием для меня еще не значит — принимать. Я вообще могу читать с увлечением, но это не значит для меня, что прочтенное мне так уж легко ложится в душу. Есть отличнейшие книги, которыми я наслаждаюсь, но не разделяю проповедуемого их автором. Так же и с Гумилевым. Л. Гумилев очень любит кочевников. Это не упрек. У многих русских таится любовь к Азии. Чингисхан говорил, — пусть ему это приписывают, не важно: «Кочевник свободен, оседлый же — раб, поэтому оседлый должен быть пищей кочевников».

В китайских городах, которые знал Чингис, каждый гнул спину, у каждого был свой хозяин. Кочевники же говорили: «Мы боимся только Неба, чтоб оно не упало на нас». И правда, кочевой быт был прост и понятен, а когда скот погибал от засухи или джута, это было бедой, а не униженьем, когда человек терпел руку другого человека.

Л. Гумилев любит Великую Степь, я его не упрекаю, но верить ему я не обязан. Его книга стоит у меня на полке. И даже перечитывается. Его домыслы интересны, но ни для кого не обязательны. Убийство татарских послов? Вы думаете, что Гумилев это доказал? Он домыслил, и, как во многом другом, домыслил вольно и бездоказательно. Русские меньше всего были религиозными ортодоксами — если исключить иные секты позднейших раскольников. Они и имена-то крещеные не носили, а звались (и в летописях!) старыми именами да семейными прозвищами. О многих так и неизвестно, как их крестили.

Литературный язык был так же полон образами славянской мифологии, как… ну, что хотите.

Существующее познается по сравнению — вся наша история, коль сравнивать с Азией и с Западной Европой, доказательство тому, Гумилеву мешает категоричность настроя. Как историк, он, повинен в том, что стремится раз и навсегда «закрыть» каждый вопрос его будто бы окончательной разрешенностью. Для ученого это тяжелый порок.

Мой Вам совет, коль Вы интересуетесь историей: нужно брать каждый пласт по горизонтали в целом, ибо история любой страны узка и не может быть понятой, коль не знаешь общего мирового фона.

И дело не в дипломатических лишь связях, а в истории каждой страны в смысле ее внутреннего состояния, ее национальных особенностей.

9.IX.1971

*

Вопрос капитальнейший, не было у нас, в России, в XIX веке — период сознательно ограничивается, — непризнанных поэтов, прозаиков, драматургов, композиторов, живописцев.

Ничего наш век не вытащил из вещей и дел, незаслуженно забытых и ошибочно отвергнутых современниками. Не было даже таких художников, кто заслужил бы хоть и прижизненное, но позднее признание. Завидна была судьба и Пушкина, и Карамзина, и Достоевского, и Брюллова, и Глинки, и Островского. Решительно все, познав неизбежную, видимо, таланту и гению муку внутреннюю, не были отверженцами.

Не то на Западе. Стендаль умирает в безвестности. Едва-едва признают Бальзака — в последние его годы уже физически раздавленного чудовищной работой. С какими трудами пробивается Верди, Берлиоз и прочие. А Вагнер? А живописцы? Изглоданные нищетой, морально затравленные, умершие на больничных койках, на случайно разбросанном наследстве которых наживались и наживаются перекупщики.

У нас так не было.

(Из письма 1971 г.)

О СЕБЕ И СВОИХ КНИГАХ

Если бы так удавалось — писать каждый день.

Понемногу. По несколько строчек…

И — свободно. Писать, забывая про буквы,

не помня ни мыслей чужих

и ни правил.

Пусть забыть невозможно. Но хоть бы

писать просто, просто, без выкриков,

без осуждений, без затоптанных слов, без ходуль,

без натяжек.

И писать-то о малом, простом, повседневном.

Но зачем? А вы помните берег:

на круче кустарник над голыми плитами камня

припал, как причесанный гребнем?

Казалось, здесь замысел был приведен в исполненье -

над камнем работал ваятель,

а над кустами — ученый садовник.

Нет, тут хозяйствовал ветер.

Без долот и без пил,

и без замысла тут он старался,

каждодневно, и просто, так просто…

Ветер, ветер!

Когда бы твое постоянство

и твою простоту!

АВТОБИОГРАФИЯ

ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ ДОМА ДЕТСКОЙ КНИГИ (АПРЕЛЬ 1956 г.)

Родился в 1902 году. Отец умер рано, в 1906 году, и я был воспитан матерью, преподавательницей. Детство и юношество прошли в среде русской трудовой интеллигенции, в принципах уважения к труду, в гуманистических традициях. Прочно внушалось: человек ценится не по деньгам, а по его личности; хам может быть в лакированных ботинках, а аристократ — в лаптях и т. д.

Начало сознательной жизни так прочно слито со знакомством с классиками нашей и мировой литературы, что теперь мне кажется, что имена Некрасова (его в детстве особенно любил), Ал. К. Толстого, Кольцова, Никитина, Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Гюго, Диккенса, Теккерея и многих других были известны всегда. Любил и древних писателей — Плутарха, Тацита. Очень рано, лет с одиннадцати, начал читать Л. Толстого, Достоевского, конечно, тогда многого (или почти ничего?) не понимая. Но читалось все подряд, включая «Крейцерову сонату» Л. Толстого, которую до сих пор помню даже зрительно: издание, как понял позже, нелегальное — растрепанная, неряшливая тетрадь желтоватых листов, отпечатанных на шапирографе… Тогда же, лет с одиннадцати, читал газеты. Мать получала популярную в те годы газету «Русское слово». Из собственно детской литературы помню журнал «Задушевное Слово», книжки «золотой библиотеки» Вольфа. Знакомство с литературой, которую сейчас именуют приключенческой, состоялось тоже очень рано. Читал Майна Рида, Эмара, Герштеккера, Купера, Стивенсона, Киплинга, Лондона, Дер-Вер-Стекпуля, Пембертона, Хаггарда, Буссенара, Жаколио, Авенариуса, Алтаева, Дюма, Сенкевича, Мордовцева, Крашевского, В. И. Немировича-Данченко. У Конан-Дойля больше нравились его исторические романы, чем Шерлок Холмс. С той поры исторические романы Конан-Дойля мне не попадались, вероятно, именно поэтому они и кажутся мне до сегодня очень интересными. В гимназии у нас была отличная библиотека. Дома всегда выписывались «Природа и люди» с кучей приложений, «Красные зори», «Родник». Все это проглатывалось. Помню ссоры с сестрой — кому первому читать.

Из научно-популярной литературы очень помню книгу инженера Рюмина «Чудеса науки и техники». Эта книга, наряду с некоторыми подобными для меня и сверстников, соперничала с самыми увлекательными романами. Вероятно, именно благодаря ранней и обильной прививке легко попадавшими в руки настоящими книгами, ни для меня, ни для товарищей не были соблазном «комиксы» тех лет, продававшиеся не то за три копейки, не то за пятак в киосках (настоящие книжные магазины гнушались), книжки «Пещера Лейхтвейса», похождения Ната Пинкертона, Ника Картера и подобное. Конечно, читалось и это по случаю. Но содержимое этих ярких обложек вызывало отчетливо запомнившееся разочарование бедностью и неправдоподобием; литературный вкус был уже привит. Дело-то, конечно, не в сюжете. Ведь «Ариасвати» Соколова, романы Уэллса, «Из мрака» Барченко и даже «Адская война» Пьера Жиффара — все принималось всерьез, как и многое из талантливых вещей, печатавшихся тогда в сойкинском «Мире приключений» или в сытинском «На суше и на море».

Работать я начал с весны 1918 года грузчиком на кирпичном заводе. Не встречал я в произведениях советской литературы быта эпохи первых лет революции. Было так, что зарплата служащих оказалась ничтожной, пайки весьма скудные. Я же, как рабочий «тяжелого труда» по квалификации тех лет, получал паек первой категории, составлявший с натуральными выдачами и моей зарплатой основной источник существования семьи, хотя работали и мать в школе, и старшая сестра — в Губпродкоме. С работой на тачке я справлялся, так как был юношей скороспелым и физически очень сильным. В 1919 году пошел добровольцем в Красную Армию. В начале двадцатого года вернулся домой: по 9-ой армии был издан приказ о демобилизации всех, не достигших призывного возраста. Опять работал, окончил среднюю школу, учился в железнодорожном техучилище, в 1924 году оказался инспектором-контролером текстильного синдиката и много ездил с ревизиями по Союзу, был до 1930 года коммерческим корреспондентом и экономистом в Текстильторге.

Названия всех этих организаций времен становления наших хозяйственных форм сейчас и для меня звучат какой-то исторической экзотикой. В те же годы пытался получить высшее образование.

До 1947 года писал очень много, но только докладные записки, деловые письма, пояснительные записки к плановым заданиям, техническим и рабочим проектам и прочее, никак не относящееся к художественной литературе.

Этот поспешный, несколько сбивчивый и не совершенно полный перечень свидетельствует лишь о том, что я встал на свои ноги с шестнадцати лет, работал в разных местах, брался за самую разную работу и к 1951 году, когда перешел лишь на литературу, имел трудовой стаж в тридцать три года.

В 1947 году, в результате случайной встречи с одним из сотрудников журнала «Знание — сила», я получил заказ от журнала и написал нечто вроде кратчайшей истории строительной техники с древнейших времен до нашего времени. Эта статья понравилась и была помещена под названием «От пещеры до дома-великана». Тогда же я дал журналу еще несколько статей.

По совету редакции, попробовать свои силы в беллетристике, написал роман «Энергия подвластна нам», который был сначала помещен в журнале «Знание — сила», потом вышел отдельной книгой. Затем мною были написаны и изданы романы «По следу», «Возвращение Ибадуллы», «Повести древних лет».

С 1952 года я занимаюсь только литературной работой.

ОТВЕТ НА АНКЕТУ РЕДАКЦИИ ЛИТЕРАТУРЫ И ЯЗЫКА «СОВЕТСКОЙ ЭНЦИКЛОПЕДИИ» (МАРТ 1974 г.)

В ответ на Ваш запрос сообщаю нужные Вам анкетные данные.

Родился в городе Самарканде, 31 июля 1902 года, в семье учителя.

Основные литературные труды: «Энергия подвластна нам», приключенческий роман; «По следу» — приключенческий роман; «Возвращение Ибадуллы» — приключенческий роман; «Повести древних лет», «Русь изначальная», «Русь Великая».

Последние три исторических романа-хроники я считаю действительно основными работами по содержанию и по вложенному в них труду, да и по объему даже — всего свыше ста авторских листов.

В 20-х, 30-х, 40-х годах нашего века партия и правительство обращались к трудящимся зачастую так: «Товарищи рабочие, инженеры, техники, практики…» Дипломированных инженерно-технических работников не хватало, и в группу ИТР входило немалое число «практиков», к которым я и принадлежал. С 1930 года я занимал на заводах и стройках соответствующие места, на которых отсутствие диплома приходилось заменять самоподготовкой и практическими знаниями.

К 1952 году, с которого я стал существовать только на литературный заработок и был принят в Союз писателей, у меня накопился более чем тридцатилетний трудовой стаж, а начинал я с рабочего, и в общем-то знаний хватало самых разных. Будучи человеком любопытным и даже любознательным, я интересовался не только техникой. Причем мне помогала способность скоростного чтения, того самого, о котором сейчас пишут научные статьи и которому даже обучают. Я же с юности умел проглатывать триста — четыреста страниц за вечер, усваивая их содержание. Историю же любил с ранней юности. В писательство меня вовлек журнал «Знание — сила», по просьбе которого я дал несколько статей по строительству. За ними последовали приключенческие романы, с которых я вполне естественно свернул в историю.

*

Уважаемые товарищи!

На Ваше циркулярное письмо[51] сообщаю:

За последние годы я общаюсь почти исключительно с «Молодой гвардией». В 1954 году там вышел мой третий по счету роман, в 1955-м — четвертый. Есть перспектива и на этот год с новой вещью. Относятся ко мне с дружеской деловитостью, и никаким фавором я не пользуюсь. Когиз мои книги охотно берет, изъявляет желание и впредь ими торговать. Поэтому считаю, что сроки прохождения моих рукописей нормальны: то есть никто от меня не отмахивается. Поэтому думаю, что пользуюсь авторским благополучием. Каково же оно?

Между сдачей рукописи «Возвращение Ибадуллы» и выходом книги прошло почти два года. Из них несколько месяцев было попусту потеряно: не было бумаги. Тогда задержалось много книг: на миру и смерть красна.

От сдачи рукописи «Повести древних лет» до выхода прошло пятнадцать месяцев. Кажется, это минимальный срок.

Вообще же, по моим наблюдениям, издательства способны выпускать книги через три-четыре-пять месяцев лишь «молнией» и в исключительных случаях. Наш читатель не знает, что ему, в сущности, предлагают старые книги. Такова обычная процедура, она требует заметно больше года. В лучшем случае, по истечении полугода, начинается «процесс» редактирования.

Мои рукописи не вызывали требования переработки.

На этом этапе отметим: как правило, между окончанием рукописи и началом «состязания» с редактором проходит много времени. Я уже занят другим, я «отстал» от законченной книги. Возвращение досадливо, и мне, захваченному иным, не нужно. Иное — начнись дела с редактором по свежему следу…

Но может ли быть иначе? Какое право у меня требовать, чтобы в редакции все бросили и занялись моей свеженькой рукописью? У них — планы, графики. Должен прочесть начальник отдела, старший редактор, народ все занятой. Потом — рецензии. Словом, здесь машина, требующая мерного хода, спорить нечего, редакция права. Но делу — вред, коль смотреть на литературу как на творчество.

Полагаю — мы в данном вопросе бессильны. Такова жизнь. Надобно уметь самому отцепиться от законченной книги, заняться другим. А потом через полгода, год вновь проникнуться уже прошлой для тебя темой и ее коллизиями. Главное лекарство — самому не терять темпа: кончил дело, умей взяться за другое.

Еще труднее разрешим вопрос так называемого редактирования. Я знаю хороших редакторов. Но не секрет, что настоящие редакторы столь же редки, как критики: и тех, и других явно куда меньше, чем писателей. Так было, так есть. Следовательно, можно поплакать, но помнить: циркулярами и факультетами редакторов не высидишь. Само писание книги дает замечательные радости при всех муках души, при всех взлетах и тяжких падениях бессилия, о которых знает каждый литератор и только литератор. Редактирование — расплата за наслаждения творчества.

И говорили, и писали о том, что подлинно художественное редактирование у нас редко. Верно, вещь труднейшая. Нужно встать об руку с автором, проникнуться им, понять все, подсказать, что лишнее, что уже ясно и не нужно повторять, а что — недоговорено и подлежит извлечению из никогда до конца не используемого авторского склада сведений о героях. Какой же требуется вкус, такт! Да и какое знание жизни…

8.VI.1956

ИЗ ВЫСТУПЛЕНИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОМ ДОМЕ ЛИТЕРАТОРОВ (ДЕКАБРЬ 1955 г.)

Я необычайно благодарен за такое отношение (к «Повестям древних лет»), похвалы всегда приятны[52].

Насчет стилизации языка. Надо сказать, что, когда я начал писать первые страницы, мне пришла в голову очень простая мысль: мы читаем любую книгу, где представитель любой народности разговаривает на русском языке. Почему мы не имеем права перевести наш древний язык на русский? На каждой странице я сверху печатал: «никакой стилизации».

Что же получилось? Получилось, что тема настолько сильно действует на язык, что я, в силу знакомства с глубинной народной речью, начал невольно стилизовать речь. Первым читателем рукописи был Л. В. Жигарев (редактор журнала «Знание — сила»). Он является в литературе моим своеобразным крестным отцом. Я очень верю в его литературный вкус.

Он сказал: «Это былина, Вы пишете роман, Ваше дело создать сюжет, а Вы уселись и поете, поете…»

Я вновь перепечатал всю эту рукопись (печатаю я сам), и тогда получилось то, что вы читали.

Оказывается, нужен чужой взгляд, причем я принял не сразу, мне нужно было себя перебороть, мне-то казалось, никакой стилизации нет, а он почувствовал.

По поводу эпилога.

Эпилог явился результатом моей абсолютной потребности продолжить идею книги. Этот эпизод как гармоника — он растягивался на пятьдесят-шестьдесят страниц, он стягивался в четыре страницы и, наконец, остался в таком виде, как вы читали. Первый вариант был, когда я отправился в Европу и начал описывать Оттара. Я согласен, что нужно поставить точку там, где конец сюжета, а иногда я думаю: читатель хочет быть обязательно убежденным в факте. Мы получаем массу писем, и всегда требуются подлинные сведения, где он, наш герой, жил, какая настоящая фамилия его и т. д. И вот этот эпилог, все это древняя история; я не мог от него освободиться. Совершенно правильно здесь отмечено, что мой редактор не мучил меня, но я сражался достаточно много. Эпилог остался, и до сих пор я вижу в нем написанную правду, как и во всей книге.

В отношении натурализма. У меня сложилось впечатление о натурализме как о бесстрастном отношении автора к фактам жизни. А у нас часто натурализмом называется стакан, который дурно себя ведет; но если снять с моего лица неровную кожу и начистить лаком, это все будет — не я.

Я читал, когда был мальчиком, приключенческий рассказ: в подземелье протекал ручей, в воде которого содержалась соль, и вот когда погружали в него живое существо, то появлялась какая-то статуя. Там начали мальчика погружать, его спасли, но он сохранил маску. Иногда борьба с натурализмом приводит к этому. Обвинения в натурализме раздавались и в издательстве. Когда, например, герой вытаскивает наконечник из бедра.

Теперь о пружинах, которые вызвали появление «Повестей древних лет».

Я всегда любил русскую историю. Мне даже трудно определить момент, когда у меня явилось совершенно определенное представление о самом себе, как о потомке смешения сотен народностей, которые обитали на нашем большом пространстве; была масса изменений, все эти народности — биармины и другие исчезли. Очевидно, был длительный период, когда в стране, колоссально богатой естественными ресурсами, происходило массовое и добровольное слияние народностей.

Мне всегда представлялась история нашей родины своеобразным воссоединением каким-то; я уверен, что у нас не было колонизаторского духа, захвата территории и эксплуатации ее через эксплуатацию ее населения.

Это — одна пружина.

В силу исторического хода событий на моих глазах произошло чудо. Во время гражданской войны и интервенции территория, которую контролировала Советская власть, была доведена до территории меньше, чем при московских Иоаннах; потом это громадное тело само собой срослось.

В этой исторической работе была какая-то громадная организующая сила. Очевидно, она явилась следствием того, что очень прочны были эти шаги, реалистичны, люди явились работать, а не угнетать другие национальности.

Каков был первый толчок? Некоторое время назад я захотел отдать себе отчет, откуда взялся на свете современный европейский расизм, кто его породил. И очень быстро мои поиски завершились. Я столкнулся с графом де Габино. Он был французским послом в Персии, после этого появилось в печати его рассуждение о неравенстве рас. Он установил, что является потомком ярла Оттара. Причем сам Артур де Габино вряд ли мог предположить, что это будет взято за политическую основу, когда он писал: норманны — высшая раса.

В самой Франции творчество графа де Габино было забыто, очевидно, влияние этого творчества было небольшое.

Некий Дольфус в своем исследовании 1912 года указывает, что в Германии «Гобино-ферейны» появились после 1871 года. Вот откуда и пошло дело.

Мне пришлось прочитать книгу Ч. Смита — американского историка, — он писал в 1939 году, и в конце 1941 года. Книга была издана во Франции; Ч. Смит начинает ее словами — экскурс в область генов он предпосылает морганические рассуждения и дальше говорит: «Мы, потомки норманнов, в неприкосновенности до сегодня провели их основные качества».

И оказывается, что ярл Оттар был у нас и от нас был изгнан. Это происходило в интереснейший период скандинавской истории, когда в создавшейся обстановке норманны должны были превратиться в бондеров или завоевать мир, и они начали заниматься завоеваниями. Походы на восток оказались неудачными.

Летописец говорит, что приильменские славяне изгнали норманнов, а потом через четыре года пригласили.

Вообще это чушь: кто их приглашал, куда, зачем? Никогда этого не было. Я отношусь без симпатии к Ивану Грозному, но он считает, что Рюрик был из пруссов; Ломоносов подавал в Академию свое мнение, что Рюрик был из вендов. У нас всегда был антинорманизм.

Все эти материалы оказались в моих руках, и я вообразил, что сто человек уже сидят и пишут роман об Оттаре. Оттар упоминается во всех исторических материалах, и мне казалось, что я уже опоздал.

…Здесь был какой-то важный перелом. Если бы Оттар не встретил такого сопротивления на Севере и если бы он, деловой человек, там осел, история Севера могла бы повернуться иначе, так же, как в том случае, если бы не удалось изгнать норманнов из Новгорода.

*

Уважаемый Александр Григорьевич!

Вас интересует, каким образом в моем романе «Повести древних лет», действие которого происходит в IX веке, упоминается, что бронзовый шар в руке кесаря знаменует власть над Землей. Вы пишете, что представление о Земле, как о шаре, возникло, как вам помнится, гораздо позднее, в средние века.

Ваше мнение и верно, и неверно. Древнегреческий ученый Эратосфен (276 — 194 гг. до н. э.) не только знал, что Земля имеет форму шара, но и определил размеры Земли на основании градусного измерения расстояния между Александрией и Сиеной. Был ли он первым? Иной словарь ответит Вам на этот вопрос положительно… Особенно тот словарь, чьи составители склонны ограничить область развития научной мысли лишь короткой историей Европы. Я не принадлежу к их числу. И сама та история Европы, которую наши школьные курсы изображают столь коротенькой, куда длиннее. Человек очень давно научился мыслить, и представление о том, что чуть ли не до начала XIX столетия люди были полудикарями, есть самообольстительное предубеждение малокультурных личностей, пусть и снабдивших себя даже высокими учеными званиями.

На самом же деле, весьма правильными астрономическими представлениями обладали древнейшие индийцы, египтяне, китайцы и другие народности, имена которых почти не сохранились. И весьма интересно, что изображение шара вошло в символику народов так давно, что нельзя указать начала этого многозначительного образа, как и образа круга. Оба эти образа вошли в символику власти тоже с каких-то времен, теряющихся в тысячелетиях.

Следовательно, Вы, уважаемый Александр Григорьевич, не правы. Не то что со средних веков, задолго до нашей эры люди знали, что Земля — шар.

Но Вы и правы… Да, учение о Земле, как о шаре, возникло, вернее, было восстановлено в средние века европейской истории. Дело в том, что христианское вероучение, бывшее в первые столетия нашей эры лишь моральным наставлением на все случаи жизни, захватив власть государственную, захотело сделаться и всеобъемлющим миросозерцанием. Понадобилось дать ответы на все вопросы, и догма надолго сковала Мысль. Чисто случайно в основы христианской космогонии попали учения Аристотеля и Птолемея, и оба они считали Землю плоским центром Вселенной. Псевдоученые догматики тормозили развитие мысли. Счесть Землю шаром было ересью — со всеми последствиями, вытекающими для еретиков.

Приблизительно с конца XIV века, в мучениях, жертвуя своими лучшими представителями, Мысль начала пробивать себе дорогу в тяжкой, неравной борьбе с догматиками.

Поэтому, как Вы видите, Ваше сомнение имело свои основания, и мне очень приятно, что в Вашем лице я нашел вдумчивого читателя. Надеюсь, что мой краткий ответ Вас удовлетворил: я не сделал ошибки в моих «Повестях», а Вы усомнились с некоторым основанием. Мне же очень хотелось бы передать Вам свойственное мне ощущение уважения к мыслящему человечеству, которое живет и мыслит давно, давно, но оставило слишком мало памятников — формальных доказательств Мысли.

Мы еще и знаем недостаточно, и слишком много раз в нашей Европе варварски уничтожались неугодные архивы и доказательства того, что не отвечало догмам; да и не только в Европе…

9.IV.1956

*

Уважаемая Элла Леонидовна, сегодня «Молодая гвардия» переслала мне Ваше письмо. Спешу ответить.

Видите ли, теория литературы вещь драгоценная, но еще никто и никогда не изобрел правил, руководствуясь которыми можно было бы написать нечто: в искусстве нет рецептов. Есть — вкусы. О них, как известно, не спорят. Более того, вкусы меняются: была в XIX веке струя сентиментального романа. У нас Карамзин вызывал слезы «Бедной Лизой». Сейчас так писать, думается, нельзя.

М. Пруст еще недавно имел большой круг читателей, ныне весьма сузившийся…

Вкусы разные. И когда Вы читаете книгу, не удовлетворяющую Вашему, Вы недовольны.

Очень много книг строилось и строится на схеме естественной, против которой трудно возразить: показав нечто отрицательное, литератор подавляет это отрицательное массой положительного и к концу сам решает все вопросы, тем самым успокоив читателя. Можно ли требовать, чтобы те или иные книги были написаны иначе? То есть, чтобы литератор не побеждал в книге «зло», чтобы он тем самым не успокаивал читателя? Нет, конечно. Но можно ли требовать, чтобы именно по такой схеме были построены все книги? И такое требование было бы немыслимым.

Иные редакторы, я знавал таких, требовали даже численного соотношения между типами отрицательными и типами положительными — и с обязательным перевесом вторых.

Спор о положительном и отрицательном герое, спор о пользе показа отрицательного — давний спор. На эту тему очень рекомендую книгу: «Н. В. Гоголь о литературе».

Но вернемся к моей книге. «Неужели все люди плохие?» — спрашиваете Вы меня на том основании, что в «романе нет ни одного положительного героя»…

Позвольте, но автор поставил себе задачу указать именно на плохих людей. Что же Вас задело? Вы хотите, чтобы роман Вас не тревожил? Но будьте справедливы к автору, который не удовлетворил Ваш вкус, однако же не совершил ничего дурного: разоблачение отрицательных явлений в жизни входило и входит в права литературы.

Мне хотелось больше всего, чтобы читатель узнал моих печальных героев, нашел бы их в жизни.

Да, я считаю, что мы мало активны, что мы миримся со многим. В троллейбусе, на глазах у нескольких честных людей вор лезет вам в карман, а все отворачиваются. А ведь троллейбус-то не виноват. Мы иной раз знаем людей, которые явно живут выше всяких возможных в их положений средств — и молчим…

Что касается резонансов — я готов к самым резким: такова доля литературы.

5.III.1957

*

Уважаемая Евгения Васильевна!

Третьего дня издательство прислало мне для ответа Ваше письмо с выражением крайнего Вашего недовольства моей книгой. Ответить Вам не так просто.

Когда автор говорит: «Взгляните, здесь плохо, посмотрите, что из этого получается», — разве это не есть доброжелательство? А когда же обличение дурного не было само по себе стремлением это дурное исправить? По-моему, замалчивание дурного и есть содействие дурному.

С Вашей школой я незнаком, но знаю, что подавляющее большинство наших школ хорошие, и, пока мне не докажут обратное, буду и Вашу школу считать отличной. Почему же упрек, адресованный плохой школе, Вы как бы принимаете на счет всех школ?

Вы хотите, чтобы рядом с одной плохой школой я поставил много хороших. Зачем, кому это нужно! Кто же не знает, что у нас много хороших школ, так же, как много хороших людей! Я не чувствую своей авторской вины.

Почему мы должны забывать о главном положительном герое нашей литературы, советском читателе? Почему мы должны считать его унизительно-недоразвитым, способным так уж сразу соблазниться по недомыслию своему? Право же, у нас нет таких наивных простачков, которые без сопоставления и сравнения не поймут в литературном произведении, что хорошо и что плохо.

Думаю, что нет у нас нужды в поводырях для слепых, нет нужды обижать читателя подсказками, подчеркиванием, разжевыванием.

Говорят, что в Москве есть не то пятьдесят, не то семьдесят тысяч Ивановых. Я, Иванов, не принимаю на свой счет и не обижаюсь на упрек хоть тысяче Ивановых, воров или мошенников.

А теперь, с Вашего разрешения, я напоминаю, хотя Вы их и знаете, высказывания Н. В. Гоголя:

«Разве все, до малейшей излучины души подлого и бесчестного человека не рисуют уже образ честного человека? Разве все это накопление низостей, отступлений от законов и справедливости не дает уже ясно знать, чего требует от нас закон, долг, справедливость?»

Я никак не лезу в ровню с великими. Но Вы, как педагог, требуете от учеников слушать голос старших. Разрешите и мелким литераторам задумываться о словах своих старших. Прислушиваясь к этим голосам, я не могу принять Ваше возмущение перевесом отрицательных героев моей книги над числом положительных.

И еще, думается мне, что Вы чрезмерно распространяете ощущение Вашего вкуса. Кто же будет спорить с Вами, когда мы говорим: книга или что иное нам не нравится. Более того, различие во вкусах всегда благодетельно влияло на развитие искусств. Знаю людей, любящих книгу, но не посещающих театра, даже кино. Будь все таковы — исчезнут зрелища. Знаю людей, заглядывающих на последнюю страницу: коль конец «плохой», читать не будут. Знаю тех, кто ищет в книге только отдыха, развлечения, отвлечения. Но никто из них не хотел уничтожить театры или издавать книги, только развлекающие и утешающие.

Прошу Вас не думать, что я задался целью Вас переубедить, что-то доказать. Я стараюсь уважать чужое мнение — тем более и сам не собираюсь оправдываться. По поводу Вашего письма мне было интересно подумать, что-то собрать…

13.IV.1957

*

Уважаемая Вера Александровна[53], экие же Вы вопросы задаете? Вот скажи Вам, кто я! Будто невидимка. А ведь Вы сами отличнейше знаете, что по-настоящему на такой вопрос ответить нельзя, конечно, если отвечать честно.

Был у меня такой случай. Году в 1949-м, в июле, в страшнейшую жару днем я сел на пароход в Саратове. Был я там в командировке по строительным делам и задумал плыть, а не лететь в Куйбышев. Моя каюта была на верхней палубе, первая. Войти туда днем из-за жары было невозможно. Часов в одиннадцать вечера я лег, но под окном стоял столик ресторана. За ним какой-то полковник рассказывал приятелю историю своей жизни так, как это любят делать немного подвыпившие люди. А я лежал и злился. По двум причинам: спать не давали и — уж очень эта история была скучна. До чего же скучна… В ней было, однако же, все из самой блестящей анкеты, начиная с гражданской войны, кончая недавней. Нелегкое дело суметь рассказать о себе.

Видите ли, я не историк, не физик, не биолог, как Вы полагаете. И никогда не работал в милиции. Это на случай, если Вы все же достанете мой «Желтый металл». И не узбек — на случай, если Вам попадется «Возвращение Ибадуллы», хотя узбекам «Ибадулла» понравился своим колоритом.

Вероятно, я Иванов: всегда считали, что русские очень легко усваивают языки, по-французски якобы говорили когда-то лучше французов и т. д. Впрочем, существовало и совершенно обратное мнение. Вероятно, и то, и то — правда. Сейчас-то мне все равно. Меньше всего меня интересует моя личность.

…С детства отлично помню деревенских стариков, любивших друг с дружкой поговорить о международных делах и прочих высоких материях. Забавно получалось. И — неглупо. Последнего такого знавал перед войной. Я тогда был на стройке в Омске. Мы все на охоту ездили, каждую субботу, и километров за сто, полтораста, по-сибирски — рядом. Осенью тридцать девятого года старик-знакомый, Гаков, в селе Урусове, километров сто к северу от Омска, уложив меня рядом с собой на полу, спросил: «А что, правда, мы нынче с немцем дружим?» — «Правда». Заснули… На третий день, когда я, уезжая, прощался, он меня напутствовал: «А ведь следить за немцем нужно, обманет!» — «Следят». Он же в ответ только головушкой качнул. Что ж, если он еще жив, мог бы сказать: «Плохо следили!»

Конечно, «мудрые старики» в основном литературный штамп. Но среди одуревших старцев иной раз встречаются бодрые мыслью. Гаков, кстати сказать, был, во-первых, неграмотный, во-вторых, в начале столетия пришел в Сибирь через каторгу за убийство в сельской драке в престол. В-третьих, девка в Саратовской губернии сумела дождаться, пока Гаков не отсидит три года на каторге и за два года на поселении обзаведется хозяйством. Итого пять лет ждала вызова. Вот Вам и русские женщины!

Гаков-то, оказывается, человек незаурядный. Вот Вам и Одинец, и Доброта, и иже с ними…

20.VI.1957

*

Уважаемый Евгений Федорович!

…Говорят, что для автора его произведение есть детище. Это и верно, и неверно. Пока роман пишется, пока он еще не вышел, для меня нет ничего дороже, я живу только интересами этой рукописи. Особенно, если не начато тем временем, то есть до издания, ничего нового. Но когда роман вышел и когда я успел уйти в новую работу, я охладеваю к старой, я уже живу другими интересами, другими образами.

Я думаю, что так бывает и бывало со многими литераторами из тех, которые все время работали над новыми и новыми книгами. И я думаю, что это справедливо.

Как былой страстный охотник, могу сказать о волчице. Она за волчонка жизнь отдаст. Когда же тот подрос, а у нее опять маленькие, то прибылого-то, прежнего, она не только что отгонит, но порвать может, коль тот будет к ней приставать.

Есть поговорка: «Сравнение не доказательство». И тем более не понимайте буквально меня и не применяйте полностью это сравнение с волчицей ко мне и моей книге. Но если я буду жить написанным ранее романом, я больше ничего не напишу. А мне сейчас очень хочется довести до конца новое дело. Я пишу об эпохе дальней, но интересной для нашего человека — как зародилось Русское государство, когда, где. Это VI век, об этом еще никто не писал.

9.XI.1957

*

Уважаемый Георгий Георгиевич! Отвечаю на Ваше письмо по поводу моего романа «Повести древних лет».

Есть разница между историком-археологом и беллетристом. Первый имеет право, например, говорить о том, что тот или иной народ пользовался, скажем, пилой лишь в том случае, если найдет остатки пилы либо следы работы пилой. И коль он без грубого вещественного доказательства выступит с заявлением, то его освищут многочисленные коллеги. А для беллетриста достаточно знать, что, скажем, тот или иной народ перерабатывал большое количество леса, чтобы не только увериться в существовании пилы, но и в наличии организации труда, которая позволяла коллективно эти количества быстро и целесообразно перерабатывать.

Значит ли это, что ученые должны руководствоваться интуицией и, вместо собирания неопровержимых данных, материальных данных, превратиться в следователей и судей, не только имеющих право, но и обязанных делать выводы о поведении и деянии подсудимых на основании косвенных улик, выносить приговоры без наличия, например, сознания обвиняемых? Конечно же нет. Каждому свое. Одним — знание фактов, так сказать, голых, другим — и обязательно — человековедение.

И еще об ученых. Вы помните «Кон-Тики»? Перечтите главу вторую. Разговор автора с ученым. Автор говорит: «Все мои доводы основаны на собственных наблюдениях и на фактах, описанных в науке». — «Задача науки, — возражает ученый, — чистое, неприукрашенное исследование, а не попытка доказать то или иное». И еще, комментарий к беседе автора с ученым: «Современная наука требует, чтобы каждая специальность рылась в своей собственной ямке».

Подумаем также об одной особенности нашего подхода к истории. Мы любим бросаться звучными словами: столетия, тысячелетия! Но что такое сто лет, тысяча лет? Это для человека четыре поколения или сорок поколений. Когда люди были склонны мыслить идеалистически, когда допускалась возможность вмешательства извне, вмешательство сил, от общих законов не зависящих, людская мысль охотно мирилась с возможностью внезапных превращений.

Так, наши летописи изображали князя Владимира диким, жестоким, многогрешным — до крещения и преображенным — после. Действительно, расцвет Киевского государства в эпоху Владимира был таков, что германские ученые в годы до подъема немецкого шовинизма (Иегер, Вебер) считали Киевскую Русь самым культурным, самым сильным государством.

Мы, рассматривая исторический процесс материалистически, знаем, что развитие совершается путем эволюции и некая «пика» знаменует результат длительного, неслучайного хода событий.

История России имеет один недостаток по сравнению с некоторыми другими. В то время как климат, например, Средней Азии делает ее естественным хранилищем не только кусочка металла, но и куска дерева, в то время как страны, богатые камнем, но бедные лесом, строили из камня, — у нас гвоздь растворяется за десять лет, и, живя на лесах, мы быстро возводили из бревен недолговечные постройки.

Однако же известно, что приильменские славяне занимались крупнейшими, по своему времени, торговыми оборотами и уже имели административные навыки, имели государство, с разработанным государственным, гражданским и уголовным правом. Поэтому беллетрист Иванов имеет право знать, что новгородцы владели и письменностью, поэтому историки не возражают ему, но сами вынуждены ждать, пока археолог не найдет письмена, из которых прогрессивно развилась дальнейшая письменность. Именно прогрессивно. Например, уже на моих глазах, за сорок — пятьдесят лет, нечто уже изменилось в письменности, в языке, даже в начертании букв.

Кстати, или некстати: современные литераторы отвечают на вопросы читателей, которые хотели бы найти документальные подтверждения того, что изображено средствами художественности. Спрашивают, с кого «взят» герой, где живет прототип. На такие письма труднее отвечать, чем на Ваше. Ваше — сложнее. Я знаю, что история русских людей и до революции и, к сожалению, сейчас преподается плохо. Во-первых, жизнь русских, их историческая жизнь, дается слишком поздней среди других народов. Во-вторых, русские выводятся из первобытной дикости с чрезвычайной поспешностью, а затем, в сущности, на добрую тысячу лет в этой дикости оставляются. Это неверно, это идеалистично с философской точки зрения. В-третьих, нас вводят в заблуждение этой якобы исторической дикостью, ибо нет еще и, кажется, никто еще не собирается дать нам в руки сравнительную историю народов по горизонтали. А следовало бы.

Нужно сравнить права людей в России и на Западе в их историческом развитии.

О биармах. Название это применительно к народности, встреченной ярлом Оттаром на южном берегу Белого моря, записано с его слов Альфредом Саксонским в его дополнении к «Всемирной истории» Орозия, которую этот король саксов перевел на саксонский язык и, по обычаю переводчиков того времени, да и позднейшего, дополнил известными ему событиями. Таким образом и дошли до нас известия о попытке Оттара сесть в устье Северной Двины.

Вообще же, имейте в виду, что эпилог к «Повестям древних лет» имеет в части фактов, в нем изложенных, совершенную историческую точность, как и само путешествие Оттара на Двину. Мне пришлось лишь восстановить историческую правду.

Смешение с биармами, как и с другими племенами, происходило. Но смешение вещь очень сложная, и в его результатах разобраться и антропологам не так уж легко. Что воспреобладало, как, почему? Дело в том, что одна из сил русского племени заключалась в отсутствии у него расистского духа. Поэтому, может быть, мы так легко и ассимилировали. Соедините эту черту с другой — мы не искали данников и рабов, но, в нашем историческом движении, умели своим трудом осваивать землю, и Вы получите в какой-то мере ответ, объяснение причины такой прочности, такой неуклонности расширения русских границ, каких не знает история других народов.

Очень яркой иллюстрацией доказательства, сказанного от противного, прежде служила Испания, некогда «властелин двух миров». А ныне — Англия. Начав освоение мира во времена елизаветинские — XVI в., — она достигла вершины в эпоху викторианскую — конец XIX в., а сейчас вбирает свои щупальца: всюду оказалась чужой, ничего не освоила по-настоящему. И не научилась. Тому последнее доказательство — эпизод с Египтом, который Англия вкупе с Францией пыталась взять на испуг громом пушек с кораблей, как какого-либо раджу XVIII века. Там, где пришлый был только сборщиком налога и добытчиком прибылей, ничто не поможет.

В материалистическое познание истории входит не только изучение экономических факторов. При их ведущем значении, история отдельных народов, вместе с особенностями, вносимыми климатом, географическими условиями, носит на себе отпечаток индивидуальности нации. Русский феодализм отличается от германского, как германский от, например, английского или скандинавского. Так же, как ислам — одно дело в Северной Африке, другое — в Средней Азии, третье — в Индии. Или русское православие и православие византийское и западный католицизм. Ибо если историю можно уподобить некоему инструменту, то на изделие кладет свой неизгладимый отпечаток и материал.

Готовясь к «Повестям», я перечел в Ленинской библиотеке все, что там есть об этой эпохе, сотни книг и статей. Это оказалось более легкой задачей, чем думалось издали. Потому что, за некоторым исключением, одно и то же переливается из кабинета в кабинет, со страницы на страницу. Потому что оригинальные исследователи редки. Я не виню ученых, они слишком уж связаны. Для них — источник есть все. А нашему брату — литератору, имеющему иной жизненный опыт, — легче удается критический подход к материалу.

Иностранцы, например Герберштейн, напирают на чрезвычайную грязь старой Москвы. Историки и писатели оказываются в плену таких описаний. Между тем Герберштейн, в связи с неудачей его миссии, был настроен злобно, как католик — презирал русских. Но на его удочку попались многие, и писатели тоже. Вспомните Чапыгина — «Степан Разин», Злобина — «Разин Степан».

А ведь на самом деле старая Москва была чище европейских городов. Те, стесненные стенами, с большой плотностью застройки, с высоким коэффициентом населенности (двух-, трех и более этажные дома, образующие сплошные рамки узких улиц), задыхались от отбросов и нечистот. Москва же была застроена одноэтажными домами, каждый дом стоял на своей усадьбе, давая приют одной семье. (Отсюда поговорка — Москва большая деревня.) Поверьте мне, как бывшему строителю, что немощеные улицы старой Москвы были грязны только в дождь, как улицы нынешних деревень. Но благодаря малой плотности населения природа успевала справляться с нечистотами, и старомосковские жители пользовались чистым, деревенским воздухом, не в пример нам, грешным современникам.

До войны город Омск, где мне довелось быть на стройке, имел 300000 жителей, 15% мощения от всей площади улиц, кроме двух-трех «магистралей» — усадебную застройку, почти никакой фекальной канализации, и — полное отсутствие ливневой. Но даже в распутицу можно было ходить по всему городу, не теряя калош, и никакой вони не было.

А как было в Европе? Бытоописатели XVIII века сообщают, что в тихие пасмурные дни сады королевского Версаля смердели — канализации не было, и придворные бегали «до ветра» в кусты: было тесно, народ в дворцах кишел, и далеко не ходили.

Еще в XVIII веке в Европе носили сапоги типа болотных — до бедра. В любую погоду! Вспомните мушкетера, что ли, из иллюстраций к Дюма. Этот сапог удержался надолго. Почему? Потому что в любую погоду грязь гейзерами поднималась из-под копыт, и коль приходилось сойти с лошади на улице-клоаке, то русского сапога было мало.

А знаете ли Вы, что в любой деревне, в любом городке, где нет канализации, водопровода и мощения, и сейчас люди живут в таком же быту, как тысячу лет назад? А мы почему-то, по какому-то невежественному зазнайству, изображаем наших предков чудовищами, обросшими грязью. Или легкомысленно верим такому недобросовестному изображению.

Не посетуйте на известную беспорядочность моего письма. Я позволяю себе отослать его в таком виде в каком оно получилось — черновик.

Что-то такое было в Вашем письме, что меня зацепило. Зацепило никакое не авторское чувство, а гораздо большее: я чувствую, что следовало бы советским писателям дать не один, не два, а много произведений, в которых русский народ был бы представлен правдиво: цепким, мудрым созидателем, умным работником, честным и незлобивым воином-победителем, живучим, не теряющим бодрости в беде и горе, скромным в успехах, терпимым к соседям… Тогда история все время перекликалась бы с современностью, ибо из ничего ничего не бывает, сегодня родится из вчера, а завтра — из сегодня. И нет в истории случайностей…

9.XI.1959

*

Дорогой Георгий Семенович, большое спасибо за письмо.

…Насколько это мне доступно, я говорил правду в «Руси»: и факты, и люди — все это для меня истинно прошлое. Но ведь это же прошлое, сплетенное из многих нитей существований, намерений, дел, оно как бесконечный канат, нигде никогда не разрывалось. Не было и не может быть так, чтобы все бросали, все рвали и начинали новое. У меня очень сильно ощущение единства прошлого, настоящего и будущего. Сегодняшнее сплетено из вчерашнего, а завтра мы все, да, все, плетем из сегодня. Иначе быть не может, все иное выдумка, идеалистика.

Единственно необычное, что есть в «Руси изначальной», так это мой отказ от натурализма. Поясню: в историческом романе необычайно соблазнительна стилизация: пособлазнительней райского яблочка. И до чего же легко запеть древним складом (древним ли?). Поэтому романисты, навязывавшие своим героям язык, выдуманный ими самими, да и чувства какие-то древние, создавали прекрасные вещи и были вполне правы, вполне искренни. Но, коль скоро еще Миклухо-Маклай «переводил» своих папуасов на чистый русский язык, почему бы не сделать это и для людей прошлого? Вот и все.

Правы Вы, прозорливец, что со следующей книгой будет еще труднее. Правы. Поэтому я, сверх обыкновения, не имею никакого задела. Все хожу, все вьюсь около чего-то, а на бумаге пугающе пусто пока. Надеюсь — пока. А хочу я быть в одиннадцатом веке. Это — у нас Владимир Мономах, в Европе — завоевание Англии норманнами, первый крестовый поход. В Азии — кочевники клубятся у Великой стены. В Римской империи — Генрих, у которого была русская княжна-жена, дождется Каноссы. И весь мир неспокоен, весь мир бурлит, не хуже, чем ныне, хотя было в нем людей куда поменьше…

23.XI.1961

*

Уважаемый товарищ Крючков[54], начинаю с упрека: куда приятней мне было бы обращаться к Вам по имени-отчеству. А теперь отвечаю по пунктам Вашего письма.

Источники «Руси изначальной». В неписаных законах беллетристики есть один: авторы не указывают использованные ими источники, и никакое издательство не согласится, чтобы автор где-то поместил подобный список. И в этом есть, как я только сейчас сообразил, немалый смысл. Так называемое художественное произведение есть таковое, во-первых, и по преимуществу. Коль оно против художественности грешит, то нечего автору рекламировать свою эрудицию, нечего прятать за нее свою слабость. Ибо все равно ему ничто не поможет, ибо читатель скажет, что писал бы такой-то научные компиляции, а меня, читателя, не обманывал бы своей мазней, так как куда интересней просто исторический труд, чем псевдохудожественная мазня. И более Вам скажу — плохой роман, при всей его верности фактам, грубой своей антихудожественностью эти факты опошлит, следовательно, в нашем сознании их исказит. Вот почему так называемые плохие романы попросту вредны, занялся ли их автор историей либо современностью — все равно.

Издательства же, охраняя себя и читателей, не печатают книги, на темы в той или иной мере специальные, так просто, но дают рукописи на рецензии специалиста. Так и «Русь» была оценена нашим известным историком, академиком Б. А. Рыбаковым. Он же был рецензентом и «Повестей древних лет».

Что же касается использованных мною источников, то я прочел очень много из того, что сохранилось до нашего времени, включая и отрывочные куски исчезнувших произведений. И, конечно же, Вы правы, Прокопий был моим другом.

Хорошо писали люди тех времен, но — с некоторыми особенностями стиля, мысли, что ли. Нет, эти особенности относятся к изложению, мысли-то у них были совершенно нам близкие. Вот я читал и читал, сроднялся с авторами и начинал их понимать. Одним из ключей была уверенность в том, что, как я пишу в эпилоге, из ничего ничего не бывает, и любой факт, событие, будучи поняты в причинной связи, уже в самих себе несут рассказ о весьма многом, что их вызвало, — вернее сказать — обо всем!

Течение времени не имеет разрывов. И если время, как физико-философское понятие, имеет только одно направление — поступательное, то вместе с тем оно является как бы канатом, сплетенным из материальных жил: наших жизней, поступков, в частности, а в общем, всего, что мы называем Жизнью с большой буквы. Вот и я, сжившись с прошлым, получил возможность верить в правду написанного мною в «Руси».

Вы спрашиваете, что у меня построено на твердой почве источников и что — картины воображения?

Я не в силах разделить. По-моему, все правда. У меня многое осталось за страницами «Руси». Это роман. Его нельзя перегружать деталями. Каждый литератор обязан отобрать главное. Таково общее правило, но как трудно ему следовать. Когда тебе кажется, что ты все знаешь о людях, о которых пишешь, как трудно отказаться от того, от другого. И особенно трудно, когда этих людей очень любишь. Вот где приходится усмирять и вот где приходится слушаться совета. А я к тому же обладаю, в силу случайностей жизни, самым разнообразным опытом. Очень многое могу, вернее, мог сделать своими руками — нечто вроде вольного ремесленника старого типа, который мастерит с помощью простейших инструментов, которые тысячу лет не менялись. Так или иначе, но физический труд разных видов понимаю не вприглядку.

Довелось мне служить в кавалерии. Поэтому мне известно, что конем научить владеть трудно. И именно научить. Славяне умели бить стрелами с седла и в движении коня, что требует совершенства управления конем. Я охотник, и не воскресный, а затяжной. Поэтому приходится избегать соблазнов многословия.

Еще два слова об источниках. Даже иной акт за подписями нескольких лиц о приеме той или иной ценности на склад может солгать. Авторы источников были людьми. Я стремился понять не букву, а смысл, поэтому-то и употребил выше выражение сжиться, а не изучить.

Конечно, после подлинных источников меня интересовали и писания историков. Но к ним я шел уже вооруженным и здесь часто удивлялся недобросовестности патентованных историков. Например, есть такой Диль, француз, «знаток» Византии. С моей точки зрения просто негодяй. Да, именно так, по его бессовестному искажению оригиналов под точку зрения француза второй половины XIX века.

Теперь о сторожевой горе. Из-за этого Вашего вопроса мое письмо прервалось на восемь дней: я, чтобы найти наброски карт и расчеты расстояний, перерыл архив «Руси». Я давно собирался это сделать, по своему обычаю уничтожать черновики после издания книги. Может быть, неточности выражений, но точка горы значительно ниже, чем указанная Вами. Она больше удалена к югу Руси.

Вообще же как-то печально думать о том, как сильно изменяется даже местность. У меня это ощущение возникло не так давно, и это связано с возрастом: мне скоро шестьдесят.

Года два тому назад я побывал на берегу моря — разрыв в сорок лет! Вообразите, море съело метров семьдесят берега. Там, где были сады — теперь вода. И единственный уцелевший дом, по которому я мог судить, стоит уже не в глубине, а почти над водой. Сколько-то лет тому назад там укрепили берег, иначе не было бы и моего приметного дома. Следовательно, больше двух метров в году уходило. В другом месте исчезли гряды скал, которые тоже помню хорошо.

Надо Вам сказать, что в VI веке климат был в нашем полушарии значительно теплее. Первые посетители Гренландии назвали ее Зеленой землей. Ныне там подо льдом нашли следы былых пашен. В моей «Руси» я не стал делать упора на это, чтобы не придать оттенок чудесного. Но и лесов было куда больше, больше было и воды. Словом, за полторы тысячи лет меняется необычайно много. Даже рельеф местности.

Взятие Топера. И само взятие этого города, и способ — исторический факт. Удивительно, что выманивание гарнизона есть типичный, много раз повторяемый способ. Штурм стен — тоже факт. Выражаясь современным военным языком, славяне образовали две группы — сковывающую стрельбой и штурмовую. Лук был могучим оружием с дальнобойностью шестьсот-семьсот шагов. Сковывающая группа стояла под Топером на расстоянии четырехсот-пятисот шагов, что давало возможность стрелять настильно. Это можно делать лишь с довольно заметного расстояния, ибо под самой стеной образуется «мертвое пространство», туда нельзя стрелять ни со стен, ни бить в защитников. В частности, стены Топера либо не имели зубцов, или зубцы находились в плохом состоянии. Есть данные, что после взятия Топера его стены, как и стены других крепостей, приводились в порядок, реконструировались. Характерно и другое: в ту эпоху славяне довольно легко брали крепости. Собственно описаний взятия, вернее, способов немного. Но много упоминаний. В частности, Топер не был единственной крепостью, взятой славянами без длительной осады, без осадных машин, но штурмами. Безусловно одно, в каждом случае отлично действовали сковывающая и штурмовая группы. Вообще же лук был удивительно мощным и дальнобойным оружием. Он значительно превосходил ружья, и огнестрельное оружие вытеснило лук не своим преимуществом, но доступностью. Чтобы хорошо стрелять из лука, нужны были многие годы тяжелого труда, а заряжать и наводить с сошек железную трубу умел каждый. Поэтому огнестрельное оружие вытеснило лук так же, как массовое производство вытеснило ремесло, хотя ремесло давало изделия лучшего качества.

О женщинах в Византии. Ничего не поделаешь, женщины не нашли себе большого места. Думаю, что случилось так у меня лишь потому, что в ту пору женщины принимали действительно мало участия во внешних проявлениях. В частности, женщины тогда не посещали открытые трибуны ипподрома. Что же касается знатных, то они следили за играми с закрытых хоров храма Стефана.

Дух времени. Надо сказать, что знакомые мне первоисточники удивительно материалистичны, описания абсолютно лишены мистического оттенка. Вообще же я считаю, что люди того времени были более практичны, более реалистичны, чем могут нам представиться.

Разгром хазаров. Как всегда было, как всегда будет, после окончания войны или после сражения удивительно легко указывать на большие и малые ошибки сторон. Поражаешься, почему тот-то и тот-то так поступили, и хочется переделать, изменить. Отсюда большая неправда отдельных исторических произведений, и старых, и вчерашних. Тем более что я, как читатель, упорный детерминист, требую ясного последовательно-разумного хода событий. С этой точки зрения особенно любопытны военные романы, написанные штабными офицерами. Последние причесывают события с личной убежденностью, поэтому убедительно. «Книгу может прочесть солдат и сделает из нее неправильные выводы» — таков их аргумент. Сюда же относится требование обязательной жизнерадостности и уверенности в том, что лично уцелеешь. Никакой «обреченности»! Однако же, по уставу, все, идущие в разведку, оставляют документы и знаки отличия и различия, дабы и по трупу противник ничего не узнал.

Иностранцы не раз отмечали стойкость русских. Знаменитое выражение: «Русского нужно не только убить, но и повалить потом». У нас не было турниров, потому что этот цирк в латах не отвечал характеру. Иностранцы отмечали, что «русский рыцарь на турнире не щадит ни себя, ни дорогого оружия, ни коня…» (В тех случаях, когда наши где-то выступали, будучи за границей.)

Вы пишете: к чему будоражить прошлое? Единственно потому, что правда превыше всего. Война ужасна и отвратительна. Кто сеет ветер, пожнет бурю.

О названии Рось или Россь, что, думаю, одно и то же. Знаю только, что споров было много, но и сейчас для наших историков остается неясным происхождение этого слова. Мне кажется, что вполне вероятно здесь, в происхождении названий Россия, Русь, россичи или росичи, русичи и русские, наличие даже случайности. Дело в том, что как личность человека не объяснена и не связана с его именем, так и название народа… Сейчас, кажется, об этом даже не спорят. Мое предположение наименее навязчиво и согласуется с предположениями же иных наших историков.

Благодарю Вас за внимание, за труд, который Вы потратили на мою «Русь». Вы поразили меня глубочайшим Вашим вниманием к моей книге, поэтому пишу Вам, как близкому другу, и за дружбу Вашу могу Вам заплатить лишь полнейшей искренностью.

28.XI.1961

*

Милый Н. О., благодарю за письмо, за добрые слова.

…Ох, летописи, летописи. Редактор на редакторе, да, да! И толкователи «документов», вгрызающиеся в каждое слово. А слова-то и нет. Тут и случайность настроения автора, и косность редактора, а ведь редактором-то был каждый буквально переписчик, не говоря уже о редакторах, сознательно тексты исправляющих… И сенсационность, обязательная сюжетность. Эк ведь: «В году таком-то ничего не произошло». Либо: «В году таком-то была комета такая-то». И все.

Как не произошло! Хлеба родились, войны не было, хворей тоже и т. д. Я, например, убежден, что репутация новгородских ушкуйников дутая. Из сотни ватаг три набезобразничали, они же и попали «в печать». А о других девяноста семи сказать было нечего, и не сказали. Ан ведь просто: никогда бы не охватить новгородцам таких просторов, никогда не осесть бы везде, коль заметная часть из них ушкуйничала бы.

Забавное это противоречие между жизнью и обязательной сюжетностью повествований о жизни делает из последних кривое зеркало.

В бельгийской «Драпо руж» попалось мне изложение лекций профессора Иерно о происхождении человека: «Почему человекоподобный, отрасль антропоидов, сделался двуногим, освободив руки и развив череп? Изменение климата, выгнав его из тропических лесов в саванны, заставило отдельные отрасли сгруппироваться — отсюда речь, необходимая для совместных действий. И тут на чисто биологическую эволюцию прививается эволюция более значительная — культурная, социальная. Эта, последняя, не передается наследственно, как животные признаки, но ей надо обучаться. Животное приспособлено к окружающей его среде, и его детеныши носят в себе это приспособление и им пользуются. Человек же все более освобождается от среды, управляя ею. Поэтому от «гомосапиенс» человек эволюционировал прыжками и с ускорением. И если мы прекратим постоянное усилие по передаче завоеванного в области культурно-социальной, мы внезапно будем отброшены на миллион лет назад».

Как все, я склонен воспринимать так называемое чужое, когда оно формулирует нечто уже мною самим достигнутое. Высказывания Иерно не кажутся мне «откровением», поэтому я их привожу. Конечно же, усилие, усилие и усилие. «Никогда не было покоя» — таким заглавием я охотно снабдил бы свою будущую книгу, если ее напишу.

Сейчас, когда наука необычайно расширилась по горизонтали, что-либо новое надобно доказывать не десяти-пятнадцати ученым, а тысячам студентов. И повсюду стоят с поднятыми палками обличители. Вот и приходится историкам, в частности, стоять на мертвой букве документа и другим мертвым документом опираться. Один академик очень хорошо сказал об историческом романе: «Кто же, кроме специалистов, читает наши труды? Другое дело — романы. И верится им больше».

Может быть, потому верится, что романист сам себе верил?

21.XII.1961

*

Уважаемый товарищ Мамедов, Вы просите указать Вам источник или источники, которые мною были использованы для «Повестей древних лет». Сделать это для меня более чем затруднительно.

В свое время я месяца полтора, помнится, работал в отделе систематического каталога Ленинской библиотеки, пользуясь помощью специальных консультантов-библиографов. Я выписал несколько сот книг и статей на двух языках — русском и французском. Сюда входили и летописи, и монографии, и хроники, и труды как нашего времени, так и прошлых веков, приблизительно с XVIII. Последнее относится к трудам историков.

Кроме того, надо Вам сказать, что я и раньше, всю жизнь, собственно, интересовался историей и русской, и других народов. Таким способом складываются мнения, убеждения, так рисуется картина жизни прошлого в нашем сознании, путем естественной работы мысли, сопоставлений, сравнений, путем критического осознания так называемого материала с позиций диалектического материализма.

Как видите, нет такого «источника», откуда автор мог бы «взять все».

Лицо норманнов рисуют и старофранцузские хроники, и исландские саги. О быте славян и событиях в числе новейших лучшие данные в трудах академика Б. А. Рыбакова: «Ремесло Древней Руси» и др. Очень интересна «История ярла Оттара и его потомства» Гобино, не знаю, есть ли перевод на русский. Эта книга написана приблизительно в середине прошлого столетия.

19.I.1962

*

Уважаемый Сергей Алексеевич! На днях «Молодая гвардия» передала мне Ваше письмо, за которое душевно Вас благодарю.

…Моя «Русь изначальная» увидела свет по счастливому стечению обстоятельств. Случайности, особенно удачные, редки в сущности, особенно когда дело касается столь громоздкого предприятия, как книга. Ведь в самом лучшем случае — без этого слова не ступишь — рукопись проходит вполне естественную издательскую машину не быстрее, чем в два года.

Категорический императив в части современности, казалось бы, естествен: ведь искони подавляющее большинство писателей только и занималось современностью. Но если так, то к чему требование? Неужели без такого требования современные наши писатели отшатнутся от своего времени? То есть сделают то, чего никакие писатели никогда не делали и не делают сегодня в других странах? Здесь нечто для меня непонятное. Вместе с тем с других языков настоятельно переводят также и исторические романы.

А тем временем, Вы правы, в издательских планах вычеркивают исторические вещи, даже если они туда попадают. Критики же спорили недавно, что считать современностью, и согласились: не позже чем за два-три года до настоящего. Все остальное — уже история.

Сейчас я опять ухожу в историю, упрямо. У меня есть отчетливое ощущение в какой-то личной необходимости нечто рассказать, и мне от него не избавиться. Дела хватит года на три…

16.II.1962

*

Уважаемые товарищи, отвечаю на Ваше письмо по поводу «видимой» музыки[55].

Во-первых, пример из Куприна — ошибка. Бриллианты, изумруды, золото, бархаты щедро сыпались со страниц романов. Моэм вспоминает, что он ходил в библиотеки выписывать названия драгоценных камней. И т. д. К тому же и читатель тогда часто видел в жизни драгоценности. Но главное — манера, мода, если хотите. И отрывок из «Юнкеров» Куприна («…лился упоительный вальс. Казалось, кто-то в ослепительном свете огней жонглировал бесчисленным множеством бриллиантов и расстилал широкие полосы голубого бархата, на который сыпались сверху золотые блестки»…) — очень хорош не потому, что у Куприна было цветное видение музыки, а потому, что Куприн был очень талантливый писатель. Таланты умеют «обманывать». Но понимать их буквально никак нельзя. Таланты нечто умеют, а как? Сами не знают, хоть иные и склонны о том рассуждать.

Один из странных признаков таланта — неумение писать по заказу.

Писанье — дело обманное: сам пишущий не умеет отличить, когда он действительно воплощает свои «мысленные виденья» в слова и когда он просто наборщик слов. (Это не о ремесленниках, конечно.) Вдобавок, каждое воплощение в слово ниже самой мысли — видения. Некоторые из пишущих признаются, что им бывает легче писать под музыку. Но написанное ими не есть изображение музыки даже в отдаленнейшей сублимации.

Вообще же, ни в чем так не сказывается сила национального барьера, как в музыке.

Конечно, мысль (не слово, мысль и слово вещи разные) и звук, и цвет, и запах — вообще все связано. И логически Ваша затея интересна (о синтетическом чувствовании): нужно пробовать. Но Вы идете извне, так сказать, от техники к науке. Вам придется вскрыть куклу, чтобы увидеть, почему она пищит. Однако на Вашей стороне есть случайности, именно они Ваши союзники. Только они. Так как техническими методами не пройдешь в нетехническую среду.

Из Ваших пяти вопросов могу честно ответить только на часть пятого. («Возникают ли у Вас синестезии звуко-осязательные, цвето-обонятельные и др.?»)

Очень давно, в очень большом цветнике, тихими вечерами — симфония запахов. Цветы политы перед сумерками, пахнут сильно, слоями. Внизу, как басы, левкои. А надо всем — высочайшая нота чайной розы: скрипка или высокое сопрано.

Кстати, у де Сент-Экзюпери, в его «Записных книжках», есть место: «Примитивный человек, отделивший понятие «красный» от понятия «холод», произвел чистую творческую операцию, аналогичную ньютоновской и эйнштейновской. Он упростил внешний мир, закладывая данное удвоение, которое в действительности факт лишь с данной точки зрения. Оно — реальность, после того, как однажды было создано (удвоение)».

Тут есть над чем подумать.

1962

*

Уважаемый Яков Иванович! Благодарю Вас за письмо. Мне очень приятен Ваш добрый отзыв о «Руси изначальной», интересно было узнать и о том, что книга быстро разошлась. Правильнее было бы сказать не «интересно», а важно.

Одной из трудностей издания моей рукописи было искреннее сомнение редакторов в том, что книга — «слишком сложна», слишком перегружена — есть такое выражение. Мне самому, конечно, не так легко быть судьей. Надо думать, что люди пишут по-разному, иные умеют — и это отличное качество — писать, как бы точно адресуясь к определенному читателю. Другие, не задумываясь, рассказывают так, как умеют. К последним принадлежу и я. Я считаю, что надобно быть таким, каков ты есть, — таков опыт моей жизни. Как видите, нет здесь ничего оригинального, как ничего оригинального нет в моей биографии.

Знаете ли, дорогой Яков Иванович, есть даже нечто утешительное в вездесущии Ивановых. Оно ведь у нас есть целые деревни Ивановых. Без Ивановых не обходится ни один заводской цех, ни одна стройка, ни один… словом, — Ивановы повсюду. А знаете ли, что исторически русский человек никогда особо не задумывался над своей родовой кличкой? Шла она либо от прозвища, либо по пословице «по отцу и сыну честь». Вы встречали других Ивановых, так как в Скопине мне бывать не приходилось.

Конечно, мне было бы приятно, если бы Украина перевела мою книгу. Но это вне моих возможностей, тем более что я ленив и обращаться куда-либо и как-то хлопотать никак не могу себя принудить.

Вы спрашиваете, какие книги я еще написал. Лет десять тому назад вышла моя первая книжка «Энергия подвластна нам». Пишу Вам об этом, так сказать, по секрету, ибо она мне теперь не нравится, и, к счастью, ее сейчас не найти, давно истрепалась по листикам. Потом — «По следу», тоже нечто мною ныне неценимое. Обе эти книжки писались очень легко, и тогда мне было необычайно интересно, что каким-то образом получается какое-то действие, какая-то интрига. Дело в том, что никакого плана я не имел и узнавал сам, что будет дальше, по мере писания. Третьей книгой было «Возвращение Ибадуллы». Ее я сам считаю получше, чем две первые. Затем я написал исторический роман-хронику «Повести древних лет». Эту четвертую книгу я считаю своей основной. Я всегда любил историю, и не только одну русскую, всегда был убежден, что нам, русским, нечего стыдиться нашего прошлого. В последнем меня особенно убеждало знакомство с историей других стран, ибо «все познается в сравнении». «Повести древних лет» вышли в 1955 году. Еще до выхода их в свет я написал по следственным материалам роман «Желтый металл», который был выпущен в конце 1956 года. До выхода этой пятой книги я принялся за «Русь изначальную».

«Желтый металл» всячески бранила наша критика. Сам я считаю, что бранили не за то, за что можно было бы. Дело в том, что в «Металле» есть излишняя жесткость и жестокость: следствие того, что он слишком документален, слишком точен, слишком близок к фактам. Мне следовало бы глубже заглянуть в души людей, я же в отношении некоторых «героев» шел рядом со следователем и прокурором. Вот видите какой парадокс получается: чрезмерная точность оказывается неточностью.

«Русь изначальная» — моя шестая книга, ее я считаю так же, как и «Повести древних лет», основной, но «Русь» куда шире. Сам я всему написанному совершенно верю. Вообще-то все события тех лет я изучил, пожалуй, лучше профессионального историка, ибо тот не может быть таким направленным, как литератор, не может вобраться как бы в одну точку на несколько лет и заниматься лишь одним. Но ведь не в этом дело, скажете Вы. Важно, чтоб вышел роман, то есть живое повествование. Поэтому меня радует каждый читательский отзыв. Вы это понимаете, поэтому не спрашиваете меня о том, какие я «материалы» использовал? Вы правы — ведь сколько «ни используй материалов», коль не получится художественность, то и «материал» ни к чему.

Если удастся еще пожить и поработать, может быть, доведется мне как бы продолжить «Русь». Сейчас я перед этим стою, как перед горой, на которую нет дорог, хотя и кажется, что их много. Хочется порадеть нашей России, такое уж наше ивановское дело.

Ну вот, теперь Вы, дорогой и уважаемый Яков Иванович, обо мне все знаете лучше, чем из любой биографии.

Простите за некоторую несвязность письма, на такие сердечные письма, как Ваше, отвечают без черновиков.

17.III.1962

*

Дорогой Валентин, я тоже очень люблю журнал «Знание — сила». Я автор романа «Русь изначальная», редакция просила меня ответить на Ваше письмо.

Вы спрашиваете о мимах и «может ли один человек перевоплощаться во многих». Конечно, не может, если понимать буквально. То есть вот вдруг вместо меня появился другой человек, третий. И очень может, коль речь идет об искусстве, о театре, как написано в моей книге. Что же значит театральное перевоплощение? Это значит, что для глаз, для слуха является кто-то другой, чем тот, кто виделся и был только что слышен. Об этом-то я и упоминаю в «Руси изначальной».

Однако же, по сравнению с нынешним днем театра, в древности были свои очень существенные особенности. Сейчас на помощь актеру приходит разнообразная техника. В древности актер был как бы в одиночестве — все ложилось на его плечи. Тем более что театры были на открытом воздухе. Этому способствовал теплый климат Средиземноморья. Но акустика, в частности, от этого страдала. Кулис, где можно было бы переодеваться, тоже не было. Таким образом, решительно все зависело от мастерства актера, которого звали мимом. И это название справедливо, так как то, что мы сейчас называем мимикой (от слова «мим»), требовалось от актера в высокой степени. Мим был одновременно акробатом, танцором, жонглером, чревовещателем. Мим был обязан обладать необычайной пластичностью, умел изменять голос. Конечно, чтобы быть выдающимся мимом, кроме колоссальной работы требовался большой талант. Такими способами и осуществлялось то «перевоплощение одного во многих», которое Вас смутило. Но ведь в действительности один и тот же мим играл несколько ролей! Сейчас для зрителей он мужчина, через мгновение — женщина: изменилась фигура, голос, движения, и зритель, не уловив мгновения — так быстр мим, — продолжает следить за действием, которое захватывает целиком.

В заключение могу Вам сказать, что в древности было написано очень много пьес для театра. Кое-что дошло до нас, и мы знаем о высоком уровне древней драматургии. Замечательные пьесы в те годы исполнялись не менее замечательными актерами, среди которых иные достигали поистине потрясающих высот. А о миме, который бежал от Нерона, я прочел в обрывках сочинений одного древнего писателя и передал в «Руси изначальной» рассказ о нем. Так что, видите, это вовсе не фантазия.

23.IV.1962

*

Дорогой Олег Павлович[56], спасибо за письмо. Очень понимаю вашу скромность. Я сам всегда жил сам по себе и до сих пор — мне скоро шестьдесят — не искал и не ищу общения с теми, кого Вы называете знаменитостями. Но ведь я-то никак не знаменитость. Поэтому давайте попросту. В отношении «Ибадуллы» Вы полностью правы. Тогда я, житейский практик, видел в писании книг новое для меня, увлекательное занятие. Оно, к счастью, оставалось увлекательным и дальше, но, начиная с «Повестей древних лет», я искал уже чего-то иного, чем одно лишь увлечение игрой своего чувства и разума.

Теперь позвольте с Вами поспорить по поводу того, что Ваши суждения суть, как Вы выражаетесь, чисто субъективные и неквалифицированные. Здесь я сажусь на своего конька: «А, собственно, для кого же пишутся книги?»

На днях я просматривал сборник Гаршина и в его статьях о живописи, — удивительно хороших, — нашел: «…художник менее всего пишет для художника и присяжных критиков…»

Не стесняйтесь быть судьей, пишут для Вас. Право же, это так и только так. Не подумайте, что я «цитатчик». Но ничего не поделаешь, как-то неудобно умалчивать, коль твои мнения кто-то уже успел высказать. Вы очень верно говорите о разности даже стилей, которыми написана «Русь изначальная». Вероятно, это недостаток, особенно формальный. Но это мое свойство, может быть, беда моя. Как только меняется тема, непроизвольно меняется и манера изложения. Здесь я ничего не могу изменить и не могу даже стараться. Судя по отзывам моих знакомых, одним больше нравится русская часть, другим — византийская. И это меня отнюдь не огорчает. Я сделал, что мог. И сейчас думаю о том, чтобы еще что-то написать в остающийся мне уже явно отмеренный срок, не столь большой. Писать же становится все труднее, ибо, как это ни странно, научиться писать я не смог. По-моему, слова суть плоть мысли, плоть непослушная. Это знает каждый, кто когда-либо говорил хотя бы: «Я так тебя люблю, что не могу выразить».

Меня очень порадовало каждое Ваше слово, написанное о том, как Вы восприняли и что Вам дала византийская часть «Руси». Я как-то говорил молодой, искренне начинающей писательнице, что коль ее будущие книжки нечто дадут хотя бы десяти людям из тех, что прочтут, то будет это уже слишком достаточно. И это не поза, я на самом деле так думаю. Я к шестидесяти годам додумался до того, что задача всего, всего, что высказывается, не в поучениях, но чтобы читающий подумал бы о чем-то своем, увидел, что ли, нечто новое. Поэтому так дорого мне написанное Вами о впечатлениях о византийских главах…

Поэты, о которых Вы упомянули, любят говорить о власти над природой. Думаю, что в Вашем донбасском поселке — Вы удивительно хорошо нарисовали картинку — власть над природой лишь в будущем. Сегодня по московскому радио какой-то поэт бахнул: «Мозги шлифуем рашпилем языка!» Я пропустил имя и вслушался в текст только после рашпиля: пиит распространялся на тему отношений поэзии и техники.

Техник создает материальные ценности, а поэт своим языковым рашпилем — духовные. О, времена! Кстати, в дни моей юности рашпиль, по-рабочему, звался «драчевой пилой»…

28.V.1962

*

Милый Олег Павлович, большое спасибо за интересное Ваше письмо. Интересное безо всякой лести.

Ваше «язычество» совершенно замечательно. Без знания минимум двух языков, кроме своего, конечно, окошечко ныне куда как узковато. Мне поздно браться за дело, и я пробавляюсь лишь одним французским и кляну себя, что не довел лет тридцать тому назад работу над английским. И все же читаю французские газеты и нахожу интересное.

Самое же забавное в том, что основной толчок и значительное количество фактов для «Повестей древних лет» я получил благодаря французскому языку. Есть такая книга графа А. де Гобино «История ярла Оттара и его потомства». На русский язык она никогда не переводилась и мне в руки попала случайно. Не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

Вы пишете, что из Вашего города трудно судить о тенденциях развития совремейной литературы? А Вы думаете, что в Москве можно? Никто бы Вам не ответил — не по-казенному — о тенденциях. Кто-то сидит и пишет, пишет, молча, конечно. Ибо тот, кто бегает и шумит, тот ничего не пишет за неименьем времени…

Насчет причисленья меня к молодым — спасибо. И без иронии. Я ведь получился каким-то недомерком. Я пустился в это занятие в возрасте около пятидесяти. И еще лет шесть тому назад один мой приятель все острил — наш молодой, начинающий автор.

Экзюпери очень хорош, очень. Моравиа, мне кажется, помельче, Сартр не возбуждает у меня никаких чувств. Читал, два его романа. Попадался какой-то очень забавный сценарий, забыл название, о том и об этом свете. Сделано было здорово, но вместе с тем аккуратно набранные мысли классиков (древних) выпирали, хотя были вымыты и аккуратно вывернуты. Все вместе именно забавно, но и очень деланно, все вроде прочно сколочено, но такое ползучее.

Саган[57] я читал. Для восемнадцати лет замечательно, но не больше. А о вкусах не спорят. Завидую Вам, что Вам доступен Киплинг-поэт.

Рад за Плутарха. А Вы еще почитайте древних, любых. Л. Н. Толстой однажды написал, что представителя любого самого дикого племени можно за год научить управлять самой сложной машиной; но «сколько веков понадобится, чтобы поднять его сознание до уровня хотя бы Платона».

Ход интересный — на две тысячи лет тому назад и на столько же вперед, чтобы вернуться к исходной точке. Интересно, сколько геологических эпох нужно, чтобы С. Л. и прочим добраться до Эсхилла с Еврипидом?

28.XI.1962.

*

Уважаемый Сергей Васильевич, получил Ваше письмо, благодарю за него. Эк, Вы меня растягиваете, пытаете! Буду Вам отвечать по пунктам. По поводу Феодоры, в «Руси изначальной». Дан, немецкий историк го́тов (середина прошлого столетия), невольно примеряясь к нравам немецких государств того же, XIX столетия, оспаривал факт карьеры Феодоры: в голову Дана такое не помещалось. Диль, французский историк Византии, в своей истории Юстиниана произвольно отбирает из источников то, что ему нравится, а нравится ему и, следовательно, кажется достоверным лишь соизмеримое с его личными понятиями. И т. п.

Вы, как математик, тем более как кибернетик, обязаны это понять. Ибо наша ограниченность бывает результатом не нашей глупости, но также и следствием того, что среда, детство, заученное в школах, — все это как бы программирует наше сознание, мешая новому взгляду. Это не оригинально с моей стороны: вспомните известное выражение о «консервативности человеческого мозга»… Таким образом, искренность еще не обеспечивает объективности.

В «Руси изначальной»: «Не щадить невинных» и далее. Это взято мною из писателей того же века. Это не выдумка, а цитата из изречений VI века. Мне принадлежит лишь комментарий.

«Добрые правила и бесчеловечные действия». Это действительно так, ибо дохристианские императоры зачастую не заботились о словесных покровах. Впрочем, так же было и в республиканском Риме. Хотя бы во время борьбы Мария и Суллы. Без всяких покровов, например, при втором триумвирате (Октавий — Антоний — Лепид) новые друзья, чтобы «утишить страсти», выдавали друг другу собственных приверженцев. И Октавий выдал Антонию оратора Цицерона, голову и руку которого Антоний выставил в Риме на обозрение. Лишь постепенно начинают заботиться о декоруме.

Как видите, все это исторически верно, ничто мной не выдумано. Недобросовестное обращение с историей для меня одно и то же, что, например, для художника пренебрежение перспективой.

Вы спрашиваете, что мне дал мой жизненный опыт? Вот, как видите, написал «Русь», которая, оказывается, Вас волнует, которая Вам нечто дает. (Судя по письмам.) Как видите, это есть все, что мне удалось сделать — в смысле какого-то итога. А что касается живой мысли, то она не погаснет. В жизни человечества не было легких периодов. Каждому почти из нас детство кажется протекшим в эпохе спокойствия: таково мое ощущение. Дело в том, что у меня мать была сильным и заботливым человеком. Также и в том, что тогда дети не так лезли в родительские дела.

Ваш вопрос о набеге россичей. Абсолютно верно. Точно по достоверным источникам. Все до мелочей: маршрут, взятие Топера, отход с добычей. Потери же были настолько ничтожны, что о них не поминают источники, не помянул и я. Такие случаи, такие рейды вообще-то бывали. Из древней истории: фаланга в тридцать тысяч, с которой Александр Македонский отправился на завоевание Азии, вопреки всем боям, пострадала лишь от болезней при отходе из Индии, из-за опрометчивого маршрута. Из новой истории: 7 июня 1770 года Румянцев при Ларге с отрядом около двадцати тысяч напал на укрепленный лагерь. После короткого боя турецко-татарское войско в 80 тыс. было наголову разбито, Румянцеву достался лагерь со всем имуществом, было потеряно 29 человек убитыми и 61 ранеными, турки же оставили в лагере более тысячи трупов. Мог бы набрать Вам и еще кучу подобных же примеров.

Но займусь другим: именно из-за набега-похода, этих двенадцати сотен, я и задался вопросом — а как же можно было им проткнуть империю, как глыбу сыра штыком, империю, защищенную тремя рядами крепостей, регулярным войском, обладающую старой испытанной системой управления и прочее, прочее, прочее? Понятно, что этакая фигура здоровяка-славянина, сбивающего щелчком щуплого грека, никак мне не подошла. И я пустился изучать империю. И для себя, конечно, понял: и почему, и как.

В моем представлении это «почему и как» развернуто, для меня во всех главах, посвященных Византии. Я ведь реалист, кое-что понимал в военном деле, служил в кавалерии.

Итак, и здесь нет выдуманного, и здесь верно. Вы первый читатель, усомнившийся в этой части моего романа. Это не упрек отнюдь, я пользуюсь привилегией возраста, и Ваши сомнения мне, если хотите, лестны: читали Вы внимательно и на слово не верите, стало быть, все хорошо.

А вот насчет «натуралистично-трагичных», — по Вашему выражению, сцен массовых избиений — не согласен. Убийство — всегда убийство, кого бы и для чего бы ни избивали. Нечего тут приукрашивать!

…Нет, я честно, с верой в то, что это истинная правда о прошлом, писал свою «Русь». Моя «Русь» мне самому, это не парадокс, ответила на многие вопросы. Именно потому, что там есть историческая правда, «Русь» будит мысль.

Один молодой человек, ему двадцать пять лет, сказал мне, что, прочтя «Русь», он заинтересовался древними писателями — в связи с эпиграфами к главам «Руси». И еще сказал: «Я открыл Америку, оказывается, люди тогда были не глупее нас».

А коль были «не глупее», то и не беднее были чувствами, мыслями; и так называемые великие проблемы, как жизнь устроить и для чего человек на свете живет, их, вернее многих, весьма интересовали. Был другой багаж знаний. Но ведь, подумайте, является ли Солнце прибитым к твердому небу светильником, либо раскаленным шаром, либо генератором термоядерных процессов, либо на нем, как обмолвился один из наших ведущих физиков, «происходят сложные процессы превращения времени», — ведь от ответа на эти вопросы все жизненные на Земле процессы ничуть не изменятся. Подобных примеров Вы сами много найдете. Я вовсе не против науки, что Вы! И я даже ничуть не мистик. Чуть не написал — не кибернетик. У нас тут в клубе писателей были ряд зим интересные беседы-занятия. Как доходило до кибернетики, то каждый раз я скорее ощущал, чем слышал (сказать-то вроде неловко) ужасное стремление многих моих коллег к тому, чтобы на самом деле сотворили некое существо, именно существо, а не машину. Интересно, коль не трудно, напишите, что там у Вас думают. Вероятно, этакий кибернетический человек будет вполне счастлив.

Что ж, пожелаем ему не повторять ошибок своих творцов.

Вы вот считаете, что «наука несправедливо обходит молчанием главный вопрос о цели развития человека и общества». А по-моему, и наука, и все мыслители и немыслители только этим и занимались от сотворения мира. А вот что наименее известным является сам человек, это верно.

6.XII.1962

*

Нет канонов романа, подобных ключам к шифру, и нет книг, которые нравились бы всем. Роман показывает и рассказывает. Героем может быть и одно лицо, и многие лица, героем может быть народ и народы, как в «Руси Великой».

Исторические судьбы народов, исторические события волнуют, могут волновать читателя не меньше, чем судьба «сквозного героя». Романы с так называемыми авторскими отступлениями существовали и будут существовать.

Не «каноны», не присутствие или отсутствие приключений и длинной любовной интриги отличают роман от «исторических чтений», но образы, живые люди, художественность.

1965

ЗАМЕЧАНИЯ ДЛЯ РЕДАКТОРА (К «РУСИ ВЕЛИКОЙ»)

…В романе дан горизонтальный разрез определенного исторического момента по всему миру. Дело в том, что как история какой-либо одной страны, так и роман, написанные сугубо локально, обедняют прошлое. Читатель невольно путает эпохи, и так как ему всегда известнее современность или близкое прошлое, то он и сравнивает XVI век в России с XIX веком в Европе. Отсюда вопиющие искажения. Например, мало кому известно, что технический уровень России 1812 года не уступал европейскому, что русская армия, уступая наполеоновской численно во много раз, была вооружена, оснащена ничуть не хуже; а по боевой подготовке даже превосходила. Но мы судим по Крымской войне, когда уже проявилась техническая отсталость страны.

Мысль о необходимости, так сказать, «государственной» многоплановости исторического романа у меня старая. В «Повестях древних лет» и еще больше в «Руси изначальной» я начал ее осуществлять. В этой книге я взял еще шире.

Сейчас у нас большие достижения в археологии. Сейчас разрушено представление о «неграмотной» старой Руси. Сейчас летописные сведения в виде случайных для летописца упоминаниях о школах, о библиотеках, где «одних греческих книг было свыше тысячи» (!), уже не считаются недостоверными. Русь XI века получает иную, высокую оценку.

Но все это — достояние научных трудов, отдельных лекций, докладов. Широкие круги русских забыли даже такое, что авторы «Всеобщих историй», изданных в прошлом веке, безо всяких полемик, как очевидность, констатировали тот факт, что Русь в XI — XII веках была «самым культурным самым сильным государством в Европе».

Вот это-то я и хотел показать. И убежден — читатель меня отлично поймет. Хоть размах сильно уменьшен, а все же читатель увидит и услышит многое и о многом.

А жизнь никогда не была легкой.

1965

*

Уважаемый Юрий Андреевич[58], с опозданием прочел изданную АН «Историю романа». И, разумеется, все и со вниманием, относящееся к историческим книгам. Есть у нас странности, невольно подчиняясь которым я чувствую какую-то неловкость, благодаря Вас за оценку, за доброе отношение к моим книгам. Таков наш век — в мемуарах Гонкуров[59] прочел, что в то время у них даже полагалось благодарить критиков за хорошие отзывы. Вообще же, хотелось бы увидеться с Вами; жаль, что так складывается — ни Вы в Москву, ни я к Вам.

Хорош у Вас общий тон — благожелательный; даже там, где можно было б и размахнуться. Вы очень спокойны: вещь необычная. Где-то Гоголь, отзываясь о критике, говорил о «странной» раздражительности многих статей. «Странность» той эпохи была следствием необразованности критиков. Очень многие из них напоминали одессита из древнего анекдота: первый раз попав в Художественный театр, он вслух критикует актеров, дабы в нем не разгадали провинциала.

Сегодня есть и раздражительность, и невежество — последнее еще в большей степени, — но зато есть направление: очень твердо знают, кого хулить, кого славить. Я мало читал наших исторических романов, ибо построены они чаще всего на одном и том же скелете: все прошлое черно, — а коль пытаются светлить, то свет получается искусственный, электрический. Вообще же линия очернения нашего прошлого антиисторичная, антинаучная, начала чертиться в XIX веке, когда на костре борьбы с самодержавием сжигались и всенародные ценности.

Был такой самобытный философ В. Розанов, помнится такой его афоризм: «Коль судить по Фонвизину, то все мелкие дворяне Скотинины да Недоросли. Фонвизин, принадлежа придворной аристократии, смотрел с презреньем на провинциальных дворян. Но ведь на Альпы с Суворовым кто-то лазал!»

Наше положение, положение людей, пытающихся писать на исторические темы, знаете ли еще чем затруднено? Отсталостью представлений, сложившихся в XIX веке.

…Современные понятия об эволюции, генетика, биология, биохимия, атомная физика с ее особыми понятиями о пространстве… И прочее. Конечно, ответа на так называемые «роковые вопросы» нет и не может быть, но рамки раздвинулись, иные понятия стали суевериями… И коль говорить о тех коротеньких сроках — одна-две-три тысячи лет, — которыми мы занимаемся в литературе, то выходящие из-под иного пера фигуры, например диких славян, суть результат совершенной безграмотности автора.

Один из критиков упрекает меня за «Повести древних лет» — Новгорода еще не было. Это чушь, но звон идет. И дело не в Иванове, а в том, что Русь — не имеет истории: был город Глупов и ничего более. Поверьте, дело не в авторском моем самолюбии.

И вспоминаются слова Достоевского: «А власти, размахивая вслепую дубинкой, бьют по своим…»

8.VI.1966

*

Многоуважаемый Валериан Николаевич[60], так долго не отвечал на Ваше письмо по многим малым причинам и, коль быть искренним, главное — из-за большой значительности Вашего письма.

Отозваться простой благодарностью, следуя правилам вежливости, казалось мало. Вот и тянул. Так что не осудите слишком сурово.

На Византию я, когда писал «Русь изначальную», наткнулся как бы случайно. По свойствам характера моего я пишу без плана: что хочется сказать вроде знаю, а вот как? И форма приходит сама.

С «Русью изначальной» я знал, что кончу, должен кончить походом двенадцати сотен через Балканы на берег Эгейского моря. Это факт исторический, и меня поражала легкость самого рейда и его безнаказанность. Мне хотелось понять, почему этот поход прошел так легко, так безнаказанно. Хотелось понять. Чтобы понять, следовало заглянуть внутрь империи. Тут-то и пошло, и пошло. Были еще вопросы, почему христианство пришло столь поздно в Русь. И еще многое, целый клубок. До мелочей, до деталей. Например, возвращение двенадцати сотен с громадным обозом через горные места, через перевалы, через леса. Как можно насильно увлекать пленных? Шаг в сторону — и ушел, никакого конвоя не хватит.

Словом, сунул я голову во Второй Рим и вытащить назад не мог. Жадность одолела; и то хватаешь, и то. Да и понимаешь-то по-новому, недаром наша жизнь шла. Авторы были тогда интересные, а намеки милого мне Прокопия куда как понятны.

Меру я, конечно, не соблюдал. По объему хотя бы. Что за притча, книга о Руси, а наибольшая часть — Византия. Это весьма озадачивало редакторов, и рукопись шла трудно.

Из читателей меня никто не бранил, но некоторые, правда немногие, все ж сетовали: о Руси-де маловато по сравнению с Византией…

Но на читателей жаловаться мне не приходится никак. Забавно, что во многих библиотеках «Русь изначальная» исчезла. «Теряют». Библиотекарь рассказывает: «И люди серьезные. Приходят: потерял, так случилось, штрафуйте, виноват…»

А критики… Не нравится им, что мои русские не дикие. «Они ж были дикие, — мы, критики, знаем, а Иванов модернизирует, украшает». Что ж сделаешь тут?

11.XI.1966

*

Дорогой Дмитрий Иванович[61], большое Вам спасибо за добрый отзыв; хорошее читательское отношение к книге для нашего брата лучший подарок.

Вы говорите, что «Русь изначальная» не окончена. Это и верно, и не верно. Когда-то романы оканчивали свадьбой. Смерть или старость героя тоже завершают. Но ведь жизнь-то не кончается! И у меня невольно, без замысла, тем более — без какой-либо литературной теории, и получилось как в жизни.

Был такой польский романист Крашевский. Он изложил в романах историю чуть ли не всю своей Польши. У меня на такое не хватает легкости пера. Вообще-то было замечательно пройти столетие за столетием… Но мне для каждой книги нужен какой-то внутренний толчок, а вызывать его сам — не умею.

Если все будет благополучно, то в конце года, может быть, выйдет еще один мой исторический роман — о временах одиннадцатого века, о Руси молодых лет Владимира Мономаха. Годы эти были цветущие для Руси, но тогда уже жил и действовал дед Чингисхана…

7.VIII.1967.

*

Дорогой Георгий Семенович, «Русь Великая» моя… Словом, очень и очень понимаю любое сомнение, не только сомнение профессионала — вне канонов. А в остальном дело идет благополучно: читающие просто «нарушений канонов» не замечают.

А вот насчет «идеализации» дело отнюдь не просто. Такой вопрос угнетает своей сложностью. Здесь — монбланы предрассудков и всяческих условностей. Водопровод, канализации, телевизор, понимаемые, конечно, в самом широком смысле, суть ли абсолютны? Большее или меньшее их наличие прямо ли пропорционально счастью и развитию личности?

За последние года три я всё толкался в понятие «отчуждение». Помните этот термин? Он ведь разработан не только в части превращения работника в товар, но и в части стирания личности до вещи. Отчуждение есть кризис отношений с объективностью, искажение отношений с реальностью до такой степени, что человека, что личность превращают не в цель, а в средство, либо личность самопревращается в средство — одно стоит другого. Скупой рыцарь Пушкина, многие герои «Мертвых душ» и так далее суть разного рода фетишисты, «отчужденные», а некрасовская старуха, изготовившаяся к смерти до последней черточки: саван, полтина для попа — личность…

Как Вам известно, я не философ, не проповедник, но для себя мне кое-что нужно: для позиции перед самим собой. Так вот, есть такой измеритель времени истории человеков: коэффициент отчуждения. Он же коэффициент соразмерности личности с обществом и т. д. А вы говорите — ванны… Вот Вам для размышлений.

Национализм двойствен. Его нарастание — факт для меня таинственный и многозначительный. Но после того как я с последней книгой сделал горизонтальный разрез эпохи по всему миру (в книгу не все попало) — прикрашивания по сравнению с другими у меня нет: сущее и бывшее познается в сравнении с другими. В частности, коэффициент отчуждения на той Руси был куда ниже, чем в другой Европе и в Азии.

27.II.1968

*

Дорогой и уважаемый Валериан Николаевич[62], вернувшись из отлучки, нашел Ваше письмо о «Руси Великой». Начну с благодарности за общую оценку. Мне повезло с Вами, ибо если и бывает изредка такой ценитель, то он обычно не пишет — такое у нас по самому характеру нашему как-то не водится. Посему права Ваши ничем не ограничены, мои же обязанности велики, ведь Вы обращаетесь к моей совести, и человеческой, и писательской. Вторую я ставлю выше: в личных высказываниях и поступках могу действовать сгоряча и отдавшись власти собственных предрассудков. Но коль дело идет в печать, но тут уж иное… И поверьте, что в дальнейших объяснениях нет моих писательских самолюбия и упрямства.

Начну с Ярославовой «Правды». Еще В. О. Ключевский о ней сказал весьма зло: «Вот хорошо-то было, режь, грабь да плати князю». Василий Осипович — были у нас общие знакомые — любил острословие, суждения его отличались едкостью, построения увлекали блеском. Отсюда популярность его лекций, посещаемых по тогдашней вольности, со временем, «взрослой» и даже светской публикой. Но и он не был безгрешен.

Вне зависимости от его мнений, у нас нет главного — данных о преступности в XI веке. О ней мы можем строить лишь конъюнктуру на основании старых данных. По старым данным, наибольшая преступность падает на столичные губернии из-за Петербурга и Москвы. Впрочем, день на день не приходился и в столицах. Цензор Никитенко в своем дневнике поминает, что когда он в Петербурге отбывал новые в те годы обязанности очередного присяжного заседателя, то был в окружном суде занят лишь однажды — судили лакея, укравшего хозяйское серебро.

В 1900 году все окружные суды империи, рассматривающие квалифицированные нарушения, решили 37 тысяч дел, приблизительно на 120 млн. населения.

Во времена Ярослава народу было меньше раз в двадцать — двадцать пять. Сохранив соотношение, найдем, что могло быть 1400 — 1600 дел. Но простая пропорциональность несправедлива, ибо в губерниях патриархальных, Олонецкой, Новгородской, число осужденных за квалифицированные преступления было куда ниже среднего. А в них самих уезды, где было раньше крепостное право, давали заметно большую преступность, чем уезды, где крестьяне оставались «государственными». Не буду перегружать Вас дальнейшими расчетами, данными и соображениями (знавал места, где преступлений на памяти жителей не бывало). Замечу, что я убедился в факте ничтожности преступности, как явления, на Руси XI века, что проистекало из сложившихся отношений, трудности скрыться, использовать украденное или награбленное. Словом, сам быт, сама малая численность и редкость населения препятствовали развитию преступности.

«Русская Правда», закрепляя обычное право, санкционировала личную месть в форме расправы, осуществляемой самими потерпевшими на месте. Характерна оговорка: «А если передержал (вора, убийцу) на дворе до утра, то веди к князю». Таким образом, ни о какой родовой мести, вендетте, речи не было. Легализовался самосуд в горячке, в аффекте. Но коль сами потерпевшие не убивали преступника, то к чему же было князю казнить смертью того, кого помиловали обиженные? С другой стороны, разве наши суды не оправдывали убийц, признав их действовавшими в состоянии аффекта? Тот, кто однажды вошел в ограбленный дом или увидел тело убитого близкого, и сегодня поймет правоту нашей древней «Правды».

Таковы очень вкратце мои обоснования. Как видите, я полагаюсь не на авторитеты, а на собственные исследования, наблюдения. Итог — преступность в XI веке была незначительна, а отрицательное отношение «Русской Правды» к смертной казни свидетельствует о человечности обычаев.

Законодатели утяжеляют кары под давлением роста преступности — кривая ужесточения наказаний гонится за кривой правонарушений, а мягкость законов свидетельствует о мягкости нравов.

Отклоняясь от темы лишь внешне, замечу, что, следя за общим состоянием наук, нахожу весьма значительным тот факт, что нашего гипотетического предка ищут уже в третичной эре. Иначе говоря, начало начал, то есть появление человека — личности, себя осознающей, способной к абстрактному мышлению, все более отодвигается во времени. Угол подъема по отношению к горизонту делается все острее, а для коротких отрезков времени, порядка тысячелетия, этот подъем становится незаметным. Но для людей XIX века и первой четверти нашего этот подъем мнился крутым, что накладывало на оценки нашими отцами исторического прошлого окраску не всегда осознанного, но всегда искреннего высокомерия, а искренность — сила.

Вместе с тем прошлое можно уподобить инертной беззащитной глыбе. Вырубается кусок, сочтенный характерным, его отделывают, полируют: историк — скульптор. Критика источников необходима, но очень трудна. Морализировать же легко. И требуется критика самих критиков, и каждая школа обороняется, а установившееся мнение кажется незыблемым, так как забыта спорность постулата, легшего в основу.

Судить о поступках исторических лиц легко, мы без труда перечисляем их ошибки. Но забываем, что поступи такой-то тогда-то так, как мы сейчас ему подсказываем, то результаты оказались бы вовсе не теми, какие мы убежденно, но произвольно выводим из подобного нашего вмешательства: ведь мы, при всем желании, при всей нашей эрудиции, не охватываем достаточное количество связей между причинами и следствиями. Вдобавок, ничто нам не гарантирует, что даже из доступного нашему обозрению мы извлечем именно главное, не спутав его с тем, что лишь лучше видно. Вы знаете, как заманчиво прост формальный детерминизм в истории и как проблематично на самом деле хотя бы только наметить казуальность. Обычно считают причиной происшедшее раньше во времени и ограничиваются этим приемом. Я постепенно пришел к ощущению, что «простота» исторического прошлого так же обманчива, как и нынешние прогнозы. Особенно трудно уловить качество явления.

По-моему, романисту не следует выступать с заявлениями — по своей природе роман должен убеждать своей изобразительностью, позиция у автора есть, но действие развязывается по-своему.

…В действиях Ярослава, в делах таких его выдающихся преемников, как Мономах и сын Мономаха Мстислав, заметны стремления к стабилизации, охранительству, к опоре на обычаи «отцов и дедов». Нам, отправляющимся в прошлое критикам, которым известны результаты, хочется упрекнуть в невнимании к наметившимся переменам, в недостатке динамизма, в ограниченности перспективы. На самом деле, уже не Степь, а дела внутренние становились самонужнейшими. Перебирая практику правительств в разные времена, я нахожу одну и ту же доминанту: стремление опереться на установленное или установившееся однажды, желание вопреки быстротекущим для постороннего наблюдателя переменам (для глядящего в прошлое так ощутима стремительность) жестко материализовать формы, усиливать их, крепить, то есть бороться со временем, добиться остановки. Мы ясно видим, как политические деятели не имели гидов в будущее, смешивали прогнозы с планированием и были одинаково бессильны определить своими действиями качества завтрашнего дня. Отсюда являлась необходимость в теории и ее закреплении, потребность в традиции и требование верности традиции — дабы и завтра сохранить начальные качества. Даже в тех случаях, когда старое скашивалось как бы под корень, новые формы очень скоро консервировались, чтобы сохранить себя в однажды принятом виде: путем создания своей теории, своих традиций и верности им. Отсюда склонность поддерживать стабильность силой, незаметно переходящей в насилие, то есть вознесение формы над содержанием, и к подавлению того динамизма, который дал начальный успех.

О князьях: не их руководством, указаниями, мерами происходило перераспределение сил Киевской Руси, распространение ее на север и запад от днепровского пристепья, образование новых центров с их стремлением к самостоятельности от старого. Княжьи усобицы, шумевшие по верхам и так занимавшие летописцев, были не причиной, а следствием этого полнокровного перераспределения, которое к концу XII века привело к созданию более чем десятка в той или иной степени независимых королевств. Вся Русь шла на переломе, была в переломе ко дню появления монголов. Явись они раньше, в правление Мономаха или его сына Мстислава, то военная с ними игра была б, вероятно, сыграна в нашу пользу. То же было б, гадаю, и при более позднем их приходе: есть много оснований полагать, что помянутые королевства создали бы довольно быстро надежную для самообороны федерацию. Федеративность уже наблюдалась в первой половине XII века. На Западе, как Вы знаете, «собирание» происходило с многократно большей кровью и трудом, чем у нас, и наименее напряженные там «рядовые» периоды наполнены эпизодами куда более мрачными, чем самые тягостные для души события времен хотя бы Василия Темного и завершителя собирания Ивана Третьего.

Запад пользовался по преимуществу наемниками из иноземцев и своих, полностью отщепившихся. В худшие годы своих неудач Франциск I решился сформировать, и то временно, подобие национальных полков общей численностью до 25 тысяч, а ведь то был уже Ренессанс. Да и раньше ни один из европейских современников Дмитрия Донского и подумать не мог о сборе такого колоссального, по сравнению с численностью населения, ополчения — армии. Существование национальной армии — одна из характерно русских черт от истоков нашей государственности. С такого начинало каждое племя, скажете Вы. Да, но другие европейцы вернулись к этому очень поздно, с началом появления массовых армий, а мы на этом всегда стояли.

Как помнится, понятие федерации не прилагалось к былым формам Руси. Для меня же тяготение земель к собственным центрам все время просвечивает через события. Уделы не кажутся мне результатом произвольной княжьей дележки. В народной же сути видна общность целого, и не зря в те поры Киев и Новгород Великий имели не только общий язык, но и общий говор…

Пушкин весьма точен в «Истории Пугачева». Цепочка земляных крепостей по границе оседлых поселений действовала на воображение кочевников, потерявших к этому времени воинственность, так основательно, что сомневаешься, была ли она в прошлом! За этой «цепью» в сторону России — редкие города с фиктивными укреплениями, с качественно третьесортными, количественно ничтожными гарнизонишками… А гарнизоны помянутой степной линии? Пушкин не подчеркивает общеизвестное его дней: крепости были собесом для отслуживших сроки стариков солдат, богадельнями для бездомных инвалидов, доживавших свой век. «Гарниза пузатая», «инвалид без пороха палит»… И достаточно было казакам, живой силе, переметнуться к Пугачеву, чтобы пала вся линия крепостей.

Где уж было Ярославу-то силой устанавливать самодержавие — в XI веке!

Чувствую, наговорил много, не удерживая мысль в заданном русле. Пусть в «Руси» есть нестройности, в чем повинен сам автор ее, но кается он по-своему и наказанным быть не согласен: я вслушивался, стараясь уловить, но знал, что постичь так, как постигают математическую формулу, нельзя. Зато я не старался тянуть, ровнять, подтесывать, чтобы предложить некую систему уравнений, решаемых читателем.

6 — 9.X.1968

*

Уважаемый Виктор Петрович[63], прошу Вас иметь в виду, что мне уже шестьдесят седьмой год. В этом возрасте люди ожидают понимания собеседника даже тогда, когда высказывают мнения не общепринятые. Ибо в моем возрасте уже не позируют, не оригинальничают. Это вступление мне нужно, чтоб сказать, что Ваше намерение писать о моих книгах отнюдь не приводит меня в восторг. Книга стала такой же потребностью, как хлеб. Мне легко судить об этом. Начав писать в возрасте, близком к пятидесяти, я, несмотря на нынешнюю профессионализацию, остался таким же читателем, каким был. Как все, я ищу книгу, услышав от кого-то, что она интересна; как все — холоден к рецензиям, могу забыть имя автора, но помню книгу. И опять же, как все, хочу верить в правду написанного и только это ценю, а, заметив натяжки, становлюсь беспощадным. Но кто писатель, что он за человек, откуда взялся, мне безразлично.

Копаясь в книгах и биографиях, нам порой убедительно показывают, как и где такой-то писатель использовал обстоятельства личной жизни. Но ведь такое, пусть и убедительное, есть только натягивание на заранее известный ответ. Больше того, для меня, как для массы, то есть для тех, кому предназначены книги, это рассекание разочаровывает, охлаждает — и именно тогда, когда оно производится благожелательно.

Ведь от критика, который уничтожает понравившееся мне, я защищаюсь легко. Но, если заманив меня уважением к предмету, с него весьма почтительно сдирают кожу, обнажая связки и кости, мне приходится, как герою «Боярина Орши», сказать: «И вот все то, что я любил…» А единственное, мне дорогое, целое, рассыпалось.

…Действительно, зачем нам, читателям, знать, что писатель всяческий свой опыт, знания, переживания вложил, так-то и так-то их приспособив? Что мы, дурни, не понимаем этого? Но мы, читая, и думать о таком не хотим. Мы хотим правды! Мы хотим верить написанному. Нам совершенно ни к чему объяснение, что автор — бывший кавалерист, знает ремесла, бывал там-то, и поэтому ему удались, к примеру, такие-то места в «Руси изначальной».

Да, писатель обязан знать, о чем пишет. Да, великолепно, когда плотник, каменщик, кузнец, инженер, агроном и т. д. не спотыкаются на описаниях соответствующих действий, попавших в сюжет. Но еще главнее — верность живых людей, их поведения, верность, ощущаемая читателем даже тогда, когда он самолично в таких житейских коллизиях не бывал. И самый большой успех писателя достигается тогда, когда читатель уходит в книгу, забывая себя и писателя.

Сколько бы ни знал писатель, каким многоопытнейшим он ни был, все это праздно, коль ему не удается изображение, рассказывание. А как это достигается — никто не знает: я разумею систему, обучение писательству.

Есть и еще одна удивительная вещь в суждениях о литературе — язык отделяют от содержания. Но ведь язык и есть книга, нет языка — нет книги. О чем бы ни писалось, должен быть язык — эта функция мысли, ее плоть, отвечающая каждой ситуации. Здесь, конечно, легко потеряться в просторе, открытом для мысли и чувства. Скажу только, что мы все не замечаем бледной бедности речи переводного детектива, забавляясь условными марионетками. Но не потерпим, если автор на том же языке пустится говорить всерьез. Все равно, что в строй живых солдат поставить оловянных.

…Возвращаясь к теме, надеюсь, что убедил вас в том, что в моей холодности к Вашему намерению нет каприза. Просить Вас не писать — бессмыслица, ибо это Ваше право.

20.XI.1968

*

Уважаемый Виктор Петрович!

Видите ли, человек, который не только перешагнул за шестьдесят лет, но уже близится к семидесяти, производит свои оценки и переоценки так, что порой рискует быть не понятым, пусть у него еще достаточно сил. Поэтому — насчет штампов.

Каждому человеку во все времена приходится жить среди всяческих штампов. Штампом я называю здесь оборотную сторону драгоценного и свойственного лишь человеку уменья создавать традицию — передачу познанного. Но, в отличие от пережитого, от добытого нами самими, традиция, принимаемая нами на слух и память, может по законам диалектики терять свои положительные качества, костенеть или коснеть: получается штамп. Но штамп — вещь заманчивая. Он многое облегчает, объясняет, в общениях между людьми он становится не только символом — объединяющей формулой, но и средством общения, флагом, что ли, под который собираются единомышленники.

Отрицать и факт, и возможность того, что кто-то смотрит на данную вещь иначе, чем я, есть общеупотребительный штамп. И если этот человек отрицает мой штамп, то я думаю — нет, братец, ты хитришь. И разыскиваю, точнее сказать, воображаю себе обстоятельство, заставляющее его хитрить.

Есть поговорка — голодный всегда украдет. Однако же крадут не все, далеко не все голодные. Известно, что в одинаковых обстоятельствах разные люди поступают по-разному. И есть римская поговорка: равные причины не равные предвещают следствия. И есть чье-то выражение: если человек думает иначе, чем ты, это еще не доказывает, что он глуп.

Так вот уверяю Вас, что в книге меня всегда интересовала только книга, а не написавший ее. Писатель замечается читателем — я разумею «простого» читателя, то есть того, для которого только и пишутся книги, — лишь тогда, когда он, писатель, начинает врать, то есть заставляет читателя отрываться от книги либо психологическими несообразностями, либо болтовней о том, чего он, писатель, не знает, ну, и еще многими грехами…

О себе, как о читателе, скажу, что как только я начинаю ощущать «композицию», «лепку характеров», я начинаю критиканствовать.

Но ведь Вы, человек ученый, дипломированный, преподающий другим, чего доброго обвините меня в проповеди анархизма. А право же, я не проповедник. Я просто в силу своего возраста, как многие мои сверстники, проломился через штампы.

Вот Вы пишете — «неприязнь к критике» «объясняется ее невниманием». Вы судите меня по штампу, врешь, мол, ты лично обижен. Ну, а если я из тех голодных, которые не крадут? Или — вообще не голоден? Со стороны, да еще постороннему, в строю все солдаты одинаковы. Но для старшины, для взводного, для ротного они куда как разные: за полкилометра в спину узнают.

Вы, говоря о том, что сейчас у всех нет интереса к минувшему, создали себе личный штамп. Вы говорите: «Все интересуются лишь собственными страстями, своим «я». Эти «все» чрезмерно обобщены. Читатель многослоен. Книготорг дает заказы на исторические романы в количествах, во много раз превышающих посильные для издательства 65 — 75 тысяч экземпляров всего тиража. В магазинах исторический роман продается в два-три дня, в библиотеках не только читается, но и зачитывается, то есть иной читатель, ссылаясь на утрату, возмещает цену, чтоб осадить книгу на свою полку: все это известно мне не от одних библиотек, но и по читательским письмам. Не берусь определить численность тех, кто интересуется историческими вещами, но их довольно много. В библиотеках популярность создается не статьями, но читателями: достаточно двух слов, чтоб взяли книгу.

Вот так-то. Повторяю мой совет не писать о моих романах. Даю его искренне, от чистого сердца.

У меня есть правило считать каждого встречного добрым человеком, пока он сам не докажет обратного. Рекомендую и Вам это правило, с ним проще жить. Это не значит, конечно, что следует пускать в дом первого встречного, но не обязательно же считать прямую речь шифром.

Все мы, по человеческой слабости, детерминисты, хоть и знаем, как трудно, в общем-то, устанавливать казуальные связи. Европейская криминалистика установила для второй половины XIX века, что половина преступлений против собственности совершалась людьми с пустым желудком. Казуальность была очевидна, выводы просты. XX век показывает иное.

Критика, точнее, распространенное у нас литературоведение хочет изучать искусство научными методами; хотя искусство не наука, парадоксальность положения не замечается, как, впрочем, было всегда. Потому что всегда находились усидчивые, способные люди, которые писали по правилам.

Но пора кончать, так как я съезжаю в скучную, всем известную область.

7.I.1969

*

Дорогой Валериан Николаевич, очень благодарю Вас за внимание, горячо желаю Вам в наступившем году благополучия и здоровья.

Виноват перед Вами, не ответил вовремя и не поблагодарил за большое Ваше письмо, за Дельбрюка: увлекся и тем, и другим и в текучке как-то не заметил, что не откликнулся вовремя.

Удивительно, вернее, вовсе не удивительно совпадение наших мыслей с мыслями других людей о нашем прошлом, в данном случае, об особенностях «собирательства» земли, как дела собственно общенародного. Мне уже давно кажется, что происшедшее после конца гражданской войны «срастание» страны почти точно в староимперских границах свидетельствовало о большом центростремительном потенциале, созданном исторически, а не административно. Англичане, называвшие нас в XIX веке «гениальными колонизаторами», неверно употребили второе слово — не «колонизаторы», а присоединители.

Очень интересен Дельбрюк, типичный деятель того самого германского Генштаба, который должен был быть разрушен. Его анализы и критика историков-«филологов» весьма сильны, хотя, конечно, и сам Дельбрюк не защищен от критики. Кстати сказать, судя по фамилии, он, очевидно, потомок одного из дворян-гугенотов, нашедших убежище в Пруссии после отмены Нантского эдикта. Потомки этих французов традиционно служили в армии, у них был свой клуб-землячество до самого 1914 года, кажется, в Констанце, члены которого отличались непримиримым франкофобством. Такова-то жизнь…

Мне было очень дорого узнать о популярности «Руси» в Саранске. Спасибо Вам. А то, что в так называемой провинции часто думают и чувствуют напряженнее, чем в столицах, я знаю.

7.I.1969

*

Дорогой Дмитрий Иванович, большое спасибо за письмо, мне очень дорого было узнать, что «Русь Великая» пришлась по душе Вам и Вашим друзьям.

Вот Вы пишете о себе, что Вы «простой» рабочий. А чем определяется эта «простота»? Допустим, что я, литератор, не «простой» человек, а какой-то такой особенный. Но почему же тогда книга, в которой я весь, попросту сказать, выкладываюсь, Вам понятна и доступна? Больше того, Вам книга нравится, то есть мои мысли, мои убеждения также и Ваши. Значит, общего между нами очень много. Ведь в основе своей человек состоит из своих убеждений, чувств, привязанностей. И это главное.

А то, что у меня есть способность излагать на бумаге свои убеждения и чувства, которые, как мы с Вами убедились, есть также и Ваши чувства и убеждения, — то эта способность нечто второстепенное. Ибо, если бы мы с Вами различались в главном, Вы не стали бы читать мои книги, так же как никакая бригада не станет держать рабочего, которого нужно обрабатывать.

Вообще же эта наша русская простота есть вещь совсем не простая. Мне доводилось близко общаться с людьми, которые едва могли расписаться. И не был одинок, ибо меня понимали и я понимал — требуется одно: говорить по-русски.

Наш язык создали не ученые, не университеты, а наши с Вами неученые деды. И где слово — там мысль, где язык — там мудрость.

Я перед образованием преклоняюсь, однако ума ни в каком вузе не добудешь. Помните поговорку: дураку и грамота вредна.

Большое спасибо за Ваше письмо.

25.IV.1969

*

Уважаемый товарищ Абросимов, отвечаю на Ваше письмо, пересланное мне «Литературной газетой».

Разница во мнениях естественна, и это, конечно, хорошо в том смысле, что из споров рождается истина — простите тривиальность. Известно также, что можно, опираясь на одни и те же источники, делать разные выводы. Так и сейчас: Вы упоминаете работы академика Рыбакова и считаете славян VI века дикарями, я опирался также и на эти работы и не считаю, как и их автор, славян дикарями.

Мне по источникам жизнь Византии VI века представилась крайне тяжелой, если не сказать больше. Вы видите ее светлой. Но коль сам роман Вам ничего не дал, чего же ждать от письма его автора.

Мнения естественно различны. Естественно и мне стоять на своем.

Возражу лишь в одном: Вы неосновательно аргументируете цитатой с последней страницы романа. Вырвав ее из контекста, Вы придаете ей конечное значение. Но ведь следующий абзац, объясняя сказанное, говорит обратное Вашему толкованию.

Кто-то сказал: «Так же, как по двум и даже по двадцати волосам, вырванным из головы критика, нельзя судить о его шевелюре, так же по двум и даже двадцати цитатам нельзя судить о книге». Все это очень остроумно, но цитаты выхватывали и всегда будут выхватывать.

26.III.1971

*

Уважаемый Иван Васильевич[64]!

…Историки давно условились считать годом основания любого поселения первое о нем упоминание. Условность остается условностью. Археологические поиски в городах трудны, находки случайны и поэтому не всегда обобщаются. Да и само обобщение в сущности никого не интересует. Однако же даже для наибольших формалистов очевидно, что любой, впервые упомянутый в летописи город уже существовал до упоминания. Тем более что дошедший до нас путем многократных копирований документ не только редактировался, дополнялся, перерабатывался. Он, данный документ, с самого начала мог быть неполон, а какой-либо другой документ до нас совсем не дошел.

Подавляющее большинство наших древних городов было посажено с отличнейше полным пониманием значения места, что и обеспечивало им долгую жизнь. Успешно, на нужное место, сел и Мценск, существовавший полнокровно до проведения железной дороги. Реки же тогда, да и до недавнего, в сущности, времени, были куда полноводней. Маршрут первого «пути» Владимира Мономаха проходил этими местами. Еще в начале нашего века на водоразделе, за верховьями Орлицы, существовало урочище Девяти дубов, где Илья Муромец побил Соловья Разбойника: предание еще держалось! И до самой революции крестьяне, по древней традиции, спали на дубах в полатях, специально для этого устроенных, коль работа или случай задерживали их на ночь. (Древние византийские писатели говорили об умении славян забираться на деревья с помощью ременных или веревочных лестниц.) Подобное и многое другое, накопленное мной за долгую жизнь, дало мне возможность реконструировать детали прошлого с уверенностью, что пишу правду. Романисту разрешено больше, чем профессиональному историку. Но и экспертиза историков, которую в наше время неизбежно проходит исторический роман, была благоприятной для меня. Как видите, к сожалению, я не могу сослаться на документ. Но что Мценск и все мною о нем написанное — истина, на том я стою. И если когда-либо и кто-либо сумеет заняться настоящим археологическим исследованием в наших старых городах, то откроются даты и обстоятельства изумительные.

31.I.1973

*

Уважаемый товарищ Кукин!

«Советская Россия» переслала мне Ваше письмо, за которое искренне Вас благодарю. У Вас дар выражения краткого, но решительного и точного. Ценю вежливость завершающей фразы Вашей и уверяю, что письма от Вас буду получать с большим удовольствием. А вот насчет высказываний специалистов позвольте с Вами поспорить. Согласен, что дом, к примеру сказать, должна принять от строителей компетентная комиссия. То же относится и к станку, к машине. Но настоящую оценку дома даст тот, кто в нем поживет, станок оценит рабочий и т. д.

Так же и с книгой, только так. Один лет десять тому назад скончавшийся в старости литератор, живший пером с младых лет, любил, выступая, подчеркнуто зло заметить: «Я пишу не для критиков». Ему было можно говорить даже прописные истины. Я же признаюсь по секрету, что он был совершенно прав. Дело в том, что на отзывы в печати профессиональных критиков живо реагируют издатели, а не читатели; помянутый же мною писатель с издателями и критиками мог уже не считаться…

Без специалистов же я не обошелся. Мою «Русь изначальную» в рукописи одобрил один академик, единственный наш, пожалуй, специалист по древней русской истории. Его лишь смущало: не будет для молодежи скучновато? Но потом это его опасение рассеялось.

С иллюстрациями же очень трудно. Сетон-Томпсон[65], которого люблю с детства, был сам художником, сам себя иллюстрировал. С художниками очень трудно сейчас, так вам нарисуют! Общая культура у них должна быть не только высокой, но помноженной на вкус. Мне повезло, для «Руси изначальной» работал один из лучших художников[66]. Но если бы ему дать иллюстрацию в объеме, на который Вы намекаете, он просидел бы года три минимум. В таких вещах кнут не помогает, даже золотой.

23.IV.1973

*

Уважаемая Н. Я.[67]!

Очень и очень благодарен Вам за хорошие, нет, замечательно сердечные слова по поводу «Руси Великой».

Идеализировал ли я? Мне кажется — нет. Очень распространен прием характеристики: о служащем пишут, отмечая хорошие его стороны, но, памятуя, что вполне хороших людей нет на свете, стараются — для правдоподобия — отметить и нечто отрицательное, хотя бы: не всегда выдержан, недостаточно требователен и т. д. Но годится ли такое для романа? Некоторые писатели так и поступают: дозируя сахар и желчь. Чаще же современный исторический романист как бы упрекает былых людей за недостатки их общественного устройства, быта и так далее, выставляя на первый план «дурное».

Ни о том, ни о другом, ни о третьем я и не думал. Я вообще не задавался какой-либо специальной установкой. Писал то, во что верил и что было проверено опытом личным. А опыт сохранял ощущения и впечатления от личностей, от образа человеческого. А не от рук с плохо промытой грубой кожей, с обломанными ногтями. И даже не от грубого, непривычного уху слова. Такое слово, примелькавшись слуху, не слышится, ибо доходит смысл речи. Вот приблизительно кухня, через которую проходило мною написанное.

Мы склонны переоценивать наши ванны, машины и весь реквизит нашей цивилизации. Но люди в домотканой одежде могли быть, — и были, — во всяком случае, не меньше нас. Я не воспеваю буколику — каждому веку свое. Но худо тому веку, который смотрит в прошлое с катарактой высокомерия.

Позвольте кончить упреком. Вы написали о себе — инженер, это хорошо, ибо хоть что-то дает. А вот о своих имени и отчестве Вы изволили забыть.

Искренне Вас уважающий.

22.VIII.1973

*

Уважаемая Нина Яковлевна!

Не приписывайте моей фантазии «обилие бытовых деталей», просто-напросто я многое помню: перемены прошли и продолжают идти на моих глазах. Сначала — как бы медленно, а потом — обвалом.

Один из знатоков Древней Руси при мне объяснял художнику, как ему рисовать одежду русских VIII — IX веков: «Они одевались так же, как некрасовские мужики». Этот историк лет на десять моложе меня, иначе он сказал бы: «Как наши мужики до революции». Конечно, за исключением немецкого картуза, появившегося во второй половине XIX века, и некоторых других мелочей, не меняющих общий облик.

Вообще же у меня есть убеждение, что я не выдумываю, а восстанавливаю. Я встречал в местах глухих людей неграмотных, но обладавших выдающимся умом и характером. Ведь образование ума не придает, для получения степени нужны память и усидчивость.

Я очень хорошо могу объяснить, исходя из условий общественных укладов, почему в прошлом люди не занимались техникой, которая на протяжении жизни двух поколений, моего и моего отца, который родился в пятидесятых годах прошлого столетия, приобрела такое значение. Как пример — Гончаров сто двадцать лет тому назад проехал с берега Тихого океана до Москвы, кутаясь в мех диких зверей, в санях из дерева, на лошадях, то есть так же, как гунны или, гораздо позднее гуннов, монголы. И отличнейше себя чувствовал, и был человеком высокой культуры. А я все же не понимаю, почему люди, владевшие ремеслами в степени, позволявшей производить высококачественные вещи с помощью довольно примитивных инструментов, и обладавшие отличным знанием «сопротивления материалов», не хотели техники?

Нет, нет, все объяснения мне известны. И все же — я не понимаю… Яснее мне выразиться трудно, ибо мое непонимание не рассудочное, а эмоциональное, что ли. Так ли, иначе ли, но как мне кажется, расточительное обезьянье потребительство, охватившее весь мир, оказалось явлением неожиданным, никем не предвиденным. Ремесло не угрожало человечеству, а техника? Пока она наполнила нашу жизнь массой облегчающих нас, но плохих вещей.

Не подумайте, что я против техники, вроде Морриса и Рескина в прошлом веке. Я ведь толкую лишь о том, что люди прошлого отлично делали то, за что брались. Кирпич из напольных печей так же, как из более поздних, гофманских, по качеству был куда выше нашего: старые строительные нормы определяли разрушение открытой части на миллиметр в столетие. А ведь весь обжиг мастера вели без каких-либо мерительных инструментов, даже без часов — говорю не со слов, я это сам некогда видел.

На днях «Известия» писали об усадке на два-три номера наших фабричных валенок. Я помню время, когда ка́тали, по-нашему, а по-уральски и сибирски пимокаты, кочевали по деревням и катали валенки из «хозяйской» шерсти, прочные и без усадки. И т. д. и т. п.

Получил, не закончив этого, Ваше письмо, большое и очень интересное, по поводу двух других романов…

Византия в «Руси изначальной» появилась как бы сама собой. Я не умею строить планы, меня ведет работа. Начиная «Изначальную», я знал, что закончу походом двенадцати сотен, которые дойдут до Топера: это факт, хорошо описанный византийскими историками-современниками. Но я захотел понять, и это увлекло меня в поисках сути: почему такие набеги были возможны?

3.X.1973

*

Дорогой Леонид Дмитриевич!

Ваше определение «исследование» заставило меня сказать, во-первых, самому себе: что я узнал из «Руси», что я понял.

Понял, что такое литературный натурализм. Оказывается, это не изображение так называемых некрасивых сторон жизни: я никак не мог понять, почему Золя приклеили, как нечто отрицательное, ярлык «натуралиста». Теперь для меня натурализм отрицательный есть столь точные приемы художества, что они препятствуют нам видеть человека в человеке, если последний, например, не схож с нами привычками.

…Научившись читать писателей того времени, я понял одну капитальную вещь: западноевропейские ученые — наши за ними, — увлекшись классиками, поняли буквально и метафоры поэтов, и образы прозаиков, и манеру высказываться, никогда не рассчитанную, как у нас всех, сколько-нибудь на широкую популярность.

Так мы родили псевдомир. Так мы остранили людей прошлого. Особенно — французы XIX века, где классическое образование в костях, как ныне стронций 90.

Наполеон возил в походы библиотеку из древних авторов не в поисках военного и гражданского мужества, но потому, что он практически возрождал Римскую империю: Франция — Рим экономически питается за счет ограбленных непосредственно (добыча солдат и контрибуции), а затем высасываемых провинций (континентальная система и военные заказы). А дамы с кавалерами рядятся «по-римски» и наполняют речь цитатами! «Наполеоновская легенда» — чушь, дело было куда серьезнее, не сломай себе шею император.

…Нужно уметь — или хотя бы стараться — переводить речь прошлых веков. Почему папуасы Маклая говорят хорошим русским языком, а наши предки дурачатся, унизительно ее коверкая?

По всему этому было бы оскорбительно — мертвые беззащитны — мне в «Руси» описывать загрубелую кожу тел, черные ногти с заусенцами, хватанье еды руками и тысячи других вещей, которые были, но которых не было… Говорить о них — ложь, клевета. Нужно быть очень осторожным с духом эпохи.

Исторически-реальная «чистота духа» моих славян существовала в силу общности привычек, взглядов, быта. В силу отсутствия разделения труда — не было господ, следовательно, не было и подчиненных в позднейшем смысле слова, что еще важнее. В силу единства: более одаренные, более сильные духом не перемещались в оторванные сословия, но оставались рядом. Тем самым они повседневно и — очень важно! — невольно, то есть незаметно, не принудительно, без насилия, без поучительства, обогащали других наидейственнейшим личным примером.

Я идеализирую? Нет, таков естественный, исторический этап. Так было — таковы люди. Подлинная общность людей есть великая сила на трудных поворотах жизни.

VI век, век начала так называемых «средних веков», оказался фатальным для соединений людских, уже расслоенных, уже разделенных и еще не соединенных (как империя) узами государственной организации. Не случайно история во взятой мною эпохе выбросила за свой борт без следа гуннов, вандалов, италийских готов и сколько других. Такова будет участь хазаров, уничтоженных (не физически) Святославом. Такова была участь стольких народов-объединений, что кружится голова, когда их тени мелькают вдали!

Организация общности. В ней объяснение успехов македонцев в Азии: сариссы пяти-шести фаланг (30 тысяч пехоты) с помощью трех-пяти тысяч латной конницы протыкали, как масло, многомиллионные империи, которые выводили в поле одновременно армии в несколько сот тысяч. Армии? Разъединенные внутренней рознью ополчения, насильственно согнанные в поле!

По той же причине несколько сот испанцев Кортеса разбивали десять — пятнадцать тысяч мексиканцев в открытом бою. Словом, история еще ждет материалистического освещения не в догмах — в образах. Здесь подлинная целина, менее известная, чем обратная сторона Луны.

Начатки нашей истории совершенно не известны: до самой революции на них лежал не столько правительственный, сколько внутренний у авторов запрет предвзятости. Благодетельность влияния Византии (церковно-моральную) признавали не только ученые верующие, но и атеисты-моралисты. Гегельянцы оправдывали все существующее. Политики мечтали о Константинополе. Другие, в борьбе с монархизмом, топили свои печи всем подручным материалом. И все верили в чудо: Киевская Русь, самое в свое время сильное и культурное государство в Европе, явилась сама собой, на пустом месте… Именно так.

Теперь кое-что о том, что я узнал:

1. Автору «Слова о полку Игореве» мой Всеслав, его близкие, его преемники и дела их были известны, так сказать, поименно. О них, о делах общеизвестных, он без пояснений (все знают) думал, говоря: «…времена первые, первых князей»…

2. Киевская Русь, по причине большой своей силы и большой (мнимой) безопасности, распалась на уделы и — пала перед монголами. Приди они раньше на три, на два, может быть, и на полтора столетия — они были бы биты!

3. Еще о новых моих познаниях: глубока была историческая щель между нами и Западной Европой. Как сейсмический сброс, который, по меридиану Челябинска приблизительно, отрывает фундамент Урала от ЗападноСибирской низменности. Мгновенный сдвиг дал некогда разницу в уровнях на семьдесят метров. Поэтому так резко меняется картина после пересечения Урала.

Без мистики, без сравнений. Пусть Иван Грозный считал себя потомком Октавия Августа: нет, настоящие наследники Римской империи были только на Западе. С IV — V веков отливающиеся в Византии формы бюрократически-теократического государства оплодотворяют Запад. И до сего дня.

С некоторым опозданием Рим, описав на карте кривую, пришел к западным славянам, и они оказались по ту сторону щели.

Запад. Раннее, не прерывавшееся до конца XVIII века закрепощение: виллены, арендаторы. Жестокие, бесчеловечные формы, каких никогда не было на Руси. Владетели продают подданных в солдаты за границу. Суды во Франции Людовика XIV получили приказ как можно большее число здоровых мужчин осуждать на галеры: Король-солнце создавал флот.

До 1789 года соляные откупщики держали специальную полицию, разыскивавшую контрабандную соль (с правом входа во все дома в любой час), и писцов-учетчиков каждой семьи. Кто не выкупал годовую норму соли — тюрьма, галеры. Непокупка — улика. После революции 1789 года приверсальские поселяне, ранее принадлежавшие короне или сеньорам, истребили громадное количество ненавистной королевской дичи. Процветая в заповедниках, дичь беспощадно травила окрестные поля. А тронь — тюрьма за птицу, галеры — за козулю, рецидивисту — виселица. Мягчайший и порядочнейший из Людовиков — XVI — стрелял за утро сорок — пятьдесят одних куропаток. Из тогдашних ружей!

4. Крещение Руси произошло в годы упадка Византии. Существует немало христианств. Легче постичь отпечатки народов на исламе. Есть и было несколько исламов. Арабо-берберский, утихнувший, только сейчас начавший воинствовать, но он — предлог ныне. В прошлом веке он был утешительно мягок. Его обаянию поддаются два француза, писатели и моряки, кончающие жизнь мусульманами — П. Лоти и Клод Фарер. И в том же XIX веке ислам казанских, пензенских татар, среди которых панисламитская пропаганда была начата бухарскими муллами только в конце прошлого века. Эти татары были верными солдатами в русских войсках во время войн с турками! Очень своеобразен был индийский ислам, мягкий, добрый, вдруг вспомнивший о необходимости истребления неверных лишь при разделении Индии и Пакистана. Но здесь некоторые признаки истории новейшей, наступающей…

5. Итак, русское православие совсем не французское, не романское, не германское.

Принятое у нас на относительно религиозно-пустое, — но морально туго наполненное! — место, наше христианство питалось Новым заветом. С Никона — не слишком охотно — начали заглядывать в Ветхий в поисках поучений.

В России так и не создавалась стойко-наследственная аристократия… Но необычайно широка тема подыскания несходств. Отмечу лишний раз: чрезвычайно многое у нас сложилось по-иному, на что были солидные материальные обстоятельства. Даже монгольский утюг не разгладил.

Уж очень много было и места, и корма. Совсем недавно охота многих кормила мясом, одевала, обувала. До самой первой войны иные пограничные заставы отказывались от мясного довольствия (деньги шли в кассу заставы), и охотничьи команды в два-три солдата круглый год снабжали мясом трех-четырех офицеров и полусотню команды.

Люблю мелкие, но сочные примеры.

6. Рим — Византия поздно заглядывают к нам. Явственно лишь при Иване III двор начинает ощупывать идеи автократии.

Уже тысячелетье прошло, как на Западе потомки вольных германцев, готов, франков, англов, норманнов, саксов и прочих прочно закабалили одни других. А у нас лишь Годунов, пользуясь разрухой и деморализацией — наследье Грозного, — обращается к Византии: вольные крестьяне делаются «приписными» к земле.

Традицией Годунова энергичнейше пользуется Петр I.

За Петром I Екатерина II, любившая «заглядывать в наследие великого императора», доводит принудительный труд до кульминации. Но и она не может охватить окраины.

7. Крещению Руси предшествовал полуторатысячелетний контакт с Элладой; со средиземноморской цивилизацией вообще. Давным-давно восточные славяне «открыли» Рим и были им «открыты». Так почему же такая постоянная внутренняя враждебность (воевали реже, больше торговали-общались) у наших предков к Византии? Было же нечто отталкивающее наших предков, которые, думать надо, были столь же любознательны и так же людей не чурались, как их потомки?

Для меня древний Днепр добр и светел, что далее к югу, то темнее. Пусть читатель будет думать, ощущать то же самое. Лобовых ударов с поучениями я что-то стал бояться.

Дело в том, что все это не по заказу, разумею — не предвзято. Но по-земному. Исходя из дел и результатов дел.

…Вы меня извините, дорогой Л. Д., за беспорядочность этого высказывания. Что поделаешь, тут нужен трактат. Очень трудно. Я начал писать после первого разговора с Вами — мне, видно, понадобилось обращение, а не так просто, в пространство. Я Вам доверяю, поэтому, думаю, и вышло так, необдуманно, неотделанно. А может быть, так и нужно? У меня было почти все написано, когда Вы сказали, что Вам хотелось бы знать, чего я хочу.

Помочь кому-то задуматься. Хоть немного, хоть нечто посеять в подсознательном. Это, я понимаю, и заносчиво по мысли, и нескромно сказано, но не умею сказать иначе.

ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ПЕРЕД БУДУЩИМ

*

Мои рассуждения о книге В. Н. К.[68] есть размышления, но отнюдь не критика. Меньше всего я хочу упрекнуть в чем-то издательство или редактора.

Коль говорить о «беде», то она связана с другим, и она общая.

Если Философ (с большой буквы!), умея мыслить крупными категориями, умеет также и помещать категории в план всегда человеческий, то мы, люди малых калибров, давимся крупными категориями. И наша мысль постоянно срывается с человеческого плана и упадает в пустоту. Доказательство заключается в том, что из заявлений и утверждений, сделанных в подобных срывах, можно делать выводы, совершенно неожиданные и вовсе нежелательные для сорвавшегося философа. Этим-то я и занялся в прилагаемом этюде, весьма себя ограничив, ибо предложенный мне В. Н. К. материал я использовал на один-два процента.

Такому же рассмотрению можно подвергнуть весьма и весьма много других подобных книг. Они — свидетели своего времени, времени смуты умов — в результате лавины научной информации, которая нас расплющивает и увлекает куда-то. И мы на ходу стараемся выхватить из лавины что-либо новое, дабы ввести в наше миросозерцание.

Факт вылета за пределы зоны земного притяжения произвел переворот среди популяризаторов. Больше того, я знаю людей, которые видели угрозу в «лунных утопиях» и требовали ограничиваться тематикой перспективных планов научных институтов. А теперь они не только читают «невероятную фантастику», но и сами грешат ее сочинительством. Но это — мелочь. А вот как обрабатывает эта самая космическая тема наше сознание? Или — атомно-термоядерная? Каково качество этой обработки нашего общего сознания, в том числе и моего? Не знаю. Следить посредством собственного сознания за этим же самым собственным сознанием, если и возможно, то, вероятно, так же трудно, как тащить себя за волосы из воды.

Когда-то давно один остроумный знаток математики говорил мне, что сущность вычислений сводится к следующему: к равным можно прибавить или вычесть равные, равные можно помножить или разделить на равные, и равенство не нарушится.

А я говорю себе: Природа не обладает ни цветом, ни вкусом, ни запахом. Все, что я вижу, чувствую, слышу, все образы, рожденные контактами с Природой в моем сознании, суть только человеческие. Из них сложена человеческая Вселенная. У таких близких к человеку существ, как дельфин или горилла, совсем другая Вселенная, и человек не мог бы в ней жить, вселенный какой-либо чудо-наукой в их тела. Бесконечно далека от человека Вселенная насекомых и растений. И уж в совершенно иной, по сравнению с нашей Вселенной, обитают вездесущие народы одноклеточных. Нас всех разделяют не пороги, а стены, хотя все мы — земные, хотя все мы, населяющие Зону Органической Жизни — биосферу, — нужны один другому. Так нужны, что человеку не прожить, например, без бактерий, способствующих усвоению пищи, и не вырастить без помощи других бактерий злаки для своей пищи.

Человеческое стремление знать неутолимо и органично, иначе мы не познали бы даже силу камня, привязанного к палке полоской сырой кожи — первой мотыги, первого топора. И первого копья, воткнутого победителем в побежденного.

Несколько лет тому назад известнейший писатель сказал, что «человек создан для счастья, как птица для полета». Но птица большую часть своего времени проводит на земле, а слово «счастье» не входит в научный словарь.

Если вернуться к «беде», с которой я начал, и к «потоку информации», то он действительно способен выбивать нас из плана человеческого в план научно-технический, что человеку в нем становится неуютно. Как-то перестаешь думать по-человечески.

Лет сорок тому назад М. И. Калинин, выступая перед молодежью, выразил мысль, что не столь важно знать все съезды, как уметь философски мыслить. Перефразируя, я сказал бы: важно постичь науки, но еще важнее уметь переводить достигнутое в человеческий план.

Наука есть величайшее благо, которое без «поправки на человека» способно превращаться в злейшее бедствие.

В книге В. Н. К. постоянно и в разных контекстах употребляются термины — предвидение, предсказание, прогнозирование, научное предвидение. Сегодня эти слова стерты и обесценены бесконечными неквалифицированными повторениями. В. Н. К. следовало бы начать с объяснения, как он сам понимает эти термины и будущее время, к которому они относятся.

В моем этюде «О политическом предвидении» я старался обосновать следующие положения:

а) будущее, в каком бы то ни было физически-естественном образе, не существует и поэтому не может быть, как несуществующее, «увиденным», «прочтенным»;

б) наша наука основана на наблюдениях, опытах, экспериментах над существующим: будущее, как несуществующее, не может быть исследуемо научными методами, поэтому нельзя говорить о научном предвидении;

в) политико-социальная модель организует волю людей, указывая им цели, для достижения которых люди стремятся осуществить модель, и воплощение модели есть результат человеческих усилий, а не результат «предвидения будущего» авторами модели.

Из-за стертости слов, из-за неквалифицированного употребления терминов мы постоянно, в речи и в сознании, смешиваем — и подставляем одно вместо другого понятия — предвидение, предсказание, провидение, прогнозирование (по-русски — предзнание) с понятием «планирование». Из-за этой путаницы мы склонны принимать планирование за предвидение, и нам свойственно видеть в удачном осуществлении планирования (особенно крупного масштаба) — провидение, предсказание.

В. Н. К. говорит в своей книге о прогнозировании будущего, которое «становится неотъемлемой частью деятельности современного общества».

Замечу, между прочим, удобство иностранных словечек. Если бы вместо прогнозирования В. Н. К. взял русские эквиваленты, например предвидение, или перевел прогнозирование как предзнание, то приведенная цитата выглядела бы особенно забавно.

Но если устранить путаницу в терминах, заменив прогнозирование планированием, то «дефицитную информацию» о будущем, о которой говорит автор, можно было бы, казалось, получить, начав с вычисления результатов устремления в будущее всего пучка плановых лучей через год, два, три и так далее.

Конечно же, В. Н. К. не так наивен: тут же, на следующей странице, он говорит о теории вероятности в применении ее к естествознанию, какая теория «охватывает все виды области современной человеческой деятельности». Терминология и здесь хромает: теория вероятности не «охватывает», а, по В. Н. К. же, может объяснять. Но не буду отвлекаться. Замечу по существу, что В. Н. К. совершенно справедливо отмечает, что «любой прогноз является (только! — В. И.) вероятностным и чем более конкретен прогноз, тем выше степень его неопределенности».

Отсюда можно заключить, что поведение людей, по В. Н. К., «прогнозируется» с высокой степенью неопределенности. А так как состояние общества и выполнение планов зависит от поведения людей, то как быть с «предвиденьями», «предсказаниями»? Об этом В. Н. К. как будто бы не думает, ибо сказанное им о теории вероятности он подтверждает и развивает на общих примерах из… космологии!!

Но человека В. Н. К. не забывает, говорит о «динамичности научного прогноза», который «должен постоянно уточняться, представляя собой цепь последовательных, все более точных приближений, проверяемых практикой, опытом».

Следовательно, прогноз, составленный сегодня, завтра исправляется фактами, выявившимися завтра. Исправленный завтра прогноз исправляется в свою очередь фактами, давшими о себе знать на третий день. И так далее, до бесконечности или до какого-то условного дня? Но подобная практика выглядит подтасовкой, для чего? Для спасения репутации прогнозиста, что ли?

Таков результат терминологической путаницы, результат, надо сказать, не только нелепый, но и, в своем роде, даже опасный: многократно подчищенный «прогноз», сто раз подогнанный под действительность и волей правщиков превращенный в описание действительности, продолжает слыть прогнозом, предвиденьем, провиденьем. Настоящее шаманство!

Насколько проще и здоровее называть вещи своими именами: есть планирование, краткосрочное и долгосрочное, без которого общество не может обойтись. Если хотят говорить о прогнозе, то под ним нужно разуметь не предзнание, а размышление о возможных последствиях нынешних действий, без чего общество тоже не может обойтись, и такое размышление мы обязаны опирать на все доступные нам объективные данные. Политически-социальная модель есть необходимейшая программа общественных мероприятий, вызываемая ходом Истории.

Реализуясь, социальная модель, как и планирование, вступает во взаимодействие с неограниченно большим количеством разнообразнейших и сложнейших обстоятельств — с Жизнью, и через это взаимодействие складывается будущее.

Большая беда В. Н. К., что меньше всего он интересуется человеком, рассматривая его как робота, который будет исправляться селекцией, а недостатки психики и характера этого робота будут «точно и избирательно» корректироваться «разнообразными химическими препаратами».

Автору книги как будто неизвестно, что общество очень давно занималось искусственным отбором, селекцией не только в растениеводстве и скотоводстве, но и в собственной среде. Бывало даже, что скотоводческие опыты переносились в общество прямо. Так, издавна бык, с его воинственным характером, превращался в кроткого рабочего вола. Тот же метод в Персии, Византии, Китае, Турции и некоторых других странах применялся и к людям. И так как, по тогдашним научным теориям, «холодный ум» евнуха был надежнее мужского, то в некоторые периоды истории указанных стран именно евнухи оказывались высшими сановниками…

Автор декларирует бесконечность расширения знаний, и через некоторое время его потомки будут не в восторге от кругозора своего предка. Но сам он смотрит в прошлое с дешевым высокомерием. Да, была у русских поговорка: от судьбы не уйдешь. Но говорили и — каждый кузнец своего счастья. Древние славяне вообще не признавали фатальности. Русское православие давало свободу воли и выбора между полюсами рая и ада, тот или иной удел был не предначертан, но обусловливался свободной волей. Фатализм ислама не помешал арабам стремительно распространить свое политическое влияние и культуру от Испании до Инда.

Будущее науки… Размышления В. Н. К. таковы по своему антигуманистическому строю, что пора спросить, наука для человека или человек для науки?

Да, конечно, наука значит бесконечно много, да. Но в какой мере? Наука — не подобие Америки, которая не так давно не существовала в сознании европейцев. Наука есть продукт человеческого творчества. Преклоняться перед ней — быть дикарем, который обожает собственноручно отесанный кусок дерева. Технократия, наукократия — религия дикарей нашей современности.

Что для человека будущее? В какое будущее тянулся, тянется и будет тянуться «заглянуть хоть одним глазком» человек?

В свое личное будущее, в которое входит судьба круга близких ему. Но ведь вот парадокс — каждый знал и знает: смерть ждет, она неизбежна, и к чему же торопить годы? Не лучше ль не заглядывать в грядущие пути, коль каждый из них, каков бы он ни был, заканчивается тупиком?

Нет. Мое человеческое «я» в нации, в созданном нацией государстве, в человечестве, наконец. Пусть парадокс остается парадоксом, но слова дряхлого человека — «я хотел бы дожить, чтобы увидеть», — не пустая фраза. Общности осознаны давным-давно. Давным-давно наши предки удовлетворяли свой голод по жизни и побеждали свой страх перед смертью, трудясь для рода-племени и кладя свою жизнь за род-племя.

Однако ж, чтобы жить в человечестве, человек не может и, вероятно, не должен превращать себя в бесстрастную машину, безразличную к себе, регистрирующую внешний мир, в машину, которая собирает факты, изучает факты, делает выводы из них.

Человек не может преобразить себя в машину, но обмануть себя и стать уродом-оборотнем он, несомненно, может.

Но что бы человек ни сотворял с собой, он глядит на мир через себя, и взгляд его окрашен цветом его личной жизни. Чем темнее и бедней она, тем мрачней и тусклей видится ему внешний мир. «Что пользы человеку, если весь мир приобретет, а душу свою потеряет» — такое было понятно уже давно.

Будущее — будущее людей, а не наук. Больше счастья или меньше? Что науки разовьются, это мы знаем, это очень интересно, это великолепно. Но нам известно также, не в упрек наукам, что «и через золото слезы льются».

Не только творимое потоками информации ощущение быстрого нарастания политического напряжения (лет сто тому назад в Европе узнавали о событиях хотя бы в Азии месяца через три, в момент их завершения: информация была исторической; сейчас мы, узнавая в тот же день, сопереживаем событиям во всем мире), но и создаваемое техникой, среди многого другого, глубокое изменение отношений между человеком и трудом, способствуя тревоге, увеличивает желание «заглянуть в будущее».

Наши подлинные проблемы суть проблемы человеческие, и «цвет», «окраска» общества, создается отношениями между личностями. Я уже говорил об изменении отношений между человеком и трудом. Здесь дело может оказаться трудней, сложней, чем такие капитальнейшие общественные факторы, как справедливое место трудящегося в обществе, оплата и условия его труда и прочее.

Дело в том, что человек с простейшими инструментами в руках в несравненно большей степени проявляет в труде свою личность в гармонии со своим телом, чем у станка-автомата, за письменным столом и так далее. Длинный путь своей эволюции от зверя — сотни тысячелетий и десятки тысяч поколений — люди прошли именно с простейшими орудиями в руке. Изготовление простейших орудий и пользование ими вместе с сообразительностью требовало также силы, ловкости, здоровья тела. И естественно — биологический отбор, осуществляемый природой, как бы сливался с отбором искусственным, который всегда совершался в обществе, начиная хотя бы с родовой ячейки. Уже сейчас техника сделала для большинства из нас тело чем-то второстепенным, и что нам делать с нашей несовершенной, эволюционно незаконченной плотью?

Слишком много встает проблем, а ответов нет. И то, что мы сегодня «знаем в четыре раза больше, чем в 1948 году», помогает больше выявлению новых проблем, чем разрешению «старых» по времени их появления.

Очень уж не просто заниматься арифметическим сложением науки с человечеством, людей с машинами, аршина с пудами. Сумма не получается.

…В науке правильно поставленный вопрос уже оказывается немалым достижением. И мой единственный деловой упрек автору книги сводится к тому, что он, по-моему, упустил из вида необходимость начать работу с тщательного уточнения терминов. В книге, назначенной широкому читателю, такое введение в тему увлекло бы не только читателя. Сам автор уточнил бы реальные возможности работы и поделился бы, вероятно, интересными размышлениями о возможных путях будущего науки, тем самым пробуждая мысль читателя.

*

Стремление проникнуть в будущее, чтоб знать, что нужно делать сегодня, есть насущнейшая потребность мыслящего человека[69]. Для вполне трезвых людей античного Средиземноморья в течение нескольких столетий Дельфы были консультативным центром, куда обращались за помощью при решении важнейших государственных дел: следовало правильно сформулировать (запрограммировать) вопрос и уметь столь же правильно прочесть ответ, выданный Пифией.

Римляне, люди необычайно практичные, предваряли решающие акты государственной деятельности гаданием на внутренностях жертвенных животных, чему обучался каждый магистрат и военачальник.

Не увлекаясь обзором древних приемов предвидения будущего, отмечу, что каждый народ на всех стадиях своей исторической жизни не только изыскивал такие приемы, но старался сделать их научными, то есть включить их в общую систему своего миропонимания, объектизировать их.

Приемы, применявшиеся на Руси, носили характер частный, бытовой: улавливание примет, вольное истолкование чего-либо необычайного. Систем же предвидения не было, что объясняется чертами национального характера. В этой связи можно напомнить о раннем наблюдении, высказанном византийским историком Прокопием Кесарийским о том, что славяне: «Судьбы не знают и вообще не признают, что Судьба по отношению к людям имеет какую-либо силу…»

В раннем европейском средневековье начала складываться наука предвидения будущего по расположению созвездий — астрология, которая опиралась на «герметические» науки, то есть на закрытые тайные учения о сущности и строении Вселенной, получившие позднее общее название оккультизма, магии. Адепты этой науки, наряду со стремлением развить тайные внутренние силы человеческой личности, вполне искренне сочли возможным вычислять будущее астрологически или «видеть» его посредством магических операций.

Людей нашего времени часто терзает столь же острая потребность заглянуть в завтрашний день, как терзала она двух римских консулов, которые вглядывались во внутренности жертвенных животных перед битвой под Каннами.

Истоки настоящего и будущего заключены в прошлом. Эта мысль высказывалась очень часто и на всех языках. Вряд ли найдется человек, отрицающий связи между событиями. Не претендуя на роль провидца, я пытаюсь примерить сегодняшние тенденции к будущему, приблизительно так же, как поступают при выборе площадки для строительства: улягутся ли проектируемые сооружения на этом месте или придется искать другое.

Население Земли растет стремительно. Какое-то время оптимисты уверяли, что суша плюс океан может прокормить и десять миллиардов человеческих ртов. На такие темы писались ученые труды, авторы которых «с цифрами в руках», авторитетно успокаивали читателей. Ныне оптимизм снизился. Состояние почв, лесов и пресной воды близко к критическому. Почвы нуждаются в искусственных удобрениях из-за недостатка животных, поставщиков органических удобрений. О самовосстановлении почв длительным отдыхом не приходится и думать. Леса продолжают таять вопреки усилиям лесовосстановителей. В некоторых регионах не хватает пресной воды.

Очень быстро тают энергетические естественные ресурсы: нефть, каменный уголь, природный газ.

Земля тесна и все ощутимей загрязняется отбросами. Они равны потреблению по закону сохранения вещества и энергии и увеличиваются с ростом всех производств. В частности, атмосфера не только загрязняется пылью и углекислотой, что уменьшает теплоотдачу, но и само тепло, производимое промышленностью, входит в отходы. Земля отдает тепло в безвоздушном пространстве только путем теплоизлучения, следовательно, мы можем перегреть нашу планету.

Это только три особенности или опасности наших, дней. Каждая из них, конечно, очень сложна: канат, сплетенный из неопределимого числа прядей.

Предлагается много способов преодоления очевидно трудного и обостряющегося состояния. Но все ученые рецепты суть утешения. Мы стоим перед общим явлением. Охватывая всю землю, оно проникает в самые дальние уголки и происходит совершенно стихийно, совершенно бесконтрольно. Кто-то и где-то мечтает замедлить прирост населения. Но все обязаны расширять, наращивать всяческое промышленное производство, отворачиваясь от мысли о последствиях.

Я сравнил свою попытку примерить тенденцию наших дней к будущему времени с изысканием площадки для строительства. Наша площадка — Земля, в которую не вписывается составляемый ныне проект.

Все и везде охвачены протребительством. Повсюду производят массы плохих, недолговечных и, в сущности, ненужных вещей, которые к тому же потребитель бросает, не использовав и наполовину, но он выкидывает и хорошие вещи — скучно.

Сто лет тому назад, бродя по разгромленной канцелярии Тюильрийского дворца, Э. Гонкур подбирает с пола бумажку: «Счет за починку носков императора по двадцать пять сантимов на пару…»

Кутила и прожигатель жизни Наполеон III позволял камер-лакею подавать ему штопаные носки.

Но и я помню время, когда даже достаточно обеспеченные люди — профессора, гимназические и университетские преподаватели, государственные служащие и многие другие, — имея, конечно, в запасе хорошую одежду, нисколько не стеснялись починенных брюк, сюртуков, тужурок, заплат на обуви.

У Голсуорси «Белая обезьяна» выглядит символом пресыщенности. Сегодня, как образ широчайших слоев, напрашивается другая обезьяна: хватает один плод, надкусывает, бросает; хватает другой, третий, четвертый, и растет гора зря испорченного, и тает горка еще не тронутого. Это не кутеж. Кутила былых лет «форсил» напоказ, он знал цену десятирублевой бумажки, которой зажигал сигару. Это потребительство: внутренний червяк, который грызет и наедине. Бессмысленное уничтожение.

…Осенью 1938 года в Омской области я, кажется, впервые увидел, как колхозница шла в хлев по размокшему двору в модельных туфлях, купленных в городе неделю тому назад. Модельные туфли, обреченные на быстрое уничтожение, тридцать пять лет тому назад говорили для меня только о лени владелицы. Было же это Вторженьем Потребительства, для примеров которого сейчас мне будут нужны сотни страниц.

…Мы, люди, пытаемся читать в будущем желательное нам, принося в жертву гипотетическому завтрашнему дню день сегодняшний. Жить для будущего — синяя птица, вечная погоня за которой есть одна из человеческих потребностей.

О НАЦИОНАЛЬНО-ИСТОРИЧЕСКИХ ТРАДИЦИЯХ РУССКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ

Настоящий этюд является результатом многолетних наблюдений, сравнений, личного опыта[70].

*

Собака играет с резиновым мячом так же, как четырехлетний ребенок. Обоим в мяче мнится нечто живое. Поведение игрушки можно предвидеть, но не совсем. Отсюда игра, прерываемая притупленьем эмоций.

Я, взрослый, превращаю мяч в сферу с центром, ее организующим. И мне легче вообразить себе именно абстрактную сферу с одномерной точкой — центром, чем материальный мяч с его весом, эластичностью, запахом. Это превращение я произвожу в моем воображении, в моем сознании. Так как я превращаю существующее в несуществующее, то для удобства дальнейшего изложения я буду называть область моих операций «нигде». В этом же «нигде» я сотворяю одномерную линию, — одномерную точку я уже сотворил, как центр сферы, — и двухмерную плоскость. Эти три примера простейших абстракций, которые могут «существовать» — нет иного слова — только в «нигде» (в природе их нет).

Мы освоились с «нигде». Конструктор, ставя тушью точку или проводя линию, воспринимает их одномерным, не думая о том, что в действительности они материальны и объемны, иначе его глаз их не увидел бы. Механику не нужно представлять себе, что вполне материальная стальная ось реально вращается вся целиком вокруг абстрактной одномерной оси, на которую, взятую из «нигде», надет металлический цилиндр. Однако же долговечность оси зависит от того, насколько хорошо она центрирована, то есть насколько ее материальные, зримые центры близки к находящимся в «нигде» одномерным, несуществующим окончаниям несуществующей оси.

Любую машину можно свести к схемам вращения двухмерных плоскостей вокруг одномерных осей: вся наша техника исходит от уменья человека оперировать абстракциями в «нигде». Иначе говоря, техника есть материализация абстракций.

Для того, чтоб показать очевиднее роль «нигде», я начал с техники. Но технике предшествовала и предшествует наука, то есть уменье создавать общие представления, строить гипотезы. Следовало вообще научиться мыслить абстрактно, иначе говоря — распоряжаться в «нигде», создавая несуществующие фундаменты для несуществующих построений. Для этого пришлось некогда вступить на дорогу бесконечных опытов, и идти по этой дороге, и повторять опыты, и выдумывать новые опыты, мирясь с невозможностью проверки этих опытов результатами их материализации. Пока человек не перестанет стремиться вперед, он блуждает, как сказал Гете.

Палеонтология все дальше и дальше от нашего времени отодвигает эпоху, начиная с которой человекообразный зверь приобретает право называться человеком. Первые захоронения, явно свидетельствующие о заботе о теле умершего, датируются четырьмя — пятью сотнями тысяч лет. Более ранние, может быть, просто еще не найдены. Эти могилы свидетельствуют о начале вторжения человека в «нигде», оказавшемся для него значительнее и обширнее, чем весь видимый его глазами космос.

Под вторжением можно как будто понимать волевое действие, открытие под влиянием вспышки чувств или еще какое-то «озарение». На самом же деле первые могилы суть важные вехи на эволюционном пути, и были они, в свою очередь, эволюционно подготовлены.

Существенно то, что забота о теле умершего, свидетельствуя о вере или надежде на загробную жизнь личности, говорит о проникновении человека в «нигде»: он постигает абстракции и начинает учиться обращению с ними.

Факт заботы о теле умершего в форме простейшего захоронения с двумя плоскими камнями, поставленными под углом, чтоб предохранить голову, или в форме, усложненной вещами, которые кладут в могилу вместе с телом, является одинаково бесспорным свидетельством о познании человеком абстрактного. Или, лучше, — об уже созданном им абстрактном, с попыткой на это абстрактное воздействовать.

Создает ли человек представление о боге раньше представления о загробной жизни своей личности? Или одновременно? Или в обратной последовательности?

Я задаю эти вопросы, как мог бы задать и другие, подобные им, лишь для того, чтобы подчеркнуть: ответы на них совершенно не существенны для разрабатываемой здесь темы. И говорить о вере в загробную жизнь, в богов мне приходится лишь потому, что мой предок, живший пятьсот или более тысяч лет тому назад, оставил доказательство того, что таков был начальный цикл его абстракций, которыми он населял свое «нигде» и на которых он развивал свое умение обращаться с отвлеченными понятиями.

В такой же мере вопрос о бессмертии личности, так, как я ставлю его для моей темы, не имеет никакой связи с текущими общественно-политическими проблемами, как-то с ролью церквей и религией сегодня, с влиянием тех или иных верований и пережитков верований на борьбу классов.

Я стараюсь представить себе некоторые существенные приемы другой борьбы, доисторической, происходившей до появления каких-либо обществ в сколько-нибудь нашем смысле. Ее начал человек, довольно заметно физически отличавшийся от нынешних потомков. Он вел ее, отрываясь от зверя, который сидел в нем самом, боролся, медленно эволюционируя и не заканчивая: считая, что гомосапиенс продолжает эволюцию.

*

В своем историческом бытии, то есть пять-шесть тысяч последних лет, человек оказывается хозяином Земли и представляется выражением вершины эволюции всей земной органической жизни, как наиболее высоко организованная ее форма. Свое преимущественное положение человек занял в силу своих внутренних способностей, материализуя их через «нигде» посредством своего умения в этом «нигде» оперировать. А это уменье создавалось эволюционно в течение глухих для нас пятисот тысяч доисторических лет, и доисторический период был в сто раз длительнее исторического. Иначе говоря, потребовался труд двадцати тысяч поколений, предваривший жизнь двухсот исторических поколений.

Рассуждение о том, почему человек начал творчество абстракций и население «нигде» с бессмертной души и богов, представляется мне праздным. Но замечу, что, поступая так, человек не был таким уж непрактичным, наивным. Создавая себе в «нигде» бессмертную душу, обставляя «нигде» как посмертную обитель, человек творил себе опору, вынесенную вверх, чтоб, ухватившись за нее, обрести более устойчивое равновесие в защите не только своего земного существования, но и в борьбе с гормональными императивами, унаследованными от зверя.

Облегчилась возможность заведомо гибельной борьбы в защиту единоплеменников, смерть за убежденья, запреты, исполнение обязанностей перед племенем и перед собой, самоконтроль. Перечень может оказаться довольно длинным, поэтому я обобщаю: сотворение человеком бессмертной души и богов, происшедшее сотни тысяч лет тому назад, способствовало сосуществованию людей между собой и организациям общественного типа.

*

Сегодня мы привыкли к абстрактному, мы все ходим в наших «нигде», даже не замечая того, и недаром И. Павлов говорил: «Условные рефлексы могут полностью заслонить видение реального мира».

Как вообразить себе человека, только еще вступающего пятьсот тысяч лет тому назад в бесконечные угодья абстрактного?

Сон дает видение и отдых. «Нигде» — наяву, и утомляет. Сон ничего не дарит. «Нигде» дает вещи. И делает ненасытным, и язык пытается выразить, невыразимое — внутреннее усилие, внутренний мир…

Итак, бывший зверь, опасливо крадущийся среди сильнейших, забирается в «нигде». Там он находит не только оружие и орудия для своих слабых рук. Может быть, все же он начинает с того, что запасается магическим маслом, которое преображает слабенький огонек его хрупкой жизни в вечное пламя.

Что сотворялось раньше — божество или бессмертие? Может быть, даже в этом не было общего правила — уж слишком различно население «нигде», сотворенное разными народами в одно и то же время. Зато бесспорно наше право считать «нигде» общим признаком всего человечества как вида. И можно утверждать, что с помощью практического применения абстракций путем материализации идей, человек, эволюционируя, пробивался к господствующему положению среди других живых существ.

Материализованные идеи зримо говорят о том, что способы оперировать в «нигде» и население «нигде» у разных народов и в разных местах оказывается чрезвычайно различными.

Никого не удивляет, что разные люди поступают по-разному в одинаковых обстоятельствах, и еще древние римляне говорили, что равные причины предвещают не равные следствия…

По населению «нигде» можно судить о чертах национального характера.

*

Минуя почти геологические периоды общения человека с «нигде», с их прорывами, порывами, крушеньями, тупиками, я обращаюсь к эпохе, когда эволюция отношений моего предка-славянина с «нигде» снабдила его многими орудиями и приспособлениями. Развитое абстрактное мышление, открыв ему красоту мира, успело создать и потребность в ней, в эстетические каноны. Он отдает много времени и сил делам совершенно бесполезным, то есть не имеющим никакого утилитарного значения, чисто человеческим. Я говорю не только о предметах искусства, которыми он украшает себя и свое жилище, или об украшении оружия, орудий. Я говорю о чистоте тела и жилища, как об элементах красоты. О подборе бревен для стены дома и о ровности самой стены, что не существенно для ее устойчивости, но «приятно глазу». О разрезе ворота рубахи и ровности подола, разметке окон, форме очага, словом, о неопределенно большом числе того, что делается лишь в эстетических целях, включительно до плетня, которым ограждают усадьбу по прямым линиям, ибо кривые неряшливы. Эстетика уже пронизала быт так глубоко, что и не замечается.

Славянская эстетика резко отличается, например, от китайской, мысль о чем нам привычна. Но отличаются и орудия своим весом и формой, хотя сопротивление почвы, дерева, камня одинаково везде. Существенная разница в форме и весе оружия.

…Славянские традиции уже прочны. Любой славянский изгнанник, ступая по земной тверди, уносит с собой вторую твердь, небесную. Так он ее называет, но это для него несовершенный словесный образ. Небо видимо, а его «небесная твердь» невидима, хотя и прочна, как земля-матушка. Там его, бессмертного, встретят свои, кто жил до него на земной тверди, и сам он будет там встречать идущих ему вослед в свои сроки… Он не знает пустоты смерти и вечных разлук, он, живой, уходит отсюда туда…

И у него есть боги, собственные, славянские боги отцов и дедов, которые понимают его речь, с которыми он общался обрядами, чьи образы он делал сам своими руками!

Верил ли он? Позднее для его потомков вера осложнилась своей тенью — сомненьем. Предок знал: боги везде, а небесная твердь наверху.

Предку, удаленному от меня шестьюдесятью, пятьюдесятью, сорока поколениями, была одна немалая забота — чтоб тело погребли по обряду, дабы душа не блуждала на пути к небесной тверди. Православные христиане, русские, веками тщательно заботились об обрядовом погребении усопших и о поминании их душ, для чего одаривали монастыри вкладами.

Поэтому-то Иван IV Грозный, колдун на троне, часто старался оставить без погребенья тела ненавистных ему людей, приказывая топить в реках, рубить на куски, просто бросать. И уничтожал «всеродне» — всеми семьями с детьми, чтоб души убитых, не «устроенные», то есть оставленные без поминания, уподобились в «мире ином» слепцам без поводыря и посоха. Но вернемся к древним славянам. Эти наши предки заселили, как уже упоминалось, свое «нигде» собственными богами. Отражая социальные уклады, выражая чьи-то интересы, изменяясь, славянские боги сохраняли человеческий образ и подобие. Славянин дал им собственную этику, чем сделал возможным общение с ними и взаимопонимание — вопреки всемогуществу богов.

Разное богатство погребения дает право предположить, что земное неравенство проникало на небесную твердь. Однако же все славяне по праву племени получали одинаковое по внутренней сущности погребение. Вне зависимости от места на социальной лестнице все славяне были равны в обладании бессмертием и получали надел на небесной тверди; каждый мог обращаться к богам прямо, голосом или мысленно.

В комнате разница в росте и силе может быть слишком заметной, вызывая в отдельном случае у сильного презренье к слабому, а у слабого — зависть и ненависть к сильному. В чистом поле великанам и карликам одинаково далеко до облака, разница в силе уравнивается перед мощью урагана, от молнии не откупишься золотом.

Так и дружелюбное всемогущество правдолюбивых, близких и сострадающих славянам богов приводит к многозначащим выводам о личных правах славянина в среде его единоплеменников.

Из сказанного как будто бы вытекает, что автор склонен сделать такой вывод: боги таковы, каков сотворивший их народ, и народ таков, каковы сотворенные им боги.

Конечно, подобный вывод был бы слишком формален и догматичен. Облики богов я могу считать приметами, а не портретами народа. Но сотворенные племенем боги должны носить естественный национальный отпечаток творца, они должны «вписываться» в национальное «нигде», иначе они не найдут в нем места для себя. Выражаясь более «учено», боги должны соответствовать данной этнопсихологической структуре.

Сложенная славянами в их «нигде» мировоззренческая постройка в дальнейшем, весьма и весьма слабо препятствуя распространению христианства, существенно влияла на образование русского православия. Иными словами, славянское мировоззрение, осваивая входящие извне вероучения, обрабатывало его. То же самое должно было происходить и раньше, то есть дохристианский славянский культ не был отсечен от своих предшественников.

Да иначе и быть не могло. Иначе нам придется отвергнуть эволюцию, заменив ее взрывами случайностей и чудес, признав возможности произвола.

*

Хотя последующее как будто бы несколько уводит в сторону от основной темы, то я, как русский, не могу оставить без развития вопрос о преемственности культов на Руси. И это нужно для обоснования моего тезиса о специфичности национальных «нигде».

Я считаю, что легкость распространения на Руси христианства объяснялась не столько известной слабостью организации старославянского культа, сколько определенной соразмерностью нового вероучения со славянскими воззрениями на основы жизни: евангельская мораль не вызывала протеста.

Но каковы же были прочно закрепленные в славянском «нигде» позиции, исходя из которых древнее славянство не могло не сложить из византийского христианства русское православие?

Древнему славянину было чуждо представление о Судьбе, о непостижимо-алогичной силе неодолимого Фатума, которого боялись даже боги Средиземноморья.

Не было персонифицированного Зла, хотя бы такого, как злой Локи, близких соседей и хороших знакомых скандинавов.

Не было культовой и бытовой эротики.

Духи стихий бывали опасными случайно, по капризу, их хитрости можно было укротить, заклясть.

Влияние национального «нигде», а не мелкие, в сущности, догматические и ритуальные частности и определило большую разницу между русским православием и западным римским католицизмом.

Православный русский обладал большим чувством личной ответственности, отпущение грехов не полно давало ему освобождение от чувства вины, поэтому такое, как хотя бы торговля папскими индульгенциями, у нас было немыслимо.

Веротерпимость была выдающаяся, особенно по сравнению с другими. Все иноверцы, пользуясь гражданским равенством с православными, сохраняли права своей общины, то есть не только свободно исповедовали свою религию, но и жили по нормам своего собственного права.

Будучи свободным от комплекса неполноценности и сознавая свою силу, русский православный не знал расизма и считал своим каждого православного, не интересуясь «кровью».

В отличие от католицизма, русское православие не знало ярости внутренних религиозных войн и ересей. Новгородская ересь конца XV века с ее московскими отголосками и весь раскол старообрядчества за все существование русского православия дали не больше жертв, чем несколько часов св. Варфоломея во Франции (24 августа 1572 г.). И что еще не менее характерно — раскол старообрядчества не имел и признака внутринационального конфликта. Это был конфликт между властью и группой православных, отстаивавших свое право на исповедание православия по «старым книгам».

Демономания западноевропейского средневековья и тесно с ней связанная жестокая и больная, на наш взгляд, эротика у нас мало известны даже историкам, если не считать узких специалистов. Западноевропейский дьявол обладал странным могуществом. Он взял эротику под свое покровительство. На легальных судебных процессах на Западе многие сотни тысяч были осуждены за оформленную договорами связь с дьяволом. Казненные составляли лишь небольшую часть людей, предававшихся демономании, которая прослаивалась во все классы общества. Наблюдающиеся ныне в Западной Европе удручающие и грязные на русский взгляд выплески «секса» суть чахлые, обесцвеченные дневным светом отростки от старого корня.

На Русь могущественный дьявол, раздаватель земных благ, сумел пролезть лишь чертом и был вынужден вступить в общество деградировавших стихийных духов не в таком уж высоком чине. Русский черт, легко побеждаемый крестом и молитвой, без большого труда был одурачиваем русской сметкой и вызывал больше насмешки, чем страха. Считанные случаи изобличения колдунов и ведьм? Русские колдуны чаще действовали собственной тайной силой, чем заемными у черта чарами. В наших условиях черту было не до эротики. Наши сегодняшние «брызги секса» суть обезьянство перед Западом. У них нет национального, исторического корня. Как не было этого корня в демонизме, практиковавшемся в некоторых узких кругах русских литераторов начала нашего века.

В заключение замечу, что славянское «нигде» предохранило от дьявола и поляков. Римский католицизм, тщательно и чисто привитый к польской ветке славянства, дал все же «польский католицизм». Рассмотрение польского католицизма, так же как чешского и словацкого, приводит к выводам в пользу моего тезиса о живом значении национального «нигде».

*

…Если судить по предметам материальной культуры, то китайское «нигде» было заселено очень хорошо, вероятно, лучше, чем у их современников — древних славян. И гораздо плотнее, гораздо гуще в части «духовной».

Предметы обихода, орудия, оружие, служившие одному и тому же назначению (то есть техника), довольно броско отличались формой, весом, объемом, отделкой — эстетика была другой. Но славянин и китаец могли бы, даже без объяснений или с небольшими объяснениями, понять назначение каждого предмета и заимствовать один у другого. Заимствовать вопреки чуждости эстетики, отразившейся на форме предмета, даже благодаря ей, ибо новое оригинальное, экзотичное всегда привлекает человека.

Зато в области «духовной» китайское «нигде» было удалено от славянского на чрезмерное для обмена расстояние.

В китайском «нигде» жили драконы, тигры, герои со своими мифами, духи стихий, растений. К ним можно было как-то обратиться, задарить, заклясть. Но человечно-очеловеченных богов, выразителей человеческих идеалов и этики, в китайском «нигде» не было. Богов не было вообще. Не было и понятия «божественный», понятие же «священный» обладало смыслом, не связанным с божествами.

Взамен вольно расположившихся славянских богов китайское «нигде» было заселено стройными семьями общих понятий, прочно, долговечно закрепленных символами — иероглифами. Разработанная китайская традиция была материализована записями этих иероглифов и не подвергалась риску сначала быть искаженной памятью изустных сказителей, а затем забыться и вовсе. Существенно отметить, что китайская национальная практика обращения в «нигде» дала Китаю возможность опередить современных ему славян на целую историческую ступень.

Китайское «нигде» удобно для свободных движений. В нем, как уж говорилось, нет богов с их человекоподобием и с затрудняющей свободу действий оградой этических нормативов, нет небесной тверди со всеобщим и равным правом на нее. С одной стороны, китайское «нигде» весьма заземлено. С другой — настолько отвлеченно, что человека не видать. Китайское «нигде» высоко национально и точно локализовано.

Говоря о древних славянах, сравнивая их «нигде» с китайским, я далек от качественных сопоставлений. Далек от мысли, что одно «хуже», другое «лучше». Такое было бы равносильно утверждению, что лицо человека одной нации — уродливо, а другой — красиво, или наоборот.

Не лучше, не хуже, не уродливо, не красиво, но — другое. Я считаю необходимейшим установить факт различия: только примирившись с ним, мы сможем понять отличившееся от нас и определить свое поведение по отношению к нему. Без страсти, но изучая… Sine Ire et studio (Tacit).

В китайском «нигде» вольно: Конфуцию, Шан Яну. И очень трудно мне. А им — трудно у меня.

И они, и я понимаем, оцениваем, через наши «нигде», которые складывались сотни тысяч лет и укоренялись, может быть даже биологически, наследственно. Отделиться от них так же нельзя, как нельзя вновь стать зверем.

*

Научное и техническое понятие — разность потенциалов — сформулировано недавно. Природа всегда пользовалась этой разностью. Так, потенциал трав должен превосходить потенциал травоядных, ибо часть трав должна достигнуть зрелости и дать семя для сохранения своего рода. Хищники, кормясь травоядными, служат гарантами трав. А потенциал текучих вод, способствующих созданию и восстановлению почв, используется всеми тремя.

Жизнь, в широком смысле, есть «работа», основанная, или вызванная, или обязанная разности потенциалов. Для уравнения потенциалов нужна плоская земля, под потухшим солнцем, с одинаковой повсюду температурой, неподвижная на своей оси.

Вся техника использует именно разности потенциалов. Первым сооружением в этой области была, вероятно, отводная от реки канава и мельничное колесо. За ними последовали плотины и первые катастрофы, вызванные прорывом плотин.

Человечество не пришлец на Земле. Внутренняя жизнь нации, ее «работа», не может не зависеть от разности потенциалов: в простейшем случае, и как пример, способности людей различны, и величина национального потенциала может зависеть от наиболее удачного применения способностей каждого, что, очевидно, связано с общественным устройством каждой нации.

Для отношений между нациями я не нахожу ни примеров, ни аналогий. Обмены в области наук, техники, культуры не дают мне аргументов. Конфликты сегодня, как и в древности, разрешаются силой.

Я принимаю разницу между нациями как непреложный исторический факт. И необходимость считаться с этой разницей — как приказ современной действительности.

Попытки морализовать, попытки сопоставлять нации в неравенстве худшего и лучшего кажутся мне одной из наибольших угроз для самого существования людей.

*

Мы знаем, что исторический период зависит от доисторического, как ствол дерева от корня, и что доисторический корень в сто раз превышал видимый исторический ствол.

Мы имеем право предполагать, что работа доисторических двадцати тысяч поколений была и труднейшей, и фундаментальной.

Доисторические поколения людей создали почву для человеческой истории, как первые одноклеточные и лишайники снабдили скалы перегноем и атмосферу — кислородом.

Судить о процессах, происходивших в «человеческих» корнях в течение сотен тысяч лет, мне не приходится. Но по результатам видно, что в разных местах земли они протекали своеобразно и самобытно. Иначе, как уже упоминалось выше, придется допустить каскады случайностей и чудес.

У разных ветвей человечества «нигде» сотворялось по-разному, по-разному же и населялось абстракциями. Против бессмысленности качественных оценок я уже предупреждал.

Однако развиваться исторически, то есть с перспективами хотя бы на сотню быстрых лет, не говоря уже о тысячах, нации могут, опираясь лишь на собственные национальные средства, свойства. Это единственная опора в любом национальном предприятии, касалось ли дело отстаивания самого физического существования племени в сто семей, поднимающегося к северу по мере отступления ледников, или войны, государственного устройства.

Движитель человеческой истории — сам человек. Он же, как я не раз упоминал, никак не случайный пришлец, а наследник. Он может сделать то-то и то-то, дополнить или изменить сделанное до него, но не по произволу чужой фантазии, а соразмерно себе. Построить же несоразмерное себе человек не может, при всей своей способности и тяге к широчайшим опытам. Отказавшийся от наследства может только ломать. Ломать, уничтожать себя самого, вместо того, чтоб продолжать, рвать, вместо того, чтоб развивать.

*

Многие художники стремились и мечтали выразить в искусстве душу своего народа, но длительность посмертного действия наградила лишь тех, кто создавал самопроизвольно, почти бессознательно. Такое искусство мы называем подлинным, хотя его образцы суть только копии с недостижимого идеала — кристалла народности, существующего только в национальном «нигде». Я сказал «бессознательно», так как искусство, казня смертью за рассудочные, расчетливые поделки, подчиняется автору, чьи убеждения органичны.

Поэтичные вдохновения Магомета, сплавив нищий быт аравийского бедуина с великолепием райских садов, бросили арабов на завоевание мира, как голодных на хлеб. Записанное после смерти презревшего грамоту пророка учение сохранило изначальную поэзию и силу. Но неизмеримым кажется расстояние между калифом Омаром и профессиональными охотниками на рабов, которые много столетий позорили имя араба в Африке. И что общего между Омаром и пошлыми себялюбцами эмирами, которые поделили Омарово наследство и подвели арабов под турецкое ярмо!

Философы, как художники, могут жить в своем национальном «нигде». Китайский философ Шан Ян обладал виденьем кристалла народности. Он тоже изобразил свой рай, но не поэтически, как Магомет, а строго рассудочно. Предложенные Шан Яном способы построения могущественной, богатой, — а значит, и счастливой, — Поднебесной (более 2300 лет тому назад) просты на вид, на словах. На деле же они так же трудно достижимы, как мечта поэта. Они трудно реализуются, они искажаются соприкосновением с реальным. Это план, проект, но также и опыт, испытание. А люди слабы, их постоянство непрочно, они устают даже тогда, когда намеченное к свершению соразмерно с их возможностями, выполнимо для их сил.

В этом причина непоследовательности последователей.

В высшей степени соблазнительно объяснять непоследовательность неверным толкованием начальной теории, организационными ошибками и тому подобным. Легко объяснять непоследовательность людскими слабостями, как я сделал выше, ибо история общества есть также и рассказ о непостоянстве и слабости людей.

Но история рассказывает и об извечной борьбе мысли с Хаосом. Человек хочет гармоничности, симметрии, в них — красота.

Невежество уродливо, я хочу знания. Я хочу все понять. Я хочу построить простое математическое уравнение, симметричность обеих частей которого вобрала бы в себя всю сложность мира. Это будет ключ, который откроет мне все двери. Простота ключа докажет его подлинность.

Я, Пифагор, сумел свести Природу к простому (для грека тех времен слово Космос обозначало красоту и порядок, исключающие Хаос).

Я, Птолемей, создал простую систему, которая объясняет все видимые людьми движения небесных тел.

Я, Коперник, отверг Птолемея из-за того, что нужно было бы слишком усложнить его систему, дабы вместить все накопленные наблюдения. Перестав быть простой, система Птолемея тем самым доказала ошибки своего автора. И я, Коперник, создал свою систему, простую, но которая вмещает все.

И для тех, кто хотел думать о Космосе, наступило столетие простой ясности…

Но вмешивается Кеплер и поправляет Коперника: планеты движутся не по кругам, а по эллипсам. Эти эллипсы мало отличаются от кругов, но тем хуже, ибо тем менее возможен ответ на вопрос: почему же эллипсы, а не круги? Так, Космос, то есть красота, выраженная в порядке, гармонии, симметрии, нарушен и высовывается безобразная голова Хаоса.

Но мы хотим строить простые системы, которые объяснят нам симметричный мир. Мы за простоту, мы склонны счесть наблюдаемую сложность кажущейся. К тому же явные отклонения от симметрии незначительны. Нам мнится: еще немного, и мы, написав идеальное уравнение, уравновесим правое с левым.

Надежды не оправдываются… Построенные нами системы почти правильны. И мы говорим себе: «Мир мог бы быть таким простым и симметричным, как наша система, и ведь от этого почти ничего не изменилось бы». Но мир — другой, и непознанное «почти» призывает нас к осторожности в сужденьях.

И в большом космосе, и в малом мире, внутри атома, наблюдается одно и то же: «почти» симметрия. В этом «почти», как и в том неизвестном, что повсюду создает отклонение от симметрии, есть «нечто». Ответа нет или еще нет, и праздно назначать сроки получения ответа.

Философ Шан Ян создал уравновешенную общественную систему, симметричную как гелиоцентрическая система Коперника. Уравнение по Шан Яну: «природные свойства людей» плюс такие-то мероприятия равны богатой могущественной Поднебесной, симметрически-гармоничной и вечной».

Шан Ян, как и другие философы, не мог и не должен был считаться с «почти». Он упрощал, как все философы и ученые. Однако «природные свойства» людей в его уравнении были только «почти» правильны. Размеры и качества этого уклонения от симметрии в применении к человеку могут оказаться существенными. Само человеческое тело — настоятельный образ нарушения симметрии: у всех людей сердце помещается слева. Почему? И сегодня наука не может ответить, хотя все целесообразное действительно просто и симметрично.

Таким образом, непоследовательность последователей великих реформаторов можно отнести и к «природным свойствам» людей, в том числе и самих реформаторов: я говорю о всегда неучтенном «почти».

*

Каждое поколение нации получает наследство отцов: капитал основной — почвы, недра, леса, реки, моря — и капитал оборотный, созданный трудом предков — наследователей, начиная от безопасной тропинки на моховом болоте, разведанной собирательницей клюквы, и до новейшего завода с уникальным оборудованием. Будущее нации зависит от наращивания и модернизации оборотных средств без истощения основного капитала.

Сказанное не требует доказательств. Менее очевидно, но не менее значительно, особенно в наше время, и право на обладание наследственной территорией. Это право тоже входит в наследство. Оно определяется качеством исторического процесса, собравшего национальную территорию, и оно теснейшим образом связано с национальной традицией. Сложение территории СССР, бывшей России, имеет собственное лицо, собственные особенности.

Самоочевидность, естественность явлений может скрыть их от наблюдателей так же, как иной раз лучше всего спрятать искомое, оставив его на виду. Во время гражданской войны Россия уменьшалась до размеров Московской Руси. В энциклопедических западных словарях начала двадцатых годов авторы статей о России, не понимая происходящего у нас, называли Россию географическим понятием.

Я считаю, что люди моего поколения были свидетелями действия могучих сил, не замеченных из-за их естественности. Я говорю о глубинных силах, позволивших новой республике уложиться в наследственные русские границы и об установлении согласованной мирной жизни на всей громадной земле.

*

XIX веку, подходы которого по многим проблемам мы храним по инерции, была свойственна категорическая уверенность в законченности многих наук и окончательности основанных на них определений. Относилось это и к истории…

А мы совсем недавно — и, в сущности, случайно! — узнали, что скромнейшие по своему положению граждане Новгорода Великого в начале нашего тысячелетия пользовались берестой не только для гонки дегтя и хозяйственных поделок. Береста была для них и бумагой для письма, — как, кстати сказать, для меня в детстве, — а писали они походя, о мелочах: «то-то здесь сто́ит столько-то», «пришли мне рубаху», «получи долг с соседа». Оказывается, что грамота на Древней Руси (Новгород не был островом) была широчайше распространена, а не служила своеобразной привилегией князя, выдающегося дружинника, священнослужителя или монаха. Факт существования массовой грамотности в русской среде не Древней Руси должен был бы поставить на голову многое из прочно сложившихся представлений о русской истории. Но, как кто-то сказал, ум человеческий консервативен, и расставаться с уже заученным и тяжко, и больно. Добавлю от себя — особенно трудно расставаться с представлениями упрощенными. Например, не было железных дорог и двигателей внутреннего сгорания — не было и культуры. И что нам до того, что И. А. Гончаров сто пятнадцать лет тому назад добрался от берегов Тихого океана до Москвы по способу давних кочевников: сначала верхом через горы, леса и топи, затем по реке в кое-каких лодках, толкаемых шестами, а потом, укутавшись в одежды из шкур диких зверей, в деревянных санях, собранных без единого гвоздя…

*

Отрывая прямоугольную яму для погреба-подпола, над которой встанет дом, нашим отцам не к чему было думать, что они проходят через отложения земли миллионной давности лет, что разноцветные слои на обрезанных лезвием заступа стенках ямы суть свидетели удаленного прошлого. Все близко, все слитно сложилось, легло одно в другое, срослось в литой непрерывности.

Течение времени, не ощущаемое чувствами, постигается лишь умозрительно. В прошлом веке молодая палеонтология предлагала почти непрерывную лестницу развития жизни на Земле. Ученым XIX века недоставало нескольких звеньев для завершенья истории видов.

Эту историю, где все срослось и так налегло одно на другое, что явственно одно из другого и вытекало, XX век стал растягивать словно гармонику. Слежавшиеся стопы пластов раздувались дыханьем истекшего времени. Стало видно — нашему обозрению не хватает не только «звеньев» для восстановления непрерывности прошлого, чтоб домыслить, как, почему одно произошло от другого, не хватает целых мостов между остатками свай, да и самих свай маловато. Однако ж главнейшее, — оттенки, переходы, постепенное развитие, — и происходило-то на исчезнувших мостах, то есть их, эти мосты, составляло.

Пример — древнейшая птица археоптерикс известна по ее великолепному отпечатку в сланце: видны чуть не волоски в перьях. Но ведь не мгновенно же явился археоптерикс, ведь он же не вылупился готовым к полету из яйца сраженной чудом матери-рептилии. Был мост между ползавшим и полетевшим, но он нам не известен.

Если найдутся промежуточные виды, свидетельствующие о постепенном преобразовании передних конечностей в крылья, чешуи — в перья, сплошных тяжелых костей в трубчатые, и так далее, то, после разрешения вопроса о том, как происходили анатомические превращенья, останется не менее трудный вопрос — почему? Почему в условиях и так тяжкого общего бытия, среди остававшихся четвероногими родичей, одна веточка, вопреки несомненному каждодневному ущербу, ухудшала и ухудшала свое положение, упрямо заменяя передние конечности бесполезными обрубками? И как могли выжить тысячи за тысячами поколений уродов, пока, наконец-то, первый гадкий утенок не взлетел над гнойной дырой, где прозябали его многострадальные предки-отщепенцы? Но ведь именно они-то и сотворили полет. Первовзлетевший воспользовался сделанными не им, а наследством, полученным от предков.

В Части Первой я говорил очевидности — человечество после многих сотен тысячелетий своего развития падает на страницы истории законченным, подобно явлению Афины из головы Зевса. Здесь можно выразиться иначе — оно взлетает подобно археоптериксу, ибо о долгом пути нашего ухода от зверя мы знаем немногим более, чем о труде предков первой птицы.

…Ученые сохранили библейскую Книгу Бытия, переиначив ее на свой лад. Вместо рая с Адамом и Евой, прародителями всех людей, наука предложила нам некую теплую долину-оазис, взысканную особым благоволеньем всемогущей Природы, благоволеньем с человеческой точки зрения, а не с какой-либо иной! В это место проникла единственная веточка от древа четвероруких, и от единственной почки на ней появились все земные племена и народы.

*

Вообще же нужно помнить, что все созданные в разное время, в разных странах и разными учеными курсы истории последних шести-семи тысяч лет жизни человечества противоречивы, неполны и не могут быть иными: историческая наука обязана развиваться вместе с другими. История России, предлагаемая сегодня в наших общих курсах и учебниках, особенно неудачлива. Она полна лакун, произвольных пропусков, упрощений, вольных толкований. Она похожа на палеонтологию XIX века: события избраны тенденциозно, сжаты и втиснуты одно в другое, иссушены выводами, подаваемыми с такой категоричностью, что весь возможный интерес исчезает полностью. Обобщения подаются шаблонно, без развернутого доказательного анализа. Неудивительно, что люди, получившие среднее образование, не имеют никакого представления о родной истории.

Отношение к истории поистине странное. Так, известный историк характеризует свой метод как «политику, обращенную вспять». Для этого нужно либо убедить себя в особом праве на произвол по отношению к прошлому, либо отчаяться в возможности познания прошлого. Но в обоих случаях подобные заявления звучат исповедью агностика, хотя заявитель себя таким отнюдь не считал.

Бессознательный агностицизм, парадоксальное отрицание учеными научного значения избранной ими отрасли научной деятельности связаны с особенным, чисто российским явлением: со второй половины XIX века в России все шире и шире применялись, так сказать, косвенные способы борьбы с самодержавием. Публицистика, литературная критика, художественная литература действовали эмоционально. Естественные науки сами по себе воздействовали на умы, и здесь простая популяризация отвечала политической цели. Историки не оставались в стороне от общего течения.

Работая в лаборатории, обсерватории, на опытном поле, естественник, следуя строгой дисциплине исследования, может весьма доказательно прийти к самым широким обобщениям, и все же оговаривается: «на уровне современных научных возможностей». Но если бы он и захотел закрыть дверь, ее откроет время.

От историка тоже ждут широких обобщений, и он легче впадает в соблазн выдать гипотезу за аксиому. Историкам приходится куда труднее, чем естественникам. И закрыть дверь им соблазнительнее.

Во-первых, никаких опытов для проверки гипотез они ставить не могут.

Во-вторых, каждый из них в состоянии лично исследовать с возможной для его современности полнотой только один период или историческое явление, и чем более остры будут его научная строгость и сознание ответственности, тем более лет он затратит.

В-третьих, историку приходится судить о всех государственных делах, — экономике, финансах, праве, искусстве, войне и пр., — то есть историку нужно быть энциклопедистом.

В-четвертых, историку следует знать происходившее у других народов в изучаемый им отрезок времени для оценки общего исторического фона и оценки изучаемых событий по уровню эпохи, а не с высоты века, в котором живет сам историк.

В-пятых, историк всегда углубляется лишь в какую-то часть общего процесса, и ему приходится помнить, что как ни объемлющ был его охват, часть остается частью, не превращаясь в целое.

В-шестых, историку должно быть понятно, доступно национальное «нигде», о котором я говорил ранее, иначе он в лучшем случае останется механическим собирателем и систематиком сырого музейного материала, подобно немецким ученым, которых русское правительство нанимало в XVIII веке.

В-седьмых, историк должен смело встречать новые открытия, которые опрокидывают уже установившиеся взгляды, и иметь мужество пересмотреть свои выводы.

В-восьмых, историку необходимо помнить — он не в меньшей, а порой в большей степени, чем другие ученые, служит просветителем своего народа, нации, что его голос может быть услышан всем человечеством, что его труд так же врезается в ход исторического процесса, как уже врезались дела и составителей изучаемых им источников, и тех, о которых эти источники рассказывают. Но могут и солгать…

Можно бы предъявить и дополнительные требования к историкам. Но достаточно и этих восьми, чтоб увидеть, что выполнение даже части из них привело бы к созданию некоего ордена, члены которого, отрешенные от земных соблазнов, взирают на мир и дела его с высот, конечно, немыслимых. Мои восемь пунктов собраны для того, чтобы заранее отвести от наших историков XIX и XX столетий упреки в невежественной скороспелости выводов. Подавляющее большинство из них честно искало правду, бескорыстно следуя освободительным тенденциям и разделяя все более углубляющееся среди просвещенных людей убеждение в том, что самодержавие вредно для России… Все смелые, талантливые ученые оказывались в лагере либералов.

*

Нужно помнить и помнить — прошлое может (или обязано?) объяснить настоящее и тем самым дать хоть какую-то возможность почувствовать будущее.

В прошлом было предостаточно насилия, корысти, беспорядка, угнетения слабейшего сильным. Много недоброго выпукло отмечено в исторических источниках, начиная с древнейших летописей, и в них же дурное было осуждено современниками. Но в тех же летописях встречаются годы с записью: «В лето такое-то ничего не произошло». Не случилось войны, повальных болезней, не было даже небесных знамений — затмений солнца или луны или явленья кометы. А что где-то увеличили запашку, что приросла скотина, что в числе умножался народ — не писалось. Летописец, как и его внук — журналист, нуждались в сенсации, в чем-то на глаз выходящем из ряда.

К изрядному стремится историк. Но как быть с рядом, на который опирается все изрядное, откуда оно и выходит?

Протекавший в тишине, но важнейший для нации ход русских к Уралу и перетекание их через Урал почти совсем не отмечены. Да и на пути к Тихому океану стоят отдельные, вовсе нечастые вешки. Строгановы. Ермак. По мнению одних — хорошие, для других — плохие, для третьих — с одной стороны — такие, с другой — иные.

Одна, две, три семьи перебрались за Волгу, занялись хозяйством на земле — заимали землю, сели заимкой. От первой заимки, по удобству хозяйства, через некоторое время отделилась вторая. Ничего изрядного, все рядовое. Так, образование нации в ее самодеятельном творчестве, ее врастание в землю и ее разрастание не отмечено, да и отметить такое очень трудно. Оно познается по результату: желудь — не дуб, но без желудя не будет дуба.

Москва пошла от заимки.

*

Личный труд, личная добыча средств существования, собственноручное собирание земли, подбирание ее шаг за шагом сохи, плуга, распространение народа посредством движения земледельца, а не посредством поиска чужеплеменных данников — здесь кость, здесь позвоночный столб русской истории. Так была создана российская территория, наше наследство, так образовывались у нас центростремительные силы.

Нельзя сказать, что российская историография совсем этого не понимала. Но, честно трудясь на ниве просвещения и участвуя в борьбе с самодержавием, русские историки, по французской поговорке, «разводили костер любой соломой» — российской историей. Это наша особенность. Французские и английские историки, вне зависимости от политических убеждений каждого из них, не так легко судят действия своей истории с точек зрения нынешнего дня, не так вольно обобщают и морализируют, заменяя обобщениями собирание фактов и познавание их смысла.

В начале нашего века группа этнографов так описывала заселение Приуралья и Урала: «Коренное русское население, обитающее в области (губернии — Вятская, Пермская, Уфимская, Оренбургская), принадлежит к великоруссам и имеет своими родоначальниками предприимчивых новгородцев, искавших, с одной стороны, путей через Великую Пермь в богатую Сибирь, а с другой — постепенно колонизовавших места к югу от своих двинских поселений. Главная волна устремилась после падения Казани. Как и на своей родине, новгородские выходцы должны были селиться среди болот и лесов, однодворными, двух-и много трех-или четырехдворными починками, деревнями…» («Россия» под редакцией В. П. Семенова-Тян-Шанского, т. V, стр. 171).

Именно такие починки я сам видел в тех местах, и не только в них; они сохранились в «глубинках», то есть в некотором удалении от железной дороги, судоходной реки, проезжего «тракта», они жили еще в тридцатых годах устойчивым бытом, вернее — устоявшимся. Старина виделась явно в предметах обихода и не менее явно — в самом распорядке, в отношениях, в рассуждениях. Но была она никак не декоративной, а весьма практичной, рациональной даже и модернизирующей в том смысле, что такая новинка, как сепаратор для молока и все тому подобное, не нуждалась в рекламе. Прочно оставался духовный уклад, по которому русский, не рассчитывая на помощь извне, «долг платил, в долг давал, в воду деньги бросал», — то есть кормил своих стариков, поднимал сыновей и растил дочерей для выдачи их замуж на сторону.

Сейчас как-то странно думать об этом длительнейшем процессе, который строил Россию самобытными действиями людей, на их страх и риск, без организации, без плана и субсидий, словом, без всего, что сегодня кажется неизбежно-необходимым.

Конечно, очень интересно читать о ватаге разбойных казаков, которые по наущенью торгового капитала в лице купца Строганова покорили Сибирь. Но верить такому — наивно.

В конце тридцатых годов в деревушке, усевшейся в березовой западносибирской лесостепи километрах в пятнадцати к югу от железной дороги Петропавловск — Омск, я спросил старших:

— А вы с какого времени здесь живете?

— Окончательно с девятьсот четвертого.

— Как это, окончательно?

— Так, что попервому мы сюда приехали из России в девятисотом году. Людей нет. Дикая птица кричит на озерах, ночь не уснешь. Уехали назад. Но дома уже не показалось. Вот и вернулись сюда окончательно.

В русском поселке, находившемся в нынешней Киргизской ССР, мне рассказывали первоселы, как в самом конце прошлого века они поднялись в России числом в несколько десятков семей и своим ходом, со скотиной, имуществом и крестьянским инвентарем, останавливаясь на зимовки, два года ехали на восток; как вначале ошиблись, считая, по прежней русской мерке, лучшим сесть у леса, чтоб легче построиться, но у леса земля оказалась не так подходящей для хозяйства, и тогда они перешли на теперешнее место.

*

Я уже говорил о свойственных славянам доброжелательности, терпимости, свободе от комплекса неполноценности, выдающейся веротерпимости, свободе от расизма.

(К проявлениям комплекса неполноценности я отношу навязчивое ожидание любой, но субъективно незаслуженной беды и ощущение своего бессилия — в результате, сознание сосредоточено на мысли, как бы половче вывернуться. При успехе комплекс неполноценности делает обладателя им опасным, ибо бросает в другую крайность — жестокое попирание других людей.)

Перечисленные качества русских проявлялись не только, конечно, в их крупных «присоединениях». Еще со своей предыстории будущие русские каждодневно встречались с людьми неславянского происхождения — финских, угро-финских корней. Здесь не существенны этнические уточнения — они не имели значения для славян и тех, с кем они встречались, ни две тысячи, ни сто лет тому назад. Существенно, что разность в уровне развития склонялась в сторону русских, поэтому многозначителен тот факт, что эти опаснейшие для слабейшего встречи не завершались его истреблением. (Мне иногда кажется, что, судя в историческом плане о встречах русских с нерусскими, можно было бы говорить не о разницах в уровне развития, но — о разных культурах.)

Так ли, иначе ли, но наша топонимика перенасыщена нерусскими словами, многие из которых непонятны. Такие названия мест, рек, поселений суть памятники инородных русских первожителей, которые не вымерли, а обрусели в результате соседства, а также смешались с русскими перекрестными браками. Вместо могил и непрочтенных надписей, оставленных италийскими этрусками, наши «этруски», помимо своих подписей на географической карте, оставляли и то удивительное и по своей обычности никого не удивляющее разнообразие черт лица, телосложения, цвета волос, глаз и кожи бесспорно русских людей.

*

В самом конце тридцатых годов среди распаханных русских полей я видел гнезда полукочевого скотоводства, живые картины тысячелетней давности. В полосе сочнейшей травы по берегу озера — воды не видно, так как степь плоская и озеро закрыто стеной камыша, — пасется стадо. На русский взгляд, оно удивительно. Старые и молодые коровы, козы, овцы, лошади с телятами, жеребятами, ягнятами пасутся все вместе дружно, не разбредаясь — привыкли друг к другу. Два пастуха, верхом. В меховых треухах, глубоко вставив ноги в стремена, с длинным поводом, заброшенным за переднюю луку, они спят в седлах, как это умели делать конники недавно ушедшей в прошлое конницы.

Шум проезжающей машины никого не тревожит, к автомобилю привыкли.

Проезжая здесь через сутки, вы возвращаетесь во вчерашний день. Нужно оглядеться, вспомнить, чтобы сообразить — стадо, увлекая за собой дремлющих сторожей, переместилось на два-три километра. Конечно, пастухи, по необходимости, спешивались, чтоб поесть, чтоб надоить молока, недососанного теленком, ягненком. Может быть, была и быстрая вспышка действий, если ночью, почуяв зверя, всполошился скот. Но все это только случайный эпизод, дань, добросовестно платимая беспокойству во имя блаженного, оправданного бытом покоя.

Этнография ставит уклад оседлого земледелия и связанного с ним интенсивного скотоводства выше уклада экстенсивного кочевого и полукочевого скотоводства.

Физический труд, не давая дремать за делом, способствует работе мысли, если в нем нет излишества: если он чрезмерен по силе или не бессмыслен для работающего. Л. Н. Толстому хорошо думалось, когда он продергивал дратву через кожу. Но есть в физическом труде не менее важное, что, кстати сказать, роднит земледельца с ремесленником. Это необходимость каждосекундных усилий, борьба с материалом, с леностью собственного тела — преодоление инерции постоянным упражнением воли. Чем проще инструмент, который посредничает между работником и материалом, тем явственнее сила воли работника.

Несу ли я соху или иду за плугом, копаю землю, рублю дерево, дублю и крою кожу, бью молотом — можно перечислять все работы до века машин — каждое мое усилие есть усилие воли. С каждым шагом я могу копать глубже или мельче, могу больше или меньше взять земли на лопату, могу отбросить или не отбросить на межу поднятый лемехом камень, могу за раз ошкурить два бревна, могу три…

Запустив современный станок, рабочий наблюдает за машиной, которая как бы самостоятельна, ибо она задает темп. Этот темп (производительность) дан технологической картой, рабочий обязан не отставать от машины. Еще ярче зависимость работника видна при расчлененном на передел процессе, идущем потоком. И со всей очевидностью — на конвейере.

Сейчас рабочего увлекают заработной платой и общим смыслом его труда для народа. Былой рабочий — дед или отец нынешнего, — так же как сотни предшествовавших поколений, тоже не был маньяком труда во имя труда. Каждый хотел извлечь возможно больше для своих, для себя. И я говорю о физическом труде, способствующем мысли и воле, не для сопоставлений дня минувшего с днем текущим, а для сопоставления прошлого с прошлым же.

Кого бы и где бы ни встречал русский в своем движении, закончившемся образованием нынешней территории СССР, это была в большинстве случаев встреча с разными навыками, с разной предысторией. Русский земледелец, но всегда и плотник, столяр, печник, кожевник, сапожник, шорник, по нужде кузнец и так далее, садился на землю и от нее брал нужное, соседствуя с местными охотниками, рыболовами, скотоводами — иноплеменными, сотнеплеменными, и в рабство их не обращал.

Были вооруженные столкновения, или их не было, — встреча всегда и быстро завершалась соседством и неизбежно — естественным сотрудничеством. Такое характерно для всего распространения русских, таким объясняются многочисленные факты превращения вчерашних врагов в боевых товарищей русских людей, «первопроходцев».

*

В пятом веке н. э. вестготы, завоевавшие Италию, образовали класс господ, взяв себе в виде ренты третью долю имущества (возделанной земли, инвентаря, рабов) коренных владельцев. Их примеру последовали остготы. Так же поступали франки, и герцог де Сент Симон во времена Людовика XIV напомнил делегатам парижской буржуазии: «Мы — потомки завоевателей, вы — потомки завоеванных». Испанцы в Америке делили завоеванные земли на комменды, и ввоз черных рабов был следствием «неспособности» индейцев к принудительному труду.

Доступная обозрению мировая история с древнейших времен (Вавилон, Мидия, Ассирия) и до самого недавнего времени есть также история завоеваний, когда расширявший свою основную территорию искал и находил населенные земли — пустые были не нужны, — чтобы эксплуатировать их население, начиная от превращения его в живой товар и кончая более или менее заметным ограничением прав и возможностей аборигенов колоний и развитием хозяйства в пользу метрополий.

В конце XVIII века и в начале XX США были узкой полосой европейских поселений по берегу Атлантического океана с населением порядка пяти миллионов, то есть значительно меньшим, чем было индейцев внутри материка. По шкале Моргана-Энгельса, индейцы находились на ступени варварства, тогда как европейцы давно были на стадии цивилизации. Я не раз уже обращал внимание на опасность близких контактов между народами, находящимися на разных ступенях этнографического развития. Вымирание индейцев было следствием экологического невежества и жадности европейцев, которые хищнически истребили диких бизонов и быстро истощили другие охотничьи угодья. Индейцы не могли защититься, их объединению препятствовал именно уровень этнографического развития, иначе они могли бы сбросить пришельцев в море. Сознательное убийство индейцев находится на самом дальнем краю общей картины их угасания.

Археологам дозволено раскапывать могилы, чтоб познать прошлое. Но внукам не должно сводить счеты дедов и сражаться мертвыми костями. Я не могу считать серьезным или достойным упрекать и нынешнего гражданина США, и любого другого за те или иные поступки их предков.

А вот некоторых наших историков я могу попрекнуть их узостью, их небрежением к их собственной науке. Хотя бы за последнюю тысячу лет у русских было неограниченно много встреч с нашими индейцами. Русские могли бы их поработить и жить за их счет, сживая со света. Моя тема — национальные русские черты и история сложения нашей земли. Вернее — сложение нашей земли через русские национальные черты, создавшие мощные центростремительные силы.

Старая римская поговорка говорит: равные причины не равные предвещают следствия.

На самом деле, во внешних одинаковых условиях не только разные люди поступают по-разному, по-разному ведут себя и нации.

*

Национализм — национальное — национальность. Национальное проявляется в каждой нации по-своему.

Наблюдающиеся во всем мире стремления к внутренне-национальной самобытности производят впечатление и поиска чего-то потерянного и возведение чего-то нового.

В старом русском языке нынешнее «слово» было «глагол», то есть и действие, так же как латинское «вербум» значит и «слово», и «глагол». Над этой тайной речи размышляет гетевский Фауст, переводя на немецкий язык латинский текст Евангелия от Иоанна: «Ин принципе эрат вербум». («Было ли в начале Слово или было Дело?»)

Слово-действие содержится в том, что я называл «нигде» и что здесь можно назвать традицией, то есть постоянно пополняемой, изменяемой, но и законченной в сознании каждого поколения для каждого отрезка времени суммой человеческих знаний, мировоззрений, миросозерцании, которые, передаваясь изустно, письменно, через обучение, все дальше уводят Человека от Зверя.

«Нигде» или традиция, превосходя в своей скорости биологическую эволюцию, есть способ, механизм чисто человеческой эволюции, но наложенный на эволюцию биологическую. Когда современные ученые обнаруживают у некоторых животных «обучение», аналогичное человеческой традиции, они, в сущности, подтверждают взгляды былых гуманистов: все живое — дети Земли, а не случайная игра слепых сил. Интересно и значительно то, что «обучение» у животных создает территориальные группы, с собственным «языком» в каждой, непонятным для другой группы.

Сотворение «нигде» и его население, накопление и передача традиции — всечеловеческая способность. Однако «нигде» всегда развивающееся, но всегда уже и сложенное, это собственность национальная, характерная для каждой нации. Любой ребенок может быть воспитан внутри любой нации и стать ее полноценным сочленом, ибо нация выше, объемлющее, расы.

Слово — Глагол, главный способ общения внутри нации и передачи традиции, очень подвижно из-за своей широты и способности к быстрой эволюции, и мне приходится договариваться о смысле, вкладываемом в то или иное слово, чтоб понять друга.

По своей национальной специфичности язык может не оказаться надежным средством для межнационального понимания, передачи обобщений, отвлеченных понятий.

Выводы точных наук и материальная техника вненациональны и передаются легко, что создает обманчивое впечатление. Так, общие идеи, даже простые обобщения, даже основанные на выводах из тех же точных наук, оказываются разными у разных наций. На одних и тех же основоположениях возникло несколько разных христианских Церквей. Единый ислам разделился на несколько.

Иными словами, китаец и русский помогут один другому в беде, напоят жаждущего, накормят голодного, наконец, отдадут жизнь за общих детей. Но в своем национальном «нигде» останутся чужими. И идею, чтобы ее воплотить, освоят. Именно освоят, то есть по-своему переработают даже в ущерб добрым между собой отношениям.

Итак, сила слова не абсолютна, она условна. Слово не может творить из ничего. Слово действенно тогда, когда обращается к уже сущему. Философ, политик, скульптор, живописец, архитектор, писатель могут самообмануться, произнеся свое слово. Слово выражает потребности нации, пусть в самых разных степенях напряжения этой потребности, но лишь при ее существовании.

Но нация может и самообмануться, как отдельные личности, так как число граней и весомость составляющих нацию личностей так же неопределимы, как неопределимо сложны взаимосвязи: нация всегда бурлит даже под гладкой поверхностью текущих дней, меньшинство может повести большинство, может осуществить насилие над ним. Человечество не имеет гарантий, как вид. Не имеют гарантий и нации.

…Сила художественного слова в его способности вызвать сопереживание у читателя, но нельзя затронуть то, чего у меня нет. Наибольший успех философа, писателя, практического политика — ощущение верности их слова у тех, кому оно направлено.

Слово становится делом — глаголом, лишь упав на почву, исторически подготовленную, нуждающуюся в этом слове для своего бытия.

*

За четыре, за шесть, за десять тысяч лет — сроки ничтожные в жизни вида и незаметные совсем на фоне эволюции органических форм — человек не изменился. Но он накопил грандиозных размеров традицию, создал могучее «нигде» и через них перестроил, пересотворил сферу своего обитания. В числе безусловно нового для нашего века по сравнению с предшествующими, по моему мнению, является следующее: такого количества людей на Земле еще никогда не бывало; переселяться некуда, мир тесен, привычные природные ресурсы исчерпываются; планета может превратиться в сточную яму отходов, объем которых равен нарастающему потреблению.

Экономисты убедительно доказывают, что Земля может прокормить и десять миллиардов ртов. Они пользуются математикой так же, как Пфуль у Л. Н. Толстого. Помните? Первая колонна марширует, вторая колонна марширует… Тем временем недоедают не то три четверти, не то две трети живущих сегодня четырех миллиардов.

Я далек от мысли шутить с экономикой. Но сами экономисты не всегда, кажется, сознают, что человеческая экономика есть продукт чисто человеческой деятельности. Природа без человека умела сводить балансы своих производительных сил в совершенном равновесии. Экономисты хотят рассчитать, сколько людей можно расселить, чтоб у каждого была своя кормушка с кормом. Они решают одно уравнение с большим количеством неизвестных, произвольно определяя значение неизвестных. Так, никому не известно пространство, нужное человеку, чтоб жить, то есть развиваться, а не прозябать, вырождаться. Экономисты не учитывают того «почти», о котором я уже говорил.

И. Кусто[71], воспев в одной из своих книг пищевые перспективы подводных полей, закончил тем, что главное для человека — это вольный простор океана. Чистый простор, без стай лодок, без тысяч купальщиков, взбивших воду до мути. Вряд ли Кусто знал, что он только перефразировал старинную поговорку своего брата-кочевника: «Моим глазам больно видеть на окоеме чужие юрты».

Может быть, повсеместное пробужденье, появленье, нарастанье, и наконец, обостренье национальных чувств связано с ощущеньем того, что близится время решать: кому оставаться жить на земле и кому уходить?

Может быть, с тем связано появление тоталитарных государств?

Это вопросы. Но тот факт, что в наше время сделалось необычайнейше важным право отдельных наций на занимаемые ими территории, как мне кажется, очевиден.

В наше время, оснащенное никогда не бывалой техникой, вопрос о том, кому жить и кому уходить, звучит грозно, ибо кажется способным принять глобальную форму.

Но в исторических частностях и локально этот вопрос не однажды разрешался, не однажды кто-то или совсем исчезал, или уходил в тень истории. Не буду обременять текст примерами. Возьму только один: вчера Тур Хейердал случайно извлек недавнее завершение жизни племени длинноухих на острове Пасхи, сброшенных в небытие случайными пришельцами.

…Немцы, став опытным полигоном, показали людям, каким не смеет быть национализм. Они смешали, по мне, два исключающих одно другое понятия. Нация, как «благое царство», ворота в которое широко открыты каждому, ибо нация есть живая идея Человека, зовущего, убеждающего собственным примером, Человека, который не мнит себя лучшим, но только стремится идти первым. И раса — мистическое понятие избранности не Человека, среди других живых существ тяжким путем эволюции занявшего первое место и тем же трудом обязанного перед самим собой сохранить это место, а одного племени, одного народа, будто бы превосходящего все другие, будто бы «чистого» и ныне обязанного замкнуться в себе. Замкнуться, чтобы насилием, выдаваемым за силу, создать два мертвых круга равенства: равенства в главенстве внутри избранного народа, обусловленного происхождением от избранной «крови», и равенства рабочего скота для всех остальных народов.

Уравнение потенциалов, угасание солнц, остановка планет, рассеяние всех энергий, распад всех систем, тупик.

История жизни на Земле знает подобные примеры. Уже во времена высокого развития жизни великие рептилии установили свое господство. Как кажется, они победили даже болезни. Не нуждаясь в других живых существах, они создали баланс внутри своего класса: хищные рептилии питались мясом травоядных. Между травоядными рептилиями естественный отбор осуществлялся в состязаниях за пастбища, в уменье увернуться от хищника, подставив ему на съеденье такого же, как ты; между хищными — в схватках за добычу, за право на продолжение рода, просто в испытании силы — дальновидно и бессознательно борясь с перенаселением. Динозавры нераздельно властвовали едва ли не полных двести (!) миллионов лет и были бескровно погашены измененьем среды — относительно внезапным появленьем суточных и сезонных колебаний температуры земной атмосферы.

*

На земле «до Адама», то есть до утверждения человеком своего всемогущества, в биосфере существовало равновесие. Классы, семейства, виды, подвиды, разнообразнейшие, чуждые один другому историей своей эволюции, сосуществовали в мере, которая позволяла каждому длить и длить свой род. Более того, ограничивая соседа, каждый способствовал его сохранению: «Не будь у трески «врагов», она бы заполонила все моря и погибла от голода».

До человека все живое умело самоуравновешиваться в периоды геологического и климатического покоя. Затем погибали те, кто не успевал биологически реагировть на изменение внешних условий. Но гибель от холода перед наступающим ледником никого не унижала.

Я обращаюсь к примерам из истории эволюции только из-за того, что размах деятельности человека сделался таким, что примеры из истории собственно человечества оказываются недостаточными.

Воздействие человека на природу делается равносильным геологической катастрофе, разрушающей сложившуюся биосферу, так как сила и скорость уничтожений превосходит во много раз восстановительные силы природы и созидательные возможности самого человека. В силу моего возраста я был сам свидетелем глубины и необратимости изменений: леса, почвы, реки, рыба, дичь, скот. Экстраполяции, построенные на данных о результатах соприкосновения человека с природой, рисуют ускоряющееся обнищание естественных ресурсов. Нерадостная картина разрушения, сам факт возможности разрушения своеобразно, но окончательно разрешат старый вопрос философов: этот вопрос — свобода человеческой воли, свобода выбора.

Основоположники религий, для которых свободой выбора обладала каждая личность, предупреждали о роковом для личности результате выбора: дело шло о бессмертии личности. Нации требовали верности себе: речь шла о жизни нации.

Вне зависимости от любых народов любых оценок, вне зависимости от взглядов на роль личности, коллектива, нации, совершенно очевидно — человек обладает неограниченной свободой воли, свободой выбора. Вплоть до самоуничтожения себя как вида.

Во-первых, человек может так изуродовать биосферу, внутренние связи в которой наука скорее ощущает, чем знает, что погибнет и сам, ибо люди суть часть биосферы, чего наука не ощущает, но что уже знает.

Во-вторых, человеку уже доступны такие средства разрушения, что он может вернуть себя к Адаму, но к Адаму, так изуродованному, оказавшемуся в такой искаженной биосфере, что рассуждения о дальнейшем пути человека мне кажутся праздными.

История эволюции органической жизни, доступная нашему знанию и сознанию, учит: ни один вид, кроме человека, не обладал свободой выбора. Все виды, предшествовавшие человеку, с точностью, так сказать, автоматически запрограммированной, соукладывались в биосферу данного геологического периода и, уравновесившись в ней, существовали до толчка, приходившего извне. Но саму биосферу ни один класс, вид не изменял.

Свобода воли, свобода выбора — примечательнейший признак человека. И признак его решительного отсечения от зверя, от доступного нашему обозрению хода эволюции органической жизни: человек добавил к механизмам эволюции, данным природой — среда, естественный отбор, наследственность, — чисто человеческий механизм искусственного отбора. И пользовался этим механизмом как внутри собственного вида, так и вовне.

Конечно, человек выбирал и пятьсот, и семьсот тысяч лет тому назад. Он сотворял свое «нигде», копил в нем традицию: все более и более отгораживаясь от всей остальной жизни, и эту остальную жизнь, и свою собственную человек старался устроить по своему закону. Он устраивал, переделывал, завершал и опять переделывал, в меру своих возможностей, совершая опыт за опытом, делая выбор за выбором.

Каждый шаг был решающим, каждый выбор был необратимым. Но до самого недавнего времени, — хотя бы до лет моего детства, — или было в действительности, или казалось, что выбор, совершенный одним человеком или даже нацией, есть внутреннее дело этого человека или нации.

И на самом деле, разве результаты этих бесчисленных выборов не наполняли «нигде», не создавали традицию, историю человечества?

Так образовывались личные, национальные, государственные устои. В накопленных народами традициях очень и очень заметно всечеловеское: осуждение зла, возвышение добра. Чтоб объяснить это, привожу простой пример: осуждаемое нашими летописцами века тому назад и мы осуждаем сегодня.

*

Нация создается и живет традицией, живет своим постоянно расширяющимся творчеством в «нигде», в «нигде» своем, национальном; нация эволюционирует традицией, в которой и сила нации, единственный залог ее существования. Национальное по самой своей сути терпимо и доброжелательно, ибо как само «нигде», так и традиция — механизмы чисто человеческой, общечеловеческой эволюции, отделяющей человека от зверя.

Нация — открыта, и русские, как нация, никогда не были закрытым в себе сообществом: дверь в нацию идет через традицию и поэтому открыта для каждого человека.

Раса — понятие нечеловеческое, ибо вход в расу возможен лишь через рождение в ней, то есть происходит физиологически, по-животному, а не по-человечески, через традицию.

Чистопородность животного определяет его место в биосфере. И его поведение. Это было известно охотникам, животноводам, сельским хозяевам до появления наук в нынешнем смысле. Человечество давным-давно вмешивается в природу с искусственным отбором, давным-давно применяя его и вовне, и внутри собственного вида.

В очень общей форме можно судить, что искусственный отбор дает по преимуществу нестойкие результаты. Требуются постоянные усилия — культурные растения склонны «дичать», теряя качества, полезные для человека, приложившего к ним свою руку, и восстанавливая себя в исходном виде, «до человека». А кукуруза, которой человек занимается очень давно, исчезнет сразу, так как семена сгниют в закрытых початках. Исчезнут и многие виды одомашненных животных. Здесь очень ярко видно — чтоб существовать, человек обязан делать усилия, усилия, усилия.

*

Каковы результаты искусственного отбора внутри человека, как вида? Традиция налагает «вето» на опыты над человеком, допустимые для животных. Затрудняет также необходимость ставить опыты столетиями — в силу длительности жизни человека. И мы пользуемся весьма произвольными аналогиями: ведь искусственный отбор, как механизм эволюции, не исключает другие механизмы — естественный отбор, среда, наследственность, — к которым наука уже может завтра столь же доказательно и столь же гипотетично прибавить четвертый, механизм, пятый.

В нашем распоряжении есть опыт, проделанный случаем: потерянные дети, выжившие среди диких животных. Все они оказались недолговечными — не обработанная по-человечески сырая пища приводила к существенным физиологическим расстройствам и дефектам. Можно предположить, что необходимость в особо приготовленной на огне пище уже запрограммирована наследственностью. Но, не сделавшись животными, эти дети, попав к людям, не смогли стать и людьми. Может быть, в человеческой наследственности заложены некие потенциалы, но ребенок, вырастая вне общества, терпит необратимый ущерб.

Мне кажется слишком трудной попытка охарактеризовать сколько-нибудь полно ту или иную национальную традицию или национальность с точки зрения ее традиции, ибо в какой-то мере человек выше собственной национальной традиции: каждая нация собирает в своей объявленной традиции лучшее, а не все вообще. Я сказал — объявленная традиция, ибо под формулировками всегда лежит нечто неформулированное, но очень значительное, ибо оно-то и определяет поведение нации, постичь же его можно лишь наблюдением за поведением, а не из заявлений. Это именно я и старался сделать в отношении русских.

Таким образом, мы имеем дело с чем-то необычайно сложным, как все живое, когда говорим о нации, о национальной традиции. Здесь уместны именно неопределенные формулировки, как дух нации, душа нации, выражение нации. Ибо мы встречаемся постоянно с эмоциями, чувствами, которые определяют самое наисущественнейшее — отношение человека к человеку. Но без начертаний на скрижалях тоже не обойдешься: слово и дело связаны. И если Слово — Глагол лежит в начале, то между ним и словом изреченным есть не только прямая, но и обратная связь. Конечно, изреченное слово не может изменить совершившееся. Но, искажая смысл совершившегося, изреченное слово может отрицательно повлиять и на день нынешний, и на день грядущий, особенно на грядущий. Поэтому я и обращаюсь с упреком к нашей историографии.

Стремление изобразить историю России некоторыми историками в темном виде, стремление показать русский народ своекорыстным, хищным приводят к восприятию русского народа закрытой в себе группой с двумя моралями — одной для себя, второй — для всех остальных. Вероятно, такого историки не должны желать.

На своем сегодняшнем уровне естественные науки считают среду, естественный отбор, наследственность механизмами биологической эволюции всего живого, в том числе и человека. Традиция есть чисто человеческий способ, способность, свойство, механизм, особенность, — у меня нет объемлющего термина, — эволюция человека, как вида. Естественные науки не знают, или еще не знают, как и какие слагающие традиции записываются генетически, то есть закрепляются напрочно биологически, и записываются ли вообще. Но многое, вероятно, уже закреплено. Случайный опыт с потерянными детьми говорит о невозможности возврата к зверю хотя бы из-за необходимости для человека в питании обработанной на огне пищей; а обрабатывать пищу человек научился через «нигде», посредством создания в «нигде» отвлеченных идей, связей между ними и накоплениями традиции.

Если человек располагает свободой выбора и воли в такой мере, что может менять биосферу и даже уничтожить себя как вид, он может изменять и традиции.

Вмешательство в эволюцию национальных традиций, их слом, разрыв — такое очевидно из истории. Оно видно на первых страницах писаной истории, оно прослеживается, если взять близко, от образования Римской республики к Римской империи, сломанной германцами, принесшими свою традицию; оно видно в нашей истории с ее переломами.

*

В течение так называемого доисторического периода жизни человечества национальные традиции сотворялись взаимодействием личностей внутри ограниченных числом коллективов. Развитие традиций, вероятно, происходило в равновесии с накоплением словарного запаса в результате нарастания знаний и расширения отвлеченных понятий. Распространение письменности и общей грамотности ускорило процесс, но и дало возможность его закреплять и как-то направлять. В XX веке с научно-технической революцией хлынул поток самой разнообразной информации, в большинстве случаев направленной, организованной для какой-либо цели.

Как сегодня пересоздается старая и создается новая традиция? В какой мере результаты направленной информации оказываются гомогенными, то есть желательными, и в какой — гетерогенными, то есть непредусмотренными, вредными? Подобных вопросов можно задать много. Но, как кажется, еще нет и еще не может быть достаточного запаса наблюдений для хотя бы приближенных ответов. Но есть право на некоторые констатации.

Так, можно считать, что каждый разрыв сложившихся традиций нарушая равновесие, вообще не может обойтись без каких-либо утрат, отражающихся на личности. А поведение человека тесно связано с его мнением о себе, человеке, с его представленьем о своем месте в мире: я, они, общество. Вне зависимости от склонности к рассуждениям, самооценке, каждый из нас обладает таким представлением. Оно нестойко, оно переменчиво, оно мной не формулируется, но именно оно и определяет мои поступки.

(Целый склад готовых формулировок был в сложенных народом нескольких тысячах пословиц и поговорок. В моем детстве и юности очень большое число людей еще и знало их, и пользовалось. Сейчас — это история.)

*

Порой молодые люди спорят на тему: что важнее — быть или казаться? И на вытекающую из нее еще более острую: сделаешь ли ты гадость, украдешь ли, если никто никогда не узнает?

Воспитатели строят свои доказательства на конечной невыгодности бесчестного поступка для совершившего его, хотя все осталось в тайне. Рассуждения строятся по необходимости на упрощенных примерах личной выгоды. Но на самом деле здесь капитальный вопрос: возможное поведение личности без риска когда-либо и в какой-либо форме попасть под контроль общества…

Таким обсуждениям удобнее опираться на крайние положения. Однако в будничной повседневности каждый из нас всегда безнаказанно своими действиями или бездействиями творит лицо жизни, ее цвет. Взаимная терпимость, честность, доброжелательность определяет цвет нашей личной жизни, это старая проверенная аксиома, и я упоминаю о ней лишь, чтоб сказать: и здесь все слагаемые суть функции чего-то бесконтрольного, ненаказуемого.

Тем же определяется и наш труд. Каменщик, штукатур пользуются цементным раствором, в котором уже началось схватывание, производитель работ попустительствует, чтоб не срывать план; отделочник загоняет шуруп молотком; мебель собирают, заливая клеем слишком широкие пазы; машиностроители нарушают допуски… Примеры бесконечны: от высокой инстанции, которая может дать некомпетентные указания, до уборщицы, заметающей мусор под шкаф.

Конечно, общество может, сосредоточив на отдельном участке свои ресурсы, добиться частного успеха, не считаясь с затратами. Но лишь за счет целого. Качество нашей жизни, ее класс определяются нашими бесконтрольными, безнаказанными действиями, нашим поведением, нашим выбором: «Быть или казаться?»

Свободный выбор между честью и бесчестьем: пусть никто не знает, но сам человек знает. От себя не убежишь. И выше себя не прыгнешь, ибо на любую высоту несешь себя и свое прошлое.

А. С. Пушкин писал:

Воспоминание безмолвно предо мной

Свой длинный развивает свиток;

И, с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу, и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью,

Но строк печальных не смываю.

Не преступления, не проступки даже — тени, мелкие ошибки, неловкости, мелочи, никем и никогда не наказуемые, никому не известные, — составляют печальные строки, ранят совесть, оскорбляют честь.

«По отцу и сыну честь» — не пословица, а характеристика отношений, сложившихся в древнеславянской традиции. Честь — это место на общественной лестнице — в сельской общине, в вечевом городе, в племенной слободе, затем в княжеской дружине.

Осторожное общественное мнение признавало за сыновьями, внуками, правнуками «ходивших в чести» отцов, дедов, прадедов преимущественное перед другими претендентами право на «честь»: наши предки верили в «породу». Но право «доброй породы» приходилось доказывать с юности собственным поведением под наблюдением сотен внимательных глаз. А попадая к зрелому возрасту «в честь», то есть заняв место на общественной лестнице, надлежало действовать «с честью». Если сын с начала общественной жизни не проявлял должных способностей, он «в честь не входил», уступая место другому. Но беда, если он, «заняв честь», порочил себя дурным делом. Тогда и он сам, и его потомство «выпадали из чести». Им приходилось не просто начинать заново, но и преодолеть «бесчестье».

Русское понятие о чести не изменилось. С древности наши летописцы осуждали нарушение слова, неисполнение долга, злоупотребление властью, корыстолюбие, эгоизм, попирание слабых, жестокость… Так же, как мы, они были непримиримы к измене. Призыв: «Не посрамим земли Русской» — древен, как Русь.

«У нас уж исстари ведется, что по отцу и сыну честь». Но коль отец — темное ничтожество, всю жизнь промышлявшее хищничеством, воровством, часто и всенародно битое за отсталость, тупость, невежество? Что за честь его сыновьям? На них глядят с опасеньем, они клейменые. И традиционное отношение к «дурному семени» делает свое. Педагогика знает: внушайте ребенку, что он «черная овца», таким он и вырастет.

Однако ж всяческая дрянь в человеке плодится и без посторонней помощи — через простое сознание позорности своего происхождения. «Голый человек на голой земле», «До нас ничего не было», «Сшибай все, начинай все сначала» — это не просто антинаучные нелепости, это безумие. Здесь почва для массового эгоизма. Здесь дверь для уродов.

Трудно не только воевать, трудно делать самую простую работу на заводе, в поле, в канцелярии, коль нельзя положиться на товарища. А как на него положишься, когда у него нет чувства собственного достоинства, нет чести? Контроль, принуждение, премии бьют мимо него. Без чести нет жизни, бесчестный опасен и тягостен всем и себе самому.

Чувство собственного достоинства, личная честь — не идеалистическая выдумка, не практическое изобретение. Это плод эволюции человека, как вида, и плод исторической эволюции общества. Поэтому эволюция общества опирается и осуществляется чувством собственного достоинства и честью своих членов.

Почти каждый случай позорного поведения — следствие потери собственного достоинства. «Наложить на себя бесчестье» — разорвать традиции, изменить себе и людям. В какой-то мере потеря чести вызывается воздействием на сознание: необоснованно поспешным разрывом национальной традиции посредством изуродования истории нации. До революции большое число преступлений совершалось из-за голода буквально, то есть в момент покушения у преступника было пусто в желудке. Сейчас стимулом служит не физиологический императив, а «власть вещей», без которых можно обойтись, и желания и псевдопотребности, отнюдь не насущные. Причина — духовная пустота, отсутствие чести, достоинства, и многие преступления совершаются бессмысленно, «просто так».

РУССКАЯ ОТЧИНА — СЛОВО-ГЛАГОЛ

ЗАМЕТКИ К ВОПРОСУ О ЯЗЫКЕ

#Глупец один не изменяется, ибо время не приносит ему развития, а опыты для него не существуют.

А. С. Пушкин#

Я хотел бы обратить внимание на некоторые очевидности, нами обычно не замечаемые, ибо они — быт.

Имей мы власть развернуть глыбу прошлого, как нож машины разворачивает кряж в лист тонкой фанеры, мы увидели бы следы создателей колеса, рычага и других великих открытий, изобретений. Но и электронный микроскоп не отыскал бы следов первословников.

Чтоб сделаться словом, каждое новое звукосочетание обязано было сразу войти в обиход, то есть уже быть понятным и вступить в строй подобных себе. С мига рожденья слову приходилось становиться народу своим, иначе оно отторгалось как чужеродное. Своим же слово могло стать, лишь будучи созвучным внутреннему настрою исторической культуры нации, созданному национальной эволюцией. Затем новое слово обкатывалось в народной мысли, жило, менялось. Пусть каждое слово было где-то и как-то придумано, выкрикнуто. Но создано оно всенародным, национальным творчеством.

Неотвратимый и необходимый межнациональный обмен дает иногда удивительные примеры. Обычный путь заимствованного слова извилист. Древнегреческая «стихия» пришла научным термином, и пока она таким оставалась, ее понимали по переводу — основа, первоначальное. Входя в словарь более широких кругов, термин, превращаясь в русское слово, незаметно теряет первозначение. В XIX веке уже говорят — «обуздать стихию», под которой понимают не только, например, наводнение, но и движение в обществе. В том же веке распространилось убеждение в необходимости изменить основы общественной жизни. Не потому ли и в иных оборотах русской речи стихию стали противопоставлять порядку, исчисленному разумом?

Так ли, иначе ли, но перемены в значении слов могут отражать сдвиги в жизни общества. Перестав быть термином и сделавшись словом, «стихия» обрела свободу, и педанту, настаивающему на первозначении, за ней не угнаться.

Сегодняшняя стихия имеет свои особенности:

слово стало русским, так как вольно употребляется в переносном смысле без связи с первозначением, и вкладываемое в него содержание стойко — следовательно, слово живет.

Но оно как бы еще не совсем свое, так как очень многие без него отлично обходятся, другие же слишком часто пользуются им для пышнословия, часто опасно для слов.

Если без слова оказались бы бесполезными и даже невозможными изобретения и открытия во всех областях, если произносимое слово есть результат общенародного, национального творчества, а само человечество формируется словом, как им формируется слово и нация, — тогда словесность, литература есть по преимуществу национальное, такое же открытое и подвижное, как слово.

Первичное одноклеточное носилось по воле течений. Первый моллюск отстаивал свое место и мог перемещаться. Ракообразные бегали и начинали выглядывать из воды… Успехи эволюции жизни на Земле измеряются уровнем достигнутой свободы.

Ребенку дается особенный день, радости которого ни с чем не сравнимы, ибо они чисто интеллектуальны. Это день, когда буквы, бывшие вчера только чертами и звуками, неожиданно смыкаются в слово.

Вместе с обучением грамоте учитель старается привить и понятия. Однако ученик уже получил ключ ко всей традиции, и свободу его выбора ограничить не удается.

Вольность есть главнейшее свойство фонетической письменности, которая общедоступна, а легкость приобщения к ней объясняется ее происхождением от произносимого слова; само же слово развивалось и вырабатывало свои законы свободно.

Русские не любят многословия и скороговорки. Пышнословие наносно и чуждо. Уважаются выразительность, краткость, точность. Народность Пушкина не в тематике, а в духе, в «стиле»: «Редеет облаков летучая гряда…» Сравните с языком Державина, не для упрека великому предшественнику Пушкина, но чтобы понять, как Пушкин повернул, на что оперся и от чего пошел… Некрасовское «чтобы словам было тесно, мыслям — просторно» — не рецепт, измышленный литератором за столом, но вывод из наблюдений за народным стилем речи.

Итак, фонетическая письменность записывает звучащее слово по его же законам. Эта письменность училась и учится у ранее созданного, у уже сущего.

Об уровне культуры, как о результате национальной эволюции, свидетельствует богатство речи в условиях, не преграждающих дальнейшее развитие. Чем живей движение национальной мысли, тем больше слов, тем подвижней словарь, тем ощутимей поиск. Спотыкаясь и перебивая себя вводными словечками, русский не устает рыться в запасах своих слов. Запас соблазнительно богат, но, конечно, не полон, пока жива нация. Вольность русской речи позволяет проклевываться новому среди неловкостей и спотыканий:

…без грамматической ошибки

я русской речи не люблю.

(А. С. Пушкин)

←Невозможна письменность без правил. Пока жив дух нации, он самодержавно ломает правила.←

Гений творцов нашего письма виден в их воле отдать знак во власть звучащей живой речи. Не стеснив свободу мысли, они не поставили загородок на дороге эволюции. Поэтому фонетическая письменность кажется больше открытием, чем изобретением.

Чем более массовой становится школа, тем более она упрощает язык, выглаживает его, унифицирует, придает ему искусственную законченность.

Это явление естественно, следовательно, и необходимо в прямом смысле — его не обойдешь. Узкое школярское платье иногда прилипает слишком плотно, оказываясь излишне долговечным. За все необходимости приходится платить.

Подобно вещам, вкусам, общественным укладам, подчиняясь эволюции, ветшают, заменяются и слова.

Рыба не знает, что живет в воде. Для нее вода с возможностью перемещений в трехмерном пространстве — только быт. Владея вольностью выражения, накопления, передачи живой мысли путями фонетической письменности, мы не замечаем, что такое способствует открытию для нас не только трехмерного беспредельного, но и многомерного мира.

Здесь я вынужден обратиться к иероглифической письменности. Ее характеристика, как показателя уровня этнографического развития, дана Ф. Энгельсом, к трудам которого я отсылаю читателя, интересующегося этнографией. У меня иная задача, мне иероглиф нужен для сравнений.

Начертательно буква может произойти от иероглифа, но общего с ним она не имеет. Иероглиф изображает понятие, воспринимаемое и передаваемое молча. Буква изображает звук. Последовательность букв-звуков дает произносимое слово. Слово может быть понятием, но зависит от контекста и так далее.

Выше упоминалось о легкости приобщения к фонетической письменности, что ограничивает власть обучающего грамоте над формированием сознания обучаемого. Овладение иероглифической письменностью требует запоминания и умения изобразить очень большое (десятки тысяч) число понятий: обучающийся получает и образование, его сознание, его память оснащается совершенно определенной настройкой.

Передачу традиции посредством письменности считают одним из важнейших механизмов эволюции человека. Эту задачу иероглиф выполняет отлично: понятие, им переданное, им же и замкнуто; мысль учится подчиняться иероглифу; сознание формируется по традиции.

Графическое объединение двух и более иероглифов или частей иероглифов может дать новый иероглиф. Но он остается такой же самоутверждающей схемой, как его «родители» — иероглифы. Это не рождение нового, но самовоспроизведение внутри рода.

Писатели, пользующиеся фонетической письменностью, знают разницу между текстом, предназначенным для чтенья вслух, и текстом для чтенья «про себя». Разница в восприятии зависит главным образом от скорости — мы читаем быстрее, чем произносим. В таких языках, где есть и немые буквы, и сочетания букв, произносимых одним звуком (например, английский, французский), особенности начертания слов вызывают также неосознаваемые ассоциации и подсознательные ощущения, которые влияют на создание художественного образа при творческом чтении «про себя».

Таким образом, между письменностью иероглифической и фонетической есть мостик, хоть и невидимый. Действительно, если для любой нации — обладательницы фонетического письма — создать раз и навсегда закрепленную систему правописания, с однажды и неизменно установленной конструкцией фразы, с постоянным и однозначным смыслом слов, с завершенным словарем, то такое бесспорное будто бы удобство было бы установлением власти иероглифа с потерей свободомыслия фонетической письменности.

С этой точки зрения оказываются опасными эксперименты с существующими системами письменности, даже когда самоцель невинна — упрощение. Вероятно, нужно выразиться иначе: особенно опасны, когда цель — упрощение…

На самом деле, легкомысленно и вредно предполагать, что общенациональная эволюция языка может быть заменена добродетельными вымыслами десяти, двадцати или ста человек, «обуздывающих стихию».

Сила обратного действия, то есть действия на мысль изобретенного мыслью знака, мне кажется в иероглифических системах большей, чем в фонетических. Но и в последних с ней нужно считаться, ибо на ветру всегда легче гасить свечу, чем сохранять слабое пламя.

«Нет залогов от небес…» И нет гарантов эволюции.

Тургенев завещал нам защищать русский язык — его право на вольность.

Вольность, свобода многоголосы, полифоничны. Мы бываем вынуждены прервать спор, чтобы условиться о смысле, казалось бы, давно знакомых слов. Слово с мыслью — смыслом всегда текуче. Оно живет, следовательно, несовершенно. Нанизывание на установленные связи терминов, принимаемых по раз навсегда установленному в лексиконах смыслу, не имеет ничего общего ни с творчеством, ни с поиском. В наиболее невинном случае это есть парад памяти, в наиболее распространенном — смесь самообмана с обманом других.

Научные и технические термины, принятые в фонетической письменности, по своей однозначности суть почти те же иероглифы. Поэтому переводы научных и технических текстов на иероглифы и обратно могут быть точны.

Иначе в области искусства. Бессловное восприятие иероглифа связано с эстетикой воспринимающего. Иероглиф, начертанный изящно, впечатляет полнее, чем набросанный кое-как. Картины живописца нации, пользующейся иероглифическим письмом, суть особые иероглифы, могущие быть прочтенными: в своем искусстве художник опирается на понятие — символ. Оно доступно людям, обладающим такой же ученостью, как сам художник, и в этом главная прелесть его мастерства.

Художник нации фонетического письма идет от природы, стараясь опереться на безусловного человека, стремясь его выразить. В этом разница между египетской или майянской архитектурой и Парфеноном, между сфинксом или пернатой змеей и Аполлоном. Эти произведения могут быть равны, но они всегда разны.

Все же скульптура, живопись, архитектура, с большими оговорками, даже музыка, не так отгорожены, как художественная словесность.

Внутри групп наций фонетической письменности переводчик тем лучше справляется с делом, чем лучше владеет собственным языком. Переводы на русский язык иногда могли равняться с оригиналами благодаря вольности нашей речи.

В переводах с иероглифической письменности художественных произведений живое, несовершенное, вольное слово встречается с молчаливо-законченным совершенством иероглифа. Сам автор иероглифического текста, отлично владея фонетическим языком, на который переводит, служит себе переводчиком. Но предложенный им перевод удивляет: психология героев, их поступки, побуждения — все чисто формально, условно, исходит из внешних обстоятельств. Упрощения предельны, детерминизм стальной.

Иероглиф почти стоит на факте и афоризме. В этом его ценность и даже превосходство. Но можно ли допустить, что динамичный, многоцветный внутренний мир людей, откуда черпает искусство, отвергнут иероглифом? Или он, этот мир, закрыт иероглифом, а у нас нет ключа?

Так или иначе, но чтобы дать художественный перевод художественного иероглифического произведения, переводчику должно пересоздавать его изнутри. Чего стоит «перевод», основанный на таком недопустимом приеме? Да и какой же это «перевод»!

Я говорю только о средствах выражения мысли, поэтому сказанное нужно понимать так, как было сказано. Вне зависимости от вида письма, нации равны. Уподобление любой нации чистому листу, готовому для записи чего угодно, есть игра словами. Писать можно на каждом «листе» в смысле внешних организационных форм, администрации, новой техники, даже иного, чем раньше, распределения национального дохода. Для эволюции нужно не подчинение нации, а ее собственные направленные усилия. Временно придаваемые им внешние формы нации сминают и перекраивают по себе.

Сегодня русский язык еще обладает национальным единством, и русскому понятен любой местный диалект, любые областные варианты: как в музыке — тема остается.

Каждый пишущий, владея русской темой, может ввести и вводит для читателей незаметно новые, но подлинные народные слова и обороты. Незаметно в том смысле, что такие новые слова и обороты, вернее, непривычные, не воспринимаются как литературный язык, но помогают сотворчеству читателя с писателем. Эта тонкость, очевидно, опирается на исторически сложенную способность ощущать родную речь, и мерок здесь указать нельзя.

У нас в прошлом неграмотные могли говорить на вполне литературном языке, а их «областные» слова оказались нелитературными по случайности. Так, дорожный поворот мог быть назван «свертком» от свернуть, стеганая одежда «стеженой» от стежка, а не от стегать и так дальше. Цоканье — произношение «ц» взамен «ч» — перестаешь слышать на третий день.

Образованный горожанин упрекает крестьянина: «Ты говорил, что нам нужно брать третий поворот, а оказалось — четвертый!» Крестьянин возражает: «Дорога и будет третий поворот, а ты, видать, летник (или зимник) тоже засчитывал».

Дорогами ездят круглый год, а летниками или зимниками лишь в свое время года. Конечно, горожанину такие тонкости речи ни к чему. Беда в том, что прореха в словаре горожанина помешала глазу заметить существенные отличия летника от дороги. Здесь уместно напомнить — видит не глаз, а мозг. Поэтому уточню: недостаток словарного запаса помешал мозгу горожанина обработать информацию, полученную от глаза.

Некоторые семьи, эвакуированные во время войны из больших городов в деревни, очень плохо понимали речь своих временных хозяев, и обратно. Свои оказывались чужими. И если парадокс отягощался заносчивостью горожан и обидчивостью местных, то дышать делалось трудно и воспоминания оказывались прочными.

Вспомните Сэма Уэллера из «Записок Пиквикского клуба». Человек неученый, он говорит на языке английских просвирен, и, хоть он умней своих хозяев, над ним смеются, обижаться же ему не приходится: он не знает английского языка.

В Англии, Франции, Германии уже давно в школах учат не только правописанию, но и самому языку. Италия выработала общий литературный язык в XIX веке. Речь неученого — жаргон, местный аграмматический диалект с бедным словарным запасом: возможности полно выразить мысль нет.

Русский язык пока еще общенароден, и наш литературный язык не более чем часть, питающаяся от целого и внутри целого существующая. Отсюда широчайший диапазон писательской речи: Тургенев — Достоевский, Пушкин — Гоголь!

Примеры можно длить и длить. У каждого свой язык, у всех — одинаково русский.

Широта и вольность русской речи объясняют общеизвестную способность русских к чужим языкам.

Особенные поиски форм, так называемые формалистические изыски западных писателей понятны, там литературное движение замкнуто границами литературного языка.

Формализм русский может быть очень интересным и увлекательным, но в нем остается ощущение «малого» искусства.

Западные языки долго сидели на жестких скамьях латинского училища.

Россия вошла в XX век с собственной живой речью, со своим языком, который не ходил под чужим седлом, не знал железа чужой уздечки.

*

Не письменность, не грамотная выглаженность речи, а богатство языка, богатство словарного запаса является свидетельством культуры народной. Потому что, чем больше слов, тем больше и мыслей, и оттенков мысли в народе.

Оттого и имеет русский человек столь характерную пристрастность ко всяческим вводным словечкам и фразам. Оттого так часто и прерывает свою речь всяческими спотыканиями.

На самом деле, в этот момент он роется в необъятных складках слов, подбирая наиболее подходящее, а подобрав, неудовлетворенный, опять роется. Ибо уж очень богат запас и очень уж хочется как следует развернуть это богатство.

К тому же здесь ведь не только одни слова. Здесь и гибкость речи удивительная, свобода синтаксиса, поистине сказочная, по сравнению с другими языками.

Одни и те же слова, но по-разному поставленные и с разными интонациями сказанные, и с разными между ними интервалами, которые голос делает во времени — ведь все это краски на палитре, широкой, как поле, от горизонта к горизонту, палитре русской речи.

Пушкин, научившись говорить по-французски, в русскую речь окунувшись, советовал желающим русскую речь постичь таким же, как он, литераторам, обращаться к московским просвирянам, грамоте не знающим. Потому что просвирни, по неписаному канону русской церкви, были из беднейших дьячков. Печение просфор служило для них подобием пенсии. Зарабатывая ее не слишком легким трудом, они пребывали в гуще того слоя народа, который в пушкинские времена и вывесок читать не умел.

Стало быть, чистота народной речи их ничем не была испорчена.

*

У Диккенса ученый ворон успокоительно твердит: «Говори, что никогда не умрешь!»

Сильно слово, сказанное к месту и вовремя. Оно черпает силу из того, что уже созрело в человеческом сознании, ибо оно оказывается формой, которую уже ищут, становится плотью мысли ищущих. Оно не изготовлено по житейской необходимости на продажу, а рождено для жизни. И, как все живое, имеет свой срок.

Однако же слово, как таковое, слово из словаря — прошу извинить тавтологию — условно. Слова-звуки, привычное сочетание которых служит повседневному общению. Слово само по себе есть оторванный листок, который, увянув завтра, теряет и форму, и цвет. Более того, слова, которые не отвечают потребности, истрепываются, как бумажные деньги. Любое количество охваченных износом слов не производит действия или вызывает обратную реакцию. Слово могущественное, творческое, зажигающее нельзя «выдумать».

И сколько ни тверди свою правду ученый ворон, ему не верят: он предлагает подделку. Никто не вспомнит о том, что в его словах когда-то был смысл, что научивший его говорить думал о вечном.

У нас очень много поэтов — говорю о тех, кто печатается, — их больше, чем прозаиков. Многие числом строк превзошли А. С. Пушкина, чем иные не прочь похвалиться. Каждый обладает в какой-то мере поэтическим даром, но не один из них губит себя механической верой в то, что стихи слагаются из слов. Ревностно упражняясь в версификации, они убивают себя. Для таких слова оказываются тем илом, который забивает питающий озеро донный родник.

Многие поэты вызывают к себе личную симпатию, но не в этом задача Поэзии.

*

…Завела меня охота в дальнюю сибирскую деревню, из тех, что называются глухими, хоть люди там отнюдь не глухи к мысли и к слову[72]. О писательстве я тогда и не думал, но хорошо мне запомнилось богатство словаря тамошних крестьян. Были они потомками выходцев с Урала. Может быть, поэтому сохранили некоторые старинные слова. Паук там зовется мизгирем, пол не метут, а вышаркивают. Слово «корысть» употребляется в смысле не моральном, а, так сказать, в материальном. Про малоудачную охоту скажут: «Добыча ноне у тебя некорыстная» или: «некорыстно стрелялось-то». Про обилие полевой клубники: «Корыстно уродилась». Жмериться говорилось в смысле хмуриться, и про человека, и про небо. Наше жмуриться произошло, вероятно, от жмериться. Вообще же филология — наука интереснейшая, но неточная. Или, лучше сказать, весьма и весьма подверженная временному торжеству тех или иных теорий. Поэтому о моих путешествиях в филологических лесах говорить не буду. Скажу другое: по глубочайшему моему убеждению, взятому из жизни, довольно длинной, слово есть плоть мысли, и, думаю, плоть несовершенная…

Здесь позвольте мне условиться: я никаких теорий не строю, а просто делюсь тем, в чем убежден.

Итак, коль слово есть выражение, есть плоть мысли, то понятно и некое несовершенство слов. Этим для меня оправдывается изменение слов, отмирание одних, появление других, то есть — изменение живой речи. Богатство словаря свидетельствует о силе мысли народа, а о поисках мысли, о ее борьбе за новые и новые воплощения говорит динамичность словарного запаса: нет покоя, все ищется новое, новое, новое.

Но при этом — стойкость слов там, где не нужно искать, где поиск празднен. В частности, это относится к названиям мест. Наша карта пестрит непонятными, непереводимыми названиями. Чтобы не ходить далеко — что значит Москва? Переводов этого слова найдено много, и ни один не доказан. Да и ни к чему! Разве что для кандидатских диссертаций, в которых авторы, будучи обязаны показать эрудицию, не обязаны, однако, совершать открытия. Или Киев. От Кия, имени личного. Но коль сейчас кий — палка, шест и т. п., то по-славянски кий — какой, который, во множественном числе — кои. Думается, что и здесь спор праздней, нужно лишь искать правдоподобного объяснения. Бесспорно здесь одно — названия мест держатся удивительно прочно и сами собой, не как другие слова, не изменяются, не отмирают. Чтобы изменить название места, нужно вмешательство административное. Либо требуется, чтобы не только место, но и вся округа была так надолго оставлена, что и сами места и память о них прочно быльем заросли. Тогда, в новую эпоху, когда придут люди новые, ничего не знающие о прошлом, появятся новые названия. Новоселы, не найдя кого спросить, будут вынуждены своим пустырям подыскивать имена. Занятие, вероятно, неблагодарное, так как русские люди, вообще-то с необычайной для других охотой занимающиеся словотворчеством и приемом в свой словарь инородных слов, очень лениво, шаблонно пополняли списки своих поселений. Здесь приемы были просты: по названию реки, по святым, которым посвящалась церковь, реже — по особым приметам местности и охотно — по кличке-прозвищу первосела.

Много было на едином славянском древе веток, а местные родовые прозвища были как листья. Ветки растворились в дереве, сучки так заплыли, что не найдешь. Но опавшие листья прилепились к месту. Лист-слово передавалось десяткам поколений, эта передача — естественнейшая из всех, редко кто покушался на передаваемое, — и остается свидетельством.

*

Много ли, мало ли места на земле, коль измерить от востока до запада? И сколько всего места лежит между полуночью и полуднем? Кто отгадает[73]?

Некогда в Элладе у горной дороги над пропастью сидел страшный человекозверь Сфинкс и задавал прохожим загадку: какое животное утром ходит на четырех ногах, днем — на двух, вечером — на трех? Недогадливых Сфинкс убивал. Нашелся прохожий с ответом: это животное — человек, и Сфинксу пришлось самому броситься в пропасть, и дорога стала свободной. Не на счастье отгадчику, лучше было б ему быть растерзанному Сфинксом. Боги с него взыскали по-божески, и ужаснулся он собственной мудрости. Ни к чему человеку знать слишком много, незнание лучше знания.

В сфинксовой пропасти вечно темно. В эллинских долинах лежат густые тени от эллинских гор. Солнце, не так долго помедлив после полудня, падает за возвышенья, даря вместо дня длинные сумерки и раннюю ночь. Там не загадаешь, сколько будет от востока до запада, сколько от полудня до полуночи. И так видно: от горы до горы либо от горы до берега моря. Тесно.

Русская земля другая. Для нее та загадка и годится. Недостижимый купол небес солнце обходит за день да за ночь. Вот тебе мера, вот тебе и отгадка.

Ключи, ручейки, речки, реки. Озера проточные или закрытые для выхода воды — будто глаза земли. Болота, болотца. Одни сухим летом прячутся, другие — терпят. Разве только в болотах бывает вода дурной на вкус, но все же не горькой, поит человека, растения, зверя. Повсюду богатство сладкой воды, и близка она. Нет реки или ручья — легко вырыть колодец. У нас воду не ценят: не с чем сравнивать.

Реки указывают, где верх земле, где низ. Наверху — начало. Глазочек. Росточек живой и будто бы слабый, как почка. Из глуби земли трепещет струечка в чашке песка. Мелко. Живой воды едва в горсть наберешь, можно горстью всю выплескать. Однако же чаша быстро наполнится. Замутил — дай отстояться, увидишь, как на дне, раздвигая песчинки, бьется ключик-живчик, выталкиваясь наружу. Мелкие песчинки кружатся в легкой струе, как толкунцы летним вечером. Те, что крупнее, лежат. Тяжелы, не поднять. Слабосильный ключик, пустяк, нитка или паутинка.

Однако же любо русскому потрудиться у такого вот малого ключика. Кто-то свалил дерево, размерил бревно, рассек на коротышки по размеру, зарубил концы в лапу, чтобы держались, и врыл в землю малый сруб, верхний венец подняв над землею. Сделался ключик заключенным.

Пока случайный прохожий-проезжий мастерил из бересты ковшик, ключик, наполнив четырехгранную чашу своего деревянного кремля, перелился через край и потек дальше по старому ложу, будто так и было от века. Напившись, прохожий ковшик не бросил. Вбил кол, на сучок повесил берестянку. Ладно так, издали видно.

Говорил, воду не ценят? Да, не ценят воду, чем попало черпают, бросают, что придется, топчут, падаль мечут — большое все терпит. Берегут детскую нежность ключей. Реки, озера сотворены ключами. Иссякнут они, забившись грязью, не станет ни рек, ни озер, земляная вода уйдет стороною. Потому-то и берегут ключи: в них сила, в них начало вод русской земли. В других землях, где реки начинаются от льдов снежных гор, все может быть по-иному. Каждому своя часть, свой закон, от рожденья. В беззаконии только нет закона.

Камня мало, зато леса много. Где посуше, там сосновое краснолесье. В борах почва тонкая, меньше штыка лопаты, под ней пески. Ель любит жить по глинам. Лиственное дерево, предпочитая жирные почвы, приживается всюду. Леса заступают русскую землю, леса заставляют ее стенами, реки текут в лесах, и ключи поднимаются по древесным корням. По рекам открыты пути, по рекам легкие дороги, русские общаются реками, волоком перетаскивают лодьи от истока к истоку. Так вяжется русская общность от ледовых морей до теплых.

Думают, будто бы реки, как торные дороги, породили Русь. Без рек будто бы ничего-то и не было. Сидели бы люди в лесу, держась каждый за свою поляну.

Для каждого деревца, для каждой травинки, цветка — слово. Нашли сочетанья звуков для всего, слышимого ухом, видимого глазом, осязаемого, обоняемого, ощущаемого на вкус. Все сущее собрано словом и словом же разъединено на мельчайшие части. Дерево — это и корень, и ствол, и ветки и листья, и черенок листа, и жилки его, и цвет, и плод, и кора и чешуйки ее, и сердцевина, и заболонь, и свиль, и наплыв, и сучок, и вершинка, и семя, и росток, и почка, и много еще другого, и все в дереве, и для каждого дерева, для каждой его части — слово. Для самой простой вещи есть и общее слово-названье, и для каждой части свое слово-названье. Чего проще — нож? Нет, вот — клинок, вот — черенок. В клинке — обух, лезвие, острие; черенок — сплошной либо щеками, отличается по материалу — костяной, деревянный, какой кости, какого дерева, цвета, выделки…

Твореньем множества слов добились выразить и невидимое глазом, не ощутимое ни одним из внешних чувств, сумели понять внутренний мир и о нем рассказать, поняли гнев, любовь, жалость, жадность, зависть, тоску и для этого безграничного мира, от которого все идет, создали из звуков слова, открыли возможность поиска главного и стали понятней себе и другим.

Достигли широких слов, кто-то первым сравнил теченье реки с теченьем непостижимого времени и был понят, и само слово назвали глаголом, то есть делом, ибо в слове уже есть дело — начало; и произносящий слово есть творец и работник, ибо слово рождается необходимостью души и ума, и, будучи делом, требует дела же, и живет, расширяясь само, расширяя творца, вызывая его искать новых слов, находить их, дает радость, так как созданье новых слов есть творчество мысли, воплощаемой в словесное тело.

Не речные дороги, а общее слово-глагол сотворили единство славянского племени. Повторим же еще: не Днепр, не Ильмень были русской отчиной. Русская отчина — Слово-Глагол.

Пусть в одной части земли иначе звучало окончание слова, пусть в другой по-своему ударяли на слог, пусть один чокал, другой цокал. И родные братья бывают разноволосы. В русских словах — общая кровь. Одинок человек, от одиночества он бежит в дружбу, в любовь, создавая богатство слов ценнейших, неоплатимых — потому-то они и раздаются бесплатно да с радостью.

Нет чудней, бескорыстней, добрей привязанности к местам, познанным в детстве. Отроческая родина мила больше, чем красота самых щедрых на роскошь знаменитых мест. Кусок пыльной в сушь и черной в ненастье дороги, лесная опушка, неладно скроенное и кое-как собранное отцовским топором крыльцо в три-четыре ступеньки под шатром, крытым дранью, завалинка, плетеный забор, плоские плавучие листья ароматных кувшинок. Такое было у всех. Сшитое из нехитрых кусков, оно недоступно для постиженья чужим, прохожим, и не нужно им, и само не нуждается в прославленье. Как с любовью: ты сам находишь прелесть в лице, в голосе, в повадках, и любуешься, и любишь, будто сам ты творец-созидатель. Ты им и есть.

Любовь не ревнива, а требует верности. Так и родное место: твое, пока звучит родная речь. Наводнение чужой речи, даже ее прикосновение гасит чувство: ты здесь родился, а ныне сам ты — прохожий. Тут уж поступай, как знаешь, как смеешь, как сумеешь, извне тебе никто не поможет. Но пока с тобой Слово-Глагол, ты не пропал, ты еще не безродный бродяга.

До верха Днепра, до верха днепровских притоков, через верховые ключи, озера, болота к верховьям других рек, текущих на север, на запад и на восток, — вот Родина Руси, сотворенная Словом-Глаголом.

В своей вольности русский не чуждался чужой речи, охотно, без стеснения брал себе понравившееся слово, и, глядишь, оно уже обрусело. Придя в новое место, не старался назвать его по-своему, если оно уже было обозначено кем-то, и делал название своим, щегольски переиначивая на свой лад, если оно выговаривалось с запинкой. Русская речь вольная — как хочу, так и расставляю слова, и слова обязаны быть легче пуха: мысль станет уродом, если слова тяжелы, если на речь надето заранее изготовленное ярмо непреложного закона.

Чтобы сделать народ странным и странствующим между другими народами, нужно попытаться лишить его права на слово — и народ, прицепившись к неизменно старым словам, в них замрет.

Переводчики слов, подобно монетным менялам, извечно предатели. Переводчики смысла, переводчики мысли — друзья. Русский глагол разрастался, менялся, как все живущее, был и землей, и охраной границы, и народом.

Бесспорно, можно играть словами, выдавая их за мысли. О таких игроках сказано: они были…

ПРИМЕЧАНИЯ

ПОЛНОМОЧНЫЙ ПОСОЛ РОССИИ

Написано 9.10.1972 г. к столетию со дня рождения Ф. И. Шаляпина; опубликовано в журнале «Смена» (1978, № 9).

ДЕВЯТЬ ЭТЮДОВ

Этюды — «Ночью», «Погоня», «Тревога», «Не повторяется», «Спутники» — были опубликованы в «Молодой гвардии» (1972, № 1). В. Д. Иванов писал по поводу них в редакцию журнала: «Это — рассказы охотника, но не охотничьи рассказы. Они были написаны лет двадцать пять тому назад. В этом году я их откопал и переписал. Для меня они интересны тем, что в них нет сочиненного. Все рассказанное в каждом их них, до мелких подробностей, действительно случалось. Поэтому дорого мне как нечто личное: куски собственной кожи. По той же причине переписывание для меня оказалось неожиданно трудным. Старое изложение никак меня не удовлетворяло. Сами же факты для меня оставались неприкосновенными. Выдернув что-либо, я разрушал целое. Я говорю не о целостности литературной, которая может быть достигнута и часто достигается профессиональным конструированием здания из выдумок и условностей, которые принимаются читателем в силу того, что они, эти выдумки и условности, отвечают сложившимся у читателя убежденьям, а убежденья эти, как известно, бывают зачастую неосновательными, наносно-случайными. Я говорю о внутреннем ощущении целостности у пишущего, о поиске пишущим целостности, о том поиске — не труде, который сам по себе понуждает исправлять, переписывать, опять исправлять, опять переписывать, — не во имя стилистики или любых привходящих соображений, но для того, чтоб выразить именно то, что происходило, и быть понятым. В таких «реконструкциях» встречаешься также и с неразрешенным противоречием: литературное произведение обязано быть законченным, оно как бы закрывается со своей последней строкой, а реальности, движение жизни, откуда появилась и откуда черпает литература, в самой своей сущности не завершены, не имеют конца. Быть может поэтому, кончив чтение чего-либо, иногда ощущаешь, как что-то продолжает звучать» (16.04.71).

ШАГ И ВРЕМЯ ПРИРОДЫ

1 Письмо редактору газеты «Челябинский рабочий» (17.12.55).

2 Из рецензии на повесть Б. Дедюхина «Приз Элиты» (24.07.74).

3 Ответ на анкету «Каким должен быть Национальный парк?» по просьбе газеты «Лесная промышленность» (8.12.69).

СТАТЬИ, РЕЦЕНЗИИ, МЫСЛИ

4 Послесловие к сборнику повестей и рассказов И. А. Ефремова «Великая дуга». М.; Молодая гвардия, 1956.

5 Мысли по прочтении книги С. Б. Веселовского «Исследования по истории опричнины» (1965).

6 По поводу предполагавшейся экранизации романа А. К. Толстого «Князь Серебряный» (1972).

7 Из письма в секретариат СП СССР (25.01.62).

8 В редакцию газеты «Советская культура» (22.03.70).

9 Рецензия на рукопись М. Юдиной «Сокольничий мирзы Улугбека» (23.01.56).

10 Рецензия на историческую повесть Н. Богданова «Тропою викингов» (12.02.66).

11 По поводу письма Е. Терешенкова, автора книги «Встречи на дорогах». Адресовано в Госкомиздат РСФСР (6.10.66).

12 О сборнике стихов В. Яковченко (7.04.69).

13 Отзыв об историческом романе А. Шмакова «Петербургский изгнанник» (30.01.70).

14 Елизавета Васильевна Рубановская, свояченица А. Н. Радищева.

15 О книге Вадима Бойко «Слово после казни» (18.07.71)

16 Об историческом романе Д. М. Балашова «Марфа посадница» (24.01.72).

17 О рукописи Н. Бочина «За религиозной завесой» (11.07.72).

18 О повести А. П. Якубовского «Прозрачная» (15.07.72).

19 Из рецензии на повесть О. Ситновой «Подснежник» (25.09.72).

20 Из рецензии на рукопись Ю. Иванова «Сестра Морского льва» (23.12.72).

21 О рукописи С. Малашкина «В поисках юности» (3.01.73).

22 Об историческом романе В. А. Разумова «Троицкие сидельцы» (21.03.73).

23 О рукописи М. М. Туган-Барановского «На той стороне» (10.04.73).

24 О документальной повести С. Новикова «Болотов» (20.06.73).

25 Отзыв о повести Л. Золотарева «Считайте живыми» (10.02.74).

26 О повести Ю. Г. Качаева «За лесными шеломами» (28.02.74).

27 Из отзыва на повесть Е. Лосева «Донская казачка» (24.03.74).

28 Из отзыва на рукопись Н. И. Горбунова «Партизаны-подрывники» (22.04.74).

29 О повести Ю. Помченко «Горький, горький запах полыни» (3.05.74).

30 Отзыв о романе А. Филипповича «Житие» (24.05.74).

31 О рукописи В. Ерашова «Повесть о Кате Мушкиной» (24.09.74).

32 О рукописи Д. Сергеева «Отвлекающий маневр» (29.09.74).

33 Отзыв о рукописи К. Иосифова «Ты мне друг или кент?» (9.10.74).

ПИСЬМА РАЗНЫХ ЛЕТ

34 В. Д. Иванов не раз бывал и в Западной Сибири, и на Урале, несколько лет жил там. Он писал в своей автобиографии: «В 1935 году, по мобилизации специалистов на стройки, я был командирован Наркомтяжпромом на важное тогда строительство Уфимского крекинга. Это был первый нефтеперегонный завод на Востоке; только что была начата разработка Ишимбаевских месторождений. По окончании первой очереди строительства вернулся в Москву осенью 1937 года. Летом 1938 года Главное управление резиновой промышленности командировало меня на строительство завода автомобильных шин в Омск, где я работал начальником отдела до 1941 года». Пребывание на сибирской земле оставило незабываемый след в жизни писателя. Незабываемыми оказались встречи с интереснейшими людьми (это его слова) из глубинок, куда приводила его охота, он был страстным охотником. Уже в 1950 году он писал другу-сибиряку П. И. Кизирову. «Широта и раздолье Сибири потянули меня с новой силой. Если будет хоть малейшая возможность, проведу в ваших краях конец лета и осень будущего года. Замечательно было бы приехать в последних числах июля, к самому началу охоты. Во всяком случае, ни о каких черноморских курортах я не мечтаю. То ли дело сибирские степи и грандиозные озера!» Он близко к сердцу принимал дела своих далеких друзей-сибиряков, об этом свидетельствуют и его письма.

35 Г. С. Беляев, ленинградец, врач по профессии; один из многочисленных друзей-читателей, с которым В. Д. Иванов переписывался постоянно.

36 Речь идет о сценарии по книге В. Д. Иванова «Возвращение Ибадуллы» для киностудии «Узбекфильм».

37 Н. О. Захватихата, учитель истории из Воронежа.

38 Речь идет о книгах писателя Анатолия Ладинского.

39 Вопрос об экранизации «Руси изначальной» встречается во многих читательских письмах. И хотя писатель был убежден, что не найдется «столь безумного режиссера», который решился бы экранизировать роман, в 1986 году фильм был снят Г. Л. Васильевым. В свое время В. Д. Иванов писал в связи с возникшим вопросом о постановке фильма: «…«Русь изначальная» — произведение многоплановое. Объять невозможное — невозможно, а потому сценаристу придется поступиться одними событиями, чтобы выделить другие, какие ему кажутся наиболее важными… Каков же главный стержень, вокруг которого следует сгруппировать события? Мое мнение: человеческая личность в том далеком веке должна быть показана нашему современнику такой, чтобы она могла стать морально-нравственным и физическим эталоном, способным увлечь в первую очередь молодежь. Далее: главная идея фильма — необходимость сплочения племен. То прекрасное, вечное товарищество, о котором писал Н. В. Гоголь: «Нет, братцы, на свете ничего выше товарищества!», чистота человеческих отношений внутри родов, верность долгу. И главное — справедливая борьба за жизнь на земле, обработанной руками людей высокой Чести. Войны не ради убийства и грабежа, а ради Жизни, ради Будущего… Показать единое стремление к объединению племен, через возможные конфликты больших личностей… Быт, то есть костюмы, обстановка, география мест действий, вооружение — должны создать верную картину далекой эпохи. А главное — это люди (в фильме не может быть эпизодических героев, все герои — главные), их ощущение важности событий, суровость жизни, уверенность в справедливости их жизненного уклада («иначе придет конец нашему языку») — вот каким образом сценарист сохранит дух романа».

Фильм, созданный на киностудии им. Горького талантливым режиссером Г. Л. Васильевым, сохранил дух романа, дух той эпохи. В нем — яркие, сильные характеры и цельный, исполненный красоты образ изначальной нашей Руси.

40 В. С. Буханов, поэт из Белгорода. Его первое письмо Валентину Дмитриевичу было написано под впечатлением «Руси изначальной». «Какой же любовью, каким огнем должно гореть сердце, — писал он, — чтобы создавать такое чудо, как «Русь изначальная»!» Переписка продолжалась до самой смерти поэта. Он умер в 1965 году еще молодым, полный творческих замыслов. В одном из поэтических сборников Виталия Буханова есть стихотворение «Красный цвет на Руси», посвященное автору «Руси изначальной».

41 С. В. Макаров, математик из Новосибирска; основной стержень его писем — поиски смысла жизни. Он верил, что человек, создавший книги «Русь изначальная» и «Русь Великая», обязан ответить на подобные вопросы. Возникла длительная переписка: письма с продолжениями, письма, обрывающиеся на полуслове, вопросы, споры, ответы. Все это, написанное взволнованно, на высокой ноте, напоминает скорее разговор с глазу на глаз, живую беседу.

42 И. А. Правоторов, археолог.

43 Н. Н. Ушаков, русский поэт (1899 — 1973).

44 А. И. Зыков, художник.

45 А. П. Буханова — вдова поэта В. Буханова.

46 Галина Буркова, студентка исторического факультета, из города Оренбурга. Ее интересовали зарубежные связи восточных славян в исторических произведениях В. Д. Иванова. И еще она писала — это очень существенно: «Период, который Вы описываете в своих книгах, я изучала еще в прошлом году. Но… за строчками учебника и источников я ни разу не увидела живых людей. А после того, как я прочитала Ваши замечательные книги, я уже по-иному читаю даже учебник. Он наполнился для меня дыханием жизни».

47 В. И. Чайкин, читатель из Токмыка, Омской области. «Ваша книга, — писал он автору «Руси изначальной», — просто и сочно раскрывает быт наших предков и становление нации. И знаете, быт тех времен какими-то еле заметными штрихами перекликается еще в настоящее время с бытом наших деревень, далеко отстоящих от города. Связующие корни есть и выражаются в привычке жителей наших деревень огораживаться со всех сторон и даже сверху. Зайдешь в крестьянский двор, и, честное слово, можно заблудиться. Сараи, подсараи, пригончики, загончики, — я насчитал со слов хозяина двора шесть названий. Причем строится с таким расчетом, чтобы все было под рукой. Это только один пример, их много…»

48 В. М. Довбня, из города Усмани, Липецкой области.

49 Л. А. Гурченко, из города Судогды; следователь.

50 Ответ на письмо И. С. Лупанова из Брянска. Слова писателя: «…думаю, что люди на месте будущего Брянска жили давно, ибо место подходящее…» — подтвердились. В 1985 году Брянск отметил свое тясячелетие, в то время как раньше считалось, что ему всего лишь за восемьсот.

О СЕБЕ И СВОИХ КНИГАХ

51 Письмо в профком литераторов при издательстве «Советский писатель» (8.06.56).

52 На обсуждении «Повестей древних лет» в Союзе писателей СССР был положительно оценен первый исторический роман Валентина Иванова. Вот несколько выступлений, взятых из стенограммы от 26.12.55 г.

Писатель Л. В. Никулин: «Когда попадается хорошая книга, особенно на историческую тему, это всегда радует… Раскопки дали замечательные результаты, но в общем, сообщения носят информационный характер — надо было прочесть книгу, написанную автором, который хорошо знает эту эпоху и умеет создавать образы людей того времени, вот мне кажется в чем заслуга В. Д. Иванова… Все изображено ярко, зримо. Это произведение украсило собой жанр исторический…»

Писатель И. А. Ефремов: «…есть еще одна хорошая сторона, книги. Это относится к такой настоящей марксистской экономической подоснове всех социальных и этических норм в этой книге, которая не навязчиво, исподволь дана автором. В этом сила и зрелость писателя, когда он является не только отобразителем событий, а дает глубокий анализ, с настоящей марксистской позиции…»

Академик Б. А. Рыбаков: «…в «Повестях древних лет» есть русский народ, он показан правдиво, хорошо. Вы скажете: «Откуда мы знаем русский народ IX века? Мы очень мало его знаем, начинаем знать только с XI века?» Да, мы начинаем его знать только с XI — XII веков более или менее достоверно. Но, изучая разные эпохи, как историк и археолог, видишь, что иногда есть линия преемственности. Человек, который вообще хорошо знает народную жизнь, может спокойно сесть за исторический роман. Он знает главное — душу народа! В этом основное положительное качество книги В. Д. Иванова: он знает душу народа и не только русского, он проник в три души — биарминцев, которые для того времени тоже недостаточно известны. Мы знаем этот далекий северо-восток по рассказам IX века, пересказам легенд, рассказам о немой торговле, но в романе мы лучше узнаем эту душу. Наконец — душа норманнов. Сохранилось много письменных источников о IX веке. Достаточно вспомнить французскую летопись о норманнских завоеваниях, где говорится о грубых кровавых обычаях норманнов, и летописцы описывали эти обычаи со всем натурализмом. Это натурализм исторический, но дух летописцев, возмущенных такими обычаями, — этот дух есть, и туг викинги, кровавые, они встают очень достоверно… Что касается языка, то стилизации здесь нет… Здесь все говорили совершенно единогласно, и я присоединяюсь ко всем голосам, которые говорили только о хороших сторонах книги».

53 В. А. Любикова, читательница из Ленинграда, с которой была у писателя долгая, содержательная переписка.

54 А. Крючков, один из необычайно вдумчивых читателей. Он, привыкший, по его словам, работать с точными картами и расчетами, составил карту, где указал все упоминавшиеся в «Руси изначальной» места, а также маршруты походов славян и кочевников.

55 Ответ на письмо членов клуба «Прометей» Казанского авиационного института по поводу «видимой» музыки и закономерностей «цветного слуха».

56 О. П. Денисенко, переводчик с английского и французского языков, кроме того, владевший немецким, испанским, итальянским. Первое письмо пришло от него из Северодонецка, последнее — из Индии. Он писал: «…«Русь изначальная» была для меня настоящим открытием. Я вовсе не преувеличиваю, именно открытием — по своей новизне и свежести трактовки многих вещей. Есть в книге места, от которых просто дух захватывает!»

57 Франсуаза Саган — французская писательница (1935).

58 Ю. А. Андреев, литературовед.

59 Гонкур, французские писатели, братья. Эдмон (1822 — 1896) и Жюль (1830 — 1870).

60 В. Н. Прикащиков, доцент кафедры строительной механики (город Саранск). Был одним из любимейших собеседников В. Д. Иванова. Их эпистолярные встречи, неспешные и мудрые, безмерно радовали обоих. В. Н. Прикащиков прекрасно знал историю Руси и античного мира и в полной мере мог оценить исторические произведения писателя. «Вы подняли «целину», описав первую половину VI века, — говорил он в своем письме Валентину Дмитриевичу. — Собрать такой материал! Осветить эпоху! …Вы показали, что уже в VI веке были заложены причины падения Византии…»

61 Д. И. Забродин, рабочий, из города Березники Пермской области. «Вот уже второй год, — писал он, — читаю и перечитываю Вашу книгу «Русь изначальная» и никак не могу от нее оторваться. Не нахожу слов, чтобы выразить Вам свое восхищение!» Позднее он пришлет отзыв и на «Русь Великую», также покорившую его. Подобные читательские письма В. Д. Иванов считал особенно важными для себя, как свидетельство, что его исторические романы вполне доступны и интересны самому широкому читателю.

62 Ответ В. Н. Прикащикову по поводу его замечаний о несправедливой оценке Ярослава Мудрого.

63 В. П. Мещеряков, кандидат филологических наук.

64 И. В. Александров из Мценска, города, упомянутого в «Руси Великой». «Я внимательно и заинтересованно прочитал и «Русь Великую», и «Русь изначальную», — писал И. В. Александров. — И был несказанно рад: эти книги мог написать человек, беспредельно влюбленный в родную Русь, настоящий ученый и поэт… Меня очень взволновали те страницы, где Вы описываете, как юный Владимир Мономах пробирается со своей дружиной через Кромы и Мценск в Ростов Великий. Очень хочется верить, что это в какой-то мере исторически достоверное событие. Если это так, если воевода Шенша принимал у себя шестнадцатилетнего Владимира Мономаха, то, значит, Мценск лет на сто древнее, чем принято думать. Очень прошу вас, напишите, что Вам известно о времени возникновения Мценска…»

65 Сетон-Томпсон (1860 — 1946), канадский писатель, художник-анималист.

66 Речь идет о художнике А. Зыкове. Через несколько лет художник также вспомнит добрыми словами о своей работе над книгой писателя: «Много счастливых часов мне, как читателю и художнику, подарил роман В. Д. Иванова «Русь изначальная» (Вечерняя Москва, 13.09.80).

67 Н. Я. Серова, читательница из Горького, инженер по профессии, историк по призванию. Ее письма отмечены самобытностью взгляда, чувством постоянного поиска.

ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ПЕРЕД БУДУЩИМ

68 О книге В. Н. Комарова «Загадка будущего» (14.06.71).

69 Из записок «О политическом предвидении» В. Д. Иванова (1973).

О НАЦИОНАЛЬНО-ИСТОРИЧЕСКИХ ТРАДИЦИЯХ РУССКОЙ ГОСУДАРСТВЕННОСТИ

70 Из работы, написанной В. Д. Ивановым в последние годы жизни. В статье, посвященной трудам академика Веселовского, есть такие слова: «Кончаю, хоть мысли еще не иссякли…» С годами мысли не иссякали. Он мыслил до своего последнего мгновенья.

71 Жак Ив Кусто, французский океанограф.

РУССКАЯ ОТЧИНА — СЛОВО-ГЛАГОЛ

72 Из письма любителям русской истории города Жмеринки (30.05.63).

73 Отрывок из первой главы романа В. Иванова «Русь Великая».

Валентин Дмитриевич Иванов

ЗЛАТАЯ ЦЕПЬ ВРЕМЕН

Редактор Т. Маршкова

Художник А. Серебряков

Художественный редактор Г. Саленков

Технический редактор А. Дунаева

Корректоры Т. Воротникова, Г. Селецкая

ИБ № 4708

Сдано в набор 23.10.86. Подписано к печати 06.05.87. А07577. Формат 84×108 1/32. Гарнитура литерат. Печать высокая. Бумага тип. № 2 кн.-журн. Усл. печ. л. 20,16. Усл. кр.-отт. 20,48. Уч.-изд. л. 21,52. Тираж 30 000 экз. Заказ 1435. Цена 90 коп.

Издательство «Современник» Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли и Союза писателей РСФСР

123007, Москва, Хорошевское шоссе, 62.

Книжная фабрика № 1 Росглавполиграфпрома Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 144003, г. Электросталь Московской области, ул. им. Тевосяна, 25.

Иванов В. Д.

И20

Златая цепь времен: Статьи, этюды, письма. Предисловие и примеч. В. Путилиной. — М.: Современник, 1987, — 381 с. — (Б-ка «О времени и о себе»).

В книгу известного советского писателя Валентина Иванова, автора исторической трилогии «Русь изначальная», «Русь Великая» и «Повести древних лет» вошли его размышления о нравственном долге сегодняшнего поколения перед прошлым Отечества, о связи времен, о роли традиций в родной культуре и, прежде всего, — в искусстве слова.

83.3Р7

Content

Иванов Валентин Дмитриевич Златая цепь времен