Антти Туомайнен

Шахта

Antti Tuomainen

KAIVOS

Copyright © Antti Tuomainen 2015

© Богданов Е., перевод, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Моему отцу

Мы беспечно устремляемся к пропасти, заслонив глаза чем попало, чтобы не видеть, куда бежим.

Блез Паскаль «Мысли»

Часть I. Никель

Наконец кровь сдвинулась с места.

Она потекла по членам, медленно ускоряясь. Горячая вода принялась ласкать и нежно охватывать его тело со всех сторон – словно он нашел нечто его превосходящее – нечто, знающее его тело и умеющее с ним обращаться, заключать в объятия и согревать. Он выпрямил короткие толстые ноги – как раз хватало длины ванны. Поочередно напряг и расслабил пышные ляжки и круглые, как ножки рояля, голени. Да, ванна была более чем уместна в такой вечер. Днем пришлось изрядно померзнуть.

На улице пурга выделывала дикие движения, январский холод и чернота глотали все живое. Пять минут назад жена погрузила сыновей, их клюшки с коньками в машину и уехала. Дом был в полной его власти, в кои-то веки.

Он двинул правой рукой, почесал грудь.

Оперся затылком о край ванны и закрыл глаза.

Жаль, но иногда случается, что, закрыв глаза, видишь гораздо больше, так и тут: события, факты, люди и комментарии пролетали за опущенными веками, точно в новостной ленте, путано и без смысла – явный признак стресса.

Он открыл глаза. Ну что за вечная суета! Все эти решения, а их надо принимать прямо тут же, надо внедрять и воплощать независимо от того, что кто-то где-то мог огорчиться. И ведь всегда кто-то огорчался.

Он вытер пот. Вода обжигала. Окна покрылись испариной, но было видно, что на крыльце горит свет, а в воздухе перемещаются снежные массы. В этом было нечто гипнотическое и успокаивающее.

Надо надеяться, что некоторые еще поймут, что у них нет монополии на существование и окончательные решения, что… Мимо окна порывом пронесло необычно крупную массу снега, и часть его опустилась на подоконник снаружи с таким звуком, будто на пол просыпали перец горошком.

Сколько снега, однако. Он повернул голову и нашел глазами что-то более успокаивающее, чем снег за окном, – белый кафель и темно-серые швы. Какая четкость линий, безупречность и повторяющаяся логика фигур! Сколь же это красиво и практично, одно из лучших достижений человечества!

О чем же он думал, да, точно – о решениях, об их воплощении, о людях, которым не нравились его решения. Были и такие. Если хотелось чего-то и хотелось сделать что-то…

В спальне?!

Будто штепсель воткнули в розетку.

Неужели кто-то остался дома? Да нет же.

Это просто ветер гудит в каминной трубе и снег волнами накидывается на окна.

Он не двигался, и вода скоро поступила так же. Вот это лучшие моменты купания! Остановиться, перенестись туда, где нет времени, или прямо в его середину – туда, где все сжалось по максимуму. Он опять закрыл глаза. Дыхание стало тонким и легким: старый воздух выдыхаем, свежий – внутрь.

Будто кто-то подходит.

Нет, это не шаги, но что-то или кто-то.

Отсюда ему были видны белый кафель стены и в приоткрытую дверь часть спальни. Он опять услышал ветер, вой в дымоходе. Он подумал о чем-то таком, что может гореть.

Электрический удар – это травма, вызываемая проходящим по телу электрическим током. Таково сухое определение, но оно ошибочно, ведь «удар» наводит на мысль, что ток сначала бьет, а потом уходит, а это не так. Электрический ток течет, как и следует из самого слова, проходя через тело, он вызывает ожоги, сбивает сердце с ритма, наполняет легкие водой и удушает.

От удара током его сердце сделалось желейным, внутренние органы расплавились, кровь вскипела, нервы лопнули и мышцы обуглились. Он трясся в судорогах, брызгая кровавой слюной.

Прошел всего лишь миг, и наступило удивительное умиротворение. И теперь, в общем, невозможно было определить, где кончается он и где начинается вода, – оба пребывали в состоянии покоя, точно отлитые в форму.

За окном вновь взвился столб снега, стегнув плетью по жестяному подоконнику.

Кому: Янне Вуори <janne.vuori@helsinginpaiva.fi>

От кого: Страдание дает знание <tuska.lisaa.tietoa@gmail.com>

Тема: Суомалахти

Добрый день, Янне!

Мы ознакомились с Вашими статьями, посвященными теневой экономике и уходу от налогов. Мы полагаем, что Вы подходите нам наилучшим образом. Это выяснится совсем скоро.

Полагаем, что Вам знакомо предприятие по добыче никеля «Суомалахти», работающее на севере Финляндии. Настоятельно рекомендуем познакомиться с ним ближе, а заодно и с компанией, владеющей бизнесом. По имеющейся у нас информации, деятельность шахты вызывает серьезные опасения, причем руководство компании об этом осведомлено.

Мы уверены, что речь идет об экологической катастрофе.

Резюме. Рудник был открыт семь лет назад.

В собственности владеющей им компании «Финн Майнинг» находится еще три рудника, от них объект в Суомалахти отличается существенным образом. Во-первых, он создан под особым патронажем государства и крупного бизнеса. Во-вторых, он призван продемонстрировать достижения новой технологии, направленной на выделение из бедных финских руд ценных металлов с помощью эффективных и экологически безопасных методов. В-третьих, он должен указать ориентир для развития горной индустрии. И, наконец, его сверхзадача – поднять Финляндию с колен, как в свое время было с «Нокиа».

Это все ложь. Правда же в том, что мы роем себе могилу.

Если Вы решите серьезно взяться за дело, то мы с Вами свяжемся. Уверены, что это принесет пользу и нам, и Вам.

1

В поперечнике территория шахты составляла несколько километров, и мы находились на ее западном краю. Я припарковался и заглушил мотор. Ветер хлестал снегом в окна. Снежинки размером с хорошую рукавицу налетали в горизонтальном и вертикальном направлениях, порой они тормозили, сбиваясь в огромные вращающиеся лохмотья, и затем разлетались в стороны, но только для того, чтобы наброситься заново, точно рой северного гнуса.

– Зачем мы здесь? – спросил Рантанен.

– В поисках правды, – ответил я, вытащив ключ из замка зажигания.

Он скрестил руки на груди.

– При такой погоде, пожалуй, это проще, чем наснимать фотографий.

Я завязал шарф потуже, натянул шапку и проверил карманы: телефон, записная книжка, простой карандаш, перчатки – все на месте. Открыл дверь – снег ударил в лицо наотмашь.

– Ключи! – прокричал Рантанен.

– Фотоаппарат! – ответил я.

Яри Рантанен, пятьдесят четыре года. Он уже в том возрасте, когда люди его профессии привыкли кушать сытные бутерброды и не нервничать по пустякам. Человек быстро привыкает как к хорошему, так и к плохому. Привычки прилепляются как бактерии от гриппозного соседа.

Будка проходной с зеркальными окнами выглядела как пограничный пункт пропуска. На стене, на высоте полутора метров, висела табличка с крупной надписью «Выдача пропусков», а за будкой на флагштоках красовались флаги компании. Их зачем-то было три – на каждый по одному.

Снежинки прилеплялись к лицу и таяли, ветер забирался под джинсы и кальсоны, пуховик защищал получше. Через несколько шагов начинало казаться, что идешь в одной только куртке посреди снежной равнины. За проходной громоздились производственные корпуса шахты – дробильные, обогатительные станции, чего только не было. Я поднялся по лесенке к двери и нажал на кнопку звонка. Дверь открылась, мимо разом выдуло все тепло. Открывший дверь мужчина был в куртке с названием компании и – неожиданно – в каске на голове.

– Я за пропуском.

Он был низенького роста, и область вокруг рта была испачкана каким-то неопределенным образом.

– Пропуском?

Я кивнул в сторону надписи.

– Там сказано, что пропуска выдаются здесь.

– Не выйдет.

– Как же тогда попасть на территорию шахты?

– А туда и не попасть.

– Я – журналист, пишу о вас репортаж.

– Так тебе следует обратиться в головную контору в Хельсинки. Все наши пиарщики сидят там.

– Ну а те, кто отвечает за оперативную работу? Они должны быть здесь.

Казалось, он задумался.

– Погоди на парковке, – сказал он и закрыл дверь.

Я спустился и начал ждать у нашего автобуса. Тут хоть какая-то защита была от ветра, швыряющего снег туда-сюда.

Десять часов езды, на стоянке мерзнут сопли, но я хотел этого. Анонимный мейл пришел менее суток назад.

– День добрый.

Я не заметил его появления, что было странно, учитывая размеры подошедшего. Наверное, снег приглушил шаги или ветер унес за собой всю их тяжесть.

– Янне Вуори, газета «Хельсингин Пяйвя».

Он пожал мне руку. Ощущения были как если бы ухватился за вилку подъемника.

– Антеро Косола, начальник отдела безопасности. Я так понимаю, вы здесь по редакционному заданию.

Это было сказано таким спокойным и теплым голосом, что от него мог бы растаять весь снег кругом. Косола был ростом выше ста девяноста сантиметров и весил под сотню килограммов. В нем все было широким: плечи, подбородок, рот, нос, и только щеки были худыми. Карие глаза, мягкий голос… Несмотря на внушительные размеры, в нем было нечто мелкое, это как если бы у слона все-таки получалось поворачиваться в посудной лавке. Черная шапочка была туго натянута на круглую голову, он широко улыбался.

– Может, поговорим неофициально, – спросил я.

– Так сказать, не для эфира?

– Пускай так.

– Знаешь, мне уже столько лет, что про вашего брата я совершенно точно знаю одну вещь: журналист в принципе не может поговорить просто так.

Помолчали. Посмотрели друг на друга.

– Могу спросить, кто твой начальник?

Солнечная улыбка. Молчание.

– Давно ты работаешь в этой конторе?

– С тех самых пор, как здесь началась добыча, два с половиной года.

– Какие-то проблемы за это время были? Мешают ли снег и холод вести работы? Может ли, скажем, долгий снегопад вызвать какие-нибудь проблемы?

– Ах, ты об этом, – протянул Косола, глядя на небо с таким видом, будто он только что заметил сам факт снегопада. – Ну, в Хельсинки это может быть и достойно новостей. В эдаких полуботиночках уж точно не стоит отправляться в дорогу.

С этими словами он посмотрел на мои ноги – мои вполне зимние ботинки казались тут пуантами.

– В деревне вы сможете получить все необходимое снаряжение, – произнес он дружелюбным голосом инструктора по туризму, – если планируете здесь задержаться.

Я ничего не ответил.

– Ну что, планируете?

Только я собирался открыть рот, как рядом возник Рантанен. Я представил их друг другу и поинтересовался у Косола, можно ли его сфотографировать.

– Думаю, обойдемся без этого, – ответил тот. – Я не особенно фотогеничен.

– Снимок пойдет в статью о руднике.

– А я и не подумал, что для модного журнала. Можно спросить одну вещь? Зачем вы здесь, ведь головная контора находится в Хельсинки? Все, кто может ответить на ваши вопросы, находятся именно там.

– Именно поэтому, – ответил я, – именно поэтому мы здесь.

Косола посмотрел на меня и сказал:

– Господа, позвольте откланяться, я вынужден покинуть вас.

Он повернулся и зашагал в сторону проходной.

– Секундочку, еще один вопрос, – крикнул я.

Он остановился и обернулся.

– На тот случай, если мы тут застрянем. Есть номер, куда можно позвонить?

– Записывай номер мобильного, – прокричал в ответ Косола и продиктовал мне цифры. Я вбил их себе в телефон. Сунул его в карман и посмотрел в ту сторону, куда только что ушел Косола. Его не было видно, не было даже следов на снегу. По какой-то причине мне опять вспомнилось предложение из того имейла.

Мы роем себе могилу.

2

Он стоял на углу улиц Мусеокату и Рунебергинкату и вдыхал холодный январский воздух.

Нью-Йорк пах хот-догами и выхлопными газами, Лондон – подземкой, Париж – свежим хлебом, Берлин – мазутом, а Хельсинки…

Его невинный запах был похож на запах оставленного на морозе шерстяного свитера, на который побрызгали соленой морской водой и бросили немного еловых иголок.

Он начал понимать, что истосковался по родному городу, что тоскует больше, чем может себе в этом признаться, да и знал ли он вообще, насколько сильна его тоска? Его не было здесь более тридцати лет.

Когда он уезжал, Хельсинки был на самом деле маленький городишко, серый снаружи и изнутри, а этот город был совсем другим.

Он пошел по улице Рунебергинкату подальше от центра. Ах, все эти дома и улицы выглядят такими знакомыми и совсем не изменившимися. Пришел в парк Хесперианпуйсто, увидел на краю ресторан, куда когда-то ходил обедать. Место выглядело точь-в-точь как и тогда, давным-давно: большие окна, над ними светящиеся буквы названия, в окнах то же самое, будто написанное рукой ребенка: толстая «е» и крошечная точка над «i». Зал ресторана был наполовину пуст или наполовину полон – тут как посмотреть. Это такой эксперимент из молодости, как бы он на него ответил сейчас? Пожалуй, в молодости стакан был всегда наполовину пуст и хотелось доливать и доливать, а сегодня прямо-таки приятно думать о том, что в этом чисто гипотетическом стакане что-то еще есть и, если хоть около половины стакана, значит он наполовину полон. Вот тебе и положительные стороны приближающейся старости: всего становится больше, чем достаточно, – всего, кроме времени.

Он оставил пальто в гардеробе. В это время охраны на входе не было, но казалось маловероятным, что кто-то покусится на совершенно обычное темное мужское пальто 52-го размера. Он выбрал стол около окна, зная, зачем сюда пришел. Белые скатерти, тяжелая мебель, картины по стенам, небольшая аллея за окном… Сейчас, когда все так быстро меняется, ему важно найти нечто, напоминающее о том, каким оно было когда-то.

Они ужинали то ли за этим столом, то ли за следующим – поближе к стойке бара, около другого входа. Он помнил округлое лицо Леэны, глубокое мерцание красного вина в бокале и на ее щеках, помнил, как они оба не были привыкшими ужинать в ресторанах. Он помнил ее темные, почти черные волосы, нервные и красивые руки, то, какой прекрасной была их молодость.

Он заказал себе бифштекс с луком и бутылочку минеральной воды.

В другом конце зала обедали мужчина и женщина. Они не были похожи на супругов, вряд ли были даже женаты или как-то близки, скорее всего, просто коллеги. Офисные служащие. Нижняя ступень крупной компании. Ребятки на побегушках в отделе маркетинга или продаж. Он опять подумал о том, какой могла бы быть его жизнь.

Принесли заказ. Он отрезал себе кусочек мяса, собрал сверху колечки обжаренного лука и немного сливочного соуса и попробовал на вкус – оказалось еще вкуснее, чем ему помнилось.

Кто-то сказал, что молодость – это совсем другая страна. Это была эта страна и этот город, он видел последний раз Леэну, когда им обоим было по тридцать лет.

Поев, он попросил десертное меню и сделал выбор за пять секунд.

Официант забрал тарелку и вылил остатки минералки в стакан. Что-то в двух или трех последних каплях напомнило ему о последнем заказе. Так случалось все чаще: даже самое незначительное обстоятельство, крохотная деталь – и тут же наваливается нечто, к чему он не привык.

Эти капли. Сожженный в ванне электрическим током белый и пухлый, как вата, мужчина с глазами цвета кармина.

И куда бы он ни пытался смотреть, везде пробуждалось прошлое. А еще: поднять взгляд, чтобы увидеть белые тюльпаны в черной вазе с округлыми краями на стойке бара, услышать их запах и вспомнить Малагу.

Белоснежный дом с бассейном на крутом склоне горы. Мужчина стоит в саду, скрытый тенью деревьев, вдыхая запахи тихой ночи – роза, кипарис, розмарин, сосна. К ее стволу прислонено помповое ружье «ремингтон экспресс», на поясе «смит-вессон М500». Все это бандитское оружие, которое ему жутко не нравится, но работа диктует и инструментарий. Слышно, как приближается внедорожник БМВ – вот водитель ускоряется в гору, раскалывая тишину ночи набирающим обороты двигателем. Он берет ружье, перезаряжает его, держа за цевье, одним взмахом руки и встает между домом и гаражом, зная, что находится в месте, куда свет фар не успеет достать. Внедорожник въезжает во двор, тормозит и останавливается. Двигатель выключается, фары гаснут. На одном дыхании он делает три шага, встает перед машиной, поднимает ружье и стреляет: ветровое стекло разлетается вдребезги, водитель разрывается в клочья. Он стреляет второй и третий раз, обходит машину, снимает с ног ботинки не по размеру, надевает болтающиеся на поясе кроссовки, ступает ими в грязь, переходит к двери правого переднего сиденья, берется за револьвер и пять раз стреляет в водителя: в то место, где находится большая часть его тела. Два исполнителя. Он забирает ружье, идет к опушке леса и исчезает. Тысячи цветов пахнут сильно, как никогда.

Официант принес крем-брюле.

3

До деревни Суомалахти добирались сначала медленно, а потом как-то сразу оказались в центре нее: дома по краям дороги было сложно соединить друг с другом, а потом, когда выяснилось, что деревня-то – вот она, стало понятно, что доехали до нее уже несколько раньше и что домики, расстояние между которыми постепенно становилось все короче, были словно нанизаны на ниточку, неизбежно ведущую в самый центр «Живой жемчужины Северной Финляндии». Так было написано на плакате. Слог «ве» в слове «Северной» отсутствовал, словно ветер сорвал буквы, как иногда вырывает из земли деревья, и унес невесть куда.

Я сказал Рантанену, что мы сделаем несколько коротких интервью и пару снимков, чтобы придать статье местного колорита. Тот вздохнул. Ехали медленно. Банк, деревенский мини-маркет, парикмахерская с массажным салоном, заправка, церковь и магазин Хювёнена по продаже мотосаней; оптика, похоронное бюро, гостиница и пиццерия «Веселая пицца» (дежурное блюдо выглядело на рекламе в окне несколько заветрившимся); магазин по продаже спортинвентаря, школа и какой-то ресторанчик. Деревня закончилась.

Я посмотрел в зеркало заднего вида: дорога была пустынной в обе стороны. Сделал полицейский разворот. Рантанен вцепился в ручку двери, но не сказал ни слова.

Вернулись в центр деревни и заехали во двор магазина Хювёнена.

Там пахло новым железом. Через секунду раздвижная дверь съехала на сторону и оттуда появился мужик моего возраста. Стрижка «ёжик», ручищи и широченная грудь под натянутым свитером, на толстой цепочке золотая подвеска в форме герба Финляндии, голубые глаза на круглой физиономии. Я представил нас с Рантаненом, он назвался фамилией, написанной на вывеске. Мы сказали, что делаем репортаж про рудник, он ответил, что местным от предприятия только хорошо.

Порасспросил его о том о сём, Хювёнен согласился сфотографироваться, но только на фоне мотосаней.

То же самое услышали в парикмахерской: рудник – всем на пользу.

Вернулись в машину. Рантанен заявил, что пора обедать. Проехали еще пару сотен метров и въехали во двор местного ресторана, где на втором этаже были квартиры, видимо, владельцев.

Здесь было так же пустынно, как и на протяжении всего сорокаминутного пути от шахты до деревни – один сплошной снег, лес, горы и прямые трассы. Ладно хоть ветер составлял компанию. Поднимаясь по ступенькам, обернулся назад: метровый снег и еще больше снега на небе.

Вошли внутрь – брякнул колокольчик на двери. Все четыре стола были пусты. Решили сесть к окну. Рантанен поставил фотоаппарат на стол, вытащил из кармана карты памяти. Было слышно, как сверху кто-то спускается по деревянным ступеням, через секунду в зал вошла женщина, выглядящая как хозяйка заведения, думаю, ее звали Майя. Мы быстро нашли с ней общий язык, перекинувшись фразами о ветре, снеге и поджарке. Майя удалилась на кухню.

Рантанен перелистывал снимки.

– Найдется парочка приличных, – пробормотал он. – Вполне нормально. Справимся.

Я сделал попытку угадать, правду ли он говорит или просто хочет поскорей уехать. Попросил его дать посмотреть: там действительно были хорошие ракурсы. Скорей всего, сверстают текст с какими-нибудь крупными графиками и поставят снимок с развевающимися флагами на переднем плане. За ними производственный корпус сверкал, как воспаленное солнце.

Майя, будем считать, что ее все-таки звали именно так, принесла поджарку и пюре, облитое коричневым соусом – он был горячим, и его было неожиданно много. Рантанен расстегнул куртку. Свитер в районе живота был уже тугим, между нитками просвечивало зеленое исподнее. Мы ели с хорошим аппетитом, решили, что я подкину Рантанена в аэропорт.

– То бишь, ты все же решил тут остаться погостить, – искренне подивился Рантанен, хотя мы эту тему обсуждали уже раньше.

– Ну, хочется немного осмотреться.

– Ты же не попадешь на территорию.

– Но рудник-то, как ни крути, здесь, и если что-то можно найти, то оно точно здесь.

– Да какая разница! Мы здесь посреди ничего.

– Нет такого места, где бы ничего не было, а здесь уж точно есть что-то. Здесь есть то, чего не хватает в других местах, – чистая природа.

Рантанен выпил минералки, его щеки надулись от беззвучной отрыжки.

– У тебя, поди-ка, задание.

– Нет у меня задания. Я просто хочу написать репортаж.

– Тогда ты из этих полоумных зеленых.

– Да нет же.

– Что тогда?

Я быстро просветил его насчет того, что успел к тому моменту выяснить, сделав несколько звонков и пошарив по Интернету. На финском руднике добывается никель. Никель нужен, к примеру, для производства стали. Сталь идет на строительство мостов и прочей разной мелочи. Рудником владеет компания «Финн Майнинг», в ее собственности еще три объекта. «Финн Майнинг» купила право собственности на рудник в Суомалахти за два евро. Стоимость была мотивирована тем, что на том этапе начало добычи было всего лишь теоретической возможностью. Все зависело от многих факторов: от концентрации металла в руде, от результатов проб, от оценки вероятного воздействия на экологию, от финансирования, еще от нескольких десятков других. И все же – два евро. Проект получил поддержку от политиков – тех, кто на уровне государственной закулисы трет свои беспардонные и жлобские делишки, и тех, кто считает, что любой проект, если он реализуется в отдаленном уголке страны и трудоустраивает хотя бы одного человека, – неважно, сколько денег туда вбухивается и какой ущерб экологии, человеку и общему благополучию он наносит, – является несравненным, фантастичным и чрезвычайно инновационным деянием. Из общего числа народных избранников в эти группы входят, по самым грубым оценкам, без двух депутатов все, ну а эти двое поддержали бы проект, если бы успели прочитать возносящий его суть и искажающий действительность отчет, составленный подкупленными чинушами.

Тут я сказал Рантанену, что отвлекся от темы, и вернулся к Суомалахти.

Еще лет семь-восемь назад казалось, что в мире ничего больше не происходит, кроме того, что все кругом только и делают, что строят. Никелевый рудник должен был стать золотым.

Рантанен не удивился каламбуру – он был слишком занят собиранием соуса на кусочки хлеба и сочным чавканьем.

Критики проекта (их не много и было-то) говорили, что местные никельсодержащие руды оставляют желать лучшего, что содержание металла в них мизерно. Защитники проекта говорят, что это неважно, потому что на руднике используется современный метод кучного бактериального выщелачивания, что измельченная руда инокулируется местными бактериями, которые выделяют металлы из породы. В довесок к экономической целесообразности, технология совершенно безопасна для окружающей среды. А еще в Суомалахти много интересного.

– Не сомневаюсь, – ответил Рантанен. Уголок его рта был запачкан чем-то коричневым.

Владелец рудника, компания «Финн Майнинг», первоначально называлась «Суомен Кайвосюхтиё». Она была основана в 1922 году и все время находилась в собственности семьи Мали. Нынешний ее президент – Матти Мали – во всех своих интервью постоянно рассказывает о том, сколь много для него значит семейный бизнес, как важно то, что управление рудником осуществляется ответственно и с прицелом на перспективы, и как он хотел бы лично выносить всякое важное решение. Он пытался произвести впечатление эдакого патрона старой закалки, человека, ценящего репутацию, для которого наследие отцов превыше всего.

– Так и что с того? – пожал плечами Рантанен, когда я закончил свою краткую вводную.

– Пока не знаю, это всего лишь справочная информация. Нам бы следовало поднять хвост и рассказать о том, что происходит на самом деле. Если там вообще что-нибудь происходит.

– Что рассказать?

– Правду.

Рантанен вытер рот.

– Тебе просто хочется заполучить жареную новость и очередной орден на шею.

Я посмотрел на улицу. Снег. Этот Рантанен говорит как моя жена.

– Подкинь меня в аэропорт, – сказал он.

Мы ехали около получаса по лунному пейзажу, пока не добрались до ярко освещенного местного аэровокзала, размером и внешним видом похожего на продуктовый магазинчик. Он был когда-то выстроен для нужд горнолыжного центра, расположенного в сорока километрах отсюда. Здание было битком: снаряжение, люди – некоторые еще после вчерашнего, в баре было не протолкнуться. Туда направился и Рантанен.

Когда я в одиночестве ехал обратно, руль казался холодней, а дорога бесконечной. Темнота сжала кулак, сама собой вспомнилась последняя ссора с Паулиной, машина заелозила на дороге, когда я начал вытаскивать – как неудобно! – телефон из месива подола куртки и ремня безопасности. Нашел ее номер среди последних звонков. Она ответила почти сразу. После приветствий наступила тишина: оба ждали инициативы от другого, чтобы другой преодолел ледяную пропасть. Холод и без того окружал меня, так что я мог вполне сделать шаг в неизвестность, в которую за последний год превратились наши отношения.

– Как дела? – спросил я, заметив, что голос звучал так, как если разговариваешь со случайным знакомым.

– На работе, – ответила Паулина. – Скоро пойду за Эллой в сад.

Паузы казались неизбежностью. Снопы света вгрызались в заснеженную дорогу.

– А я вот в Суомалахти, – продолжил я. – Кстати, ездили с Рантаненом на рудник.

– Ты не забыл заплатить за сад?

Я смотрел вперед на раскалывающийся пейзаж.

– Заплачу вечером, как доберусь до гостиницы.

– Надо было сделать это еще на той неделе.

Вот как будто я не знал об этом.

– Все сделаю.

– …как и сходить до отъезда в магазин.

Перед глазами встал пустой холодильник и записка на столе: на расстоянии восьмисот километров они казались похожими на две громадины. Прижал телефон к уху – в трубке был слышен конторский шум.

– Здорово, что мы так нужны тебе, – обронила Паулина.

– Не начинай.

– Мне и не нужно, ты сам все делаешь.

– Пришлось срочно выехать.

– Как всегда.

– Это моя работа.

– Акцент на слове моя.

– Так хоть не продался никакой корпорации.

Паулина вздохнула. Наступила тишина, точнее – не совсем. Было слышно, как разочарование с шумом пронеслось через вселенную.

– Пожалуй, я продолжу продавать себя и дальше, – сказала она, – чтобы мы могли платить за садик и покупать еды. Твой идеалистический оптимизм в этом не очень преуспевает.

Не получалось вспомнить, когда все стало вот таким. Мы встретились три года назад, Элла родилась год спустя. Сейчас мы находились в той точке, когда с трудом удается договориться о чем-либо. Даже не помнил, когда мы вместе смеялись или хотя бы по одному и тому же поводу. Паулина винила меня в том, что я отдавался целиком и полностью своей журналистской работе в ущерб всему остальному, в особенности семье. Я винил ее в том, что она поставила крест на журналистике и ушла в «оазис благоглупости» – как называют работу пиарщиков в нормальных редакциях. В основном Паулина занималась перемазыванием черного в белое и – наоборот, что, быть может, не было таким уж откровенным враньем, но использованием своего умения для манипулирования и обмана – точно. Всякий раз, когда мы ссорились, я спрашивал у нее, когда она планирует рассказать дочери, что ее мать – путана. На это Паулина отвечала, что сразу, как только отец Эллы вытащит свою башку из лицемерной задницы прошлого и поймет, что борьба за правое дело не означает всеобщего онанирования на его воображаемую идеальность и что все его якобы достижения достигнуты исключительно ради себя любимого, а не ради благородной идеи. Да, и если в первый год жизни ссоры обычно заканчивались бурным примеряющим сексом, то теперь они были похожи на черную жижу, в которой мы утопали с каждым разом все глубже.

Вернулся в Суомалахти. Проехал мимо магазина, парикмахерской и по совместительству массажного салона, мимо бара «Лоухос» к местной гостиничке. Окна ее верхнего этажа смотрели на старое кладбище. Наверное, идея тут была в утешении: если визит затягивается, то место отдохновения не так и далеко.

Не бронировал номера заранее, оказалось, что стоило. Все восемь номеров были заняты.

Вернулся в машину, запустил двигатель. Подогрев оказался мощным: если пальцы в ботинках скукожились от мороза, то пятая точка была точно на сковороде. Стрелка бензинового датчика медленно подползла к красной зоне. На капоте сгрудился снег.

На часах было без пятнадцати пять вечера, хотя, если судить по темному двору, деревянной церкви, подсвеченной красным, и пустоте вокруг, времени могло быть сколько угодно. Шеф-редактор Хутрила должен был позвонить в течение часа – это было известно и без отдельной договоренности. Он был повторно женат, родил маленького и прибирал рабочий стол, как только дело начинало двигаться к вечеру. Эта его тема раздражала редакцию. Всем казалось, что Хутрила стал себе на уме, поэтому его за спиной стали называть Хитрила, в любом случае его личные дела не улучшали положение дел в нашей редакции.

Я решил поехать со двора гостиницы. Заскрипел под колесами снег, красная лампочка датчика горела давно и не предвещала ничего хорошего. Вывернул на дорогу, показал неизвестно кому сигнал поворота, надавил на газ. Вскоре на главной улице появились освещенные окна – хоть какие-то признаки жизни.

Заправка виднелась уже издалека: две колонки под крышей и небольшое здание. Уже подъезжая к колонке, заметил, что с правой стороны здания было кафе (или бар?) – два больших окна, из которых свет выливался на неубранную сторону улицы. Заправился. Пистолет был настолько холодным, что я едва отодрал от него пальцы. Закрутил крышку бака и пошел расплачиваться.

Кафе и зона отдыха перетекали друг в друга, разве что на половине кафе было почище и не валялись вещи: здоровенный коловорот на одном столе, грязные тарелки, приборы, стаканы с измусоленными салфетками – на другом. Третий стол был пуст, но и он выглядел таким же измученным, как и остальная часть кафе со стойкой против окна, кофейником, вчерашними булками на витрине и мигающей лампой на кухне, видной в открытую дверь. Прямо передо мной напротив входной двери была дверь туалета. Черное пятно вокруг ручки говорило об ее активном использовании.

Мужик за кособоким столом поднял на меня глаза.

– Оплатишь бензин? – спросил он, почесав подбородок.

– Могу попытаться.

– Вон туда.

Я посмотрел на пустую стойку: «Ладно».

Дошел до кассы, мужик встал и, похрустев отставшей от пола плиткой, зашел за другую сторону стойки.

– Первая колонка? Сто восемь евро тридцать центов. Еще что-нибудь?

Я посмотрел на булки с кардамоном и кофейник. Пять минут. Хоть взбодрюсь. Можно будет позвонить и найти гостиницу. Оплатил заодно покупки и пошел за стол с коловоротом.

Телефон не работал – вне зоны действия. Кофе обжигал десны, булка ожидаемо оказалась сухой. Коловорот прицелился мне в живот. Снег не прекращался.

Повернулся к соседнему столику:

– Простите, не помешаю?

Сидевший там поднял глаза, как будто от газеты оторвался – стол был пустым.

– Поглядим.

– Телефон не работает. Не подскажите, где тут гостиница?

– Напротив церкви.

– Там все занято. Может, другая…

– Другой тут нет. Придется прокатиться.

– В каком направлении?

– Отсюда поедешь направо километров семь, а когда будет указатель на Койтаниеми, то свернешь и еще несколько километров, пока не окажешься в Варпайнен. Там найдешь казино.

– Казино?

– Летний отель. Просто название такое – «Казино», сейчас они заселяют и зимой. Вишь, все из-за рудника…

– Кстати, о руднике. Вообще, я журналист. Янне Вуори из газеты «Хельсингин Пяйвя».

Кочковатое лицо мужчины преобразилось: за оживлением светилось любопытство.

– Это связано с экологами?

Вероятно, мой взгляд выразил вопрос. Мужик откинулся назад угловатым движением пятидесятилетнего.

– Ну, я просто подумал. Те-то тоже были из Хельсинки. Заправились, заказали чайку, поели своей еды, хотя у меня в тот день был суп из мяса. Признаюсь, подслушал я тогда и подумал, что скоро тут начнется.

– Начнется что?

– То, чем они там заняты. Говорили о руднике. Всякое.

– Какое всякое?

Он выглянул на улицу, и я вслед за ним. Огни заправки окрашивали снег желтым.

– Ну, такое всякое, и особо не понимая, о чем говорят. Кстати, узнал одного из них – фотография была в газете. Синие волосы. Что за защитник природы и, вообще, что за мужик, если волосы у него синие?

– Когда это было?

– Неделю, может, полторы назад.

– Сколько их было?

– Женщина и трое мужчин. Не скажу, о чем я тогда подумал.

– Возраст какой?

– Под тридцатник. А ты, наверное, здесь по той же части?

Он вполне был прав: я получил наметку, шел по ней.

– Я пишу статью о руднике.

– Почему?

– А почему нет?

Он наклонил голову.

– Этим вы и кормитесь там на юге. Только и знаете, что заниматься всякой хренью. Не особенно это правильно. У тебя семья есть?

– Жена и дочка.

– Они тобой гордятся?

Предположение владельца заправки насчет семи километров оказалось справедливым. Указатель на Койтаниеми совпал с показаниями спидометра. Дальше дорога сузилась, снежные отвалы по бокам выросли почти до крыши, к счастью, встречного движения не было. Телефон по-прежнему не находил зоны. Я отключил его и снова включил.

Вспомнилась давешняя история про синеволосого эколога. Он был знаком и мне по разным репортажам. Как и тысячи других, я видел ролик на «Ютубе», где вся операция была заснята от начала до конца: разочаровавшийся в идеях Гринписа мужчина с выкрашенной синим головой по имени Сантту Лейкола рассказывает прямо на камеру о том, что он планирует делать и почему. Картинка получилась жесткой и эффектной – засвеченное лицо со впалыми щеками, торчащие в разные стороны синие волосы на фоне черной стены.

Дальше камера следовала за ним – грубоватый монтаж, – пока он собирал нужное: длинный стальной шест, складывающийся подобно подзорной трубе до размеров рюкзака, флаг четыре на восемь метров, моток веревки, сигнальные ракеты и прочую мелочь. Голос звучал фанатично, с явным возбуждением и без малейшего намека на юмор. Слов я уже не помнил, но прямота угроз и поименно названные люди – их я хорошо запомнил. Потом Лейкола закинул рюкзак за спину, и камера скакнула.

Дальше он оказывается за зданием парламента. Камера трясется, пока активисты (видимо, их было двое) лезут на крышу здания. Потом картинка опять статичная. Фоном – зимнее солнце на безоблачном небе над городом. Лейкола достает из рюкзака дрель и прикручивает шест к вентиляционной трубе здоровенными стальными саморезами. Судя по всему, он не только ловок и в хорошей физической форме, но и умеет пользоваться инструментом. Флаг взлетает вверх, начинает шлепать на ветру, а Лейкола устанавливает сигнальные ракеты.

Вдруг картинка опять меняется, мы видим его с флагом совсем под другим ракурсом. Теперь мы прямо напротив здания парламента на ступеньках Дворца музыки, на другой стороне улицы Маннерхейминтие. Над Хельсинки реет ярко-желтый флаг, взлетают, разбрызгивая кровавые искры, сигнальные ракеты. На флаге написано: «ЯДЕРНЫЕ ОТХОДЫ – ХРАНИТЬ 1 000 000 ЛЕТ». Все это происходит одновременно с процессом парламентского голосования по поводу строительства в Финляндии пятой атомной станции.

Действо получило известность, а Лейкола – штраф. Собственно, действом был сам ролик – жесткий, бьющий в самую точку и совершенно правдоподобный. Звучали и другие угрозы, а как будто мимоходом брошенный Лейкола комментарий: «Лучше двести мертвых депутатов, чем миллион безвинно убиенных» – стал мрачным девизом, который потом склоняли по поводу и без.

С тех пор прошел год.

Весь в мыслях не заметил, как доехал до места. Сначала свет фар уперся в вывеску:

ПЛЯЖ-КАЗИНО-ОТЕЛЬ

ОТДОХНИТЕ ВСЕЙ СЕМЬЕЙ

ИГРЫ, РАЗВЛЕЧЕНИЯ, ТЕМАТИЧЕСКИЙ ПАРК, МАССАЖ

Через пару минут посреди темноты вырисовались очертания самого здания. Нет, это не Лас-Вегас.

Конструкция была выстроена путем последовательного приколачивания друг к другу и крест-накрест обычного жилого дома, придорожного мотеля и пансионата – все это в разные десятилетия. Пляж, видимо, находился за всем этим архитектурным хаосом. На нижнем этаже дома, похоже, размещался ресепшен. Перед входом стояли две заснеженные машины. Я подъехал ближе, взял сумку с заднего сиденья и пошел внутрь.

На ресепшене стояла женщина под шестьдесят с таким видом, будто ждала именно меня.

– Вам повезло, – она улыбнулась, когда я спросил у нее насчет номера. – У нас как раз есть одна свободная комната.

Я только что оставил машину практически на пустой парковке.

– Правда?

– У нас в последнее время наплыв. Завтрак с шести до десяти, сауна до одиннадцати, париться можно и до двенадцати, только пар будет неважным.

– Вечером здесь можно поужинать?

– В баре. Сегодня строганина из дичи с брусникой.

Поблагодарил, забрал ключи и поднялся в крыло мотеля. Номер шестнадцать был последним в ряду дверей. Я положил ноутбук на стол рядом со старым телевизором и принялся писать. Сначала – основа, такова уж моя привычка. Перечислил всех, у кого взял интервью, перенес комментарии из записной книжки, повторил общую информацию, добавил настроения и впечатления – снегопад, деревню, расстояния. Хотя как таковой особой темы не было, знал, что позже из всего этого можно будет сделать приличную статью.

Работал полтора часа. Перечитал все написанное и задумался.

Наша газета знала времена и получше. Мы были последним в стране изданием средней величины, так что мы должны были как-то выделяться. Я сказал шеф-редактору Хутрила, что на севере вполне можно найти что-нибудь подходящее для большого материала. До этого было еще далековато.

У нас не было ресурсов, как у большого новостного агентства, поэтому мы должны были делать что-то, чего никто другой не делает. Мы должны быть первыми, вглядываться пристальней, найти свой взгляд и рыть, пока не докопаемся до самой сути либо явления, либо человека, либо обоих. Мы должны действовать быстрее, быть изобретательней, упорней и настойчивей. Я знал также, что мой подход заключается в том, чтобы обнаружить нечто находящееся прямо перед глазами. Так оно было всегда – обнаружить нечто совершенно очевидное, что, разумеется, таковым не является. Работал еще полчаса, придал тексту некое подобие статьи и выслал его Хутрила – доказательство того, что побывал здесь.

Выключил ноут и подумал, что заслужил кружечку холодного пива.

Бар был удлиненной формы с низким потолком, в другом конце было три эркера с видом на озеро. Конечно, только не в темноту и только не зимой. В слабом свете фонаря было видно, что снегопад закончился. По левую руку находилась длинная черная стойка, по правую – небольшая сцена. Я оказался одним из трех посетителей. Мужчина и женщина сидели около входа на высоких табуретках, нависнув всем телом над стойкой, было видно, что оба в изрядном подпитии и вот-вот готовы отправиться спать. Уселся в другом конце стойки, заказал пива и только собрался поднять бокал, как услышал мужской голос.

– Привет!

Обернулся ровно настолько, чтобы видеть пару. Она отклонилась сначала назад, потом вперед, он – лет сорок, одутловатое лицо, мощные руки – остановил ее где-то посередине и настроил взгляд в мою сторону.

– Ну привет, – ответил я.

– А ты разве не должен сегодня выходить в ночную?

– Я и без того в ночной, – отреагировал я и приподнял бокал.

– Да ты херов шутник, мать твою. Дерьмо оттуда само никуда не денется.

Он выглядел серьезным.

– Какое дерьмо? – спросил я максимально нейтральным голосом. – Откуда?

Тот наклонил голову, видимо, делая повторную попытку сконцентрировать взгляд на мне.

– Слышь, ты ведь не Ниеминен?!

Я поднялся и подошел: вблизи он оказался еще более пьяным, чем можно было предположить. Вгляделся ему в глаза.

– Какое дерьмо должно и куда деваться?

– Обознался, – ответил он, – все в порядке.

…Я вспомнил, о чем говорила женщина на ресепшене. Все битком забито, и мне досталась последняя комната. Но парковка все же была полупустой.

– Томи, ты будешь допивать свое пиво? – включилась его спутница. – Не можешь, так дай мне, я допью.

Я посмотрел на нее. В глазах стояла какая-то архаическая жажда. Отдал ей свой бокал.

– Пожалуйста.

Женщина схватила пиво. Мужчина сердито посмотрел на нее: скоро он будет винить ее в том, что она заговорила с незнакомцем – динамика отношений пьянствующих пар одинакова везде и во все времена. Я решил не дожидаться ссоры, уже повисшей в воздухе, и отправился к себе в номер.

Куртка, перчатки, шапка.

Снег скрипел под ногами, когда я шел к машине.

4

Он следил за людьми. Нет, не всегда, но это было существенной частью его работы, а значит – его жизни. Мысль об этом опять посетила его, когда он шел по посыпанному гравием тротуару, вышел на площадь Тёёлёнтори и увидел со всех четырех сторон освещенные окна.

Сколько же людских жизней, квартир, домов, дач, вилл, усадеб и номеров гостиниц ему пришлось увидеть! Он оказывался в аккуратном жилье, в таком, где, казалось, никто не жил, где ни один предмет не принадлежал никому, где ничто не говорило о том, как жильцы справляются с временами года или с потоком дней. Другая крайность была совершенно мистической – это люди, жившие в заскорузлой грязи и хламе, где на пол сваливалось все нужное и ненужное.

И чем больше он видел, тем проворнее становился.

Прихожая сообщала ему все самое необходимое: ботинки, верхняя одежда с ее лейблами, ее качество, состояние и количество; ковер и его состояние, следы на полу или их отсутствие; ароматы, запахи или зловоние. Все это за несколько секунд подготавливало его к тому, чего нужно ждать, а чего не стоит.

Люди считали дома своими крепостями.

Он понимал ошибочность этого представления. Порой он входил с людьми в подъезд, поднимался на лифте на верхние этажи и слушал, как они с кем-то разговаривают, как шарятся в телефоне, как откашливаются, усмехаются и что-то говорят о погоде или просто стоят и дышат так, что можно различить мельчайшие нюансы – оттенки усталости, дрожь нетерпения. Вместе с тем он всегда признавал потребность людей иметь свое собственное пространство, вне зависимости от его крохотности или кратковременности.

Камни площади скользкие под тонким полотном снега. Вокруг – освещенные окна, а за ними люди в своих домах. Люди бегут по улице домой. Сегодня он прошел мимо них, и это напомнило о том, чем он занимается, из чего состоит его работа и жизнь.

Он следит за людьми, а потом убивает их.

5

Полчаса по темной дороге, пока отсвет не начал понемногу усиливаться, пока лес наконец не расступился и все территория шахты не открылась, подобно лунному пейзажу. Я объехал ряд машин и припарковался с самого краю. Вот только заглушить двигатель, и холод сразу выстудит все внутренности, а если не глушить, то кто-то да обратит внимание. Казалось маловероятным, что проходная вдруг подобреет и выдаст пропуск, скорее – наоборот. Не вариант.

Я вернулся на дорогу. Неподалеку от выезда на шоссе была скрытая снегом отворотка на лесную дорогу в обе стороны – направо можно проехать вдоль рудника. Свернул и поехал. Дорога казалась мягкой, так что ехать приходилось медленно. Она плавно уходила вправо: деревья, сугробы по краям, наконец, открытая площадка. Я выключил фары.

По мере того как глаза привыкали к темноте, площадка разрасталась до огромной открытой вырубки – рудника, – поделенной на равные прямоугольники. Около одного из таких прямоугольников со стороны леса я заметил движение. Расстояние было приличным, так что два огромных экскаватора и десяток рабочих вокруг них казались просто копошащимися муравьишками. Через мгновение стало ясно, что прямоугольники были шламонакопителями: их поверхность замерзла, и выпавший снег практически скрыл их от глаз всякого случайного прохожего.

Чем там они заняты? И что там такое, что нужно делать именно ночью и именно в этом месте? Вряд ли из жижи добывается руда.

Дерьмо оттуда само никуда не денется.

Гудели экскаваторы, рыли землю. Прожекторы были направлены на лес. Вокруг суетились рабочие.

У меня с собой ничего подходящего не было, кроме телефона, но на нем ведь есть фотокамера. Заглушил мотор и вышел из машины – ветер тут же вцепился в одежду. До экскаваторов было несколько сот метров. Рудник был обнесен высоким забором из металлической рабицы без единого прохода, налево забор уходил в небольшой лесок.

По снежной целине идти было тяжело. Стало холодно. Когда добрался до опушки, снег набился в ботинки, штаны и под куртку, пальцы закоченели напрочь. Я нашел место, где рядом с забором лежал огромный камень. Взобрался на него и прыгнул, а приземлившись, сообразил, что даже не подумал, под напряжением ли забор. Если бы было так, то я уже лежал бы без сознания в метровом снегу. Я поднялся и медленно двинулся в сторону света и звуков. Ветер студил лицо. Я старался двигаться по полосе между хранилищами, чтобы случайно не оступиться. Знал, что еще некоторое время буду под защитой темноты. Холод начал сковывать ноги, жечь горло и легкие. Пот лился по спине, но я боялся замерзнуть.

Сквозь гул экскаваторов начал слышаться шум голосов. На самом краю площадки поверхность плавно уходила вниз – рабочие рыли какую-то канаву прямо в сторону леса. Я сделал еще несколько шагов и остановился. Снял перчатки и вытащил мобильник из кармана. Он не включался. Я попытался нагреть его дыханием: встал в снег на колени, зажал телефон в ладонях и начал дуть – экран оставался черным. Ничего нового не происходило и, послушав несколько минут гул двигателей и скрежет ковшей по мерзлой земле, я пошел назад к машине.

Обратный путь казался бесконечным. Было холодно. Услышал голос Паулины, как она однажды описала меня друзьям в завершение вечерних посиделок под выпивку: «Янне продаст свое левое яйцо, лишь бы взяли его статью, а правое, чтобы сверху была его физиономия. А на что, спрашивается, они ему? Его же дома никогда не бывает!»

Забор был выше, чем еще несколько минут назад. Залез с помощью ели рядом и, перевалившись, кувырнулся на ту сторону – опять повезло! Под снегом не было камней или торчащих веток. Не ощущая ног и рук, практически одним усилием воли завел машину и поехал обратно.

Взгляд хозяйки внимательно следил за мной, пока я проходил по вестибюлю. Добрался до номера, скинул одежду на пол ванной, выпил несколько стаканов воды и встал под горячую воду. Понемногу удалось унять дрожь. Вернулся в комнату и проверил телефон. Он был ледяной на ощупь и отказывался включаться: пожелать Элле спокойной ночи шансов не было никаких.

Я подошел к окну задернуть шторы, посмотрел на улицу в сторону парковки.

Идет снег.

Длинная тень.

Фигура мужчины.

У которого все было широким, и пожать руку ему было все равно, что ухватиться за вилку погрузчика.

Стоит там, смотрит прямо на мое окно, а через мгновение исчезает в темноте.

Я перевел взгляд с одного края парковки на другой, от темной стены леса туда, где открывается дорога в остальной мир. Заглянул в окна стоящих авто. Никого и ничего. Падающие снежинки только укрепляли ощущение неподвижности всего остального. У меня была полная уверенность в том, что я видел Косола, начальника службы безопасности шахты. Он стоял в двадцати метрах от меня и смотрел мне прямо в глаза.

Через четырнадцать часов я оставил машину на стоянке проката у вокзала в Хельсинки и пошел к остановке трамвая. Ветер трепал площадь, гнул людей или заставлял их катиться по кривой, засовывал снег им в глотки и глаза. Я послал сообщение Паулине, написал, что буду дома – самое позднее – в восемь. Не надеялся получить в ответ ничего.

Голая поясница спящего на лавочке алкаша бросала вызов времени года: он проснется либо полностью закаленным, либо от страшнейшего радикулита всех времен и народов. Забренчавший у остановки трамвай не помешал его сну, забулдыга не пошевелился, даже когда кто-то пнул его пустую бутылку из-под водки: та завертелась со звоном на асфальте – русская рулетка бедняги.

Трамвай переехал через мост Питкясилта, нырнул в толчею площади Хаканиеми. Я сошел, перебежал по скользким белым полоскам перехода. Редакция располагалась там, где нам приходилось с завидной регулярностью отстаивать свое присутствие среди офисов профсоюзов и бывшей рабочей партии. Нет, мы не размахивали красным флагом, нет, мы ничего не декларировали, переезжая из респектабельного здания в стиле югенд на улице Эерикинкату сюда, чтобы ежедневно разглядывать памятник в честь мира и сотрудничества, подаренный когда-то СССР. Нет, мы не тосковали по мертвой идее, мы были вполне жизнеспособной газетой.

Я взбежал на третий этаж. На часах еще не было пяти, так что Хутрила был у себя и восседал в редакторском кресле, сразу после пяти он поднимался на ноги и перемещался к углу стола, так что всякий, кто приходил к нему в кабинет, оставался стоять: вопросы решаются быстро, если их решать на ходу.

– Прикрой дверь, – махнул он рукой, как бы приглашая присесть.

В кабинете шефа было тихо, стрекотал только его компьютер. Хутрила был противником модных опенспейсов, да и кто, если в своем уме, может быть за? В опенспейсах могут рождаться только «опенмысли» – путанные, шумные и уже поюзанные. Уселся напротив Хутрила. Это был невысокий, светловолосый мужчина, всегда выглядевший так, как если бы он был готов вот-вот нажать на красную кнопку.

– Мне казалось, что в Суомалахти ты набрел на какую-то историю, – произнес он. – Потом прочитал высланное тобой на почту. Пока еще это пустышка.

– Я пришел поговорить об этом.

– Хочешь на этом сконцентрироваться, хочешь не отвлекаться на все остальное, хочешь полной свободы действий. На каком основании?

Я смотрел на него, смотрел в его серые глаза.

– Это может стать бомбой. Как только выяснится, что там на самом деле…

– Разумеется. Помимо всего остального. Я прочитал материал. Что там такого уникального, как сам думаешь?

– Ничего. Пока ничего.

– Согласен.

– Нужно время.

– Возьми там, где найдешь. Так поступает вся редакция. Завтра ровно в двенадцать летучка. Там и увидимся.

Кто-то еще работал. Поздоровались взмахом руки. Я прошел на свое место, достал и включил ноутбук. В окно был виден свет гостиницы напротив. Я просмотрел заметки, сделанные в поездке. Начал искать материалы, опубликованные ранее по теме другими газетами.

Раз за разом прочитывал, что компания «Финн Майнинг» выкупила права на рудник за два евро. Собственно, все это рассказывалось-пересказывалось до меня бесконечное множество раз, так что никто уже и не слышал. Хутрила не слышал. Да и я сам не слышал.

Компания и персонал едины… Клише, конечно, но, как и многие клише, оно – мучительная истина.

Нашел на сайте «Финн Майнинг» номер телефона и позвонил. Президент Мали не принимает. Ничего удивительного. Секретарь не смогла даже отдаленно сказать, когда с ним можно будет встретиться. Я высказал вслух надежду, что удастся, быть может, еще при этой власти, и положил трубку.

Затем некоторое время прокручивал страницу с портретами руководства вверх-вниз, вверх-вниз.

Марьо Харьюкангас, директор по экологии. Член совета директоров. Около сорока, длинные темные волосы на пробор. Лицо марафонца – морщины. Серьезные карие глаза. Набрал ее номер, и она ответила.

Это случилось так неожиданно, что я чуть не свалился со стула – сидел на краю, облокотившись на стол, и уже успел продвинуть локти слишком далеко вперед. Назвался, будто крякнул. От волнения даже встал из-за стола и рассказал, по какому делу. Харьюкангас не пыталась перебивать, она еще долго молчала после того, как я закончил свой монолог.

– Мне отвечать на вопросы сейчас или, может, обсудим тет-а-тет? – спросила она.

Я посмотрел на экран, закрыл одно за другим все окна, еще раз пробежал глазами статьи о компании, перескакивая с одного выделенного курсивом имени на другое: имя Харьюкангас нигде не встречалось. Интервьюировали всех: и президента, и председателя правления, и членов совета директоров по отдельности, и директора по производству, и даже водителя грузовика.

– Тет-а-тет всегда лучше, – ответил ей.

– Предлагаю завтра, подходит?

Мы договорились о встрече и закончили разговор. Я опустился на стул и сидел некоторое время, бессмысленно глядя в одну точку. В одном из окон гостиницы напротив зажегся свет – кто-то пришел откуда-то и оказался там.

Я прокрутил страницу вверх.

Суомалахти. «Финн Майнинг».

Начал обзванивать остальных членов совета директоров – безрезультатно. Оставил секретарям сообщение с просьбой по возможности связаться со мной. Начал искать информацию о директоре по развитию Ханну Валтонене, о директоре по продажам Гиорги Себрински, о директоре по экономическим и финансовым вопросам Киммо Кармио и о директоре по персоналу Алане Стилсоне. Первый – Валтонен – был единственный в компании, кто имел опыт горного дела, остальные пришли из международного бизнеса. Каждый имел свой профиль в «ЛинкедИне», кроме Валтонена. Я изучил их резюме, некоторые из компаний были даже известны, а в целом ничего особенно бросающегося в глаза. Закрыл окно и сосредоточился на заметках.

Держатель бензоколонки сообщил о приехавших из столицы защитниках природы, один из них особенно запомнился своей синей головой. Выяснил через справочную службу номер Сантту Лейкола. Он ответил почти сразу. Я представился, рассказал, по какому делу – возможная статья, и поинтересовался, найдется ли у него немного времени, чтобы ответить на несколько общих вопросов.

– Без комментариев, – тут же отреагировал Лейкола.

– Я еще ничего не спросил, – сказал я ему.

– Без комментариев, – повторил он.

– Хочу только спросить, насколько верна информация о том, что ты якобы какое-то время назад посещал Суомалахти, где находится месторождение никеля, разрабатываемое «Финн Майнинг», и преследовал ли визит какую-либо цель, связанную с деятельностью рудника?

Молчание в трубку.

Разговор окончен.

Я откинулся на спинку стула. Нашел в «Ютубе» ролик, где Лейкола со товарищи залезают на крышу здания парламента. Просмотрел минуту и нажал на паузу: Сантту Лейкола выглядел так, будто намеревается вцепиться мне в глотку.

Вернулся к сайту «Финн Майнинг».

Лицо Матти Мали выглядело крепко сколоченным ящичком: широкий, тяжелый подбородок, высокий лоб, большие голубые глаза. Ему было семьдесят три года. Либо он был не в состоянии отказаться от власти, либо у него не было никого, кому он мог бы ее передать.

Матти Мали приобрел Суомалахти в собственность своей компании семь лет назад без объявления какого-либо конкурса.

Два евро.

Я задумался о его визави. Договоры подписаны – интересно, ощущали ли они свою удачу и радость от провернутой сделки? Одна только бумага с напечатанным договором стоила больше, чем право рыть землю и начинать всю эту рискованную игру. Уж не говоря о булочках во время кофе-паузы и черных блестящих чудах германского автопрома с водителями, привезшими своих патронов на подписание документа.

Вернуться домой – больно. Улыбка Эллы, ее папуляпапуляпапуляпапулечка травили душу и успокаивали одновременно. Долго не выпускал ее из объятий. «Пусти, пусти», – смеялась она. Я любил ее голос, она всего была в этом мире два года, но успела полностью заполнить мой собственный. Это был голос, который я мог бы узнать из всех голосов мира, – он принадлежал богам. Элла убежала в гостиную, я повесил куртку и вдохнул запах духов Паулины, ее аромат.

Она была на кухне, закладывала тарелки после ужина в посудомойку. Элла уже поела, и ее место за столом было убрано. На столешнице виднелись длинные разводы от посудной тряпки.

– Я могу убрать, – сказал я ей.

– Сама справлюсь, – ответила Паулина, не оборачиваясь. – Присмотри за Эллой.

В гостиной Элла раскладывала книжки по полкам. Редко какая из них оказывалась на правильном месте или даже близко к тому. Поболтал с ней часок. Паулина не выходила из кухни. Наш обычный вечер. Сделали с Эллой все вечерние дела. Почитал сказку на ночь. Она уснула, я выключил свет и вернулся на кухню.

– Уснула? – спросила Паулина.

– Нет, я послал ее в киоск за сигаретами.

Ее взгляд был приклеен к экрану компьютера. Я поджарил хлеб, достал ливерной колбасы. Что еще? Пожалуй, немного йогурта. Уже прошло несколько часов, как я съел дежурный обед на заправке, но ощущение тяжести так меня и не покинуло.

– Кто утром отведет ее в сад? – спросила Паулина, по-прежнему не глядя в мою сторону.

– Я могу, мне в город только к половине десятого.

Эта женщина за столом выглядела точно так же, как и та, от которой я совершенно потерял голову три года назад. Кроме прочего, Паулина произвела на меня впечатление своей уравновешенностью, как говорится, она твердо стояла ногами на земле. Она была настолько разумна и справедлива, что я купился на это полностью. Позже на опыте я узнал, что эти положительные стороны означали еще и абсолютную безусловность: если она видела в ком-то или в чем-то бесчестность, то навсегда запоминала это. Нет, это не было злопамятством, скорее, душевной бухгалтерией.

Паулина стучала по клавиатуре. Может, это была работа на дом, может, еще что-то. Она редко говорила о своих делах. Очки немного отсвечивали, и мне не удавалось прочитать что-либо у нее в глазах.

– Как у тебя дела? – спросил.

– Много работы, к счастью, интересной.

Намазал на горячий хлеб ливерной колбасы: она тут же растаяла, сделав его блестящим и мокрым.

– Спасибо, что сходила в магазин.

– Ты помнишь, что к нам на выходные придет эта пара, Руусувуори?

Конечно же, я забыл.

– Разумеется, – ответил я.

– В шесть. В субботу. Будет хороший вечер.

– Я могу чего-нибудь сготовить.

Паулина подняла взгляд. Мы сидели по разные стороны стола. Крышка ноутбука была похожа на стенку в тюремной комнате свиданий (видел в кино). Ее глаза вновь ушли за отражение на стеклах очков, но по положению головы и отсутствию улыбки выражение лица можно было истолковать как серьезное.

– Откуда я могу знать, что так оно произойдет на самом деле, – сказала Паулина.

– Потому что я так говорю.

– Помнится, ты и раньше так говорил.

– Тогда все было по-другому – премьер-министр согласился дать интервью.

– Ты брал интервью у премьера, мы заказывали пиццу.

– Как я и сказал, приготовлю нам еды.

Паулина молчала. Затем:

– Как поездка?

– Не знаю, могу ли я тебе об этом рассказывать.

– Не поняла?

– Ты была журналисткой, ты знаешь.

Паулина опустила очки и посмотрела поверх них. Она была красива.

– Ты серьезно, – сказала она.

– Кроме того, ты работаешь в пиар-агентстве, оно, если я не ошибаюсь, в свое время обслуживало табачные компании и военных.

– Ну это задолго до того, как я пришла в контору. Я к тем делам не имею никакого отношения.

– Зато твои коллеги могут иметь.

– Что с того?

Я жевал хлеб. Он успел остыть. Ливерная колбаса во рту походила на масло или мясной бульон. Я все проглотил.

Паулина выключила компьютер и встала из-за стола. Было слышно, как она чистит зубы, как идет в спальню. Я сидел в гостиной с ноутом на руках и переключал каналы телевизора. Набрел на американский сериал, где дети и взрослые пытались найти общий язык. Мне потребовалось время, чтобы понять, что это комедия.

Не нужно ничего делать особенного, если хочешь испортить человеческие отношения. Ведь мы с Паулиной не причиняли друг другу боли, не делали ничего непоправимого, и тем не менее сейчас смотрели друг на друга, как смотрят на чихающего в трамвае.

Попытался поискать еще какую-нибудь информацию про горную отрасль. Сосредоточиться не получалось.

Подумал о Паулине, о том, как далеки мы друг от друга. Подумал об Элле и снова о том, как сам вырос безотцовщиной. Вспомнил все свои вопросы, как я старался понять для себя его отсутствие: есть место, где человек должен быть, но сейчас его в нем нет.

Мой отец ушел – исчез? – когда мне не исполнилось и года.

Я ничего о нем не знал.

6

Он сел на край кровати и крепко взялся руками за бедра. Опять тот же сон. Сон следует реальным событиям, повторяя их вновь и вновь странным образом – все, кроме концовки.

Он заходит в дом со двора, через террасу. Замок раздвижной двери легко поддается. Он знает, что юрист спит наверху. Он задерживается на секунду-другую, чтобы свыкнуться со звуками дома, с его атмосферой. Скоро он уже дышит в такт с ними. Он привыкает – это он умеет – к ситуации, какой бы она ни была. Он частенько думает, что вот он – истинный профессионализм в чистом виде, то, что объясняет его мастерство. Он всегда действует по ситуации.

Сейчас он сросся с этим двухэтажным домом из красного кирпича возрастом двести пятьдесят лет, расстояние от центра города два с половиной километра. Он слышит холодильник, он уверен, что слышит тонкий шум телевизора, оставленного в режиме ожидания. Он уверен, что слышит голоса с ближайшей площади, галдеж работающих допоздна пивных баров, даже воду, что медленно течет в широком канале. Он медленно поднимается по лестнице, медленно перенося вес тела на каждую ногу поочередно, пока не добирается до верхней ступеньки и не оказывается перед спальней, откуда доносится тяжелое дыхание. Он достает шприц из кармана куртки, пристраивает его между пальцами. Из спальни виден канал – темная, блестящая вода. Он делает несколько шагов, находит место, где из-под одеяла видно голое тело, и делает укол. Мужчина просыпается: это выражение лица ему приходилось видеть десятки раз. Это совершенно естественная реакция на его появление и на укол шприцем. В середине ночи, неожиданно.

И когда мужчина уже собирается кричать, он запихивает ему в рот одеяло и хватает за руки. Когда тот перестает вырываться, он вытаскивает одеяло изо рта и прислушивается. И ничего не слышит. Он укрывает мужчину, отходит к двери в спальню и оглядывается еще раз.

Совершенно случайно он выглядывает наружу. В черной стоячей воде канала есть нечто умиротворяющее. Одновременно он видит отблеск в окне.

Микроскопическое движение.

Большой палец ноги.

Мельчайшая дрожь.

Хочется достать шприц и проверить, но он знает, что это бессмысленно. Что-то пошло не так. Он делает шаг в сторону лежащего. Одновременно с тем, как тот начинает рвать с себя одеяло, внизу раздаются голоса.

Внутрь через террасу заходят – он узнает звук двери. Он прыгает на кровать и обвивает правую руку вокруг шеи мужчины. Пожалуй, яд подействовал, потому что спящий обделался. Он делает захват и дергает изо всех сил – шея ломается. Он встает с кровати и прислушивается.

Внизу все тихо. Тишина означает, что кто-то слышал шум наверху.

Он спускается по лестнице три ступеньки за раз, скользит по каменному полу на другую сторону комнаты и фиксирует пришедших. Степень ошибки – плюс-минус, но это два наркоши, решивших поживиться: один на кухне прямо перед ним, второй сзади со стороны кабинета.

Вариантов тут немного. Стоящий на кухне освещен лунным светом, смотрит ему прямо в глаза и говорит, что он воняет дерьмом и что ему конец, если только он вздумает позвонить в полицию. Эдакий щуплик лет тридцати, с лицом наркомана со стажем, в руках кухонный нож. Он поднимает руку и слышит, как второй, до этого рывшийся в ящике стола, начинает движение в его сторону. Тот, что спереди, подходит и говорит, что он должен показать, где деньги. Когда взломщик оказывается достаточно близко, он бьет его в лицо прямым ударом, ломает нос и, кажется, скулу, выхватывает из руки нож, делает разворот и всовывает лезвие прямо в глотку подоспевшего на помощь второго вора. Этот еще моложе первого. Пух на небритых щеках, испорченные зубы, на лице – пирсинг. Он дает ему осесть на пол и поворачивается к первому, до сих пор лежащему на полу. Он вкладывает ему нож в руку, встает и крепким ударом ноги раздробляет ему череп об пол.

Он знает, что это вовсе не выглядит так, как должно было бы, но это лучшее, на что он оказался способен в эту не так пошедшую минуту. Он идет к двери, выглядывает на улицу, пытаясь определить, не проснулись ли соседи. Он уже почти выходит, как слышит за спиной легкие шаги. Еще не обернувшись, он уже знает, чьи они. Ужас и раскаяние поглощают его целиком. Он не знает, как объяснить, зачем он здесь и что сейчас произошло.

Он поворачивается: лицо его сына круглое и радостное. Сын хочет на ручки.

Сон разбудил его. Сердце колотилось, тело было наполнено адреналином возбужденного животного. Он поднялся, прошел на кухню и начал лить воду, пока та не стала ледяной. Он наполнил стакан, выпил и включил компьютер. Найти человека было частью его умений.

Найти сына оказалось просто. Тот был либо зарегистрирован при рождении на фамилию матери, либо взял ее позже. Занимается публичной деятельностью. Щелкнув по фотографии в правом верхнем углу статьи о развитии общественного транспорта, он вгляделся в лицо молодого мужчины. Затем прочитал статью и испытал прилив гордости.

Насчет общественного транспорта он ничего не мог сказать, но каждое слово, написанное сыном, казалось ему удивительным. Не то чтобы он восхищался их подбором или гениальностью синтаксиса, но он был рад, что его мальчик где-то в этом городе писал статьи и через это был актуален для многих.

Сын был темноволосым и с голубыми глазами; его нос – он узнал в нем свой – был удлиненным и немного крупным – самую малость. Его взгляд говорил о пышущей молодости: до глубоких морщин в уголках глаз, до утомленности и потрепанности было еще явно далеко.

Глаза его мальчика светились надеждой.

7

Район Мустиккамаа был покрыт снегом и от этого казался зачарованным. Было тихо, и слышался ветер в верхушках сосен. Марьо Харьюкангас запаздывала: мы договорились встретиться в десять, на часах было шесть минут одиннадцатого. Вставало солнце, горизонт на востоке был укутан бархатом с золотой кружевной оторочкой – земля обетованная выглядит именно так. Самое темное время года уже прошло, и день длился уже пять с половиной часов.

Когда она предложила это место для встречи, я согласился сразу. Мне был по вкусу этот остров в хельсинкском архипелаге, в особенности зимой. Летом здесь повсюду были любители солнечных ванн, семьи с детьми, компании и просто праздный народ, а сейчас кругом тишина. Казалось бы, по прямой до центра – всего пара километров, но единственный путь идет через районы Сёрняйнен и Кулосаари, потом через мост Хопеасалми, так что расстояние увеличивается километров на двадцать.

Появилась Харьюкангас. Вид у нее был студенческий: рюкзак за спиной, шарф, шапочка. Изящная фигура – видна привычка к активному образу жизни. Она пришла пешком от метро и извинилась за опоздание. Сняли рукавицы, пожали друг другу руки. Собственно, в жизни она выглядела так же, как и на фото: карие серьезные глаза, морщины марафонца на щеках, сейчас раскрасневшихся от мороза и прогулки. Пришла одна.

– Прогуляемся, – предложила она, показав рукой в сторону пешеходной дорожки.

Дорожка шла вокруг острова. Она поднималась и опускалась, иногда подходила к самой кромке воды. Ее холод ощущался сразу, если только ты начинал о нем думать. Заговорили о погоде, потом перешли к сути вопроса. Я узнал, что «Финн Майнинг» входит в когорту лучших компаний отрасли, в том числе и в отношении экологии; что ее деятельность основывается на базовых принципах устойчивого развития; что Марьо Харьюкангас является бывшей бегуньей на длинные дистанции, побеждавшей во многих соревнованиях благодаря своему упорству и несгибаемости; что такова ее позиция на посту директора, ответственного за вопросы экологии; что она никогда не поступится своими принципами – все это стало ясно из ее непродолжительного монолога. В этом не было ничего такого, что мне могло бы как-то пригодиться. По мере того как Харьюкангас начала бросать на меня короткие изучающие взгляды, стало понятно, о чем речь, так что ее следующий вопрос меня совсем не удивил: «А что вы скажете, если я попрошу вас выключить запись?»

Мы пришли на западную оконечность Мустиккамаа. На другой стороне возводили новый жилой район Каласатама, отчего остров Сомпасаари сейчас выглядел как куча щебенки. Показал ей телефон и нажал на красную кнопку. Она еще секунду смотрела на него, словно убеждаясь, что минуты и секунды записи остановились на самом деле. Пошли дальше. Снежинки утонули в море.

– Там на сайте ошибка, – сказала Харьюкангас. – Я больше не член правления.

Оглянулся по сторонам. Ждал.

– Признаться, ваш звонок был неожиданностью, но я узнала ваше имя и поэтому решила, что у нас могут быть общие интересы. Чем больше я думаю об этом, тем больше возможностей нахожу.

– Почему вы сразу не рассказали, что вы больше не член правления?

– Это могло повлиять на ваше желание встретиться, – ответила она. – Нет разве?

– Все зависит, конечно, от многого, но и от этого тоже.

Взгляд Харьюкангас говорил, что она не уступит ни на йоту.

– Я хотела встретиться. Как уже сказала, узнала ваше имя – вспомнила, что читала несколько хороших материалов. Особенно мне понравилась статья про теневую сторону в строительном бизнесе.

– Спасибо.

– Ведь, согласитесь, у вас был внутренний источник.

В следующих секундах было нечто таинственное: выдыхаемый воздух сплетался и исчезал тут же, и мы – в окружении снега.

– Был.

– У меня предложение.

– Слушаю.

– Я работаю на «Финн Майнинг» уже восемь лет, из них пять – в правлении. Горжусь работой и тем, чего достигла. Поверьте, не так-то просто привить горнодобывающему предприятию экологическое мышление. Одно сплошное противодействие, правда, отличная школа. Особенно много узнаешь о людях, так что я могу вполне располагать такими сведениями, которые могли бы быть вам полезны.

Мы шли. Снег был мокрым и тяжелым.

– Сейчас я должен задать один обязательный вопрос, – сказал я.

– Что я хочу от вас?

– Именно.

– Я хочу, чтобы вы написали хорошую статью, желательно лучшую за всю свою журналистскую карьеру.

Она произнесла это с крайне серьезным видом. Порой люди говорят то, что думают.

– Вы сказали, что больше не член правления.

– Меня, скажем так, ушли год назад, точнее, не то слово – меня повысили. Теперь моя официальная должность звучит как Внутренний консультант, старший эксперт по особым экологическим вопросам. Она не только звучит неопределенно, она такой и является.

– Почему же вас ушли?

– Я бы сказала: повысили. Напишите статью, она даст ответ.

– Простите, я имел в виду, почему они просто не пнули вас оттуда, разве это не было проще…

– …Чтобы показать, какого компания на самом деле мнения об экологии? Или обратить внимание населения именно на этот аспект их деятельности? Или публично признать, что вопросы окружающей среды для них все равно что пустой звук?

Она была права. Тогда я спросил:

– Так, а все эти ответственные за перестановки и повышения – остальные члены правления – они были единогласны во мнении о вашем переводе на другую должность?

– О повышении, – уточнила Харьюкангас. – Да, точнее, не знаю. Я никогда ничего не слышала о личной позиции президента, но в целом ответ – да.

– Вы сказали, что узнали многое о людях. Имели ли вы в виду конкретно совет директоров?

Мы прошли мимо моста на остров Коркеасаари, где в зоопарке печально кружили по клеткам несчастные животные. Их отделяла от нашего острова темная полоса моря.

– В совете директоров фактически не осталось никого, кроме президента, кто входил в него в тот момент, когда в компании появилась я. Все эти мужчины – женщин там нет – вы о них хоть что-то знаете?

– Вообще ничего. С удовольствием узнал бы о них поподробнее.

– Вслед за мной пришел Киммо Кармио. На место руководителя отдела экономики и финансов. Заядлый футбольный болельщик. Бывший футболист. Профессионал своего дела, педант, но человек весьма податливый.

– Подпевала, – прокомментировал я.

– Уже нет, – сказала она и посмотрела на меня.

Как будто дрогнуло что-то во взгляде и в морщинах лица.

– Киммо Кармио покинул нас некоторое время назад.

– Покинул?

– Умер. Несчастный случай дома. Какая-то печальная история. Подробнее не знаю.

Я ничего не сказал. Вряд ли Харьюкангас нуждалась в моем сочувствии.

– Следующим идет Гиорги Себрински, директор по продажам. Крайне скрытный тип. Самостоятелен в решениях, но готов продать даже маму родную, если понадобится.

– Понятно.

– Далее – Ханну Валтонен, директор по развитию. Давно работает в горной промышленности. Еще тот матерщинник. Я бы сказала, что он хороший – порой даже чересчур – директор, но сняла бы слово «развитие» как пустое.

– Властолюбец?

– Это если говорить красиво, – кивнула Харьюкангас. – Алан Стилсон – он директор по персоналу. Приятный во всех отношениях, но удивил меня своим честолюбием.

– О чем вы?

– Несколько раз мне приходила в голову мысль, что его больше интересует бизнес-составляющая компании, чем люди, в ней работающие, хотя именно они должны быть его первой заботой.

– Ну а сам патрон?

– Матти Мали? Да. Не знаю.

Я повернулся к ней.

– Имею в виду, что я его редко встречаю. Вот когда я начинала, он активно участвовал даже в самых мельчайших делах, а в последнее время он почти не появляется даже на заседаниях директората.

Дорога извивалась вдоль береговой линии. Повалил мокрый снег, скрыв противоположный берег из виду.

– Можно задать вопрос еще по одной персоне?

– Да, постараюсь ответить по мере возможностей.

– Марьо Харьюкангас. Что вы можете сказать о ней?

Она усмехнулась и на некоторое время замолчала. Потом мы поговорили о погоде – что снегу выпало, как никогда, много, и что никто из нас не припомнит, чтобы в Хельсинки когда-либо был такой белый январь.

Мы подошли к парковке, и я предложил Харьюкангас подбросить ее на такси. Она посмотрела мне прямо в глаза и сказала, что пойдет пешком.

Планерка началась ровно в двенадцать. Хутрила бегло озвучил повестку.

Бо́льшая часть вопросов не представляла собой ничего нового: сокращение государственных расходов («Представим позицию парламента и добавим мнение обычных граждан – тех, кого это затрагивает напрямую. Так, Нопанен, ты сделаешь экспресс-опрос общественного мнения в Интернете, типа “Чем вы готовы поступиться и что вас не устраивает?”. Это скучно, но люди любят, когда могут поучаствовать»); дефицит городского бюджета Хельсинки («Хельсинки дотирует всю страну, а в ответ получает только шанкры сифилитика. Об этом не будем говорить напрямую, просто пара графиков вместо слов»); обязательная колонка о жизни общества («Что у нас на сегодня: заместительная терапия, снижение доходов, детский омбудсмен, плесень в школах, мамаши-наркоманки, что еще? Ладно, возьмем терапию. Можем ли мы сказать, что этим говнюкам нужно дать бесплатные лекарства, чтобы они не крали наших великов? Шутка»); Россия («Лиевонен, Кууси. Сварганьте что-нибудь, но делайте как и раньше и как в остальных газетах: все годится, кроме правды»).

Разобрав список, Хутрила перешел к темам, «которые отличают нас от других», и окинул взглядом присутствующих. Я поднял руку. Хутрила посмотрел в мою сторону и предложил высказаться Похьянхеймо, поднявшего руку раньше меня. Это был опытный журналист, собаку съевший на экономике: он собирался писать о господдержке частного бизнеса. «Социализм для капиталистов» – такой был заголовок будущей статьи. Хутрила посоветовал ему продолжать выбранную линию.

Все высказались до меня.

Культурный обозреватель Рантапаатсо пожелал написать развернутый материал о приехавшем в Финляндию для встречи с читателями американском писателе. «Если он согласится сделать что-нибудь еще, кроме как говорить», – сказал ему Хутрила. «А что ему еще делать, – спросил Рантапаатсо, – это же писатель, нормальной статьи не получится, если он будет только писать». – «Может, какие увлечения у него есть», – сказал Хутрила. «Здесь написано, что он борец», – прочитал Рантапаатсо в пресс-релизе. «Вот иди и борись с ним», – закончил Хутрила.

Наконец дошло до меня. Вкратце изложил ситуацию. Хутрила предложил мне слиться с группой пишущих о сокращении государственных расходов, а параллельно заниматься материалом о Суомалахти. Когда я произнес вслух это название, сидевшей передо мной Похьянхеймо повернулся, посмотрел из-под черных бровей и отвернулся обратно к бумагам. Хутрила еще раз повторил то, что сказал ранее: «Сначала все остальное, а потом Суомалахти». Планерка окончилась, Хутрила исчез.

Мне начали подкидывать имена и организации, предложили общий сбор по теме через три часа. Я прошел за свой стол, включил компьютер и начал думать.

– Значит, Суомалахти?

Я развернулся.

Похьянхеймо придвинулся ко мне со стулом. На улице за его спиной посветлело и снегопад прекратился. Похьянхеймо приподнял брови.

– Вот именно, – ответил я ему. – «Финн Майнинг». Суомалахти.

У Похьянхеймо было тело двадцатилетнего и голос семидесятилетнего: велосипед и курение были любопытным сочетанием.

– Ты помнишь Кари Лехтинена?

– В некотором роде, я пришел на его место. Слышал что-то о нем.

– Надо думать, только хорошее.

– Это еще как посмотреть.

– Шутка. Лехтинен был чертовски хорошим журналистом. Эдакий упертый баран, алкаш, но смыслил в нашем деле. С ним хорошо работалось, нужно было только научиться терпеть его всезнайство, вспыльчивость, приступы бешенства и навязчивое желание быть во всем правым.

– Читал его статьи. Отличный слог.

Похьянхеймо кивнул.

– Я тут подумал, ведь у Лехтинена всегда была целая куча зацепок повсюду. В том числе и по «Финн Майнинг» и Суомалахти, да и вообще по горному делу в Финляндии. Помнится, мы как-то с ним болтали, что, мол, сделаем статью о том рудниковом проекте за два евро, но не вышло. Лехтинен был из тех, кто брался за статью исключительно после того, как убеждался в достаточном количестве материала по теме. Поэтому иногда все затягивалось, появлялись вопросы. Я в смысле расходования ресурсов. Словом, мы так и не дошли до сути, потому что время ушло на всякое прочее.

Его голубые глаза и черные, как смоль, брови гипнотизировали. Пожалуй, многие, у кого Похьянхеймо брал интервью, позже замечали, что рассказали гораздо больше, чем намеревались.

– Если ты Лехтинена не знал, то о нем могла сложиться неправильная картинка. Он приходил и уходил, когда хотел, пах перегаром или выпивкой и не одевался в соответствии с последним писком моды. Но я знал его и все понимал. Он следовал одновременно за тысячью и одной вещью, вел записи по старинке, но, прежде всего, Лехтинен знал огромное количество людей – совершенно неожиданных – и умудрялся у всех у них брать интервью.

– Ну, предположим, – ответил я. – Допустим, он делал заметки о Суомалахти и горной промышленности вообще.

Похьянхеймо посмотрел на меня.

– Я просто уверен в этом.

– Отлично. Тогда где они и можно ли на них взглянуть?

– Вот об этом я и думаю.

– Насчет взглянуть на них?

– Насчет где они сейчас. Сколько же раз мне хотелось спросить у Лехтинена его мнение по той или иной теме, над которой я работал, почитать его записи, а их была тьма-тьмущая: всякие там тетрадки, бумажки и клочки – всякое.

– Разве его стол…

– В этом-то все дело. Его стол был приведен в полный порядок. Впервые! Все было аккуратненько сложено, стопки бумаги, карандаши – все по ранжиру. Ну я, конечно, просмотрел их все, хотя это и не совсем, скажем, правильно. В конце концов, я тоже всего лишь журналист.

Я не знал, как мне толковать слова Похьянхеймо: была ли в них ирония или сарказм, да и вообще было непонятно, насколько все это важно.

– То бишь его записок там не нашлось?

– Нет. Ни одной из тех его архиважных тетрадей, кстати, с картинками, нарисованными самим Лехтиненом. Мне, откровенно говоря, до сих пор не дает покоя то, что мы с ним так и не обсудили всей этой темы, хотя я уверен: у него точно было что-то нарыто. Тут к бабке не ходи. Просто он всегда тянул с написанием статей. Так что это может быть одной из причин, почему Хутрила не особенно обрадовался твоей идее. Все, что так или иначе затрагивает темы, которыми Лехтинен много лет подряд испытывал терпение Хутрила, так ничего и не добившись, вызывают теперь у того приступы жесткой аллергии.

Похьянхеймо встал, толкнув задом стул обратно. Проделал он это точно в расчете на эффектность: прокатившись пару метров, стул остановился точно в сантиметре от стола. Он повернулся, чтобы уходить, и я спросил:

– Что с ним случилось?

– Погиб в автокатастрофе, все это знают, – ответил он, оглянувшись по сторонам.

– Слыхал, но что произошло на самом деле?

– Лехтинен был в командировке в Берлине. Он любил бывать там, говорил, что город уродлив, прекрасен и бесконечен одновременно. Естественно, любил и по барам пройтись. И тут он уже под утро вышел из бара и направился домой по одной из темных улиц – если ты бывал в Берлине, то знаешь, что с уличным освещением там все не очень хорошо, не то что в Хельсинки. Там хоть глаз выколи и по улицам приходится идти чуть ли не на ощупь. В общем, какой-то пьяный за рулем сбил его, да так, что поотрывались на фиг конечности. Опознание проводилось по зубам и ДНК – голова была в лепешку.

– Так-так, а что это значит «какой-то пьяный»?

– Нормальный водитель остановился бы, вызвал полицию, или «скорую», или и то, и другое и остался бы ждать. Но пьяница, наркоман или автомобильный вор сбегают с места преступления, поскольку знают, что могут и сами нарваться на неприятности.

– Того водителя так и не нашли?

– Нет. Не думаю, что его когда-нибудь найдут.

8

Он еще раз ослабил узел, развязал и снял галстук с шеи. Сел у окна, держа в руках это истинное произведение искусства, купленное у портного в Риме на улице Виа Венето, и выглянул на улицу.

Оживленное движение по улице Топелиуксенкату в сторону центра, автобус номер 18 проезжает мимо библиотеки, тяжело поворачивая на перекрестке – так он делал и много десятилетий назад. За окном был именно тот вид, какой ему хотелось, какой он ждал. Как только нашлась подходящая квартира, он тут же связался с арендодателем и сказал, что его компания намерена снять ее для своего работника и что за деньгами дело не станет.

Библиотека на берегу залива Тёёлё примыкала к большому парку. Выстроенное в начале 70-х здание было одним из тех мест, где они любили бывать с Леэной. Оба любили книги, точнее, чтение было их общей страстью, как сказали бы сегодня. Правда, сегодня говорят много и о многом.

Страсть никуда не делась. Случалось, что он проглатывал книги – подбирал новых и новых авторов, – но старые воспоминания все равно были сильнее. Иногда книги, которые они с Леэной брали вместе и друг для друга, были изношены временем, их раскрывали и закрывали десятки рук, корешки были слабыми, страницы мягкими и пожелтевшими, и почти всегда они пахли табаком. В каждой из книг было некое собственное послание: любовь вечна, за свободу можно принять смерть, власть зла велика, за добро следует бороться.

Теперь, когда он заходил в библиотеки и книжные магазины, он везде видел новые книги, стоящие рядами в блестящих обложках. Несколько лет назад ему сказали, что старые книги больше не интересны. Он смотрел вокруг – в аэропортах, поездах, вагонах метро, автобусах, кафе и парках – и не мог не согласиться с этой мыслью. Да, люди читали, но читали о том, что другие съели на обед, или отвечали на вопросы тестов, результат которых определял их принадлежность к той или иной собачьей породе.

Галстук. Никак не получалось повязать его заново, а такого не случалось уже давно. Он посмотрел на часы: шесть. Он встал из-за столика у окна, оставив утрачивающий свой свет пейзаж за окном, и сосредоточился.

Он проследовал за мужчиной, зайдя с истерзанного снегом тротуара в продуктовый магазин. Не таков план был изначально, ему следовало держаться поодаль и ждать, ждать нужного момента – именно того, что будет ему дан или представится сам собой. Верил ли он в это, когда уже тысячу раз доказал себе, что нужный момент именно берется? Да-да, его надо брать так же, как пить от жажды – с жадностью и сосредоточенно.

Всего несколько минут на улице в этом городе с непредсказуемой погодой сделали свое дело: испанские полуботинки промокли насквозь, купленное в Эдинбурге пальто из твида весило тонну. Он вошел в магазин, взял из стопки красных корзин рядом с дружелюбно распахнувшимися воротцами одну и двинулся к полкам.

Объект стоял в сырном отделе – он отвернулся к соусам. Руккола. Кусочки бекона. Спаржа. Еще метров семь-восемь. Наконец тот решил взять пекорино. Кстати, явно не преминул выглянуть на улицу, собираясь за покупками: резиновые сапоги, плащ и темная шапочка с помпоном двинулись в сторону хлебного отдела.

Он не был готов, но в этом не было ничего особенного. В последнее время ему частенько приходилось импровизировать на ходу, и он знал, что магазин – это единственная для него возможность. На улице ждали оживленный тротуар и толкучка в общественном транспорте.

Он осмотрелся. Рядом с замороженными продуктами было самое спокойное место – никто не покупает мороженое в январе. Было видно, что тот, другой, обойдет весь магазин, так поступают многие. Альтернатива готовому списку покупок. Все, что нужно, рано или поздно попадется на глаза. Ему нужна только секунда.

Мужчина толкал корзину к противоположному концу магазина, как раз к холодильнику с полуфабрикатами. Он рассматривал этикетки, чесал подбородок, задерживался у газет: «Шокирующий развод», «Выкуп по договоренности», «Новое счастье». А для него они ничего не значили, он не знал этих людей, не знал, о чем речь.

Наконец, когда объект повернулся к последнему проходу между стойками и направился к отделу «Соки-воды», он опустил пустую корзину и ускорил шаг: не слишком заметно, но достаточно быстро, по-кошачьи. Объект завернул за угол. Он сделал еще несколько шагов, чтобы зайти с другой стороны навстречу. Импровизируй, сказал он себе, дай этому произойти.

Он увидел мужчину, и в тот же самый момент тот увидел его.

Странная вещь – память. Порой ты уже знаешь, хотя еще не понял. Он видел по глазам мужчины, что тот где-то в подсознании узнал его, прежде чем до него дошло, на кого он смотрит. В крохотной задержке не было ничего удивительного, все-таки почти тридцать лет прошло с тех пор, как они последний раз видели друг друга. Он начал двигаться короткими, осторожными шагами, вежливо подбираясь к мужчине.

То, как тот двигался, как ставил ноги – ступни наружу, но легко… А еще верхняя часть тела – плечи назад (самую малость) – и длинные руки вдоль тела. Этот худой тридцатилетний мужчина с темными волосами и в роговых очках а-ля сороковые выглядел именно так, как он всегда предполагал.

Время стянулось в одну точку, а затем прорвалось, и стало невозможно трудно принять, что он по своей собственной воле отсутствовал все то время, которое его сын прожил на этой земле, что жизнь его сына ему неизвестна и что у него не было ни единого воспоминания – совсем ничего – о тех временах, которые они могли прожить вместе.

Он сделал усилие, чтобы напомнить себе о том, что все произошло неожиданно и они встретились случайно.

– Здравствуй, Янне, – сказал он.

По глазам сына было видно, что тот не совсем понимает.

– Извини, – продолжил он тогда. – Однако я поторопился. Разумеется, я думал, что, как только узнаю тебя, то и ты узнаешь меня. Но я все же видел твою фотографию, а ты мою нет… Я твой отец.

Эмиль протянул руку, Янне скользнул по ней взглядом, прежде чем пожать.

– Случайно увидел тебя тут и подумал, что мы могли бы познакомиться.

– Да-да.

– Много воды утекло. Я долго жил за границей, но вот сейчас я в Хельсинки.

Янне ничего не ответил, левой рукой он держал корзину, в правой была пачка кофе с лейблом «Справедливой торговли».

– За покупками?

Янне будто очнулся.

– Да, в выходные придут гости, вот, нужно немного прикупить.

– Отлично.

Янне посмотрел на него.

– Ты сказал, что вернулся в Хельсинки.

– Да.

– Почему?

– Есть у тебя время? Может, выпьем по стаканчику? – спросил Эмиль.

Они перешли улицу. Снег шел крупными слипшимися хлопьями и казался Эмилю удивительно мягким. Янне нес покупки привычно и с легкостью. Эмиль увидел их отражение в витрине: седой, стильно одетый господин и модный отец семейства. И вновь он подумал, как все могло сложиться иначе.

Они вошли в ближайший бар, прошли к стойке, и Эмиль сказал, что хочет угостить. Янне вежливо улыбнулся – сначала ему, затем девушке на баре с растянутыми деревянными дисками мочками ушей. Янне взял бутылочку английского пива, Эмиль заказал красного вина. Он расстегнул пальто, убедился, что галстук в порядке, узел тугой и опрятный. Хотя пальто было насквозь мокрым, костюм остался сухим и безукоризненным. Как-то сейчас все это казалось особенно важным.

Янне выбрал столик у окна. Мимо скользил город, люди брели под снегом. Они сделали по глоточку. Все, что Эмиль собирался сказать при встрече, казалось ему теперь неправильным.

Он улыбнулся сыну, тот остался серьезным. Эмиль не ответил сыну на его односложный вопрос, но для этого было еще слишком рано. Сначала они могли бы поговорить…

– Мне скоро нужно будет идти, – сказал Янне. – Мой черед присматривать за ребенком.

Эмиль сделал вид, будто не ощутил укола.

– У тебя, значит, семья.

– Дочка. Два годика.

– Здорово.

– Живу с женщиной, – продолжил Янне, сделав глоток. – У нас общий ребенок. У нее дела вечером, так что мне придется посидеть.

– А чем она, мать твоего ребенка, занимается? – поинтересовался Эмиль.

Сын посмотрел в окно, затем на него.

– Работает в пиар-агентстве.

Эмиль не мог не ощутить небольшого напряжения в голосе сына. Подождав секунду, он спросил:

– У вас все хорошо?

Янне вскинул брови:

– То есть?

Эмиль наклонился вперед.

– Вдруг я могу чем-то помочь.

Янне покачал головой и поднес бутылку ко рту, она была уже наполовину пуста.

– Не могу поверить, – тихо сказал он. – Не могу поверить.

Эмиль ждал. Он пытался подобрать правильные слова, но произнести их оказалось сложно. Возможно, никаких правильных слов и не было. Янне выпрямил спину, сделал вдох и выдох.

– Ты как?

– Что как я? – немного по-простецки спросил Эмиль.

– Чем занимаешься ты?

Было заметно, что его сын старался быть максимально дружелюбным. Эмиль понял: в свое время он поступил неправильно и теперь у его сына есть полное право думать о нем что угодно.

– Human resources, – ответил Эмиль. – Давно в этой сфере, но скоро собираюсь на пенсию. Еще несколько проектов.

Янне не слушал.

– Новая тема? – спросил Эмиль.

Янне кивнул.

– Поговорим об этом?

Янне помотал головой.

– К чему это, – ответил он и опять посмотрел отцу в глаза. – Все еще в самом начале, в голове полный сумбур и тотальная расфокусировка. Правда, поначалу всегда так.

– Я понимаю. Наверное, приятно ощущать, когда после всех трудностей материал начинает вырисовываться.

Янне облокотился на стол.

– Так-то оно так. Главное, чтобы кто-то рассказал правду.

– Правду…

Янне опять посмотрел на отца.

– Ну если взглянуть на вещи повнимательней, то какая иная цель может быть? Если поставить во главу угла что-нибудь другое, то каков смысл? Разве в мире не достаточно дерьма и лжи и без меня? Стоит ли напрягаться, чтобы рассказывать всю ту же самую ложь, что и все остальные? Даже если это и выгодно в денежном отношении…

Тут Эмиль понял, что его сын разговаривает с кем-то другим, не с ним: Янне произнес фразу медленно, акцентируя каждое слово.

– Люди обосновывают собственную занятость тем, что им нужно кормить семью и кормиться самим, нужно не выпадать из игры, тем, что все идут на компромиссы и что времена меняются. Но где грань?

Янне вздохнул и собрался было сделать глоток, но остановился.

– Ты сказал, что возвращаешься в Хельсинки. Почему сейчас?

И снова поднес бутылку ко рту.

– Это может прозвучать слишком прозаично, – начал Эмиль.

Янне сделал глоток.

– Ты скоро умрешь?

Он произнес это так внезапно, что и сам удивился.

– Насколько мне известно, нет, – ответил Эмиль.

– Извини. Много приходится работать. Даже не знаю, чего вдруг взбрело в голову. Что-то во всем этом…

– Тебе тридцать. Столько же, сколько было мне, когда я уехал.

Янне посмотрел на него. Эмиль не мог бы сказать, что он видел в глазах сына. А по выражению лица определить чего-либо было невозможно.

– Это все?

Эмиль кивнул. Попробовал вино на вкус. Оно было теплым и горчило.

– Добро пожаловать, – сказал его сын и допил бутылку. – Что тут скажешь?

9

Пришлось бежать до метро и до автобуса, чтобы поспеть домой в обещанное время. Паулина уже красилась в прихожей.

– Элла днем в саду жаловалась на плохое самочувствие, – начала она, – и до сих пор не поела.

По ее губам – они мне всегда нравились – разошелся густой красный. Опустил пакеты на пол, Элла вошла в прихожую, ей захотелось отнести покупки в кухню. Дал ей баночку томатной пасты, и она ушла.

– Мне кажется или здесь пахнет пивом? – спросила Паулина.

Нашел в зеркале ее глаза зелено-голубого цвета.

– У меня была встреча с одним любопытным типом, – ответил ей.

– Ясное дело, – сказала она, сморщила губы и бросила взгляд на пакеты. – И ты решил подойти к ней по-серьезному.

– Будет итальянское. Точно пока не знаю, но что-нибудь alla Italia.

Паулина завязала шейный платок. Я почувствовал аромат духов.

– Вернусь, как только наши избранники решат разойтись.

– Избранники? Ты имеешь в виду депутатов?

– Мы же обсуждали это. У нас сегодня важный день.

– Точно, – ответил я, хотя не помнил ни слова из того разговора.

В прихожую вернулась Элла. Я дал ей упаковку пластин для лазаньи, сказал, чтобы унесла ее в шкаф. Паулина уже надела пальто и поправляла платок перед зеркалом. Прибежала Элла. Паулина чмокнула ее в голову, оставив на волосах легкий отпечаток помады. Ничего не сказал. Уже из дверей Паулина пожелала хорошо провести вечер.

«И тебе не закашляться, если кто из коррупционеров под юбку полезет», – подумал я.

Подумал и о другом.

Компания «Финн Майнинг». Суомалахти. Антеро Косола. Ночные работы на территории рудника. Парковка у казино. Два евро. Кари Лехтинен. Исчезнувшие записи. Марьо Харьюкангас. Шеф-редактор Хутрила и его странная уклончивость. Паулина. Наши с ней холодные отношения и субботние гости. Отец. Он прежде всего. Чем меньше я старался о нем думать, тем больше места он занимал в моих мыслях. Отец. Эмиль. Кто – отец или Эмиль – я не знал.

Я ничего не сказал Паулине о том, что встреченный мною любопытный тип был моим отцом. Даже не знаю, почему не сказал, быть может, когда-то я слишком долго ждал его возвращения, быть может, мысль о встрече уже просто истончилась и исчезла, растворилась подобно выдохнувшейся страсти или навязчивой идее.

А это отцово (или Эмиля) объяснение своему возвращению: мне тридцать, как и ему, когда он уехал. Точнее, исчез. Пожалуй, такое объяснение ничем не лучше и не хуже любого другого и, кроме того, это было его объяснение. Да уж, жизнь редко предлагает ответы, подходящие для всех в одинаковой мере.

Элла с аппетитом съела котлеты и пюре, приготовленные Паулиной. Я ей сказал, что котлеткой она, поди-ка, придавила плохую бяку в животике и все прошло, в ответ она весело рассмеялась. Можно дать яблочка. Оставил тарелки, приборы и нож для фруктов на столе – успею прибраться позже до прихода Паулины, и мы перешли в гостиную. Включил канал с мультиками.

Взял на диван ноутбук с мыслью сделать несколько вещей. Оно и раньше срабатывало, так что и сейчас должно сработать: начинаешь с чего-нибудь, с чего угодно, в какой-то момент текст захватывает и сам начинает двигать твоей мыслью. Сейчас с поправкой на то, что рядом сидит двухлетняя принцесса, требующая к себе внимания.

Пытаюсь балансировать между диваном, компьютером и Эллой. Играю с ней минуту, другую – делаю наброски. Тут же лезу на коленях за пультом под стеллаж, потому что ей так хочется. Составляю список людей, с которыми нужно бы сделать интервью. Перечисляю всех, кого удается вспомнить, о ком думал. Бегу за Эллой на кухню, веду ее за ручку обратно в гостиную. Сажусь на диван, на ум приходит рассказ Похьянхеймо. Иду за телефоном на кухню и нахожу его номер. Подхватываю Эллу, прежде чем она перекрутит провода за телевизором, и усаживаю ее посреди комнаты. Там она оказывается среди своих игрушек и, если мне повезет, придумает себе занятие на несколько минут.

Из телефона вырвались треск и хруст, как будто рухнула плотина. Похьянхеймо крутил педали. Дома. Он еще при встрече сказал, что после того, как его старшая дочь съехала, он сделал из ее комнаты храм велосипедного спорта, приделав к полу тренажер, а на стену напротив повесив экран, на который можно было проецировать разные маршруты. По его словам, это было лучшее, чем можно заниматься в Финляндии зимой. Спросил у него, кто лучше всех знал Лехтинена. Похьянхеймо, тяжело дыша, сказал, что, пожалуй, это он, но и он не особенно хорошо, вернее сказать, никак.

– Кроме вас, – сказал я, – неужели никто ничего о нем не знал?

Похьянхеймо сказал что-то, но в разговор вмешалось дребезжание. Я переспросил.

Схватил Эллу за руку как раз в тот момент, когда она попыталась покрепче ухватиться за экран ноутбука.

Спустя мгновение я снова услышал голос Похьянхеймо.

– Дочь. Должно быть.

Он говорил по слогам, наверное, взбирался в виртуальную горку. Я уточнил, чья дочь.

– Лехтинена.

– Как зовут?

– Ни малейшего понятия.

Я поблагодарил его и выключил телефон. Затем позвонил Рантанену, который – я еще не успел ничего сказать – сообщил, что сегодня он отдыхает. Голос звучал на фоне ресторанного шума. Отчего-то я представил, как он крепко засел в своем всегдашнем кабаке и, развалившись в бархате кресла перед столом из темного дерева, накидывает полтинники один за другим.

– Кари Лехтинен, – начал я без предисловий. – Работал у нас. Помнишь?

– Крепким был выпивохой, один раз даже вместе накатывали.

– Помнишь его дочь?

Некоторое время я слышал только звуки ресторана.

– У тебя же есть женщина, – сказал он.

– Я вообще не о том сейчас.

– Конечно нет. Никогда не встречал.

– То есть ты не знаешь, – сказал я почти удрученно.

– Знаю, – ответил Рантанен и после небольшой паузы продолжил: – Маарит. С чем это связано?

– С Кари Лехтиненом.

– Я догадался. Как?

– Он был хорошим журналистом и интересным человеком.

– Можно и так сказать.

– Ты с ним много работал?

– Не так и мало, хотя, как посмотреть.

– Что ты имеешь в виду?

– А то, что много фотографировал для его статей, но вместе мы никогда не работали, в смысле вместе одновременно, потому что он был такой, какой уж был.

– Какой?

Опять звуки ресторана: звон монет, какая-то музыка, разбитый женский голос, талдычащий «заязаязаязаязаязаязаязаязаязаяяяя».

– Непонятный, – наконец, выдавил из себя Рантанен.

Я закончил разговор и решил поискать в сети. Маарит Лехтинен. Множество профилей в соцсетях. Поискал по номеру телефона: четыре совпадения по Хельсинки. Первая Маарит Лехтинен обрадовалась, когда я представился журналистом из «Хельсингин Пяйвя», но явно замешкалась, когда я справился насчет имени ее отца – Петри. Я поблагодарил ее. Вторая по списку Маарит тут же заявила, что не желает оформлять подписку на газету, и я ответил, что она ни в коем случае не должна этого делать. Ее отца звали Веса.

Бог троицу любит. Следующая Маарит Лехтинен помолчала, прежде чем спросить:

– Ты действительно журналист?

Я заново представился, сообщил, что пишу материал о Кари Лехтинене, образцовом журналисте, и что мне чрезвычайно приятен факт общения с его дочерью.

– Чушь собачья, – сказала Маарит весьма дружелюбным голосом. – Никто из тех, кто знал моего отца, не стал бы делать того, что ему бы не понравилось.

– Признаюсь, я не знал его. Во всяком случае лично.

– Но пишешь статью?

– С точки зрения сбора предварительного материала, было бы важно…

– Кари, то есть отец, говорил мне, что однажды мне позвонят.

Пауза в разговоре.

– Говорил… Что именно?

– Что кто-то позвонит из газеты и спросит про его бумаги. Раньше или позже. И если этот «кто-то» настоящий спец, то ему можно будет бумаги отдать.

Я даже привстал.

– Так. Значит, его архив у вас?

– Я знаю, где он лежит. А теперь я спрошу. Ты журналист? Ты настоящий спец?

– Да.

– Тогда ты знаешь пароль.

Я подошел к окну. В стекле было видно мое отражение – частями, похожее на голограмму. Половина моего тела была темной полоской леса и многоэтажкой напротив, а половина – освещенными окнами.

– Пароль?

– Ты меня услышал.

– Вы это серьезно?

– Отец был серьезным человеком.

– Сколько вам лет?

– Ты журналист или извращенец?

– Журналист.

Пауза.

– И вдобавок вполне себе даже ничего, – добавила Маарит голосом, попавшим куда-то между мной настороженным и мной, играющим в игру.

– Прошу прощения?

– Да я только что прогуглила тебя. Ты прогуглил меня, а я – тебя. Ничья. Смотрю на твою фотографию, а ты смотришь на мою.

– Я не смотрю ни на какую… Нет у меня пароля. Это важное дело…

На той стороне повесили трубку. Я остался стоять у окна.

По какой-то причине встреча с отцом казалась тем более реальной, чем больше времени после нее проходило. Я подумал о нашем разговоре, о рандеву в баре – все по-обыденному просто. Пожалуй, частично причина была в его образе: непритязательном и одновременно жестким. Не возникло причин для особых эмоций, скорее, даже наоборот – я странным образом успокоился. Ведь мы просидели друг напротив друга и привычно смотрели друг другу в глаза, как если бы делали это тысячи раз. Полез в телефон, чтобы вписать в браузере его имя, как случайно посмотрел в окно.

Там по-прежнему был я, похожий на голограмму, но не хватало еще одного элемента. Одновременно с тем, как я рванул на кухню, оттуда послышались звуки – сначала сильные, потом слабее: разбилась тарелка, по кафелю рассыпались столовые приборы и разлетелся вдребезги стакан.

Элла лежала на спине.

Пока еще молча от испуга и падения.

Я наклонился над ней и увидел ее правую руку.

Нож для фруктов.

Впившийся между указательным и средним пальцами, с торчащим с тыльной стороны ладони лезвием.

Раздался крик.

Дежурный врач повидала многое. Она штопала Эллу и периодически бросала в мою сторону изучающие взгляды. Классическая кафкианская ситуация: я пытался выглядеть испуганным и потрясенным от ужаса родителем (как оно и было), ответственным и заботливым отцом, который не смог бы сделать ничего лучше и с ребенком которого приключилась неприятность, случайность, которая не повторится.

Несмотря на запрет пользоваться телефоном в дежурном отделении больницы, я отправил Паулине сообщение – хорошо знал, что случится, если расскажу ей об этом только дома. Пришел ответ, что будет скоро.

Элла вела себя молодцом, но выглядела усталой. Ничего удивительного. Забинтованная маленькая ручка выглядела кукольной. Врач дала указания по уходу. Внимательно их выслушал, не отрывая взгляда от ее красных от ночного бодрствования глаз.

Домой ехали уже втроем на такси.

Паулина обнимала Эллу. Она не смотрела на меня, она будто взяла дочь под свою защиту, и это выглядело так, словно они обе отвернулись от меня. Дома я повесил одежду Эллы, снял ботинки перед зеркалом. Не посмотрел, чтобы не видеть своего отражения.

Элла скоро уснула, Паулина пришла в гостиную. Я сидел на диване, рядом – ноутбук. Она кивнула в его сторону.

– Так вот оно – объяснение случившемуся.

Я ничего не ответил. Она села на другой конец дивана. Раньше мы много раз любили друг друга на нем.

– Ты ничего не хочешь сказать?

Посмотрел на нее.

– Такое случается со всеми. Дети в ее возрасте шустрые, везде за ними не поспеешь.

– Интересно, чем ты был занят в тот момент?

– Говорил по телефону. Это не меняет…

– По телефону?

– Да.

Я посмотрел на нее. Паулина еще не переоделась после возвращения домой и была в юбке, рубашке и черном свитере с открытым воротом и длинными рукавами.

– Наверное, что-то очень важное, – сказала она.

Я вздохнул.

– Стоит ли заводить этот разговор?

– Именно что стоит.

– Я отвлекся на секунду. Такое случается со всеми.

– Я не о том.

Ее взгляд был направлен на черно-белый ковер на полу.

– Я хочу прояснить тебе раз и навсегда, – произнесла она тихим голосом, не оставлявшим никаких сомнений. – Элла – самое важное, что у меня есть.

– Знаю.

– Если с ней что-нибудь случится (Паулина произнесла это так, как если бы не придала никакого значения моим словам), если что-то будет угрожать ей, я не знаю… Точнее, знаю. Элла – самое важное, что у меня есть. Хочу сказать только это.

Паулина повернулась ко мне. Ее глаза были красными, а взгляд твердым.

– Все, я пошла спать, – сказал она, вставая.

Я остался на диване и сделал несколько глубоких вдохов. Поблагодарил Бога, богов, удачу, случай, провидение, судьбу, положение вещей, силы Вселенной и законы физики, что нож не попал Элле в глаз, что он не повредил артерию.

Появилось чувство вины, и по мере того как события вечера приобретали все большую четкость, я все лучше понимал причину этого. И о чем я думал всего за два часа до того – какое счастье, что я не такой, как мой отец, который пригласил меня выпить спустя несколько десятков лет отсутствия и попытался наладить связь с чем-то, что давным-давно исчезло, пропало, растворилось и никогда больше не вернется?

А о чем я думал в дежурной поликлинике, сидя на пластиковом стуле, после того как опасность миновала?

Наблюдая за тем, как иголка доктора протыкает кожу моего единственного ребенка, я думал о Маарит Лехтинен и о том самом злополучном пароле.

10

Звук чайника был похож на звук отходящего парохода. Эмиль ждал. Наконец, красная лампочка погасла и кнопка отщелкнулась. Он налил воды в чашку, опустил пакетик с фруктовым чаем и ощутил поднявшуюся волну аромата. Затем поболтал пакетиком, отложил его в сторону, взял шоколадный кекс и пересел к столу.

Открыл программу быстрого обмена сообщениями. Абонент thingswillchange2015 отправил электронное письмо и был онлайн. Эмиль прочитал, потом с минуту смотрел на экран, откусил кусочек кекса и ответил: «Принять заказ не могу. Слишком мало времени».

«Ситуация критическая, – ответил thingswillchange2015, – поэтому мы вынуждены предложить исключительные условия. Половина суммы уже перечислена на Ваш счет, кроме того, мы готовы заплатить столько же в качестве так называемого бонуса, если работа будет выполнена до утра».

Эмиль открыл новое окно и зашел на свой счет в швейцарском банке. Деньги уже были на счету.

Он подумал. Вместе с бонусами речь шла о приличной сумме. Сколько ему еще было нужно? Ясно, что это помогло бы. Если он собирался отойти от дел и жить в этом городе, ему нужен каждый фунт, каждый евро, каждая йена. Да и работа сама по себе давала жизни содержание и помогала не терять форму. Работа позволяла не сойти с ума, она провела его сквозь все эти годы одиночества, раскладывала мысли по полочкам и поддерживала, когда все остальное оказывалось бессильным. Работа спасла его тогда и спасала всегда.

«Отвечу через минуту», – написал он.

11

Два евро. Я сообразил это, пока чистил зубы, так что чуть не проткнул щеткой щеку. Сполоснул рот, вытерся и подумал минуту. Сообщение. На него ответят либо сразу, либо только утром. Под свою ответственность. Набрал короткий текст.

Ответ пришел сразу: «Приедешь сейчас или позже?»

12

Среди тех, кто никогда не убивал других людей, существует ряд предрассудков о том, насколько просто или сложно убивать. Одни утверждают, что никогда и ни за что не смогут, другие – что это так же легко, как дышать – вдох и выдох. Многие уверены, что если вопрос встанет об уничтожении исключительно противной человеческой натуре и обществу персоне, детоубийце, диктаторе, то сомневаться не будут ни секунды. Удивительно, но многие уверены, что будут уважать человеческое начало даже в насильнике и убийце собственной дочери. Правда же в том, что никогда не знаешь заранее и собственное отношение к вопросу можно прояснить, лишь когда настанет тот самый момент.

Эмиль хорошо знал, что напомнило ему его первый раз: этот город, его сын, то, что ему пришлось оставить это все тридцать лет назад, и то, что он опять брался за заказ.

13

Такси ждало у подъезда. Дал водителю адрес: улица Харьютори, 4. По мере того как мы приближались к центру, снегопад становился все гуще. Посмотрел на мосту Кулосаари в сторону, где должен был быть город, но вместо его очертаний увидел только горячечный отблеск.

Дом четыре на Харьютори представлял собой солидное каменное здание постройки 1930-х годов. В левом крыле располагался зал одной религиозной общины, далее тайский массажный салон. До самой известной точки наркоторговцев в Хельсинки – площади Сиппитори – было рукой подать. Снежная ночь была похожа на глубокий сон – мягкий и влекущий.

Высадив меня, такси газануло обратно. Я нашел железную решетку ворот к подъезду и от неожиданности вздрогнул, увидев за ней женщину, скрытую полутьмой.

– А ты быстро, – сказала она.

Она не открыла прохода в воротах, а только приблизила к прутьям лицо.

– Сдается мне, что ты просто наугад назвал пароль.

– Не наугад, – ответил я. – Все на поверхности.

– В твою пользу говорит то, что это была первая твоя версия и сразу же – в точку. Возможно, отец имел в виду журналиста вроде тебя.

– Может, нам будет проще разговаривать по одну сторону ворот?

Женщина повернула замок, я толкнул дверь. Она шагнула назад, я увидел ее полностью: чуть моложе меня, прямые длинные волосы на пробор, чуть великовата и плечиста для женщины. Не в смысле мужиковата, наоборот – сильная молодая женщина. Средиземноморский нос – длинный и крепкий, голубые глаза, источавшие уверенность. Теперь стала ясна суть голоса, уже слышанного по телефону. Дочь Кари Лехтинена Маарит принадлежала к тому же здравомыслящему типу людей, что и ее покойный отец.

– Ты на самом деле пишешь об отце? Давай-ка, начистоту.

– О «Финн Майнинг» и Суомалахти, – ответил я.

– То бишь все ты наврал.

– Только самую малость.

– Договоримся, что больше не будешь ухудшать ситуацию своими нелепыми объяснениями.

Маарит прошла в глубь подъезда. Лифт был ровесником дома и настолько крохотный, что я оказался с ней лицом к лицу. Мы были примерно одного роста.

– Почитала парочку твоих статей.

Я подождал немного – вдруг захотела бы продолжить, но нет. Лифт поскрипывал, она молчала.

– Экзамен сдан? – спросил я.

Быстрый взгляд. Проницательные глаза, широкий рот, тонкие губы.

– Вот и посмотрим.

Кабина встала. Я отодвинул дверь-гармошку, придержал ее для Маарит. Ее волосы пахли цветочным шампунем.

Чердак был типичным для старых домов: холодным, влажным и забитым ненужным хламом давно ушедших десятилетий. Он был разделен на несколько десятков похожих на курятники клеток. Общей неряшливости добавляли косо висящие замки, часть из которых была сломана и оставлена в скособоченном состоянии. На полу валялись пустые упаковки от шприцев, пластиковые стаканчики, ватные тампоны, кое-где виднелась засохшая кровь.

В конце узкого коридора показался очередной навесной замок. Маарит открыла его. Освещение было не ахти какое. Она отступила в сторону: множество коробок разного размера – из-под бананов, ботинок – в основном картонные.

– Это все осталось от отца. Мне как-то не довелось еще ничего здесь складировать.

Я вошел в клетку, вытащил одну из коробок на середину, сорвал клейкую ленту и заглянул внутрь: бумаги, тетради, компакт-диски. Коробок было много.

– Скажи, а ты помнишь, что упаковывала в них?

– Я не упаковывала. Отец принес их сюда.

Обернулся и посмотрел на Маарит.

– Сам?

– Своими собственными руками. Не такой уж он был и пьяница.

– Извини, я не это имел в виду.

Подумал о сказанном Похьянхеймо: стол Лехтинена был прибран, вещи лежали по ранжиру. Но если Лехтинен сам упаковал свои бумаги незадолго, то он мог знать, что находится в опасности и что в его записях есть нечто ценное. Может быть.

Я вытащил другую коробку и положил ее рядом с первой. Внутри было все, в общем, такое же, но не совсем. Просмотрел тетрадки из первой коробки, перелистал распечатки, газеты, заложенные на определенных страницах. Почти сразу нашел для всех материалов общий знаменатель: прививки и их противники. Во второй были материалы по городскому планированию и геодезии. Третья – исполнение наказаний, вынесенные приговоры по серьезным преступлениям. Похьянхеймо был прав: в работе Лехтинен проявлял граничащую с навязчивой идеей основательность. Продолжил разбирать, пока не обнаружил нужное: «Горное дело. “Финн Майнинг”. Суомалахти». Множество записных книжек, пара килограммов распечатанных документов, компакт-диски и флешка.

Я выпрямился. Мышцы в ногах жгло от долгого сидения на корточках.

– Можно, я возьму все это с собой?

– Ты же знал пароль.

Упаковал рюкзак до верха – получилось несколько килограммов. Закрыл коробки и сложил их обратно. Маарит закрыла дверь на замок.

В лифте мы опять стояли лицом друг к другу. На этот раз голубые глаза смотрели в сторону. На джинсовой куртке висели значки с призывами из 70-х: «Скажи нет атому», «Животные – тоже люди», «Я за активную позицию», «Даешь растения». Один значок был полностью черный.

– Ты что-нибудь знаешь о горном деле? – спросил я.

Голубые глаза закрылись и открылись, взгляд направился прямо на меня.

– В смысле?

– Просто подумал.

Маарит промолчала.

– Кстати, о птичках. Может показаться странным, но не рассказывай никому, что я приходил.

– Я дочь своего отца и привыкла к странным просьбам, – ответила она.

Вспомнил, что Маарит сказала мне внизу.

– Когда мы встретились… Что ты имела в виду, когда сказала «журналиста вроде тебя»?

– Ты не единственный позвонивший, но единственный, кто знал, что сказать. Отец говорил, что позвонивший будет знать то, что следует.

Я не решился объяснять, что все это было делом случая и мне просто повезло.

– А другой, – продолжил я, когда мы уже спустились вниз, – он тоже был из нашей газеты?

– Он не сказал.

– Ну, хоть представился?

Маарит мотнула головой. Ее волосы колыхнулись ровно настолько, чтобы запах опять дошел до меня. Мы вышли из подъезда к воротам.

– Так, мужчина или женщина?

– Мужчина.

– Какого возраста хоть примерно.

– Не могу сказать. Не молодой, но и не пожилой.

– А что сказал?

– Что он давний товарищ отца и хотел бы узнать, не осталось ли после его смерти каких-нибудь вещей.

– Что за давний товарищ, который не в состоянии представиться дочери покойного, – сказал я. – И потом, что на это можно ответить, когда не знаешь, кто он и чего ищет?

Она остановилась, положила руку на замок ворот и посмотрела мне в глаза.

– Именно.

И открыла ворота.

Стальные прутья ворот отозвались гулом. Были слышны шаги Маарит, а потом все замерло. Какой же тихой может быть ночь в Каллио – словно неподвижная вода. Стоянка такси в форме полумесяца находилась на другой стороне аллеи, прямо перед отделением банка и специализирующейся на продаже дешевого пива и потерянных дней забегаловкой.

Туда.

Я не сделал ни одного шага.

Сквозь раздетую январской погодой аллею было видно, что на стоянке ни одной машины. Заметил еще кое-что. За здание на скрещении улиц Хельсингинкату и Харьютори проскользнула широкоплечая тень. Вспомнился некто похожий, увиденный в семистах километрах севернее – сначала у ворот шахты, а затем на парковке мотеля.

В иные времена в нижнем этаже здания располагался бы какой-нибудь магазин. Сейчас пустые витрины и отключенное освещение позволяли видеть, что ни вперед, ни назад тень не переместилась, так и оставшись прямо за углом. Рюкзак тянул мне спину.

Я взял в руку телефон и хотел было вызывать такси, но вместо этого пошел быстро к углу. Когда приблизился к нему примерно на двадцать метров, увидел, как тень – это был мужчина – двинулась вперед и скрылась из виду. Я ускорил шаг, закинул обе лямки за плечи и вышел на улицу Хельсингинкату.

Он значительно оторвался – явно должен был пробежать это расстояние. Мужчина шел широкими плавными шагами: его спина и движения тела были очень знакомыми. Я побежал. Рюкзак запрыгал за спиной. Он успел уже пройти полквартала, дойдя до того места, где каменная лестница на Торккелинмяки разрывала сплошной ряд кирпичных домов, и вдруг пропал, свернув на лестницу. Она выходила на широкую площадку, где днем заседали пьяницы и наркоманы. Я сделал усилие, пытаясь разглядеть, куда он исчез, поднялся на площадку, далее – еще одна лестница и выход на Адольфинкату. Передо мной показалось старое здание университета, двери были закрыты.

Каменная стена шла налево и направо. Я остановился и прислушался. Слева стена уходила в сторону парка Францена, решил пойти туда.

Парк был разбит на склоне, насквозь шли две дорожки. Даже без листьев черные деревья могли спрятать кого угодно, но я все же увидел его. Мужчина шел вверх по Франценинкату по направлению к огромным, кровавым буквам, сверкающим сквозь падающий снег: С-А-У-Н-А.

Вот он выходит из парка, скоро совсем исчезнет из виду.

Бегу. Рюкзак колотится о спину. Я задыхаюсь.

Не заметил, как от стены отделилась другая тень.

Может, второй подставил ногу, может, толкнул – не ощутил этого, но вот я уже повален, нога давит на шею и мощные руки пытаются сорвать рюкзак. Силюсь повернуться. Это сложно, когда ты прижат к земле здоровенным сапожищем. Мужчина заламывает мне левую руку и стаскивает одну лямку, я выворачиваюсь и бью что есть силы.

Никуда не попадаю.

Тот вцепляется мне в шею руками в перчатках. Он давит и наклоняется ближе, дыша луком и фастфудом. Ударил повторно – уже локтем и попал. Пальцы на шее разомкнулись, кто-то начал кричать.

Крик раздался рядом. Мужчина ослабил хватку и снова дернул за рюкзак: моя левая рука чуть было не оторвалась вместе с ним, но рюкзак я не отпустил.

Перевернулся. Сапогом прилетело прямо в щеку, потом сапоги убежали. Сел. Стащил рюкзак со спины, обнял его руками и прижал к себе.

14

Эмиль был профессионалом. Он посмотрел на фотографию человека, на адрес и время на экране компьютера. Оставалось еще несколько часов. Собственно, какие еще варианты? Следующий день.

По своему опыту он знал, что днем – труднее всего. Днем требуется основательное планирование, тончайший расчет времени и места и тотальный контроль над всем происходящим.

Несколько лет назад он утопил в Темзе, прямо у ступенек лестницы, одного отправившегося пообедать лондонского банкира. Стоял по-летнему солнечный день – редкая для Лондона погода. Он чуть было не завалил то дело, и даже сегодня воспоминания о нем вызывают мурашки по коже. Конечно, кто-то видел его, конечно, тщательно выбранное место обязательно было кому-нибудь да видно. Эмиль хорошо запомнил, как шел к станции метро со спокойным лицом, а идеально отутюженные брюки были снизу мокрыми, в ботинках хлюпала вода, под аккомпанемент полицейских сирен мышцы ног покалывало от только что пережитого напряжения. «Никогда больше», – думал он, сидя в вагоне метро линии Пикадилли, закрывшись от посторонних глаз свежей «Файненшл Таймс».

Так что у него были только эта ночь и ее последние часы.

Момент…

Эмиль искал, вводил в окно поиска разные варианты. Когда он начинал, поиск и сбор информации были совсем иными. Нынче люди в основном сами добровольно распространяют все о себе, нужное достаточно просто собрать. Этот хвалился новыми кроссовками в профиле «Фейсбука», он выходит на пробежку каждое утро. Судя по карте, он бегает в Центральном парке три раза по одному и тому же маршруту. Это понятно, ведь дорожка – единственная, за которой зимой следят муниципальные службы. За редким исключением, он бегает между шестью и семью утра.

Эмиль ждал три с половиной часа. Он не пытался вздремнуть.

Когда часы показали пять, он оделся: черное облегающее трико для бега, новые сине-зеленые кроссовки, непродуваемая куртка. В карман он сунул черные же перчатки и спортивную шапочку. Посмотрел на себя в зеркало. Его суровые черты лица выглядели выразительными.

Тихие улочки района Така-Тёёле еще не проснулись. Эмиль шел по набережной, пока не нашел, что искал.

Под застывшими кленами стоял микроавтобус «Хёндэ» сантехнической фирмы со штрафным талоном на стекле. Вероятно, припарковавшему его водителю улица показалась на тот момент идеальной. Она и сейчас была идеальной, как и возраст автомобиля – никаких новых противоугонок. Эмиль открыл дверь, сломал замок зажигания и уже через четыре минуты ехал по центральной улице.

Он направлялся на север, проехал мимо заправочной станции, теперь принадлежавшей одной русской нефтяной компании. Посмотрел налево: залив Пикку-Хуопалахти, совершенно новый городской район там, где раньше были пустырь, свалки, авторазборки… Эмиль помнил эти раздолбанные покосившиеся склады и неофициальное название района – «Стокманн для бедных».

Эмоции были противоречивыми, но его успокаивало то, что он идет на работу, было даже приятно. Работа уже давным-давно стала для него синонимом жизни. И наоборот. Работа была для него всем. Работа постоянно напоминала ему о том, кто он, что он и где он. Работа спасала его от безумия. Работа была для него первоосновой всего даже в ситуациях, когда одиночество раз за разом било его исподтишка под дых.

Он думал о сыне, о той встрече. Ему хотелось предложить встретиться повторно.

Вот опять новый перекресток: все в этой непривычной схеме рождало ощущение потерянности в родном городе. Он надавил на газ – за окном замелькали знакомые дома – и скоро успокоился. Справа – темнота Центрального парка, слева, огни района Южная Хаага, а следом и Северная Хаага с ее высотками. Он выехал на первую кольцевую и направился на восток. Нужно было проехать всего пару километров.

Район Западная Пакила даже в темноте выглядел зажиточным. Он еще помнил, как здесь на нарезанных после войны участках по двадцать соток была совершенно обычная застройка – однотипные «дома фронтовиков», выстроенные после войны, и современные, но одноэтажные «таунхаусы» (так их, кажется, сегодня называют). А теперь от былого простора не осталось и следа: некогда большие участки уже разделены наполовину, а то и натрое, и на каждом клочке земли возвышаются каменные дома один другого помпезней, каждый из которых выглядит как экстатическое слияние музея современного искусства и посольства какой-нибудь банановой республики.

Он ехал так, как если бы возвращался домой. Точнее, не домой – здесь не мог жить ни один сантехник – а как если бы он ехал по срочному вызову по адресу, где у жильцов потек кран или засорилась канализация.

Дом стоял в самом конце переулка, на скале. Перед выездом он посмотрел в Интернете, как дом вписан в окружающий ландшафт, так что знал, что этот довольно новый дом выглядит как укрепленная крепость, вознесшаяся над соседними домами. Он проехал сотню метров и припарковался у края тротуара.

Буржуазия спит спокойно.

Где это было? То ли в песне, то ли в пьесе, навеянной чем-то русским? Ладно, фраза удачно отражала атмосферу раннего утра района Западная Пакила. Стояла такая тишина, что ему были слышны нюансы собственного дыхания.

Он не мог оставаться в машине, здесь такая могла привлечь к себе внимание.

Он вспомнил расположение зеленой зоны, вспомнил, где по ней проходила беговая дорожка. Поехал дальше до перекрестка и не увидел там знакомой с молодости забегаловки.

Парковка находилась напротив кладбища. Других машин не было. Он достал фотографию из кармана и изучал ее пару минут: теперь он узнал бы человека на ней, где бы того ни увидел – под любым углом.

Времени – шесть. Он вышел из машины. Новые кроссовки беззвучно встали в снег. Он поднялся на горку и без труда нашел беговую дорожку. Из информации, взятой из страницы мужчины в «Фейсбуке», Эмиль знал, что тот бегает по парку против часовой стрелки. Побежал. Он вообще любил долгие пробежки, в них главное, чтобы ноги нашли свой ритм.

Дорожка шла вниз, немного в сторону и затем прямо. Дальше начинался длинный петляющий подъем – все, как Эмиль любил. Такие места как нельзя лучше подходят для дела: видимость метров двадцать в обе стороны, вокруг только лес, скалы и ни души. И собачников в такое время здесь не встретишь, разве что страстных бегунов.

Сквозь зимние ели и березняк Эмиль заметил фигуру. Посмотрел на часы. Первый километр за пять минут. Когда мужчина выбежал на один с ним отрезок, Эмиль тут же узнал его: пятьдесят лет, сто восемьдесят пять сантиметров, тяжелый подбородок, острый нос, голубые глаза, которые он только что видел на снимке.

Эмиль осмотрелся – никого. Он сбавил темп, перенес вес на подушечки стоп и расслабил руки.

Мужчина бежал неторопливо, было видно, что не впервые по этому маршруту. Они сближались. Эмиль услышал дыхание мужчины и свое, уже нашедшее нужный ритм.

Когда между ними оставалась всего пара метров, Эмиль сконцентрировал всю свою силу, чтобы сделать всего одно движение: шагнул в сторону, перенес тяжесть навстречу объекту и поднял руку в момент, когда крепкий, уверенный шаг бегущего перешел в стадию толчка.

Он сделал захват. Встретились две противонаправленные силы.

Вес тела Эмиля, сила его руки и пальцев сошлись в одном мгновенном движении. Обе ноги мужчины взлетели в воздух. Послышался хруст. Шея сломалась. Тело свалилось на землю, словно пустой мешок.

Эмиль продолжил бег.

15

Спать не хотелось. Не хотелось и не получалось. Кошмары сделали сон таким же утомительным, как и бодрствование. Да и не терпелось: сын открыл новую дверь – так он воспринимал встречу с ним. Дверь, что была закрыта тридцать лет, приоткрылась, и свет по ту сторону принес тепло и беспокойство. Как быть дальше? Он должен был признаться себе, что раньше никогда не оказывался в подобных ситуациях, так как много лет назад решил, что не будет привязываться ни к кому и ни к чему. На долгие годы его ближним кругом стали те, чье убийство он планировал, и если это не одиночество, то что это?

Встреча с сыном озвучила в нем то, о чем он тайно – в тайне даже от себя самого – мечтал. Шанс.

Сначала он глубоко и основательно ненавидел себя. Затем со временем придал случившемуся куда более удобоваримые рамки: они поступили так, как могли и в соответствии со своими представлениями молодости, и он совершил то, что должен был совершить. Он стремился к тому же, к чему и все остальные: стремился выжить.

Он сидел на кухне и смотрел в окно. Сколь мало требуется для рождения дня, сколь неизбежен факт рождения света и наступления нового утра! Деревья выступают из тьмы, обрастают вдруг новыми ветвями, начинают расти ввысь и в стороны. Сначала у деревьев ты видишь только самые толстые ветви, похожие на воздетые к небу руки, затем возникают те, что тоньше, пока, наконец, даже самая нежная верхушка явственно не прорисовывается на фоне бледной ткани утра.

Сколько еще раз ему отведено вот так вот наблюдать за рождением нового утра? Имеет ли это значение? Ведь все зависит от того, как ты принимаешь даруемые тебе дни, какое наполнение им даешь.

Он сидел за столом и пил кофе с бутербродом. С библиотекой произошло то же самое, что и с деревьями, ее окружающими: понемногу ее раздевали и одевали. Сначала мрак был приподнят над нею, затем она приобрела свои формы с углами и выступами, наполнившись светом, став легкой и объемной.

Кто знает, такое может произойти и с ним. Кстати, эта мысль показалась ему сначала смелой, слишком смелой. Невозможной. Но, поселившись и пустив ростки, мысль уже не отпускала, как они обычно и поступают с нами. Что будет, если в его жизни появится хоть немного света, как сегодня, и пелена спадет?

Он вернулся в Хельсинки и встретился с сыном. Быть может, в этом сокрыто обещание новой жизни? Ему стоит оставить свою работу и найти что-то другое? Он не знал, что именно. А потом понял.

16

Элла и Паулина пришли на кухню одновременно. Я собрал документы в стопку, чтобы мы могли уместиться за столом. Наша семья из трех человек – еще некоторое время назад такая счастливая. Паулина сразу же увидела здоровенный отек у меня на лице и синеву под глазом. Конечно, она заметила и то, что ночь я провел на кухне, и предполагала, что на то были веские причины. Она приготовила себе и Элле завтрак. Я вызвался сварить кофе. Мы сидели за столом и ели. Листая страницы утренней газеты, Паулина сказала, что сама отведет Эллу в сад, а я мог бы забрать ее оттуда. Элла болтала о своем. Мы реагировали, восхищались ее забинтованной ручкой – Элла то и дело ее показывала. Я думал о том, ощущает ли Элла напряжение в отношениях отца и матери. Она управилась с едой, мы отпустили ее поиграть. Как только Элла ушла, Паулина посмотрела на меня со своей стороны стола.

– Что это?

– Ходил за посылкой, – ответил я, кивнув в направлении стопки бумаг, которая, казалось, выросла на глазах.

Паулина даже не посмотрела на них.

– Я говорю про твой вид.

Потрогал больное лицо.

– Даже не знаю, как сказать.

– Вероятно, это связано с тем, что ты сейчас расследуешь?

Мне не хотелось продолжать разговор. Случившееся вдруг предстало неправильным, ну если и не неправильным, то таким, чего, наверное, не должно было случиться.

– Виделся вчера с отцом.

Паулина выпустила страницу из рук: экономический раздел сделал передо мной красивый реверанс.

– Что прости?

– Столкнулись в продуктовом. Зашли выпить пива.

– Ты и твой отец?

– Именно.

– Тот, что оставил вас, когда тебе не было и двух лет?

– Точнее, не было и года.

– Ладно, пусть так. Так о чем…

– Посидели в баре. Он выходит на пенсию и возвращается в Хельсинки. Жил в Берлине. Выглядит так же, как и на всех фотографиях, только немного состарившимся и – больше морщин.

– А ты спросил, почему…

– Почему ушел, почему вернулся? Спросил. На первый вопрос он не ответил, на второй – да. Он сказал, что вернулся потому, что мне теперь тридцать.

– Как это…

– Ему было столько же, когда он оста… уехал из Хельсинки.

Паулина хотела было что-то сказать, но повернулась и встала из-за стола. Отнесла чашку в мойку, затем сделала то же самое с тарелкой и стаканом Эллы и вытерла стол.

На часах – девять утра. Паулина и Элла ушли. Я посмотрел на вновь разложенные на столе бумаги. Вот еще одна пачка. Из разряда «разное»: рваные блокноты, несколько конвертов. Взял один. Внутри был компакт-диск, на вкладыше запись фломастером ФМ/СОВЕТ/ДАТА? Больше ничего. Сходил за проигрывателем, подсоединил его к компьютеру. Несколько щелчков мышью. Начало не предвещало ничего интересного: бесконечная тишина. Потом разобрал звуки шагов, разговоры, в помещении появились люди – выдвигаются и придвигаются стулья, звуки имеют разную силу, а значит микрофон находился где-то в стороне. Стук ложечек о кофейные чашки похож на церковные колокола.

МУЖЧИНА 1: …если нет нормального кофе, обойдемся без него.

МУЖЧИНА 2: Есть чай.

МУЖЧИНА 1: Я не пью чай.

МУЖЧИНА 2: Выпей воды из-под крана.

МУЖЧИНА 1: Твою же мать!

МУЖЧИНА 3: Испе-е-ей чистой водицы-ы-ы.

МУЖЧИНА 1: Сука, иди ты…

МУЖЧИНА 3: Перейдем к делу… Если все обстоит так, как ты рассказал, насколько ситуация серьезна?

МУЖЧИНА 1: Насколько серьезна? Да пипец как серьезна. У нас всего несколько месяцев. Максимум.

МУЖЧИНА 4: И за это время… За это время мы попросту не успеем организовать никакого дополнительного финансирования так, чтобы не привлечь ненужного внимания.

МУЖЧИНА 2: О каком ненужном внимании ты говоришь? Разве не достаточно ненужного внимания уже от того, что мы просто сообщаем о наличии у нас такой проблемы?

МУЖЧИНА 1: Метод не работает должным образом. Точнее, он работает в теории, но не в Суомалахти.

У нас там и сульфиды, и ртуть, и свинец, и черт-те что, но только не никель, а его по идее мы должны добывать. Хранилища заполнены этим дерьмом, и если выглянуть на улицу, то особо улыбаться не приходится: то дождь, то снег как из дырки в небесах, и конца-края этому дерьму не видно.

Вы, мать вашу, только подумайте, какими дураками мы себя выставим, если признаемся публично, что не сумели спрогнозировать, что в Финляндии могут пойти снег и дождь. Нас журналюги загрызут до смерти.

МУЖЧИНА 2: Они сначала поднимают на щит, а потом втаптывают в грязь. Это все равно, что дать им ружье и попросить прицелиться в лоб.

МУЖЧИНА 1: Думаю, что относительно журналистов и методов их работы, мы все одного мнения. Возвращаясь…

МУЖЧИНА 4: У государства просить больше нельзя.

МУЖЧИНА 2: Почему же?

МУЖЧИНА 4: Нам тогда придется рассказать, как тут обстоят дела.

МУЖЧИНА 2: Так ведь и раньше не особо убедительно выглядело.

МУЖЧИНА 1: Нынче времена не те. Все любят гонца с доброй вестью, пускай даже если эта весть высосана из пальца. Мы должны были спасти всю, на хрен, Лапландию, а теперь у нас радиоактивные осадки, как после ядерного взрыва.

МУЖЧИНА 2: Атомная бомба действительно могла бы все решить.

МУЖЧИНА 3: Мне совершенно ясно, что используемый метод слишком накладен.

МУЖЧИНА 4: Я не специалист в технической стороне дела, но знаю, что переход на другой метод переработки потребует годы и таких инвестиций, каких у нас попросту нет. С экономической точки зрения, предлагаю придерживаться того, чем мы занимаемся, и следующие два-три года поискать выход из ситуации.

МУЖЧИНА 2: Два-три года!

МУЖЧИНА 4: Кто знает, все может случиться и быстрее, но вдруг к тому времени в Европе разразится война, никеля потребуется столько, сколько мы в состоянии производить, и цену мы сможем диктовать уже сами. Для нас начнутся тучные года, сегодняшняя же ситуация совершенно неприемлема. Это факт, который нам следует признать.

МУЖЧИНА 2: Есть ли хоть кто-то, кто этого не признает?

МУЖЧИНА 1: Смена курса – это не выход и не вариант. Черт подери, позволить информации утечь мы тоже не можем. Однако…

МУЖЧИНА 2: Слушаю.

МУЖЧИНА 3: Слушаю.

МУЖЧИНА 4: Я тоже.

МУЖЧИНА 1: Есть не слишком затратный вариант. Поддерживать способ добычи в его нынешнем виде стало слишком дорогим удовольствием, а значит, мы могли бы испытать другую тактику. Сколько мы можем отщипнуть от расходов на переработку, чтобы процесс, так сказать, работал? Сколько в процентах?

МУЖЧИНА 4: По грубым оценкам пятнадцать-двадцать процентов.

МУЖЧИНА 2: Это много, это уже не «отщипнуть», а «отрезать». Это требует…

МУЖЧИНА 1: Определенных мероприятий.

(тишина)

МУЖЧИНА 3: Поддерживаю.

МУЖЧИНА 1: Спасибо.

МУЖЧИНА 2: Если я правильно понимаю…

МУЖЧИНА 1: Мы просто воспользуемся географическим расположением рудника. Сделаем так, что вышеупомянутые пятнадцать-двадцать процентов просто исчезнут из статьи расходов, и мы опять станем прибыльно работающей компанией.

Все скажут спасибо, и никто ничего не заметит.

МУЖЧИНА 2: Мы этого никогда не обсуждали, такого решения никогда не было вынесено и мы не обладаем никакой информацией о данном совещании и этой дискуссии.

МУЖЧИНА 1, МУЖЧИНА 3, МУЖЧИНА 4: Разумеется, нет.

Запись окончилась. Я заметил, что стою посреди кухни. Уселся перед компьютером. Настало время поворошить в муравейнике.

Часть II. Свинец

БЛОГ

Янне Вуори, «Хельсингин Пяйвя»

Janne.vuori@helpai.fi

Twitter: @vuorijannehp

Что можно копать, о чем можно рассказать?

Не все то золото, что блестит: горная промышленность не обязательно сулит Финляндии спасение.

Как известно читателям нашего блога, он носит сугубо неофициальный характер, и это подразумевает наряду с размышлениями открытое высказывание мнений и аргументов, что отличает его от сводки новостей. Иными словами, здесь есть свобода слова.

В Финляндии на сегодня разрабатывается порядка пятидесяти рудников. На рассмотрении находится огромное количество новых заявок, а повсеместно раздаваемые структурами, защищающими свои интересы, обещания касательно разработки природных ресурсов и обеспечения занятости местного населения приобретают год от года все большие масштабы. И такое происходит, несмотря на то, что мир вокруг и земля под ногами более не могут терпеть подобных обещаний. Частично энтузиазм понятен: экономика страны на спаде, нового чуда «Нокиа» вряд ли можно ожидать, население стекается на юг Финляндии. Все проекты, связанные с открытием новых шахт и рудников, упирают именно на это. Есть мнение, что они принесут стране процветание и по причине своего географического положения работу в терзаемые жесточайшей безработицей регионы. Но насколько мы можем верить подобным спасителям?

Действительность куда менее прекрасна. Не секрет, что в Финляндии руды бедные, основная часть имеющихся рудников убыточна, причем чаще всего они находятся в иностранной собственности, что, конечно, отражается на конечной пользе, которую они приносят экономике Финляндии. Большая часть реализуемых проектов такова, что их эффект можно оценить как отрицательный. Это объясняется крупными начальными инвестициями и последующим воздействием на окружающую среду: вокруг рудников возводится инфраструктура – дороги, линии электропередач, железная дорога и прочее, – все это за счет средств налогоплательщиков, при том что возможная прибыль оказывается на счетах международных корпораций, как правило, в офшорах. Если уже это не звучит достаточно пугающе, то добавим, что, каким бы ни было разрабатываемое месторождение, само его наличие по своей сути является нагрузкой на природу. Всегда и всякий раз.

Насколько серьезна эта нагрузка? В каждом конкретном случае она определяется по-своему. Эксплуатация рудника загрязняет окружающую среду в большей или меньшей степени. В основном в большей. Это факт. Как и то, что закрытие добычи обходится дорого, а оплачиваем это опять-таки мы, налогоплательщики, но никак не горнодобывающая компания. Да и, кстати, улучшение ситуации с занятостью тоже весьма сомнительно: пятьдесят объектов по добыче полезных ископаемых и минералов в Финляндии обеспечивают работой едва ли пару тысяч человек по всей стране. Это столько же, сколько работает в магазине «Стокманн» в Хельсинки. Если бы политики действительно были заинтересованы в трудоустройстве населения, они обратили бы взгляды туда, где уже сейчас могли бы быть созданы новые рабочие места, но речь идет о политике, то есть о том, что кажется хорошим и мудрым, не являясь таковым по умолчанию. Разумеется, появление даже одного рабочего места в отдаленном регионе – это победа, но если стоимость его создания исчисляется миллионами, а потом еще и накладные сверху, то это не выглядит как разумные инвестиции.

Все вышесказанное вызывает все больше вопросов относительно общей привлекательности горнодобывающей отрасли в нашей стране. Зададимся вопросом: отчего же в стране, подобной Финляндии, с еще относительно чистой природой, нужно не мытьем, так катаньем заниматься ее загрязнением и не получать взамен ничего? Можно предположить, что если в будущем и возникнет недостаток чего-либо, то уж ни в коем случае ни золота, ни хрома, ни никеля, ни в особенности отходов производства. Будет ощущаться дефицит в незагрязненной почве, воде и воздухе. Все говорит о том, что это случится уже в ближайшие десятилетия.

В мире полно отходов и изувеченных уголков некогда девственной природы. Новейшие прогнозы говорят, что скоро на нашей планете появятся регионы, где и дышать-то будет небезопасно для здоровья. В такой ситуации стране, где предостаточно чистой воды и территорий, на которых сульфиды еще не портят никому жизнь и «хвосты» отстойников не уничтожили рек и озер, есть что дать нам всем. Поэтому о горнодобывающей отрасли нужно говорить вслух.

Я планирую в ближайшее время поглубже покопаться в месторождении никеля в Суомалахти и предполагаю (есть внутренние источники), что этот проект в полной мере является воплощением ситуации, когда главным достижением является кратковременное трудоустройство нескольких десятков человек и обогащение единиц, а фактическим итогом станет гигантский счет, выписанный на имя налогоплательщиков и нашей с вами природы. Но всего нам не спасти. Налоговые деньги испарятся в воздухе. Большая часть земель придет в полную негодность на десятилетия.

Пора спросить: «Почему?»

1

На другой стороне улицы двери в здание раскрывались и закрывались – жабры огромной серой рыбины, – люди входили и выходили, в основном, входили, всасывались в здание и исчезали. Он стоял под навесом, хотя снег уже перестал. Скоро – девять.

Наконец он увидел женщину – ее он мог бы узнать где угодно и когда угодно – и двинулся к ней.

Женщина посмотрела в его сторону, но взгляд не задержался. Да и ничего удивительного, подумал он, ведь прошло столько времени – отсчет начался с того момента, когда он совершил нечто, чего уже никогда не сделать несовершенным. Он пересек улицу и догнал женщину до того, как та вошла в двери.

– Леэна.

Женщина обернулась. По глазам было видно, что она сомневалась только секунду и потом узнала его.

– Эмиль, – сказала она.

И все же она не выглядела удивленной, но какой – этого Эмиль сказать не мог. Леэна посмотрела вокруг.

– Откуда ты…

– Я хотел с тобой встретиться. По имени нашел место работы. Подумал, что лучше прийти, чем пытаться звонить. Звонок не…

Мимо проехал автобус. Его грохот чуть было не свалил их – так близко они стояли около бордюра.

– Я виделся вчера с Янне. Хотел встретиться с тобой. Хотел…

Чего? Начать новую жизнь. Начать жизнь заново.

– …Я должен был увидеть тебя.

– Теперь ты меня увидел.

– Как у тебя дела? Как самочувствие?

– Все хорошо.

– Отлично. У меня тоже… Я возвращаюсь в Хельсинки.

Леэна остановилась. Посмотрела на него. Они стояли в западной части улицы Булеварди. Площадь Хиеталахдентори была завалена снегом.

Ее волосы были убраны под шапочку, но несколько выбившихся прядей свидетельствовали о том, что и она постарела. Ну да, конечно, она была все той же шатенкой, но серебро уже тронуло ее волосы. Лицо было таким знакомым – маленькое и узкое, кожа уже не была такой прозрачной, как когда-то, на щеках появились морщины, но она осталась все такой же очаровательной. И глаза. И этот взгляд, одновременно внимательный, изучающий и источающий свет.

Осторожность в движениях.

– Зачем мне это знать?

– Тридцать лет, Леэна, прости меня.

Слова сорвались, прежде чем он успел даже подумать. Все смешалось окончательно.

– Я был молод, не знал, как все может оказаться взаимосвязанным.

– Конечно, – ответила она.

Они смотрели друг на друга. Эмиль знал, чего он хочет.

– Я вовсе не держу зла, – быстро произнесла она.

– Это радует.

– Не знаю, что еще сказать. Мне нужно идти.

– Я вернулся, чтобы остаться.

Леэна задумалась на секунду.

– Мне пора.

– Можно, я позвоню как-нибудь?

Она остановилась.

– Зачем?

Потому что ты та, о ком я думал все эти годы.

– Мы могли бы поговорить.

Казалось, она сжалась. Перемена была небольшой, но заметной.

– Хочешь стать дедом?

Тон голоса был таков, что Эмилю не стоило и отвечать.

– Эмиль, тебя давно не было и многое переменилось. Даже не знаю, можешь ли ты вот так вот запросто записаться в дедушки.

Она выдержала паузу. Дыхание парило.

– Хотя, кто знает, могу ведь и ошибаться.

– Леэна…

Мимо прогремел грейдер, от его лязга о мостовую зазвенело в ушах. Эмиль увидел в ее глазах отблески фонарей. Потом она подняла руку на прощание и пошла. Эмиль вдохнул холодный воздух и ощутил во рту металлический привкус.

2

Кто-то сделал распечатку моего материала и оставил ее у меня на столе. В левой части моей фотографии было фломастером написано: «ПРАВДОРУБ». Окинул взглядом наш опенспейс, но никто не выразил желания признаться в авторстве шутки. Народ продолжал сидеть, уткнувшись в экраны, или болтать по телефону. Сходил за кофе и начал просматривать бумаги Лехтинена. Только подумал о том, с чего начать, как ноут издал сигнал: сообщение.

Уважаемый!

Надеюсь, что у вас там в вашем Хельсинки жизнь удалась на славу. Вы не перестаете радоваться нежнейшей пенке капучино и неустанно отстаиваете красно-зеленые ценности, закусывая их суши в милых сердцу стекляшках-офисах. Здесь на севере все не так просто: в основном сечет ледяной ветер, да и безработица под тридцать процентов. Периодически, особенно когда выпадает счастье обрести рабочее место в ста километрах от дома, нам приходится слушать речи столичных экологов-любителей, что все это, дескать, не есть правильно. Приходится выслушивать от подобных тебе привилегированных взбивателей органик-яиц, недовольно пищащих, когда им приходится целых две минуты ехать на работу на трамвае, что мы должны питаться одним духом родимых сосенок, запивая прозрачной водой из ручья.

Именно ты и твои бесхребетные друзья, любители травяных чаев, виноваты в том, что в этой стране все через одно место. Вот ты пишешь, что горная промышленность в Финляндии не рентабельна. Спрошу: а рентабельно ли содержать тебя? Не так и сложно было узнать, что ты, оказывается, получил уже целых три гранта на какие-то там мелкозернистые проектишки.

Вот я здесь никогда о тебе даже слыхом не слыхивал, то бишь не особенно рентабельны твои сочинения.

А чему тут удивляться? Если ты выплеснул их из того же куцего умишки, что и недавнюю статейку о рудниках, то ими, скорей всего, подтерли пару бритых задниц, прежде чем аккуратно сложить в контейнеры для утилизации отходов, которым вы там так слепо поклоняетесь.

Прежде всего, я просто охереваю от высокомерия тебе подобных. Вы же за всю свою жизнь ни разу нигде нормально не работали, зато каждодневно готовы строгать тексты о том, чем в Финляндии следует заниматься, как здесь следует мыслить и жить, кого обнимать и кому оказывать глубочайшее сочувствие.

Вы хоть задаетесь вопросом, почему вас столь глубоко презирают? Поди-ка, вряд ли вам такое приходило в ваши пустопорожние головы, ведь вам все некогда, у вас голова занята одними только гаджетами. Вы хоть понимаете, что вы-то и есть та самая проблема, которую вы хотите разрешить, с важным видом поправляя нацепленные на кончик носа очёчки? Нет, конечно.

Вы утверждаете, что защищаете природу, хотя заблудились в трех соснах. В течение одного дня вы громогласно вещаете об экологии, а потом бежите покупать новый айфон и тур выходного дня.

Вы клянетесь, что любите деревья и хотите видеть их перед окошком любимого кафе, хотя опознать способны разве что рождественскую елку, да и то, если она продается с соответствующей надписью.

(Вы еще и платите за нее втридорога, что, конечно, правильно, но это еще одно трагикомичное подтверждение вашей тотальной неосведомленности.) Вам кажется, что корень мирового зла в том, что другие люди жадные, что они расисты и мясоеды.

К счастью, справедливость восторжествует и вы утопните в дерьме. И я не говорю сейчас о крохотном количестве металлов, являющихся побочным продуктом деятельности одного-двух рудников. Вовсе нет!

Вы утопните в том самом дерьме, которым вы являетесь, в своем самодовольном щеконадувательстве, дефиците моральных принципов и бесконечном инцесте.

Еще скажу в завершение: от всего сердца добро пожаловать сюда на север, где ценится тяжелый труд. Кто знает, быть может, тебе понравится, и ты не захочешь уезжать.

Раймо Минккинен,

журналист, пенсионер

Суомалахти

В то утро письмо неизвестного мне Минккинена было самым содержательным. Те, что пришли потом, были более откровенными и, разумеется, анонимками. Если им верить, я был и ватником, и коммунякой, и депутатской соской, и петушнёй грёбаной, и нацпредателем, и законченным финнофобом, желтушным пожирателем конопли, выращенной в моих собственных испражнениях, и заслуживал быть побитым камнями или чтобы меня хорошенько вздрючили.

И ни одного письма со словами благодарности. Или констатацией нужности.

После обеда Хутрила пригласил меня к себе: разговаривали стоя, по обыкновению.

– Какие новости?

– Получил много откликов на последнюю запись в блоге, – начал я максимально быстро, чтобы Хутрила не успел прервать. – Хорошая подложка для будущего. Хотелось бы написать большой материал, правда, нужно будет поработать. Ни при каких условиях в завтрашний номер статья не пойдет.

– А почему она должна пойти в завтрашний номер?

– Я подумал, что ты позвал меня за этим.

– Нет. Может, назовешь имя источника?

Вопрос был в лоб, и он поступил от моего начальника. Тем не менее или из-за этого я ответил:

– Не могу раскрыть имени.

Хутрила поднял левую руку, положил ее поперек груди, а правую поднес к лицу и прижал к подбородку указательный палец.

– Откуда вдруг появились архивы Лехтинена?

– Забрал у его дочери.

– Не знал, что у него была дочь.

– Это же не было связано с работой, – ответил я, пожав плечами.

– Как тебе удалось?

Мы стояли напротив друг друга, глядя прямо в глаза.

– Знал что-то, что все знали.

– Не расскажешь?

– Нет.

Хутрила, не отрываясь, продолжал смотреть на меня.

– Предлагаю тебе общаться немного сдержанней.

– Извини, я не хотел.

– Я все еще твой шеф. Уже получил обратную связь?

Поворот оказался несколько неожиданным. Рассказал ему о полученных письмах. Рассказал, какого мнения были эти люди обо мне, о теме и о нашей газете.

– Звучит не так уж плохо, – отозвался Хутрила, опустил руки вниз и принял расслабленную позу. Это означало, что я свободен.

Прошел на свое место и прочитал пришедшие письма. Ничего существенно нового. За одним исключением. Посмотрел на часы, затем из окна.

Снег.

3

Мокрый снег и ветер с моря сносили на своем пути все живое. В Мустиккамаа не было ни малейшего признака жизни. На парковке стоял всего один автомобиль. Я подошел, открыл дверь и сел внутрь.

– Телефон, – сказала Марьо Харьюкангас.

Вытащил телефон и показал его. Этого оказалось мало: она взяла телефон и сунула его в перчаточницу. Харьюкангас была не в духе.

– Есть еще устройства?

Покачал головой.

– Можно, я проверю…

Харьюкангас пощупала карманы куртки и брюк.

– Пойдем.

Мы вышли из машины. Казалось, она уже выбрала маршрут заранее. Я шел рядом с нею между футбольными и теннисными площадками, укрытыми зимним покрывалом.

– Насколько я понимаю, вы прочитали статью.

Шли довольно быстро, снег заметало за шиворот.

– В статье была одна непростительная для профессионала ошибка, – сказала Харьюкангас.

– Вы имеете в виду упоминание инсайдерской информации?

Я не сказал, почему, на мой взгляд, это было необходимо: хотелось вызывать реакцию у причастных ко всей истории. У Харьюкангас оставалась открытой только пара десятков сантиметров живой материи между воротом и шапочкой – глаза, нос и рот.

– Слишком рано, – сказала она. – Материал появился слишком рано. Но это еще не все. Куда серьезней то, что ваш шеф, скорей всего, поинтересовался, кто был ваш источник.

Я ничего не ответил.

– То есть угадала правильно.

Она шагала, словно бежала – легко и упруго.

– Вы рассказали?

– Нет.

– Один раз я уже спрашивала и была разочарована. Спрошу еще раз: могу ли я доверять вам?

– Конечно.

– Не отвечайте слишком быстро. Это рождает недоверие.

Деревья без листьев, серый горизонт, набитый до отказа тяжелым, мокрым снегом.

– Запомните еще, – продолжила Харьюкангас, – если вы интерпретируете, то интерпретируйте правильно.

Мы оказались на южной оконечности острова и пошли вдоль берега в той его части, которая осталась в прошлый раз не пройденной. Харьюкангас явно хотелось выплеснуть свое разочарование, и я был уверен, что она совсем скоро дойдет до сути дела.

– Помните ли несчастный случай недельной давности, когда умер один из членов правления? – спросила она, когда мы начали подниматься в горку.

– Да.

– Мы потеряли еще одного члена высшего руководства – Алана Стилсона.

– Что случилось?

– Не знаю, точнее, знаю одну вещь: сначала все говорили о сердечном приступе, но криминальная полиция видит связь между смертью Стилсона и несчастным случаем с Кармио. Тот уже не производит впечатление такового.

Я сделал глубокий вздох.

– Если криминальная полиция…

– Именно, – вставила она.

– Надо все выяснить, – сказал я.

– Надеюсь.

– У вас есть какие-нибудь предположения?

– Угрозы поступали регулярно и много лет подряд. Был даже момент, когда правление обсуждало их всерьез.

– Какого рода угрозы?

– Расправы.

– Скорее, я имею в виду, кто или что угрожало вам?

– Думаю, наиболее серьезные угрозы были связаны с экологией. Мне тоже угрожали в духе: «Если продолжите уничтожать природу, мы уничтожим вас».

– Вам удалось хоть кого-нибудь вывести на чистую воду?

– Нет, – ответила Харьюкангас, но тут же поправилась: – Как-то нам сообщили название группы: «Черное крыло», уж не помню, оба слова с заглавной или только одно. Название ничего не значит, его нет ни в одном реестре, оно никому не известно.

Мы поднялись на гору, вышли к теннисным кортам. За ними виднелась парковка, на ней – одиноко стоящая «Шкода Октавиа».

– Телефон отдам, – сказала она, не глядя в мою сторону, – а вот довозить не буду, это надо еще заслужить.

Работал до половины десятого. Обзвонил всех журналистов газеты, пытаясь и так и эдак выяснить имя и номер телефона кого-нибудь из криминальной полиции, кто мог бы хоть немного пролить свет. Каждый, с кем я общался, сразу чуял, что это неспроста. Наконец дали номер.

Старший констебль убойного отдела Халонен сразу же перевел разговор на меня: откуда такая мысль, когда и чего, кто посоветовал связаться с ним? Пока разговор не перешел в полноценный допрос, я решил его закончить. В конце знал не больше, чем в начале.

Часть бумаг Лехтинена была в коробке у меня под столом. Основную массу хранил дома на кухне в нижнем шкафу. Я взял первую попавшуюся стопку, начал перелистывать. Понял, что слишком устал.

Пожелал Похьянхеймо и Ханникайнену – они еще оставались в редакции – поскорей вернуться домой к семьям. Прошел пару сотен метров по морозу и под снегом до станции метро. Под козырьком цыгане-побирушки в ободранной одежде заедали свое несчастье дешевой булкой из «Макдоналдса». Несколько на редкость молодых наркоманов в модных кроссовках и джинсах, с фирменными рюкзаками пререкались друг с другом, спрятавшись под уродливым стеклянным входом в подземку. В гордом одиночестве спустился по эскалатору. Когда подъехал поезд, я сообразил, что от Паулины не получил за день ни весточки. На станции «Херттониеми» пересел на автобус и начал петлять по темным улочкам в сторону дома.

Ничто не указывало на то, что домой возвращается журналист-герой.

Нашел Паулину на кухне.

– Как Элла?

– Хорошо, – ответила она, стуча по клавиатуре.

– Ты прочитала статью?

– Не успела еще. Мне пришлось в жуткой спешке готовить ей завтрак сразу же после того, как я перебинтовала Элле руку.

Мы посмотрели друг на друга. Не слишком ласково. Достал из холодильника пакет черничного киселя, налил стакан и уселся напротив Паулины. Она оторвала глаза от экрана, стянула резинку с хвоста и, качнув головой, разметала волосы.

– Мы спешили, – сказала Паулина. – Вообще-то тебе стоило хотя бы предупредить, что ты уйдешь так рано. У меня чуть все не пошло наперекосяк – мне нужно было успеть на собеседование.

– На собеседование? – спросил я и тут же понял, что сглупил.

– Ты не помнишь.

Я не помнил, а сейчас вспомнил. Собеседование с потенциальным работодателем, Паулина же так волновалась по этому поводу много недель подряд.

– Слушай, извини, – включился я. – Это мое…

– Вот именно – твое.

– Все так быстро.

– Для тебя.

На дне стакана оставалась еще капелька киселя – точно свернувшаяся кровь. Не знаю, почему именно такая ассоциация.

– Ты, все ты, все ты…

Я просто разбит от усталости. Уже поздно. Я совершил ошибку, и теперь это гложет, кроме всего прочего. Паулина резким движением завязала хвост.

– Как прошло собеседование? – попытался было я.

– Иди ты на хрен, – произнесла Паулина тихим голосом, но так, что сомнений не оставалось.

Она откинулась на стуле и скрестила руки на груди: такого взгляда, как сейчас, я никогда не ощущал.

– Ладно, но учти, это не я прекратил попытки, – сказал я.

– Какие еще попытки? Домогаться меня? Так ведь ты и это прекратил!

– Были причины, – бросил я слишком поспешно. Слова шлепнулись об стол, оставив на нем безобразный след необдуманного поступка.

– Буду знать. Но жалеть мне особо не о чем.

– Еще что скажешь?

Паулина пожала плечами.

– Вдобавок к тому, что ты в постели так себе? Еще пара моментов: твое дыхание воняет гнилой капустой и тухлой рыбой. С тобой нельзя и минуты поговорить без того, чтобы ты не переключился на себя и свои достижения, которых, кстати сказать, куда меньше, чем тебе кажется.

– Тогда какого же хрена ты со мной живешь?

– Спросим иначе: какого хрена ты здесь живешь? Тебя же не интересует никто, кроме себя, любимого. Твой ребенок повреждает руку, у твоей женщины самое главное собеседование в жизни, нужно решить, кто отведет дочь в сад и кто заберет, – практические вопросы. Тебе же все это не интересно.

– Интересно, но…

– И ведь, но. И поэтому, но. Кстати, но. Если только, но, но, но.

– Твою мать! – рыкнул я, нервно двинув стаканом. Кисель нарисовал кровавую черту. – С меня хватит.

– Вот именно. Будешь спать в гостиной.

Я не собирался спать в гостиной. Пошел в прихожую, оделся, закинул сумку и хлопнул дверью. Пошел на автобусную остановку и просмотрел расписание. Прогулялся до следующей. Шел редкий снег большими хлопьями, мороз отполировал дорогу. Подошел автобус, я доехал на нем до редакции. Ханникайнен все еще работал. Он поднял голову, но вряд ли увидел меня по-настоящему.

Я включил компьютер, хоть знал, что незачем: ни писать, ни думать уже не получалось. Выключил, пошел на улицу в сторону центра. Перед Длинным мостом спросил себя, куда иду. Ответить не смог. Главное – идти, куда иду. Свернул и пошел по набережной. Снег летел прямо в море и исчезал в волнах. Деревья стояли голые, словно окаменевшие. На другой стороне залива Мусталахти – мрачная темнота парка Кайсаниеми, а над ним – городские огни, холодный и чистый ночной воздух. Впереди виднелась оконечность острова Силтасаари, до нее оставалось несколько десятков метров.

Это было одним из моих излюбленных мест, мое тайное место посреди городского шума. Если стоять спиной к каменным домам столетней давности и смотреть в сторону залива на район Тёёле на другом берегу, можно вообразить себя находящимся на острове. Я перешел дорогу и вышел на берег, где деревья нависали над морем. Голоса города доносились сюда совсем приглушенными. Посмотрел на небо. Снежинки кольнули холодом лицо и тут же растворились. Стоял, пока холод не заставил пойти дальше. Вышел на дорогу, свернул на повороте и увидел приближающегося ко мне широкоплечего мужчину. В нем было что-то знакомое. Повернулся обратно. Дошел до развилки, выбрал влево и увидел огни Хаканиеми. Это успокоило – я не был в мире один, но подумал, что, пожалуй, ощутил некоторое беспокойство.

Шел по направлению к огням, прочь от одиночества залива. Увидел вдалеке впереди на повороте к Круглому дому очертания все того же мужчины – образ, как будто знакомый, но не настолько, чтобы идентифицировать его. Вышел на угол улицы Саариниеменкату.

Улица пересекала одноименный мыс поперек, выходя с обеих сторон на небольшие заливы. На другой стороне улицы я увидел фигуру, которая была только что на оконечности мыса. В животе похолодело, перехватило дыхание. Она вдруг пошла по направлению ко мне, и тут я вспомнил, где я ее видел: в Суомалахти, у ворот, с остатками гамбургера в бороде. Сделал поворот на несколько градусов, перешел улицу, ощущая сердце уже под кадыком, еще пара шагов и – бар «Рюмочка».

В «Рюмочке» стоял плотный дух человеческих тел и утешения, зал был почти полон. Подошел к стойке и залпом выпил ноль пять пива и придавил его полтинником, любезно предложенным добрым барменом. Попытался объяснить себе, что произошло: либо я сошел с ума, либо за мной следят; если за мной следят, то где те, кто за мной следит сейчас? Если же я сошел с ума… Второе пиво было вкуснее первого. Бывает и так.

Нашел место на другой половине, прямо напротив сцены. Незнакомый мне дуэт двух гитаристов исполнял акустическую версию одного слезливого хита. Один из них пел на английском о том, как женщина бросила его и унесла с собой его любимую сковороду – кантри, ясное дело. Быстро осушил бокал и сходил за третьим. Пиво становится тем вкуснее, чем быстрее оно выпивается. Знал, что такая жажда не обойдется без последствий, но что с того? За мной следят, я на пороге разрыва с женщиной. Да пошло оно все к такой-то бабушке! Сделал еще один глоток и услышал у себя за спиной:

– Пришел послушать музыку?

4

Книга называлась «Люди-чудовища», это должно было немного развеять. Эмиль нашел ее в одной букинистической лавочке неподалеку от центра Хельсинки.

Он прочитал:

«Императрица Ливия отравила потенциальных соперников своего сына, а в завершение и своего мужа – Октавиана Августа. Сыновья не прибыли на похороны Ливии.

Солдаты Василия II Болгаробойца ослепили пятнадцать тысяч пленников-болгар. Их отпустили на свободу, оставив в каждой сотне по одному поводырю с одним глазом.

Андроник I Комнин приказал задушить правящего императора тетивой от лука и женился на вдове одиннадцати лет от роду. Самому ему на тот момент было шестьдесят пять лет. Когда Андроник был свергнут, толпа привязала его к деревянному блоку, бороду выщипали волос за волосом, руки отрубили секирой, выдернули зубы и выковыряли глаза.

Жиль де Ре замучил, изнасиловал и убил две сотни мальчиков и девочек. В своей пыточной он подвешивал их к потолку и привязывал к полу. Он насиловал их и выпускал внутренности. Самые красивые из отрубленных голов он оставлял себе, чтобы впоследствии насладиться их видом.

Томас де Торквемада, первый великий инквизитор объявил всех еретиков и в особенности евреев смертельной опасностью для духа Испании. Он отправил на костер более двух тысяч человек и конфисковал в свою пользу имущество и владения всех, кто был замешан в богохульстве. Признания добывались пытками: вилка еретика, вонзаясь в плоть с двух сторон, лишала сна и приводила к безумию; железная груша ломала зубы и челюсть; дыбой разрывали суставы, а потом и отрывали части тела от туловища.

Указания Владимира Ленина 1918 года: «Повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев и кровопийц. Опубликовать их имена. Отнять у них весь хлеб. Назначить заложников – согласно вчерашней телеграмме. Сделать так, чтобы на сотни верст кругом народ видел, трепетал, знал, кричал: душат и задушат кровопийц-кулаков. Телеграфируйте получение и исполнение. Ваш Ленин».

Усташи хорватского фашиста Анте Павелича предоставляли выжившим после массовых казней и лагерей смерти две альтернативы: смерть или принятие католичества. Некоторым выпадало и то и то. В 1941 году несколько сотен сербов были загнаны в глинскую церковь для проведения процедуры обращения. Двери были заперты, а церковь сожжена.

Мао Цзедун: «Мы должны убивать. Мы считаем, что убивать – хорошо». В то время когда китайцы переживали страшнейший голод за всю свою историю, Мао продавал зерно за рубеж и покупал на вырученные деньги оружие. Умерли 38 миллионов человек. Мао избегал принимать ванну. Говорят, что по нему ползали черви.

Лаврентий Берия обожал пытать людей. Сталин любил Берию. Берия поговаривал: «Дайте мне человека на одну ночь, и я заставлю его признаться, что он – король Англии!» Берия наслаждался терзанием жертв. Он сдирал с них кожу, засовывал в рот змей, вырывал языки, глаза и уши. То, что он сначала делал со своими противниками, он повторял затем с их семьями.

Генрих Гиммлер был тщедушным ребенком, играл в шахматы и собирал почтовые марки. Гиммлер был докучливым и эффективным бюрократом: за несколько лет он организовал холокост, унесший жизни шести миллионов человек. У него был слабо выраженный подбородок, а на чердаке хранились предметы мебели и книги, сделанные из костей и кожи загубленных евреев.

Пол Пот решил воплотить в Камбодже коммунистическую утопию. Он начал отсчет времени с нуля и приказал вырвать с корнем все некоммунистическое. Газеты были закрыты, интеллигенция казнена. Понятие толковалось широко: люди со слабым зрением и носившие очки уничтожались как представители буржуазии. В итоге треть населения страны уничтожили ломами, кувалдами и топорами – солдаты должны были беречь патроны.

Иди Амин любил человечье мясо. Он заглядывал в морги и требовал, чтобы его оставили наедине с телами. Он приказывал развешивать тела на деревьях. Его носили в паланкине.

Саддам Хусейн изъявлял желание лично присутствовать при казни своих противников. Он использовал зарин против курдских детей. Его сыновья были психопатами. Все они любили пытки.

В честь Сапармурата Ниязова возвели четырнадцатиметровую позолоченную статую в самом центре Ашхабада, прямо напротив его дворца. Он переименовал дни недели и изобретал фантастические способы пыток. Например, на голову жертве надевали противогаз с заткнутыми отверстиями и наушники, через которые его заставляли слушать крики пытаемых родственников. За сутки статуя делала полный поворот вокруг своей оси.

Эмиль поднялся и посмотрел в окно. Мысль о том, что кто-то когда-то в истории кромсал людей на куски, вырывал им зубы, угонял их в рабство, избивал плетьми и батогами и пожирал человечину и продолжает поступать так же, не уменьшало его грехов, не представляла его в лучшем свете, не давала дополнительных очков относительно других, не позволяла забыть и не отпускала в небытие. Он оказывался частью кровавой эпопеи человеческих злодеяний, в которой одни отрывают руки у других, отрубают головы, бесконечно вторя бессмыслице и безумствам истории. И любой может сойти с ума и утратить надежду, если задумается об этом чуть дольше.

Что-то изменилось, ночь казалась другой: она больше не защищала. Он шел в ночи, словно на фоне кулис, и не находил выхода, чтобы растаять в темноте.

5

Полный бокал пива в одной руке, пачка серого «Бельмонт» – в другой. Маарит Лехтинен.

– Что? – искренне удивился я.

– Музыку, – повторила Маарит, махнув рукой в сторону сцены.

Я совершенно забыл про них, даже не слышал, что они играют.

– Да нет. Присаживайся. Впрочем, может, у тебя компания. Не настаиваю. А так, пожалуйста.

Слова вырвались немного неотесанными, но какими уж были. Прежде чем согласиться, Маарит как будто задумалась на секунду, затем села рядом, не глядя в мою сторону. Может, она не хотела терять из виду музыкантов, сменивших слезливую историю на разухабистую застольную песню.

Уверенность Маарит, пронизывающая голубизна ее глаз, экзотический абрис лица, ее оголенные плечи.

– Пьянствуешь в одиночестве?

– Надеюсь.

Она взглянула вопросительно.

– Ничего. Забудь. Чем занимаешься?

– Пришла послушать музыку. Знакомые ребята. Все в порядке?

Я жадно глотнул пива.

– Все отлично до гениальности.

– Читала твою статью. Коротенько написано.

– Больше пока ничего нет… Но будет и подлиннее.

– Нашел в отцовых бумагах, чего искал?

Посмотрел на Маарит.

– Там много чего любопытного.

– И все?

В тоне голоса было больше, чем в словах. Это заставило меня выпрямить спину.

– Позволь предложить тебе выпить.

Маарит кивнула в сторону своего бокала. Он был все еще полон.

– Спасибо, я пью по одному за раз.

Конечно. Закинулся еще одним полтинником.

– Когда ждать продолжения? – спросила она.

– Подожди секундочку.

Сходил к стойке, купил еще пива и водки. Поверхность в бокале Маарит никак не собиралась опускаться.

– У меня есть вопрос – можно?

– Конечно, – ответила она. – Отвечать ведь не обязательно.

– Насколько вы были с отцом близки?

Понял, что поднабрался. Понял, что разговариваю с Маарит как со старой знакомой, как если бы мы были по одну сторону границы. Понял, что это чувство возникло именно сейчас, когда хмель завертелся в голове. Одновременно с тем, как я потянулся за бокалом, Маарит посмотрела куда-то мимо меня и почти незаметно мотнула головой. Это должно было быть связано с моим вопросом. Уже собирался извиниться за него, но Маарит сказала:

– Честно говоря, не знаю. Мне не с кем сравнивать, ведь у меня только свой опыт. Да, мы общались, мы рассказывали друг другу, как идут дела, конечно, с оговорками, ведь есть вещи в жизни дочерей, о которых отец не хочет знать, и вещи в жизни отцов, о которых дочери не хотят знать, хотя они в той или иной степени известны всем.

– Ясно.

– Скажем так, у нас были кое-какие общие интересы. О них мы порой даже беседовали, только вот насколько это нас сблизило?

Отхлебнул из рюмки. Водка больше не обжигала горло, она казалась теперь просто мягкой и приятной. Посмотрел на Маарит.

– Наверное, сближает, – выдавил я и тут же добавил: – Сближает, точно.

– К чему такие вопросы?

Диван был мягким, алкоголь согревал, черты лица женщины становились все более знакомыми.

– Давеча встретил своего отца впервые за тридцать лет. Можно сказать, что мы не особенно были близки.

Маарит пригубила из бокала. Я заметил, что она смотрит внимательно, даже очень.

– Я его сразу узнал. Узнал, хотя не признал. Ну, поговорили немного. Так, о том о сём, о работе, где живем, есть ли семья. Даже не знаю, что я думаю обо всем этом.

– Столь продолжительных пауз мой отец не выдерживал, хотя и отсутствовал помногу и часто, но это, пожалуй, свойственно отцам вообще: отсутствовать.

Меня пробрала дрожь.

Элла, прости меня.

– Кто знает, – ответил я.

– Все мы не идеальны.

– Не могу припомнить ни одного такого.

Маарит улыбнулась. Впервые в ее улыбке было нечто адресованное именно мне, только мне, и взгляд ее глаз нес мне послание. Заметил, что бокал ее почти пуст.

– Что скажешь, если я принесу нам выпивки?

За вечер я еще много раз ходил к стойке. У нас явно срасталось и чем дальше, тем больше.

Болтали обо всем, раскрывали друг другу сердца. Перед закрытием вышли рука об руку на мороз. Сказал, что провожу ее домой. На душе было легко, ноги несли еще легче. Опьянение стало бодрым и крепким, вялости как не бывало. Казалось, что все в полном порядке, творятся великие дела: я докопался до самой сути и выстрою отношения с отцом, Паулина оттает – нужно время. Если за мной следят, то это объясняется моей удачей: за все нужно платить. Маарит… Ах, Маарит! Ее я обнимаю этим вечером своей рукой, ее заключаю в согревающие объятия, она станет моим добрым другом. Близким другом.

Мы опять стояли друг напротив друга – совсем немного – под начавшимся снегопадом и дышали. Было так тихо, что мне казалось, будто я слышу стук ее сердца. Мы следили за поднимающимся паром, наши губы встретились. Сладкий, горячий поцелуй настолько не соответствовал окружающей морозной пустоте и падающим на щеки снежинкам, что прекратить его казалось невозможным даже под угрозой прекращения дыхания. Наконец, когда мы разъединились, я отчего-то ощутил во рту вкус крови.

Уже в лифте мы расстегнули пуговицы. Лифт был того же года, что и дом: темно-коричневые стены и черный пол гулко грохотали, на каждом этаже лифт издавал приглушенный стон.

Шестой. Когда я с силой отодвинул стальную решетку лифта, она чуть не раздавила мне пальцы.

Повалились на пол в прихожей.

6

Сообщение состояло из двадцати одного слова. Их даже было меньше одного на каждый год отсутствия. И все же он ощутил, как время утрачивает тяжесть и смысл, и в ту секунду не мог бы даже сказать, в чем разница между днем и годом. Грудь задышала радостно, все тело наполнилось надеждой и похожей на молодость силой.

Здравствуй, Эмиль. Я подумала над твоими словами. Пожалуй, нам стоит встретиться. Я могу утром или вечером. Днем я на работе. Леэна

Эмиль сделал утреннюю зарядку. Размялся, стряхнув с души хаос ночи и снов. Впервые после долгого времени сготовил приличный завтрак: яичницу-глазунью, сочный жареный бекон, колбасу, замороженную чернику с йогуртом. И кофе, кофе, кофе.

Он сидел у окна и наблюдал за рождением нового утра.

7

День должен был стать кошмаром. Я лежал на спине. Голым. Без одеяла. Надо мной проносились разрозненные куски всего сказанного и сделанного ночью. Особенно сделанного. Обнаженная Маарит спала рядом. Наши тела были бледные, белые и раздетые. Настенные часы – большой серый циферблат с дергающимися, как палочки дирижера, стрелками – показывали без пяти девять. Полчаса назад Паулина отвела Эллу в садик. Я дышал через рот и тщетно пытался думать о чем-нибудь другом, кроме прыжка из высокого окна и падения на дарующий последнюю милость асфальт.

Это было не в первый раз, но это было в первый раз при Паулине. Не хотелось развивать эту мысль. Поднял себя в сидячее положение и потянулся за брюками. Оделся и встал. Упрямые часы показывали на одну минуту больше.

– Кофе в шкафу над кофеваркой.

Обернулся: Маарит не производила впечатление перепившей накануне.

– Если хочешь сварить.

Посмотрел на часы. Я уже опоздал туда, куда ни при каких условиях нельзя было опаздывать. Не то чтобы хотелось остаться, но и не считал, что это могло бы как-то ухудшить ситуацию.

Отмерил воды и кофе, состояние ухудшилось. Нет, то было не физическое, а душевное недомогание. Присел к маленькому прямоугольному столу. В иной ситуации, думаю, посчитал бы квартирку вполне так себе приличной на вид, комфортной и просторной: чуть больше тридцати светлых квадратов, покрытый лаком старый пол из сосновой доски, два высоких окна на стене и еще одно ромбовидное на противоположной. Высокие потолки. Квартира тоже высоко, отсюда виднелись застывшие в жести волны крыш соседних домов.

Кофеварка пыхтела у меня под ухом. Маарит поднялась, оделась в голубую футболку и пошла в туалет. Включил телефон и просмотрел заголовки новостей.

Никто больше не написал про Суомалахти.

Эта мысль не вызвала радости, хотя должна была, читать получалось с трудом. Похмелье – оно такое, если текст залипает в мозгах, начало предложений забывается, пока добираешься к концу.

– Есть что-то новое? – спросила Маарит.

Она стояла рядом и смотрела в мой телефон.

– Не то чтобы, – ответил я и погасил экран.

Она не двигалась, я посмотрел на нее. Она смотрела так, будто хотела сказать что-то, но отвернулась, достала из шкафа кружки, налила нам обоим и села по другую сторону стола. Я не вполне представлял себе, что наговорил вечером и ночью. Маарит кивнула в сторону телефона.

– Когда мы смогли бы почитать что-нибудь?

Сначала ее взгляд был прямой и вопросительный, затем в нем показалось сомнение.

– Я подумала, – сказала она быстро, – что все эти отцовские документы…

Отодвинул телефон в сторону, за локоть, словно пытаясь вернуть его на исходную позицию, отменить его, как и все то, что случилось за последние двенадцать часов. Одновременно понял кое-что.

Я как мой отец. Я пытаюсь вернуться к несуществующему. У него период составляет тридцать лет, у меня – несколько часов. Мы оба пытаемся отменить уже свершившееся, и никому из нас не будет сопутствовать удача. За сравнениями даже далеко ходить не стоит: мы оба вырыли себе яму.

– Если я ночью рассказывал о Суомалахти, то можешь забыть.

– Не рассказывал.

Маарит смотрела мимо меня. Молчали. Я выглянул в прихожую. Увидел джинсовую куртку и пуговицы. Вспомнил, что мне сказал держатель заправки: «Трое мужчин и женщина. Экологи».

– Может, ты хотела услышать?

Она повернула голову, но только чтобы посмотреть мне в глаза, и пожала плечами.

– Тема же важная.

– Насколько важная?

Она подвинулась на стуле. В движении сквозило какое-то нетерпение, что-то, что долго ждало выхода наружу.

– Все, что там происходит. Любой здравомыслящий человек понимает это.

– Понимает что?

– Что не существует устойчивой горнодобывающей промышленности. Она всегда неустойчива, такова ее суть. От начала и до конца. Когда добывается никель, добывается марганец, фосфор и чего только не добывается. И все это нужно куда-то сливать. Сотни квадратных километров земель, водоемы, миллионы кубометров подземных вод – все отравляется. А когда выработка прекращается, объект больше никогда не восстанавливается. Это истина и…

– Что?

Маарит повернулась ко мне. На ее лице вместо нетерпения появилась тень сожаления от случившегося эмоционального выплеска.

– Кто-то должен сделать что-нибудь, и хорошим началом мог бы стать некий материал, написанный неким журналистом.

Шелохнулась минутная стрелка, зашумел холодильник, внизу на улице шкрябали шипы проезжающих автомобилей.

– Можно я спрошу одну вещь?

– Я еще вчера тебе сказала, что спрашивать можно, но не знаю, отвечу ли.

– Ты бывала там, в Суомалахти?

– Я знаю, как там обстоят дела.

– О чем ты?

– Все о том. Я ознакомилась с вопросом, а иначе и не стала бы озвучивать его. Не забывай, чья я дочь. Я всегда вхожу в суть дела. И делаю это тщательно.

– Еще один вопрос: ты вчера случайно оказалась в баре?

Маарит допила кофе.

– Я пошла в душ. Мне на работу к десяти.

Скоро послышался звук льющейся воды. Ощутил себя не в своей тарелке. Сполоснул чашку, оделся и ушел.

8

Он хранил фотографию все эти годы. Она была выцветшей и обтрепавшейся по краям.

На снимке молодая семья ест мороженое около моста на остров Сеурасаари. Стоит жаркий день, только что выкрашенные белой краской поручни моста, яркая – 80-е были смертоубийством для моды – летняя одежда, шорты, футболки, годовалый мальчуган в коляске между папой и мамой: семья, выглядящая молодо и счастливо.

День, когда был сделан этот снимок, был одним из лучших дней в его жизни.

День, когда ему пришлось отказаться от людей на снимке, был самым ужасным днем его жизни.

Эмиль проверил оба телефона: один был тот, номер которого он дал сыну и матери сына, на него поступило одно-единственное сообщение и ни одного звонка. Случалось, Эмиль наблюдал со стороны за собой и видел одно страшное одиночество, а сверху – круг вокруг себя, внутрь которого он никого давно уже не допускал. Было не просто отказаться от невидимой защитной стены. Он взял телефон – тот, чей номер был известен только самым дорогим в его жизни людям, и набрал из двух номеров один. Раздались гудки и в трубке послышалось «алло».

9

Мне было одинаково сложно думать о еде и о позвонившем мне человеке как о моем отце. Фактом оставалось, что мне нужен был свежий воздух, а еще – каким бы безумством это ни казалось – взгляд стороннего человека. И если отец, отсутствовавший практически всю мою жизнь, не был сторонним человеком, то кем тогда.

Опять пошел снег. Выбрал маршрут через площадь – еще раз пройти мимо вчерашнего ресторана прямо сейчас было выше моих сил. Достал телефон и закоченевшими пальцами попытался набрать номер Паулины. Включился автоответчик. Не стал оставлять сообщения.

Прошел мимо Круглого дома, который в свое время возвели на месте красивых зданий в стиле модерн. Кстати, тому, кто считает 1960-е эпохой любви, стоит познакомиться с архитектурой Хельсинки, сравнить снесенное и возведенное, чтобы понять: десятилетие было временем глубочайшего духовного кризиса и невероятных материальных утрат.

Словно в доказательство этой мысли за зданием находилось любопытное сочетание давно закрытого гриль-киоска и подобия автозаправки – все эти углубления, выступы и скамейки вокруг служили местом притяжения для алкоголически настроенных персонажей: тут тебе и аптека рядышком, и винный магазин всего в тридцати метрах, их преодолеть способен даже самый набравшийся. На этом крохотном клочке с утра до самого позднего вечера не утихали страсти утраченной жизни под аккомпанемент пьяного рычания. Вот и сейчас. Мужик с подбитым глазом и без рубашки проклинал падающий с неба снег, а рядом с ним, стянув штаны, присела помочиться его подруга.

Я двинулся по улице Силтасааренкату и свернул налево. В здании на углу был тайский ресторанчик, где в обед было не протолкнуться. Отец сказал, что заказал там нам столик.

Почему именно сейчас? Почему именно сейчас, когда и без того все так сложно?

В детстве мне хотелось, чтобы отец вернулся. Помню, как придумывал тысячи объяснений его отсутствию, а мама только улыбалась вымученной улыбкой, а я все никак не отставал, и тогда ее лицо приобретало сначала жесткое выражение, а потом она начинала плакать. Позже я еще долго объяснял себе и про себя причины отсутствия родителя, пока эффект от них не стал вызывать во мне такие же эмоции, как и у мамы. А в какой-то момент я заметил, что уже давно не думаю обо всем этом. Куда оно ушло, каким образом – не знаю. Когда же я и сам стал отцом, вопрос стал вновь актуальным: я пообещал себе, что никогда не покину Эллу. Воспоминание об этом обещании лишь добавляло неприятный осадок в это и без того мерзкое и холодное утро. Я стряхнул снег с куртки и вошел в ресторан.

Отец сидел спиной к задней стене, повернувшись лицом ко входу. Он помахал рукой, я пересек зал в несколько шагов. В рукопожатии ощущалась сила, но оно не было чрезмерным. Еще при первой нашей встрече я обратил внимание на его манеру двигаться, на весь облик: в волосах – седина, которую считают стильным достоинством, взгляд, ждущий и прочитывающий все два раза, сначала видимое, затем скрытое; тело было поджарым, сидел он без принуждения. Скажем, было крайне сложно представить, что моему отцу уже шестьдесят.

– Ты выглядишь уставшим, – начал он после того, как мы заказали курицу с имбирем и кориандром и поросенка в соусе «чили». – Много работы?

– Да. Скорее, нет. Работы нормально, всего остального чересчур много. Или нет, не чересчур, но много.

Он ответил не сразу. Голос звучал мягко.

– Читал твой материал о руднике. Пожалуй, там есть над чем поработать.

– Можно и так сказать. Нужно постараться.

– Жду с интересом. Здорово, что ты вот так относишься к работе. Для меня работа всегда имела первоочередное значение.

Значила больше семьи.

– Надолго ли в наши края?

Вопрос брякнул для меня совершенно неожиданно и прозвучал агрессивно, как нападение. Взгляд отца (пожалуй, естественнее его называть отцом, а не Эмилем) оставался спокойным, образ – непоколебимым.

– Я подумываю о переезде обратно. Заметил, что тут хорошо. Все важные для меня люди тоже здесь.

– Тебе получится трудоустроиться? – спросил я и вздохнул с облегчением, услышав тон своего голоса. Он был спокойный, нейтральный.

– Все говорит о том, что получится.

– По профессии?

Отец сделал большой глоток.

– Позволь, я покажу тебе кое-что? – спросил он.

И прежде чем я успел что-то ответить, его рука скользнула в нагрудный карман, достала оттуда и положила на стол фотографию.

– Ты, мама и я.

Я смотрел на снимок, смотрел долго, не отрываясь, – мне никогда не приходилось видеть наших семейных фотографий. Фотография вмещает в себя так много. Кольнуло в сердце. Семья. Три человека. Что я сделал, что сделали мы оба. Мама часто возила меня в зоопарк Сеурасаари, у нас с собой была еда, летом мы проводили там много времени, и никогда это не выглядело как на этой фотографии. Тут же последовала тяжкая похмельная мысль: Элла вот так вот будет смотреть на фото своих родителей или на семейные снимки детства и думать, что я не пришел, меня не было. А где я был?

Официантка принесла заказ. Пар от горячего риса повис пеленой между нами.

– Отличный был день, – произнес отец. В его голосе мне послышалось то, о чем я думал тысячи раз до этого. – Один из самых прекрасных в жизни.

Заставил себя приступить к еде. Глотать становилось легче с каждым кусочком.

– У тебя как будто что-то на душе. Может, поговорим? – вдруг сказал он.

Посмотрел на него. В принципе мы были совершенно чужими людьми, но что-то в сидящем напротив казалось… Проглотил набранный на вилку горкой и смоченный в жгучем соусе рис. Мысль – простая в своей первозданности – пришла сама собой: «А кому сын может еще доверять, если не своему отцу?».

– Кажется, за мной ведется слежка, – сказал я. – Из-за моей работы.

– Да? – ответил он, не дрогнув лицом.

– Вчера поздно вечером, уходя с работы, я решил немного прогуляться. Подышать свежим воздухом и все такое. Ну, на работе были неприятности, да и дома не все в порядке. Пошел на Силтасаари…

– Красивое место, – улыбнулся отец. – Одно из моих самых любимых в Хельсинки.

Меня его неожиданная реплика несколько смутила, но появилось чувство защищенности.

– В общем, да. Побыл там какое-то время, а когда возвращался, то, как мне показалось, увидел того же человека, которого видел следящим за мной и раньше. А потом еще один раз…

– Как думаешь, почему он следит за тобой?

– Можно догадаться. Если это один и тот же человек, то все объясняется связью с неким Кари Лехтиненом.

– Кто он?

– Один журналист. Оставил после себя много любопытных документов, в частности по Суомалахти. А что, ты его знал?

– Нет, – ответил он через секунду.

– Лехтинен умер.

Отец посмотрел на меня.

– Ты остановился на том, что пошел обратно и опять увидел за собой того же типа. Что дальше?

– Испугался. Один раз мне уже прилетело с ноги. Спасся в кабаке.

– Вот почему у тебя сегодня похмелье?

Посмотрел на него. Улыбка была быстрой, но теплой.

– Дальше?

– Встретил старую знакомую.

– А те, что за тобой шли, что с ними?

– Понятия не имею.

– Но ты уверен, что они следили за тобой?

– А что еще я мог подумать? Те же, что и раньше.

Взгляд отца заострился, подбородок опустился, плечи поднялись – ничего существенного, всего какие-то миллиметры, но было заметно.

– То есть ты знаешь, кто они? – спросил он. Еще вниз на пол-октавы и голос зарычит.

– Возможно, это те же, что и на Суомалахти. На шахте. Я ездил туда с редакционным заданием. Взял короткое интервью у начальника службы безопасности.

Отец не сразу отреагировал. В ресторане стало не так шумно.

– Я рад, что ты мне рассказал, – произнес он тихо. – Можешь всегда на меня рассчитывать, если нужно поделиться.

Может, причиной было похмелье, или ссора с Паулиной, или Маарит, или вчерашний испуг, или долгое отсутствие отца, сидевшего напротив, или все вместе взятое, но я спросил: «Позволишь себя сфотографировать?»

Впервые на его лице возникла тень смущения и неуверенности. Возникла и тут же растворилась в осторожной улыбке.

– Конечно.

Я достал из кармана телефон, включил камеру. На экране появился человек, отсутствовавший тридцать лет. Нажал на спуск. Два раза.

Мы посмотрели друг на друга. Что-то произошло. Что-то еще, кроме факта фотографирования.

Если отец вдруг стал таким важным для меня, у которого отца даже не было… Подумал об Элле. Вернулся к еде. Нагрузил на вилку рис, мясо, овощи и соус – хотя бы здесь все сбалансировано. Отправил в рот. К счастью, отец уже убрал со стола фотографию. Решил, что заберу Эллу из садика, как только перепишу статью начисто. Еще есть время.

10

Снежинки были похожи на древесные стружки и таяли приятно на ладони. Он шел по южной стороне залива Тёёлёнлахти. Спешки не было, но ему с трудом удавалось сдерживаться, чтобы не побежать. Леэна закончит работать в пять, точнее, она, кажется, сказала, что уйдет в пять, а это уже другое. Они договорились встретиться в кафе на углу улицы Мусеокату. Леэна сказала, что там можно спокойно поговорить. Эмиль не сказал, что живет в Тёёлё, это вдруг показалось трудным.

Он не знал, что и подумать о только что услышанном от сына. Мальчик может быть в опасности.

Его инстинкты работали не как обычно. Он слишком приблизился к людям, которых всегда любил. Как говорят: «Иногда нужно отойти, чтобы увидеть». Он вспомнил густую лужайку парка Сибелиуса у себя под спиной, летний день много лет назад, молодые руки Леэны: она читает книгу, верхушки деревьев убегают ввысь.

Это было правдой.

Мы слепы в нашей любви.

11

Сначала лицо воспитательницы изобразило испуг, затем раздражение. Конечно, все было понятно: я был тем, кто сделал ошибку, а она просто сказала, как оно есть.

– Все в порядке, – сказал я, с трудом изображая подобие улыбки на лице. – Конечно, мы именно так и договорились. Паулина заберет Эллу. Да, точно.

Разумеется, мы ни о чем таком не договаривались. Я не дозвонился до Паулины, точнее, она не отвечала. Посылал сообщения – нулевой результат.

– Они ушли час назад.

Она выглядела утомленной. Тридцать пять лет, длинные русые волосы в хвосте, два шейных платка для тепла, зарплата чуть выше прожиточного минимума; ответственность за чужих детей; вечные родительские требования одно другого безумнее… Еще пара зим в ватных штанах, с нею случится выгорание и она поменяет профессию. Меня она запомнит как одного из сотен отцов, для которых важно все остальное, но только не собственный ребенок.

– Спасибо, – сказал я. – Много работы?

– Как обычно.

– Ну ладно. Увидимся утром.

Она ничего не ответила. Ушла.

Шагал домой, глотая разочарование: мне так хотелось забрать Эллу, я-то думал, что этим мог бы как-то компенсировать свое утреннее отсутствие. На часах было одна минута шестого.

В прихожей стряхнул снег с одежды. Снежинки не только выглядели, как огромные пауки, они даже отрывались с трудом. Из кухни слышался голосок Эллы. Она не бросилась встречать, хотя дверь хлопнула, вешалка стукнула и шлепнула на пол сумка.

По лицу Паулины было видно, что что-то стряслось, еще что-то, кроме того, что я отсутствовал ночью, не предупредив. На кухне пахло только что приготовленным ризотто. В принципе все на своих местах: папа, мама, дочь, теплая печь, вкусно пахнет. Уселся рядом с Эллой напротив Паулины и начал ждать еды.

– Как прошел день? – спросил я.

Паулина ничего не ответила. Положил немного салату к ризотто, налил воды в стакан. И когда я уже взялся за вилку и был готов отправить первую порцию в рот, Паулина взяла что-то с соседнего стула и придвинула ко мне. Конверт. Адресовано нам обоим. Имя Паулины написано первым. Посмотрел на Эллу – она сосредоточилась на еде. Паулина спросила, не хочет ли та добавки. Элла что-то ответила, не разобрал что. Положил вилку на тарелку, взял конверт, открыл его.

Две машинописные страницы. Письмо и рисунок. На рисунке была изображена семья – мужчина, женщина и ребенок, раздетые и изнасилованные. Мужчине было приделано мое лицо. Письмо было кратким и емким: если не прекращу, то неприятности, подобные этим, ждут меня и мою семью, особенно семью.

Убрал листки в конверт и положил его на стол. Доели ужин. Элла была счастлива в своем детском неведении.

12

Он пришел раньше условленного. В очередной раз. В кафе было два зала, первый – плюшки, пирожные и касса, во второй нужно было пройти через низкую дверь. Он был похож на старинный салон с кожаными креслами и витиеватыми изгибами люстр. Он сел за второй столик от окна спиной к стене и начал смотреть в окно на непрекращающийся снегопад, смягчавший жесткость бетона и стали, скрывавший грани мира.

Он сказал молодому официанту, что сделает заказ до того, как его… (попытался скрыть неловкость) как подойдет человек, которого он ждет. В ответ тот только улыбнулся. Он начал смотреть в окно. Сердце стучало. Он явно был не в себе. Нелепые слова, сомнения – небольшие вещи, в общем-то, но он знал, что всякая трещина поначалу всегда незаметна.

– Здравствуй, Эмиль.

Он поднялся, и внутренняя шаткость опять дала о себе знать: уверенности не было – следует ли обняться, поцеловаться или же просто пожать вежливо друг другу руку. Было ясно, что никто из них не знал, что нужно делать. Результат был смесью и того и другого: в теплом воздухе кафе раздались сухие поцелуи, руки осторожно приобняли другого за плечо, а рукопожатие было таким коротким, что ладони ощутили его, уже разъединившись.

Они сделали заказ. Леэна – кофе, он – чай, булочки-витушки – обоим.

– Вспомнил сегодня о том летнем дне в парке Сибелиуса. Ты мне читала.

Быстрая улыбка на ее губах. Вспомнила, пожалуй, и ее глаза, они всегда говорили больше, чем ее рот. Но что они говорили, этого Эмиль не мог понять – ни тогда, ни сейчас.

– Вспомнилось сегодня, когда обедали с Янне.

– Мило.

Эмиль пытался определить, что было в этом слове – ненависть ли, обида ли, равнодушие ли, но ничего особенного для себя не различил.

– Собственно, я ничуть не удивилась нашей встрече тогда, – добавила Леэна.

– Случайно…

– Я не имею в виду тот момент и то место. Имею в виду, что уже прошло достаточно времени, и всему свое время.

– Согласен.

– Ощутила это некоторое время назад вполне конкретным образом, когда получила пенсионный расчет. Есть такой документ, где перечислена вся твоя трудовая биография, выплаченные зарплаты и начисления.

– В курсе, – ответил Эмиль максимально правдоподобно. Он знал, что такие бумажки существуют, но ему просто никогда не приходилось такого видеть.

– Я даже села, чтобы не согнуться под весом того документа. Фигурально выражаясь.

– Ага.

– Не знаю, случалось ли с тобой такое, – сказала Леэна (тут Эмиль подумал, что хотел бы видеть это изящное лицо всю оставшуюся жизнь). – Что все твое прошлое вдруг попадает тебе в руки. Все, чем занимался, все, что происходило, – вот оно, и ты оказываешься словно в домике для кукол, во все окна которого можно смотреть, и скрыться невозможно.

В сознание Эмиля на секунду вернулись картины, всегда просыпающиеся от мельчайшего импульса: один выглядел удивленно – ему он выстрелил в лоб; у другого шея застыла от ужаса – он вскрыл ее ножом; третий рычал от ярости – его он выбросил с балкона.

– Случалось. Собственно, поэтому я и вернулся в Хельсинки.

– Я знаю. Я поняла это, когда мы встретились.

Эмиль посмотрел на Леэну. Они съели плюшки. Эмилю вдруг захотелось смочить палец, собрать им крошки с тарелки и облизать. Они немного поговорили о том, как вырос Хельсинки с того последнего раза, сколько в нем появилось всего нового. Эмиль подумал, что если Леэна ощущала хоть толику от переполнявшей его ностальгии, то ее душа тоже была печальна.

А потом они сидели молча, повернувшись к окну и смотря на улицу, где снег шел не переставая, хотя его было и без того много. Эмиль взглянул на женщину, которую однажды потерял.

– Мы не молоды, Леэна.

– Может, оно и к лучшему.

13

Конверт лежал перед нами на столике, телевизор молча показывал очередной американский сериал про детективов. Следствие вела женщина, которая выглядела как супермодель и которую остальная команда называла «патологоанатомом». С блеском на сочных губах и с глубоким вырезом патологоанатом-супермодель сообщала, что убийца совершил ошибку. Я выключил телевизор и посмотрел на Паулину. Она сдвинула колени в сторону, сняла очки, положила их на диван и начала протирать глаза.

– Паулина, – сказал я, кивая в сторону конверта, – не стоит воспринимать все это всерьез. Как бы сказать, глупый розыгрыш, что ли.

– Да откуда тебе знать? У тебя полголовы распухло от чьих-то глупых розыгрышей, а у Эллы рука в бинтах.

– Ну это же не связанные вещи! Тебе не стоит за меня беспокоиться.

– Я за тебя и не беспокоюсь.

Сидели молча.

– Мне вообще все равно, где ты был прошлой ночью, – вдруг взвилась она. – Не хочу слышать ни правды, ни лжи. Ни то ни другое не имеет ровным счетом никакого значения. Ты принес в дом что-то настолько неприятное, с чем я не собираюсь мириться. Речь не только о конверте.

– Есть вещи, о которых нужно рассказывать.

– Вероятно. При чем здесь только ты? Я понимаю еще, если бы ты был искренний друг природы, если бы передал материалы кому-нибудь, падкому до славы, и был бы доволен тем, что дело приобрело публичность. А ты сделал это ради собственной славы и репутации, ты захотел присвоить все себе.

Я ничего не ответил.

– Письмо стало для меня прозрением, – продолжила Паулина. – Наконец-то я осознала окончательно, в чем суть нынешней ситуации. Три года назад мы явно поспешили: моя беременность, покупка этой квартиры, когда мы толком даже не знали друг друга, рождение Эллы… Времени осмыслить все не было.

Я посмотрел на погасший экран телевизора. Казалось, что он смотрит обратно – черная дыра, готовая поглотить.

– Не знаю, о чем ты. Мы живем вместе, мы знаем друг друга.

– Мой размер обуви?

– Тридцать восьмой.

– Тридцать девятый. Где я работаю?

– Там… В конторе… Консультант по пиару.

– В какой из них?

– Корхонен и Кº.

– Там я работала раньше. Где я нашла новое место работы?

– Новое? Ты не рассказывала, хотя я и спрашивал. Поздравляю с новым местом.

– Какую музыку я люблю?

– Мы ходили на три концерта, как минимум, до рождения Эллы.

– Ходили на твои любимые группы. Что я люблю?

– Вообще или в частности?

– Что я люблю?

– Ты любишь Эллу.

Ее взгляд был холодным.

– У нас нет ничего общего.

Я вздохнул. Не важно, что дальше.

– Такое чувство, что все это было… Ошибкой и нелепостью, – сказала Паулина.

Посмотрел на нее.

– Ошибкой?

– Именно.

– Нелепостью?

– Да. Мне следовало сразу понять, что работа для тебя важнее всего. Поначалу это казалось таким славным, мол, хоть кто-то имеет призвание, отдается полностью работе. Знает, чего хочет. А потом оказывается, что всякий раз работа для тебя на первом месте, ты начинаешь ощущать опустошение, утрачиваешь интерес, в том числе и к тому, с кем живешь.

– Ты не можешь утверждать, что я не люблю Эллу.

– Ты до сих пор не заплатил за садик.

– Я просто забыл, потому что заселялся в мотель… ну, и так далее. Забыл.

– Я оплатила.

– Переведу тебе деньги на счет.

– Не об этом речь.

– Это всего лишь счет за детский сад!

– Это не всего лишь счет за детский сад, это – все. У тебя вся жизнь так.

На столе мой телефон издал сигнал. Наклонился немного, чтобы увидеть, от кого сообщение.

– Что и требовалось доказать, – сказала Паулина.

– Что?

– Мы же разговариваем. Ты ничего с собой поделать не можешь. А знаешь, отчего я не начала расспрашивать тебя о твоем отце? Потому что я все знаю. Он такой же, как и ты. Когда-то он думал и поступал ровно таким же образом.

– Не скажи, он производит впечатление…

– Другого? Ты производил такое же впечатление поначалу. А теперь он раскаялся и желает начать сначала, нет разве?

– Похоже на то.

Паулина покачала головой.

– Мне нечего сказать, разве что вот это: так больше продолжаться не может.

– Что ты имеешь в виду?

– То самое. Так больше продолжаться не может.

Она подняла конверт со стола, достала оттуда рисунок и швырнула его мне в лицо. Рисунок выглядел еще более омерзительным: убитая семья, повешенный ребенок.

– Паулина, ничего такого не может случиться. Это запугивание.

– Да какая, в конце концов, разница! Вот к чему мы пришли! Я не говорю только об этом – обо всем. Ты вполне можешь просить перевода в отдел кулинарии или кинокритики, да хоть куда, и отдельно подчеркнуть, что тебе надо почаще быть с дочкой.

– Но я же не могу все вот так вот бросить.

Ее лицо ничего не выражало. Она не была рассержена или возбуждена, как мне сначала показалось.

– Да я… – начал было, но не закончил.

Паулина сделала движение, чтобы встать с дивана.

– Поищу, – продолжил я, – поищу варианты.

Она подумала секунду.

– Я надеюсь, – сказала она, встала и ушла из комнаты.

14

Самая высокая жилая многоэтажка Финляндии возвышается у станции метро в районе Вуосаари. Эмиль знал, что в ней почти девяносто метров. Под вертолетной площадкой на крыше находилось двадцать четыре жилых этажа, два – под землей и еще один – под офисы и просторную парадную. Этаж № 26 был отведен под сауну и смотровую площадку – туда Эмиль и направлялся. Сауна была заказана на восемь часов.

Если Хельсинки стал другим за последние тридцать лет, то здесь изменения протекали экспоненциально. Застройка шестидесятых (сейчас она называется Старым Вуосаари – самое восточное на тот момент предместье) ссохлась в окружении нового гигантского жилого комплекса. Новый Вуосаари начали возводить в девяностые, и с тех пор причин для заморозки строительства не было ни разу.

Эмиль шел и прислушивался: иммигранты, языки, которыми он не владел и даже не слышал. Городской район внутри района – Ауринколахти. Жилые дома на берегу, дорогие квартиры с окнами на море, красивый променад. Ощущение, будто прогуливаешься на две тысячи километров южнее, если не учитывать минус десять градусов на термометре.

Морозный вечер, свежий воздух. Он решил хорошенько размяться, прошел полный круг – этого было достаточно. Полтора часа с Леэной оказались во много раз приятнее, чем он мог даже предположить. Общие воспоминания – да, они еще остались, но больше дня сегодняшнего: что с ним, что случилось с этим миром и с жизнью.

Снег падал ленивыми хлопьями. Он шел. Раз за разом он проигрывал все заново. Его способ войти в рабочее состояние – это как мантра, очищающая от всего стороннего. Он всегда срабатывает. Чего бы ты ни делал, самое главное – взяться за дело и сконцентрироваться только на нем. И нет обходных маневров. А начнешь искать варианты или сойдешь с выбранного пути, наделаешь ошибок.

Он смотрел на море, в черноту горизонта, вдыхая полной грудью, и пошел обратно. Получилось где-то полтора километра, это приблизительно, он не мог проверить по телефону. Тот остался в квартире – разумеется. Не в том смысле, что кто-то смог бы вычислить, что это его аппарат, а в том, что никогда ни в чем нельзя быть полностью уверенным: гаджеты рассказывают о нас все, в особенности где мы когда были.

Дом был похож на четырехугольный столб: сто метров белых стен – словно пятнадцать гигантских сахарных кубов, уложенных друг на друга.

Первая попытка войти в парадную не удалась.

Нет, его собственный расчет времени был верен, однако за пять метров до входной двери прохожий что-то случайно обронил и начал искать в каше из снега и гравия. Эмилю пришлось пройти мимо дальше, перейти дорогу, обойти по кольцу и убедиться, что все чисто. Он начал идти медленнее, пока не увидел то, что искал.

Напротив дома находился вход в мини-маркет. Оттуда вышла женщина и, судя по траектории движения и по покупкам, направилась в сторону дома. Она подошла к парадной, достала из кармана ключ, вставила его в замок, и тогда сбоку появился Эмиль и с решительным видом взялся за длинную ручку двери.

«Помогу немного», – сказал он мягким и вежливым голосом.

Женщина посмотрела на него и на секунду отпустила связку ключей. Эмиль открыл дверь и вернул ей ключи – другую связку. Женщина не заметила подмены – да кто такое даже будет ожидать обычным будним вечером, да еще от приятного на вид пожилого господина, – убрала ключи в карман и поспешила в лифт. Эмиль вошел следом, чип-картой вызвал лифт и, повернувшись к женщине, спросил: «Вам на какой?»

– Восьмой.

– У меня двенадцатый, – ответил он и нажал обе кнопки.

Оба молчали. Женщина вышла на своем этаже, Эмиль поднялся выше. Когда лифт остановился, он нажал на кнопку закрывания дверей и поехал на самый верхний этаж. Точно по графику. Как раз первый пар. Он вышел из лифта и прислушался. Дверь в сауну была слева. Он подошел к серой металлической двери и приложил чип-карту – замок приятно отщелкнулся, затем открыл дверь и снова прислушался. На каменку кинули воды.

Он оставил ботинки в предбаннике у двери – быстро, но без спешки. Он точно знал, сколько у него времени. Он знал, что, скорее всего, женщина успела заметить, что у нее чужие ключи и что она не может попасть в квартиру. Либо она позвонит в дверь и ее впустят внутрь, где пройдет еще несколько минут на констатацию факта и на принятие решения; если она живет одна или никого дома нет, у нее уйдет столько же времени на вызов слесаря из управляющей компании.

Эмиль услышал все правильно. Сауна, моечная, парилка – за дверью справа. Широкий балкон – слева. Поискав в Интернете название жилищного товарищества, он без труда нашел поэтажные планы здания, длинные пояснения поэтапного выполнения строительных работ со всеми расчетами, классификациями прочности бетона и степенями ветроустойчивости, но самое главное – сайт товарищества с возможностью бронирования места в сауне онлайн.

Он открыл дверь на балкон. Холодный ветер дул с Финского залива. Раздевалка наполнилась приятным прохладным воздухом. Эмиль надавил на ручку душевой – дверь пошла под собственным весом. Эмиль переместился на балкон, выбрал место в тени и начал ждать.

Он услышал, как стукнула дверь парной. Мокрые ступни прошлепали несколько шагов по кафельному полу моечной. Затем они остановились. Эмиль ждал. Мокрые ступни прошлепали через раздевалку и вышли на балкон. Мужчину можно было узнать и сзади. С полотенцем на бедрах, распространяя на морозном воздухе вокруг себя густой пар, русый мужчина прошел к переднему краю балкона.

Эмиль начал движение: мягкие толстые носки с резиновыми липучками на подошвах обеспечили мягкость и бесшумность шага.

В каждой профессии существует возможность достижения уровня, после которого все происходящее можно использовать себе во благо. Все можно превратить в энергию, в силу, ведущую вперед. Каждое движение – что бы его ни вызвало, каким бы ни был его изначальный вектор – можно использовать по назначению. Эта черта отличает истинного профессионала даже от самого страстного любителя. Профессионал видит энергию во всем, позволяя ей рождаться и течь, он использует ее для достижения цели.

Руки мужчины опускались на перила – Эмиль подмечал мельчайшее. Его последний шаг был тяжелым, но направление верным: наклон тела над перилами, перенос веса вперед. Эмилю нужно было просто продлить ход, придать переносу тяжести немного дополнительного усилия. Правая рука ухватилась за полотенце, левую руку он сунул мужчине в левую подмышку, чтобы поднять и не позволить тому повернуться.

Их движения пришлись на одно мгновение – как в танце, где тела двух умелых танцоров превращаются в одно и где один плюс один больше двух. Движения были мощными и синхронизированными, подъем и толчок были выполнены виртуозно: ноги мужчины оторвались от пола еще до того, как его мозг зафиксировал происходящее, но было поздно. Он преодолел барьер изящно, и только левая ступня печально стукнулась о сталь поручня, прежде чем исчезнуть в зимней ночи.

Эмиль вернулся в предбанник, надел ботинки, спустился на лифте на цокольный этаж, нашел выход и вышел на улицу.

Он бросил ключи в мусорный бак.

Только в метро он снял с рук перчатки.

15

Эмиль не спал уже несколько часов. Он сделал зарядку – утренняя гимнастика, как в старые добрые времена, плюс йога и тайцзи, – позавтракал, почитал книгу, а потом позвонил сын.

– Надеюсь, что смогу помочь, – сказал Эмиль, почувствовав в своем же голосе особенную настороженность. – Я не люблю давать советы, но свое мнение готов высказать, поделиться опытом, так сказать, если это уместно.

– Я вчера сказал, – продолжил сын, – ты в достаточной степени посторонний человек, а с другой стороны…

Кто он такой?

– Так или иначе, – сказал сын, обойдя тему. – Я в сложной ситуации. Вот подумал, что ты сможешь прокомментировать, ну с высоты своего жизненного опыта, и потом, вероятно, тебе приходилось в жизни принимать решения, имевшие последствия.

– Что-то стряслось? – спросил Эмиль.

– Нет, – ответил сын, а затем добавил вполголоса: – Пока нет.

Эмиль выдержал паузу.

– Ты же всегда был трудоголиком, – сказал сын.

– В общем, да.

– И работа для тебя всегда была важна.

– Очень важна.

– А если взглянуть назад, тебе когда-нибудь становилось жаль потраченного на работу времени и, если так можно сказать, всех этих жертв, принесенных на алтарь труда?

– Альтернатив я для себя не видел.

– Так я и подумал.

– Позволь спросить, о чем речь.

– О том, чем я занимаюсь:

Работа делает нас чем-то, но одновременно лишает нас чего-то. Мысль родилась спонтанно.

– Если бы ее не было, то что? – задал вопрос Эмиль.

– Чего не было бы?

– Работы.

– Не знаю, даже никогда не задумывался. Не могу представить себе жизни без нее. Без всего этого.

В горле запершило. Эмиль попытался проглотить ощущение.

– Один выбор порождает следующий, – сказал он. – Альтернативы исключаются одна за другой, и в конечном итоге занимаешься тем, чем занимаешься, и настолько хорошо, насколько это возможно.

С кем он разговаривает?

Его сын сидел молча.

– Как-то так, – начал он. – Пожалуй, мне надо идти.

Эмиль не успел ответить.

16

Неужели я действительно позвонил, чтобы спросить совета? Нет, не может быть. Наверное, я уже знал, как собирался дальше поступить. Поднялся на эскалаторе метро на улицу, прошел несколько сот метров до редакции. Светило солнце, город поднимался из снега, похожий на победителя в битве. Повсюду снегоуборочные машины лязгали о мостовые, высекая искры из булыжника.

Поздоровался с Похьянхеймо и остальными, не пошел на свое место. Хутрила был у себя. Спросил у него, если ли время переговорить.

– Пожалуй, найдется минутка, – ответил он.

– Над статьей придется поработать, но она продвигается.

– Звучит неплохо.

– Есть еще кое-что.

Хутрила немного откинулся на стуле и положил ладонь на край стола.

– Подумалось, что, пожалуй, я могу перейти в отдел культуры. Или писать о гастрономии.

Шеф посмотрел долгим взглядом, его руки удерживали стол на месте.

– Тебе угрожают?

– Да.

– Домашние напуганы?

– Да.

– Что же, таково оно – быть журналистом.

– Может, и так, – ответил я. – Может, это и нормально, может, оно – часть журналистских будней, но сейчас оно не слишком уместно. Надо осмотреться.

– Ты все хорошо продумал?

– Вот именно – хорошо.

– Пожалуй, знаешь, что перевести в другой отдел – не просто, но если мы тебя переведем, то ты будешь там сидеть безвылазно и будешь работать настолько хорошо, насколько можешь, и никогда не попросишься обратно.

– Хотелось бы.

– Писать рецензии на кинофильмы всяк горазд, кроме тех, кто занимается этим каждый день.

– А я и не стремлюсь в кинокритики.

– Это и не предлагается, – сказал Хутрила, проведя пальцем по краю стола. – Я вот подумал перевести тебя писать о ночной жизни.

– Господи, о звездах?!

– Там все серьезно!

– Пустопорожняя чепуха.

– Одна из самых популярных у наших читателей.

– Потому что все они – идиоты.

– Заметь, ты сам пришел ко мне.

Да, это было более чем правдой. И люди не идиоты. Я – да. Был. Не буду больше.

– Согласен.

– Приступаешь завтра. Я сообщу в отдел о пополнении. Ты еще над чем-нибудь работаешь, кроме как над той шахтой?

– Не особенно.

– Доделай и пошли мне. Я назначу кого-нибудь, кому ты сможешь передать дела.

Я уже уходил, когда шеф сказал:

– Насчет рудника.

– Да?

– Ты вправду хочешь отказаться? У тебя имеется внутренняя информация, у тебя источники, ты был на месте, у тебя записи Лехтинена – да бог знает что у тебя есть!

Это был вопрос, которого я страшился больше всего.

И тут я понял, зачем позвонил отцу: чтобы услышать голос человека, потерявшего все.

– Так будет лучше.

Хутрила сжал губы и пожал плечами.

– Не знаю, будет ли лучше, но это твое решение.

17

Паулина сначала не поверила, но, когда я сумел ее убедить, сменила тон. Правда, он не стал теплее или, чего тут скажешь, более любящим, но вежливость в нем появилась.

Договорились, что я заберу Эллу из садика, а Паулина останется на вечер поработать в офисе. Закончил разговор, выключил телефон и увидел коробку с записями Лехтинена – так и пронзило все тело. Пришлось еще раз убедить себя, что поступил правильно. Посмотрел вокруг. Кого выберет шеф? Одновременно с тем, как мой взгляд прошелся по офису, я понял, что происходит. Меня все это больше не касалось, но питаемая втайне надежда, что мысль принесет мне хоть толику облегчения, была тщетной. За несколько секунд я утратил четкость мысли, которая была у меня, когда я входил в кабинет Хутрила.

Просто чтобы не сидеть на месте, я встал и прошел в другой конец редакции. Там перед компьютером и с наушниками на голове сидела Танья Корхонен. Коснулся легонько ее плеча.

– Шеф уже послал мне по мылу, – сказала она, повернувшись. – Здорово, если тут еще кто-нибудь будет, кроме меня. Ты не поверишь, сколько тут работы.

– Ну я мог бы сделать что-нибудь. Все равно, надо дождаться, кому Хутрила отдаст мою тему, потом мне надо ввести в курс дела и – все.

– Ты знаешь, что такое тверк?

Танья показала на экран и перезапустила видео. В клипе пышногрудые черные женщины трясли задницами. Трясли и вибрировали синхронно и раздельно. Ближние планы округлых, намасленных ягодиц. Четыре с половиной минуты аппетитных, студнеобразно колыхающихся женских прелестей.

– Ясно.

– Нам нужно придумать к статье дополнительный материал. Что-нибудь в духе «Лучший финский тверк» или попроще: «Умеешь ли ты танцевать тверк?».

– Ясно.

– Я напишу статью, а вот этот опросник – по твоей части.

– То есть «Умеешь ли ты танцевать тверк»?

– Типа того. И еще колоночка о том, как это нужно делать по всем правилам, то бишь инструкция к применению. Думаю, в сети обязательно есть универсальное пособие, вроде как танцевальных шагов, но к тверку.

– Скажем, такой вариант: «Азбука тверка!».

– Идеальное название! – вскрикнула Танья. – Обожаю работать с тобой.

Вернулся на свое место. Стукнулся ногой о коробку с бумагами Лехтинена. Взял себя в руки.

Забрал Эллу уже в полпятого. Мы шли домой, и снег скрипел под ногами. Тротуар был только что вычищен. Сугроб слева был в два раза выше Эллы в ее красной шапочке. Дома приготовил нам поесть. Элла быстро съела свою порцию и улизнула в гостиную. Не стал открывать газету, не посмотрел в сторону телефона.

Я принял это решение быстро и под давлением вины. Я принял его так, как обычно принимают решения, когда после всего во что бы то ни стало хочется начать новую жизнь. В таких ситуациях люди обычно не обращают внимания, правильно они поступают или нет. Таких решений не стоит обсуждать задним числом. Поэтому я и старался избегать всего, что могло бы вызвать чувство сожаления, а сосредоточился на том, что позволяло не сомневаться в правильности сделанного.

Одно такое играло сейчас в гостиной. Сбежал туда и понял, в чем суть всего: я пытался скрыться от всех в компании двухлетней малышки.

Позже вечером позвонил маме. Порасспросили друг друга о том о сём. Рассказал – всегда так делаю, – что все у нас хорошо, что вон тут Элла играет и посылает бабушке приветики. Потом – молчание.

– Прочитала твою статью, – сказал она. – Кажется, ты встречался с отцом?

Она спросила это запросто и с любопытством в голосе. Я даже не ожидал, что что-то, имеющее отношение к отцу, могло бы быть таким простым и без закавык. С другой стороны, все эти годы мы никогда не касались даже словом этой темы.

– Да, целых два раза. Ходили выпить пива и потом еще раз обедали.

– Как он тебе?

– Не знаю, – ответил я. Что-то в ее голосе и то, как она подошла к теме, удивило меня совершенно. – Собственно, звоню спросить, встречалась ли ты с ним.

– Было такое. Он позвонил мне и мы встретились.

Было такое?

– Он производит впечатление… – начал я, подыскивая нужное слово, – довольно обычного человека.

Мама ничего не сказала.

– Алло?

– Я здесь. Ты прав, он производит впечатление довольно обычного человека.

Рассказал ей то, что уже знал: отец долгое время жил в Берлине, работал консультантом в сфере человеческих ресурсов, теперь собирается выйти на пенсию и перебраться в Хельсинки. Не стал задавать ей вопросов, каково было увидеть своего бывшего супруга через тридцать лет, – все же есть вопросы, которые в силу своих масштабов имеют отношение к причастным к ним лицам, а не ко мне. На один вопрос хотел получить у нее ответ.

– Скажи, когда Эмиль, пардон, отец уехал из Хельсинки, тогда давно, случилось ли это неожиданно?

– В конечном итоге меня это не удивило, – ответила она.

Паулина вернулась в четверть девятого. Они с Эллой сделали все вечерние дела и почитали, пока та не уснула. Было слышно, как Паулина закрыла дверь в комнату Эллы и прошла на кухню. Нашел ее там перед компьютером.

– В пятницу дежурю по кухне! – объявил я ей торжественно.

– Супер. Гости придут к семи.

Облокотился на посудомойку.

– Сел сегодня писать статью про тверк.

– А еще ты был весь вечер дома с дочерью, и вот это называется той самой взрослостью. Порой стоит отказаться от чего-то, желая приобрести что-то.

От чего ты отказалась? Для чего?

– Да, пожалуй, так оно и должно быть, – ответил я ей и подумал, что вот оно – наше время: тряси задницей или пиши о трясущих ею.

На кухне стояла тишина. Над нами кто-то отбивал мясо или что другое, требующее сильных рук. Паулина потрясла волосами, словно желая освежить прическу, – теплые душевные порывы, которые я ощущал по отношению к ней еще несколько часов назад, исчезли, как и не бывало.

– Полагаю, это означает, что… – Паулина указала на дверь шкафа слева от меня, – там я найду пластмассовую салатницу, когда она мне потребуется, а не ворох твоих рабочих бумаг.

Она ушла спать. Ну, во всяком случае, ушла в спальню. Это одно и то же. Рождение Эллы означало черту, перешагнув которую, мы поняли, что спальня стала для нас местом для сна. Безумство секса осталось в прошлом, как и продолжительные ночные разговоры, о чтении можно было только мечтать. Объектом страстного желания стало не обнаженное тело партнера, а потеря сознания, причем желательно на максимально продолжительное время.

Я перетащил бумаги Лехтинена из кухонного шкафа в прихожую, к двери, чтобы забрать их с собой, уходя утром на работу. Полусидел или полулежал на диване с ноутом в руках, точнее, мне бы с большим удовольствием хотелось сказать, что мне вовсе не хотелось его открывать, но я бы солгал. Не вышел в почтовый ящик даже с телефона. Видел свои очертания, отраженные в черном экране телевизора. Торшер в углу светился желтым. И было удивительно легко представить себя посреди бесконечности космоса, охваченным желанием дотянуться до далекого света солнца. «Вот тебе и азбука тверка», – подумал я, вздохнул и открыл компьютер.

Много новых сообщений. Письмо от Хутрила было самым старым.

Назначаю ответственного завтра. Все обсудим. С приветом, Х.

Следующим, пришедшим буквально через несколько минут, было письмо от отправителя Страдание дает знание.

Янне,

Неужели мы оказались не правы? Неужели ты не тот журналист, кого мы искали? Может, ты вообще не журналист? Мы дали тебе материал всей твоей жизни. Так в чем незадача? Может, ты выяснил слишком много, может, слишком мало? Кто-то хочет заткнуть тебе рот?

Если тебе пытаются заткнуть рот или если тебе угрожают, мы уверены, что сможем решить эту проблему. Для этого мы располагаем достаточным набором способов. Правда, наша помощь не безусловна.

Мы даем тебе времени сутки, затем вернемся к разговору. Ты имеешь возможность, сделав выбор, доказать, что мы можем доверять тебе и впредь.

Резюме. Продолжай работать, сообщи нам, кто или что тебе угрожает, и мы решим, что с этим делать. Нам не хотелось бы стать свидетелями твоей неудачи.

Остальные сообщения были обычной рутиной: цепочки сообщений, подтверждения о получении, перенос встреч и так далее. Решил перечитать заново: либо посылавшие знали об угрозах, либо они угадали совершенно верно, а это уже означало, что они либо были рядом со мной и знали обо всем происходящем, либо нет. Задумался, стоит ли отвечать, но вряд ли от этого могла бы быть какая-то польза. Ясно одно: они заставили меня снова взяться за дело. Перечитал сообщение еще не раз. Поднялся с дивана и пошел в прихожую.

Часы показывали ровно двенадцать. Постоял, прислушался. В квартире стояла полная тишина. Во всем доме было так. У соседей ничего не отбивали – ни бифштекса, ни чего-либо другого. В спальне было тихо.

Перенес коробки в гостиную и поставил их между диваном и столиком. Так хорошо. Еще раз их просмотрю, и если найдется что-нибудь стоящее, то расскажу завтра тому, кого шеф назначит на мое место. Через три часа поднялся и пошел на кухню. Достал из холодильника сыр, поджарил тостов, налил в стакан фруктового йогурта. Отнес все это в гостиную и начал есть, поглядывая на стопки бумаг. Потянувшись за пакетом с йогуртом, застыл с поднятой рукой.

Молоко пастеризованное, персик (4 %), киви (2 %), ананас (1 %), маракуйя (0,25 %), загустители (кукурузный крахмал, пектин), ароматические добавки (персик, киви, ананас, маракуйя), подсластитель (стевиозид), регулятор кислотности (цитрат натрия), Е211, Е013, Е141.

Так все и было. То, чем размахивают у тебя перед лицом, словно флагом, и что остается невидимым. Пока не споткнешься или не засунешь себе в рот.

В бумагах Лехтинена нашлась тетрадка, куда он записывал свои контакты. Биолог Теро Маннинен. Да, это имя попадалось мне и раньше, но где? Просмотрел остальные тетради, листки и распечатки. Перешел к вырезкам из газет и нашел, что искал: письмо читателя в газету, поперек которой размашисто написано черным фломастером «ПОЗВОНИТЬ!».

КТО БУДЕТ ОЦЕНИВАТЬ И КОГО?

Финляндия переживает второй за всю свою историю бум горной промышленности. Наглядным примером добычи сырья международного уровня является никелевый рудник компании «Финн Майнинг» в Суомалахти. К сожалению, уделяемое ему и нескольким другим проектам положительное внимание, а также крупные экономические ожидания заслонили от внимания общественности оборотную сторону горнодобывающего комплекса.

Одним из негативных факторов является нагрузка на окружающую среду. Таковая существует всегда, чего бы там ни утверждали представители предприятий данной отрасли или их покровители. Влияние должно отслеживаться и желательно усилиями независимых организаций. Однако таких на данный момент не имеется. Существующие на местах проблемы контроля за экологическими нарушениями известны всуе. Неоднократны выявленные случаи того, что официальные власти и чиновники, ответственные за контроль над происходящим на предприятиях горной промышленности, находятся в прямой или косвенной зависимости от их успешности.

Частично это объясняется географическими факторами. Предприятия располагаются в редконаселенных регионах, где первоочередными проблемами является занятость населения и ряд других социально-экономических факторов. Кому хочется очернять крупнейшего работодателя региона, обеспечивающего заработком, скажем, члена твоей семьи? Ответ однозначен. Кто будет требовать закрытия шахты или рудника, если это будет равносильно окончательному угасанию родной деревни? Никто. Вот здесь и возникает необходимость в появлении независимой третьей стороны, которая никоим образом не была бы связана с благополучием региона. Она должна быть представлена специалистами различных отраслей и наделена полномочиями высказаться за закрытие предприятия, если того потребует ситуация.

Выдвигаю свою кандидатуру в качестве волонтера. Надеюсь на отклик.

Теро Маннинен, биолог, г. Эспоо

Не было необходимости задаваться вопросом, был ли текст отредактирован до его публикации. Оригинал должен был быть, как минимум, в два раза больше этого варианта, что было ясно из перескоков и стилистики. В записной книжке Лехтинена нашелся номер телефона и адрес электронной почты Маннинена. Посмотрел на часы: девятнадцать минут четвертого. Поднялся с дивана, прошел к окну и облокотился на подоконник. В верхней части окна была открыта форточка, через нее внутрь шел прохладный воздух. Подумал об Элле, о доме, о семье. Отодвинул от себя то, что только что придумал. Попытался это сделать. Попытался придать этому непривлекательный вид. Прижал лоб к прохладному стеклу и посмотрел вниз на освещенный двор.

Две фигуры с капюшонами на головах шарятся между машинами. Опять наркоши, опять в поиске. Надо им сильно ну хоть что-нибудь оторвать и превратить в звонкую монету. Они на морозе, я в тепле. Они – вне всего, я – во всем. Тем не менее я точно знал, что заставляет их выходить на охоту, не бояться оказаться схваченными, бросать вызов всему, что отделяет от того, что мы – другие – вынуждены совершать. Парочка остановилась около синего «Пежо». С плеча одного дернулся увесистый рюкзак – окно вдребезги. Завыла сигнализация, второй залез внутрь машины. Через несколько секунд во дворе никого не было.

Написал биологу Маннинену небольшое письмо. Послал в 3:42.

18

Мужчины вышли из подъезда без двадцати девять. Несмотря на падающие тяжкие снежинки, узнать их было просто: Антеро Косола, начальник службы безопасности рудника в Суомахалти – широкоплечий и длиннорукий здоровяк – шел, на удивление, легко, уверенными шагами ступая по обледеневшему тротуару. С ним был чернобородый тип, представлявший полную противоположность Косола. Для того мир казался изначально сложным для житья: застежка-молния на пуховике не слушалась, он то и дело поскальзывался, на подбородке повисала слюна вместо того, чтобы оказаться в снегу, и ее приходилось вытирать рукавом.

Они шли вниз по улице Тунтурикату, пока не дошли до джипа «Чероки» и не залезли внутрь. Машина отъехала от бордюра, перевалила через снежный вал, сгруженный снегоочистителем к ее левому борту, и выехала на дорогу. И тогда Эмиль перевел рычаг в положение «D» и тронулся вслед за ними.

Джип проехал через центр мимо железнодорожного вокзала и дальше в район Кайсаниеми, через Длинный мост и площадь Хаканиеми, где в одном из зданий работал его сын. Они выехали на набережную Сёрняйнен, показали левый поворотник, завернули на заправку и припарковались.

Эмиль оставил машину на другой стороне парковки и пошел за ними в кафе. Взял чашку черного кофе, плюшку с сыром и сел через стол от них. Мужчины завтракали. Булка чернобородого брызнула кетчупом ему на куртку. Салфетка – скорее пластик, чем бумага – только размазала сильнее. Эмиль смотрел на улицу.

Снегопад начался после семи. Он как раз сидел у себя на кухне, когда увидел первые снежинки. Такие моменты всякий раз удивительны: вдруг с неба начинает падать что-то, и скоро мир вокруг становится совсем белым.

Оба молчали. Косола сидел спиной, но Эмиль ощущал в его облике и каждом его движении, что с таким иметь дело – себе дороже. В прямом смысле слова. Чернобородый как-то ничем не выделялся, он задохнется от своей булки или ушибется насмерть еще до того, как предпримешь что-либо.

Плюшка была свежей и сыр как тянучка. Эмиль подумал: пускай это будет ему в качестве компенсации за то, что приходится наблюдать.

В бороде у второго повисла корка размером с березовый листок. Они обменялись невнятными фразами, затем обернулись, чтобы посмотреть, как на парковку заехал белоснежный БМВ, заглушил мотор и фары. Изнутри вывалился одетый в костюм и легкие ботинки мужчина, прошел в кафе и, увидев парочку, уселся с ними за один столик.

Эмиль различал лишь случайные, ничего не значащие слова. «Ну и ладно, – подумал он. – Если начальник службы безопасности Суомалахти пьет кофе в тысяче километров от своего места работы, на то есть причины. И встреча эта тоже не случайна».

Он пил кофе и смотрел, как по набережной медленно текут машины. Ах, сколько же времени он потратил вот именно на это: следя и наблюдая за повадками людей, пытаясь подойти к ним ближе, чем то позволено.

Сейчас для него это не рутина. Эмиль думал о том, что один из них, скорей всего, этот чернобородый говнюк, пнул его сына в лицо; что они следили за его сыном, желая то ли запугать, то ли сделать чего похуже. У него даже закипело внутри. И, как он однажды запомнил раз и навсегда, лучший способ дать толчок эмоциям – это пытаться сдержать их. Так что, он просто всегда отпускал ситуацию и ждал, когда все разрешится. Вот и сейчас.

Они доели. Косола достал телефон, что-то прочитал в нем. Чернобородый сломал зубочистку и крякнул. Теперь Эмиль знал о них все.

Первым встал Косола. Когда он был уже в дверях, его дружок сообразил, что пора уходить. По широкой спине начальника службы безопасности Эмиль видел, какого он мнения о своем напарнике, но он должен был таскать его за собой – и это было не понятно.

Джип выехал с парковки, подняв за собой свежий снег, и направился на восток.

19

Вагон метро выкатился на поверхность, пересек мост Кулосаари, а когда скалы раздвинулись, то создалось ощущение, будто мы двигаемся в снежное небытие. Затем слева показался силуэт города, справа высотки Пихлаянмяки, полоска новых домов на Арабианранта, роскошные дома старой части, а внизу море – по обе стороны. Теперь оставалось только молиться: под ударами ветра грохотали двери вагона, поезд вслепую рвался вперед.

Телефон издал сигнал о пришедшем сообщении на почту. Биолог Теро Маннинен. Прочитал сообщение и ощутил еще большую неловкость. Когда я без пяти четыре наконец-то пошел спать, то был уверен, что утро вечера мудренее и поутру в голове прояснится. Прояснилось – правда, но я не хотел себе в этом признаться. А то, что было написано в сообщении Маннинена, говорило само за себя: он был готов действовать.

На площади Хаканиеми снег вытворял с пешеходами то же самое, что только что с поездом. Он выстроил для меня тоннель, в котором я двигался по рельсам, слепо веря в то, что дойду до конечной станции. Добрался до уличной двери в редакцию и поднялся на третий этаж. Сбил снег с куртки на камень лестницы, развязал шарф, но только чтобы убедиться, что не он единственный является причиной моего тяжкого состояния.

Хутрила был у себя. Он поднял глаза и увидел, что у меня с собой нет бумаг Лехтинена. Его взгляд потемнел. Хутрила отвернулся обратно к компьютеру. Я отнес куртку к себе и поднял коробку с частью документов на стол.

Если кто-нибудь спросит у меня, откуда берутся потрясения, думаю, что сумею ответить так: они берутся из мельчайших будничных вещей, пускай, к примеру, из того, что знакомая картонная коробка смещается в сторону на метр. Я не сходил за кофе, а направился прямо к Хутрила. Вдалеке колыхнулись золотые локоны Таньи Корхонен.

– Поди, передумал? – спросил Хутрила, не отрывая глаз от экрана. Я закрыл дверь:

– У меня новая информация.

– Разве это не часть работы, если так можно выразиться, – собирать новую информацию?

Я сделал вид, что не услышал.

– Ты ведь еще ни с кем не обсуждал этого?

Хутрила перенес пальцы с клавиатуры на край стола и откинулся в кресле. Я успел подумать, что стою перед ним в полный рост.

– Дома сменилась погода?

«Нет», – мысленно произнес я, но только покачал головой. Его лицо оставалось ничего не выражающим.

– Я ни с кем еще не разговаривал, – продолжил Хутрила. – Мне еще вчера показалось, что ты сам не слишком-то уверен в своем решении. (Я молчал.) Понимаешь ведь, что происходит?

Да. Надеюсь. К сожалению.

– Предлагаю соглашение, – сказал он. – Ты проводишь тотальное журналистское расследование всей этой истории с рудником. Выуживаешь все и не оставляешь ни одного камня не перевернутым. И это не просто игра слов.

– По рукам.

– Приступаешь прямо сейчас. В понедельник, когда ты будешь стоять вот здесь на этом же самом месте, у тебя будет статья на разворот. Если она не будет готова, то она будет на подходе, в том числе и по моему мнению. Ну а если нет, то можешь даже не просить о переводе: твоя новая рабочая неделя начнется с вычитывания объявлений о смерти и о свадьбах, и за этим занятием ты и проведешь время до самой своей пенсии. Далее: ты возмещаешь все свои дорожные и прочие расходы, а уж я потом сам решу, как мы тебе их компенсируем и компенсируем ли вообще. Все зависит от конечного результаты. Кроме того, ты обязуешься, что в течение следующих тысячи лет не попросишь у меня вообще ничего. Мы поняли друг друга?

Понял ли я сам себя? Оставил без ответа и просто позвонил биологу Маннинену. Тот сказал, что готов выехать в течение пары часов, необходимых ему на подготовку основного инструментария. Мы уже заканчивали разговор, когда он спросил, не знаю ли я кого-нибудь, кто ориентируется на местности, а то у него было предложение: Маарит Лехтинен.

20

Эмиль прижал трубку к уху и осмотрелся. С утра в книжном было совсем тихо, но никогда нельзя быть полностью уверенным.

– Помнишь, вчерашний разговор о той командировке и обо всех событиях, – спросил Янне. – Так вот, собираюсь отправиться туда заново. В Суомалахти. Планируем взять пробы.

– Планируете?

– Именно так.

– Вас больше, чем один?

– Нас… трое, – ответил Янне.

В его голосе прозвучало еще нечто скрытое. Кроме сухого рассказа о рабочих вопросах, сын словно признавался в чем-то. А он был вот прямо тут – слово было сложно произнести – «отец». Оно должно быть вот таким вот, значит, оно может быть таким.

– Эти пробы, – сказал Эмиль, зарываясь еще глубже между стеллажами, почти в самое начало полки с детективами, где прямо перед глазами стояла заглавная буква «А». – Они означают, вероятно, что-то… как бы это сказать… не слишком официальное мероприятие.

– Совсем не официальное, – быстро ответил сын. – Мы собираемся проникнуть на территорию рудника. Проникнуть, чтобы взять пробы.

– Это так необходимо? Разве все это нельзя сделать здесь, в Хельсинки?

И когда это он стал советчиком для своего ребенка? По какому праву, на каком основании?

– Дерьмо льется именно там, – произнес сын тихо и решительно, словно прочитав мысли Эмиля.

– Разумеется. Понимаю, – сказал он и подразумевал именно это.

– Мы выезжаем через пару часов.

– Будь осторожен.

Сын молчал.

– Буду. Будь и ты.

Секунду Эмиль стоял обездвиженный с телефоном в руке, затем сунул его в карман, посмотрел вперед и увидел книжные корешки от «А» до «Д», по авторам: убийца то, убийца сё, смерть там, смерть сям, убийство такого, убийство сякого.

Он вышел на улицу и посмотрел на небо: оно казалось выше обычного, ведь снег всегда шел из низко висящих туч. Надо мыслить рационально, но не получается, еще сложнее признаться в том, что больше всего испугало в давешнем разговоре.

В речи сына он услышал самого себя.

21

Привожу дословно разговор, в результате которого я окончательно потерял семью:

Я: Прости, Паулина, я…

ПАУЛИНА: Прощай.

22

Маннинен вел машину, Маарит сидела рядом, а я пристроился за водительским сиденьем. В морозном воздухе вздымался снег, закручивался и раскачивался волнами, разносимый потоками воздуха. Меня забрали из Хаканиеми, Маарит подсела в Сёрняйнене. Всю дорогу Маннинен, не переставая, нахваливал Маарит за ее работу в качестве его ассистента.

– Давно это было, – сказала Маарит.

– Три с половиной года назад, – отрапортовал Маннинен. – Научный центр по вопросам окружающей среды города Хельсинки, когда тот еще существовал, еще до оптимизаций и сокращений. На сегодняшний день мое последнее постоянное место работы.

Машина была не самая свежая: она скрипела и раскачивалась, казалось, что ее собрали где-нибудь в гараже на коленке. Из кармана переднего сиденья торчала упаковка от пиццы.

– Кажется, вы знаете друг друга?

Поэтому я и сел на заднее сиденье, чтобы видеть обоих. Они не взглянули друг на друга.

– Все под одним одеялом, как ни крути, – произнес Маннинен. – Я считаю, что все журналисты одинаковые, все поносят друг друга, конечно, за глаза.

– Под каким еще одеялом? – спросил я.

Маннинен бросил на Маарит быстрый взгляд.

– В нашем клубе любителей природы все знают друг друга, – сказала Маарит.

– Хельсинки – маленький город, – сказал Маннинен.

Странно, по какой-то причине я представлял себе его моложе, по телефону он вообще нарисовался маленьким суховатым профессором в очках. На самом же деле ему было пятьдесят шесть, а внешним видом он напоминал рестлера Халка Хогана.

– Так оно и есть, постоянно натыкаешься на знакомых, – отреагировал я.

– Маарит знает территорию рудника.

В зеркало заднего вида мне были видны глаза Маннинена.

– Да-да.

– Я отвечаю за пробы.

Его взгляд вернулся на дорогу.

«Вот и хорошо, – подумал я. – Я пишу статью и в ваши игры не играю. Конечно, у вас есть причины помогать мне, и я не против. В журналистике порой все средства хороши. Каждый журналист знает это, хотя мы вечно трезвоним о журналистской этике, о морали, о традициях и самоцензуре. Бу-бу-бу», – так бы я сказал Элле и погладил бы ее подбородок. Краткое «прощай», брошенное Паулиной, до сих пор кололо под сердцем. О последствиях даже не хотелось думать. Сейчас я работаю над статьей, и ее я просто обязан написать.

– А когда вы последний раз были в Суомалахти? – поинтересовался я у Маннинена.

Маарит отвернулась в сторону. За окном мимо летел лес на быстрых деревянных ногах. Глаза Маннинена вернулись в зеркало.

– В смысле?

– Смотрю, тут упаковка из тамошней пиццерии «Хэппи Пицца».

Его правая рука перешла на рычаг передач и вернулась обратно.

– Так, где-то с месяц назад.

– Какова же причина?

– Из любопытства.

– Вы были на территории рудника?

– Имеете в виду – внутри?

– Значит, были.

Он ничего не ответил. Его большая голова, светлые волосы – все опять напомнило Халка Хогана, а голубые глаза сначала показались темными, а потом добрыми, словно всякий раз, когда сталкиваешься с ними взглядом, они тают в одно мгновение.

– Так и что с того? – Это Маарит прервала монотонный гул покрышек по асфальту. Ее лица не было видно.

– А то, что, если кто-то тогда видел эту машину и видел его на территории, легко объединить все это вместе.

– Никто ничего не видел. Тогда было темно, теперь еще темнее.

Я вздохнул. Еще семь с половиной часов езды.

…Снежные отвалы по обе стороны дороги все росли, дневной свет угасал, пока совсем не исчез. Мрак был настолько бездонным, что, казалось, он может поглотить, как только очутишься вне света фар. Парочка на первых сиденьях почти не общалась между собой. Я был не против. Достал ноут, начал делать кое-какие наброски, сверяясь с записной книжкой. Бумаги Лехтинена, что были у меня с собой, оказались вовсе не интересными. Включил на телефоне фонарик и достал «Историю горной промышленности Финляндии», изданную в 1994 году. Ясное дело, в ней не было ничего о дне сегодняшнем, но никогда нельзя быть уверенным в том, что не найдется никаких ниточек.

Шли часы, дорога казалась бесконечной.

В какой-то момент поднял голову и понял, что уснул. Растер ладонями лицо. Одновременно с этим Маннинен чего-то испугался и дернул рулем.

Правый бок машины царапнул по отвалу. Телефон и книга упали. Лесовоз. Снег, поднятый им, был похож на белую жижу – настолько густую, что включенные Манниненом очистители едва скинули ее с лобового стекла. Скорость была сто километров в час. Несколько секунд ситуация казалась отчаянной, а потом все прояснилось и темнота показалась светом.

Сердце билось о ребра. Нащупал телефон в ногах, включил его и увидел фотографию отца – ту самую, что сделал на обеде, и чем дольше я на нее смотрел, тем больше начинал видеть. Это был уже не незнакомец. Это был мой отец. В глубоких морщинах на щеках я видел годы переживаний, в узком лице – самоотречение. А глаза? Глаза говорили больше всего: то, что поначалу казалось холодом и расчетливостью, теперь виделось как внимательность и терпение. Он выглядел как человек, имеющий привычку ждать и не суетиться по пустякам. Глаза смотрели прямо в камеру – на меня.

Отец появился в моей жизни. Я даже не знал, следовало ли мне злиться на него или броситься ему на шею и разрыдаться. Ни того ни другого я не умел делать, но мое сердце от этого не успокаивалось. Возможно, виной всему был этот треклятый лесовоз и хрустнувший об отвал бок манниненской машины. То мгновение, когда я сделал этот снимок, переменило все, сместило баланс вещей, зажгло давно позабытую надежду. Ну и, конечно, оно показало мне то, чего я не хотел бы знать: цену утраты и невозможность возвращения назад.

И мне было достаточно посмотреть на свое отражение в боковом окне, чтобы понять, кто на меня смотрит.

Тот же человек, только моложе.

Попасть на рудник было невозможно, не проехав деревню насквозь. Напрасно я волновался: мы были надежно укрыты темнотой ночи и сгустившимся снегопадом, так что признаки жизни вокруг казались почти нереальными. Маннинен сказал, что надо заправиться.

– Почему мы не сделали это в Куусамо? – спросил я.

– Кто тут водитель?

Заехали на уже знакомую заправку. В окнах не горел свет. Маннинен вышел из машины. Пистолет колонки вошел в машину с металлическим звуком. Маарит все смотрела в ту же точку, что и основную часть нашего пути.

– Ну вот мы и здесь, – произнес я.

– Разве не такова наша цель?

– Смотря у кого спросишь.

– Не переживай. Получишь, что тебе нужно.

– А ты что?

– А что я?

– Ты получишь то, что тебе нужно?

Прежде чем ответить, Маарит задумалась на секунду.

– Мой отец умер из-за этого. Я уверена. Его не вернуть, но… Это нужно сделать, нужно вообще сделать все, что только возможно.

– Это все? – спросил я.

Она не успела ответить. Во время нашего разговора свет фар, о котором я, было, подумал, что он пройдет мимо нас по трассе, свернул к заправке. Машина появилась из ниоткуда – из тьмы и снега, ее фары долго светили в нашу сторону, так что узнать марку стало возможно, только когда она заехала с противоположной стороны колонок. Желтый свет навеса осветил салон.

Хватило одного взгляда.

В долю секунды я съехал под сиденье. Водитель джипа не смотрел в нашу сторону. Дверь стукнула. Шагов крупного мужчины слышно не было. Откуда я мог знать, что их можно услышать, ведь я не слышал их никогда.

Наконец Маннинен вытащил пистолет из бака и вернул его обратно. Мы поехали. Почувствовав, что машина проехала по кругу и набрала скорость, я поднял голову. Посмотрел назад: машины видно не было, только желтый свет заправочной станции и снег, снег, снег. И где-то там был начальник службы безопасности Косола.

– Вы узнали того мужика на заправке? – поинтересовался я у Маннинена. Подумал, интересно, заметила ли Маарит, как я нырнул.

– Вы о ком?

– Кроме нас, на станции была еще одна машина. Из нее, так думаю, вышел только один человек, чтобы заправить ту единственную машину.

– Не обратил внимания.

– То есть он не был знаком?

– Нет, – ответил Маннинен. – А кто он?

Я посмотрел на Маарит.

– Забудем.

Поднялся ветер. Безумная пляска снега в свете наших фар начала замедляться, как будто ему становилось все труднее нести тяжелеющую мантию на своих плечах. Полчаса мы ехали почти на ощупь. Дорога обходила территорию шахты, пока не показалась отворотка, от нее еще одна и еще – все они вели куда-то. Мы подъехали настолько близко к восточному краю рудника, насколько это было возможно. В таком мраке мы должны были включить и налобные и карманные фонарики, поэтому было лучше оставаться под прикрытием леса, насколько это возможно.

Скоро стало ясно, что машину лучше оставить на краю большой дороги, иначе вернуться назад будет невозможно. Мы начали переодеваться. Я подготовился получше, чем в прошлый раз, запасся теплой одеждой и провизией на всякий случай. Ярко-красный рюкзак Маннинена выглядел тяжелым, в руках он нес коловорот. Мне выдали складную снеговую лопату.

– Нам идти минут сорок пять, – сказала Маарит, делая первый шаг в снег, – если не тормозить.

Глаза и рот залепило снегом. Сгорбившись, мы шли друг за другом. Я – замыкающим. В этой пустыне лучшим средством от ветра и холода было именно движение. Если остановишься – пиши пропало.

Было такое ощущение, что Маарит знала, куда мы идем. Она то и дело поднимала руку к глазам. «Навигатор», – подумал я. Она шла резво, так что нам приходилось предпринимать недюжинные усилия, чтобы поспевать за ней.

Снег таял на лице, ветер жег кожу. Дыхание сбилось, спина взмокла, заболели ноги и в глубоком снегу каждый шаг начал даваться все труднее. Шли молча: кроме ветра, ничего не было слышно. Мир сжался в черную точку.

Вышли на границу вырубки. Тут ветер накинулся еще с большей яростью. Отсюда было еще минут пять до места незаконного сброса «хвостов». Стало холодно. Мы двинулись вдоль русла реки – ее не было видно, но я знал, что вода бежала где-то под снегом. Было темно, перед глазами с треском рвалось и снова вырастало плотное снежное покрывало.

Наконец мы вышли к месту, которое можно было найти и без фонарика, – это было именно то, что мы искали.

Казалось, такой снег должен был сделать все, чтобы скрыть все следы, но не тут-то было: перед нами была глубокая длинная траншея, соединявшаяся с руслом реки. В прошлый раз я наблюдал за этим местом с расстояния в километр и прямо с противоположной стороны.

Спустились вниз на закрытый снегом лед. Маннинен уронил коловорот в снег, скинул рюкзак, достал из него фонарь на треножнике и пластиковый бокс, затем установил прожектор и включил его: котлован осветился неожиданно ярким светом. В боксе оказалось несколько склянок с красными завинчивающимися крышками.

Не говоря ни слова, он продолжал приготовления. Я раскопал снег и коловоротом высверлил дыру во льду. Запах от воды был явно не чистейшего свойства. Дальше была очередь за биологом, а мне поручили держать фонарь. С помощью маленькой резиновой груши он начал наполнять принесенные склянки. Маарит следила за временем. Маннинен наполнил склянки, переставил их в бокс и достал из рюкзака еще одно устройство, похожее на старый фотоаппарат, но более громоздкий, и сказал, что должен замерить скорость течения воды.

Вдруг как будто послышался высокий звук мотора. Он нарастал вместе с ветром и опять становился тише. Смотревшая за происходящем в лунке Маарит тоже услышала, и только Маннинен, казалось, не слышал ничего. В свете фонарика его пальцы были белыми как снег. И вдруг – опять! Теперь слышали уже все.

– Еще пара секунд, – произнес Маннинен.

Мы с Маарит не произнесли ни слова. Маннинен сосредоточенно делал замеры. Хотелось его поторопить. Звук мотора раздался еще ближе: мотосани, в этом не было сомнений. Маннинен вытащил прибор из лунки, убрал его в рюкзак и уже собирался его закинуть за спину, как раздался гулкий выстрел и его горло разлетелось в клочья.

23

Он следовал за сыном, молодой женщиной и одним светловолосым здоровяком сначала до пустынной обезлюдевшей деревни, затем в ельник, сквозь него через открытое пространство вплоть до самого котлована. Он наблюдал, как они спустились вниз, как сын просверлил во льду отверстие и как их великан-водитель начал суетиться над дурно пахнувшей водой.

Каждое движение сына – то, как он брал предметы, как он пользовался ими, опять заставило его тяжело вздохнуть: и это его сын тоже умеет делать, только об этом он ничего не знал, потому что его не было рядом.

Ветер швырял снегом, трещал в деревьях, но, несмотря на это, Эмиль различил звук мотора – такой же точно, как и в лесу, когда он пошел за тремя фонариками в бездонной, ледяной темноте.

Иногда звук исчезал, будто проглоченный ветром или заваленный снегом, но очень скоро стало ясно, что то, что порождало его, приближалось к тому месту, где был его сын. По его движениям Эмиль заметил, что Янне слышит то же самое – мотосани. Разобрать его слов не было никакой возможности. Тут на звук повернулась женщина, третий же продолжал заниматься своим делом, однако тут и он напрягся, шагнул к рюкзаку, упаковал его и вскинул за спину. Большой мужчина выпрямился в полный рост в белом свете, став похожим на забытый всеми монумент.

Выстрел. Карабин. Крупный калибр.

Попадание. Мужчина как на ладони. В шею. Смертельно.

Мотосани. Совсем рядом.

Одновременно он предельно четко осознал, кто он такой и что он должен делать здесь, сейчас и всегда.

Легкие опалило, сипело в горле, а он двигался вперед.

Было видно, как налобные фонарики сначала начали метаться, затем полезли на противоположный склон, а потом исчезли в буране. Он предположил, что Янне и его спутница просто бросили их в снег, что у них есть еще карманные, и с их помощью они могут добраться до машины, если…

Он рванул в том направлении, откуда послышался выстрел, откуда доносился звук мотора.

Фара мотосаней выдвинулась словно из ниоткуда на край котлована. В свете оставленного прожектора были видны фигуры двоих. У сидящего сзади был карабин, он был куда меньше широкоплечего и длиннорукого водителя.

Эмиль узнал их. Он сидел рядом с ними, он рассматривал их. Он понял, для чего коротышку везде таскали за собой: он только что одним выстрелом поразил неудобную мишень. Беловолосый великан лежал на боку в снегу на дне котлована, раскинув руки и ноги, как если бы застыл на бегу.

Ему нужно было какие-то несколько секунд. Эмиль снял перчатку, достал ставший вдруг таким правильным охотничий нож и крепко сжал его в руке.

Большой палец водителя уже нажимал на кнопку акселератора. Или, может быть, Эмилю показалось, что он видит все с предельной ясностью. Он вышел из темноты, из снега, из-за больших валунов.

Увидев его, водитель потянулся к поясу. Для своих габаритов он оказался проворен: одним движением он перекинул ногу через сиденье, спрыгнул в снег и – вот уже стоял в полный рост перед Эмилем. Правая рука дотянулась за тем, что искала.

Пистолет.

И опять Эмилю пришлось импровизировать. В глубоком снегу все происходило, как в замедленной съемке, но сначала он должен был сделать самое необходимое, точнее, единственно правильное – добраться до Косола.

Когда рука с пистолетом уже почти выпрямилась, Эмиль ударил по ней ножом, пробив насквозь. Вытащил и выпрямился. Зафиксировал взглядом, куда упало оружие, и сделал еще один шаг. Косола попытался ударить левой, но Эмиль увернулся и достал его ножом. Удар был быстрый и точный, он пришелся как раз в то единственное незащищенное место на его теле – в глаз по самую рукоять. Вытащил и ударил в другой. Косола повалился в снег.

У коротышки-бородача, быть может, были проблемы с поеданием булок и застегиванием куртки, но с карабином он обращался отменно. За ту секунду, что Эмиль потратил на то, чтобы разобраться с водителем, он достал карабин из-за спины, передернул и вскинул. Эмиль сунул руку в снег и нашел, что искал. Он выстрелил бородачу в лицо три раза – зачавкала натянутая на лицо черная шапочка. Падая навзничь, тот еще продолжал давить на курок, но пуля ушла в темное небо.

Эмиль заглушил двигатель, оставив гореть фару. Прислушался: ветер в деревьях и крутящийся снег. Он посмотрел вниз.

24

Опять вызывают и опять нужно пройти этот же самый коридор из одного конца в другой. В полицейском участке Кемиярви меня допрашивают уже в течение полутора суток, и скоро я буду знать здесь все лучше, чем в бывшей квартире нашей семьи.

Я рассказал уже несколько раз все, что знал. В перерывах пытался вздремнуть в комнате для задержанных, но не получалось.

Девять утра. Дверь в допросную открыта. Захожу. За столом сидит мужчина лет сорока. Увидев меня, он встал и протянул руку.

– Доброе утро! Антеро Халонен. Мы общались по телефону.

Имя было знакомо, связал его и голос. Да, я звонил ему раньше, пытаясь выяснить насчет того, ведет ли полиция расследование череды случаев смерти руководства «Финн Майнинг». Халонен источал аромат дорогого парфюма – это было как дуновение из другого мира. Он был одет в безукоризненную белую сорочку под черным пиджаком, темные волосы были аккуратно подстрижены, виски были стильно подернуты сединой. Широкий подбородок, щетина выверенной длины.

– Криминальная полиция Хельсинки.

Халонен улыбнулся милейшей улыбкой.

– Так точно. Мы немного сотрудничаем. Присаживайтесь, пожалуйста.

Халонен сел и открыл лежавшее перед ним дело. Достал диктофон.

– Не возражаете, если я буду записывать.

Это даже не было вопросом, так, констатацией. Он посмотрел на меня, на бумаги, затем взял один документ, пробежал глазами и опустил его.

– Вы приехали в Суомалахти позавчера вечером. С кем и по какой нужде?

– Я уже рассказывал об этом…

– А теперь расскажите мне, – перебил он.

– Маарит Лехтинен, Теро Маннинен, я. Мы хотели взять пробы воды на территории шахты.

– Разве вы не в курсе, что шахта – закрытая зона?

– В курсе.

Тут Халонен сделал паузу.

– Так, и что произошло?

– Мы добрались до места, собственно, до ручья. Взяли пробы. Кто-то застрелил Маннинена. Мы с Маарит сбежали, добрались до машины, но ключ был у Маннинена, потому что он вел всю дорогу от Хельсинки до Суомалахти. Вызвали полицию и пошли навстречу. Шли где-то с полчаса, пока не приехал патруль. Они-то нас и доставили сюда, в Кемиярви.

– Где точно это случилось? Расскажите подробно по порядку, насколько это возможно.

– Я просверлил дыру во льду. Маннинен начал брать пробы воды. Вдруг послышался звук мотосаней, потом еще и еще раз. Я слышал его и раньше, но не мог идентифицировать. Маннинен начал упаковывать рюкзак, мы – собирать остальное, там, лопата, коловорот. Вдруг – выстрел. Маннинен упал. Мы побежали.

– И вы никого не видели?

– Нет.

– Ни до выстрела, ни после?

– Нет.

– И в лесу не было никого другого, кроме вас, Маарит, биолога Маннинена и упомянутых мотосаней?

– Да нет же.

– А пробы?

– Остались там в красном рюкзаке.

Халонен посмотрел на меня своими серо-зелеными глазами донжуана.

– Может, слышали еще выстрелы?

– Еще? Да нет, всего один. Маннинен погиб.

– Вы в шоке?

– Конечно. Не могу спать после этого.

– Понятное дело.

Халонен вернулся к содержимому папки и начал переворачивать листки один за другим: раз, два, три, четыре… На десятом он откинулся на спинку. Поза была все такой же энергичной, но теперь я был чуть дальше и он видел меня целиком.

– Хорошо. Предположим, вы убежали с места. Вы и Маарит. Скажите, вы держались вместе до того момента, как прибыла патрульная машина?

– Да.

– И никто из вас не остался у ручья, никто из вас не вернулся?

– Нет и нет.

– Вы уверены, что Маарит даст такие же показания?

– Разумеется. А что, она рассказала что-то другое?

– Нет.

Мы помолчали, затем он спросил:

– Насколько хорошо вы с ней знакомы?

– Не особенно.

– Знаете ли Сантту Лейкола?

– Тот Лейкола, что…

– …забрался на крышу здания парламента. Вы знаете его?

– Вообще никоим образом. Какое отношение он имеет к этому делу?

Халонен не ответил. Он выдержал паузу.

– Вернемся к событиям того вечера. Заметили ли вы, что за вами была слежка?

– Я только что рассказал, что слышал звук мотора саней. Рассказал, что Маннинена кто-то застрелил. Да. За нами следили.

– Следили от Хельсинки?

– Насчет этого не знаю.

– А потом, когда вы бежали?

– Я думал о том, что они следуют за нами.

– Кто?

Во мне поднялось раздражение.

– Те, что на санях, – ответил я с расстановкой. – Один человек или их было несколько. Он или они. Был уверен, что за нами идут.

– То есть вы не в курсе того, что тех людей на мотосанях замочили?

Посмотрел на него.

– Никто ничего такого мне не рассказывал.

– Ну это по моей просьбе.

Наступила тишина. Красный глаз диктофона неотрывно смотрел на меня, а с другой стороны стола на меня смотрел «мистер Финляндия» во плоти.

– Ага, теперь я начинаю понимать, отчего меня держат здесь и раз за разом спрашивают об одном и том же, – сказал я. – Ждут, что я собьюсь и, к вящему своему удивлению, выдам сам себя, мол, да-да, кто-то замочил кучу народу в лесу, но вы не верьте – то был не я. Так вот, могу вам помочь – то был не я.

Халонен еще раз взглянул на меня и закрыл папку.

– Хочу попросить об услуге.

– Что еще? Надо сознаться?

Он никак не отреагировал на мой всплеск.

– Давайте постараемся уберечь газетчиков от всей этой истории. Буду признателен, если вы никому ни о чем не расскажете. До времени.

Халонен посмотрел на меня, протянул правую руку, взял диктофон и выключил красный глаз.

– Как я сказал, какое-то время вы должны держать все увиденное при себе. И еще одно, но не менее важное: сообщите мне сразу же, как только вспомните или услышите еще что-нибудь, относящееся к событиям на шахте. Сразу же. Мне. Как журналист вы должны понимать смысл этих слов.

25

Он видел, как сын шагнул из полицейского участка в морозное утро, как повернул лицо к небу, осмотрелся и пошел по улице. Сын смотрел по сторонам и не видел его – между ними было около двухсот метров. На таком расстоянии если и можно что-нибудь различить, то только то, что действительно ищешь.

Сын двигался по главной улице. Эмиль нажал на кнопку «старт», и двигатель очнулся. Он арендовал джип по бельгийскому паспорту в аэропорту Рованиеми, оплатил кредиткой. Шаги его сына были как у усталого старика. Аптека, книжный, продуктовый, киоск… Сын даже не обращал на них внимания. Только около маленькой двухэтажной гостинички он замедлил шаг.

Эмиль понял, что ищет Янне. Он и сам проголодался. Припарковав машину в паре десятков метров от входа, взял черную сумку с заднего сиденья и вышел. Красные палочки градусника над входом показывали –18, но было безветренно и мороз не кусался.

Он увидел сына сидящим в зале за столиком у окна. В этом заведении и завтракали, и обедали, и ужинали, а еще здесь был ночной клуб. Ковролин, плакаты с рекламой алкоголя, стулья из темного массива. Такие раньше были повсюду. Сын ковырялся в телефоне. Так сегодня поступают все люди моложе Эмиля: перемещаются с точки «А» в точку «Б», будто живые мертвецы, считывая инструкции к применению с маленьких устройств. Сын оторвал взгляд от дисплея, только когда Эмиль взял стул и поставил на него черную сумку. Затем обошел стол с другой стороны и сел напротив своего сына. Янне следил за ним и даже не взглянул в сторону сумки.

– Утро доброе, – поздоровался Эмиль, когда они сидели напротив друг друга. – Пора завтракать. Ты уже заказал?

– Доброе. Да.

– Что заказал?

Сын смотрел на него.

– Завтрак. Тут на выбор всего каша, яйца, хлеб, колбаса и сыр. Еще кофе наливают.

Эмиль поймал взглядом официантку. Она подошла, приняла заказ и ушла. Вероятно, на кухню, готовить им завтрак. Она был тут и за официантку, и за повара, и за портье, и за дворника, и за вышибалу, и за того парня.

Других посетителей не было. Эмиль подумал, что это не так уж и плохо, все же людям свойственно по-разному реагировать на одни и те же вещи, но всех роднит одна черта: когда вскрывается правда, всех начинает будоражить. Один больше, другой меньше, заранее не знаешь.

Янне выглядел уставшим, а может и не выглядел – кто знает. Они смотрели друг на друга.

– Значит, human resources.

Эмиль молчал.

– Коротко и о многом, так ведь?

– Нам обоим следует позавтракать, – ответил Эмиль. – Слишком низкий сахар крови приводит к ошибочным выводам.

– Низкий сахар крови заставляет тебя следить за людьми?

– Как ты себя чувствуешь?

– Как я себя чувствую… Не знаю, собственно.

Эмиль ждал. Это он умел делать, в этом у него был опыт.

– Откуда ты знал, что я здесь?

– Я следил за тобой от полицейского участка.

– Откуда ты знал, что я в полиции?

– Ты мой сын, хочу знать, где ты.

– Ты не ответил на вопрос.

– Мне кажется, ответил.

– Миры встречаются. Стоило ждать тридцать лет.

Принесли завтрак. Пар от каши, металлический кофейник, колбаса и сыр на тарелке, хлеб порезан на готово. Они жадно накинулись на еду.

– Что в сумке?

– Предлагаю сначала поесть.

Перешли к кофе. Сын мельком взглянул на него, затем дотянулся до сумки и открыл застежку. Эмиль увидел полоску красной ткани и посмотрел вокруг: в зале по-прежнему было пустынно – даже хорошо, что гостиница пустует. Янне закрыл сумку.

– Кажется, это было целью вашей поездки, – сказал Эмиль.

– Можно и так сказать. Откуда это?

– Нашел.

– Ты погляди, какой поисковик! Сначала нашел меня и мать, теперь вот – сумку убитого в лесу биолога. Знаешь, что я был в участке?

– Знаю.

– Ну тогда понимаешь, что я могу отсюда пойти в участок вместе с этой сумкой.

– Порой жизнь оказывается куда более сложной, чем может показаться, а наспех сделанное ведет к плачевным последствиям.

– Ты решил меня поучить? Поведать о незыблемых истинах?

– Делюсь нажитым опытом, а это не всегда одно и то же. Хотя иногда случается.

За окном прошла пожилая пара, одетая в такую яркую одежду, что ее шелест было слышно. Янне выпрямил спину и скрестил руки на груди.

– Кто ты?

– Твой отец.

– Я не о том. Чем ты занимаешься?

Эмиль смотрел в окно. А там холодный северный город, там зимнее утро, и ему шестьдесят лет. Он дошел до этой точки, к этому все шло. С нами так всегда: к чему бы мы не приходили, оно всегда оказывается неожиданностью. Эмиль посмотрел сыну в глаза:

– Я убиваю людей.

Порой время тянется, порой бежит. Оно исчезает, оставляя нас в неизбывной пустоте, а затем предстоит возвращение к бесповоротно изменившейся жизни, ставшей такой хрупкой и незнакомой. Вот и сейчас: эти двое мужчин были словно встретившиеся впервые.

– Ты шутишь? Людей?

– Мужчин, – уточнил Эмиль. – Тех, кто заслужил смерти.

– Как же такое можно заслужить?

– Перейдя черту.

Янне взглянул на него.

– Неужели ты определяешь, когда это случается?

– Никогда, они сами делают это.

– Как?

– Каждый из нас знает, когда совершает нечто недопустимое.

– Весьма широкое определение.

– В конечном счете весьма емкое. Для перехода через черту требуется принять осознанное решение. Я беру только такие заказы, что соответствуют данному критерию.

– Ты – киллер.

Эмиль не ответил. Он смотрел сыну в глаза. Отдаю свою жизнь тебе в руки.

– Не знаю, что и сказать. Ты либо говоришь правду, либо… Но ведь у тебя рюкзак Маннинена, и ты знаешь, в чем суть дела. Мне только что рассказали, что застреливший Маннинена тоже мертв. Уж не знаю, от чего он умер, но вряд ли от сердечного приступа. Так что, задам тебе последний вопрос: зачем ты мне об этом рассказал?

Такого Эмиль не ожидал. Оно случилось совсем иначе, но все остальное тоже случилось иначе.

– У тебя семья…

Он услышал вздох Янне. Тот облокотился о стол.

– Была.

– Была?

– Паулина сыта мной по горло. Она хочет разойтись, она хочет, чтобы я съехал.

– И что, ты собираешься это сделать?

– Не вижу иных вариантов.

– Сочувствую.

– Сочувствуешь? Ты?

– Семья, как бы там ни было, самое важное в жизни, – произнес Эмиль, понимая, что весомость каждого слова оборачивается против него. – Близкие люди.

– Давай не будем превращать все это в сеанс семейной терапии, учитывая рассказанное тобой только что.

Холодность Янне. Эмиль подумал, что это только оболочка, а если нет, то Янне такой же, как он сам. В иной ситуации эта мысль могла бы вызвать в нем гордость за сына, но не здесь и не сейчас.

– Я хотел сказать, что в жизни случаются моменты, когда… – он начал подыскивать подходящее слово, понимая, что не справится, – хочется увидеть, что было, что есть и что останется. В общем-то всегда это связано с людьми. Не могу сказать лучше или складнее.

Янне посмотрел на улицу, потом опять на него. До этого момента все шло лучше, чем он предполагал.

– Тридцать лет, – сказал Янне. – Это много.

– Много для чего?

– Для того, чтобы осталось что-нибудь, чтобы осталось хоть что-то.

Пожалуй, Эмиль обрадовался понапрасну.

– Извини, если тебе кажется…

– И опять ты извиняешься.

– Извиняюсь – да. Мне кажется, что тридцать лет – это не слишком много. Это совсем даже немного.

Янне покачал головой.

– Не знаю, что здесь хуже всего. Ты хоть понимаешь, в какой ситуации я нахожусь?

– Я знаю, каково это – потерять семью.

– Потерять? Но ведь ты как раз-таки ничего не потерял! Ты оставил нас. Ты… У меня просто нет слов. Откуда мне знать, кто ты такой?

– Я знаю ощущение одиночества.

– Что тебе нужно?

Забыть. Помнить.

– Быть твоим отцом.

Появилась официантка, собрала тарелки, оставила кофейник с чашками. Эмиль налил обоим. Такими обыденными могут быть только самые важные моменты. С жизнью ничего не происходит, когда стреляет шампанское, – она просто рвется на части, солнце и звезды начинают светить иначе. Ты садишься в автобус, едешь по дождливому городу или моешь посуду с болью в спине, и в этот момент тебе звонят, и останавливается сердце, потому что именно в такие моменты твой спутник, которому ты доверял все эти годы, рассказывает за ужином, что нашел другого хорошего человека и что завтра съезжает от тебя.

Он не хотел навязываться, но позволить этому моменту уйти в небытие, утратить, возможно, единственный шанс Эмиль тем более не мог.

– Скажи, что ты можешь предложить мне как отец? – спросил Янне. – Научишь меня разным способам умерщвлять людей?

Вопрос был циничным, он звучал как удар ниже пояса.

– Конечно, нет, – честно ответил Эмиль и опять посмотрел вокруг. Зал был пуст. Вести такие разговоры на людях было бы по меньшей мере глупо.

– Что же тогда?

– Я умею слушать. Мы сможем разговаривать.

– О чем?

– О чем угодно. О жизни.

– Ладно. Давай немного поговорим о жизни, – сказал Янне. Его локти уперлись в стол, плечи приподнялись. – Предлагаю начать с того, что ты соврал мне уже при первой нашей встрече.

– Я это сделал, чтобы уберечь тебя. Родители так поступают.

– Вряд ли тогда, когда их детям по тридцатнику.

– Тогда – в особенности. То, что остается нерассказанным тогда, остается нерассказанным навсегда.

– Я так не считаю.

– Хорошо. Смотри, мы общаемся.

– Знает ли мать, моя мама, о тебе? О том, чем ты занимаешься?

Уверен, что знает. Где-то внутри. Потому что случившееся…

– Нет.

– Ты собираешься ей рассказать?

– Нет.

– А если я расскажу?

– Все в твоих руках.

– Как думаешь, что она скажет, когда узнает?

– Она скажет то, что скажет.

Янне замолчал.

– Не понимаю, о чем ты?

– О том, что я верю: у каждого человека есть собственные причины совершать поступки или не совершать их. Другое дело – способен ли ты понять их.

– Зачем ты рассказываешь мне это?

– Ты мой единственный ребенок, мой единственный сын, и я хочу, чтобы ты знал меня.

– Ты сильно рискуешь.

– Знаю.

– Я – журналист, фактически мы находимся по разные стороны баррикад. Я даже уже вижу статью перед глазами – такую, скажем, под заголовком «Портрет ближним планом: трагизм и счастье, преломленные временем».

– Сильно сомневаюсь, что ты занимаешься такой писаниной.

Янне выпил воды. Стакан до дна.

– Ты убил тех людей в лесу? – спросил он.

– Да.

– Зачем?

– Один из них застрелил вашего спутника, конечно, я испугался. Стрелок был умелый, он легко мог попасть в тебя. У них вообще были все козыри на руках: мотосани, карабин, два обученных…

– Так их было двое?

– Да.

– И ты убил их обоих?

– Да.

Янне посмотрел на него. Черная оправа очков лишь подчеркивала острый взгляд.

– Стрелял один из них, это значит, второй был ни при чем.

– Уверен, что он причинил бы тебе вред. Я знал его, ну, не в смысле лично знал, я просто знаю подобный тип людей, знаю, что они из себя представляют, на что способны, чем занимаются.

– Разве… – начал было Янне, но замолчал.

Эмиль обернулся и увидел официантку, направлявшуюся к ним, чтобы унести посуду. Он попросил счет. «Вместе или раздельно?» – спросила та. «Вместе», – ответил Эмиль. «Раздельно», – сказал Янне. Девушка застыла в ожидании. Эмиль еще раз произнес «вместе» голосом, не оставлявшим сомнений. Она ушла.

– Неужели, если бы ты только помешал им, этого не было бы достаточно? – спросил Янне.

– Все произошло очень быстро, так оно всегда в жизни случается. Сначала – ничего, а потом все наваливается разом.

Официантка положила счет перед Эмилем и ушла. Никто из них даже не взглянул ей вслед. Они смотрели друг на друга.

– Можно и так сказать, – наконец произнес Янне.

– Я на машине. Если ты в Хельсинки…

– Поеду на автобусе в Рованиеми. Оттуда самолетом домой. Или на поезде.

Еще некоторое время они сидели друг напротив друга. Потом поднялся Янне, надел куртку, завязал шарф, закинул рюкзак и, не прощаясь, вышел из ресторана.

26

Заснеженный пейзаж за окном был полон движения: он вздымался, уходил вниз, поднимался, падал, выравнивался. Иногда рядом шумели деревья, потом они исчезали и вместо них появлялась равнина. Я был один на последнем ряду сидений автобуса, окно холодило плечо. Пришлось долго держать телефон в руке, прежде чем он нашел сеть и я смог позвонить. Объяснил, что хочу сделать анализ воды из колодца в нашем родовом поместье и что все пробы уже взяты. В ответ послышалось, что лаборатория находится неподалеку от Хельсинки, в Вантаа, и что я могу принести их к ним, предварительно заполнив бланк с указанием места расположения поместья и прочие обязательные сведения. Ответил, что все решаемо.

Еще через секунду я послал сообщение. Маарит ответила тут же. Сообщила, что уже в Хельсинки и что мы можем встретиться. Судя по всему, ее тоже устраивала переписка – вряд ли мы оба хотели бы сейчас слышать голоса друг друга. Подумалось, в чем можно было бы обвинить Маарит, или в чем она могла бы меня обвинить, да и вообще, в чем суть дела. Между нами случилось много неподходящего и неприличного: мы видели, как погибает человек, и были даже частично виновны в этом, а еще раньше у нас была пьяная ночь страсти, и она, как мне теперь казалось, была либо обоюдной ошибкой, либо сознательным стремлением просто воспользоваться другим.

И отец – вся наша встреча, все, о чем мы говорили, – не выходил у меня из головы. Слова обрели новые смыслы, интервалы между строками стали больше. Его голос то звучал громогласно, то затихал, то слышался вблизи, то доносился издалека, как бы с другого берега. Значения и смыслы случившегося не укладывались в голове, но при этом казались такими обыденными и, более того, разумными. Надо подумать о нем как о человеке: шестидесятилетний, уже немолодой мужчина пытается завязать отношения с людьми, которых он оставил когда-то в позапрошлой жизни. Одно это ощущение вызывает грусть и шок, а самым сложным здесь является то, что я вполне могу вжиться в такое его состояние. Я понимаю своего отца. В этой части. В остальном же… То, в чем он сознался, казалось тотальным кошмаром.

Халонен сказал, чтобы я звонил ему, если вспомню что-нибудь или узнаю о чем-нибудь.

У меня-то сердце разрывалось от мыслей об Элле – о моей девочке, о моем милом ребеночке. Как бы мне ни хотелось думать, что я никогда в жизни не повторю ошибок своего отца, именно это и происходило, причем весьма легко. Тут можно спокойно нарисовать картину будущего: я объясняю содеянное Элле, я пытаюсь убедить ее в том, что она может мне доверять, что есть причины того, что я изначально предал ее, оставил ее.

Один момент я усвоил: работа сохраняет голову светлой, работа спасает, когда все остальное бессильно. Я работаю над статьей, ее соль – в сумке рядом. Я знаю многое, что другим не известно, скажем, другим журналистам.

Горная компания пытается нарастить прибыль за счет уничтожения окружающей среды; компания, директоров которой – очень может быть – кто-то одного за другим истребляет. Эта мысль напомнила об активистах. Интересно, подозревает ли полиция их в происходящем? И какое отношение имеет к ним Маарит?

Сделал, как обычно поступаю когда под рукой нет карандаша и бумаги: послал сам себе мейл. Перечислил главное: рудник в Суомалахти загрязняет окружающую среду (надо убедиться по результатам анализов). Все ведется с благословения руководства. Ответственность несут они.

Написав, понял, что это отличная «рыба» для статьи. Еще немного истории: продажная стоимость, история материнской компании, уходящий в историю семейный бизнес. Все сосредоточивается на фигуре Матти Мали. Поисковик выдал мне его фотографию. Посмотрел. Если члены совета директоров умирают, то ответственность вряд ли лежит на некой группе экологов. Экологи – такой народ, они всегда действуют демонстративно, любят пиариться. И только. Никто из них, даже залезший на здание парламента Сантту Лейкола, никому не может причинить вреда. А вот в руках Матти Мали находится все: и будущее семейной компании, и труд всей жизни.

Да, этот Мали – интересная персона, но как-то я на нее не обращал до сих пор внимания. Возможно, из-за рассказов Марьо Харьюкангас о поступавших угрозах.

Приехали в аэропорт. Я вышел из автобуса. Аккуратно упаковал склянки с пробами, завернул их в свитер, чтобы не разбились в багажном отсеке, и поставил сумку на ленту. Перелет в Хельсинки длится час. Рядом шумят два подвыпивших юнца. Задремал. Каждая минута ожидания багажа казалась мучением. Проверил, все ли в порядке, – ничто не протекло. Поспешил к остановке такси.

Лаборатория «Уотер Аналайзис Финланд» располагалась в здании 1980-х годов. В сгущающихся сумерках морозного зимнего дня его освещенные окна и тепло вестибюля казались почти царским подарком. Удивительно все же: порой даже такие угрюмые постройки могут рождать добрые чувства, видимо, душевное состояние у меня не очень.

Доложил дежурной о цели визита, получил опросник. Указал, что родовое поместье находится в Суомалахти, в десяти километрах от шахты. Заполнив бланк, попросил увидеть специалиста, который будет производить анализ. Дежурная – юная девушка, вероятно, студентка – взглянула на меня и набрала номер по стационарному телефону.

Ждали. Девушке явно становилось неловко. Вскоре послышались шаги, потом появился человек.

Сорокалетняя женщина представилась Сусанной Салмела. Короткие русые волосы открывали уши, в них было больше пирсинга, чем я сумел сосчитать одним взглядом. Она была в белом халате и обычных для таких учреждений сандалиях «Биркенсток». Передал ей склянки Маннинена и сказал, что с этим архиважным делом нужно поторопиться и что вопрос не в деньгах. Последнее было полной ерундой: у меня на счете было несколько сот евро, да и те должны пойти на ипотеку. Лимит дорожных расходов, согласованный с Хутрила, уже давно был превышен.

Сусанна Салмела поставила склянки на высокую тележку на мягких резиновых колесах и пообещала отзвониться в ближайшее время. Потом она пошла по длинному коридору, где дверей было больше, чем в рождественском календаре, – открытых, полуприкрытых и пока еще таящих тайну.

В редакции поздоровался машинально с теми, кто еще не ушел домой. Никто не поинтересовался, где я был все это время. Кабинет Хутрила был пуст – да и ладно, не хотелось с ним вступать в дискуссию, сначала я должен был кое-что написать.

Для меня работа над статьей суть средство миропостроения, способ прояснить мысли и то, чем я занимаюсь на самом деле, определить характер субъективного мнения. Когда пишешь, то внешнее перестает существовать. Это моя тайна, это истина, не утрачивающая актуальности. Вне зависимости от жизненной ситуации, от происходящего – я пишу, а значит, я счастлив настолько, насколько счастлив может быть человек. Причем, даже если я пишу о чем-нибудь совершенно ином, не о наболевшем вовсе, то выкладывание слов на бумагу и организация предложений помогает разрешить даже проблемы, о которых не думаешь в тот момент. Написать – значит сделать день полноценно прожитым, а если не писать, то это начинает ощущаться уже через пару дней: все начинает превращаться в хаос. И чем дольше не писать, тем более отвлеченным и беспокойным становится сознание, пока окончательно не утрачиваешь способность объективно воспринимать себя, свое место в мире и ход вещей.

Включил компьютер, сходил за кофе, сел к столу. Каким же обыденным все кажется именно здесь и именно сейчас! А на закоулках сознания – там, куда сейчас мыслям был заказан вход, – ждали Элла, Паулина, умерший Маннинен, Маарит, ночные события в лесу. Огляделся. Совершенно обычный день в редакции финской газеты средней руки. Ничего специфического, кроме…

Приступил.

Чем дальше я писал, тем четче выстраивалась схема. Матти Мали – все исходило от него, все, в чем я был уверен и в чем сомневался. Отправил Марьо Харьюкангас сообщение с просьбой перезвонить. Количество знаков начало расти и расти. Делал перерывы. В какой-то момент заметил, что остался в редакции один. Размялся. Из окна были видны слабо освещенная аллея с ее черными нагими деревьями, огни гостиницы напротив и отраженная часть меня самого. Отвернулся и продолжил.

Работал, пока не начал валиться со стула от изнеможения. Получилась довольно объемная статья, но такую всегда можно сократить. А еще будут результаты анализа проб воды. Тема: Матти Мали. Рабочий заголовок: «Наполеон нашего времени».

Сходил умыться. Вернувшись, заметил, что кто-то пытался дозвониться. Посмотрел на часы – уже девять вечера. Набрал Марьо Харьюкангас. У нее были новости.

Кто-то пытался убить Матти Мали.

Часть III. Золото

1

У нее были умные и теплые глаза. Нет, Эмиль не думал, что тепло полностью предназначается ему и только ему единственному, хотя ему, конечно, доставалась небольшая толика. Эмиль думал о том, что в определенный момент жизни мы делаем выбор, и тогда (мы еще не осознаем этого) он оказывается окончательным и определяющим на многие годы вперед. Это развилка, которую проходишь, не замечая того. Понимание приходит позже. Леэна выбрала правильный путь, это было ясно. Эмиль знал, что Леэна имела возможность пойти другим путем после того, что он совершил.

Но нет. Вот она сидит – такая очаровательная и умная – в том же самом ресторане, что и тридцать лет назад, за тем же самым столиком. Какое же вино они тогда пили? Вспомнить сложно. Сегодня они пьют темное ароматное из Чили, напротив – женщина, чьи когда-то неуверенные молодые руки спокойно держат бокал.

Годы. Мы либо пропадаем в них, ничего не понимая, либо принимаем их как подарок. Как-то так. Эмиль сообразил, что он молчит уже довольно долго.

– Спасибо, что приняла приглашение, – сказал он. – Признаться, не был уверен, насколько это уместно. Это место, все такое.

Леэна улыбнулась, и ее лицо расцвело.

– Так приятно. Кажется, при первой встрече, ты сказал… – Тут она прервала себя, чуть сдвинула брови и продолжила: – Да, на той нашей первой встрече… за тридцать лет… сказал, хорошо, что мы не молоды. Один мой приятель, он уже весьма пожилой – себя, кстати, с удовольствием называет словом «старый», потому что оно лучше, как ему кажется, отражает его нынешнее состояние, – так вот, он говорит, что всякий очередной год хорош тем, что опять осталось меньше дел, заслуживающих его внимания. А ведь, черт возьми, он прав. Будь я моложе, я бы подумала, что рандеву с тобой здесь ни к чему хорошему не приведет, что я должна быть гордой, заставить тебя страдать, что мне следует отказаться или помедлить, ну, и весь этот романтический флёр.

Эмиль был готов слушать и слышать Леэну сколь угодно долго. Он не понимал мужчин, жалующихся на своих болтливых жен: отчего они не могли выбрать таких, болтовню которых они были бы готовы слушать вечно?

– С возрастом, – сказал он, – пожалуй, лучше понимаешь, чего хочется на самом деле.

Она опустила бокал.

– И понимаешь, чего не хочется.

Они смотрят друг на друга. Ах, это ее лицо – такое серьезное и как будто находящееся в гармонии со всем миром. Эмиль почувствовал, что не голоден.

– Я понимаю, почему ты ушел. Понимаю, почему не выходил на связь, но не будем об этом. Ты сделал то, что должен был сделать.

И опять они смотрят друг на друга, и лед в душе Эмиля тает. Разговор с сыном, признание, слова Леэны.

– Что сделано, то сделано, – произнесла Леэна. – Это было давно.

То, что тогда сделал Эмиль.

Ристо Хуккинен звонит Леэне по двадцать раз в день. Он называет ее шлюхой, угрожает изнасиловать, избить, ославить. Раз за разом, день за днем.

Леэна меняет номер, Ристо выясняет его за несколько дней. Ристо стоит перед работой Леэны, появляется около подъезда. Ристо едет в том же трамвае, пялится на Леэну, не говоря ни слова. Ристо идет за Леэной от остановки до дома в темноте. Ристо появляется, когда Леэна выходит на пробежку, идет в кинотеатр и в библиотеку. Ристо пишет письма, как если бы они все еще были парой.

Он преследует ее около года, семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки.

Они прожили вместе три года, и все это время она безуспешно пыталась развестись с ним, но не могла.

Ристо лжет и манипулирует, он – порядочная скотина, каких свет редко видывал. Леэна не может ничего поделать. Никто не может. Полиция разводит руками, подруги, друзья и знакомые слушают ее, кто сколько может, а потом стараются не общаться.

Леэна знакомится с Эмилем. Они влюбляются, скоро Леэна чувствует, что беременна. Эмиль быстро понимает, что над ними нависла черная туча, что лицо Леэны будто подернуто вечной тенью. Эмиль старается отвечать вместо нее на телефон, гулять с ней, но этого не достаточно. Когда он поднимает трубку, на другом конце провода молчат, когда они вместе гуляют, то никого не видят стоящим на другой стороне улицы. И все равно: у нее на работе звонит телефон, она получает письма и встречает Ристо всякий раз, как оказывается одна.

Леэна и Эмиль стараются быть образцовой семьей. У них рождается мальчик. Ристо исчезает. Эмиль видит, как Леэна лучится счастьем. Жизнь полна любви, точнее, она была бы полна, если бы неожиданно не вернулся Ристо: ребенок от другого мужчины для него – наихудшее предательство. Темным ноябрьским вечером Эмиль отвечает на звонок и слышит голос Ристо: шлюха и прижитый ею щенок заслуживают смерти.

Эмиль кладет трубку. Говорит Леэне, что сходит в магазин. Она еще раньше говорила ему, где живет Ристо Хуккинен. Эмиль едет на автобусе на другой конец города. Асфальт блестит, словно залитый маслом. Эмиль смотрит в окно на леденящий дождь, и все внутри становится таким же. Он выходит на остановке около гипермаркета, обходит один за другим магазины. От дождя стынет лицо, холод проникает до костей.

В темноте высокие многоэтажки кажутся космическими аппаратами. Двери в подъезд открыты. Эмиль читает таблички с фамилиями – шестой этаж. Он заходит в кабину лифта, смотрит на свое отражение: такого лица раньше он никогда не видел.

Пока кабина едет наверх, перед глазами проходит вся его жизнь. Он думает о своих безвременно ушедших родителях: об отце-алкоголике, о матери, жившей в постоянном страхе. Думает обо всех освоенных им в жизни профессиях (водитель, строитель, мясник), о людях, что-то давших ему (тренер по боксу, у которого всегда можно было спросить совета, молодая библиотекарша, помогавшая ему с выбором книг и подарившая ему первую любовь). Такой симбиоз спасает человеческие души, как он хорошо теперь знает. А еще он думает о самом главном в своей жизни – о Леэне и Янне, о своей семье.

Эмиль звонит в дверь и ждет. Звонит снова. Заглядывает в щель в двери для почты и видит квадрат пола прихожей. Ботинки мужские и женские: Ристо Хуккинен живет с одной женщиной и угрожает другой.

Эмиль вспоминает, что рассказывала ему Леэна. Ристо Хуккинен – любитель автомобилей, у него раритетный «Форд Мустанг», он обожает в нем ковыряться. Эмиль возвращается во двор, находит гаражи. Одна дверь открыта, полоса теплого желтоватого света как трещина в мокром асфальте. Эмиль подходит к двери и открывает ее: изящный белый капот «Мустанга» поднят, Ристо Хуккинен наклонился над мотором. Эмиль медлит, потом входит внутрь. Хуккинен слышит, что кто-то вошел, и выпрямляется. Ему требуется полсекунды, чтобы понять, кто перед ним.

Ристо Хуккинен улыбается – чего ему бояться. Эмиль на тринадцать сантиметров ниже, и вес его меньше на двадцать килограммов.

Хуккинен – громила во всех смыслах. На нем футболка. Его руки толщиной с бедро. Эмиль не может не представить, как Леэна падает под ударами мужчины тяжелей себя на полцентнера. В гараже тепло.

Хуккинен строит мосты, он специалист по прочности строительных материалов, это человек, чье призвание – сталь и бетон. Хуккинен умеет считать, он сметлив. А теперь Хуккинен смотрит на Эмиля и видит перед собой тридцатилетнего жилистого соперника с нулевой степенью жира в теле. Он видит перед собой обычный расходный материал.

Скажи мне, говорит ему Эмиль, что заставило бы тебя прекратить?

С лица Хуккинена сходит улыбка, взгляд ярко-голубых глаз вонзается в Эмиля.

Прекратить? Что именно?

Домогаться. Звонить. Преследовать. Угрожать. Запугивать. Все это.

Ты ей веришь?

Эмиль молчит, смотрит на Хуккинена.

Хуккинен ухмыляется.

Подкобыльник, говорит он, заметь, я не сказал подкаблучник.

Они смотрят друг на друга.

Да ведь Леэне это нравится, говорит Хуккинен. Тебе-то что за дело?

Свет от ламп яркий, но в гараже полумрак. Правая рука Хуккинена тянется под капот.

Ты свою нынешнюю подружку тоже бьешь? – спрашивает Эмиль.

Шлюхам надо дать то, что они заслуживают. А я могу затаскать тебя по судам за нарушение тишины и покоя, за оскорбление чести и достоинства. Давай-ка я вызову полицию.

Звони.

Хуккинен стоит на месте. Движется только его рука под капотом. Борода и усы делают его похожим на сытого медведя.

Эта, мать твою, Леэна – шлюха каких еще поискать, говорит он. Ей нельзя доверять. И ребенка своего она тоже нагуляла на стороне.

Вы все одинаковые, говорит Эмиль, ощущая внутри себя леденящий дождь.

Хуккинен смотрит.

Мужики, что бьют своих жен, говорит Эмиль, горазды искать объяснения. Я скажу тебе кое-что, чего никому раньше не говорил. Мне было шесть, я видел, как мой отец избивает мою маму, колотит ее головой о стену кухни, выворачивает ей руки и пинает ее между ног, когда она лежит на полу, а потом я слушал его рассказы родственникам, что мама упала с велосипеда; слушал, как он говорил ей, что был вынужден так поступить, потому что утратил к ней доверие. У него всегда находилось объяснение. Каждый раз.

В гараже тихо настолько, что люминесцентная лампа оглушала гудением.

Я сейчас разрыдаюсь, говорит Хуккинен.

Эмиль качает головой.

Ты не понимаешь. Я не для этого рассказал.

Для чего же?

Я тебя не уважаю, а что представляет из себя мужик, которого не уважают? Ничего. Пустое место.

Ты, вообще, кто такой, чтобы тут высказываться?

Я не высказываюсь, я говорю, как оно есть.

Как оно есть, фыркает Хуккинен.

Ты – ничто, говорит Эмиль. Ты сам сделал это с собой. Уж не знаю, каково оно, но вряд ли это ощущение тебе приятно.

Хуккинен смотрит на Эмиля, и в его глазах читается ярость, растущее бешенство.

Думаешь, я испугался?

Мне не важно, боишься ты меня или нет. Мне все равно, что ты думаешь.

Правая рука Хуккинена находит искомое – это видно по его телу, изменившему движение.

А я, было, подумал, что тебе чего-то нужно, коли сюда заявился.

Я тоже так думал. Передумал.

То есть ты не просишь меня прекратить то, что какая-то давалка тебе обо мне напела?

Я не прошу ни о чем. Время прошло. Это факт.

Тогда ты понимаешь, что можешь валить отсюда по-быстрому.

Этого я сделать не могу.

Хуккинен переносит вес тела на левую ногу.

Это почему же?

Из-за Леэны и нашего сына, говорит Эмиль.

Лицо Хуккинена приобретает издевательское выражение.

Интересно, что они скажут, когда ты, понурый и обосравшийся, вернешься к ним и будешь стонать о том, как несправедливо устроен мир?

Я не вернусь обратно.

Знаешь что, угрожающе говорит Хуккинен, прежде чем я впендюрю той мокрощелке, что послала тебя сюда, я кое-чему тебя научу.

Леэна не посылала меня. Она вообще ничего об этом не знает. Никто не знает.

Хуккинен размышляет – это видно по его глазам и положению головы. Он делает расчеты, пока один из результатов не устраивает его.

Это означает, говорит он, мы здесь вдвоем.

Точно.

Слышен звук падающего на крышу дождя. Эмиль смотрит Хуккинену в глаза. Хуккинен делает шаг в его сторону, вытаскивает руку из-под капота и неожиданно бьет. Эмиль защищается левой, здоровенный разводной ключ попадает по локтю – рука повисает плетью, боль пронзает все тело.

Для такого мощного на вид человека Хуккинен двигается резво, размахивая ключом в разные стороны. Они оказываются сбоку от «Мустанга», ключ попадает по боковому стеклу. Видно, что для Хуккинена это становится последней каплей: в разбитом окне он винит Эмиля. Легкие Хуккинена свистят от ярости, он обещает прибить Эмиля. Свист ключа, Эмиль уворачивается, но недостаточно: кожа на щеке рвется, брызгает кровь. Эмиль подныривает под Хуккинена, оказывается перед машиной – там больше места.

Хуккинен бросается к нему, левая рука Эмиля не работает. Они валятся на стол с инструментами. Становится трудно дышать. Хуккинен давит всем весом. Металл впивается в спину.

Лицо Хуккинена совсем рядом, его левая рука стискивает горло Эмиля, так что дышать нет возможности. Жуткая боль. Эмилю удается поймать его руку с ключом и что есть сил надавить на запястье: большой палец входит между сухожилиями, Эмилю даже кажется, что еще чуть-чуть и тот пройдет насквозь. Он давит и выкручивает. Ключ выпадает из руки Хуккинена. Эмиль отпускает руку и кулаком изо всех сил бьет Хуккинена в лицо, ломая тому нос. Левая рука отпускает горло, Хуккинен делает два шага назад. Удар, способный нокаутировать обычного человека, заставляет его только остановиться на секунду. Из его носа обильно течет кровь, марая усы и бороду.

Хуккинен бьет обеими руками. У Эмиля только правая, ему по-прежнему трудно дышать. На горле не исчезло ощущение тисков. Может, повредились хрящи. Эмиль уходит от удара, Хуккинен промахивается. Он соображает, что находится рядом с верстаком, и хватает нож. Вздохнуть не получается, Эмиль понимает, что медлить больше нельзя.

Он уходит в сторону и делает неожиданный рывок к Хуккинену. Это позволяет ему схватить с пола разводной ключ. Хуккинен нападает. Эмиль опять уворачивается. Остатки воздуха в легких заканчиваются.

Последнее усилие, Эмиль переворачивает ключ и направляет его рукоятку прямо в открытый рот валящегося на него Хуккинена. Тот запрокидывает голову и начинает оседать. Эмиль поднимается одновременно с падающим на колени Хуккиненом. Он засовывает ключ прямо в глотку. Сталь ломает все на своем пути. Эмиль отпускает руку. Губки ключа выглядят неестественным протезом во рту Хуккинена. Тот в судорогах падает на пол и затихает.

Какое-то время Эмиль сидит в полном изнеможении. Проходит несколько минут, пока к нему не возвращается способность дышать. Вокруг головы Хуккинена разливается лужа крови.

Я не вернусь обратно.

Так он сказал.

– Куда ты потерялся?

Эмиль заметил тарелку с бифштексом перед собой, услышал шум ресторана и увидел вопросительный взгляд Леэны. Как долго он отсутствовал? Сейчас лишь несколько секунд. Он улыбнулся ей.

– Так, вспомнилось, – сказал он. – Извини.

– Тебе не за что просить прощения, – ответила она.

2

– Зачем ты звонишь?

– А ты как думаешь?

Положил трубку, перечитал статью, увидел все неловкости, недостатки и недоделки, которые сложно заметить, когда работаешь над текстом. Вот они – издеваются и хохочут: «А вот и мы, прямо перед тобой, но ты нас не видишь». Закрыл файл. По большей части он был не пригоден.

Кто-то пытался убить Матти Мали, пока я ел незабываемый завтрак со своим отцом! Со слов Марьо Харьюкангас, господин Мали отправлялся утром на работу, когда неизвестный мужчина подстерег его во дворе собственного дома. Детали – намерения, способ, использовал ли нападавший огнестрельное или холодное оружие – не известны. Сообщается лишь, что Матти Мали пострадал не сильно и уже отпущен домой.

Большего выудить из Харьюкангас не получилось. Она попросила только, чтобы я ничего не писал про пожелавшие остаться анонимными источники из внутреннего круга и чтобы больше не пытался с ней связаться. Было ясно, что она потрясена случившимся и не может ответить, почему позвонила именно мне. «Не знаю», – сказала она и отключила телефон.

Позвонил Паулине, чтобы услышать голос Эллы. Они обе были у родителей Паулины. Легко представить, что она рассказала о нас, о возможном разрыве, о том, как решилась сделать это. Элла взяла трубку лишь на несколько секунд, затем телефон перешел опять к Паулине. Попрощались.

Пустой полутемный офис начал оживать. Тишина наполнилась голосами и словами. В тени возникло движение. Сосредоточиться на статье больше не получалось, и сразу же все, что было отодвинуто в сторону, выползло обратно: люди, разговоры, мои собственные поступки и дела. Оделся и вышел.

На встречу Маарит пришла на полчаса позже назначенного. Я ее сразу же узнал, как она вошла в дверь, – внутри перевернулось. Сердце не знало, как ему изловчиться для следующего удара. Маарит стряхнула снег, осмотрелась и увидела меня.

Я сидел за угловым столиком с бокалом пива – вторым за сегодняшний день. В ресторане было битком, но сцена была пуста. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как я последний раз виделся с ней в этом самом месте.

Маарит сходила к стойке, вернулась, поставила темное пиво на стол, скинула куртку на спинку стула и уселась.

– Ты давно вернулась? – поинтересовался я, рассматривая, как она прилаживает шейный платок.

Наконец результат удовлетворил ее.

– Вчера, – ответила Маарит.

Она посмотрела на меня, я посмотрел на нее, потом пригубил из бокала. Пиво было безвкусным.

– Сочувствую. Вы с Манниненом были друзьями. Тут сложно выразить что-то, кроме соболезнований.

– Спасибо, – сказала Маарит и пару раз провернула бутылку: этикетка пошла против солнца, наконец, текст вернулся в начало.

Я не отрываясь смотрел на нее. Волосы были тщательно убраны, и прочитать выражение лица было невозможно, хотя глаза, нос и рот были – вот они. Что-то оставалось скрытым. До этого момента она обронила всего лишь два слова.

– Так, значит, вчера?

Она кивнула.

– Чем занималась сегодня?

У Маарит был такой вид, будто она только что пришла на нашу встречу или как если бы она только что заметила мое присутствие.

– Прости, что?

– Чем…

– Ни чем особенным. Как так?

Глотнул пива. Интересно, сколько же нужно выпить, чтобы пиво начало казаться пивом? Маарит поменяла положение: она выпрямила спину, сосредоточила взгляд, слегка развернула плечи. Казалось, по отдельности эти движения ни о чем не говорили, но вместе они говорили о многом. Посмотрел на ее куртку – значков не было видно. Ничего. Я их уже видел. И только теперь все встало на свои места. Я уже открывал рот, как Маарит произнесла:

– К этому все и шло.

Я промолчал.

– Я всегда думала, что не буду заходить так же далеко, как и мой отец. В мире достаточно фанатиков – одним больше, одним меньше. И все-таки… Ведь я одна знала маршрут, я отвела вас туда, Маннинен доверял мне.

Маарит потянула пиво, глотнула, сморщила губы и продолжила:

– Хотелось ведь как лучше, на самом деле. Хотелось нести добро, сделать мир лучше. Это казалось важным. Оно и по-прежнему кажется таким, только теперь с меня достаточно.

– Ты все еще в шоке, – сказал я.

Она посмотрела на меня пристальней, чем когда-либо.

– Может, и так, – ответила она голосом, в котором не было ни намека на то, что она была бы в шоке или потрясена. – А ты?

– Пишу статью. И ведь я ее напишу.

– Все еще?

– Почему бы и нет?

Она посмотрела вокруг и спросила:

– Неужели ты не испугался того… что произошло?

– А должен был?

Сказал и захотел увидеть в ее лице хоть что-нибудь.

– Ну, не знаю.

Пальцы Маарит двинули бутылку по столу, та оставила на поверхности влажную полоску, блеснувшую, как только что прошедший дождь.

– Я больше ничего не понимаю.

– Сочувствую, – повторил я, – точнее, не знаю, сочувствую ли. Не верю тебе больше.

Она посмотрела на меня, и тогда на ее лице появилось что-то. Маарит ничего не ответила. Застыла бутылка. Я сделал вдох и наклонился к ней.

– Значок. Экологическая группа «Черное крыло». Угрозы в адрес членов совета директоров «Финн Майнинг». Последовавшие за тем их смерти. Ты и твои неожиданные и чуть менее неожиданные появления в разных местах. То, что случилось сегодня утром. Ты и твой приятель – кем бы вы там ни были и кем бы себя ни именовали, вы ответственны за гибель людей.

Маарит молча смотрела на меня. Почему-то на ее лице было больше теней, чем раньше. Может, из-за освещения или положения головы, или из-за волос.

– Я прошу прощения, но только за то, что случилось с Теро Манниненом.

– Пожалуй, это единственное, за что тебе не следует извиняться. Маннинен знал, на что идет, и он сам хотел взять те пробы.

Ее глаза заблестели.

– Все ради статьи – так?

Мой взгляд говорил о многом.

– Все ради идеи?

Маарит покачала головой.

– Не знаю, о чем ты.

– Все ты знаешь. Это вы убрали людей из «Финн Майнинг», а этим утром вы пытались убить Матти Мали, чтобы поставить жирную точку в конце. В вашу группу входят (или входили – не знаю) Сантту Лейкола и покойный Теро Маннинен. У меня нет доказательств, но мне достаточно, если ты скажешь мне, что я прав.

– Я не могу тебе такого сказать.

– Чего же нет? Боишься, что и тебя убьют?

Влага в ее глазах лишь на какое-то мгновение поднялась через край, вытекла из уголков глаз и потерялась в волосах. Лицо даже не шелохнулось. Она сидела, выпрямив спину, и практически вросла в стол.

– Он был мне другом, и я его потеряла. То, почему так случилось, было лишь результатом того, что мы хотели творить добро, мы хотели вскрыть несправедливость, мы хотели показать истинную суть вещей. И мы думали, что ты, будучи журналистом, такого же мнения. Мы думали, что ты на нашей стороне. Я же читала твои статьи… Подумала, с тобой стоит познакомиться.

Она опустила глаза.

– Разумеется, наша встреча в тот вечер была не случайной. Я возвращалась на трамвае домой, как Сантту послал мне сообщение, мол, твой любимый журналист здесь, так что решила заглянуть и поинтересоваться, что там с бумагами отца, есть ли от них какая польза. То, что случилось потом, случилось само по себе.

– Это тот, который Сантту Лейкола? Он стоит за всем этим?

– За чем за всем этим?

– За чередой убийств, за сегодняшней попыткой покушения на Матти Мали.

Маарит посмотрела на меня так, будто я опрокинул ее бокал.

– Не удивительно, что у нас сразу все получилось. Мы с тобой так похожи. Что нам за дело до кого-то или чего-то, тут ведь все средства хороши! Главное – заполучить желаемое, ну – или воображаемое желанное. Я это сразу ощутила: отношения на грани распада, отсутствовавший тридцать лет отец, в голове ничего другого, кроме работы и субъективных целей и задач. Ты такой же, как я, а я такая же, каков мой отец.

– Ты не ответила на мой вопрос, – сказал я после паузы.

– Ответила ясным и понятным языком: нет, я не вхожу ни в какую чертову террористическую организацию, а что до Сантту… Он ответствен только за электронные сообщения, что ты получал, а так он ни за чем не стоит, кроме как за своими выходкам. А если и стоял бы, то я узнала бы об этом через минуту – Сантту постоянно рассказывает мне обо всем, что с ним происходит. Это чудесный человек, но порой излишне открытый. Поэтому мы даже не думали, взять или не взять его в Суомалахти. А значок – вот этот черный – так это просто черный значок, в этом вся его тайная идея. Идея черного значка – в его черноте. Он привлекает внимание. Именно поэтому. Пойми, порой все именно так, как оно выглядит.

Маарит положила куртку обратно. Сидели тихо. Ее глаза были сухими. Она пригубила пиво.

– Значит, Сантту – прекрасный человек, – повторил я.

Она не смотрела на меня.

– Это так, – сказала она тихо, но так, что ошибиться было нельзя.

– Ой, господи!

– Да посмотри же на себя! Ты в серьезных отношениях, отец маленькой девочки. Ты просто лицемерный говнюк. И с чего ты взял, что женщина может поступать так же, как мужчина?

Она подняла взгляд.

– Это все?

Она отодвинула бутылку, в ней оставалась еще треть. Посмотрели друг на друга. Маарит начала натягивать куртку. Блеснула черная пуговица, будто желая показать язык, поиздеваться.

– Ты смогла бы простить его? – спросил я.

Она была уже одета, но не вставала.

– Кого?

– Своего отца за то, что он был такой, какой был.

– Конечно, только он уже умер, так что поздно делать что-либо, кроме как прощать. Есть дела и поважнее.

Она встала, застегнула куртку и сказала: «Успехов тебе со статьей».

Маарит прошла через зал, накинула у дверей капюшон и выскользнула из дверей в зимний вечер. Поднес бокал к губам. Пиво было совсем другого вкуса, чем когда-то.

Вернулся в редакцию, посидел за столом и ощутил всю навалившуюся усталость. Поднялся и подошел к окну. Опять начинался снегопад: первые снежинки закрутились в воздухе, словно осматриваясь по сторонам.

3

Эмиль давит большим пальцем на кадык и ломает его. Глаза объекта выражают удивление, затем страх, наконец, спокойствие. Не отпуская, Эмиль затаскивает его внутрь, опускает на пол прихожей и медленно ослабляет хватку. Мужчина укладывается на коврике как будто отдохнуть. Затем Эмиль прикрывает дверь, проходит мимо лежащего на кухню, берет из морозилки баночку итальянского лакричного мороженого, из верхнего ящика десертную ложечку и садится на диван. Семья мужчины уже на диване, он пристраивается между ними. Слева от Эмиля – уставшая мать и играющий в телефоне мальчик, справа – дочка с выкрашенными розовым волосами. Они смотрят телевизор, повторяющий один и тот же отрывок немой передачи, где Эмиль душит главу семьи и опускает его на пол прихожей. Раз за разом. Он начинает погружать ложечку в мороженое, но останавливается: баночка полна изумленных, испуганных, спокойных и полностью удовлетворенных судьбой мужских глаз.

Эмиль проснулся. Ночная рубашка намокла на груди, как если бы он расплескал на нее воду. На часах – 4:19 утра. Казалось, чем больше хорошего происходило в его жизни сейчас, тем хуже становились кошмары и сильнее терзали воспоминания.

После приятного ужина они обменялись с Леэной поцелуями, и она уехала на такси. Домой он отправился пешком, чтобы освежиться. Позже вечером открыл в почтовом ящике «принятые сообщения», запомнил нужные данные, переоделся, дошел до парковки перед зоопарком, угнал машину и доехал до места. Он задушил объект в его собственном гараже, вернулся в Хельсинки, доехал до кабельного завода, не ощущая ни толики удовлетворения от того, что умеет профессионально выполнять свою работу – она перестала быть для него смыслом и содержанием жизни.

Эмиль утопил машину в море, увидел узкую полоску огней на острове Лауттасаари, немного погулял по набережной Хиетаниеми и вернулся домой. Он сходил в теплый душ, выпил вечерний чай, уснул и проснулся от кошмара.

Он поднялся, походил по полу, ощущая прохладу паркета под ногами. В окно заглядывала темная ночь. Было слышно, как пошел лифт, хлопнула дверь, машина внизу набрала скорость – мир двигался по своей траектории, только он остановился.

Еще один.

Потом он может закончить.

4

– Итак, что нам известно?

Шаги. Дверь. Яркий свет. Я поспешил присесть. Точно: сначала посмотрел на падающий снег, потом решил прилечь на диван переговорной.

В двери стоял Халонен.

– Сколько сейчас времени?

– Семь минут восьмого. Почему спите в редакции?

А куда мне пойти?

– Мне по душе этот диван.

– Засиделись на работе?

Я кивнул.

– Над чем работаем?

Я поднялся. Халонен не отрываясь смотрел на меня. Все-таки валяться под пристрастным взглядом старшего констебля убойного отдела не слишком комфортно. Стало ясно, что Халонен хотел бы сейчас от меня услышать.

– О тех событиях я не написал ни слова.

– Об убийствах на шахте?

– Да.

– Хорошо.

Халонен выглядел так, словно только что вернулся со съемок для модного журнала для женщин: белоснежная рубашка, верхняя пуговичка ненавязчиво открыта, без галстука, классический костюм. Он вошел, закрыв за собой дверь. Напрасно. Редакция за стеклянной стеной была пуста.

– То есть вы здесь, чтобы убедиться в этом?

Халонен сунул руки в карманы. Хотя он стоял в другом конце офиса, но до меня долетел запах дорогого парфюма… Клементин, табак, лес.

– Полагаю, вы уже в курсе, что кто-то пытался убить Матти Мали.

– Разумеется, об этом трубит Интернет со вчерашнего дня.

– Я не о том. Помните, как звонили мне первый раз с вопросом, ведет ли полиция расследование неких случаев смерти?

Киммо Кармио. Алан Стилсон. Члены совета директоров «Финн Майнинг».

– А как же, помню.

– Многие не в курсе. Особой тайны здесь нет, но я попросил бы, чтобы вы публично не спекулировали имеющимися фактами. И – пока что – ничего не писали о трех случаях смерти и вчерашнем эпизоде с Матти Мали.

Я ничего не ответил.

У констебля было открытое лицо честного человека. Наверное, он сказал, что хотел.

– И? – спросил я.

Он лишь на секунду сморщил губы и сказал:

– Взамен могу дать вам кое-что.

– Когда?

– Да хоть прямо сейчас, – сказал он, разведя руками. – Значит так. Если вам приходилось получать письма с угрозами или если имеются вопросы насчет их автора, то могу со стопроцентной уверенностью сказать, что посылал их один из тех убитых на шахте, а они, в свою очередь, как нам кажется, действовали с благословения, если не по приказу, одного из покойных членов совета директоров компании.

– Я должен благодарить?

– Не стоит, но принимается.

Так мы простояли несколько секунд, не двигаясь, Халонен не отрывал от меня взгляда. Потом он вынул руки из кармана, расправил борт пиджака и начал поворачиваться – жест был, разумеется, отработанным, это было ясно, и он всегда срабатывал нужным образом. На половине он остановился, обернулся ко мне и спросил:

– Вы встречались с Маарит Лехтинен по возвращении в Хельсинки?

И прежде чем я успел обдумать ответ, Халонен улыбнулся и произнес: «Да».

Я кивнул.

– И вы обсуждали недавние события.

Он сделал шаг ко мне. Его руки не отправились в карманы, оставшись по бокам.

– Маарит говорила что-нибудь о Сантту Лейкола или других активистах?

– Ничего, кроме того, что он не из таких.

– Маарит встречалась с Лейкола?

– Почему бы вам не спросить у нее самой.

Халонен не ответил. Сейчас голубизна его глаз показалась мне бездонной.

– Насилие, близость смерти, – произнес он с расстановкой. – Вы до сих пор потрясены случившимся в Суомалахти.

После этих слов его руки отправились обратно в карманы, а сам он принял более свободную позу, что собеседник должен был истолковать как уступку с его стороны. Я подумал о Маарит и о нашей беседе.

– Если вы подозреваете Маарит, – начал я, но не договорил.

– Кто сказал, что я ее подозреваю? Вы явно под впечатлением от нее. И ничего удивительного: она способна увлечь кого угодно.

– Она ничего не сделала.

– Она вместе с вами проникла на закрытую территорию рудника. Она вместе с вами была свидетелем убийства людей. Она – часть расследования.

– Я имею в виду, что она невиновна.

Я знал, что она невиновна, как невиновны все остальные невинные, как Элла, как Паулина. Один я виноват и виновен.

– Значит, невиновна, – тихо повторил Халонен.

– Именно.

– Кто-то сказал, что, когда мы пересекаем определенный возраст, мы все утрачиваем невинность. И, как по-вашему, в каком возрасте это случается?

Я посмотрел в сторону, затем опять на Халонена. Его лицо ничего не выражало.

– Не время для философских бесед, – ответил я. – Да и нет у меня ответа.

– Вот и у меня нет, поэтому и спрашиваю. Знаете, еще почему спрашиваю?

– Ума не приложу.

– Такая у меня работа.

– Забавно.

– А какая у вас работа?

– Думаю, не слишком отличная от этого.

Комната вдруг стала маленькой, но я не мог не спросить:

– Вы кого-то подозреваете в случившемся в Суомалахти?

– Почему вопрос?

– Потому что такая у меня работа.

По его лицу прошла почти незаметная улыбка.

– Может, вы о чем-то вспомнили? Может, все же видели там кого-нибудь?

– То есть вы никого не подозреваете.

– Без комментариев.

Тишина.

– В любом случае спасибо за встречу и разговор, – сказал он. – Главное, что мы понимаем друг друга.

На этот раз Халонен выполнил свой поворот назад полностью. Уходя, он оставил дверь открытой и исчез между стен. Я подождал немного, потом сходил, чтобы убедиться в том, что он действительно ушел, потом достал из кармана телефон и на остатках заряда аккумулятора сделал всего один звонок.

Старший констебль говорил о трех случаях смерти и об одном покушении. Так оно и было. Гиорги Себрински совершил самоубийство, выбросившись с балкона верхнего этажа дома, где он проживал. Упал с высоты семидесяти метров. Тогда внизу было прилично снега, но это не слишком смягчило падение.

А ведь Халонен помог мне начать мыслить сосредоточенней. Конечно, он был убежден, что в деле замешаны Маарит и ее предполагаемые активисты, и это было весьма логично.

Вопрос: кто желает уничтожить все руководство горной компании?

Ответ: тот, кто знает, что они виновны в совершении чего-то жуткого и непростительного, и хочет создать прецедент.

А значит: активисты всегда действовали, поправ закон и порядок, а сейчас они вообще повысили эффективность своей деятельности, вынесли ее, так сказать, на новый уровень.

Не знаю, были ли у Халонена какие-либо доказательства или нет, но если и были, то о них он мне ничего не сказал. Да, и не важно, ибо его взгляд различает близкое и логичное, а смотрит слишком далеко.

Трое погибших: Кармио, Стилсон, Себрински.

Один пострадавший: Матти Мали.

Остался только Ханну Валтонен.

5

Для восьми утра тут было оживленно: паркетники развозили детей по школам и языковым детским садам, сидящие в универсалах успешные директора по продажам с тугими галстуками на шеях отправляли любовные послания своим тайным пассиям, расплескивая кофе на отутюженные женами брюки.

Такси припарковалось за пустой полицейской машиной. Водитель перенес взгляд на зеркало заднего вида и спросил, правильный ли адрес. Номер дома правильный, ответил я ему и заплатил. Вышел из машины и пошел к двухэтажному каменному зданию из светлого камня.

Выпавший ночью снег скрипел под ногами. В пригородах всегда дышится легко. Дорога еще не была расчищена, так что пришлось идти по колее. Окна домов были по большей части темными, дворы пустынны – у их владельцев начались горячие будни. У всех, кроме Ханну Валтонена.

Дом стоял на возвышении, съезд со двора выходил прямо на улицу. В нижнем этаже был встроенный гараж, перед которым стоял припаркованный белый «икс-пятый» и карета «скорой помощи». Вряд ли речь шла о спешном вызове: в кабине и салоне «скорой» никого не было, в машине лежали пухлые дорожные сумки, кожаный «дипломат» – кто-то явно собирался уезжать.

Меня остановили только у открытой двери в гараж.

Это было просторное помещение с высоким потолком, поделенное на два бокса. В правом стоял красивый «Триумф Спитфайр», по стенам – стеллажи с инструментами – все здесь явно для ценителя автомобилей. В левом – пусто, только полицейские и врачи «скорой помощи» и объемный серый пластиковый пакет, в какие укладывают тела. Над ним с крыши свисала метровой длины веревка с обрезанным концом.

– Простите, вы кто такой? – спросил у меня здоровяк-полицейский, что помоложе. – Вы родственник?

– Нет.

– Прошу вас выйти отсюда.

– Что тут произошло?

Однако он уже стоял около меня и держал за плечо. Прежде чем я заметил, мы уже вышли в одном направлении – из гаража во двор. Я остановился.

– Позволю себе поинтересоваться, что здесь произошло.

– Здесь зафиксирован случай смерти.

Он выпустил мое плечо. Сразу же стало комфортней.

– Пожалуйста, покиньте!

– Ханну Валтонен?

Полицейский взглянул на меня, его рука начала подниматься вверх. Я попятился: «Не нужно. Уйду сам».

Вернулся на дорогу. Завязал шарф, застегнул куртку, достал из сумки шапочку и перчатки и пошел на остановку.

Шеф-редактор Хутрила скрестил руки, закрыл глаза и сделал три медленных и равномерных вдоха и выдоха. Он выгнулся назад, казалось, что он на занятиях по йоге. Я успел рассказать ему все, что считал нужным, и высказал пожелание. Хутрила открыл глаза.

– Нужно время?

– Да.

– Ты ведь понимаешь, что другие успеют выжать из этого все, общипать, так сказать, под ноль!

– Они выжмут и общиплют то, что смогут, – ответил я. – Ни больше, ни меньше. Но у нас больше, чем у них, точнее, будет больше. Это и есть наш угол зрения, то, что отличает нас от других. Пускай остальные готовят почву и рассказывают о событиях на общем уровне, а когда тема будет всем знакома, нам станет проще нырнуть в самую суть. У нас будет то, о чем другие не могут даже мечтать.

– Ты уверен?

В редакцию я приехал на автобусе. Всходило солнце, город приобретал четкость и тогда я принял решение.

– Уверен стопроцентно.

– Вспомни, когда ты уезжал в командировку, мы договорились, что статья будет у меня на столе после твоего возвращения.

– Ситуация усложняется.

Хутрила задумался.

– Ты то и дело просишь отсрочки, просишь перевода в другой отдел, просишь отмены перевода, тратишь редакционные ресурсы и возвращаешься сюда без материала. Что опять?

– А то, что у меня завтра в девять утра крайний срок сдачи статьи.

Хутрила опустил руки так медленно, что я подумал, что он действительно занят йогой.

– Так, это первая разумная мысль, которую я от тебя слышу за последнее время.

6

Еще один. Он сложный самый. Сложный, потому что последний.

На этой стадии риск достигает максимума, и Эмиль хорошо знал это. Множество раз ему приходилось констатировать, как на последних метрах люди утрачивают сноровку, они впадают в убаюкивающее ощущение собственной защищенности. Это такое слишком человеческое, такое понятное чувство.

С каждым из нас такое случается.

Вот уже виден финиш, он кажется достигнутым, и человек начинает жить жизнью за финишной чертой. Он начинает представлять, что последние метры можно дотянуть на старых дрожжах, он начинает наслаждаться пейзажем вокруг и строить планы на будущее. Он видит, как наслаждается тем-то, занимается этим-то – все это не отягощено заботами. Рука его уже мысленно сжимает победный кубок, взгляд прикован к пьедесталу почета.

Человеку кажется, что между ним и финишем совсем ничего не осталось.

Но там как раз-таки все и осталось.

7

Я перетащил все коробки с материалами Лехтинена в совещательную и закрыл дверь на ключ. Распределил бумаги, записные книжки и газеты по стопкам. Первая оказалась самой высокой – с нее и начнем. Просмотрел каждый документ уже новым взглядом, делая параллельно записи. Хотел найти то, на что раньше не обратил внимания. Как я и сказал Хутрила, остальные газеты начнут писать о только что случившемся и о том, что может еще случиться, а это создаст хорошую основу для моего материала, для рассказа о действительных событиях. Позвонил в лабораторию.

Попросил секретаря соединить с лабораторией. Сусанна Салмела сказала, что результаты пока не пришли. Я спросил, может ли она сделать заключение прямо сейчас, исходя из своего опыта. Возникла пауза, затем Сусанна сказала, что в науке гадать нельзя, что они дают ответы только по результатам точных измерений. Согласился и попросил ее перезвонить мне сразу, как только результаты будут получены. Когда я уже был готов завершить разговор, то она вдруг спросила что-то. Не расслышал и попросил ее повторить.

– Вы действительно использовали эту воду в хозяйстве?

Через два часа сходил за едой в забегаловку напротив. Взял двойной гамбургер с картошкой фри, запихал все это в рот и проглотил. Теперь – лехтиненские вырезки из газет. Изучил каждую, в некоторые статьи вчитался. Наконец – записные книжки. Первой открыл старомодную тетрадь в клеенчатой обложке.

Страницы были испещрены пометками, сделанными рукой Лехтинена. Да, я открывал ее и раньше и тогда просто перелистывал прикрепленные к страницам листки. Ну не утруждал я себя раскрытием скрепок. Сейчас подумал, что у него, пожалуй, были особые причины, чтобы взяться за степлер.

А нужно было. Это оказались распечатки электронной почты, но не те, что были получены самим Лехтиненом. Отправителями и адресатами числились Гиорги Себрински, Киммо Картио, Ханну Валтонен, Алан Стилсон и Матти Мали – внутренняя переписка членов совета директоров компании «Финн Майнинг».

Надо сходить за чем-нибудь подходящим для открывания скрепок.

– Ты знаешь, я немного разочарована тем, что ты так и не сделал статью о тверке, – сказала Танья Корхонен и протянула хищно выглядящую маленькую металлическую штуковину. – Тверк – это то, что сейчас на волне.

Вернулся обратно. Начал раскрывать скрепки и параллельно перечитывать лехтиненские пометки: они никак не были связаны с распечатками, вероятно, он сделал это нарочно. Наконец, все листки были передо мной на столе.

Через полчаса сходил за ноутом. Нашел всю доступную информацию, заказал все возможные документы касательно компании: выписку из единого торгового реестра, уведомление о задержке выплат, финансовые отчеты, отчеты по ответственным лицам. Распечатал. Удостоверился, что все совпадает по времени. Взял одну из распечаток электронной переписки и проверил, что в ней именно то, что я предполагал. Набрал номер Марьо Харьюкангас и, прежде всего, извинился за то, что беспокою ее повторно.

Услышав двусложный ответ, поблагодарил и повесил трубку.

8

Небо сверкало синевой. Скопившийся за ночь на подоконнике снег искрился подобно мириаде крохотных зеркал. Он уже одевался, но потом подошел к окну и оперся на проем. Ладони ощутили холодный камень стены и сквозящий из окна воздух.

Он посмотрел вниз во двор, где ползали и катались с горки дети. Один из них доехал до тротуара: пластмасса захрустела на гравии и санки встали, будто упершись в стену. Ему не хотелось видеть в этом предзнаменования, но именно таким все выглядело.

Ему дали крайний срок. Ему всегда нравилось это словосочетание. Оно говорило о том, чем он занимается, что есть работа вообще, но больше всего ему нравился его смысл. Лучшими в его в жизни всегда были графики и временные рамки, и крайний срок позволял начать работать, снимал оковы нерешительности, помогал сосредоточиться и сконцентрироваться. Ведь когда все в подвешенном состоянии и неопределенности, ничто никогда не будет закончено – подходящего времени никогда не найти, его никогда не будет. Так что он должен быть удовлетворен, потому что все шло, как и должно было идти. Тем не менее…

Напрасно искать ответы вовне, искать извне.

Мир не изменился ни на йоту.

Он изменился.

Он постоял еще немного у окна и начал одеваться: надел лыжный костюм поверх термобелья, взял сумку и проверил, что в ней, кроме солнечных очков, лыжной мази и энергетического батончика, лежит ключ.

9

Вышел из двадцатого номера автобуса на конечной остановке на Лауттасаари и перешел через мост на остров Каскисаари. Здесь находился крохотный район, но с зашкаливающей обеспеченностью. Об этом многие жители Хельсинки даже не подозревали. И ничего удивительного. Остров был эксклюзивным и в плане расположения, и в плане жилья. Некоторые коттеджи – все эти навесы, подъездные дороги к домам и окна в несколько уровней – выглядели похожими на аэропорты, обнесенные высокими заборами с ярко-красными и кислотно-желтыми предупреждающими табличками. Дорога была расчищена, слепило солнце, между домами виднелось море. На западном берегу стояли впившиеся серыми тупыми зубами в небо высотки Эспоо, на востоке за проливом виднелся остров Сеурасаари. Долгие морозы и снегопады сковали море. Двигающиеся черные точки были лыжниками, радостными от хорошей погоды и хода.

Нужный мне дом находился в западной части Каскисаари. Этот второй с конца улицы дом был одним из самых старых на острове, скорей всего, еще 1930-х годов. Судя по расположению, первый житель ценил спокойствие: в те времена на остров можно было попасть только на лодках. По обе стороны каменной лестницы гостя приветствовали каменные львы, здание было массивное, его балконы выходили на все четыре стороны. Особенно стильным здание назвать было нельзя, но оно находилось несколько в стороне от других, потому что стояло посреди большого участка в окружении густого ельника. Сложно было догадаться, если смотреть на дом с дороги, что за ним открывается удивительный вид на море.

Калитка и ворота были закрыты. Дверной звонок, зарешеченный рот динамика, выпуклый глаз камеры наблюдения – все говорило о том, что здесь не ждут непрошеных гостей. Я уже поднес палец к металлической кнопке звонка, как в кармане завибрировал телефон.

Мне пришлось отойти от ворот, потому что Сусанна Салмела начала говорить еще до того, как я закончил традиционное «алло». Сульфат, натрий, ртуть, свинец, цинк, марганец, щелочь… Тысячекратное превышение норм. Вода опасна для питья. Она спросила, откуда вода, и если вода была из источника в родовом имении, то в этом случае неподалеку находится либо дающая утечку атомная станция, либо я не рассказал ей всей правды. Я признал, что некоторые факты были мною опущены. Салмела помолчала, а потом спросила про мой электронный адрес, куда она направила письмо с результатами проведенного анализа.

Телефон издал сигнал сразу, как только мы закончили разговор, – пришла почта. Позвонил в дверь, открыл сообщение и скоро услышал знакомый по телепередачам голос, интересующийся, по какому делу я беспокою.

– Сулфаты – сорок два миллиграмма на литр, натрий – двадцать миллиграммов на литр, ртуть, марганец, свинец, цинк…

– Кто вы?

– Янне Вуори, газета «Хельсингин Пяйвя».

Пауза.

– Что вам нужно?

– Рассказать о том, что я знаю.

Динамик хрустнул – связь отключилась. Отошел на пару шагов. Посмотрел на дом: в окнах не было видно движения, двери оставались запертыми. Позвонил в дверь повторно. Ответа не последовало. Двери также были на замке. Остров, дом и я были окружены снегом и тишиной. Пока я размышлял, что делать дальше, динамик хрустнул – на этот раз он включился.

– Алло, вы еще там?

Поспешил к динамику. Ответил на вопрос.

– Я должен был уточнить один момент. Пожалуйста, входите.

Широкая открытая улыбка освещала лицо Матти Мали изнутри и снаружи и находилась в полном противоречии с его обликом. Его левый глаз был лилово-черным, от левого глаза через весь лоб шла воспалившаяся рана, левая рука была подвязана, из-за чего ворот рубашки задирался почти до уха. Мали был не хлипкого телосложения. В клетчатых тапках он походил больше на заядлого игрока в лото, нежели на генерального собственника горной компании, хоть и бывшего. Общее впечатление усугублялось коричневыми вельветовыми штанами, темно-синим пиджаком с оттянутыми карманами и сединой сильно вьющихся волос. Признаться, я несколько опешил и на секунду даже засомневался в собственных умозаключениях, и, наверное, он заметил это.

– Имя я сразу узнал. Приходилось читать статьи. Предлагаю пройти в гостиную.

Оставил куртку и обувь в прихожей и пошел за хозяином. Несмотря на свои болезни и полученные травмы, он двигался весьма проворно. Как и ожидалось.

Спустились на две ступеньки в гостиную, откуда открылся вид на море, сверкавшее ледяной белизной во все окна.

Сели в кресла около журнального столика. Они стояли немного наискось по отношению к остальной комнате, зато с его кресла было видно море и телевизор за мной, а с моего кресла – море и дверь на террасу за спиной Мали. На столике стояли две чашки и кофейник.

– Кофе будете?

– Не откажусь.

Мали налил и придвинул чашку ко мне. Судя по необычным узорам, чашки были из раритетного сервиза. Я достал бумаги. Он посмотрел на меня и ни произнес ни слова, пока я проверял, все ли на месте.

– Сахар? Молоко?

– Откажусь.

– Я тоже предпочитаю черный. Считаю, что так правильней.

Я взглянул на него.

– У меня здесь некоторые документы. Из них следует, что…

– У тебя есть семья?

В кресле сидел пожилой мужчина, его глаза светились любопытством.

– Да, – сказал я. – Точнее, нет.

Матти усмехнулся в ответ, и опять его лицо стало скорей печальным, чем радостным.

– У меня есть дочь, – дополнил я.

– У меня нет детей. У меня была жена. А теперь я один. Сиделка приходит по утрам. Это тайна.

– Что – тайна?

– Вот это, – Мали кивнул перед собой. – Это тайна уже какое-то время, что я не участвую в деятельности концерна.

– Я понял это сегодня.

Казалось, Мали не интересовало, понял я что-либо или нет. Он смотрел на море, закинув левую ногу на правую. Затем взял кофе и подул на него, срезав пар о край чашки.

Взял из стопки один документ и придвинул его к Мали. Он бросил на него быстрый взгляд, потянул кофе, поставил чашку на стол, достал из кармана очки и взял бумагу. И начал читать.

Кому: Матти Мали (matti.mali@finnmining.fi)

От кого: Ханну Валтонен (hannu.valtonen@finnmining.fi)

Копия: Гиорги Себрински (giorgi.sebrinski@finnmining.fi),

Киммо Кармио (kimmo.karmio@finnmining.fi),

Алан Стилсон (alan.stilson@finnmining.fi)

Тема: Ваше предложение

Добрый день!

Сегодня мы провели совещание по обсуждению Вашего предложения, итогом которого стал отрицательный ответ. Мы не принимаем предложения ни в каком его виде – ни сейчас, ни в будущем.

С ув.,

Ханну Валтонен

Ханну Валтонен

Директор по развитию / Director of Research and Development

Тел: +358 46 8739 223

hannu.valtonen@finnmining.fi

Finn Mining – Commitment and Excellence in the Arctic

Мали прочитал бумагу, снял очки и убрал их обратно в карман. Он посмотрел на море.

– Начало конца. Каждому свое.

Тон голоса был нейтральным, словно Мали говорил о чем-то, не имеющем к нему никакого отношения. Его взгляд вернулся ко мне.

– Я рад, что мой отец не видит всего этого. Компания была его любимым детищем, куда более любимым, чем для меня. Но я сделал то, что, по моему разумению, сделал бы и он. Все, каким бы отвратительным мне это ни казалось. Вы знаете, что означает этот документ?

– Знаю, – ответил я и взял в руку еще несколько листков. – Точнее, я уверен, что знаю. Вот, у меня есть еще несколько документов, в них содержится вся история. Но до этого я должен сказать…

– Сказать что?

Я посмотрел на синяки и раны Мали.

– Падение оказалось к месту.

Его лицо ничего не выражало.

– Когда я прочитал все это и осознал всю ситуацию, я сделал всего один звонок и получил ответ на вопрос. Никто не видел нападения. Имеется лишь ваше заявление. Расчет просто идеальный.

Матти помолчал, улыбнулся, а когда улыбка растаяла, он повернулся ко мне чуть больше.

– Вы заметили, – произнес он в задумчивости – уличные ступеньки очень скользкие. Я человек дела. Возможности нужно использовать. Требовалось всего немного времени.

– Времени на что? Время закончилось, и за этим я и пришел.

Мали поднял правую руку. Я умолк.

– Может, хотите сладкого, прежде чем перейдем непосредственно к делу? Я возьму. Есть бельгийский шоколад и швейцарский.

– Спасибо, однако…

– Смею заверить, – сказал он, – что оба хороши. В бельгийском есть немного ганаша. Швейцарский темнее. Секундочку.

Мали поднялся и прошел за стену. Было слышно, как стукнули дверки шкафа, как раздался звон стекла. Он вернулся с двумя хрустальными вазами. Поставив их на столик, он сел обратно в кресло, взял конфету и начал шелестеть оберткой.

– Вы не против, если я буду дополнять или исправлять, если вам случится ошибиться?

Фраза стала для меня полной неожиданностью. Я предполагал, что мне придется угрожать, шантажировать информацией, а тут все оказалось иначе. Я смотрел на него. Он смотрел на меня и жевал трюфель. Я увидел его в свете зимнего дня и лампы для чтения и вдруг понял: Альцгеймер. Деменция. Что-то из этого рода.

– Если предполагаете, – сказал Матти Мали, – что встретились со старым придурком, не понимающим, кто вы и что вы, страдающим от расстройства памяти, то можете такое сразу забыть.

– Ладно.

– Вам сколько лет?

– Тридцать.

– Далеко не мальчишка. В этом возрасте уже раскаиваются в содеянном.

– Согласен.

– Хорошо. У каждого должны быть вещи, заслуживающие раскаяния, ибо в этом наше спасение. Порой кажется, что это все, что мы имеем, что нас ведет вперед. Может, шоколаду?

Покачал головой. Матти взял еще одну конфету и посмотрел на улицу. Я тоже посмотрел. За окном опять шел снег. Синее небо исчезло.

– Полагаю, твой отец гордится тобой, – сказал Мали, повернувшись ко мне.

– Да, он говорит, что это так.

Мали посасывал конфету в раздумьях. Потом он втянул в себя воздух и произнес: «Пожалуйста».

Я положил перед собой документы, взял сверху все недавние распечатки и повернул их к Мали. Он даже не взглянул на них, а смотрел на меня не отрываясь.

– Себрински, Кармио, Стилсон и Валтонен имели в совместном владении инвестиционный фонд «Норт Венчур Финланд». Несколько лет назад, когда «Финн Майнинг» начала испытывать финансовые затруднения, вызванные открытием рудника в Суомалахти, их фонд пришел на помощь. Фактически вы были вынуждены пойти навстречу требованиям по реструктуризации собственности. Фонд получил право полного контроля за деятельностью компании, причем не обладая контрольным пакетом акций. Это вводило в заблуждение, кстати, как и то, что собственность в «Норт Венчур» была распределена по четырем инвестфондам, в свою очередь, находившимся в собственности коммандитных обществ, в которых вкладчиками являются, точнее являлись, вышеупомянутые господа.

Возникла пауза. Я взял другой документ и положил его перед Мали. Тот взглянул на него, взял чашку и посмотрел в окно. Снегопад усиливался.

– «Норт Венчур» начал управлять компанией «Финн Майнинг», хотя вас считали президентом.

Мали посмотрел на меня. Во взгляде не было злобы или обиды, было иное. Я понял, о чем он.

– Точнее, считали до определенного времени. У меня есть запись заседания совета директоров, на котором вы не присутствовали. Из нее ясно, что четверка руководителей принимала все решения по руднику в Суомалахти. Последствия одного из них мы будем ощущать еще многие десятилетия спустя. К этому я еще вернусь.

– До сих пор все было по высшему разряду, – вдруг оживился Мали. – А знаете, что я вижу?

– Нет. Не знаю.

– Счастье, – продолжил он. – У тебя счастливая жизнь, ты управляешь счастьем, у тебя есть все, что только пожелаешь. Думаю, что ты не понимаешь, о чем я. Думаю, что ты не понимаешь этого вовсе. Ну, да не страшно. В этом смысле ты не составляешь исключения. Предполагаю, что у тебя есть страх за свое рабочее место, возможно, у тебя проблемы дома, ты думаешь, что другие живут лучше, счастливее. Но могу пообещать одно: если тебе когда-нибудь придется вспоминать именно эти моменты, ты будешь считать их лучшими в своей жизни. И тогда единственной твоей надеждой – на тот момент в этом не будет никакого смысла – останется подумать, что ах, если бы я в свое время понял, что был настолько счастлив, насколько это вообще в этой жизни возможно.

Я посмотрел на Мали и вновь подумал о вероятности деменции. Его улыбка была теплой, а голос мягким, как сгущающийся за окном снег и пейзаж, написанный им на улице.

– Ты мне не веришь. Поверишь позже. В конце жизни все начинают верить. Каждый верит в бога, и нет такого атеиста, что на смертном одре будет утверждать, что вот она – жизнь – закончилась на этом. А все остальное – пустая болтовня.

– Предлагаю вернуться к делу…

– Ты веришь в Бога?

– Нет.

– Поди, думаешь, что человек вознесся на вершину эволюционной цепочки, является ее конечным творением, величайшей силой во Вселенной и ее первопричиной?

– Нет, не думаю.

– Такое создается впечатление.

– А вы верите в Бога?

– Можно перейти на «ты».

– Ты веришь в Бога?

– Разумеется. Каждый разумный человек верит в Бога.

Я взглянул на него. Мали взял конфету, вывернул ее из обертки и положил в рот.

– Ладно, – сказал я и взял очередной документ. – Вот подборка событий за весь период. Тут самое основное.

Читая, я вел пальцем по строкам.

– Сначала «Норт Венчур» захватывает «Финн Майнинг». Затем четыре члена правления фонда замечают, что сделать шахту рентабельной не получается никакими ухищрениями. Уточню: законными способами. Так что принимается решение, позволяющее облегчить расходную часть злополучного рудника. Говоря человеческим языком, все дерьмо начинает сбрасываться прямо в природу. Какое-то время этот процесс идет, а потом умирает Киммо Кармио. Затем Стилсон и так далее. И единственным оставшимся в живых оказываетесь… оказываешься ты. Мы ведь по-прежнему на «ты»?

– Да.

– Ты остаешься единственным.

– И? – Мали поднял вопросительно брови.

– И ты хочешь вернуть предприятие.

– Правда?

– Правда.

– А что, если не хочу?

За окном легкий снег летел по косой, как будто там вытряхивали небесную подушку.

– Все доказательства тут на столе. В телефоне – результаты анализа проб воды из Суомалахти. Все указывает…

– Ты всегда хотел стать журналистом? Ты всегда знал, что эта работа именно для тебя, работа, которой ты хочешь заниматься?

Я немного двинулся в кресле.

– Мне было тогда восемнадцать или девятнадцать, – начал я. – Помню, как, читая одну статью, вдруг подумал, что ее автор проделал огромное количество невидимой глазу работы, прежде чем ее написать. Я начал думать о том, где и как такую информацию ищут: ездишь, встречаешься, общаешься, читаешь, сводишь концы воедино, а потом пишешь – и это есть самое главное в этом деле. Рождение чего-то нового. И тогда я решил, что эта работа по мне.

– Понятно. Призвание. Ощущение привилегированности положения.

– Как это связано с тем, что произошло в Суомалахти и процессами в «Финн Майнинг»?

Матти Мали опять улыбнулся.

– Какой нетерпеливый! Ничего, и это проходит с годами, вот увидишь. Молодость и нетерпеливость уходят рука об руку и в одном направлении.

Он опустил ладони на подлокотники и откинулся в кресле. Казалось, что Мали готовится к взлету самолета, но ничто не затряслось, ничто не загудело. Дом застыл в долгой дреме, а за окном снег продолжал накрывать все белым саваном.

– Ничего не хочу возвращать на круги своя, да и невозможно это. Даже не могу сказать, хотелось бы мне этого, если бы была такая возможность. Исправить ошибки? Да, нужно, но это совсем другое. Я говорю о корпорации, о деле рук моего деда Харальда Мали. Я говорю о корпорации, у руля которой я стоял более тридцати лет, и плохо справился со своими обязанностями.

Тут он посмотрел на меня пристальней, чем за все время нашего разговора.

– Хочу компенсировать, – медленно произнес Мали. – Ты знаешь, что это такое.

– Полагаю, что знаю.

– Хорошо, начало положено.

Я ждал.

– Ведь я хотел стать архитектором, но отец сказал, что это годится только как хобби, дескать, ходить, смотреть на дома, восхищаться ими можно сколь угодно долго, но только в свободное от работы время. А работа – это рудник. Или рудники, шахты. Пришлось поступить, как он хотел, и смириться со своей участью. Не такая и плохая она была, в конечном счете, ты уж не подумай превратно, ведь мой отец в свое время поступил подобным же образом, только я так никогда и не узнал, кем он хотел стать, собственно, я не знаю, было ли у него какое-нибудь призвание. Он ушел, не успев дать ответ на все те важные вопросы, что я мог ему задать. Ну а позже я понял, что такое случается, в смысле, что человек болтает о том о сём семьдесят лет, а потом просто умирает.

Матти взглянул на меня.

– Надеюсь, ты теперь лучше понимаешь, почему ты здесь и почему я захотел поговорить с тобой.

– Да, – ответил я.

– Так что я поступил на горного инженера. Учеба меня интересовала не больше, чем прошлогодний снег, как говорит одна пословица. Закончил, отец выдвинул меня в правление, тут уж отказываться было поздно. Долго все шло как по накатанной, а потом отрасль стала отраслью будущего, и это должно было привести меня в чувство, но на том этапе… Еще кофе?

– Откажусь, спасибо.

Он налил себе и откинулся в кресле. Кофе был еще горячий.

– Отрасль будущего. Глобальные перспективы и все такое. А я, кто десятилетиями работал в ней, кто видел нашу прибыль и досконально знал бедность пород Финляндии, лишь дивился всему тому, что говорят. И пока все раскачивались, шестая часть площадей оказалась забронирована. Если точнее, то в 2013 году это составляло пятьдесят три тысячи квадратных километров, конечно, бо́льшая часть была продана иностранным компаниям за грош. Полная бессмыслица. Политики заново изобретали колесо и заявляли, что рудники обеспечат работой наше население на десятилетия вперед, что они принесут стране доселе невиданный достаток. Но никто не сказал вслух, что единичный рудник вполне способен обслуживаться десятком работяг, что они почти всегда работают в убыток. Его закладка обходится в весьма кругленькую сумму, а после его закрытия остается такой кавардак, что привести все в порядок можно только за счет средств налогоплательщиков. Не сомневаюсь, что все это тебе известно?!

– Да.

– Вот и отлично, – сказал Мали. Его лицо на мгновение осветило подобие улыбки, но тут же исчезло. – Вот мы и приходим к тому, с чего начался мой монолог. Ситуация на этапе открытия Суомалахти была еще неясной. Слишком много, как говорят нынче, позитива, а это первый сигнал к тому, что бизнесу не выжить. Если идея кажется всем хорошей, то она таковой не является. Сложности начались уже на старте. И тут появились первые бизнес-консультанты, что есть второй тревожный сигнал. Их становилось все больше, а я все оставался слеп. Консультанты обходились дорого, но куда меньше тех сумм, что требовались для обеспечения функционирования рудника. Нужен был капитал. Тут появились Валтонен, Стилсон со товарищи. Мы начали действовать так быстро, как того требовала ситуация, а когда действуешь быстро, то должен доверять и еще раз доверять надежным людям. А такого не случилось.

На последней фразе его голос дрогнул. Матти Мали кашлянул в кулак и посмотрел в окно. Там бились о стекло снежинки. Я молчал. Мали повернулся ко мне, в глазах стояла боль.

– У меня забрали бразды правления, доверенные мне отцом, а тому в свое время его отцом. Управление отошло к инвестиционному фонду во главе с Валтоненом, Кармио, Стилсоном и Себрински. Как и было обещано, бизнес стал рентабельным, но они сделали это, уничтожив компанию. Когда я узнал, что они сливают сточные воды без очистки в окружающую среду, я сделал еще одну попытку исправить ситуацию. Подключил связи, нашел инвестора и сделал той четверке предложение. Подумал, что как только я обрету право распоряжаться компанией, то использую весь остаток средств на возмещение нанесенного ущерба и на достойное закрытие шахты. Они отказались. Семейный бизнес, существовавший с 1922 года, шел к своему постыдному концу, но до этого он сделал бы преступников миллионерами. Этого позволить было нельзя.

Стояла такая тишина, что было слышно, как термос с кофе тихонько выпускает из себя горячий воздух. Мали посмотрел на меня.

– Я совершил ошибку, и я ее исправлю.

В начале встречи Матти Мали казался добродушным спокойным хозяином усадьбы, теперь же он выглядел бесконечно уставшим, раскаивающимся стариком.

– Ты записываешь? – спросил он тихо.

– Нет.

– Наверное, так будет правильней.

– Вы в любом случае понесете ответственность за содеянное.

– Речь не об этом.

Исчезло приятное тепло комнаты, от пола повеяло холодом, освещения – торшер и два светильника на окне – хватало только на то, чтобы очертить грани предметов и двух человек, но и их формы начали постепенно сжевываться. Казалось, с каждым мгновением Мали отодвигается все дальше, а статья всех времен и народов, которую я уже написал в голове, больше не выглядела такой. Наклонился к столу, чтобы собрать документы.

– Если это может как-то помочь, – произнес Мали, кивая в сторону моих бумаг, – то я подтверждаю все здесь тобою сказанное.

Я подобрал последний листок и уже поднимался, как его взгляд скользнул мне за спину. Матти Мали вздрогнул от увиденного. Я инстинктивно обернулся – настенные часы. Посмотрел на него, казалось, что его взгляд прикован к часам. Я встал, Матти будто очнулся и поднялся с кресла.

– Спасибо за визит, – сказал он.

Мы прошли в прихожую. Пока я одевался, он стоял у меня за спиной, но потом подошел и протянул руку. Его голос звучал тихо.

– Желаю успеха. И пускай твои ошибки будут меньше моих.

Он медленно отпустил мою ладонь. Уходя, я случайно посмотрел в сторону гостиной: мимо окна прошла снежная полоса – по подоконнику застучало, как будто на пол просыпался перец горошком.

Спустился по лестнице. Хотелось поскорей уехать отсюда.

10

Он шел на лыжах. Снегопад завалил лыжню и приходилось идти медленно. Да и какая разница. С каждым шагом и толчком палкой он оставлял прошлое позади. Он выполнил все, что обещал, все, о чем была договоренность. И больше никогда он к этому не вернется. В этом он был убежден и в это свято верил: я был таким, я больше не такой. Простые слова, но кто в состоянии их произнести? Он смог.

Белый чистый снег. Ветер с моря рвал его с неба и никак не мог насытиться. Снег цеплялся за морщины лица и залеплял глаза. Он казался очищающим холодом.

Любовь, разделившая их некогда, вновь соединила.

Он шел обратно.

Наконец-то домой.

11

БЛОГ

Янне Вуори, «Хельсингин Пяйвя»

Janne.vuori@helpai.fi

Twitter: @vuorijannehp

РУДНИК, ПОХОРОНИВШИЙ ВСЁ

Финский рудник загрязняет окружающую среду, и последствия этого частично необратимы.

Все ответственные лица умерли. Никто не выиграл – даже автор этого блога, приподнимающего завесу над событиями.

Признаться, когда я впервые услышал о странных слухах вокруг никелевого рудника, находящегося в собственности компании «Финн Майнинг», то подумал, что это просто жареная новость. Многие факторы указывали на это, но сейчас, когда я смотрю на произошедшее и на всю эту историю, понимаю, что был прав лишь отчасти и действовал неверно в отношении всего того, что на самом деле имело смысл. Далее расскажу о том, что узнал о компании и о самом себе.

Рудник по добыче никеля был открыт в Суомалахти в 2007 году, но это еще не начало истории. В книге Маури Юлийоки «Дороже золота: история горной промышленности Финляндии» (изд-во «Минерал», 1994) сообщается, что около 100 лет назад, в 1922 году, тридцатидвухлетний Харальд Малин, потомок славного аптекарского рода, но получивший техническое образование, создал свое предприятие «Суомен Кайвосюхтиё», сменившее позже название на «Финн Майнинг».

Затея была серьезным шагом со стороны привыкшего к размеренно конторской службе Малина, заручившегося поддержкой и деньгами своих друзей и матери. Конечно, предприятие создавалось с целью обогащения, так что первый проект – шахта по добыче золота в Салла – подходил как нельзя лучше в качестве стартовой площадки.

Однако все оказалось не так просто, как ожидалось. На севере было холодно и много снегу, собственно, круглый год, за исключением разве что нескольких летних недель. Малин, который до этого времени трудился исключительно в столице и городах на юге страны, в своих письмах и отчетах рапортовал о жесточайших лишениях на севере. Он свидетельствовал о том, как шахту постоянно заливает водой или заносит многометровым снегом, как суровый мороз вымораживает всю округу. Малин описывал происходящее в ближайших реках и озерах, точнее, он писал о том, что рассказывали озлобленные местные жители: рыба исчезла, вода начала пахнуть и цвести. К чести Малина стоит сказать, что предприятие «Суомен Кайвосюхтиё» не только констатировало произошедшее, но и приступило к конкретным действиям.

Был прекращен сброс воды в окрестные водоемы, вся вода начала использоваться в закрытом цикле. Это оказалось накладным, и шахта, которая до сих пор была не слишком рентабельной, стала работать в ноль. Так длилось несколько лет, пока развитие технологий не позволило Малину увидеть, как «Суомен Кайвосюхтиё» начала приносить дивиденды. На это потребовалось почти пятнадцать лет. Одновременно с этим на волне всеобщей смены фамилий, родовая фамилия Малин была усечена до благозвучного финского Мали.

Позднее компания стала называться «Финн Майнинг». (Сейчас уже сложно вспомнить и еще сложнее понять, почему в 1980–90-е годы нужно было финские названия повсеместно менять на английские или, что еще хуже, переделывать под псевдолатинские, да еще и так, чтобы из названия не было понятно, чем контора конкретно занимается.) Как бы там ни было, «Финн Майнинг» шла в общей струе. А руководила ею все та же фамилия Мали, только место Харальда занял Герхард, а затем и Матти. Забот было все так же много, но книга Юлийоки об этом не повествует.

В начале нулевых во главе компании встал новый патрон и нужно было определяться, наращивать ли производство или закрываться. Мали выбрал путь роста, его выбор совпал с происходившими вокруг процессами: в горной промышленности шел активный поиск новых направлений, что могли бы стать мельницей счастья будущих поколений.

Матти Мали понял, что его время настало. Он выкупил права на ведение добычи за два евро и приступил к разработке проекта. Обещание блестящих перспектив легко удавалось всучить политикам, которых интересовала не реалистичность проекта, а растущие экономические показатели уже сегодня, потому что их легко продать иностранным инвесторам, у которых денег всегда чуть больше нужного, и кредит можно получить под сладостные обещания, ведь строительные проекты не заканчиваются никогда, и никель нужен всегда. Все участники и сторонники проекта были единого мнения о том, что Финляндия станет мировым лидером горнодобывающей и минеральной промышленности. При этом как-то забывалось о том, что наши руды – исключительно низкого качества, что у нас нет никакого особенного опыта ни в одной из вышеупомянутых отраслей. В жару полемики все отличные от общего мнения клеймились чуть ли не как «национал-предатели».

Рудник запустили в 2007 году, и он оказался провальным.

Если бы инициаторы проекта ознакомились с историей первых шагов компании, с теми трудностями, что подстерегали Харальда Малина, быть может, удалось бы избежать многих ошибок. На руднике был начат процесс кучного биовыщелачивания, нигде до этого ранее не применявшийся. Остается только догадываться, почему эксперимент решили провести в наиболее суровых природных условиях. Очень скоро стало ясно, что метод этот чересчур сложный, поразительно неэффективный и производящий не поддающееся никакому разумению количество сточных вод. Собственно, частично на это указывает само название – кучное биологическое выщелачивание. Как когда-то во времена Харальда Малина, сейчас тоже с неба лил дождь и валил снег. Обильно. Факт этот был замечен, но, как обычно, слишком поздно.

Хранить сточные воды дорого. Компания «Финн Майнинг» несла серьезные убытки еще до затяжных и снежных зим 2010–2012 годов. Однако еще раньше экономический кризис 2008 года заставил закрутить гайки. Весной 2012 Матти Мали принял решение, навсегда изменившее компанию: имелась потребность в капитале, и он действовал решительно. Новым владельцем стал инвестфонд «Норд Венчур Финланд», находившийся в собственности четырех инвестиционных компаний с равными долями владения, а ими, в свою очередь, владело коммандитное предприятие. Схема проста донельзя, но она позволила все тем же бывшим членам правления «Финн Майнинг», то есть директору по развитию Ханну Валтонену, директору по продажами Гиорги Себрински, директору по экономике и финансам Киммо Кармио и директору по персоналу Алану Стилсону стать не просто членами совета директоров, но и действительными владельцами «Финн Майнинг». Старику Мали великодушно позволили остаться формальным патроном, но он больше ни на что не мог влиять.

Новое правление решило изменить курс и перевернуть все камни в фигуральном и буквальном смыслах слова: прошла волна увольнений, структуру организации перевернули с ног на голову, деятельность оптимизировали, но всего этого оказалось недостаточно. Проблема была все та же, что и во времена Харальда Малина: отходы деятельности рудника и высокие расходы на их переработку. В конечном результате было принято решение избавиться от этой расходной статьи (прослушать запись можно здесь. Звучат голоса членов совета директоров – Валтонена, Себрински, Кармио и Стилсона) и начать сброс неочищенных вод в окружающую среду. В восточной части рудника прорыли несколько каналов для отвода сточных вод в близлежащие водоемы.

Еще следует выяснить, каковы же реальные объемы сброшенных в реки и озера вод, однако на основании взятых проб, стоивших жизни биологу Теро Маннинену, уже сейчас можно сделать заключение, что природе нанесен крупный и частично невосполнимый ущерб (результаты анализа воды в реке Куусийоки: содержание ртути и сульфатов в десятки тысяч раз выше нормы). Сбрасывать воду было затруднительно, так что весна и лето покажут нам, каково состояние водоемов. В любом случае ущерб нанесен колоссальный.

Привлечь к ответственности некого.

Все члены совета директоров (Валтонен, Себрински, Кармио и Стилсон) умерли. Криминальная полиция Хельсинки занимается расследованием смертей. Фактически «Финн Майнинг» – банкрот, и счет пошел на дни, когда будет заявлено о ее закрытии и прекращении работ. Приведение зоны разработки в порядок будет оплачиваться из кармана налогоплательщиков. Работавшая с 1922 года компания «Суомен Кайвосюхтиё» исчезнет, как и вся династия Мали. Матти Мали, долгое время стоявший во главе компании, подобно его деду и отцу, умер вчера дома после долгой и продолжительной болезни. У него не было наследников.

Внимательный читатель, пожалуй, заметит, что предлагаемый материал содержит, как минимум, три жареных новости. Если бы я остался все тем же журналистом, что хватается за любой информационный повод, то я разбил бы тему на три отдельные разоблачительные статьи. Причина, почему я так не поступаю, весьма парадоксальна: написание этого материала обошлось слишком дорого, а выгода – минимальна. Такое у меня сегодня ощущение.

Убит биолог Теро Маннинен. В свое время убили Кари Лехтинена, занимавшегося журналистским расследованием ситуации вокруг Суомалахти. С одной из его нашумевших статей «Принятое лекарство: история противников прививок» можно ознакомиться здесь. Лица, подозреваемые в убийстве обоих, также умерли. Как известно, в Финляндии разбирательство начинается постфактум, может длиться годами и обходиться в миллионы.

И все же разговоры вокруг этой темы постепенно сойдут на нет. А когда возникнет идея нового рудника и потребуется политическая воля, то вряд ли кто-нибудь вспомнит об уроках Суомалахти.

12

– Спасибо, – сказал Эмиль. Еще секунду назад он сидел один, ожидая звонка и всматриваясь в зачинающееся за окном утро. Минута за минутой свет солнца становился все теплее, проснулась библиотека, в нее потянулись люди.

Он казался себе бесконечно старым, но внутри появилось радостное ощущение свободы.

– За что? – спросил Янне и посмотрел на него – молодой человек в очках, волосы чуть спутаны, воротничок рубашки выглядывает из-под свитера. Его сын даже не подозревал, что он был первый, кого Эмиль за многие годы позвал к себе, впустил в свой дом.

– Я прочитал статью. Целых два раза. Думаю, телефон не умолкает.

Янне задумался, помешивая остывающий латте, сваренный Эмилем.

– Я бы сказал: он раскалился.

– Чем собираешься заниматься?

Янне пожал плечами.

– Уж точно не тем, чем раньше.

Эмилю показалось, что он понимает, что сын имеет в виду.

– Надеюсь, ты понимаешь, что все это нелегко далось.

– Я уже единожды сказал, что отдам жизнь…

Янне покачал головой.

– Больше ни слова об этом. К тому же я еще не закончил.

– Прости.

Они сидели молча, Янне пил кофе, затем вытер губы салфеткой и сказал: «Порой мне не хочется знать то, что я знаю».

Эмиль не ответил.

– А с другой стороны…

Его мятая одежда, спутанные волосы, синие круги под глазами – он выглядел не спавшим всю ночь или, в лучшем случае, вздремнувшим на редакционном диване.

– Всего невозможно получить, – сказал Янне.

– Нет.

– Пускай другие пишут статью. Мой шеф взбешен. Не уволят, конечно, но придется надолго застрять в отделе желтых новостей.

– Что такое?

– Ерунда. Главное, что мы обо всем договорились с Паулиной. Я получил от нее сообщение, конечно, она поняла, чем я занимался все это время. Мы встречаемся вечером.

– Надеюсь…

– Но оно не меняет, как бы это назвать, с этим нужно что-то делать. С тем, что произошло. С тем, о чем ты рассказал.

Эмиль повернул чашку. Скоро будет совсем светло.

– Когда мы встретились в первый раз, точнее, в первый раз после долгого расставания, – поправился Эмиль, – ты рассказал мне о том, что писать для тебя – самое важное в жизни, что это помогает организовать мысли.

– Ты прочитал мой утренний блог. Невозможно…

Эмиль кивнул.

– Смотри, если к вопросу подойти с другой стороны. Кто сказал, что все это нужно печатать в газете?

Янне посмотрел на него и откинулся на стуле: выглядел он по-прежнему потрепанно, но явно приободрился.

– Ты хочешь рассказать?

– О чем угодно.

– Что случилось в 1985 году?

– И об этом тоже.

Чем дальше Эмиль заходил в своем рассказе, тем легче у него становилось на душе, ведь тайны – самая тяжкая ноша.

– А что потом?

– Можешь написать об этом.

– А потом?

– Ты запретил мне об этом говорить, – сказал Эмиль. – Уверен, ты поступишь так, как считаешь должным.

Они смотрели друг на друга. В комнате стало светло. Эмиль хотел еще что-то сказать, как в дверь позвонили.

– Я поступил так, как посчитал должным, – ответил Янне.

…В это мгновение Эмиль ощутил все прожитые десятилетия, всё пережитое, всю боль – тут нужно было уже вставать и занимать оборону, но он продолжал сидеть, хотя каждая клеточка его тела взывала к защите. Он позволил Янне подняться и пойти к двери. Все происходило словно во сне и напомнило ему о прошлой ночи, когда он впервые не видел кошмаров и проснулся утром отдохнувшим. Удивительно.

Янне был у двери.

Эмиль еще мог бы успеть. Инстинкты кричали ему «действовать». Взгляд самостоятельно фиксировал объекты вокруг: кухонные ящики, ножи, отдельно стоящие предметы – тостер, чайник, тяжелая доска, стул, на котором сын сидел еще секунду назад, – все сколько-нибудь пригодное для использования. Он сидел и уже мысленно видел, как применяет эти предметы. В этом деле он всегда был хорош. В этом было его отличие. Послышались шаги.

Он встал. Он не взял в руки ничего, решив принять все, что его ожидало в следующее мгновение.

– Не помешаю? – спросила Леэна. – Вы уже успели поговорить?

Эмиль посмотрел на Леэну. Эмиль услышал, что Янне произнес: «Немного побеседовали». Леэна улыбалась.

– Привет, Эмиль!

– Привет, Леэна!

– Я должна была догадаться.

– Догадаться о чем?

– О том, где ты живешь.

Они смотрели друг на друга.

– Пожалуй, я пойду, – сказал Янне.

Эмиль посмотрел на него.

– Нет.

Леэна и Янне взглянули на него. Эмиль ощутил, как спадает напряжение: все случившееся должно было случиться.

– В смысле… Давай еще кофе с молоком? – спросил он у Янне и затем у Леэны: – А тебе черный, не так ли?

Он смотрел, как Леэна раздевается, как Янне помогает матери и вешает пальто на крючок, как мать с сыном усаживаются за стол, как свет из окна обрамляет их и запечатлевает, как на картине. Он слышал их голоса. Он не мог говорить – лучше действовать. Он начал сыпать кофейный порошок и прилаживать фильтр, полностью сосредоточился на движениях рук. Когда кофе был готов, он разлил его по чашкам и сел за стол.

Content

Антти Туомайнен
Шахта

Часть I. Никель

Часть II. Свинец

Часть III. Золото