Сергей Кремлёв

Русские распутья, или Что быть могло, но стать не возмогло

© ООО «Издательство «Алгоритм», 2016

* * *

Посвящается народам Советского Союза, имеющим огромные возможности для творческого созидания и упускающим их в настоящем, губя умное будущее

Предуведомление от автора

Книга, которую взял в руки читатель – аналитический обзор русской истории, начиная с праславянских времён до эпохи Петра Великого. И это – лишь первый том двухтомного труда «Русские распутья». В готовом к изданию втором томе «От Петра II Ничтожного до Николая II Кровавого» рассмотрение нашего прошлого доведено уже до Октября 1917 года. Второй том, естественно, преемственен по отношению к первому, однако каждый том имеет и самостоятельное значение.

Необходимость в общем историческом обзоре – сжатом, но достаточно полном, назрела, на взгляд автора, давно. Наиболее известны обзоры Карамзина, Соловьёва, Ключевского, но все они, во-первых, – продукты мысли XIX века. Во-вторых, они и доводят события нашей истории не более чем до того или иного периода XIX века, а нынче у нас «на дворе», как-никак, третье тысячелетие…

К тому же, моя книга – не просто обзорный анализ, а анализ с выявлением точек бифуркации, когда русская история могла бы пойти не так, как она пошла в действительности, а иначе. При этом каждый раз ставится не только вопрос: «Что было, если бы?», но и вопрос: «А почему это “если бы…” не было реализовано?».

Вначале автор предполагал довести рассказ сразу до сегодняшних «путинских» дней, однако объёмность материала вынудила ограничиться – пока что – тем временным периодом, который указан выше, к тому же разбив текст на два тома.

Конечно, соблазнительно было бы выпустить в свет сразу один увесистый книжный «кирпич» – так вначале и задумывалось, но в итоге пришлось делить книгу на две в целях удешевления издания. И автор с завистью посматривает на недавно выпущенную издательством «Астрель» при участии издательства «Паломник» двухтомную «Историю России ХХ века» с 1894 по 1991 год, где каждый том – толст и увесист, хотя и увесист лишь по весу, а не по сути. Этот издательский проект под рукой его генерального директора и ответственного редактора, профессора МГИМО А.Б. Зубова трактует нашу новейшую историю гнусновато, и именно поэтому издан «по первому разряду» – с, надо полагать, явной (а, наверное, ещё и неявной) «спонсорской» поддержкой.

Мою же работу не дотировал никто – если не считать мощной поддержки со стороны таких могучих фигур как Владимир Мономах и Ярослав Мудрый, Александр Невский и Иван Калита, Дмитрий Донской и Иваны III Великий и IV Грозный, нижегородский купец Козьма Минин и князь Пожарский, Пётр Великий и «птенцы гнезда Петрова», герои елизаветинского и екатеринского века, герои Отечественной войны 1812 года и Крымской войны, и, наконец, Ленин, Октябрём которого заканчивается мой двухтомник… И, конечно же, я ощущал поддержку двух извечных героев русской истории – Ивана да Марьи…

Эта поддержка очень помогала в работе, но не помогла в желании издать данный обзор сразу под одной обложкой – от праславян до Ленина.

Ну, что ж, пусть будет так, как будет.

Надо сказать, что идея книги вызревала давно, но её (книги) могло бы и не быть, если бы не настойчивость главного редактора издательства «Алгоритм» Александра Ивановича Колпакиди, в течение нескольких лет подбивавшего автора на подобный труд. В конце концов работа началась, было определено и название: «Русские распутья: от Рюрика до Путина». И вдруг звонок из «Алгоритма» известил меня, что в Москве уже вторым изданием вышла в свет книга трёх авторов: Ирины Карацубы, Игоря Курукина и Никиты Соколова «Выбирая свою историю. “Развилки” на пути России: от рюриковичей до олигархов». Перекличка названий (а, возможно, и концепции, и содержания) была настолько очевидной, что пришлось, всё отложив, отыскать эти «Развилки…» и прочесть их.

Оказалось, что, хотя авторы «Развилок…» – профессиональные историки (а, скорее, как раз потому, что они – профессиональные историки), объективного и самобытного исследования русской истории и её «развилок» у них не получилось. Книгу заполняли либеральные побасенки о том, что Александр-де Невский – не гордость, а позор русского народа, поскольку отказался от блока с Западом и заискивал перед монголами, а сатрапы Иван III и Иван IV Грозный тем самым сапогом, который позднее носил Сталин, раздавили великую новгородскую республику, лишив Россию светлой демократической перспективы на манер всё того же Запада, и т. д., и т. п.

Стало ясно, что о перекличке концепции и содержания говорить не приходится, перекличка же названий имела место… Однако, нет худа без добра! После недолгих раздумий было решено несколько изменить как название, так и первоначальный замысел – тем более, что повествование разрасталось – и разделить сей труд на две книги: книгу первую «Русские распутья: от Гостомысла до Ленина» и книгу вторую «Русские распутья: от Ленина до Путина».

Затем и первую книгу пришлось разделить ещё раз – на две. Работа над книгой «Русские распутья: от Ленина до Путина». ещё продолжается, а то, что уже сделано, автор предлагает благосклонному вниманию читателя.

Сергей Кремлёв (Брезкун)

Предисловие. Русский народ, русская элита и русская судьба…

О русском народе и русской судьбе в разное время сказано было немало, и по сей день говорится много. Сказано было и верное, и глубокое, а ещё больше было сказано чепухи…

Фёдор Тютчев написал:

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить.

У ней особенная стать,

В Россию можно только верить.

Хорошо… И даже – очень, ибо верить в Россию надо. Надо даже в нынешние – беспрецедентно глупейшие и бездарные – путинские времена.

Но не пора ли понять Россию, всё же, умом?

Неужели в России и в её судьбе – в отличие от судьбы других государств, есть нечто, что нельзя разумно проанализировать и осмыслить? И почему для измерения русской истории и судьбы не подходит общий аршин?

Ответ на такой вопрос обязательно должен быть, и в общем смысле дать ответ несложно: история России не измеряется общим аршином потому, что история России оказывается уникальной в точном смысле этого слова, то есть – единственной в своём роде, не имеющей аналогов и прецедентов.

Но в чём её уникальность?

В том, что Россия заняла собой «шестую часть Земли с названьем кратким “Русь”…»?

Но почему только Россия это смогла?

А, может, уникальность – в положении России между Европой и Азией?

Но почему Русь – ни Европа, ни Азия? Или, если угодно, почему она и Европа, и Азия?

До нашествия монголов, до погрома русских земель Батыем, Суздальско-Владимирская и Киевская Русь входили в средневековый европейский мир, и это наиболее наглядно выявляется в династических связях великих киевских и владимирских князей с правящими домами тогдашней Европы.

После того, как Русь подпала под азиатское монгольское влияние, она была почти отсечена от Европы, но в Азию не превратилась, а осталась сама собой и сумела не просто изжить монгольское иго, но включить в себя былых своих разрушителей….

Почему?

В этой книге ответ на такой вопрос, пожалуй, даётся. Он даётся, конечно, не в двух словах, однако главный тезис надо бы высказать сразу – уже в предисловии… Начать придётся при этом со времён доисторических, известных лишь по археологическим раскопкам, продолжить временами поздней Киевской Руси, а закончить уже пост-монгольскими временами…

История человека уходит в эпоху палеолита. Это – первый период каменного века, начало которого отстоит от нас на добрый миллион лет назад. В палеолите первобытный, ещё даже не очень разумный, человек, только начинал изготовлять и использовать первые орудия труда.

Время с 10-го до 5-го тысячелетия до нашей эры историки назвали мезолитом – тогда появились лук и стрелы, развилась охота…

Неолит – новый каменный век, датируется временем с 8-го до 5-го тысячелетия до нашей эры, когда люди переходили от «присваивающего» способа хозяйства (собирательство, охота) к производящему (земледелие, скотоводство). В неолите появляется глиняная посуда, возникают прядение и ткачество.

Примерно с конца 4-го тысячелетия до нашей эры начинается переходный период – энеолит, когда каменные орудия труда сменяются вначале медными – в «медном веке», а потом и бронзовыми – в «бронзовом веке»…

Наконец, в начале 1-го тысячелетия до нашей эры в жизнь человека входят железные изделия – начинается «железный» век.

И все эти долгие тысячелетия на пространствах в многие тысячи километров шло формирование отдельных племён и племенных объединений. Люди осваивали окружающий мир, перемещались с обжитых мест на новые – необжитые, которые или были привлекательнее, или просто не были никем заняты.

Например, готы из Южной Швеции прошли до Азовского моря, Дакии и Испании… Но осели в Германии. Кочевники-гунны, теснимые древними китайцами, в самом начале нашей эры дикой и жестокой массой докатились из глубин Азии до Дона, Дакии и Галлии, но после смерти Атиллы огромное квази-«государство» гуннов, протянувшееся от Дона чуть ли не до Ла-Манша, быстро распалось, а сами гунны растворились в других народах.

А где-то какие-то племена селились прочно и не уходили уже из мест, ставших родными. Среди таких родоплеменных объединений были и славяне – крупнейшая группа европейских народов, объединяемая общностью языков и происхождения.

Николай Васильевич Гоголь – не только великий писатель, но и профессиональный историк (в 1834 году он был определён адъюнкт-профессором по кафедре всеобщей истории Санкт-Петербургского университета) в своих заметках по истории славян помечал: «Некоторые обычаи показывают их происхождение из Индии. 1) Сходство, хоть довольно отдалённое, с языком санскритским. 2) Обычай жён сожигать на кострах».

Да, славянские языки относят к индоевропейской группе. За тысячелетия перемещений народов – перемещений великих и невеликих, известных нам и оставшихся неизвестными – произошло, конечно, немало смешений языков и обычаев. Так, трудами большой группы языковедов, начиная с датчанина Хольгера Педерсена и советского учёного В.М. Иллич-Свитыча, доказано, что подавляющее большинство языков относится к огромной «ностратической» (от латинского «noster» – «наш») макро-семье, одной из семей которой является индоевропейская.

При всём при том не приходится сомневаться, что, по крайней мере, со времён мезолита праславяне неизменно занимали огромное территориальное «пятно» в Центральной и Восточной Европе – от берегов Балтики, Эльбы и Одера в бассейн Вислы, и далее на восток – в Верхнее Поднестровье, Верхнее и Среднее Поднепровье и к верховьям Оки, а на севере – к озеру Ильмень и реке Волхов… Славянские территории изобиловали лесами и реками, а на востоке имели преимущественно равнинный рельеф.

Западные праславяне – сегодня это поляки, чехи, словаки и лужичане, граничили с германскими племенами, воспринимающими какие-то элементы культуры Древнего Рима. Южные праславяне – сегодня это болгары, сербы, хорваты, словенцы, боснийцы, македонцы и черногорцы, предпочли продвинуться ещё южнее – на Балканы, соприкасаясь с Византией…

А восточные праславяне – сегодня это русские-великороссы, украинцы и белорусы, оставались на месте, занимая середину издревле славянского «пятна», условным центром которого можно считать Поднепровье в районе нынешнего Киева. Восточные славяне никуда не уходили, а если и продвигались, то – на север и северо-восток, где не было цивилизационно что-либо значащих народов, а условия жизни были знакомыми – леса и реки. Это было не переселение, а расселение всё увеличивающегося одного рода-племени.

Отсюда, вне сомнений, и особая привязанность и преданность русских славян – великороссов, украинцев и белорусов, к своему народу и к родной земле. Когда живёшь на землях, в которых лежат кости пра-пра-пращуров, на землях, освоенных твоими предками пять, а то и десять тысяч лет назад, нетрудно прикипеть к ним всей душой.

С запада и юго-запада восточные праславяне соприкасались тоже со славянами, а с юга – с дикой Степью… Необходимость защиты от степняков заставляла объединяться, и родоплеменные прото-государственные объединения русских славян возникли, скорее всего, ещё в самом начале нашей эры. Если не раньше! При этом в них было сильно «вечевое» начало – сборы, сходки… Собственно, вече в том виде, в каком оно существовало у русских славян, не встречается больше ни у кого, включая славян западных и южных.

И только у русских славян очень рано сформировалось особое чувство общности прав членов племени на ту землю, которую они населяли. Такими уж оказались условия формирования именно русского национального прото-характера.

Уникальным оказалось и то, что в Европе – особенно в Западной Европе, народам приходилось тесниться на небольших пространствах, а русским славянам было куда податься… При этом родственность общерусскому у ушедших не притуплялась – они оказывались лишь пионерами на новых рубежах, за которыми подтягивались другие. Эта цивилизационная особенность приведёт со временем русских на берега и Северного Ледовитого, и Тихого океана.

Когда на пути «из варяг в греки» – о нём будет сказано в своем месте, образовалась Киевская Русь, от которой «отпочковалась» позднее Владимиро-Суздальская Русь, общерусские права на русскую землю были делегированы великому князю… На Руси не возникло феодализма в его европейском понимании с принципом: «Вассал моего вассала – не мой вассал». В Западной Европе феодал-владетель владел вполне определённой территорией, а в Киевской и Владимиро-Суздальской Руси удельный князь сегодня мог княжить в Угличе, завтра – в Галиче, а через год или два – в Полоцке или в Великом Новгороде, – в зависимости от указаний великого князя и изменения прав старшинства… Такого не было нигде, кроме Руси! Могла повлиять на перемещение и воля народного веча, не приемлющего одного князя, и желающего другого. Сами князья при этом были не столько владетелями, сколько администраторами и «сторожами» в своих уделах. Подробно об этом будет сказано позже.

На Руси существовало до 120 удельных княжеств, и по мере роста их благосостояния центральные связи ослабевали. Всё было бы не так и страшно – при всех княжеских распрях чувство единой русской общности сохранялось и даже укреплялось во всех слоях русского раннесредневекового общества, а, значит, имелась и база для новой централизации власти под рукой или Киева, или Владимира.

В любом случае, Русь развивалась бы и крепла даже при раздельном государственном существовании южно-русских, юго-западных и северо-восточных русских земель. Позднее это могло бы привести к образованию триединой Русской федерации…

Но тут из глубин Азии на Русь пришли монголы Чингисхана и в два года предали огню результаты цивилизационной работы русских славян на протяжении нескольких веков. Начался «монгольский» период русской истории, однако тысячелетнее чувство общности не только не исчезло в пределах земель русского славянства – собственно, уже русского народа, а позволило пережить и изжить владычество монголов, и создать, как гарантию от нового погрома, особо централизованное – самодержавное государство.

Такой судьбы и истории действительно не было ни у одного «исторического» народа, почему её и нельзя мерить общим «аршином».

Однако здесь нет мистики, а есть лишь исключительные, не характерные для других народов, факторы формирования национального характера и национального государства. Напомню, это: 1) уникальная привязанность к родной земле, обусловленная древностью поселения; 2) уникальная государственность, обусловленная древней потребностью в объединении для защиты и ранним осознанием права на свою землю и её защиту; 3) уникальная широта подхода к жизни, обусловленная возможностью нестеснённого расширения пределов национального обитания; 4) наличие уникального по мощи и уровню влияния негативного внешнего фактора, который был, тем не менее, изжит за счёт первых трёх факторов.

Вот чем объясняется «особенная стать» России…

Поняв это, мы поймём – умом поймём, что русский народ и Российское государство могут успешно существовать и развиваться лишь как самобытные исторические явления, ассимилирующие в себе всё положительное из достижений внешнего мира, но не сливающиеся с внешним миром до тех пор, пока этот мир будет разделён межгосударственными перегородками.

Только для России условия её исторического бытия сложились так, что Россия может слиться с остальным миром лишь тогда, когда исчезнут условия несправедливого разделения мира. Для России гибельна интеграция в современный мир, «глобализованный» на западный манер, то есть – в мир, где основными оказываются принципы не общности судьбы народов и людей, а принципы индивидуалистического потребления, избыточного у одних за счёт недостаточности у других.

Именно к такому основополагающему выводу приводит анализ русской истории, начиная с её праславянских корней, последующий рассказ о русской истории, надеюсь, это покажет.

Далее же в предисловии надо сказать следующее…

Эта книга – не просто о русской истории, но также о том, могла ли русская история в те или иные моменты – начиная со времён летописных, то есть – со времён Гостомысла и Рюрика, пойти иначе, чем оно состоялось на деле?

Но эта книга также о том, что было бы, если бы в тот или иной момент история пошла по иному, чем было, пути… Задуматься на сей счёт – отнюдь не означает впасть в авантюру. Всё дело в том, как и с какими целями мы будем вопрошать прошлое?

Любой человек не раз и не два в своей жизни спрашивал себя: «А что было бы, если бы я поступил не так, как поступил, а иначе? Или если бы случилось не то, что случилось, а что-то другое? Как бы тогда сложилась моя судьба?.. Как бы пошла жизнь?».

Задавать подобные вопросы, казалось бы, глупо. Всё сложилось, как сложилось, и в том что уже произошло, нам ничего не изменить, даже если это произошло секунду назад. С другой стороны, задаваться такими вопросами полезно… Если ты где-то, когда-то и в чём-то сделал неверный выбор, то осознание этого поможет сделать верный выбор в дальнейшем.

А если ты, оглядываясь назад, особых ошибок в уже прожитой жизни не видишь, то это укрепляет тебя в правильности сделанного выбора, помогает и дальше идти верным путём.

Жизнь человека может быть вариантной, хотя фаталисты и считают, что у каждого – своя судьба. Но это – в случае отдельного человека. А как там с народами, со странами, с государствами? Или, если иначе – с историей? Могут ли быть и в истории народов развилки, распутья, точки ветвления – своего рода точки бифуркации (от латинского bis – дважды, и furca – вилы)?

Или, всё же, не могут?

В географии под бифуркацией понимают разделение рек на две ветви, которые направляются в разные бассейны и в дальнейшем уже не сливаются. Реальная же история – это всегда одна, единая, мощная и не ветвящаяся «река». Так что в «географическом» смысле бифуркации в истории никогда не происходит…

А в историческом? Реальная история не раздваивается, но в ней есть точки бифуркации, когда «река» могла бы потечь иначе – удобнее, привольнее, да вот – что-то помешало.

Что?

И, всё же – что было бы, если бы?

Задаться этим вопросом полезно не только отдельному человеку, но и народу, особенно – русскому, советскому. Да, если уж на то пошло, это не помешало бы и всему человечеству. Причём иногда это «что было бы, если бы…» само просится на язык.

История считает эпохами, человек – днями и годами, бывает – минутами и мгновениями. Но порой исторический и человеческий счёт сравниваются.

В Полтавской битве Петра в ходе «генеральной баталии» – той последней двухчасовой фазы сражения, когда всё и было решено, победа русских в какой-то момент висела на волоске. Шведы ударили на Новгородский пехотный полк, и неприятель «на штыках сквозь» прошёл через первый батальон… Могло быть смято русское левое крыло, девяти полкам грозила опасность быть отрезанными от основных сил. И тут в самое пекло боя примчался Пётр и лично возглавил штыковую контратаку второго батальона новгородцев и остатков первого батальона…

Позднее отчёт о Полтавской битве выделил эту ситуацию как решающую: «всё щастие реченной баталии от единого оного исправления зависело». Но «баталия» могла пойти для русских и вовсе иначе – в той контратаке пуля пробила Петру шляпу.

А могла пробить и голову…

Какой была бы тогда история России и мира?

Тот или иной виртуальный поворот – в результате одномоментного или скоротечного события – история России и мира могла совершить ещё не раз. Но как понять – так ли уж неизбежным был тот или иной разворот исторических событий? И почему он развернулся так, а не этак? И что на данный разворот повлияло? И не могло ли произойти в жизни людей что-то другое? Скажем, более умное, нужное и важное, чем то, что вышло на деле?

И что мешало реализации умного и способствовало реализации глупого? Впрочем, бывало ведь и наоборот – реализовывалось нужное народам! Например – победа петровской России над Швецией, а не Швеции над Россией.

Увы, так бывает не всегда…

Но почему? И что определяет ход истории?

Герои?

Экономика?

Случайности?

Или – объективные исторические законы?

Конечно, в первую очередь ход истории определяют объективные предпосылки. И объективные исторические законы имеются. Но они действуют лишь в те исторические периоды, для которых верны, и в сегодняшнем обществе действуют далеко уже не все те исторические законы, которые действовали сто лет назад. А сто лет назад действовали не все те законы, которые действовали в эпоху, скажем, Петра Великого…

Однако, надо заметить, что перед имущими классами всегда, во все времена, стояла и стоит задача сохранить свои неправедные привилегии и обеспечить себе возможность устраивать свою хорошую жизнь за счёт широких народных масс. Этот социальный закон справедлив для любого классово разделённого общества – от рабовладельческого до «пост-индустриального»… И имущие классы ради своекорыстных интересов пренебрегали общественными интересами уже тысячи лет назад. Особенно ярко это проявилось в истории России, и мы это увидим.

Если мы, дойдя в своём анализе истории до той или иной «развилки», того или иного распутья, спросим: «А почему тогда вышло глупо, а не умно? Что помешало умному варианту?», то каждый раз будет верным один ответ: «Помешала позиция элитарных “верхов” общества». Всегда во всём том негативном, ужасном, кровавом, разрушительном, что происходило с народами, и особенно – с русским народом, были виновны не народные «низы», а элитарные «верхи». А точнее – наиболее шкурная, наиболее алчная и подлая часть этих «верхов».

Сегодня, впрочем, в мировых и российских «верхах» уже не осталось ничего, кроме шкурничества, алчности и подлости. Сегодня элиты антиобщественны тотально, в них нет конструктивной части. Таков вполне закономерный финал тысячелетней деградации правящих имущих элит.

И, прежде всего – русской элиты.

Последовательный обзор и альтернативный анализ русской истории вскрывают и это… И уже для того, чтобы это понять, имеет смысл заняться выявлением и анализом несостоявшихся русских исторических конструктивных альтернатив. Ведь, поняв непреходящую историческую преступность прошлых элит, нам будет проще понять всю преступность элит современных.

Поэтому книга о русских распутьях – это, в некотором смысле, и история русских элит, рассказ об их негативной роли в русской истории и русской судьбе.

У большинства профессионалов-историков по сей день считается хорошим тоном утверждать, что история-де «не терпит сослагательного наклонения». «Что было бы, если бы…» – это, мол, занятие не для историка и вообще не для серьёзного человека. Имеет значение только то, что было, то есть – история реальная.

Но ведь в реальной истории существовали не только те силы и факторы, которые определили реальное течение событий! В реальной истории существовали, как правило, и другие силы и факторы, которые могли бы определить иное течение событий, но – по тем или иным причинам – не определили…

А почему так вышло? Разве это не вопрос для пытливого учёного?

Ещё чаще, чем историки, эту сакраментальную фразу – насчёт сослагательного наклонения, вслед за историками повторяют просто граждане, историей в той или иной мере интересующиеся. Однако здесь, пожалуй, как и в случае с профессионалами, имеет место некое заблуждение.

У слова история есть несколько значений. Применительно к предмету нашего разговора можно говорить об истории, во-первых, как о совокупности бывших в прошлом событий, имевших более или менее важное общественное значение. И тут говорить не о чём – эта история, конечно же, сослагательного наклонения не имеет – что было, то было.

Другое дело, когда мы говорим об истории, как о науке… Вот тут будет вполне справедливо заявить, что просто описание того или иного исторического периода и анализ того лишь, что в нём происходило – подход недостаточный и устаревший.

Устаревший чисто научно…

Да, в своё время историк мог считать свою задачу выполненной, если он с максимальной полнотой и с привлечением всех имеющихся документальных данных описал тот или иной исторический период. Просто описал и проанализировал то, что было.

Однако любая наука – а история, если это не свод фактов, тоже наука – не может не развиваться… При этом любая наука накапливает и анализирует новые знания, а также совершенствует свою методологию.

Как может и должна развиваться наука история?

Конечно, она развивается в сторону постоянного накопления новых знаний и всё лучшего понимания реально происходившего… Со временем мы узнаём больше даже о тех эпохах, от которых не осталось ни одной строчки – не то что писаной, но хотя бы высеченной на камне. Появляются новые данные археологических раскопок, выявляются ранее неизвестные связи между различными точками планеты и т. д.

Кроме того в старых архивах отыскиваются затерянные документы, относительно новые архивы рассекречиваются, и это тоже даёт истории новые знания, а они, в свою очередь, позволяют углублять наше понимание той или иной исторической эпохи, а порой заставляют полностью пересмотреть некоторые устоявшиеся взгляды и наше представление о событиях.

И всё это относится к фактически бывшему…

А как быть с не бывшим, но в той или иной степени возможным? Как писал Карамзин: «Что быть могло, но стать не возмогло».

Нет, при рассмотрении любого периода истории историку не только можно, но и нужно задаваться вопросом: «А не было ли в реальной истории таких сил и факторов, которые могли бы изменить ход событий в иную – благоприятную для человечества сторону?».

Если в результате анализа окажется, что в исследуемом периоде таких сил не было, анализ окончен.

А если окажется, что «рациональные» силы, факторы, мотивы и варианты были, но не реализовались, необходимо научно исследовать – почему они не реализовались? Необходимо спросить себя: «Кто, что и как помешало реализации вариантов, разумных с позиций мира и процветания народов – без чего подлинный прогресс невозможен?».

Это ведь не только академически интересно, но и важно для нашего возможного умного будущего!

Лишь выявив в исследуемом историческом периоде факторы и силы, сорвавшие рациональный вариант, исследователь может считать свою работу учёного законченной.

В распоряжении учёного-историка нет, к сожалению, такого мощного инструмента исследования, как прямой эксперимент, когда есть возможность выявить и рассмотреть побочные эффекты, оценить «вес» тех или иных привходящих факторов и т. д. Но тем необходимее при исследовании истории использовать метод «мысленного эксперимента» с постановкой вопросов: «Что было бы, если бы…».

Умея анализировать не только свершившееся, но и не свершившееся, мы будем лучше ориентироваться в нашем настоящем и возможном будущем.

Не так ли?

Полезен также синергетический взгляд на события мировой и российской истории. Синергетика – новая наука о развивающихся системах… Кроме прочего, она оперирует понятием «точки бифуркации» как момента, когда система уже не может развиваться по старым законам и срывается в хаотическое состояние, из которого переходит в то или иное устойчивое состояние. Это новое устойчивое состояние может быть негативным, а может быть и позитивным – в зависимости от того, какие факторы оказались решающими. Но и в случае негативного исхода в системе может накапливаться позитивный потенциал будущей бифуркации.

При этом первостепенное значение могут иметь даже малые возмущения – если они вводятся в соответствующий момент. Как, например, введение в жизнь России единственного человека – царя Петра Первого…

Рассмотреть исторические переходы от устойчивой системы к хаотической неустойчивости, переходящей в новое устойчивое состояние – подход и научно корректный, и плодотворный. Этот подход позволяет дать наиболее полную и объёмную историческую картину.

Возьмём, например, два таких судьбоносных события в русской истории, как монголо-татарское иго и петровские реформы…

До нашествия Батыя русское общество развивалось – несмотря на княжеские дрязги и междоусобицы, вполне устойчиво… Приход на Русь Батыя вверг её в хаос, но затем на два века наступило хотя и трагическое, но новое устойчивое состояние – монголо-татарское иго, когда оккупанты не жгли русские города, а устойчиво облагали их данью. Внутри устойчивого состояния накапливались факторы, призванные перевести Русь в новое состояние, и это привело к новой неустойчивости, но – более сглаженной, в форме вооружённой борьбы с Золотой Ордой. А эта борьба, которая одно время шла с переменным успехом, привела в итоге к устойчивому росту Русского государства.

Или – время Петра…

Россия времён его отца – Алексея Михайловича, была системой вполне устойчивой, но уже носившей в себе будущую точку бифуркации – те или иные будущие государственные и социальные потрясения, которые могли привести или к полной деградации Руси, или к новой фазе её развития… Так оно на деле и получилось! Причём малый, казалось бы, в масштабах истории, субъективный фактор – личность Петра, наложенный на объективные потребности и исторические задачи России, обеспечил мощный синергетический эффект.

В следующий раз подобный эффект проявился в соединении с задачами российского общества фактора Ленина, и затем – Сталина…

В русской истории тех или иных распутий было не так уж и мало, но в до-советский период насчитывается всего, пожалуй, пять великих точек бифуркации: 1) вотчинный раздел Киевской Руси, 2) нашествие Батыя, 3) эпоха Ивана Грозного, 4) эпоха Петра, 5) Великий Октябрь 1917 года…

В каждой из этих точек был возможен альтернативный исход – в одних случаях положительный, в других – отрицательный. Так, вместо упадка и раздробления Киевской Руси в XIII веке можно было бы иметь единую Русь от Карпат до Волги… И это было бы, естественно, благом… Зато вместо единого Московского царства Ивана Грозного мы могли получить царство бояр по типу польской «шляхетской республики» с последующей исторической судьбой, не более славной, чем у польских панов.

А вот, например, ликвидация татаро-монгольского ига альтернативы не имела, и вопрос – что было бы, если бы мы его не изжили? исторически бессмыслен. Россия не могла не изжить иго, а упадок Золотой Орды был лишь вопросом сроков этого падения.

Как ни странно, ни в советской, ни в пост-советской России не было предпринято ни одной попытки серьёзного, то есть – научного, альтернативного исследования мировой и русской истории.

На Западе нечто подобное предпринималось, причём – на формально научном, а не «триллерном» уровне. Так, в 2002 году в Лондоне был издан коллективный сборник «Third Reich Victorious: The Alternate History of How the Germans Won the War». В 2004 году он был переведён издательством АСТ (редакция «Астрель») на русский язык и издан в Москве под названием «Победы Третьего рейха: Альтернативная история Второй мировой войны». Десяток магистров, докторов, полковников и подполковников из Англии и США описали в нём, как немцы выиграли-таки ту войну против России.

Впрочем, давая такой вариант истории, военные историки Запада не поднялись выше «методологии» создателей анти-исторических триллеров. Гитлер мог выиграть войну, лишь сохранив мир с СССР… Любые иные варианты в рамках научного виртуального анализа абсолютно некорректны! Однако англосаксы-«аналитики» производят Георгия Жукова времён войны в Генеральные секретари ЦК КПСС (это при «живой», так сказать, ВКП(б) на протяжении всех сороковых годов), а фельдмаршал Манштейн устраивает советским танковым войскам новый «Танненберг» в феврале 1945 года «на равнинах Центральной Польши». На Западном фронте, в Нормандии, при этом, естественно, подписано сепаратное перемирие, позволившее немцам «перебросить тысячи орудий с западных границ рейха на Восточный фронт»…

Лично меня лавры авторов таких опусов не привлекают, а вот идея взглянуть на историю через призму метода «Что было бы, если бы…» представляется, как уже было сказано, вполне интересной и актуальной, тем более, что за тысячу летописных лет русской государственности Россия и её народы оказывались на больших и малых исторических распутьях не раз… Не отыскав верный взгляд на те давние годы, вряд можно верно взглянуть и на наше недавнее советское прошлое, и на ту нашу историю, которая совершается сегодняшними поколениями – совершается, даже если они пока исторически инертны и бездействуют.

В отличие от стран Запада, русская судьба, судьба России как великой мировой державы, не раз висела на волоске. Но каждый раз нас спасал, так сказать, «русский Бог» – особое, лишь в русском народе так прочно и давно привившееся пронзительное чувство Отечества.

Разные народы имеют свои крылатые фразы, выражающие их любовь к Родине, но нет ничего сильнее и ярче, чем строка Пушкина: «И дым Отечества нам сладок и приятен…». Как далеко это от древнеримского «Ubi bene, ibi patria» – «Где хорошо, там и родина», ставшего принципом подхода к проблеме отечества англосаксов, и не только их.

Знатоки русского фольклора могут возразить, что и у русских есть схожие поговорки: «Рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше», «Где бы ни жить, только бы сыту быть», или – «Хоть бы в Орде, да в добре»… Однако подобные поговорки, и особенно – последнюю, придумали не русские, а русскоязычные люди.

Да и не люди, а людишки…

Таких ведь на Руси тоже всегда хватало, да и хватает!

Но судьба России висела, висела на волоске…

Монголо-татарское иго мы не могли не избыть – слишком мощный потенциал единого и гордого государства был создан до этого Киевской Русью. И лучшим доказательством этого служит «киевский» цикл русских былин, веками изустно передававшихся из поколения в поколение как нравственная эстафета и напоминание предков потомкам.

А вот могучая пост-монгольская Россия могла бы и не состояться, если бы в критический для её будущего момент не появился такой государь, как Иван Грозный, до мозга костей проникнутый идеей сильной централизующей государственной власти. Россию вполне могла постичь в этом случае судьба Польши, в конечном счёте разодранной в клочья шляхетским своеволием.

К счастью, Иван Грозный родился, жил, правил, и заложил в ткань русской истории тот потенциал единой и неделимой России, который помог Петру начать и провести его реформы.

А если бы Пётр не родился?

Что ж, судьба России опять повисла бы на волоске.

Но Пётр родился, жил, правил…

И после Петра на будущее России работал потенциал, созданный уже им. Хотя лишь в правление Екатерины II историческая судьба России определилась как прочно великая и могущественная.

Внимательно всмотревшись в русскую историю, начиная со времён после Ярослава Мудрого, видишь, что история России – это, во многом, история упущенных возможностей, за исключением пяти её периодов: эпох Ивана III, Ивана IV Грозного, Петра I, Ленина и Сталина… Даже век Екатерины Великой – тоже, казалось бы, бесспорная пора русской истории, упустил из возможного немало, хотя эпоха «потёмкинской» Екатерины – пора очередного российского исторического рывка.

В то же время, русская история – это история и реализованных великих возможностей, реализованных в те пять-шесть периодов, которые упомянуты выше! А, значит, история России – это великая история.

И мы это увидим.

Понять русскую историю нельзя и без осознания того, что роль и значение войн для России всегда были принципиально иными, чем для остальных великих держав, и русская история как никакая другая даёт нам много поводов для размышлений в этом направлении, потому что Российское государство по критерию «мощь-сдержанность» оказалось уникально миролюбивым на протяжении большинства важных периодов своего существования. И тому есть причины – в отличие от других великих держав, Россия на больших войнах чаще теряла, чем приобретала.

Да и приобретала она лишь тогда, когда возвращала своё же, или выходила к своим естественным рубежам. Но переходить за них Россия никогда не переходила, исключая случай третьего раздела Польши, о чём в своём месте будет сказано.

Французы говорят: «На войне, как на войне», но это – не философия защитника Отечества, это – попытка оправдать нарушение законов и норм обычной жизни в ситуации, когда пределы вседозволенности определяются грубой силой.

Французы говорят: «Труп врага веселит», и они же утверждают: «Труп врага всегда пахнет хорошо»…

У русского народа нет подобных «крылатых фраз». Для русского человека война всегда была тяжёлым испытанием, навязанным извне, и всегда же – трудом. Не знаю, но могу предполагать, что словосочетание «ратный труд» имеется лишь в русском языке! Оно и понятно… Можно ли назвать ратным трудом походы, например, Александра Македонского? Или – Ганнибала и Цезаря? Или – Наполеона? Тридцатилетнюю войну? Войну за «Испанское наследство»?..

Вряд ли…

Русские всегда предпочитали мирный труд на своей земле вооружённому захвату чужих земель. Но и ратным трудом на своей земле русским приходилось заниматься постоянно – отнюдь не по своему желанию. В том числе и поэтому русский народ, умея воевать, всегда стремился к миру.

Эта наша особая «миролюбивая» черта проявляется даже в языке. Если слово «война» в русском языке, как и во всех прочих, имеет один – грозный и однозначный, смысл, то слово «мир» в русском языке означает два хотя и внутренне родственных, взаимозависимых, но, всё же, разных понятия.

Современное правописание скрыло характерную деталь, которая в дореволюционном языке была очевидна. Слово «миръ» в словаре Даля определяется как «отсутствiе ссоры, вражды, несогласiя, войны; ладъ, согласiе, единодушiе, прiязнь, дружба, доброжелательство; тишина, покой, спокойствiе».

А слово «мiръ» (через «i»!) тот же Даль трактует как «вселенная;… наша земля, земной шаръ, свѣтъ; всѣ люди, вѣсь свѣтъ, род человѣческiй»… Слово «мiръ» означает также «община, общество крестьян».

В английском же, например, языке «мир» – это «peace», а «мiр» – это уже «world».

Вообще-то, современная русская норма, объединившая два понятия в одном написании, представляется вполне удачной. Она даже более глубока и символична по сравнению со старой нормой. Нет мира людей без мира в мире.

Вряд ли есть другой великий и могучий народ, кроме русского, который воспринимал бы и проводил в жизнь этот принцип так последовательно и «массово» с самого начала своей национальной истории.

Наконец, последнее…

Одна из целей написания этой книги – стремление побудить соотечественников (соотечественников не по странной стране «Россияния»-«Russia», а по разрушаемому, но до конца ещё не разрушенному, Советскому Союзу) задуматься над нашим прошлым для того, чтобы затем, по рекомендации Марка Блока, «понять настоящее с помощью прошлого»…

Говорят, умные люди учатся на чужих ошибках, а глупые – на собственных. Но как надо определять тех, кто не учится даже на собственных ошибках? Это – вовсе уж социальные идиоты! Неужели народы великой России окажутся именно ими – непроходимыми и неисправимыми социальными идиотами?

Зачем?

Однако народы ведь не становятся социальными идиотами сами по себе или по своему желанию. Их такими делают, и на историках лежит особая ответственность в том случае, если они не противодействуют историческому оглуплению народов.

И как же определять тех, кто этому оглуплению способствует и в нём участвует?

В ходе работы над двухтомником по русской истории, с первым томом которого читатель знакомится, я пользовался многими источниками, в число которых входило, например, и академическое издание 1997 года «Екатерина II и Потёмкин. Личная переписка 1769–1791», подготовленное к печати и прокомментированное В.С. Лопатиным. Его же перу принадлежит и помещённая там же большая статья с хорошим и точным названием: «Письма, без которых история становится мифом».

Что касается той эпохи, которой принадлежат адресаты публикуемой В.С. Лопатиным переписки, и которая стала в немалой мере результатом их личных усилий, то тут публикатор объективен и вполне убедительно опровергает устоявшиеся анти-екатерининские и анти-потёмкинские мифы.

Но что касается советской эпохи, то относительно неё публикатор переписки Екатерины II и Потёмкина сам пытается внедрить в общественное сознание ряд антисоветских и весьма злобных мифов. Он пишет: «На страницах (советских. – С.К.) книг и статей, посвящённых екатерининскому времени, неподобающе видное место заняли Емельян Пугачёв, Александр Радищев и Николай Новиков, оттеснив на задний план и саму императрицу, и её сподвижников. Лишь Суворов удостоился небывалой чести…», и т. д.

Уже это, конечно же, не так… Спору нет, ни Екатерина, ни Потёмкин советской эпохой на пьедестал не возводились, однако имена Екатерины и Потёмкина народу были известны не по изданиям «Самиздата», причём их деятельность подавалась в СССР без особых восторгов, но, в целом, объективно. Особенно это касается Потёмкина – достаточно вспомнить то, как он изображён Борисом Ливановым в фильме Михаила Ромма «Адмирал Ушаков», снятом в 1953 году.

Но В.С. Лопатин идёт в своём чёрном мифотворчестве и дальше: «…Тяжёлые репрессии обрушились на русских историков. Сам предмет истории был исключён из высших и средних заведений (очевидно, имеется в виду исключение истории, всё же, не из самих заведений, а из курсов учебных заведений, ибо предмет – не студент. – С.К.). Целые поколения были обречены на историческое беспамятство…».

И вот это – просто ложь!

Передо мной лежит книга – сборник документов. Серия – «Документы и материалы по истории народов СССР». Название – «Реформы Петра I». Составитель – В.И. Лебедев. Издана Государственным социально-экономическим издательством («Соцэкгиз»). Год издания – 1937-й…

Вступительная статья – вполне объективная, Пётр оценен высоко и справедливо. В аннотации сказано, что сборник «рассчитан на преподавателей и на семинарские занятия со студентами».

В том же 1937 году фильм В. Петрова «Пётр Первый» с Николаем Симоновым в главной роли получил высшую премию Международной выставки в Париже.

Что, это – воспитание исторического беспамятства?

Через 80 лет после совершения Великой Октябрьской социалистической революции историк Лопатин, получивший свои знания истории в советском вузе, облыжно заявляет: «Лишь угроза военного вторжения заставила правящий режим вспомнить об истории России… Когда враг стоял у стен Москвы и Ленинграда, народу помогали выстоять не революционеры, запечатлённые в книгах, памятниках и фильмах, а великие предки – исторические герои русского народа – Александр Невский, Дмитрий Донской, Кузьма Минин, Дмитрий Пожарский, Александр Суворов, Михаил Кутузов…».

Ну, зачем же так?

Те поколения, которые нередко ценой жизни выиграли Великую Отечественную войну, не были, конечно, Иванами, не помнящими родства с Невским и Пожарским, но они были также воспитаны на фильмах «Чапаев», «Щорс» и «Ленин в Октябре», на трилогии о Максиме, на фильмах «Мы из Кронштадта», «Семеро смелых», «Тринадцать»… Эти поколения зачитывались великим романом Николая Островского «Как закалялась сталь», но они же зачитывались и «Петром Первым» Алексея Толстого…

Что, историк Лопатин обо всём этом не осведомлён?

Пожалуй, показательно, что, дав якобы свой ряд исторических героев русского народа, антисоветчик Лопатин просто повторил – не ссылаясь на первоисточник – ряд, названный большевиком Сталиным в его речи на параде Красной Армии 7 ноября 1941 года.

Если бы, к слову, имена Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова, названные тогда Сталиным, были для советских людей, воспитанных якобы в историческом беспамятстве, пустым звуком, смог бы Сталин апеллировать к этим великим именам, смогли бы эти имена великих предков воодушевлять потомков?

Перед тем как клеветать, господа, не мешало бы и подумать…

При этом показательно и то, что Лопатин не включил в ряд исторических героев ни «Медного всадника» – царя Петра, ни адмиралов Нахимова и Корнилова, ни генерала Тотлебена, ни капитан-лейтенанта Казарского, царские памятники которым как были поставлены в Севастополе до 1917 года, так и стояли там же в 1941 году…

Нет, историческое беспамятство в народах России, и в народах всего уничтожаемого по сей день Советского Союза (кроме народа белорусского) воспитывают как раз сегодня… При этом новые поколения плохо знают не только Ленина и Циолковского, маршала Рокоссовского и академика Келдыша, но и Ярослава Мудрого, Владимира Мономаха, Евпатия Коловрата, Потёмкина, Ломоносова, Багратиона, адмирала Нахимова, матроса Кошку…

В ходе моей работы эта тема не раз возникала в разговорах с крупным нашим философом и обществоведом Ричардом Ивановичем Косолаповым, которому я благодарен и за обсуждения, и за ценные подсказки, углублявшие суть проблемы. Мы много говорили о том, что правящий сегодня путинский режим лишает народ его истории; что ранее ельцинцами, а теперь ельциноидами выращены поколения, обречённые – пока что – на историческое беспамятство.

Более того – общественное сознание активно населяют ложной исторической памятью, заменяя победу русских воинов Александра Невского на льду Чудского озера некой потасовкой, в которой якобы погибли два-три новгородца; вовсе отменяя победу русских князей Дмитрия и Владимира Донских на поле Куликовом, и внедряя в юные и не очень юные головы лживые гнусности о советском периоде русской истории.

Вот почему моя книга о русских распутьях, о нашей несбывшейся (когда – к сожалению, а когда и к счастью) истории, рассказывает также о той реальной истории России, которая была, и которую нам надо знать во всей её полноте. Ведь рассмотренная честно, объективно и всеобъемлюще, русская история даёт нам основания смотреть в прошлое с гордостью, а в будущее – с надеждой…

В прошлом мы не раз глупо падали, но каждый раз поднимались и шли дальше и выше. Почему бы нам не подняться и после того падения, которое началось в 1991 году и продолжается по сей день?

Ведь в прошлом у нас – великая история…

Глава 1. От Трипольской культуры к Змиевым валам и начальной Руси

Любая история – история ли отдельной человеческой жизни, история жизни человечества вообще, и история народа, имеет где-то своё начало.

Где начинается история русского народа?

Знаменитый наш историк Василий Осипович Ключевский первый раздел V-ой лекции из своего курса русской истории озаглавил так: «Начальная летопись как основной источник для изучения первого периода нашей истории».

Начальная летопись – это летописный свод летописца Нестора «Повесть временных лет», начинающийся со слов: «Се повѣсти времянныхъ лтъ, откуду есть пошла Руская земля, кто в Киевѣ нача первѣе княжити, и откуду Руская земля стала есть».

Академик Герард Фридрих Миллер (1705–1783), немец, в двадцать лет ставший до конца дней своих российским подданным, в статье 1755 года «О первом летописателе Российском преподобном Несторе, о его летописи и о продолжателях оного» заявлял, что труд Нестора уникален среди летописей «прочих славенских народов» как древностью, так и охватом событий…

Итак, русская история начинается со времён начальной летописи, то есть – «Повести временных лет» Нестора?

А что было до Нестора?

Монах Киево-Печерского монастыря Нестор окончил свою «Повесть…» к 1113 году, а первые летописные («погодные», то есть – по годам) записи относятся к IX веку (800-м годам), и известны нам по источникам XIV века. Иногда «погодные» заметки занимали одну-две строки, и первый летописный свод, включавший все раннее записанные исторические сведения, относится ко времени княжения Владимира Святославича – к 997 году.

Так что труд Нестора – это, собственно, компиляция более ранних источников, летописных сводов 997, 1073 и 1093 годов. Но и сама «Повесть…» известна по более поздним спискам, наиболее старыми из которых являются Лаврентьевская летопись 1377 года (древнейшая из дошедших до наших дней в оригинале) и Ипатьевская летопись 20-х годов XV века…

Когда мы имеем в виду «самое-самое» начало русской истории, то говорим: «со времён Гостомысла»… Однако Гостомысла у Нестора нет, это имя впервые появляется лишь в 1-й Софийской летописи XV века, хотя Гостомысл и упоминается там как исторический персонаж IX века, то есть – ещё до-несторовой эпохи.

Софийская летопись сообщает, что ильменские словене поставили город Новгород и посадили в нём старейшину Гостомысла…

К Гостомыслу я ещё вернусь, а сейчас замечу, что уже этот предельно краткий обзор начального русского летописания даёт основание для того, чтобы задуматься: чем оперируем мы, когда уверенно толкуем о начальной русской истории – достоверными историческими данными, или полулегендарными интерпретациями авторов летописных сводов?

Сразу скажу, что труд не одного поколения историков-подвижников прошлого в течение почти трёх веков – начиная с Василия Татищева (1686–1750) и заканчивая честными советскими историками, позволил отсеять в летописях сказания и легенды от точных сведений и оставить шлих исторической истины…

А примерно с середины XIX века в распоряжение исследователей начальной русской истории стали поступать данные и археологических раскопок, которые в ХХ веке – в Советской России, стали государственным делом. Более внимательно стали присматриваться и к русским былинам и сказаниям, где историзма порой бывает побольше, чем в иных академических трудах… Недаром Байрон сказал:

Порой историк вводит в заблужденье,

Но песнь народная звучит в сердцах людей.

Во времена Ключевского результаты археологических раскопок, и славянский фольклор как источники исторических знаний в ходу ещё не были. Поэтому Ключевский и мог отсчитывать нашу историю от её «летописного» начала…

Плохо то, что и в начале XXI века мы часто воспринимаем русскую историю всё так же – со времён Гостомысла, Рюрика, Олега, Игоря, Святослава, Владимира… Однако это – конец первого тысячелетия нашей эры. Помним мы о «летописных» древлянах и полянах, о русичах и вятичах…

Пушкин, всерьёз интересовавшийся прошлым Родины, в «Заметках по русской истории» сжато отмечал: «Поляне жили на берегах Днепра, северяне и суличи – на берегах Десны, Сейма и Сулы, радимичи – на берегах Сожа, дреговичи – между Западной Двиной и Припетью, древляне – в Волыни, бужане и дулебы – по Бугу…».

Гоголь, намеренный написать университетский курс русской истории, в своих «набросках очерка о славянах» приводил летописные сведения тоже сжато, но ёмко – как и положено великому мастеру слова. Он отмечал:

«Поляне по Днепру. Киев.

Древляне тоже по Днепру, но в лесах, к северо-западу от Киева. Главный город Коростень (Искоростень, – С.К.)…

Северяне поселились на трёх реках, Десне, Сейме и Суле, и на сей последней назывались суличами. У них Ярослав выстроил Новгород Северский – 1044.

Радимичи по реке Соже.

Вятичи у верховья Оки, где по словам Нестора, Вятко основал жилище.

Бужане по Бугу, на место их являются волынцы, где великий князь Владимир построил город в своё имя.

Дулебы тоже по берегам Буга упоминаются…

Лютичи тоже по берегам Буга и Днестра.

Угличи при реке Угли (ныне называемой Орлом), покорены Свенельдом, воеводою Игоря…».

Но это – начальные века нашей эры. То есть – не более двух тысяч лет.

А ведь «первый период нашей истории», в котором отыскиваются корни русского народа, начинается не тысячелетие, не два назад, а, по крайней мере, десять-пятнадцать тысяч лет назад! Теперь мы знаем, что, праславяне тшинецко-комаровской, например, культуры, жили в бронзовом веке. Это – десять тысяч лет тому назад.

На берегах Дона в Воронежской области у села Костенки обнаружено древнейшее в Европе поселение людей кроманьонского (то есть, современного) типа. На площади в 10 квадратных километров раскопано более 60 стоянок эпохи верхнего палеолита в возрасте от 15 тысяч до 45 тысяч (стоянка «Костенки-12») лет. То есть, однажды придя сюда, люди из этих мест уже не уходили на протяжении десятков тысяч лет! И люди эти были предками праславян, как сами праславяне были нашими предками…

У Ключевского о тех временах и слова нет – он о них просто представления не имел. А его «Древняя» Русь – это, собственно, Киевская Русь раннего средневековья! История же русская намного древнее Киева – древнее на тысячелетия, потому что русские славяне, которые заложили некогда Киев, были не пришлыми откуда-то, а были дальними потомками тех, кто жил за тысячи лет до них на берегах того же Днепра.

Великие писатели порой видят историю глубже, чем профессиональные историки, а великий русско-украинский писатель Николай Васильевич Гоголь и историей занимался профессионально. Так вот, ему принадлежит меткое замечание: «Расселение – старый конёк и привязка, за это обыкновенно хватаются летописцы и созидают <легенды?>, потому что носят в себе образ переселения сынов Ноевых, и проч. Вывод. Славяне жили уже очень давно на местах своих».

Пушкин в «Заметках по русской истории» тоже делает сходный вывод: «Славяне с незапамятных времён населяли эту обширную область; города Киев, Чернигов и Любеч не менее древни, чем Новгород Великий, свободный торговый город, основание которого относится к первым векам нашей эры…».

Иными словами, Новгород и Киев жили, развивались и благополучно управлялись задолго до появления в Новгороде князя Рюрика, приглашённого новгородцами якобы для того, чтобы «навести порядок»…

В сентябре 1862 года в Новгороде – как «колыбели царства всероссийского», торжественно было отмечено «тысячелетие России», император Александр II открыл памятник работы Михаила Микешина, так и названный – «1000-летие России»…

Эта тысяча лет русской истории брала за точку отсчёта именно начало княжения Рюрика в Новгороде, однако русская история и русская государственность намного старше времени Рюрика.

Причём русская история не просто старше её официального, так сказать, начала – она ещё и абсолютно уникальна, и не только по тем основаниям, о которых уже говорилось. Она уникальна ещё и потому, что русская история отличается, и отличается принципиально, от истории всех остальных народов тем, что только русский народ, имея на своём пути исторических препятствий и исторических ошибок больше, чем все остальные великие народы, вместе взятые, смог к началу ХХ века создать прочное национальное государство, которое заняло одну шестую часть земной суши…

Да, Британская империя охватывала вообще весь мир – как говорили, над ней «не заходило солнце»… Однако это был, всё же, совершенно иной случай, и вряд ли это надо долго доказывать.

В истории мира известен ряд как исчезнувших, так и по сей день благополучно существующих выдающихся государств. Их история и жизнь интересны и поучительны, как, впрочем, интересны и поучительны – на свой лад – история и жизнь вообще любой страны, любого народа мира. Даже в современной Империи Зла – Соединённых Штатах Америки, есть много такого, что иным народам не мешает учесть и перенять. Даже в Соединённых Штатах Америки живут миллионы людей, которым самый достойный и заслуживающий самого глубокого уважения человек не постыдится пожать руку.

Однако в мировой истории имеется лишь одна великая держава и лишь один великий народ, которые выделяются среди других особой человечностью и особой, лишь им свойственной судьбой.

Народ это – русский.

А держава – Россия.

Имеется в виду, конечно, не тот геополитический обрубок, который ныне именуют то «Россия», то «Russia», а историческая Россия, распространившая свои пределы от балтийских островов Эзель и Даго до тихоокеанских Командорских и Курильских островов, и от гор Памира до Земли Франца-Иосифа…

Свою самобытную судьбу имеет каждый великий и даже не очень великий народ. И нередко судьба одного народа оказывалась прямо и тесно связанной с судьбами остального мира. Классический пример – древние греки. Они дали человечеству такой выдающийся цивилизационный импульс, что мы и сейчас испытываем всестороннее влияние их культуры – через три тысячелетия после её зарождения.

Или германская наука и культура – продукт гения немецкого народа. Они мощно продвинули мировое развитие, как и наука и культура английская, французская, итальянская – продукт гения английского, французского и итальянского народов.

Значимо и особо вошли в жизнь мира древние культуры Китая, Японии, Индии…

Но при этом ни один из всех великих народов, кроме русского, не имеет, во-первых, жертвенной судьбы. Жертвы, ценой которых стало развитие других народов, были принесены нами на алтарь мировой цивилизации уже в период раннего Русского государства. Это не был, конечно, осознанный жертвенный порыв – просто территория, на которой начали складываться государственные объединения русских славян от озера Ильмень до среднего течения Днепра, оказалась той преградой, о которую предстояло разбиться потоку кочевников Дикой Степи. До Европы этот поток если и добегал, то лишь слабыми ручейками. Потопа Европа не испытала, и за русской спиной могла развивать свои силы всемерно и непрерывно.

А Русь?

А Русь в своём развитии была насильственно заторможена на добрых три сотни лет. В результате ни один другой великий народ не имеет настолько трагической и неровной истории, как русский. Никто не испытал на своём историческом пути такого числа трагедий и падений, обусловленных внутренними причинами, как это было на Руси. Имеет даже хождение невесёлая шутка: «Русские сами создают себе препятствия, которые потом героически преодолевают».

Однако, справедливости ради, надо заметить, что немалые препятствия нам создавал и внешний мир. После того, как по Руси прошёл Батый, она надолго стала страной азиатской, утратившей активную связь с Европой. А Польша оказалась страной полу азиатской, полу европейской. Почему? Да потому, что конный вал Орды до Польши если и докатывался, то – ослабленный русским волноломом.

После нашествия Батыя на Руси остался нетронутым, по сути, лишь Новгород.

Зато в Европе сохранился и Париж с Сорбонной, и каналы Венеции, и папский Рим…

В советские во времена во Владимире в старинной башне, где был устроен музей, экспонировалась диорама, изображавшая захват и уничтожение Владимира в 1238 году ордой Субудая, военачальника Батыя. Над ней крупными буквами было написано:

«Героическое население Владимира предпочло умереть, но не покориться захватчикам. Своим самопожертвованием они помогли Западной Европе избежать подобной судьбы и спасли европейскую цивилизацию от уничтожения».

Это было признание мировых заслуг Русского Добра Советским Добром. Не знаю, сохранилась ли эта надпись сегодня – во времена усиленно прививаемой (палачами жертвам) «всеобщей» «политкорректности».

Имея в виду русскую историю, включая уже и Великую Отечественную войну, американский физик Фримен Дайсон, посетивший Владимир в семидесятые годы, писал в своей книге «Оружие и надежда»: «Когда советские люди думают о войне, они думают о себе не столько как о воинах, сколько как о жертвах… Но русские кое-чему научились по части военного искусства с 1238 года… За прошедшие столетия русские, всё ещё считая себя жертвами, стали на самом деле нацией воинов…».

Вот почему мы не озлобились. Став нацией воинов, мы никогда не были нацией агрессоров, потому что на себе самих мы в полной мере испытали, что значит быть жертвой агрессии. Однако быть вечной жертвой русские не пожелали, и поэтому русским пришлось стать воинами. А после опустошающей волны степного нашествия нам пришлось по кирпичику – впервые в своей истории, но, увы, далеко не в последний раз – воссоздавать Державу.

Имеет ли кто-либо право унижать и принижать мировую роль и значение Русского Добра на том основании, что оно на столетия оказалось замарано копотью от сгоревших летописей, книг, мастерских ремесленников, дворцов князей и изб крестьян?

Русское Добро угнетали и втаптывали в грязь и позднее. И занимались этим не только силы внешнего Зла, но и силы Зла доморощенного – на Руси всегда хватало идейных наследников князя Курбского, предавшего Ивана Грозного и Россию. Для них не было ничего важнее их спеси, их привилегий, их шкуры.

Но не они создавали Россию.

Ни один народ в мировой истории не страдал так, как страдал русский народ. А страдание порождает или озлобленность, или – способность к состраданию. Причём – к состраданию деятельному, когда делятся последним куском хлеба, кровом, общностью судьбы.

Русский народ пришёл к осознанию Добра как высшей ценности не через рассуждения мыслителей, а через реальность своего трагического исторического бытия. Огонь пожаров русских городов – центров экономики и культуры, уничтожал материальную базу развития России, но он же очищал народную душу от мелкого, меркантильного расчёта. Страдая, эта душа век за веком исполнялась Добра и способности к Добру. Потому-то русские и смогли почти бескровно расширить пределы Державы до одной шестой части планеты, не уничтожая более слабые народы, а включая их в орбиту своей жизни.

Ко второй половине позапрошлого века российская Держава заняла пространства от Балтики до верхнего течения Юкона на Североамериканском континенте и от Кавказа и Памира до Арктики.

Но когда началась эта история?

В спорах историков – искренних и лукавых, внутри и вне России, о том, где отыскиваются корни русского народа, сломано, пожалуй, побольше копий, чем на полях сражений за многие века русской истории…

Даже краткий обзор этих споров, яростно выясняющих, кем были наши предки – русью, или славенами, или варягами, или руссами и т. д., занял бы не одну страницу, однако с позиций анализа альтернативности русской истории в таком обзоре нужды, во-первых, нет.

Во-вторых, и с позиций обзорного анализа имевшей место реальной русской истории, этот вопрос не так уж и важен. Ясно, что так же, как бесполезно искать древних кельтов на Днепре и Волхове, бесполезно искать славян на Рейне и Сене… Праславянские племена всегда занимали территорию от Балтики до Чёрного моря, и великие реки праславянства – это Висла, Десна, Днепр…

Блок назвал русских скифами («Да, скифы мы, да, азиаты мы…»), однако русские – не скифы…

Советский антрополог, археолог и скульптор Михаил Герасимов известен своими скульптурными реконструкциями лиц людей по черепу. Ему принадлежат реконструкции различных типов населения территории СССР от палеолита до нового времени… Есть среди них и портрет скифа, жившего где-то в VII–IV веке до нашей эры, восстановленный по черепу из раскопок курганной группы «Сирко» в селе Сумском близ Никополя на Днепропетровщине. А есть и портрет молодого фатьяновца, воссозданный по черепу из раскопок Тимофеевского могильника в Ивановской области, относящегося к Фатьяновской культуре середины II тысячелетия до нашей эры.

Скиф по времени ближе к нам, чем фатьяновец, живший на тысячу лет раньше скифа, однако типично русские глаза смотрят на нас из глубин именно фатьяновской культуры.

Это, конечно, не значит, что скифы не роднились с праславянами, живя с ними бок о бок. В 1763 году русский генерал А.П. Мельгунов раскопал курган неподалёку от современного Кировограда – это были первые в мире научные курганные раскопки. В богатом погребении воина-вождя VI века до нашей эры было найдено оружие скифского типа и золотые украшения, близкие ассиро-вавилонским. То есть, цивилизационные связи тех давних времён были вполне разветвлёнными, и уж человеческие связи тоже имели место широко.

Но русское праславянство лишь вливало в себя притекающие струи, существенно не изменяясь при этом в течение тысяч лет.

Сербско-хорватский язык, как и болгарский язык, сходны с русским (украинским, белорусским) настолько, что русский, украинец, белорус, абсолютно не знающие сербского и болгарского языка, без словаря поймут основное содержание текста на сербском и болгарском языках – благо все пять языков используют для письма кириллицу. Но сербы и болгары – не русские. И национальные корни у них разные, и национальные судьбы – тоже.

У поляков и русских в двусложных, чисто славянских именах второй корень то и дело «слав» – Святослав, Болеслав, Чеслав, Вячеслав, Владислав, Горислав, Изяслав, Ярослав и т. д. И это «…слав» идёт, скорее, всего, не от слова «слава», а от самоназвания «славянин», «славен». Однако поляки – не русские, а русские – не поляки…

Крупнейший немецкий славист Макс Фасмер писал, что слово «славянин» «не имеет ничего общего со *slava “слава”, которое повлияло в плане народной этимологии лишь позднее». Со ссылкой на «Повесть временных лет» Фасмер считает, что древне-русское словѣне – это название восточно-славянского племени близ Новгорода, но тот же Фасмер выводит этимологию слова «славяне» как производное от гидронима «Словутичь» – эпитета Днепра.

Где Новгород, стоящий на Волхове, а где – Днепр-Славута с Киевом? А вот же, объединяет их одно и то же древнее слово…

И только ли слово?

Новгород и Киев объединяет издревле не только языковая общность – таковая у нас имеется не только с сербами и болгарами, но и с поляками, чехами, хорватами, словаками, и даже отчасти с литовцами… Новгород и Киев объединяет общая база формирования национального характера – особая привязанность к родной земле, верность ей, проносимая через века из поколения в поколение…

А ядро будущего русского народа составили те из праславянских племён, которые на землях, составивших Русское Киевское государство, жили со времён палеолита до неолита и позже.

И не уходили с них!..

В северном Поднепровье у черниговского села Мезин возле Новгорода Северского открыта палеолитическая стоянка с жилищами из дерева и костей мамонта. Найден там и браслет из бивня мамонта с характерным извилистым рисунком – так называемым «меандровым», ставшим известным по культуре древней Греции. Однако не греки, как видим, придумали этот рисунок, зато он по сей день угадывается в мотивах русских и украинских сорочек-«вишиванок»…

Широко известна Трипольская неолитическая культура, названная по месту открытия у села Триполье в Обуховском районе Киевской области… Ранний её этап датируется 4000–3600 годами до нашей эры, то есть – IV тысячелетием до нашей эры, поздний этап отыскивается в раскопах поселений 3150–2350 годов до нашей эры…

Расширяющимся углом в районе Триполья в Днепр впадают реки Стугна и Красная, а на самóм Днепре в этом месте есть много островов, удобных для укрытия от нападения, так что выбор места для поселения был очень удачным. Однако Трипольская культура – это не только и не столько даже само Триполье…

Обычно неолитические и вообще археологические (то есть, известные только по раскопкам) культуры называются по той местности, где эти культуры были впервые открыты – открыты, в том числе, в прямом смысле слова, то есть, раскопаны из-под накопившихся за тысячелетия пластов почвы. Открытая в украинском Триполье, Трипольская культура прослеживается как на территории Украины, так и в Молдавии, в Румынии. «Трипольские» племена продвигались и на север, на восток – в нынешние великорусские земли. «Позднетрипольские» племена переходили уже к культуре эпохи бронзы…

В последнее время высказываются версии о том, что поздние «трипольцы» добрались до Средиземноморья, обосновались на острове Крит. Усматривают праславянские корни этрусков – народа с загадочной судьбой, повлиявшего на культуру Древней Греции и Древнего Рима. Глядя на мезинский «меандр», отрицать подобные версии не просто. В итальянской Тоскане сохранились развалины этрусского города Вольтерры, который 2500 лет назад окружала каменная стена длиной 6,5–8 километров. Не был ли это отголосок опыта, приобретённого предками этрусков в иных местах и в иной цивилизационной ситуации? И не имеют ли стены Вольтерры предтечей славянские Змиевы валы, о которых будет сказано несколько позже? А, может быть, наоборот – Змиевы валы стали продолжением стен Вольтерры? Согласно римским авторам, этруски называли себя «раснами» или «расенами». Любопытная деталь! Условия жизни на русских равнинах и в италийском климате очень разнились, и народ, привыкший ранее к суровой жизни, мог быстро расцвести под тёплыми лазурными небесами.

Однако история этрусков не перекликается с русской историей прямо, и для целей данной книги сказанным выше можно ограничиться. В территориальных же границах непосредственно праславянского «пятна» на просторах Европы находится целый ряд открытых археологами культур.

Так, Фатьяновская культура – археологическая культура бронзового века первой половины второго тысячелетия до нашей эры, распространена от Прибалтики до Волги и Камы, а названа по могильнику, открытому у деревни Фатьяново Даниловского района Ярославской области. Археологи предполагают прародиной фатьяновцев территорию между Днепром и Вислой, при этом Фатьяновская культура включается ими в состав большой культурно-исторической общности – так называемой культуры боевых топоров и шнуровой керамики, предков славян, балтов и германцев…

Днепро-донецкая археологическая неолитическая культура, связанная с тшинецкой культурой эпохи бронзы и трипольской культурой – это конец V – середина III тысячелетия до нашей эры… Первые открытия её поселений – в Поднепровье и на Северском Донце, а также в украинском и белорусском Полесье.

Тшинецкая культура названа по остаткам поселения близ современного Тшинца в Люблинском воеводстве в Польше, однако она прослеживается, как уже сказано, и восточнее – к землям будущей русской Слободской Украины. И это примерно XVI – середина XII века до нашей эры…

Зарубинецкая культура – археологическая культура II века до нашей эры – I века нашей эры, занимала территорию Среднего и отчасти Верхнего Приднепровья (юг Белоруссии и север Украины). Названа по могильнику у села Зарубинцы Киевской области, открытому в 1899 году В.В. Хвойкой. А между Киевом и Каневым в месте, где Днепр образует крутую, выгнутую на север излучину шириной более 10 километров, на обрывистом правом берегу Днепра расположено древнее Трахтемировское городище площадью около 500 гектаров. Оно защищено ещё и системой валов, причем внешний вал полностью перекрывал расстояние от верхней части излучины до нижней части, и внутри этого защищенного пространства находится также село Зарубинцы…

Турово-Пинские земли были густо покрыты селениями уже в первые века нашей эры, как и земли современной Киевщины, как и более восточные и северные территории, тоже заселённые русскими славянами, – например, в районе современного Чернигова, где находится три группы Шестовицких курганов у села Шестовицы на правом берегу Десны.

Археологи и историки для удобства разделяют те давние эпохи по названиям, отыскивают различия, а ведь все эти «культуры» на самом деле – одна огромная неразрывная и преемственная культура множества отдельных племён, разнящихся, конечно друг от друга, и даже враждующих друг с другом, но в целом родственных по языку, быту, образу хозяйственной деятельности… Все эти люди тысячелетиями занимались земледелием, домашним скотоводством, охотой и рыболовством, знали металлообработку, развитую керамику и занимали огромную территорию между, напоминаю, Балтикой и Чёрным морем и далее – к Дону, Волге и Каме…

Уже Гоголь обратил внимание, что на балтийском острове Ругене в густом лесу есть заповедное озеро с чисто славянским названием Студенец. То есть, праславяне расселялись на большие пространства. Однако у этой географически протяжённой обширной исторической общности было некое ядро, срединная область с условным центром в районе среднего течения Днепра – там где была и развитая речная сеть, и богатые леса, лишь на юге переходящие в лесостепь и степь, где основное население составляли скотоводы-кочевники…

Есть русская пословица: «Где родился, там и пригодился»…

Те южные славяне, что ушли на Балканы – будущие болгары и сербы, ушли и от изначально славянского характера, хотя сохранили славянский язык.

Те западные славяне, что остались на месте, но соседствовали с Западной Европой – будущие поляки и чехи, вобрали в себя часть чуждых славянству германо-романских черт характера, хотя тоже сохранили славянский язык.

А русские славяне, занимавшие в славянской балтийско-днепровской общности срединное, «медианное» положение, никуда не уходили, чуждого влияния не испытывали, а тысячелетиями осваивали ту землю, на которой жили пра-пращуры… Потомки не уходили с земель предков под внешним давлением, а защищали их, и век за веком умирали там же, где родились, сохраняя тысячелетние традиции. Опять-таки, Гоголь, который умел мыслить не только образно, но и логически, отмечал, что то, что «славяне были слишком древни и коренной народ» доказывается и тем, что «не было слышно ничего» об их переселении, хотя славяне были издревле многочисленны… Гоголь пишет, что «готы, гунны, авары и все наводнявшие толпы исчезли, а земля осталась, вся покрытая славянскими племенами». Однако полностью это справедливо именно для восточных, прарусских славян – южные славяне мигрировали на Балканы, о чём как раз «слышно» было.

Показательная деталь – ни у южных, ни у западных славян летописи не отмечают традиций народного «веча» – они стали элементом общественного быта только у восточных, у русских славян. Поэтому будет ошибкой очень уж роднить русских с сербами и чехами – языки сходны, а цивилизационные основы – разные. Только русские славяне оказались подлинными наследниками праславян, только русские славяне – как славянская «медиана», продолжили ту историю славянства, которая не записана в летописях, а начиналась у костров палеолитических и неолитических стоянок.

Не случайно и то, что только русское славянство так долго сохраняло язычество. Западные славяне без особой натуги стали католиками, южные – христианами «греческого» толка, а восточные славяне и через века после христианизации своих западных и южный соседей оставались язычниками. И это было не примитивное идолопоклонство! Пантеон русских языческих богов – о нём ещё будет сказано, был самобытен, ярок и богат. С точки зрения обеспечения духовного здоровья народа, исповедующего ту или иную религию, русский языческий культ с его многобожием воспитывал не запуганную, а сильную, смело идущую в мир личность. Трудно (если вообще возможно!) найти среди мировых религиозных культов более жизнеутверждающую и так органически слитую с природой систему, чем русское язычество. Оно исчерпало своё цементирующее народ значение лишь ко временам развитой Киевской Руси.

Так богато и сильно складывался русский национальный характер, а этот характер определял и историю народа, живущего на Русской земле, и особую русскую государственность…

Официальную русскую историю веками вели от новгородского Рюрика и киевского великого князя Владимира. Но русский национальный характер ко временам Рюрика и Владимира давно сложился… И всё тот же Гоголь имел основание отмечать, что древляне, жившие в лесах по Днепру и имевшие центром город Коростень, «уже давно имели собственное правление и князей».

Но это же верно не только для древлян с их князем Малом, но и вообще для русских славян – от Коростеня-Искоростеня до Новгорода.

Изначально русский характер формировался как осознание глубокой связи с природой. Значит – был в основе своей гармоничен. Потом он был неоднократно искажён и исковеркан, но нечто, входившее в душу русских славян тысячелетиями, оставалось и передавалось из поколения в поколение.

Ничто не впечатывается в национальный характер так глубоко и неизгладимо, как та природная среда, в которой возникает и развивается этот характер. И Василий Ключевский совершенно правомерно соединял истоки русского национального характера с природой России. Ключевский писал: «Лес, степь и река – это, можно сказать, основные стихии русской природы по своему историческому значению».

«Лес, – замечал он далее, – служил самым надёжным убежищем от внешних врагов, заменяя русскому человеку горы и замки. Степь – широкая, раздольная, воспитывала чувство шири и дали, представление о просторном горизонте. Русская река приучала своих прибрежных жителей к общежитию и общительности. Река воспитывала дух предприимчивости, привычку к совместному, артельному действию, заставляла размышлять и изловчаться, сближала разбросанные части населения, приучала чувствовать себя членом общества, обращаться с чужими людьми, наблюдать их нравы и интересы, меняться товаром и опытом, знать обхождение».

Прекрасная, точная характеристика… И в такой характеристике ничто не указывает на условия, которые подталкивали бы русских славян к мечу, а не к плугу. Держать постоянно в руках меч вынуждали нас не идущие изнутри импульсы Зла, а необходимость отстоять себя от напора внешнего Зла.

Академик Б.А. Рыбаков в своей книге «Язычество древних славян» пишет (отточия, как и выше, для удобства опускаются):

«Праславянам с юга грозили киммерийцы. Приднепровские славяне оказались впервые в своей истории под ударами первых кочевников-степняков. Однако праславяне, жившие в приднепровской лесостепи, нашли в себе достаточно сил для того, чтобы, во-первых, создать по образцу киммерийского своё вооружённое всадничество, а во-вторых, выстроить примерно в IX–VIII вв. до н. э. (это более чем за полторы тысячи лет до святого Владимира! – С.К.) на границе с киммерийской степью целую систему крепостей, в которых могло укрыться от набега всё население окрестного племени».

Подчеркну: праславяне защищали именно всех, а не избранных. Так, к VI веку до нашей эры относится постройка – с участием всего населения – громадного укрепления в Поворсколье с площадью около 40 квадратных километров, с периметром стен почти 30 км. «Весь комплекс справедливо рассматривают как укрепление, построенное для союза племён, разместившихся по Ворскле. На случай опасности здесь действительно могли укрыться десятки тысяч людей со своими пожитками и стадами», – замечает Рыбаков.

Это – данные раскопок. Но академик Рыбаков проводит и интересное исследование связи с реальными археологическими данными южнорусских, украинских легенд Поднепровья о страшном Змее и Кузнецах-змееборцах. Переходя к связи жизни и мифа, он пишет:

«Праславяне на Тясмине и на Ворскле – на пограничье с киммерийско-скифской степью – строят разнообразные мощные укрепления, требовавшие всенародного участия. Здесь первобытность подходит к своему высшему пределу, и мы вправе ожидать рождения новых представлений и вправе искать их следы в позднейшем фольклоре. Филологи справедливо считают эпоху металла и патриархата, когда происходит этническая и политическая консолидация, временем зарождения новой формы – героического эпоса».

И кто же становится эпическим героем у наших праславянских предков? Рыбаков отвечает на этот вопрос так:

«В праславянской области рождение плуга, кузницы и воинов-богатырей происходит в единое время; культурный герой-кузнец и воин, защищающий свой народ, хронологически слиты воедино».

Итак, славянским героем оказывается не завоеватель, а защитник. Причем защитник, соединяющий в себе и созидательное начало, и силу, способную вооружённой рукой защитить ею же созданное!

Защитить слабых способен лишь добрый, злой их обижает. И русские Кузнецы-богатыри в легендах борются с беспощадным Змеем, пожирающим и старого, и малого. В образе Змея исследователи справедливо усматривают олицетворение степняков-кочевников, выжигавших всё дотла. Как видим, огненные языки внешней беды пылали на Земле Русской задолго до монгольского нашествия.

Победив Змея, божественные Кузнецы запрягают его в выкованный ими плуг и пашут на нем гигантскую борозду. Причём оружием победы становится не меч, а кузнечные клещи – когда чудесный Кузнец схватил Змея клещами, то Змей предложил: «Довольно, будем мириться: пусть будет вашего света половина, а половина – нашего… переделимся». В ответ же слышит: «Лучше переорать свет, чтобы ты не перелезал на нашу сторону брать людей».

Итак, силой Добра и Труда создаётся такое положение дел, когда на пути агрессии воздвигается непреодолимая преграда. Соответственно, не агрессивность, а сдерживание агрессии – изначальная воинская философия русского праславянства! Миролюбивая политика России восходит к традициям нескольких тысячелетий.

В народной памяти сохранилось название «Змиевы валы». Так называют остатки древних оборонительных сооружений, проходивших южнее Киева по берегам Днепра и вдоль его притоков. Следы валов сохранились по рекам Вита, Красная, Стугна, Трубеж, Сула, Рось… Они достигают десятков километров длины и десяти метров высоты…

О времени их возведения спорят – одни относят его к I тысячелетию до нашей эры, другие – к I тысячелетию уже нашей эры… Есть версия о постройке валов при великом киевском князе Владимире Святославиче и его преемниках одновременно с постройкой крепостей по Десне, Остру, Трубежу, Суле, Роси и Стугне для обороны от печенегов и половцев.

Но, скорее всего, верны все три версии – по преемственности. Задача обороны русского славянского народного ядра от степных набегов стояла перед русскими славянами в течение не одного тысячелетия, поэтому валы возвели очень давно, а потом их развивали, укрепляли, дополнительно подсыпали и усиливали их оборонительное значение постройкой крепостей…

Причём Змиевы валы хорошо увязываются с праславянскими защитными сооружениями против кочевников-киммерийцев, обитавших в причерноморских степях в I тысячелетии до нашей эры.

Показательно, что русские народные сказки связывают появление Змиевых валов не только с Кузнецами-змееборцами, но и с богатырём Никитой Кожемякой… Победив змия, осадившего Киев и требовавшего дани в виде детей, Никита, как и Кузнецы, впряг погань в железный плуг и проложил рубежную борозду до самого моря.

Очищая предания от мифологического элемента, их не только можно, но и нужно рассматривать как важнейший дописьменный источник исторических сведений. Прекрасный советский историк, академик Борис Дмитриевич Греков (1882–1953) считал, что «народ, переживший на протяжении своей истории много тяжёлых и радостных событий, прекрасно их запомнил, оценил и пережитое передал на память следующим поколениям»…

«Былины, – писал Греков, – это история, рассказанная самим народом, – и пояснял. – Тут могут быть неточности в хронологии, в терминах, тут могут быть фактические ошибки, объясняемые тем, что опоэтизированные предания не записывались, а хранились в памяти отдельных людей и передавались из уст в уста, но оценка событий здесь всегда верна и не может быть иной, поскольку народ был не простым свидетелем событий, а субъектом истории, непосредственно творившим эти события, самым непосредственным образом в них участвовавшим…»

Блестяще аргументированная точка зрения! От археологических дописьменных праславянских времён не осталось ни одного свидетельства, зафиксированного в человеческом слове – исключая, разве что, искажённые сведения античных и древних восточных авторов, сообщавших о русских славянах. И, всё же, мы имеем точные исторические свидетельства о сути тогдашних исторических процессов, дошедшие до нас спустя тысячелетия через живое изустное народное предание… Греков, цитируя Байрона, справедливо подытоживал: «Глубоко прав… Байрон, указывая на то, что историк чаще вводит в заблуждение, чем народная песня».

Хотя и лесистая, однако равнинная, Русь, особенно в зоне, граничащей со степью, всегда была удобным полем для нашествия агрессора. Поэтому и во время создания праславянских легенд, и много позже, русским людям приходилось воевать часто и кроваво. Не всегда это были лишь оборонительные войны, о чём позднее будет сказано, однако в первооснове русского национального характера агрессивность не привилась – что видно и по составу пантеона основных языческих русских богов.

Список их составил киевский великий князь Владимир в 980 году нашей эры – когда готовил крещение Руси. Вот этот список: громовержец Перун, повелитель ветров Стрибог, солнечно-огненные Даждьбог и Хорс, крылатый пёс Симаргл, охраняющий посевы, и богиня Макошь – пряха судьбы. Этот список – некий официальный итог мифотворчества многих поколений.

Через восемь лет языческие «идолы» будут порублены во славу Христа. Лишь среброголового и златоусого Перуна дружинники Владимира с почётом сплавят по Днепру до порогов. Но богу войны в этой компании места не нашлось.

Нет его ни среди основных, ни среди второстепенных русских богов. Сварог-кузнец… «Земной» скотоводческий бог Велес… Ярило – сила зерна… Лада-весна, несущая радость и счастливый брак… Все эти образы наполнены мирными заботами и устремлениями, мирной жизнью и мирным мироощущением. Они наполнены Добром.

Это, конечно, не свидетельствует о мягкотелости и беззубости русских славян. Крупный русский историк и публицист Дмитрий Иванович Иловайский (1832–1920), полемизируя с чешским славистом Шáфариком, писал в 1890 году, что «надо оставить мнение, пущенное в ход хотя и знаменитым писателем (Шафарником), но тем не менее ошибочное мнение о какой-то…пассивной натуре славян».

Говорить о пассивности народа, силой оружия не раз отстоявшего свою свободу и независимость, перешагнувшего ко временам Шафарика Тихий океан и создавшего Русскую Америку, было просто смешно. Подобное мог заявлять лишь западный славянин XIX века, показывающий немцам фигу исключительно в кармане. Зато Гоголь, как глубоко русский человек, обратил внимание на такую черту русских славян, как «удобоприменяемость»… Славяне, пишет он, «делались воинственными, мирными, смотря по направлению, им данному». Это – меткое замечание: мирное направление, даваемое славянской душе богатой природой, сочеталось с вынужденной воинственностью, обусловленной близостью к Дикому Полю.

В жизни праславян был ещё один бог – Род, значение которого в ранних российских фольклорных исследованиях принижалось до роли чуть ли не простого домового. Однако Род – это не просто олицетворение крепости и неделимости племенного рода, собрания потомков, но и славянский аналог Саваофа, Творца, Создателя.

Бог Род древнее Перуна!

И то, что главное, потаённое, пришедшее из эпохи первого осмысления Бытия божество у славян отождествлялось с идеей рода – большой «семьи», тоже говорит о национальном славянском характере многое. И это «многое» также окрашено не кровью, а мыслью о мире, и привязанностью к родной земле.

Это ведь не шутки – тысячелетия назад поставить в глубинах народной души превыше всего свой род, соплеменников, соотечественников! Так формировался совершенно особый – русский, патриотизм, сказать о котором у нас ещё будет повод…

Прочно вошел в славянское сознание и сохранившийся до XIX века древний матриархальный культ рожениц, двух Лосих – матери и дочери. Можно сказать, что идеи вселенской Доброты стали не столько философией русского славянства, сколько жизненным и социальным принципом, глубоко вросшим в быт народа.

Даже в отношении своего героического эпоса Россия в истории мира стоит особняком. У нас нет своего «Сказания о Гильгамеше», нет своей «Илиады», хотя русские и прибивали русский щит к вратам Царьграда. Зато у нас есть былины о витязях – защитниках Руси и народа. Это – общерусские герои, герои не только южной Киевской Руси, но и северного Московского государства. Ведь «киевский» цикл русских былин был открыт в XVIII–XIX веках на великорусском севере как результат записей живого повествования сказителей в Заонежье, на берегах Печоры и Белого моря.

Русский Север с тех пор стал называться «Исландией русского эпоса», но героями этого эпоса были русские киевские князья и русские богатыри русской киевской дружины. И хотя в былинах фигурируют опоэтизированные образы, они в своей основе историчны.

Причём даже из поэтических былин видно, что их герои – деятели вполне централизованного государства. Впрочем, Киевская Русь выступает как единое государство со столицей Киевом (caput regni) и в летописных иностранных хрониках, например, – в польском латиноязычном средневековом источнике «Хроника Галла Анонима», относящемся к началу XII века.

В своё время в Советском Союзе чуть ли не в каждой третьей чайной висели васнецовские «Три богатыря»: Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович – знаменитая русская былинная «троица», родившаяся в разных краях единой Русской земли.

«Малая» родина Ильи понятна уже из его прозвища – он родом из города Мурома, из села Карачарова. Илья, «тридцеть лет» просидевший на печи, – это образ той Руси, которая – по позднейшей характеристике Бисмарка – «долго запрягает, но быстро ездит».

Что же до Добрыни, то он имеет, скорее всего, реального исторического прототипа – дядю князя Владимира Святославовича, посадника новгородского, а затем воеводу киевского Добрыню. Упоминания о нём есть и в «Повести временных лет».

У Алеши Поповича – сразу несколько исторических прототипов.

И служат все трое, как и их ратные товарищи (а их в былинах упоминается до пятидесяти!) «красну солнышку» «ласкову князю Владимиру», что княжит в «красном Киеве-граде».

А ещё точнее – служат они русскому народу.

Сегодня русские былины читаются иначе, чем они читались десятилетия назад – в стабильные времена могучей Советской Руси. Сегодня возник вызов самóй исторической будущности Российского государства. И это заставляет нас по-новому посмотреть на идеи «богатырского» цикла русских былин.

Скажем, тот же Илья Муромец… Получив богатырскую силу, он купил «доброго коня», «завёл латы богатырския… купил палицу тяжёлую… седёлышко всё кипарисное…копьё вострое всё брузаменскоё», и – в отличие от классического рыцаря-искателя приключений западного образца – отправляется в стольный русский град Киев к Владимиру.

А там Илья обращается к князю с просьбой позволить «послужить-то верою-правдою… неизменною» «за божьи церкви соборныя… за монастыри спасеныя». То есть – за русский дух на русской земле.

Возьмём тему «богатырской заставы», характерную для русских былин. Вот что пишет на сей счет исследователь былин В.И. Калугин:

«Заставы богатырские… – не просто поэтический вымысел, плод народной фантазии, а отражение вполне реальной исторической действительности. Именно такие богатырские заставы веками ограждали Русь со стороны Дикого поля, первыми принимали на себя удары косогов, хазар, половцев, а позднее – языц незнаемых, были, по сути, военными крепостями, пограничными форпостами… Руси. И так было не только во времена Киевской и докиевской Руси, но и в более отдалённые, когда в Приднепровье проходили оборонительные линии праславян… – знаменитые “Змиевы валы”».

То есть, былинные богатыри, боевые соратники князя Владимира по защите Русского государства, это продолжатели традиций могучих праславянских племенных союзов, потомки легендарных поднепровских Кузнецов-змееборцев, боровшихся со страшным Змеем. И стоит ли нам, да и Европе, забывать, что потомки праславянских Кузнецов в XIII веке нашей эры заслонили от напора азиатского Дикого поля не только Русь, но и Европу?

Впрочем, от времён начальной русской истории – как истории начальной русской государственности, до времён этого цивилизационного подвига русского народа – невольного, но подвига, должно было пройти немало веков.

Глава 2. IX век – 1054 год: От Гостомысла и Рюрика к святому Владимиру

Не один век до наступления новой (нашей) эры, пра-русская история шла по вполне, казалось бы, однозначному пути, не имея не то что чётко обозначенных точек «бифуркации», но и вообще развилок и распутий. Поколение за поколением рождались, жили, восприняв опыт старших, накапливая и развивая собственный опыт, передавая его молодым… Затем одни старились и умирали, а жизнь племени, а с какого-то момента – объединения племён, а ещё с какого-то момента – уже и народа, продолжалась. Но перед чётко обозначенным историческим выбором восточные славяне не стояли – казалось бы…

Так ли это?

Вдумчивый анализ начальных веков прарусской истории, о которых мы знаем лишь по данным археологических раскопок, по искажённым сведениям восточных и византийских авторов, да ещё – из этнографических исследований народной культуры и преданий, позволяет взглянуть и на эти века под углом русских альтернатив, первая из которых возникла задолго до «рюриковых» времён.

У племенных общностей народов в те очень давние времена имелось две возможности – или жить там, где жили прошлые поколения, или искать лучшей доли за тридевять земель. Кто-то снимался с места, но кто-то так и оставался жить на земле пращуров. Об этом уже говорилось, но к этому аспекту истории народов имеет смысл вернуться…

К IV–VII нашей эры относят так называемое Великое переселение народов – этнические перемещения в пределы Римской империи. В конце IV века из Приуралья на запад двинулись гунны, переправившись через Волгу. Вместе с покорёнными ими аланами они прошли по землям готов в Северном Причерноморье, а потом эта волна покатилась – не в один, конечно, год и не в одно десятилетие, ещё западнее…

В VII веке на Балканы пришли южные славяне, но – не русские славяне…

Русские, восточные славяне, так и остались на землях, обжитых ими за тысячелетия. И это ведь тоже был выбор – первый, не определённый сжатыми временными рамками, но реальный исторический выбор на цивилизационном распутье.

Если уж гунны и готы двинулись на Рим с Урала и Дона, то с Днепра до Рима было ещё ближе. Тем не менее прарусские племена не изменили родным могилам, проявили истинный патриотизм в точном смысле этого слова, означающего «любовь к Родине».

Не лишне повторить: той силой любви к Родине, тем чувством рода, которые выказывали век за веком восточно-славянские народные массы – именно массы, не может похвалиться ни один другой народ мира… Националистические чувства – это совсем другое, они отгораживают один народ от другого. А патриотизм – из высшей сферы человеческих чувств, он рождает великую формулу любви к своей Родине при уважении к чужому патриотизму: «Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим»!

Этот первый, растянувшийся на века, не зафиксированный ни в каких летописях, а отмеченный только в живых преданиях, исторический выбор русского народа – выбор неизменности любви к родной земле, и стал определяющим во всей последующей русской истории, развивающейся уже как история Русского государства.

А самым первым письменно зафиксированным русским распутьем (зафиксированным, так сказать, официально и документально – в летописной «Повести временных лет») стал выбор Русью той или иной верховной власти. И хотя на поверку этот «выбор» оказывается в системном смысле не существовавшим, а распутье – кажущимся, рассмотреть сложившуюся тогда ситуацию не только не помешает, а попросту необходимо…

Как известно, писанную историю Руси начинают с призвания на княжение в Новгород пресловутых варягов Рюрика, Синеуса и Трувора… Причём создатели так называемой «норманской теории» придавали акту призвания Рюрика гипертрофированное значение как началу российской государственности.

Первая (точнее – первая сохранившаяся) русская летопись Нестора – «Повесть временных лет», повествовала, «откуда есть пошла Русская земля, кто в Киеве начал первым княжить, и откуда Русская земля стала есть». Вот как раз с призвания Рюрика всё – по Нестору – якобы и началось…

За сложный в восприятии оригинальный древний текст, приводимый ниже, прощения у читателя не прошу – так писали наши пращуры. Однако напоминаю, что старорусская буква «ѣ» («ять») читается как «е», а твёрдые знаки ставились в конце слов, оканчивающихся на согласную, в русском правописании до 1918 года, когда это правило, вместе с буквами «ѣ» и «i» было отменено по решению Советского правительства.

Что же до «Повести временных лет», то там сказано так (счёт вёлся от «сотворения мира», и для перевода на новое летоисчисление следует из летописной даты вычесть 5508, что даёт для 6370 года летописи 862 год по новому летоисчислению):

«В лѣто 6367. Имаху дань варязи изъ заморья на чюди и на словѣнехъ, на мери, …и на кривичах…

В лѣто 6370. Изъгнаша Варяги за море, и не даша имъ дани, и почаша сами в собѣ володѣти, и не бѣ (не было, – С.К.) в нихъ правды, и въста[л] род на род, и быша в нихъ усобицѣ, и воевати почаша сами на ся (друг с другом, – С.К.). И рѣша сами в себѣ: “поищем собѣ князя, иже бы володѣлъ нами и судил по праву”. И идоша за море къ Варягом, к Русi; … Рѣша (сказали, – С.К.) Руси чюдь, и Словѣни, и Кривичи и вси (весь, – племя, – С.К.): “земля наша велика и обилна, а наряда (порядка, – С.К.) в ней нѣтъ: да поидите княжить и володѣти нами”. И избрашася 3 братья с роды своими, и пояща по собе (взяли с собой, – С.К.) всю Русь и приидоша: старѣйший, Рюрик, сѣде Новѣгородъ, а другий, Синеусъ, на Бѣлѣ-озерѣ, а третий [в] Изборстѣ, Труворъ. И от тѣхъ варягъ прозвалася Руская земля, новугородьци, от рода въряжьска, прежде бо бѣша словѣни…».

Дмитрий Иванович Иловайский, приведя эти слова в 1890 году, далее горько и саркастически замечал: «В целой исторической литературе, наверно, ни одной легенде не посчастливилось, как той, которую мы сейчас выписали. В течение нескольких столетий ей верили и повторяли на тысячу ладов. Целый ряд почтенных тружеников науки потратил много учёности и таланту на то, чтоб объяснить, обставить эту легенду и утвердить её на исторических основаниях; напомним уважаемые имена Байера, Струбе, Миллера, Тунмана, Стриттера, Шлецера, Лерберга, Круга, Френа, Буткова, Погодина и Куника. Тщетно являлись им некоторые противники и с большим или меньшим остроумием возражали на их положения; каковы: Ломоносов, Татищев, Эверс, Нейман, Венелин, Каченовский. Морошкин, Савельев, Надеждин, Максимович и др.».

Среди этих «др.» надо указать прежде всего самого Иловайского, которого считали «корифеем» анти-норманистской теории.

Причём Иловайский перечислил ещё и не всех своих оппонентов – по состоянию на конец XIX века.

Далее он продолжал:

«В области русской историографии поле оставалось доселе за системой скандинавоманов; назовём труды Карамзина, Полевого, Устрялова, Германа, Соловьёва. Не говорим о трудах более дробных, трактующих о норманском периоде и о скандинавском влиянии на русскую жизнь. Что касается западной литературы, там скандинавская система царит без всякой оппозиции; так что если речь заходит о Русском государстве, о начале русской национальности, то они неизбежно связываются с призванием Варягов…».

Когда Иловайский писал это, историкам было известно очень немногое из того, что знаем мы о праславянских археологических культурах сегодня. Тем более не знал о них Нестор, описывавший по прошлым летописям момент призвания Рюрика…

Знания же о праславянских культурах позволяют – при привлечении логики и здравого смысла – от «норманнской», «варяжской» теории русской государственности не оставить камня на камне.

Те защитные сооружения, которые прарусский народ строил век за веком, не построишь без прямой, распространяющейся на немалые территории, верховной власти! Здесь нужна и организация, и авторитет, а при необходимости – и аппарат принуждения.

Собственно, за века до призвания Рюрика земли восточных славян от Полоцка до Киева и дальше к Новгороду были буквально усеяны множеством селений и городов… Могли ли они обходиться как без местной компетентной власти, так без верховного координирующего и управляющего центра, каким был, например, Полоцк для Полоцкой земли?

При этом находившийся за сотни километров от Новгорода Полоцк по мнению ряда исследователей был древней колонией Новгорода. И нельзя ведь исключать, что, наоборот, полочане пришли на озеро Ильмень и реку Волхов, где поставили Новгород! Относительно достоверна лишь сама «до-рюрикова» связь Полоцка и Новгорода, а это доказывает, что «порядок» на русских землях русские были вполне в состоянии устанавливать и поддерживать сами.

Нестор, передавая не раз до него переписанное предание, не мог, конечно, и представить себе, какую историческую мину он закладывал, приводя легенду о призвании варягов – даже через тысячу лет эта легенда используется враждебными России силами. Так, в 2001 году профессор Лондонского университета Джеффри Хоскинг, которого представляют как специалиста по истории России, издал книгу «Россия и русские», где цитируется «Повесть временных лет», а затем делается вполне провокационный вывод, смысл которого заключается в том, что «относительно неразвитые»-де народы «для искоренения распрей» приглашали иноземного правителя – «носителя более высокой культуры», чтобы «положить конец междоусобным распрям, наладить торговлю и обеспечить защиту от внешних врагов».

И это после того, как тот же Иловайский целые книги написал, доказывая очевидную истину: не мог русский народ просто так – за здорово живёшь, отдаться под владение чужого рода и чужого народа – варягов.

И Иловайский был, конечно же, прав. К тому же говорить о варягах как о носителях более высокой культуры просто не приходится.

А вот Николая Михайловича Карамзина, автора знаменитой «Истории государства Российского», в истории Рюрика привлекло то, что она хорошо укладывалась в карамзинскую концепцию благодетельности русского самодержавия для русского народа. Сильная самодержавная власть действительно оказалась для России жизненно необходимой – как мы позднее увидим – на протяжении ряда эпох. Однако к царствованию Александра I, которому Карамзин посвятил свой труд, самодержавный режим стал устаревшим и избыточным.

Карамзин, повествуя о призвании Рюрика, писал: «Начало российской истории представляет нам удивительный и едва ли не беспримерный в летописях случай. Славяне добровольно уничтожают своё древнее народное правление (как видим, древнее народное правление, то есть, с использованием вече, признаётся, – С.К.) и требуют себе государей от варягов…». Свой рассказ Карамзин заключал заявлением: «Память Рюрика, как первого самодержца российского, осталась бессмертною в нашей истории…».

Эти и другие верноподданные пассажи дали Пушкину основания для следующей едкой, но точной эпиграммы на Карамзина:

В его «Истории» изящность, простота

Доказывают нам, без всякого пристрастья,

Необходимость самовластья

И прелести кнута.

Исторический Рюрик самодержцем, конечно же, не был – к русскому самодержавию Россия пришла через почти семьсот лет после появления Рюрика в Новгороде. Но есть ли вообще правда в сообщении летописца Нестора в «Повести временных лет» о варягах Рюрике, Синéусе и Трувóре как о первых русских верховных вождях?

Судя по всему, исторически реален лишь первый персонаж, скорее всего – мелкий датский конунг, враждовавший со шведами, с которыми враждовали и северные славянские племена. Как личность Рюрик не мог не быть незаурядным человеком, умевшим сделать верный выбор. Он явно обладал решительностью и дипломатическими способностями, что и определило его как личную, так и историческую судьбу.

Система власти у восточных славян сложилась иначе, чем у других народов. В Новгороде, как и в других русских землях, власть принадлежала князьям, однако традиционно существовали и народные собрания – вече (от «вещать» – говорить)… К слову, если принимать теорию об этрусках, как о мигрировавших к Средиземному морю пра-славянах, то логично будет предположить, что древнегреческая агорá – собрание полноправных граждан, на котором решались все важнейшие дела общественной жизни, это перенесённая в Средиземноморье традиция праславянского социума.

Взаимоотношения князя и веча не могли быть всегда гладкими – это понятно. Во время одного из текущих конфликтов – разные летописные источники описывают ситуацию по-разному, что тоже понятно, – новгородская верхушка и решила испробовать нейтральный вариант.

Варяги-викинги жили в землях скудных, и вместо того, чтобы елозить сохами неплодовитые скалы, они массово освоили всеевропейское ремесло профессионального грабителя – позднее на сей счёт будут приведены конкретные примеры. Варяги умели и любили хапать, но как воины варяги были компетентны. Восточные славяне тоже умели при нужде воевать, но делать войну ремеслом им нужды не было – более удобным вариантом оказывалась оплата наёмной дружины из варягов.

Так что Рюрик был просто нанят новгородцами как «военный специалист», а не приглашён на роль некоего европейского культуртрегера, которую ему через тысячу лет приписали «норманисты»…

Два же последних «брата» и «сподвижника Рюрика» – просто исторический анекдот, вроде знаменитого тыняновского «подпоручика Киже». Сей последний персонаж никогда в реальности не существовал, а возник на бумаге в результате писарской описки. Нечто подобное произошло и с мифическими Синéусом и Трувором – они оказались русским воспроизведением шведских слов… О Рюрике в летописи было сказано, что он пришёл в Новгород «с роды своими» (по-шведски Sine use – Сине ус) и «верной дружиной» (по-шведски Tru war – Тру вор)… Летописец, фиксируя этот момент по пересказам, превратил незнакомые заморские слова в братьев конунга.

Впрочем, ряд историков, ссылаясь, в том числе, на ту же «Повесть временных лет», считает Синеуса и Трувора реальными лицами. Синеус якобы получил от Рюрика вотчину в Белоозере, а Трувор – в Изборске. Вот только странно, что летопись похоронила обоих младших братьев Рюрика в одночасье – ровно через два года после их появления на русских землях, и обоих – бездетными. Наиболее вероятно эта «странность» устраняется как раз версией о мифичности «братьев».

А вот что не подлежит сомнению, так это тесное переплетение исторической и экономической деятельности русских племён в раннее средневековье с деятельностью средневековых викингов – датских и шведских морских разбойников, торговцев и наёмников. Варяги проникали по Днепру до Чёрного моря и по Волге – до Каспийского, селились, роднились и быстро растворялись среди русского населения, внося свой вклад в формирование знаменитого тогда пути «из варяг в греки»…

Этот водный путь объединял русских славян и способствовал образованию и развитию не просто единого, но централизованного славянского государства надёжнее и вернее, чем любые Рюрики…

Трижды прав был академик Н.Н. Моисеев, утверждая, что именно этот путь и создал Киевскую Русь! Хорошо определил суть первых киевских князей Рюриковичей и Ключевский: «Это был первоначально наёмный вооружённый сторож Руси её торговли, её степных торговых путей и заморских рынков, получавший за это корм с населения». Весьма точная оценка и в историческом, и в системном смысле.

Есть и ещё одна версия «призвания» Рюрика, к которой мы обратимся несколько позже.

Путь «из варяг в греки» протяжённостью в 2200 километров пролёг через все русские славянские земли с Севера на Юг и обратно. Он существовал уже в IV–VI веке нашей эры – мы знаем это достоверно по данным археологических раскопок. Скорее всего, эта водная артерия с рядом волоков вначале обслуживала внутреннюю торговлю русских славян, но затем продолжилась с обеих концов и связала Северную Европу с Византией и арабским Востоком. В IX-м веке о Пути упоминалось в иностранных письменных источниках, в русской летописи о нём говорилось так: «Бе путь из Варяг в Греки и из Грек по Днепру и верх Днепра по Ловоти, внити (входит, впадает. – С.К.) в Ильмер озеро великое, а из него же озера потечёт Волхов, и вытечет в озеро великое Нево, того озера внидеть устье в море варяжское…».

Если посмотреть на карту, то видно, что «Путь из варяг в греки» был проложен почти идеально. Это был удобный путь, но найден он был, конечно, не сразу. Однако после того, как он был найден и пройден, он не мог не стать торным в короткие сроки, причём на него выходили и пути от Балтийского моря вглубь Руси по Западной Двине.

Из Северного моря через Датские проливы в Балтику – к Финскому заливу. Потом – по Неве, соединяющей море и Ладожское озеро. По озеру – к Волхову, впадающему в Ладогу, затем вверх по Волхову к Новгороду и озеру Ильмень, через Ильмень к Старой Руссе и далее вниз по вытекающей из Ильменя реке Ловати. Путь к Днепру от Ловати – через приток Ловати – реку Кунью, протекающую восточнее нынешних Великих Лук, Западную Двину и реку Касплю – приток Западной Двины восточнее Витебска. В верховьях Днепра – волок по суше на приток Днепра реку Хмость. На северо-западе Смоленщины Каспля и Хмость отстоят друг от друга очень близко – считанные километры. Пройти их по суше, а дальше – всё путь водой, к Днепру, по Днепру и вдоль западного берега Чёрного моря – до Царьграда-Константинополя.

Путь от Киева до Царьграда проходили за 30–40 дней. С севера везли меха, мёд, воск. С юга – вино, пряности, дорогие ткани, украшения, стеклянную посуду.

И на этом пути стояло два главных центра русской культуры и государственности, две старорусские столицы – Новгород и Киев. В тёмной и бедной тогда варяжской Скандинавии Русь называли «Гардáрики» – «страна городов», и во времена зрелой Киевской Руси их насчитывалось более четырёх сотен! Однако и в более ранние времена городских поселений на Руси хватало, включая и Новгород…

Так, например, чуть западнее Смоленска находился важный торговый центр и перевалочный пункт Гнездово, возникший не позднее рубежа IX–X веков. Место было удобным – между речками Свинец и Ольша, впадающими в Днепр. В Гнездове переоснащали суда, отдыхали. Население состояло из местных славян, представителей верхнеднепровских балтских племён, скандинавов-варягов, в Гнездове образовались отдельные кварталы ремесленников, торговцев, воинов…

Под тем же 862 годом, которым датируется «призвание» Рюрика», в Лаврентьевской летописи сообщается об основании на левом берегу Оки, на территории финно-угорского племени муромы, нового русского города Мурома. Он быстро стал крупным торговым центром.

Повторю: без достаточно зрелого самоуправления здесь было не обойтись, и особой необходимости в призвании на княжение именно заезжих варягов у русских славян, конечно же, не было. Варяг Рюрик – успешный воитель, известный на Балтике, был приглашён знатью северных славянских племён, судя по всему, как некая фигура усреднения. Фактически, он пришёл к нам – на богатые русские меды и хлеба – наниматься на службу, как это делали несколько столетий спустя в Италии наёмные полководцы-кондотьеры, но оказался «эффективным менеджером» и смог овладеть личной властью… Надо полагать, Рюрик хорошо знал русский язык, а, значит, и местные условия.

Но сказать, что Русью правили варяги на том основании, что с 862 года в Новгороде сел князем варяг Рюрик, это примерно то же, что заявить, что Советской Россией правили грузины, поскольку во главе СССР стоял грузин Сталин. Спору нет – Рюрик и его потомки на Руси закрепились, но они потому и закрепились на Русской земле, что стали русскими. Причём именно рюриковичи стали русскими, а не русские стали так называться по варягам – «руси»…

Одна строчка из «Повести временных лет»: «И от тѣхъ варягъ прозвалася Руская земля… от рода въряжьска, прежде бо бѣша словѣни…» стала источником жарких споров на века, начиная с того XVIII века, когда возникли «норманская теория» и оппонирующие ей «анти-норманисты». По смыслу этой строчки, ранее – до Рюрика, на земле уж непонятно как называвшейся, жили славяне… Потом-де пришли варяги-«русь», и земля по ним стала называться Русской, а славяне стали, соответственно «русскими» – утверждали «норманисты», утверждаясь на сообщении Нестора.

Как быть, кто прав?

Как и во многих других случаях, надёжнее писаных летописей и учёных дискуссий оказывается живой народный язык. На русском Севере по сей день самое светлое место в доме называют «русью», а о светловолосом человеке и по всей Руси говорят, что он русый…

То, что скандинавов называли «рос» и «рус», вне сомнений. Макс Фасмер – учёный вполне авторитетный, сообщает, что арабское «Rûs» означает название норманнов в Испании и Франции, а греческое «ρωσιστι» (росисти) означает «по-скандинавски»… Но открываем пушкинского «Евгения Онегина», и эпиграфом ко второй главе обнаруживаем:

«O Rus!

Hor.*

О Русь!» —

с примечанием: «*О деревня!.. Гораций (лат.)».

Пушкин остроумно обыграл созвучность двух разных слов из двух разных языков. Да, слова на удивление созвучны, и каламбур удачен, однако суть слов различается, всё же, принципиально… Но если смотреть формально, то на основании строчки из Горация – автора, жившего пораньше викингов, можно утверждать, что викинги-«русь» – это не неистовые воины-берсерки, а мирные поселяне, известные римлянам именно в качестве таковых…

Впрочем, может быть римляне называли варягов «rus», имея в виду, что они – «варвары», «деревенщина»?

Пути языковой фонетики настолько причудливы и запутаны, что, оперируя летописной строчкой, на основании сходства звучания лишать русских права на самоназвание, возникшее среди них самих на их исконных землях, это, пожалуй, чересчур!

Слово «славяне», безусловно, древнее слова «русские», но ведь и народ русский как сложившаяся национальная общность, моложе общеславянского племени, не так ли? При этом он – как отдельный славянский народ, начал формироваться намного раньше появления в Новгороде варягов-«руси».

Различные источники – и западные, и арабские хронисты, упоминают о племени русов, как о жившем на землях от Днепра до озера Ильмень и пришедшем из Скандинавии. Надо полагать, в таких сведениях есть реальное историческое зерно, однако и в этом случае нет основания отделять русов от славян, поскольку в любом случае, живя в обширном славянском окружении, пришельцы могли сохраниться лишь в случае быстрой ассимиляции среди местных племён. Тогда ведь всё было в движении, национальности лишь формировались, и сейчас просто невозможно выявить факторы, определившие итоговое самоназвание того или иного народа… Французы по сей день именуют себя также галлами, а Англия нередко считает себя Британией…

Собственно, Иловайский, исследовавший вопрос капитально, считает, и очень основательно, название «Русь» гидронимом, то есть, происходящим от названия рек. Реки же от народов, населяющих их берега, получали имена раньше, чем эти народы обретали самоназвание.

Иловайский верно отмечает, что имена славянских народов весьма часто связывают с реками: моравы, полабы, полочане… Название бодричей он выводит не от слова «бодрый», а от реки Одры (Одера), и считает, что первоначально они именовались поодричи… А в областях обитания русских славян название рек «Рось» и «Русь» встречаются часто.

Однако это всё сказано больше к слову. На основной же вопрос по теме: «Что было бы, если бы новгородцы не “призвали” Рюрика?», можно спокойно и уверенно ответить: «Ничего бы не было, поскольку всё, что было необходимо для государственного развития Руси, уже существовало на Руси не один век, как и сама прарусская государственность».

Рюрик не создал русскую государственность, а поднял её на бóльшую высоту исключительно за счёт личного управленческого таланта, но – не предыдущего более совершенного государственного опыта.

Более того, вполне правдоподобно сообщение новгородской Иоакимовской летописи, сохранившейся в пересказе-цитировании В.Н. Татищева… В соответствии с ним «призвание» Рюрика было делом старейшины новгородских словен, первого новгородского посадника Гостомысла… По той же Иоакимовской летописи Гостомысл был сыном Буривоя (Боривоя), легендарного новгородского князя.

Здесь летопись – и без того не всегда надёжный источник, впадает в тон сказания, хотя, как известно: «сказка – ложь, да в ней намёк, добрым молодцам урок». Вначале уводящие в воистину глубокую древность строки Иоакимовской летописи повествуют о Славене, внуке Яфета… Славен якобы основал на Руси город Славенск, где сам же и княжил. Позднее князем в Славенске был некто Вандал (Винуль), сыновья которого звались Избор, Столпосвят и Владимир Древний.

От последнего и пошла та ветвь, 9-е поколение которой представлял легендарный Буривой, владевший Биармией – легендарной же областью на крайнем северо-западе европейской части России. Область эта, именуемая в скандинавских сагах Бьярманланд, находилась на побережье Белого моря в Двинской земле и издавна входила в сферу влияния Новгорода.

Буривой вёл тяжёлую войну с варягами, не раз побеждал, но затем потерпел от них поражение у «Кумени-реки» и едва спасся, укрывшись в крепости города Бьярмы, стоявшего на острове.

Новгородские словены, притесняемые варягами, обратились к Буривою за помощью, и он послал им сына Гостомысла, а было это примерно в начале IX века.

Имя Гостомысла в древних списках летописей не упоминается, и запись о нём отыскивается лишь в 1-й Софийской летописи XV века. Это – одна из новгородских летописей, которые велись при Софийском соборе в Новгороде, и там сказано, что новгородские словене поставили город Новгород и посадили в нём старейшину – «посадника» «первого Гостомысла».

Иоакимовская летопись сообщает также, что дочь Гостомысла Умила была замужем за Годославом, одним из западно-славянских князей с острова Руген или Руян (современный Рюген).

У Гостомысла была также старшая дочь Прекраса и ещё одна, по имени оставшаяся неизвестной (эта маленькая деталь делает полусказочную историю более достоверной). Было у Гостомысла и четверо сыновей, погибших в междоусобных войнах… Не имея наследников, Гостомысл, умирая, послал на Руген за внуком, которого звали… Рюрик.

Такова история призвания Рюрика в её хотя и легендарной, но очень привлекающей своей логичностью версии Иоакимовской летописи. Здесь нет ни странного самоуничижения новгородцев, ни их признания своей государственной и управленческой несостоятельности, зато эта версия исторично иллюстрирует тесное переплетение династических и общественных связей русских северных славян как с более западными славянскими, так и с балтийскими и скандинавскими племенами.

Между прочим, эта версия очень напоминает намного более позднюю историю «призвания» российской императрицей Елизаветой в Петербург внука Петра Великого – голштинского принца Карла Петера Ульриха, будущего императора Петра III.

Вот ещё одна иллюстрация в том же духе, косвенно работающая на версию Иоакимовской летописи.

Исландский скальд и летописец, а также составитель саг Снорри Стурлесон (1179–1241) известен знаменитой книгой «Круг земной». Так вот, в саге об Олафе Святом Стурлесон описывал, как Олаф и его сын Магнус бежали из Норвегии и были приняты в Новгороде Великом и Киеве. Писал Стурлесон и о счастливой стране на севере Руси Бьярманланде, о Старой Ладоге…

Иными словами, между скандинавами и русскими славянами давно установились разнообразные контакты – от обмена ударами до обмена визитами, и жизнь прарусского Севера вялой не была.

Дают информацию к размышлению и некоторые новгородские названия: Старая Русса, Старая Ладога, но – Нов-город. По логике названия следует, что был и более старый город на месте Нов-города, то есть – Стар-город. Ряд источников об этом прямо и свидетельствует, удостоверяя давнее присутствие на Севере русских славян, продвинувшихся сюда из центральных прарусских областей Поднепровья. В частности, Михаил Васильевич Ломоносов – кроме прочего, ещё и блестящий историк, считал, что Новгород «исстари слыл Славенск», что вполне возможно.

В пользу просто династического смысла появления Рюрика в Новгороде говорит и тот факт, что Рюрик прибыл в Новгород спокойно и без эксцессов. А ведь в то время норманны – варяги, викинги, ощущая свою силу, действовали мечом. Так, например, они совершали успешные походы во Франкскую державу и в 834–838 годах опустошили Фрисландию… Периодически разрушались крупные торговые центры побережья, такие как Дорестад и Вальхерен… В 841 году викинги дотла выжгли Руан, захватили Нант, в 845 году пали и были разрушены Гамбург и Париж, в 848 году – Бордо. В 860 году флот викингов, под водительством Хастинга вошёл в Средиземное море и вторгся в Италию…

В пределах Руси ничего подобного не было, хотя норманны проникали по торговым путям до Волги и Каспия. Войны, конечно, случались, но шли с переменным успехом, и ничего подобного опустошению Франции викингами на прарусских землях не наблюдалось. Подобное «миролюбие» может быть объяснено одним – наличием в основных центрах русских славян достаточно сильной и централизованной власти и до Рюрика.

От Рюрика, скончавшегося в 879 году, летописные источники перебрасывают мостик на юг – в Киев, где с 80-х годов IX века княжил Олег по прозванию Вещий.

О происхождении Олега существует ряд версий, однако наиболее убедительной представляется версия о нём, как о норвежском (или шведском) ярле – знатном воине, хорошо знавшем северные русские области по походам в Биармию и далее – в глубь Гардáрики, прарусской «страны городов».

Сестра Олега Ефанда (Алфвинд) была выдана замуж за Рюрика. То есть Олег был шурином Рюрика. Умирая, Рюрик передал власть в Новгороде Олегу как старшему в роде, поскольку единственный сын (возможно – внук) Рюрика Игорь был ещё мал. Но вскоре Олег предпринял поход на юг, и, дойдя до Киева, принял там княжение.

Существует легенда о княжении до этого в Киеве Аскольда и Дира… Олег же якобы получил приглашение от хазарского царя разгромить и уничтожить «Русский каганат» Аскольда и Дира, но согласился не сразу. Лишь собрав большую рать, Олег двинулся из Новгорода, вначале завоевал Смоленск, а дойдя до Киева, заманил Аскольда и Дира обманом на свою ладью и убил, чтобы сесть на киевский княжеский стол.

История эта довольно легендарна, на происхождение Аскольда и Дира разные источники указывают по-разному, но как их происхождение, так и обстоятельства появления в Киеве правителя из Новгорода для нас должны быть мало существенными. Существен факт роли Киева как центра южных прарусских земель, так или иначе связанного с центром северных прарусских земель – Новгородом.

Опять-таки по легенде, изложенной в «Повести временных лет», Киев основали три брата – князья полян Кий, Щек и Хорив (была у них ещё и сестра Лыбедь)…

Так или иначе, в конце IX века – с 879 (882?) года, великим киевским князем оказался уже не легендарный, а исторический персонаж – Олег.

Олег известен своим походом Константинополь – Царьград в 907 году, когда он – по, опять-таки, легенде, прибил свой щит «к вратам Царьграда», что, весьма вероятно, было сделано и в действительности. Зато достоверен факт заключения Олегом договора с Византией, обеспечивавшего льготы русским купцам. Смерть Олега (по легенде от укуса змеи) датируется 912 годом…

С этого года на киевском столе сел возмужавший Игорь Рюрикович, который правил до 945 года.

Уже в начале правления Игорю пришлось столкнуться с давлением извне печенегов – одного из народов, входивших в Хазарский каганат. Поскольку к началу X века каганат ослабел и распался, кочевники-печенеги двинулись на запад, уничтожая по пути степные и лесостепные поселения. Летопись зафиксировала под 915 годом: «приидоша печенези первое на Русскую землю и створивше мир с Игорем, идоша к Дунаю».

Первоначальный мир через несколько лет сменился перманентным конфликтом – в 920 году Игорь ходил на печенегов походом, но эффективность подобного мероприятия обеспечить было непросто – как говорится: «ищи ветра в поле». Даже отыскать постоянно кочующих печенегов, как и половцев, было делом удачи, а уничтожить – ещё сложнее.

С именем Игоря связаны два похода русского войска на Царьград: в 941 году, а затем в 944 году. Это был новый элемент в жизни восточных славян, и привнесен он был как раз варягами, что косвенно подтверждает версию о том, что Рюрик был пришельцем. Однако грабительские походы по типу предпринимаемых викингами в русской практике надолго не прижились.

В 945 году Игорь был убит древлянами, которых возмутила чрезмерная дань, наложенная на них киевским князем. Дань собиралась ежегодно, что говорит о зависимости древлян и других восточно-славянских племён от Киева, причём и в до-олеговы времена.

Игорь был разгромлен древлянским князем Малом в местности Шатрище на правом берегу реки Уж, неподалёку от столицы древлян Искоростеня (ныне Коростень на Житомирщине). Место это и сейчас носит имя Игоревка, что лишний раз доказывает прочность и надёжность народной памяти.

После смерти Игоря в Киеве двенадцать лет княжила вдова Игоря Ольга. Она со временем наказала древлян, а дочь Мала – Малушу, взяла в ключницы. От Малуши, ставшей наложницей сына Игоря Святослава, родился Владимир – будущий великий киевский князь, крестивший Русь.

С 957 года по 972 год власть в Киеве находилась в руках Святослава – внука Рюрика… Святослава называли «Воителем», и походов он совершил немало – на слабеющую волжскую Хазарию, где взял и разрушил город Саркел; на Северный Кавказ, где воевал с ясами и касогами; на Болгарию и Византию…

В то время, когда Святослав воевал в Болгарии, под Киев пришли печенеги, и «затворися Олга с внуки своями, Ярополком, Олгом (Олегом. – С.К.), Володимером в городе Киеве»… Город спас воевода Претич, дружины которого печенеги приняли за возвращающееся войско Святослава, заходящее к ним в тыл.

А в 972 году очередной конфликт с печенегами стоил Святославу головы в прямом смысле этого слова – разбитый у днепровских порогов, он был убит, и «князь печенежский» Куря велел отрубить Святославу голову и сделать из черепа кубок, оправленный в золото.

На киевском столе оказался сын Святослава Ярополк, и несколько позднее мы коснёмся его конфликта с младшими братьями Олегом и Владимиром. Этот конфликт стал, пожалуй, наиболее значительным моментом княжения Ярополка.

Сейчас же остановимся на более существенном вопросе…

Можно ли говорить, что Олег, завоевав Киев, впервые объединил под своей рукой северные и южные русские земли, с чего и началась Киевская Русь как общерусское государственное объединение?

На первый взгляд, так оно и было… Английский историк Эдуард Гиббон в своей знаменитой «Истории упадка и разрушения Римской империи» писал: «Сыновья Рюрика владели обширной Владимирской или Московской провинцией, и… их западная граница ещё в ту раннюю пору была расширена до Балтийского моря…».

Но сами-то эти «провинции» имели намного больший возраст, чем тот, о котором трактовала «Повесть временных лет»! «Река» истории русских славян уверенно текла по русским равнинам задолго не только до Рюрика, но и задолго до основания Киева и Новгорода, а истоки её теряются в дали тысячелетий до нашей эры…

Причём, охватывая взглядом общую тогдашнюю картину, мы никак не должны упускать из виду фактор пути «из варяг в греки»… Олег потому и «сел» так легко и прочно в Киеве, что местные племена – при всех непросто установившихся отношениях, при требовании Олегом и Игорем дани – не воспринимали Олега как чужака… Если он и был по происхождению не русским, то укрепиться в Киеве он смог только потому, что, во-многом, уже обрусел. Идя на Царьград, он собирал огромную рать, и хотя она не была чисто русской, он мог располагать многочисленным войском только как фигура, признаваемая основной массой русских славян за верховного вождя.

Причём жизнь этой славянской массы на юге и севере соединялась посредством удачно расположенных водных путей и, прежде всего, пути «Из варяг в греки» по рекам, текущим в меридиональном направлении.

А хорошо налаженный, популярный торговый путь не мог бы жить веками, если бы на всём его протяжении купцам не были обеспечены более-менее прочные, реальные гарантии безопасности. Уже это позволяет предполагать, что ещё в до-летописные времена на всей русской равнине, покрытой лесами и реками, действовали одни законы, и именно русские славяне составляли здесь мощную организованную силу.

Собственно, из летописей и договоров Олега и Игоря с Византией известен «Закон Русский» – система обычного права, принятая в Киевской Руси. Но подобные своды законов не возникают в считанные годы и на пустом месте. Олег, обосновавшись в Киеве, вне сомнения, просто воспринял уже имеющуюся в южно-русских землях систему права, скорее всего сходную с новгородской.

Так что и до Рюрика и Олега на всём своём протяжении великий торговый путь с севера Европы на юг Европы шёл по территории, фактически, уже существующего государства, названного позднее историками Киевской Русью.

«Река» русской истории текла тогда по тем же местам, что и путь «из варяг в греки», и точек возможной бифуркации у этой «реки» долгие века не было.

Поэтому, ещё раз поставив вопрос: «Что было бы, если бы Новгород не призвал на княжение Рюрика?», мы можем на него со спокойной совестью ответить: «А ничего особенного бы не было!».

И без «призвания» Рюрика государственное и цивилизационное развитие Руси шло бы примерно так же, как и при Рюрике, причём центром этого развития так или иначе стал бы именно Киев в силу удобного – центрального, местоположения в восточнославянской «ойкумене»…

Это – действительно так. Призвание (точнее – наём) Рюрика новгородцами не содержало в себе ни одного такого фактора, который изменял бы порядки на Руси, уже образовавшиеся за добрую тысячу лет предыдущей истории русских славян. Цивилизационные основы были заложены не Рюриком, и его появление на Руси не было неким актом творения.

Ничего специфического, ранее в ней не бывшего, Рюрик в русскую жизнь не привнёс. Его пригласили не как исторического реформатора, а из-за личных качеств сильного вождя, каким он, вне сомнения, был и из-за личной популярности и личных его связей в балтийском мире тех лет. Пригласили для того, чтобы он, говоря попросту, мечом махал – что он и его ближайшие преемники и делали…

Соответственно, и Олег смог укрепиться в Киеве не как некий реформатор и носитель более высокой культуры, а как удачливый и лично авторитетный военный вождь и способный управленец.

Впрочем, некий извив «река» русской истории после того, как в неё влилась скандинавская «струя», пожалуй, испытала… Варяги были воинственнее славян уже потому, что были беднее, а война издавна – синоним грабежа. Появление на русских княжеских «столах» воинственных предводителей стало размывать отношение русских славян к проблеме войны и мира прежде всего на княжеском, владетельном уровне… Имея под рукой сильные, вынужденно умелые в боевых действиях племена, уже Олег предпринял походы на Византию, к Константинополю – Царьграду.

Той же дорóгой ходил и его племянник Игорь Рюрикович, а затем, как уже сказано, – и знаменитый князь Святослав Игоревич. Он тоже вёл внешние войны на Балканах и – по мнению историка А.Н. Сахарова, – имел планы создания империи на Юге, почему и прибивал щит к вратам Царьграда-Константинополя…

Казалось бы – ну, чем не восточный аналог западного императора Карла Великого? Разница лишь в том, что Карл был более удачлив в своих планах, чем Святослав. Но дело, пожалуй, не в мнимом крушении завоевательных планов Святослава, а в том, что византийские походы Святослава и его предшественников в истории формирования Русского Киевского государства логично оказались эпизодом. Сын Святослава, Владимир I Святославич, крестивший Русь, и внук Ярослав Владимирович Мудрый, при котором была составлена «Русская Правда», были озабочены более обустройством и защитой собственных земель, чем мечтами о чужих. Агрессивность в русском национальном характере отсутствовала изначально, и «варяжская» захватническая прививка успеха не имела.

Наоборот, хищная, голодная варяжская грабительская ухватка быстро растворилась в русско-славянском миролюбии. Не варяги преобразовали Русь под себя, а Русь преобразовала под себя получивших княжескую власть варягов. К тому же Рюрик при внимательном рассмотрении оказывается не типичным варягом – ещё до его появления в Новгороде он был, скорее, более близок по духу к русским славянам, чем к викингам, почему и был приглашён в Новгород.

Полное отсутствие варяжского влияния на жизнь раннесредневекового русского общества подтверждается и отсутствием в русских былинах героев варяжского происхождения: герои былин – чисто русские люди.

При знакомстве с русскими летописями (их называют древними, однако точнее назвать средневековыми) возникает устойчивое впечатление того, что по мере развития Русского государства – ещё в дорюриковский период, а тем более – после Рюрика, политическая ситуация оказалась своеобразной.

Все основные тенденции общественного развития определяла славянская масса, объединяемая при необходимости вечем. И это были тенденции мирной жизни – за меч русские славяне, как национальная общность, брались лишь в крайнем случае государственной (а точнее – общественной) нужды.

Текущие же, сиюминутные акты политики определял князь, имевший в своём распоряжении дружину, основу которой составляли наёмники. А поскольку профессиональными воинами в тогдашней Европе были скандинавы, которым по бедности родных мест легко было сниматься в чужие земли на грабёж, то и в дружинах русских славянских князей, особенно в послерюриковский период, было много варягов и т. д.

Пока война была делом князя, ходившего во внешние походы, князь войной с дружиной и занимался, привлекая к участию в походах наиболее воинственную часть жителей. И лишь в случае угрозы насущным интересам простого народа, княжеские силы мгновенно разрастались до массовых размеров за счёт берущейся за оружие народной массы, к оружию привычной.

Однако обилие иностранцев-наёмников при великокняжеском дворе и дало много позже основание для версии об определяющем «норманнском» влиянии на формирование и развитие русской государственности.

В действительности все основные факторы, определяющие суть общественной и государственной жизни Киевской Руси и до-киевских государственных русско-славянских объединений, были исключительно национальными, не имеющими никакого отношения к «норманнскому» образу мыслей и действий, к «варяжскому» мировосприятию.

Скажем, тот же Олег закрепился в народной памяти как «Вещий» – именно так написал о нём Пушкин («Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам…»). Но что показательно – летописная легенда сообщает о смерти Олега, ужаленного змеёй, выползшей из конского черепа, а до этого (и по летописи, и по Пушкину, следовавшему за легендой) Олег проигнорировал предсказание славянского жреца, волхва о своей кончине. Легенда явно не проявляет к Олегу симпатии, и не исключено, что так отразилось в летописи народное неприятие завоевательных склонностей нового киевского князя.

И вот этот момент в ранней средневековой русской истории – в отличие от мнимого «выбора» пути при «призвании» Рюрика – действительно следует рассматривать как точку бифуркации, как важнейшее и первое подлинное историческое распутье русского народа в летописный период.

Впервые в своей уже тогда тысячелетней истории формирующийся русский народ оказался перед судьбоносным историческим выбором – идти по «варяжскому» пути перманентных внешних завоеваний, расширяясь в сторону богатого и тёплого Юга, соединяясь с уже обосновавшимися на Балканах южными славянами, или же, как и ранее, заниматься внутренним обустройством на собственной земле, развивая и укрепляя национальное государство под рукой Киева?

Образно говоря, надо было выбирать между концепцией Кузнецов-Змееборцев, использующих силу для защиты, и концепцией Викингов-Берсерков, делающих силу орудием разбоя и грабежа.

К чести наших предков, они сделали выбор в пользу мирного развития. Придя в Киев из Новгорода, куда его вначале «посадил» отец Святослав, внук Игоря – великий киевский князь Владимир, действовал когда жёсткой силой, когда хитростью и коварством, но вёл непрерывно централизаторскую политику, объединяя вокруг Киева восточно-славянские племена. Все действия и интересы Владимира имели своим центром Киев, а не Царьград, исторически и геополитически избыточный для устойчивой и великой будущности Русского государства.

Даже Олег и, особенно, Святослав, ходившие походами на Византию, своей основной внешнеполитической задачей видели нейтрализацию и ликвидацию хазарской и печенежской угрозы русским землям, и решали эту задачу достаточно успешно, хотя Святослав и пал от печенежской руки. Уже Святослав выражал собой русское миропонимание, возвращаясь к древней русско-славянской оборонительной норме. И выражением уже подлинно русского начала стал сын Святослава – Владимир.

Владимирский период Киевского государства хорошо известен не только историкам, но и широким массам, поскольку князь Владимир «Красное Солнышко» – один из героев «киевского» цикла русских былин. В его княжение Киевская Русь укреплялась экономически, расширялась территориально за счёт присоединения ряда прилежащих земель, но – русских прилежащих земель, где киевские князья, даже громящие местных князей и их дружины, не воспринимались населением как захватчики, чужеземцы.

Владимир ходил в походы по русской земле, приводя к покорности русскому Киеву русские же племена, он заменял племенных князей своими ставленниками, а позднее – сыновьями.

Вышеслав Владимирович, а затем Ярослав Владимирович (Мудрый), княжили в Новгороде…

Святослав Владимирович – в древлянской земле…

Мстислав Владимирович Храбрый – в Тьмутаракани и Чернигове…

Изяслав Владимирович – в Полоцке…

Борис Владимирович – в Ростове Великом…

Глеб Владимирович – в Муроме…

Станислав Владимирович – в Смоленске…

Судислав Владимирович – в Пскове…

Уже по этому перечню видно, что время Владимира Святославича, княжившего в Киеве с 980 по 1015 год, стало эпохой роста мощи единого Киевского русского государства, которому предстояло ещё более усилиться и развиться при Ярославе Мудром.

При княжении Владимира русское племя вышло и на своё второе крупнейшее историческое распутье… Имеется в виду выбор киевским великим князем государственной веры в конце Х века – условной датой считается при этом 988 год…

Владимир был сильным государем, и это проявилось, кроме прочего, в том, что он хорошо понимал как значение централизации государственной власти, так и религиозного оформления этой централизации. Вначале он собрал в Киеве шесть языческих идолов, изображавших божеств восточных славян – Перуна, Велеса (Волоса), Стрибога, Сварога, Даждьбога и Макошь, чтобы сделать Киев центром поклонения им. Затем Владимир пошёл в этом вопросе и дальше, решив отказался от многобожия в пользу единого Бога.

Подчеркну ещё раз: тот факт, что языческая Русь имела развитой пантеон богов, в который входили также Хорс, Симаргл, Ярило, Купало, Лель, Лада-весна, лишний раз подтверждает наличие в Киеве давней государственности, без которой не может быть сложного религиозного культа. Кроме упомянутых, Гоголь называет и такие божества русских («киевских») славян как Услад – «божество пирований и роскошей», Позвизд-Посвист – бог ветров, Коляда – бог мира, Дидилия – богиня родин…

Было у киевских славян и такое мелкое, но вредное божество, как Водяной дедушка – род чертей, которые живут в мутной воде, особенно подле мельниц. И, возможно, русская поговорка «В мутной воде черти водятся» имеет тысячелетнюю давность, как и опасливое отношение на Руси к мельникам.

За сто и даже двести лет развитой, многоóбразный культ не создашь, корни таких культов уходят в глубь времён глубоко, как минимум, – на многие века назад. Однако, надо полагать, Владимир, как компетентный управленец, отдавал себе отчёт в том, что укрепить его государство может лишь монотеистическая религия. Единобожие на определённых и достаточно зрелых стадиях развития общества и цементирует его, и делает исторически более устойчивым.

Вспомним судьбу цивилизаций, исповедовавших многобожие… Где все они – Древний Египет, Древняя Греция, Древний Рим с их многочисленным пантеоном богов? Где ацтеки, инки, майя?

Владимир о судьбе большинства политеистических государств осведомлён, естественно, не был, но хотя бы интуитивно должен был понимать, что с язычеством надо кончать – нужен один Бог.

Но – какой?

Христианство к тому времени, то есть – к концу Х века, успело не только стать почти единственной религией в Европе, но и раскололась на две ветви во главе с католическим папой в Риме и православным патриархом в византийском Константинополе.

Ислам (магометанство) возник в Аравии ещё в VII веке, и в течение VII–IX веков стал единственной государственной религией на огромной территории Халифата. Под властью ислама оказались земли Палестины, Сирии, Месопотамии, Персии, Закавказья, Средней Азии и Северной Африки… Исповедовали магометанство и волжско-камские булгары, появлявшиеся при дворе Владимира.

Кроме этих двух мировых религий соседствовал с Киевской Русью и иудаизм в его караимской форме. Караимское вероисповедание зародилось как одна из сект в иудаизме в Передней Азии в VIII веке. В конце того же века эта ветвь иудаизма была воспринята правящей верхушкой Хазарского каганата – весьма мощного государственного образования в Прикаспийских и Причерноморских степях со столицей Итиль на нижней Волге (выше современной Астрахани). К началу VIII века хазары отняли у Византии Таманский полуостров, большую часть Крымского полуострова, занимали степную и лесостепную зону до Днепра…

В «Истории Государства Российского» Карамзин весьма красочно, со ссылкой на летописи, описывает процесс выбора, отмечая, что кроме христианских проповедников Восточной Церкви – греко-византийской, и Западной Церкви – римско-католической, Владимир выслушал также магометан «вместе с иудеями, обитавшими в земле козарской или в Тавриде»…

«Описание Магометова рая и цветущих гурий, – сообщает автор “Истории Государства Российского”, – пленило воображение сластолюбивого князя; но обрезание казалось ему ненавистным обрядом, и запрещение пить вино – уставом безрассудным».

Послы немецких католиков получили от ворот поворот уже потому, что, как заявил князь: «отцы наши не принимали Веры от папы».

Иудеям же, которые на вопрос Владимира – где их отечество? ответили, что, мол, в Иерусалиме, но что Бог «во гневе своём расточил» их «по землям чужим», великий киевский князь резонно заметил: «И вы, наказываемые Богом, дерзаете учить других? Мы не хотим, подобно вам, лишиться своего отечества!».

Решилось всё, впрочем, не в одночасье, а после долгих советов и споров при великокняжеском дворе. В Камскую Булгарию к магометанам, к немцам-католикам и «в Греческую землю», то есть в Царьград-Константинополь, были отправлены посольства, в которых участвовали одни и те же десять избранных на княжьем совете книжников.

В итоге, как пишет Карамзин, после возвращения «десяти благоразумных мужей», посланных Владимиром «в разные земли» для «испытания» разных вер, по их рекомендации была выбрана «греческая» православная вера как наиболее величественная по обрядности и возвышенная…

Вообще-то вся эта сочная история – скорее всего, просто позднейший апокриф, во всяком случае, в части соображений, предрешивших окончательный выбор киевского князя. В действительности на решение Владимира повлияли, надо полагать, более практические соображения, и прежде всего – выгода от союза с соседней и тогда ещё могущественной и намного более цивилизованной, чем Русь, Византией – наследницей Римской империи.

Сегодня однозначно ясно, что выбор Владимира в пользу христианства оказался исторически и цивилизационно дальновидным, то есть – единственно верным.

Что было бы, если бы выбор был сделан в пользу, например, католичества? Рим требовал подчинения власти светской власти церковной, а раздвоение чувств верующих между двумя царями – небесным и земным, отнюдь не подходило Руси как централизуемому государству, испытывающему, к тому же, постоянное, многовековое давление Дикой Степи.

Антинациональный – антинациональный в принципе, то есть, подрывной по отношению к любой национальности – характер католичества в исторической перспективе особенно зримо проявился в судьбе Польши, государственность которой оказалась католичеством подточенной и в результате трёх разделов Польши рухнула. Однако и возникновение протестантизма в Германии и Чехии, распространение его на гугенотов Франции, формирование англиканской церкви как национальной антитезы католичеству, тоже вполне внятно доказывают, что выбор католицизма был бы для Руси катастрофой, особенно – с учётом практически неизбежного агрессивного напора в будущем Золотой Орды. Можно уверенно заявлять, что прагматичный католицизм – в отличие от жертвенного православия, не смог бы выполнить задачу духовного и политического возрождения Руси.

Также цивилизационной катастрофой, но – на другой манер, обернулось бы для Руси принятие магометанства. Оно поставило бы Русь в духовную и военную оппозицию к христианской Европе и сделало бы невозможным полноценное цивилизационное развитие в русле европейского просвещения – как это и случилось с мусульманским Востоком. При этом и союзничества с Золотой Ордой в будущем не получилось бы – очень уж разными были привязанные к осёдлости, к земле и лесу, русские люди и степное «перекати-поле» – дикие всадники-кочевники.

Характерно и вполне исторично свидетельство летописи на сей счёт. Когда послы Владимира детально ознакомились в Камской Булгарии с мусульманской верой, то их отрицательный вердикт был обусловлен не пресловутым запретом пить вино, а тем, что в исламе «нет веселия», и закон оттого «не добр»… Автор большой статьи в коллективном сборнике 1989 года «Как была крещена Русь» Г.Г. Порошин резонно резюмирует: «Речь, вероятно, о той жёсткой предопределённости бытия, которую проповедовал ислам. Такое миропонимание не оставляло места свободе человека, места “веселию” (то есть – жизнерадостному и жизнеутверждающему началу. – С.К.). Ислам, таким образом, отвергается за отсутствие в нём оптимизма, гуманистического идеала».

Об иудействе, как возможной общерусской вере, иудействе, принципиально враждебном объединению народов и государственной централизации, вообще нет смысла говорить.

Православие же с его обращённостью к внутреннему миру человека быстро было принято русской душой, и его государственно образующее и скрепляющее значение оказалось для Руси счастливым вариантом, обеспечившим нам великие исторические перспективы…

Ну, в самом-то деле – можно ли представить католиком, чинно сидящим перед проповедником в церкви, или магометанином, с рабски согбенной спиной на коленях, русского мужика? Уже пращуры его ещё до начала нашей эры приняли в свою душу русские просторы, предутреннюю тишину русских лесов, с восходом солнца наполняющихся птичьими песнями…

Русский национальный характер испытал особо глубокое и сильное влияние окружающей его природной среды. Напомню, что Ключевский писал: «Лес, степь и река – это, можно сказать, основные стихии русской природы по своему историческому значению».

Такому строю национального характера – мечтательному и деятельному одновременно, из всех известных на Руси религий, православие подходило не просто в наибольшей мере, но вообще единственным образом. Оно было настолько исторически безвариантным, что Владимир Красное Солнышко это безошибочно и уловил.

Итак, оказавшись на цивилизационном распутье во второй раз, русский народ в своём выборе опять не ошибся.

В первый раз – выбрав укрепление государства, а не внешние захваты, он заложил на века вперёд могучую объединительную державную тенденцию.

Выбрав православие как государственную религию, он заложил основы мощного духовного единства народа. А духовное единство должно было работать на единое и неделимое Русское государство при самых грозных исторических потрясениях.

Увы, на следующем цивилизационном этапе государственного бытия Киевской Руси возникли факторы, закладывающие и возможность будущей катастрофы.

Глава 3. 1019 год – 1237 год: от Ярослава Мудрого к ошибке Любеча и пожарам Батыева нашествия

Бесспорно, эпохой высшего расцвета Киевской Руси стало время правления Ярослава Мудрого. Он правил с 1019 по 1054 год, то есть 45 лет – больше, чем отец его Владимир, который сидел на киевском великокняжеском столе тридцать пять лет. Однако не всё тогда на Киеве было гладко, и кратко события, предшествовавшие княжению Ярослава Мудрого, можно описать так…

Владимир утвердился в Киеве, убив своего старшего единокровного брата Ярополка, то есть родного брата лишь по отцу Святославу Игоревичу.

Ярополк Святославич родился около 945 года от брака Святослава Игоревича с венгерской королевной, получившей в православии имя Предславы. Воспитывался Ярополк бабкой – княгиней Ольгой, вдовой Игоря Рюриковича, уже христианкой.

Владимир родился около 948 года от Святослава и Малуши, дочери древлянского князя Мала. В 969 году Святослав, отправляясь в поход против дунайских болгар, оставил Владимира на княжении в Великом Новгороде.

Став в 972 году – после смерти Святослава – во главе Киевской Руси, Ярополк активно участвовал в европейских распрях между германским императором Оттоном II и королём Чехии Болеславом II.

А в 977 году между Ярополком и его младшим родным братом Олегом – вторым сыном Святослава от Предславы, древлянским князем, завязалось междоусобие.

Древлянской землёй называлось восточно-славянское объединение с центром в городе Искоростень. Оно возникло ещё в VI веке на территории Полесья и Правобережной Украины с реками Тетерев, Уж, Уборть, Случь. С Киевом древляне находились не в лучших отношениях, и как раз в конфликте с древлянами погиб в 945 году Игорь.

Вдова Игоря Ольга жестоко расправилась с древлянами и обратила их земли в киевский удел с центром в городе Вручий (Овруч), передав удел Олегу Святославичу. Вот на Вручий Ярополк Святославич и двинулся, вскоре разгромив Олега, который погиб при взятии Вручия-Овруча.

Владимир был в союзе с Олегом и, узнав о гибели союзника, бежал, по летописным данным, за море. Но затем вернулся с сильной варяжской дружиной – наверняка, наёмной, разгромил Ярополка и женился на его вдове, беременной Святополком.

В 80-е годы Х века отчим определил Святополку в княжение Туровскую землю, однако в начале XI века Святополк, женатый на дочери польского короля Болеслава I Храброго, по наущению тестя вознамерился отделиться от Руси. Заговор был раскрыт, и Владимир посадил пасынка вместе с женой и его советником епископом Колобжегским Рейберном в темницу, однако незадолго до смерти простил.

После смерти Владимира в 1015 году этот самый Святополк Ярополчич и сел в Киеве великим киевским князем, в то время как его младший сводный брат Ярослав Владимирович – будущий Ярослав Мудрый, княжил в Новгороде.

Сев на великокняжеский стол, Святополк обманом расправился со своими сводными братьями Борисом и Глебом – сыновьями Владимира от некой «болгарки», а затем и с третьим сводным братом – Святославом, сыном Владимира от его третьего официального брака с богемской княжной Малфредой. За это Святополк в 1072 году, при канонизации Бориса и Глеба как святых невинно убиенных, получил прозвище «Окаянный».

Некоторые авторы сомневаются в канонической версии гибели братьев на том основании, что Святополк был старшим в роде, и ему не было нужды устранять конкурентов. С другой стороны, Борис был любимым сыном Владимира – к тому же и родным. Воеводы Бориса, княжившего в Ростове Великом, советовали ему идти на Киев воевать у Святополка великокняжеский стол, однако Борис отказался, не желая усобицы с братом. Тем не менее, основания опасаться Бориса у Святополка были. Он его и устранил.

История княжения Святополка и его отношений с Ярославом вполне укладывается именно в каноническую версию – доброй памяти по себе Святополк на Руси не оставил…

Итак, кроме убитых сыновей Владимира в живых оставался его сын от полоцкой княжны Рогнеды Рогволодовны, новгородский князь Ярослав Владимирович. Вначале ему предназначалась Ростовская земля, а в 1010 году после смерти старшего брата Вышеслава 32-летний Ярослав был отправлен отцом на княжение в Новгород.

Характер у Ярослава Владимировича был явно независимым, поскольку в 1014 году он превратил условное держание в безусловное, отказавшись выплачивать своему отцу, как верховному сюзерену, установленную с Новгорода дань – 2000 гривен в год. Владимир хотел наказать непокорного сына силой, но в июле 1015 года скончался.

Приведу небольшой сюжет из сложившейся тогда ситуации…

Готовясь к войне с отцом, Ярослав нанял в Скандинавии варягов, но те не пригодились, а уходить не собирались, занявшись в Новгороде пьянством, насилием и грабежами. Кончилось тем, что новгородская дружина на некоем Парамоновом дворе варягов перебила.

Ярослав был уязвлён – приглашал варягов он, и варяги были его гостями. Тем не менее, он притворился не очень огорчённым, а через время пригласил на княжеский двор верхушку новгородской дружины, и по его знаку слуги расправились с ней, а рядовые дружинники разбежались.

И тут в Новгород приходит весть от родной сестры Ярослава Предславы: «Отец умер, Святополк сидит в Киеве, убил Бориса, послал на Глеба, берегись его».

Как повествует летопись, Ярослав схватился за голову: «О, моя любимая дружина! Вчера в своём безумии я изгубил тебя, а нынче ты была бы надобна!». Делать нечего – Ярослав созвал вече. Между прочим, этот факт в очередной раз иллюстрирует параллельное, так сказать, течение жизни на княжеском дворе и вне его. Вне вполне определённых функций князь был отнюдь не всесилен. И на вече Ярослав заявил: «Други мои и братья! Отец мой умер, а Святополк сидит в Киеве и избивает братьев. Хочу идти на него, помогите мне!».

Расстояние от Киева до Новгорода немаленькое, однако проблема возникала общегосударственная, и новгородцы поддержали Ярослава. Растроганный князь здесь же, на вече, даровал городу исключительные льготы, которых не имел на Руси ни один другой город, и, уже княжа в Киеве, подтвердил их особыми грамотами.

К зиме 1016 года было собрано войско из 3 тысяч новгородцев и 1 тысячи варягов, которое в битве под Любечем разбило киевское войско Святополка, и тот бежал к тестю в Польшу.

Вскоре Святополк вернулся на Русь с польским войском Болеслава I Храброго. 22 июля 1018 года два войска встретились на берегах Западного Буга, и поляки одержали полную победу – Ярославу пришлось бежать в Новгород.

Русский летописец изложил ход битвы вполне правдиво: вначале поляки и русские стояли друг против друга на берегах Буга и обменивались колкостями. Однако неожиданная переправа Болеслава, выбравшего, судя по всему, удачную позицию, привела к быстрому разгрому Ярослава: «Ярослав же не успе[л] и исполчити (то есть, выстроить войско в боевой порядок. – С.К.), победи Болеслав Ярослава».

Для лучшего понимания того, насколько можно доверять западным хронистам тогда, когда речь идёт о русских, небесполезно познакомиться с тем, как описаны эти же события в польской раннесредневековой хронике – так называемой «Хронике Галла Анонима», относящейся к началу XI века:

«…Король Болеслав вторгся с великой храбростью в королевство русских и тех, вначале пытавшихся сопротивляться, но не осмелившихся завязать сражение, разогнал перед своим строем, словно ветер прах. Он не задерживался, однако, по вражескому обычаю в пути, чтобы захватывать города и собирать деньги, а поспешил в столицу королевства Киев…».

Итак, в представлении Анонима польский король – рыцарь. Он – не то что трусливые и жадные русские, у которых в обычае, если удастся взять какой-никакой городишко, тут же грабить его. Нет, «рыцарственные храбрецы» поляки мчатся прямо к русской столице, чтобы водрузить над ней польского орла! Галл Аноним умалчивает при этом, что грабить по дороге Болеславу было, всё же, тогда не с руки. Ведь официально он не в завоевательный поход шёл, а помогал зятю в восстановлении великокняжеских прав…

Так польским хронистом описан Болеслав.

А что же его русский опонент?

Аноним не умалчивает и о нём:

«…король русских по простоте, [свойственной] его народу, ловил в это время удочкой рыбу с лодки, когда [ему] неожиданно сообщили, что Болеслав приближается. Он с трудом этому поверил, но в конце концов…ужаснулся. Затем, поднеся ко рту большой и указательный пальцы и поплевав, по обычаю рыболовов, на наживку, сказал, говорят, к стыду своего народа, следующие слова: “Раз Болеслав занимается не этим искусством (то есть – рыболовством, – С.К.), а ему привычно забавляться военным оружием, значит господь [сам] в его руки передаёт и город этот, и королевство русских, и [богатства его]”. Так сказал, и, недолго медля, бежал.

А Болеслав, не встречая никакого сопротивления, войдя в огромный и богатый город, обнажённым мечом ударил в Золотые ворота…», и т. д.

Что здесь правда?

Правда здесь то, что поляки Киев действительно занимали.

Правда и то, что после смерти Владимира, шли междоусобные войны сынов Владимира за великокняжеский престол, и поляки, воспользовавшись этим, предприняли поход на Киев.

На этом правда заканчивается – не страсть к спокойной рыбалке Ярослава, а поражение Ярослава в битве открыло Болеславу дорогу на русскую столицу.

Между прочим, ни в какие Золотые ворота Болеслав ударять мечом в 1018 году не мог, поскольку они были выстроены Ярославом лишь в 30-х годах XI века. И уж не знаю, из какого пальца – большого или указательного, Галл Аноним высосал историю о якобы великой храбрости поляков и якобы беспримерной трусости русских.

Но зато ясно, что из хроники Галла Анонима высосал уже свою «историю» о «великих деяниях» Болеслава, «перед которыми и немой становится красноречивым, а красноречие славнейших немеет», более поздний польский хронист – магистр Винцентий Кадлубек. У Кадлубека Болеслав тоже «частыми ударами меча высек на Золотых воротах знак зависимости» и затем «поставил там королём какого-то (? – С.К.) своего родственника».

Родственника Болеслав действительно «поставил», но это был киевский великий экс-князь Святополк – его зять.

Магистр Кадлубек шествовал по стопам Галла Анонима и далее, бестрепетно повествуя:

«…Самого короля русского он (Болеслав Храбрый. – С.К.) одолел даже не в сражении, а лишь повергнув в жалкий страх. Ведь тому сообщили, что Болеслав угрожает, когда он забавлялся рыбной ловлей. Тот бросил удочку и королевство со словами “Мы попались на удочку тому, кто не учился ловить сомов”. Едва произнёс эти слова, как тут же со страхом обратился в бегство, будучи более удачливым в бегстве, чем в боевой схватке…».

Это – о Ярославе Владимировиче Мудром!

Что ж, подобному обращению с исторической правдой впору поучиться и Геббельсу!

Как уже сказано, в августе 1018 года Святополк и Болеслав заняли Киев, причём Болеслав повёл себя в городе, как в покорённой стране. Так, он сделал своей наложницей Предславу в отместку за то, что когда-то сватался к ней, но получил отказ.

В-общем, паны вели себя как паны – спесиво, нагло, жадно и недальновидно. Киевляне в ответ развернули против поляков настоящий уличный террор, и через месяц Болеслав бежал из Киева – от греха подальше, предварительно ограбив город, церкви и казну самого Святополка, и уведя много пленных.

Ярослав же, получив поддержку новгородского посадника Константина, вновь выступил против брата, и в 1019 году всё закончилось изгнанием Святополка из русской столицы – уже навсегда. Вначале Святополк укрылся у печенегов и в том же 1019 году привёл на Русь уже печенежское войско. Однако у реки Альта Святополк Окаянный был разбит и бежал в Польшу, а оттуда – в Чехию, где и умер.

Как отмечал в своём замечательно ёмком труде «Краткий Российский летописец» Михаил Васильевич Ломоносов: «злою смертью погиб в бегстве, в пределах чешских»…

В первые годы великого княжения Ярославу пришлось вести междоусобную войну ещё и с полоцким князем Брячиславом Изяславичем – собственным родным племянником, который напал на Новгород и забрал в полон много новгородцев. Ярослав быстрым марш-броском настиг уходящего в Полоцкую землю Брячислава и отобрал у него полон.

Подобные эксцессы были не редкостью – в 1022 году затеял спор с Ярославом из-за земель его родной брат Мстислав Владимирович Храбрый. Как писал тот же Ломоносов: «Ярослав …по жестоком сражении с братом своим Мстиславом Храбрым, и по примирении, сел на великом княжении киевском».

Ярослав и Мстислав действительно в примерно 1024 году помирились, разделили власть и управляли Киевской Русью сообща и дружно. В 1036 году бездетный Мстислав умер, и Ярослав уже полновластно княжил в Киеве до своей смерти в 1054 году.

Киевская Русь времён зрелого Ярослава, уже получившего прозвище «Мудрый», была могучим государством с огромной – для той эпохи – территорией. История знала до этого территориально и намного более крупные государства – ту же классическую Римскую империю. Однако Древний Рим был территориальным конгломератом, включающим в себя очень разнородные части. Киевская же Русь была естественно сложившимся агломератом, где составные части были родственны друг другу. И русский средневековый государственный агломерат был прочен и богат как экономической, так и духовной силой – достаточно единой от Волхова до Припяти.

Киевская Русь была полноправной участницей европейской политики, и не в сказке, а в реальной истории отправлялись «в тридесятые царства» XI века дочери Ярослава Мудрого – в жёны «заморским» королям… Анна Ярославна – во Францию к королю Генриху, Елизавета Ярославна – в Скандинавию к королю норвежскому и шведскому Гаральду, Настасья Ярославна – к венгерскому королю Андрею (Эндре I).

Ярослав, выдававший дочерей за европейских государей, и сам был государем европейского масштаба, оформителем мощного централизованного Русского государства. При этом он ревниво относился к самостоятельности Киевской Руси, и при нём в 1051 году киевским митрополитом был поставлен просвещённый и патриотически ориентированный Илларион, до избрания – пресвитер церкви святых Апостолов в летней княжеской резиденции под Киевом, селе Берестове.

Первый митрополит из русских, Илларион был впервые избран собором русских епископов без санкции константинопольского патриарха. Ярослав, стремящийся избавиться от патронажа Византии в делах церковных, заложил этим вполне достойную традицию, и Илларион был ему хорошей опорой. В написанном ещё в Берестове трактате «Слово о Законе и Благодати» будущий митрополит выражал уверенность в том, что Русь никогда не будет порабощена никем, развивал идею равенства народов, высоко ценил объединительную деятельность киевских князей Игоря, Святослава и Владимира и заявлял: «Не въ худе бо и невѣдоме земли владычьствоваша, нъ въ руське, яже вѣдома и слышима есть всеми четырьми конци земли» («Ведь не в бедной и неизвестной стране были владыками, но в русской, о которой знают и наслышаны во всех четырёх концах земли»)…

К слову, Илларион, прославляя крестившего Русь Владимира, писал: «Похвалимъ же и мы, по силѣ нашей, …нашего учителя и наставника, великого кагана нашеа земля Владимера, внука старого Игоря, сына же славного Святослава…».

Считается, что праславянское слово «князь» восходит к прагерманскому kuningaz (отсюда и скандинавское «конунг») и, фактически, означает «старший в роде»… В старину, к слову, «князем» называлась несущая балка в потолке.

В русской средневековой практике употреблялось и слово «князь», и «каган». Каган – слово хазарское, а не скандинавское, и русские славяне называли издавна своих вождей, в том числе, и каганами. Но это было свидетельством не подчинённости, а достаточно налаженных контактов с южными соседями – не всегда ведь всё ограничивалось войнами.

Обращаясь к усопшему Владимиру, Илларион писал: «Добръ же и зѣло вѣренъ послухъ сынъ твой Георгий (Георгий, Юрий – имя Ярослава в крещении. – С.К.), … не рущаща твоих уставъ, но утверждающа, ни умаляюща, но… учиняюща…».

Ярослав действительно не рушил и не «умалял» дела Владимира, а укреплял его и развивал, не искажал, а упорядочивал. При Ярославе был составлен первый свод русского права – «Русская Правда», а точнее – первая его часть «Правда Ярослава». При нём средневековое Русское государство достигло пика своего могущества…

Летописец дал великому киевскому князю такую характеристику: «Бяше же (был же. – С.К.) Ярослав хромоног, но умом совершен и храбор на рати…, чтяше сам книги». И Ярослава, эту гордую фигуру русской истории, польские хронисты изображали жалким полудурком и трусом.

Ярославу пришлось немало повоевать, однако войны он вёл по преимуществу оборонительные или в целях возвращения в состав Киевской Руси отторгнутых у неё поляками Червенских земель и городов Перемышль, Червень, и т. д.

Ярослав расширял и северные пределы Руси, утвердив власть Киева в восточной части Чудской земли и на западном берегу Псковского озера. Тогда же на реке Эмайыги в 30 верстах от её впадения в Псковское озеро он поставил крепость Юрьев – христианское имя Ярослава было «Георгий», «Юрий». Ныне это эстонский город Тарту, ранее – Дерпт.

Много сил Ярослав отдавал устройству внутренней жизни Руси и наведению порядка. За его пристрастие к строительству храмов, палат, монастырей, хором киевляне прозвали его «хоромцем». Он заложил в 1037 году знаменитый киевский Софийский собор и другие киевские церкви. В Новгороде собрал у старост и церковнослужителей 300 детей и отдал их учиться «книжному просвещению»…

Был внимателен Ярослав к проблемам летописного дела, приводил летописи в порядок, и деятельность Нестора-летописца прямо связана с деятельностью Ярослава.

При Ярославе Мудром авторитет Киевской Руси был настолько высок, что европейские дворы не только считали за честь породниться с киевским, но и брали заведённые Ярославом порядки себе в пример, а отчеканенные в Киеве серебряные монеты долгое время служили образцом для монет Швеции и Норвегии.

Ранее упоминался исландский скальд и летописец Снорри Стурлесон, автор саги о норвежском короле-изгнаннике Олафе (Улафе) Святом, бежавшем из Норвегии вместе с сыном Магнусом на Русь. Приютил Улафа с сыном, как и детей английского короля Эдмунда – принцев Эдвина и Эдуарда, именно Ярослав Мудрый. Венгерские королевичи Левенте и Эндре спасались от преследований тоже при дворе Ярослава.

Возможно, именно это могущественное хлебосольство Ярослава позволило ему обогатить составляемый при нём свод законов – «Русскую Правду», нормами и тогдашнего европейского права.

Карамзин – последовательный «норманист», приводя статью XIX этого кодекса о том, что если «кто не спросив у хозяина, сядет на чужого коня, тот платит в наказание 3 гривны» – цену лошади, далее восклицает: «Сей закон слово в слово есть повторение древнего ютландского и ещё более доказывает, что гражданские уставы норманов были основанием российских»…

Однако Ютский закон появился много позднее «Правды Ярослава», да и в целом русский кодекс вырабатывался как самостоятельный правовой акт. При этом акты других народов тоже, конечно, учитывались, а постоянное наличие при дворе Ярослава представителей высшей европейской знати давало широкие возможности для консультаций, которыми любознательный Ярослав не мог не воспользоваться.

В целом же «Правда Ярослава» опиралась на обычаи славян, а не на византийские или европейские нормы – это признаёт и профессор русской истории Хоскинг в своём новейшем исследовании о России.

Ярослав был вторым великим государем в истории Русского государства, причём – вторым подряд, приняв, хотя и не без эксцессов, княжение после первого великого государя – своего отца Владимира, получившего в русских былинах славное прозвище «Красное Солнышко».

Летописец тонко уловил это, записав:

«Подобно тому, как если б кто распахал землю, а другой посеял, а иные стали бы пожинать и есть пищу обильную, так и князь Владимир распахал и умягчил сердца людей, просветивши их крещением; сын его Ярослав, насеял их книжными словами, а теперь их пожинают, принимая книжное ученье»…

Так и было – Киевская Русь вышла на торную дорогу к всестороннему развитию, включая технологическое… Обширные её династические связи с Европой, связи культурные и торговые связи позволяли уверенно предполагать, что дальнейшее развитие Руси приведёт её к ещё большему могуществу, усилению влияния и сближению с новой, молодой чисто европейской цивилизацией, начинающей формироваться в Западной Европе.

Вот кто был в супругах у сыновей Ярослава (по «Краткому Летописцу» Ломоносова): у Изяслава – «польская королевна Мечислава Второго, сестра Кажимирова»; у Святослава – «Ода, графиня штадеская, сестра Бурхарда, епископа трирского»; у Всеволода – «царевна греческая Константина Мономаха»… Последняя была матерью Владимира Мономаха, но об этом – позже.

Уже этот перечень показывает уровень престижа Киева в эпоху Ярослава и сразу после него. Михаил Васильевич Ломоносов, описывая эпоху Ярослава с её блестящими брачными союзами, заключал рассказ так: «Знатные союзы, Ярославом утверждённые, купно с военными делами, соседам страшными, возвели Россию к великой знатности и славе».

Ярослав Владимирович Мудрый как бы подытожил своей деятельностью большую и насыщенную деятельность своих предков и предшественников на великом киевском столе. Карл Маркс в работе «Секретная история дипломатии Восемнадцатого века» писал:

«Старинные карты России будучи раскрыты перед нами, обнаруживают, что эта страна некогда обладала в Европе даже бóльшими размерами, нежели те, которыми она может похвалиться ныне»…

Маркс имел в виду то влияние, которое Киев имел на юге Европы, и продолжал: «Её (России. – С.К.) непрерывное возрастание с IX по XI столетие отмечают с тревогой. Нам указывают на Олега, бросившего против Византии 88000 человек и продиктовавшего, укрепив свой щит в качестве трофея на воротах этой столицы, позорные для достоинства Восточной Римской империи условия мира. Нам указывают также на Игоря, сделавшего Византию своей данницей, и на Святослава, похвалявшегося: “Греки доставляют мне золото, драгоценные ткани… фрукты и вина, Венгрия снабжает скотом и конями, из России я получаю мёд, воск, меха и людей”, и, наконец, на Владимира, завоевавшего Крым и Ливонию и принудившего греческого императора отдать ему дочь, подобно тому, как это сделал Наполеон с германским императором. Последним актом он сочетал теократический деспотизм порфирородных с военным счастием северного завоевателя и стал одновременно государем своих подданных на земле и их покровителем и заступником на небе».

Приводя это описание Марксом Киевской Руси, академик Б.Д. Греков сообщает, что профессор С.В. Бахрушин (1882–1950) считал, что Маркс высказывал не свои мысли, а ссылался на чужие, «не беря на себя за них никакой ответственности». Но далее Греков замечает, что С.В. Бахрушин прав в том, что Маркс не проверял приводимые им факты, но, во-первых, выводы из этих фактов делал сам Маркс; а во-вторых, сами факты «совершенно доброкачественны».

Олег и Святослав действительно ходили на Византию и в Болгарию… Олег заключал договор с Византией… Владимир осадил и взял Корсунь (Херсонес) в Крыму, где, по преданию принял крещение и женился на византийской царице Анне Романовне. Ходил Владимир походами и в будущую Ливонию – на древнепрусское племя ятвягов, родственных литовцам. Много позднее ятвяги были подчинены Галицко-Волынской Руси…

То есть, Маркс обрисовывал Киевское государство исторически достаточно достоверно, и это была характеристика вполне могучего европейского государства. Правда, у Маркса подчёркивается элемент завоеваний, но они, как уже сказано, были для Руси эпизодами, поскольку государство и так было обширно, а насущной военной задачей была извечная тогда русская задача нейтрализации напора степных кочевых народов.

Гоголь хорошо написал об этом:

«Славяне не могли слишком и действовать, потому что были разделены и расселены по всему пространству и от положения, от удобств и средств для жизни…

Не действовали оглушительно и стремительно всею массою, потому что так действует только народ-пришелец, который ушёл с места и, так сказать, на ногах ищет… добычи.

Оседлому народу трудно подняться.

Оттого немногочисленный народ, но могущий привести в движение всего себя, …производит стремительные нападения…».

Нейтрализации и отражению этих стремительных нападений и должен был служить военный потенциал киевского русского общества. Пример осады печенегами Киева в момент отсутствия Святослава, ушедшего в военную экспедицию, не мог не стать хорошей «информацией к размышлению». Да и сами такие экспедиции имели целью не только захват добычи, но и ослабление мощи потенциальных агрессоров – особенно со стороны востока.

Ярослав получил «на руки» уже сильное и территориально достаточно сформировавшееся государство.

Таким он его и оставил наследникам – но ещё более сильным и развитым, с хорошими перспективами безболезненного и естественного расширения на северо-восток, где с Киевским государством не соседствовали никакие устойчивые государственные образования.

Однако вскоре после смерти Ярослава Мудрого Русь вновь оказалась на распутье и встала перед выбором исторического пути – в ближайшей исторической перспективе надо было выбирать между или усилением централизации со всё большей передачей верховных прав Киеву, или развитием междоусобия и постепенным распадом единого государства.

Увы, тогдашние вожди Руси выбрали второе – феодальное раздробление на уделы… И перед тем, как перейти непосредственно к конкретной точке бифуркации, надо остановиться на системе управления и владения в Киевской Руси.

Ко времени Ярослава Мудрого Русское государство, позднее названное историками Киевской Русью, существовало под властью великих киевских князей примерно полтора века – срок достаточный для того, чтобы устойчиво сформировались как структура власти, так и её инфраструктура, то есть – «вертикаль» и «горизонталь» власти. И власть на Руси выстроилась иначе, чем в других государствах как Запада, так и Востока.

В Европе стандартная схема основывалась на прямом владении тем или иным знатным лицом вполне определённой территорией – феодом (в Германии также лен, во Франции – фьеф, в Англии – фи)… У короля был свой наследственный домен, за королём во владетельной феодальной иерархии следовали крупные владетели герцогств – герцоги, затем – графы и виконты… Были бароны – непосредственные вассалы короля.

Вассалом назывался более мелкий владетель, который получал от более крупного владетеля – сеньора, земельное владение (феод) и был обязан за это нести ряд повинностей, в частности – поддерживать сеньора оружием. Герцог был вассалом короля, но если виконт был вассалом герцога, то он не был вассалом короля – действовал принцип «Вассал моего вассала – не мой вассал». Имелись также многочисленные нетитулованные мелкие владетели…

В любом случае полученные владения были наследственными и, как правило, раз получив своё владение, европейский феодал закреплял его за собой и своими потомками. Имена европейских владетелей – это, по сути, названия территорий, которыми они владели… герцоги Ланкастерские и Нортумберлендские в Англии, герцоги Анжуйские и Бретонские во Франции, и т. д.

Немецкая частица «фон» (von) перед фамилией, указывающая на дворянское происхождение, это, собственно, предлог «из»… Георг фон Тадден – Георг из Таддена…

В Польше было так же – пан Збышек из Богданца, пан Повала из Тачева…

Так же было и во Франции… Мушкетёр Портос из романа Дюма, составивший себе вереницу имён: барон дю Валлон, де Брасье, де Пьерфон – это барон дю Валлон из Брасье и из Пьерфона (французская частица «де» аналогична немецкой «фон»).

Так было в Европе…

С учётом местных особенностей примерно так же обстояли дела и в азиатских средневековых государствах.

В Киевской Руси четкого наследственного права на земельные владения не усматривается, поскольку в пределах государства постоянно происходила своего рода «перетасовка» князей на региональных княжеских столах… Был великий киевский князь – верховный владетель государства, а младшие в роду получали от него те или иные области, чередуясь в рамках «лествицы» родства и «лествицы» областей. Великий киевский князь мог дать юному младшему сыну «в кормление» Углич, а когда он взрослел, мог перевести его в Новгород, а при том или ином недовольстве сыном – в Чернигов, и т. д.

Ключевский определял русского князя как «военного сторожа земли, её торговых путей и оборотов, получавший за это корм с неё». И князь, не устраивавший ту или иную область, тоже мог лишиться своего стола – его могли просто изгнать тем или иным образом – хотя бы жалуясь в Киев.

Обширность и протяжённость русских земель, насыщенность их городами – не такими крупными и развитыми, как на Западе, но многочисленными, позволяла производить перемещения со «стола» на «стол» если не безболезненно, то регулярно. К тому же у русского князя не было возможности предаваться роскоши, как это могли себе позволить европейские феодалы… Половцы, хазары и вообще племена Дикой Степи вынуждали быть постоянно настороже, а часто и вооружённой рукой отражать или предупреждать набеги. На сибаритство просто не оставалось времени…

Положение князей в Киевской Руси было и остаётся предметом дискуссий историков, причём одни исследователи полностью отказываются определять Киевское государство как феодальное, другие говорят о нём как о государстве со всеми экономическими признаками феодализма. Однако для общей подлинной картины Киевской Руси всё это не так уж и важно. Все сходятся на том, что и в Русском средневековом государстве была, как и на Западе, аристократия в виде боярства… Так, академик Греков приводит ряд имён географических, получивших свои названия от имён личных – очевидно, собственников этих мест: Тудор, Спирк, Лигуй… Но это мелкие владения – погосты, сёла… А в целом для зрелой Киевской Руси Ярослава Мудрого характерен высокий уровень и централизации власти, и возможностей этой власти. Верховенство великого киевского князя оказывалось бесспорным, и это-то и есть самое важное.

Знать, вельможи в Киевском государстве имели место, но они выступали – при всех, безусловно, неурядицах, недовольствах, распрях и накладках – как фон великокняжеской власти, а не как организованная оппозиция ей.

Таким было положение, определившееся при Ярославе Мудром. О том, как оно изменилось после его смерти, будет сказано в своём месте

Современные либеральные историки – собственно, «историки» в кавычках, сегодня поднимают на щит своих либеральных предшественников прошлого, вроде профессора древнерусского права В.И. Сергеевича, который на рубеже XIX и ХХ веков утверждал, что «наша древность не знает единого “государства Российского”, она имеет дело со множеством единовременно существующих небольших государств»… Это была генеральная концепция Сергеевича – ещё в 1867 году в предисловии к книге «Вече и князь» он писал, что в течение первого «княжеского» периода «Россия представляется разделённою на множество независимых одно от другого княжений…».

Подобная, с позволения сказать, «концепция» близка нынешних расчленителям Российского государства, существовавшего в форме Советского Союза, и поэтому они с удовольствием и сочувствием цитируют Сергеевича.

Ещё бы – ведь он уверял: «Трудно говорить о Древней Руси как едином государстве при отсутствии единой административной организации, единого экономического пространства и даже общего наименования, охватывающего все русские земли-волости, население которых, довольно резко отличавшееся хозяйственными и культурными обычаями, невозможно представить в виде “единой древнерусской народности”…».

По «логике» Сергеевича и его адептов, даже сегодня нельзя говорить о едином итальянском народе, например, поскольку население Северной Италии и Сицилии отличается одно от другого «довольно резко».

Не больше смысла и правды и в остальных псевдо-исторических «изысканиях» современных либералов. Отвечая им, академик Греков в своей монографии «Грозная Киевская Русь» почти семьдесят лет назад писал: «…период Киевской державы – крупнейший и важнейший факт истории народов нашей страны, и прежде всего народа русского, с его позднейшими разветвлениями на великоруссов, украинцев и белоруссов, факт, правильное понимание которого является непременным условием уразумения дальнейшей истории этих народов и потому требующий самого тщательного научного исследования».

Реконструкция истории Киевской Руси, безусловно, важна и этот процесс всё ещё продолжается, но сам факт исторического бытия Киевской Руси несомненен даже без тщательного исследования – достаточно знакомства с публицистикой тех лет (с теми же трудами Нестора, митрополита Иллариона, Владимира Мономаха и т. д.), чтобы увидеть, что эти и другие авторы оперируют понятием «Русская земля», тождественным для них понятию «Русское государство».

Несомненным факт единства русских земель под рукой Киева в домонгольский период был и для постмонгольских летописцев, и для постмонгольских владимиро-суздальских великих князей, а в более поздний период – для, например, Ивана Грозного, который хорошо знал предшествующую ему русскую историю. И можно лишь ещё раз согласиться с академиком Грековым, который заявлял, что он «самым решительным образом» расходится «с теми из современных (ему. – С.К.) историков, которые обнаруживают явную тенденцию недооценивать значение этого периода истории нашей страны».

Спору нет, даже в период наибольшего могущества Киевское государство действительно не имело официального названия, зарегистрированного в ООН, однако оно имело и достаточно централизованную административную организацию, обеспечивавшую взимание налогов («дани») с периферии в пользу центра, и уж – тем более – единое экономическое пространство, в том числе – в виде пути «из варяг в греки».

И мог ли бы Владимир и его преемники так быстро обеспечить повсеместную христианизацию на огромных пространствах, если бы на этих пространствах существовала не единая централизованная Киевская Русь, а «множество единовременно существующих небольших государств», «земель-волостей» с населением, «довольно резко отличавшимся культурными обычаями»?

Другое дело, что говорить о единой Киевской Руси можно лишь до определённого момента, начиная с которого в пределах Русской земли стали преобладать центробежные тенденции – мы о них ещё поговорим. Однако они потому и могли возникнуть, что до этого на Руси преобладали центростремительные тенденции, создавшие весьма централизованное для тех времён государство.

Иными словами, единое государство молодой русский народ к концу XI века имел, однако к началу XIII века он его утратил. А точнее – его утратили верховные русские вожди, отказавшиеся от централизующей политики предшественников.

И вот как этот процесс децентрализации и возврата к раздробленности происходил…

Вначале по смерти Ярослава Мудрого в 1054 году все разворачивалось достаточно нормально. Великим киевским князем стал Изяслав Ярославич – третий из семи сыновей Ярослава от брака с шведской королевной Ингрид (в православном крещении Ирина). При жизни отца Ярослав владел Туровом, а как у великого киевского князя в его личном владении оказались Киев, Новгород Великий, Туров, Овруч, Белгород и Вышгород… (Интересно, как прокомментируют такую географию владений либералы, толкующие о перманентной раздробленности средневековых домонгольских русских земель?)

По завещанию отца Изяслав должен был быть для младших братьев вместо отца, и достаточно долго согласие соблюдалось. В частности, было продолжено составление «Русской Правды» – второй её части, «Правды Ярославичей». Почти двадцать лет три Ярославича – Изяслав, Святослав и Всеволод, составляли своего рода триумвират, совместно решавший все государственные дела и совместно обеспечивавший внешнюю безопасность русских земель.

Тем не менее, время после смерти Ярослава оказалась, по сути, и временем первой Русской Смуты, когда тот же Изяслав то сидел на киевском столе, то изгонялся с него братьями или киевлянами, то опять мирился с ними. История Изяслава вполне достойна романа, в котором нашлось бы место и его четырёхлетним скитаниям по разным странам Европы после очередного изгнания из Киева…

С 1073 по 1076 год в Киеве правил Святослав Ярославич, а с 1078 года на великое княжение в Киеве сел Всеволод Ярославич, женатый на дочери византийского императора Константина IX Мономаха Анне.

Княжение Всеволода не было спокойным, причём его деятельность имела и явный общеевропейский аспект как в силу родства с византийским императором, так и по причине мощи Киева. Всеволод был хорошо образован, знал пять языков, однако государственные дела нередко доверял способному сыну – будущему великому киевскому князю Владимиру II Всеволодовичу Мономаху.

Владимир Мономах родился в 1053 году и с младых лет уже был вовлечён в государственные дела и военные походы. Почти подростком он обнаружил дипломатический талант, заключив в Сутейске (ныне село Сонсядка в Польше) мир с поляками. В конце жизни князь вспоминал, как ходил «на Сутейску мира творить с ляхы…».

В русской истории Мономах оказался фигурой, обладающей не только звучным прозвищем и отмеченной сочной апокрифической деталью – «шапкой Мономаха», но и личностью, выдающейся по своим человеческим и государственным качествам.

Первым браком он был женат на англосаксонской принцессе Гиде (Гите), дочери английского короля Гаральда II. Ломоносов, к слову, ошибочно «женил» Владимира на Христине, «королевне шведской, дочери Ингора Четвёртого», на которой был женат сын Владимира Мономаха – Мстислав. В любом случае брак был «европейского» калибра, что для времён Киевской Руси, было, впрочем, делом обычным.

Имя второй жены Мономаха – боярышни, осталось неизвестным, однако она родила мужу сына, который и сегодня вполне знаменит, – будущего Юрия Долгорукого.

Отец Владимира Мономаха Всеволод скончался в 1093 году, и наследовать власть должен был – как старший в роде – племянник Всеволода и двоюродный брат Владимира Мономаха Святополк Изяславич.

40-летний Мономах имел огромную популярность среди киевлян и мог сам претендовать на отцовский стол. Однако он не захотел междоусобия – их теперь на Руси могло и без того появиться с избытком. Владимир вызвал из Турова в Киев Святополка Изяславича, который и стал на двадцать лет великим киевским князем.

А Владимир остался княжить в Чернигове…

Если знать, сколько сил и крови отнимали у русского народа княжеские распри и усобицы, то поступок Мономаха нельзя не расценивать как однозначное свидетельство его государственной незаурядности. Более того, в 1094 году ему пришлось уступить и Чернигов другому двоюродному брату – Олегу Святославичу, и перейти в Переяславское княжество, пограничное со Степью и поэтому находившееся под постоянной угрозой набегов половцев.

Имеется в виду Переяславль Южный, расположенный примерно в ста километрах юго-восточнее Киева вниз по течению Днепра… Более северная и более лесистая Черниговщина, отстоящая к северу от Киева на те же сто километров, была, конечно, уделом намного лучше защищённым и спокойным. Перемещаясь же в Переяславль, Владимир оказывался в роли передового киевского заслона, которую он, надо сказать, выполнял с честью.

Увы, остальные коллеги Владимира Мономаха по управлению Русью государственной зрелости не проявили. В 1097 году на княжеском съезде в Любече – одном из старейших русских городов на Днепре, князья разделили между собой единую до этого Киевскую Русь по принципу вотчинного владения: «кождо да держить отчину свою».

Получилась этакая средневековая Белая Вежа…

В Любече собрались тогда великий киевский князь Святополк Изяславич, черниговские князья Олег и Давыд Святославичи, переяславский князь Владимир Мономах, волынский князь Давыд Игоревич и теребовльский князь Василько Ростиславович.

Собственно, съезд был собран с целями, вроде бы, объединительными – для организации совместной борьбы с половцами, постоянно опустошавшими Русь набегами. Общая договорённость на сей счёт была достигнута, однако не реализована. Зато раздел единого Киевского государства на отдельные «независимые» вотчины был чреват в перспективе общенациональной трагедией, и начатый в Любече процесс политического развала и разъединения Руси действительно привел к катастрофическим последствиям – через полтора века сотни русских городов превратились в развалины после нашествия на Русь полчищ Батыя…

Параллель между теми давними событиями и нашими днями настолько очевидна, что вряд ли на ней стоит останавливаться больше, чем уже было сделано. И так должно быть ясно, что каждый раз, когда в пределах Русских земель начинали набирать силу настроения сепаратизма, это оборачивалось для государства слабостью, делающей его лёгкой добычей соседей, а для народов, лишённых единого и компетентного руководства, – слезами, утратой достатка, горем.

Принятая на съезде в Любече удельная, вотчинная система исходила из того, что область, которой владел отец князя, считалась принадлежащей сыну. Однако княжеское потомство было, как правило, многочисленным. Если ранее все земли одного княжеского рода считались родовым владением – в принципе нераздельным, и глава рода мог «тасовать» владения между членами рода, то теперь каждый член рода получал удел (от слова «уделять») – свою долю в родовом владении. И этот процесс дробления приобретал, конечно, лавинный характер, порождая постоянные недоразумения, недовольства, ссоры, переделы…

При всём при том, однако, владения приобретали феодальный характер в том смысле, что становились наследственными. В составе крупных феодальных структур – Киевского, Галицко-Волынского, Полоцко-Минского, Черниговского, позднее – Владимиро-Суздальского, Муромо-Рязанского княжеств и т. д., возникали более мелкие княжества – каждое со своим административным аппаратом, отдельной дружиной… В городах усиливалось значение веча – отношения горожан с князем приобретали нередко характер договора, который мог быть и нарушен, или расторгнут.

С какого-то момента образовалось до 120 удельных княжеств, а последним удельным князем – Угличским, был сын Ивана IV Грозного царевич Дмитрий, случайно погибший подростком в 1591 году. То есть, удельная система просуществовала на Руси почти ровно пятьсот лет!

В европейских, например, условиях она не была бы такой уж разрушительной – на территории современной Германии долгое время размещалось до 300 мелких «государств», которые существовали веками, не исчезая. И это объяснимо – со всех сторон германские земли из века в век окружали государства и народы, цивилизационно схожие с немцами… Все народы вокруг были оседлыми, все имели сходные цивилизационные установки, все развивали города, технологии, культуру, социальный быт…

Положение русских земель и русского народа оказалось в этом отношении принципиально отличающимся и особым – это надо помнить всегда при рассмотрении истории триединого русского народа от праславянских времён до, по сути, последней четверти XVIII века, когда с присоединением Крыма к России была окончательно ликвидирована опасность со стороны пограничной Дикой Степи.

Всё это время история России проходила под знаком исключительно негативного смысла враждебной кочевой Степи для целей развития нормальной общественной, экономической и культурной жизни русского народа.

Имея опыт уже хазарских, половецких, печенежских степных набегов, средневековая Русь не могла позволить себе раздробление, однако же, в конце концов, позволила… А точнее – это позволили себе тогдашние правящие элиты, впервые так значаще и в перспективе – трагично, предавшие общерусские интересы в угоду личным, своекорыстным.

Крупные князья-владетели, включая и великих киевских князей, были, конечно, естественными сторонниками сохранения и укрепления централизации – под их, естественно, рукой. Однако киевские князья не очень ладили с волынскими, позднее – с владимиро-суздальскими, и прочного единства установить не удавалось.

Период после Любечского княжеского съезда 1097 года стал периодом междоусобных княжеских свар, начало которым положило ослепление в том же 1097 году князя Василька волынским князем Давыдом Игоревичем, одним из внуков Ярослава Мудрого. Давыд хотел захватить теребовльские владения при попустительстве великого киевского князя Святополка Изяславича, и Владимир Мономах со Святославичами – Давыдом и Олегом, пошёл войной на Святополка. Вскоре, однако, был заключён мир на условии, что Святополк накажет ослепителя сам.

Если вспомнить, что в 1093 году Мономах вёл войну с половцами, с которыми Олег Святославич был в союзе (из-за чего Владимиру и пришлось уступить Олегу Черниговское княжество), то картина складывающейся ситуации на Руси обрисовывается вполне определённо как тревожная. От обеспеченного в прошлом немалыми трудами единого государства с единой политикой, внуки Ярослава вели дело к раздробленности и непрочным союзам.

К слову, Василько, князь теребовльский, был младшим сыном тьмутараканского князя Ростислава Владимировича от брака с венгерской королевной Анной Андреевной Ланкой, дочерью венгерского короля Эндре I. Вот какими разветвлёнными были европейские династические связи не только великих киевских, но и вообще русских князей в период единого Киевского государства.

После Батыевого погрома ничего похожего не наблюдалось – русские князья-вотчинники, выброшенные собственной недальновидностью из европейского круга, роднились теперь лишь друг с другом.

Впрочем до «погибели Земли Русской» тогда было ещё далеко. Князья ссорились, мирились, былые враги становились союзниками, а былые союзники – врагами.

Нечто подобное мы наблюдаем и в истории крупных европейских государств, однако подчеркну ещё раз: русская ситуация имела две, по крайней мере, отличительные особенности.

Во-первых, все владетельные дрязги русских князей проходили на фоне постоянного присутствия фактора дикой Степи – по отношению к любой цивилизации разрушительного. Для кочевников город – всего лишь объект грабежа, кочевым скотоводческим племенам города не нужны.

Во-вторых, все распри между знатными собственниками в Англии, например, происходили по русским меркам на клочке земли, и тут волей-неволей феодалам как-то приходилось ладить друг с другом и развивать искусство политической интриги. А на Руси огромные пространства подталкивали к решению споров в лобовую, и конфликты оказывались более кровавыми и истощающими.

Но пока что внешняя опасность не грозила независимому существованию русских удельных княжеств и самим князьям, а проблема угрозы со стороны степняков относительно успешно решалась периодическими превентивными походами на них.

Ранней весной 1103 года – скорее всего, по инициативе Владимира Мономаха, у Долобского озера близ Киева съехались он и Святополк со своими дружинами для обсуждения планов большого похода на половцев с целью предотвращения продолжающихся набегов.

Позиции и кругозор двух двоюродных братьев вполне видны из следующей детали… Святополк – великий киевский князь, считал, что весной воевать нельзя… Мол, весной смерды (крестьяне), которых следовало привлечь к походу, воевать не смогут – надо пахать и сеять. Владимир же рассуждал так: «…начнёть смерд орати (пахать. – С.К.), и половчанин приеха вдарить смерда стрелою, и кобылу его поимёть, а в село въехав, поимёть жену его и дети и всё именье возьмёть».

Это была речь и государственного мужа, и талантливого полководца – при принятии его плана половцы должны были быть застигнуты врасплох, ибо они мыслили так же однобоко, как и Святополк. В итоге план Мономаха был принят и увенчался полным разгромом половцев.

В связи с речью и планом Мономаха уместно обратить внимание на тот факт, что в своей военной деятельности прежде всего оборонного характера (а превентивные походы в Степь тоже были акциями, по сути, оборонными) русские князья рассматривали крестьянина, пахаря, смерда, не только как производителя продуктов, но и как полноценного воина, которого можно и нужно включать в военное планирование как важнейший фактор.

И такая традиция шла из глубины веков. Русский богатырский эпос – былины, имеет среди своих героев образ «оратая» (пахаря) Микулы Селяниновича, которого князь Вольга Святославович приглашал: «Да поедем-ко со мною во товарищах, да ко тем к городам за получкою», то есть – за данью… Силой бог Микулу не обидел – вся княжеская дружина не смогла «повыдернуть» «с земельки» его «сошку». Однако Микула предпочёл крестьянский труд: «Ржи напашу, в скирды складу, …домой выволочу, дóма вымолочу…».

«Оратай»-воин был особенностью лишь Русского государства, и связана была эта особенность именно с пограничным положением Руси между кочевым Диким Полем и оседлой цивилизующейся Европой.

В силу этой особенности, великий киевский князь всегда располагал крупными воинскими резервами для вообще любых военных акций, включая походы во внешние земли.

Забегая далеко вперёд, можно отметить, что в отдалённом будущем этот же пограничный характер общества станет причиной возникновения на Украине, подпавшей под власть Польши, особых воинских формирований – так называемого «реестрового» казачества, то есть – казачества, официально занесённого в польские воинские списки – реестры.

Запорожская Сечь была вольницей с сильными анти-польскими настроениями, в то время как реестровое строевое казачество служило Польше, а его верхи – «старшина», «знáчные козаки», пользовались шляхетскими правами. Польской шляхте было лень охранять рубежи от степных набегов возникшего Крымского ханства, вот она и приспособила к этому делу часть украинцев, дав им в руки оружие. При этом в бурные времена «реестр» увеличивался, а в спокойные сокращался – происходило так называемое «расказачивание» с обращением бывших «рейстровиков» в зависимых поселян, что вызывало, конечно, волнения.

Русские белорусские земли, подпавшие под власть Польши, были отделены от Дикого Поля и Крыма Украиной, и необходимости в белорусском казачестве у польских панов не было. Поэтому белорусский «реестр» и не возник – белорусская часть русского народа, оказавшаяся под властью шляхты, так и осталась полностью простонародной, имущая «старшина» из белорусов не выделилась. Прежде всего поэтому в Белоруссии и не развился так сильно национализм, как это произошло на Украине. Простые украинцы и практически все белорусы – «поспольство», смотрели в сторону Москвы, а немалая часть украинской казацкой старшины» – или в сторону Варшавы, или просто в сторону…

Вернёмся, впрочем, во времена поздней Киевской Руси…

Ещё один княжеский съезд – Долобский, с участием ещё и Давыда Игоревича, состоялся зимой 1111 года. Проходил он по старой схеме, с примерно теми же решениями относительно похода в Степь, и с тем же конечным результатом – разгромом больших сил кочевников.

В 1113 году Святополк «мирно преставился». Усопший отличался жестокостью и стяжательством, и почти сразу после его смерти в Киеве вспыхнуло восстание горожан, направленное против ростовщиков. Были разгромлены лавки менял и двор тысяцкого Путяты. И тогда киевская верхушка призвала Владимира Всеволодовича Мономаха. Он и правил в Киеве до самой своей кончины в 1125 году. Сев на княжение в Киеве, он выступил как примиритель социальных противоречий, облегчил положение народной массы и дополнил «Русскую Правду» уставом Владимира Мономаха.

Ломоносов кратко описал правление Мономаха так: «По общему всех прошению сел на великое княжение киевское; усмирил вражды внутренние в России. Половцев и других супостатов побеждал отменною храбростию. Город Кафу (известный невольничий рынок, современная Феодосия. – С.К.), бывший тогда во владении генуезском, взял и во вторую войну, победив на поединке генуезского кафинского князя, снял с него все признаки его чина. Ополчившись на Грецию, получил от царя греческого Алексея Комнина все украшения царского сана и венчан царём и самодержцем всероссийским».

В последних строках речь – о знаменитой шапке Мономаха, которую якобы дед Владимира – византийский император Константин Мономах передал вместе с особыми наплечниками – бармами, внуку в Киев. Этот золотой головной убор с собольей опушкой, украшенный драгоценными камнями и увенчанный крестом, сегодня хранится в Оружейной палате Кремля. Происхождения он не греческого, а легенда с византийским окрасом возникла в конце XV века в обоснование концепции Москвы как «третьего Рима».

Однако отнюдь не легендой было то, что Мономах обеспечил усиление политического и экономического могущества Руси и сумел объединить под своей властью до 3/4 всей территории Киевской Руси, прекратив при этом княжеские междоусобия…

Владимир II Всеволодович Мономах стоит в русской истории в одном ряду с двумя своими великими предшественниками – Владимиром I Святым и Ярославом Мудрым. Книжник и воин, он вполне осознавал свои исторические задачи, а точнее – те задачи, решение которых только и могло позволить Руси развиваться по восходящей. Мономах был и думающим публицистом, оставившим после себя «Поученье», обращённое им к детям, но также – и вообще к русским людям. Известное по Лаврентьевскому списку, это «Поучение» стало одним из первых литературных памятников русской словесности.

Автор «Поучения» выступает как «о земле великой печальник», и эти его тревоги, его призыв к братолюбию («не вдавайте силнымъ погубити человѣка»), осуждение княжеских распрей делают «Поучение» предшественником «Слова о полку Игореве».

Как человек и полководец Мономах хорошо виден из следующего наставления: «На войну вышедъ, не лѣнитеся, не зрите на воеводы; ни питью, ни ѣденью не лагодите, ни спанью; и сторожѣ[й] сами наряживайте, и ночь, отвсюду нарядивше (то есть – выставив сторожевые посты. – С.К.), около вои[нов] тоже лязите (ложитесь. – С.К.), а рано встанѣте; а оружья не снимайте с себе вборзѣ, не розглядевше лѣнощами, внезапу бо человѣк погыбаеть…».

То есть Владимир предостерегает против беспечности, призывает не полагаться слепо на других, быть воздержанным в еде, питье, спать сторожко и всегда быть готовым к бою. И эти советы давал человек, сам искушённый в военном деле. «Поучение» было написано явно в конце жизни, и там, подводя итоги, его автор сообщал, что вступил на воинский путь с 13 лет и насчитывал «всѣх путий (походов. – С.К.) 80 и 3 великихъ, а прока (прочих. – С.К.) не вспомню меншихъ…». А далее прибавлял: «И миров есмъ створил с половечьскыми князи безъ одиного 20, и при отци и кромѣ отца…».

Это был впечатляющий «послужной список», характеризующий деятельного и великого правителя.

Увы, после смерти Владимира Мономаха ситуация опять покатилась к раздроблению Руси на самостийные уделы. Процесс этот носил, конечно, не одномоментный характер, и внешне положение русского народа как ведущей исторической общности на огромном пространстве от Ладоги до Днепра и от Десны до Волги в течение XII века и в первые два десятилетия XIII века лишь укреплялось. Однако государственная общность расшатывалась…

Как уже говорилось, и как ещё не раз придётся подчёркивать по ходу дальнейшего изложения, целью этой книги является не только попытка общего аналитического обзора русской истории на протяжении нескольких тысячелетий, но также выявление и анализ альтернатив, распутий, возможных развилок русской истории… И, по мере сил автора, – хотя бы беглое выяснение того, почему не реализовались в тот или иной момент те или иные положительные прогрессивные тенденции, а возобладали негативные, разрушительные, регрессивные…

В соответствии с такой задачей, одни исторические периоды требуется описать и рассмотреть более подробно и обстоятельно, а другие – по необходимости сжато, как, например, период от смерти Владимира Мономаха в 1125 году до 1212 года, когда окончилось великое княжение Всеволода Юрьевича Большое Гнездо…

В целом этот период характерен, с одной стороны, взаимными княжескими распрями, интригами и ростом «самостийности», а другой стороны – постепенным умалением роли Киева как общерусского центра и перемещением этого центра северо-восточнее, в Ростово-Суздальскую землю, позднее получившую название Владимиро-Суздальской.

Ещё в 1108 году Владимир II Всеволодович Мономах основал город Владимир-на-Клязьме, и именно туда при внуке Мономаха Андрее Боголюбском переместился политический центр Руси…

Эти земли в междуречье Волги и Клязьмы, населённые финно-угорским племенем меря, стали предметом русской колонизации новгородскими словенами и кривичами уже в конце IX века, и примерно в 862 году на берегу озера Неро был поставлен Ростов – Ростов Великий. Тем же годом в летописи датируется основание Белозёрска на берегу озера Белого – верстах в трёхстах севернее Ростова.

Заселение края русскими и обрусение мери шло достаточно активно, и по мере усиления Киевской Руси с её двумя столицами – Киевом и Новгородом, развивалось и Ростовское княжество, стоявшее на торном торговом пути «из варяг в хвалисы», то есть – с Балтики на Каспий и далее в страны Востока. В 1108 году был основан Владимир, и далее процесс принял обвальный, по сути, характер: в 1110-м году основан Ярославль, в 1024-м – Суздаль, в 1135-м – Волок-Ламский, в 1149-м – Углич, в 1152-м – Переяславль-Залесский и Юрьев-Польский, в 1154-м – Дмитров…

В 1147 году была основана Москва, а в 1209 году – Тверь.

После смерти Владимира Мономаха в 1125 году на великое княжение в Киеве сел до 1132 года его сын Мстислав Владимирович, получивший прозвище «Великий». Родился он в 1075 году в Смоленске, при отце княжил в Новгороде Великом, в Ростове Великом и в Смоленске. В 1117 году перешёл на княжение в Белгород-Северский, оставив Новгород сыну Всеволоду. Сама такая «служебная биография» будущего великого князя опровергает все либеральные россказни о якобы отсутствии единого государства в эпоху даже пост-ярославовой Киевской Руси.

Мстислав, получив в наследство вполне налаженное дело и ощущая силу, правил жёстко, в стиле отца. Зв время его правления в Киеве и Новгороде были воздвигнуты новые каменные постройки, велось на Руси и крепостное строительство. Данная Мстиславом грамота новгородскому Юрьевскому монастырю является древнейшей из дошедших до нас подлинных грамот русских князей.

Василий Татищев в XVIII веке в своей «Истории Российской» описал Мстислава Владимировича так: «Он был великий правосудец, в воинстве храбр и доброразпорядочен, всем соседем его был страшен, к подданным милостив и разсмотрителен. Во время его все князи русские жили в совершенной тишине и не смел един другого обидеть…. Сего ради его всии имяновали Мстислав Великий. Подати при нём хотя были велики, но всем уравнительны, и для того всии приносили без тягости…» В последнее можно поверить – когда в государстве спокойствие, когда порядок и благосостояние растут, то и налоги платить веселее.

Положение мономаховой Киевской Руси хорошо видно из того, за кого выдавал своих дочерей сын Владимира Мономаха Мстислав Великий…

Первым браком он был женат на шведской королевне Христине, умершей в 1122 году. От Христины Мстислав имел 4 сыновей и 6 дочерей: Малфриду за норвежским королём Сигурдом I, а после его смерти – за датским королём Эриком; Рогнеду – за владимиро-волынским князем Ярославом Святополчичем; Агафью – за будущим великим князем киевским Всеволодом Ольговичем; Ингеборгу – за отцом датского короля Вольдемара Кнудом Святым, Ксению – за изяславским князем Брячиславом Давыдовичем, и Евпраксию – за греческим царевичем Алексеем Комнином…

От второго брака (явно по любви) с Любавой, дочерью новгородского посадника Дмитра Завидича, Мстислав имел двух сыновей и дочь Евфросинью, выданную в 1145 году за венгерского короля Гезу II.

За одним этим династическим списком видятся вся мощь и европейская роль домонгольской средневековой Руси.

Мстислав скончался 56 лет, и с 1132 по 1139 года продолжалось великое княжение в Киеве Ярополка Владимировича, сына Владимира Мономаха, а с 1139 по 1146 год – княжение Всеволода Ольговича (Олеговича).

За характеристикой первого – Ярополка, обратимся к историку Татищеву: «Был великой правосудец и миролюбец, ко всем милостив и весёлого взора, охотно со всеми говорил и о всяких делах советовал, для того всеми, яко отец, любим был». Особых комментариев эта характеристика не требует – этакий средневековый «дорогой Леонид Ильич», и такой добродушной характеристике не противоречит тот факт, что с правления Ярополка внутренние княжеские раздоры, опять выплыв наружу, уже не прекращались до самой «погибели Русской земли»…

Всеволод Ольгович, старший сын черниговского князя Олега Святославича от брака с византийской царевной Феофано Мусалонис, правнук Ярослава Мудрого по линии черниговских князей, занял киевский стол силой, изгнав из Киева сына Мономаха Вячеслава – последний пробыл на киевском княжении всего 20 дней.

Правление узурпатора Всеволода – человека свирепого, разгульного, женолюбивого, но государственно никчёмного, добра Руси не принесло, и когда он в 1146 году умер, кроме наложниц плакать о нём в Киеве было некому.

На очень короткий срок Всеволода Ольговича сменил его брат Игорь Ольгович – фигура не более приятная, чем брат, но уже через две недели киевляне изгнали этого второго Ольговича и призвали Изяслава Мстиславича (Мономашича), сына Мстислава и внука Владимира Мономаха…

Изяслав правил без особого блеска, зато на фоне постоянной усобицы, особенно – с Юрием Владимировичем Долгоруким, самым младшим сыном Владимира Мономаха, князем Ростово-Суздальской земли с1225 года.

С начала 30-х годов Юрий Владимирович, сидя в Суздале, боролся с Изяславом за Переяславль Южный под Киевом и сам Киев, почему и получил прозвище «Долгорукий». Одно время он на два года – с 1149 по 1152 год утвердился на киевском столе, но потом был изгнан.

Юрий Долгорукий известен более всего как основатель Москвы, за что уже в советское время удостоился памятника в самом центре столицы. После смерти отца в 1125 году он перенёс княжеский стол из Ростова в Суздаль, и занялся активным устроением своего удела, закладывая новые города, соперничая с Волжской Булгарией и Новгородом…

Юрий Владимирович вёл изнурительные войны за Киев и с 1155 года окончательно добился великого княжения в Киеве, однако уже в 1157 году скончался – не исключено, что отравленный киевскими боярами.

У Долгорукого было две супруги – вначале дочь половецкого хана Аепы, затем – византийская царевна Ольга, и одиннадцать сыновей… В 1110 году половчанка родила ему сына Андрея, получившего в истории прозвище Боголюбский. В русской истории он оказался фигурой не проходной, а «знаковой», и в его судьбе сфокусировались очень важные проблемы, связанные с дальнейшей судьбой Руси.

Лично храбрый, талантливый и умелый воитель, Андрей отличился вначале в междоусобных битвах отца: под Луцком в 1149 году, в боях за Киев в 1151 году, при осаде Чернигова в 1152 году… Однако, несмотря на то, что Андрей помогал Юрию Долгорукому в борьбе за Киев, именно при Андрее Юрьевиче произошло умаление Киева – вскоре после смерти отца он был избран суздальцами и владимирцами на суздальский стол и ушёл из Киева в Ростово-Суздальскую землю, долгое время мало интересуясь делами других русских областей.

Уйдя в излюбленные им среднерусские места, Боголюбский сделал Владимир столицей Ростово-Суздальской земли, не желая иметь дело со старым боярством Ростова и Суздаля. Решение не только верное, но и вполне характеризующее натуру Андрея.

Облик его – одного из немногих русских средневековых князей, мы знаем не только по примитивным рисункам в летописях и словесным описаниям, но и по анатомически точному скульптурному портрету работы М.М. Герасимова, воссозданному по черепу. Происхождение от матери-половчанки угадывается сразу, а описания летописи дополняют портрет – Андрей был невысок, но широк в плечах и крепок, с рыжими вьющимися волосами, высоким лбом и очами «великими и светлыми».

С Боголюбского начинается владимирское великое княжение. В 1158 году он заложил в 10 километрах от Владимира при впадении реки Нерли в Клязьму, великокняжескую резиденцию – «Боголюбов-город». Она стала главным после Владимира политическим центром Владимиро-Суздальской земли. По ней новый великий князь и получил историческое прозвище.

В Боголюбово, расположенном на важном торговом пути, появился укреплённый замок с ансамблем белокаменных зданий, а близ Боголюбова зодчими Андрея Боголюбского была выстроена знаменитая церковь Покрова-на-Нерли.

Много сделал великий князь и для самого Владимира: был расширен детинец – Владимирский кремль, построены новые храмы. В подражание Киеву и в знак того, что Владимир перенимает у него первенство, Андрей поставил в своей новой столице двое ворот – Золотые и Серебряные.

Андрей пытался даже учредить во Владимире особую митрополию, независимую от Киева, однако в итоге уступил мнению царьградского патриарха. Укрепившись во Владимиро-Суздальской – как она теперь стала называться, земле, Боголюбский в 1164 году усилил восточные её границы успешным походом на волжских болгар, в 1169 году взял приступом и разграбил Киев, посадив там на княжение младшего брата Глеба, а затем попытался подчинить себе Новгород. Владимирский великий князь, Андрей явно желал восстановить в новом качестве – с центром во Владимире, сильное объединённое государство под рукой уже не киевского, а владимирского великого князя. Он хотел быть «самовластцем», однако дальновидно понял, что не Киев даст ему обещающие перспективы.

Проблема заключалась, кроме прочего, в том, что одной из важных задач киевских князей была ранее охрана пути «из варяг в греки», а торговля на этом пути оказывалась одним из источников богатства Киевской Руси. Путь же этот постепенно своё значение терял, снижалось и экономическое значение Киева, а политика – продолжение экономики и её следствие. С другой стороны, возникала проблема Новгорода, который не только претендовал на особый статус, но и имел его, о чём – позже. Контролировать богатеющих и самоуверенных новгородцев тоже было сподручнее из Владимира.

По сути, решение Боголюбского было из рода «бифуркационных», позволяющих спросить: «Что было бы, если бы Боголюбский остался на великом киевском княжении, а не ушёл в Суздальскую вотчину?».

Однако перед тем, как обратиться к альтернативам эпохи Боголюбского, следует закончить повествование о нём. Первый великий князь владимирский был весьма демократичен не только в личном плане, но и по сути своих государственных воззрений. И хотя он был приглашён на княжение из Киева ростовской и суздальской знатью, сделал своей опорой не боярство, а горожан и мелких феодалов – «милостников»-«дворян» (само понятие «дворяне» возникло во времена Боголюбского), которым передавал земельные наделы в условное владение.

Владетельная знать всегда и везде склонна тянуть одеяло на себя, что великого князя не устраивало, и его противостояние с боярством как потенциального «самовластца» было неизбежным. Кончилось это тем, что в ночь с 28 на 29 июня 1174 года Андрей был убит в Боголюбовском дворце заговорщиками из собственного окружения.

Формальным поводом послужила казнь одного из братьев его первой жены – московского дворянина Кучковича. Кучковичи и составили заговор. После убийства великого князя жители Боголюбова совместно с заговорщиками разграбили Боголюбовский дворец. Тело же Андрея два дня пролежало на паперти и лишь потом было положено в каменный гроб в церкви. Происходили волнения и во Владимире, где грабили дома посадников и чиновников-тиунов и убивали их. Однако сам заговор владимирцы не поддержали.

О Боголюбском и вообще феномене русских князей будет ещё сказано особо, а сейчас отмечу, что историческая роль Боголюбского высоко оценивалась и в советское время. В подписанном к печати в марте 1950 года томе первом 2-го «сталинского» издания Большой Советской энциклопедии статья о нём заканчивалась следующими словами: «Деятельность Андрея Боголюбского имеет выдающееся значение в истории русского народа: он первый начал борьбу с феодальным распадом Руси и верно оценил значение Владимирской земли как нового центра объединения Руси».

Тем не менее остаётся правомерным вопрос: «Что было бы, если бы Боголюбский остался на великом киевском княжении, а не ушёл в Суздальскую вотчину?».

Вопрос этот тем более правомерен, что даже Карамзин, в предисловии к своему труду вполне определённо заявивший, что «история не терпит вымыслов, изображая, что есть или было, а не что быть могло», заключая свой рассказ о той эпохе, писал:

«…Боголюбский, мужественный, трезвый и прозванный за его ум вторым Соломоном, был, конечно, одним из мудрейших князей российских в рассуждении политики, или той науки, которая утверждает могущество государственное. Он явно стремился к спасительному единовластию и мог бы скорее достигнуть своей цели, если бы жил в Киеве, унял донских хищников и водворил спокойствие в местах, облагодетельствованных природою, издавна обогащаемых торговлею и способнейших к гражданскому образованию. Господствуя на берегах Днепра, Андрей тем удобнее подчинил бы себе знаменитые соседственные уделы: Чернигов, Волынию, Галич; но ослеплённый пристрастием к северо-восточному краю, он хотел лучше основать там новое сильное государство, нежели восстановить могущество древнего на юге».

Так как могла бы продолжаться русская история, если бы Боголюбский поступил в соответствии с пожеланиями Карамзина? Был ли могучий потенциал у такого виртуального варианта?

Потенциал, безусловно, был…

Вспомним хронологию основания новых русских городов Долгоруким в одной лишь Ростовской земле с начала XII века… Владимир, Ярославль, Суздаль, Волок-Ламский, Москва, Углич, Переяславль-Залесский, Юрьев-Польской, Торжок, Кснятин (Снитин) на реке Сула, Кострома… Всё это менее чем за полвека и только в одном регионе Русского государства!

Конечно, на новых, только осваиваемых землях всегда обустраиваются опережающими темпами, однако для того, чтобы такие темпы взять, надо иметь соответствующие материальные, человеческие, военные и культурные ресурсы, не так ли?

И Русь их имела. В то время практически все сферы общественной жизни развивались на Руси в общеевропейском русле и от европейских не отставали или почти не отставали. Киевские государи времён расцвета Киевской Руси были образованы получше европейских, а даже если после Ярослава и Мономаха кто-то был образован и не лучшим образом, то на развитии образованности и культуры общества это фатальным образом не сказывалось – работали школы, люди читали, думали, накапливали технологический опыт.

Если мы сравним общий облик, например, новгородской церкви Параскевы Пятницы, относящейся к 1207 году, и французской церкви в Паре-ле-Мониаль, относящейся к XII веку, то русская вполне выдерживает сравнение с европейской, хотя последняя и носит признаки более развитой технологии.

Крупный французский историк Шарль Пти-Дютайн (1868–1947), описывая французскую и английскую монархии X–XIII веков, задавался вопросом – а существовало ли тогда «королевство Франция»? и сам же на него отвечал, что, да, существовало, «и притом не только в канцелярских формулах, но в представлении и языке населения».

Точно это же можно и нужно сказать о Киевской Руси с той лишь разницей, что реальная власть Рюриковичей на Руси была, пожалуй, посильнее и попрочнее, чем Капетингов во Франции или Плантагенетов в Англии… Социальное же развитие было примерно одинаковым, культурное – тоже.

Авторы монографии «Русская философская мысль X–XVII веков» М.Н. Громов и Н.С. Козлов точно отметили, что христианская идеология «вырабатывает свою концепцию мироздания» и «вместо натуралистического равновесия… вводит напряжённое противостояние духа и материи». Однако на Руси эта идейная дилемма и рассматривалась иначе, и решалась иначе – менее схоластически, чем на Западе, эволюционирующем к католичеству с его расчётливым иезуитством. Недаром позднее именно на Руси возникнет противостояние ереси «жидовствующих» и учения «нестяжателей», о чём – в своём месте.

Первые университеты в Европе стали образовываться ближе к концу XII века, во времена как раз Боголюбского, – в Италии, Испании, Франции… Однако господствовали богословие, риторика, а отнюдь не прикладные знания, так что с точки зрения развития науки и техники Европа в отрыв от Руси не уходила – математика, механика развивались тогда на арабском Востоке.

В Северной Италии, хотя появление университетов там инициировали имущие городские круги, заинтересованные в развитии науки, а не риторики, университеты начинают густо расти с начала XIII века, и как раз этот век оказывается переломным и для Западной Европы, и для Руси. Только характер перелома оказался разным – на Западе кривая с 20-х – 30-х годов XIII века пошла резко вверх, а на Руси – резко вниз. Причём, как на один, так и на другой перелом повлияли внешние факторы

Что касается Руси, то это был Батыев погром…

Что касается Европы, то это были начавшиеся с 1095 года крестовые походы на арабский Восток… Фридрих Энгельс хорошо написал: «…Со времени крестовых походов промышленность колоссально развилась и вызвала к жизни массу новых механических (ткачество, часовое дело, мельницы), химических (красильное дело, металлургия, алкоголь) и физических (очки) фактов, которые доставили не только огромный материал для наблюдений, но также и совершенно иные, чем раньше, средства для экспериментирования и позволили сконструировать новые инструменты…».

Труды греческих и римских учёных сохранились главным образом на арабском языке и теперь интенсивно переводились в Западной Европе, как и труды арабских авторов, стимулируя научную и прикладную мысль.

Русь от этого источника знаний непосредственно не черпала, однако её тогдашние связи с Европой неизбежно обусловили бы обогащение этими новыми знаниями и русского общества.

Наиболее прикладные и практически важные знания – технологические, на Западе и в Византии были развиты больше, чем на Руси, здесь всё определялось наследием античности и её технологическими достижениями. Храм надо не только желать построить – надо и знать, как его построить. Рим пресловутые варвары отнюдь не уничтожали как сосредоточие знаний и умений – уничтожалась прежде всего военная мощь: войска, оборонительные сооружения… И если король вестготов Аларих I в 410 году разграбил Рим, то уже король вестготов Аларих II в 506 году ввёл законодательный кодекс «Бревиарий Алариха», основанный на римском праве. Тем более ценились знания о строительстве, выплавке и обработке металлов, крашении, изготовлении предметов быта и т. д.

Но и от технологических знаний, сохранившихся на Западе, Русь тоже не была отгорожена ни каменной стеной, ни «железным занавесом»…

Казалось бы, Карамзин был прав: если бы Боголюбский оставался в Киеве, возрождая хотя и разрушаемое распрями, но уже существующее Киевское государство, используя его потенциал для развития также новых русских земель восточнее традиционной полосы от Новгорода до Киева, то, у Руси открывались бы перспективы устойчивого роста во всех сферах жизни общества.

Однако на деле особых альтернатив ситуация Боголюбскому не предлагала… Как говорится: гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить. Карамзин и был представителем дворянства, и мыслил как дворянский историк, и поэтому он, хотя и осуждал былые княжеские распри, не мог осознать всю глубину их исторической преступности…

То, что творили на Руси владетельные князья, можно было, используя выражение Теккерея, назвать «ярмаркой тщеславий». В отличие от Европы, где не существовало фактора угрозы кочевников, на Руси этот фактор был, и объективно одно это должно было побуждать русских князей ко всё более возрастающему объединению. Они и объединялись против печенежской и половецкой опасности, но – лишь на время походов, а затем опять принимались за междоусобия.

Пытаться изменить их психологию Боголюбский мог. Однако, как муж, по оценке того же Карамзина «трезвый», один «из мудрейших князей российских в рассуждении политики» – второй Соломон, Боголюбский не мог не отдавать себе отчёт в том, что затея эта ничего путного не даст – в практическом отношении.

Так не вернее ли будет опереться на новых людей в новом месте, а уж укрепившись там, думать и о новой централизации из нового центра? Боголюбский вполне мог мыслить именно так, однако своекорыстными, дорвавшимся до личных уделов, негодяям до таких планов дела не было – они хотели удовлетворять свои необузданные вожделения…

Француз Шарль Пти-Дютайн писал об Англии начала XIII века, что она уже тогда представляла собой «совершенно иное зрелище, чем Франция того времени, ещё неоднородная и пёстрая». «Англия, – пояснял Пти-Дютайн, – была маленькая и имела сильное правительство, – условия благоприятные для единства».

Но что тогда говорить о Киевской Руси, по сравнению с которой даже современная Франция – малышка, не говоря уже о Франции XIII века? Хоть в Киеве, хоть во Владимире можно было иметь сколько угодно сильное правительство, да Мономах и Боголюбский его и имели, однако огромные пространства Русской земли оказывались препятствием к сохранению политического единства по мере экономического развития и роста материальных возможностей удельных князей.

Только при осознании не одиночками в правящем слое, а влиятельной прослойкой в этом слое всей важности общерусской задачи сохранения и укрепления центральной власти можно было рассчитывать на успех общерусского дела уже в XIII веке.

А этой-то прослойки и не было.

Плюс – фактор кочевой угрозы…

В Англии во времена короля Иоанна Безземельного (1167–1216) из династии Плантагенетов бароны подняли против него восстание, повсеместно поддержанное, и в 1215 году король был вынужден подписать Великую хартию вольностей.

Это был важнейший для внутреннего развития Англии акт, но каким оказалось бы это развитие уже в ближайшие сто лет, если бы Англия неким чудом была перенесена с 1215 года на место Владимиро-Суздальской земли, а Владимиро-Суздальская земля – на место Англии? И на пути полчищ Чингисхана и Батыя оказался бы не Владимир, а Лондон?

На тогдашней Руси даже самые непривлекательные из великих князей не позволяли себе того, что позволял себе тот же Иоанн Безземельный – его прозвали так потому, что в 1202–1204 годах он лишился многих своих земельных владений во Франции. Вот что пишет средневековый хронист: «Было в то время много знатных людей в Англии, жён и дочерей которых изнасиловал король, и других, которых он разорил своими незаконными требованиями, и таких, родственников которых он изгнал, конфисковав их имущество, так что у этого короля было столько врагов, сколько у него было баронов».

На Руси подобный произвол был невозможен – его пресекло бы само общество, выступив на всех его социальных «этажах», без всякой Великой хартии вольностей. Впрочем, Киевская Русь уже и имела её как в политической реальности – по факту, по сложившемуся обычаю, так и в виде «Русской Правды».

Что же до Англии, то Пти-Дютайн признаёт, что текст Великой хартии «ясно показывает», что бароны «думали вовсе не об установлении конституционного правления, основанного на национальном единстве, а о том, чтобы заставить соблюдать кутюмы (правовые обычаи. – С.К.), которые их обеспечивали».

Иными словами, в начале XIII века политическое и цивилизационное развитие Европы и пост-киевской Руси разительным и недостойным для Руси образом не отличались.

Однако на Европу работал как внутренний географический фактор – её относительная малость, так и внешний географический фактор – защищённость Европы русскими землями от будущего монгольского потопа.

Работал на развитие Европы и вновь возникший историко-географический фактор – многообразное влияние арабского Востока и приток знаний оттуда.

Предельно кратко касаясь самогó этого Востока, а точнее – причин того, почему он сумел сохранить и даже развить знания греков и римлян, утраченные Западной Европой, можно сказать следующее…

Арабы и персы, отгороженные от западных варварских племён, разрушавших Рим, оказались в лучшем положении, чем Европа. Однако имелись и ещё более значащие обстоятельства.

Так, например, Восточная Римская империя с центром в Константинополе – Византия, тоже не испытала того давления варваров, которое испытала Западная Римская империя с центром в Риме. Прикладные знания древних в Византии утрачены не были, там имелись и ценились механики, строители. В 537 году в Константинополе появился храм святой Софии со свободно опёртым куполом диаметром 31,5 метра, построенный Анфимием Тралльским… В Византии знали сочинения античного механика Герона… В 637 году сирийский химик Калликон изобрёл зажигательную смесь – «греческий огонь», который воспламенялся на воде и использовался византийцами в морских сражениях…

Но за восемь лет до открытия святой Софии – в 529 году, византийский император Юстиниан, боровшийся с язычеством, закрыл в Афинах два основополагающих учебных заведения, существовавших со времён античности – Академию, основанную ещё Платоном, и Ликей, основанный Аристотелем. И этот акт можно считать началом конца европейской науки более чем на полтысячи лет! Греческие учёные стали массово эмигрировать из Византии и византийской Сирии на арабский Восток. Арабов подпитывали также научные контакты с индийскими учёными, носителями древнейшей отдельной мировой цивилизационной линии.

К середине VIII века в результате арабских завоеваний сложился Арабский халифат, в состав которого вошли, кроме Аравии, Персия (Иран), Сирия, Египет, Палестина, Северо-Западная Африка (где римская традиция тоже не была полностью утрачена), Пиренейский полуостров, Армения, немалая часть Средней Азии и Северо-Западная Индия…

Исламский Халифат с его строгой иерархией и жёсткими социальными установками, мало ценившими земную жизнь и её разумных носителей, обладал огромной военной мощью, способной, к слову, противостоять степному напору кочевников. И в условиях устойчивости на территории Арабского халифата продолжала развиваться наука, преемственная по отношению к науке греков и римлян.

А это была могучая интеллектуальная база!

Период с IX по XII век оказался временем наибольшего развития научного знания в арабоязычных странах, что и понятно – тогда Халифат в системном смысле ещё не закостенел, и условия для поощрения науки сложились весьма благоприятно. Столица халифата – Багдад, превратился в «дом мудрости» под покровительством халифа – со школами, библиотеками… Здесь трудились учёные, переводчики, переписчики, работавшие над трудами Платона, Аристотеля, Гиппократа, Евклида, Архимеда, Птолемея и других…

Во многом только благодаря этой гигантской работе античные авторы и стали известны в средневековой Европе, когда она вошла в контакт с Востоком в эпоху крестовых походов. Так, астрономию Птолемея, например, Европа получила как перевод с её арабского перевода – «Альмагесты»…

Причём, если в христианской Европе ударились в богословие, идиотической вершиной которого явились позднее дискуссии о том, сколько ангелов может уместиться на кончике иглы, в странах ислама наибольшее значение придавали освоению и развитию прикладных знаний: вычислительной математике – арифметике, геометрии, тригонометрии, учению о числе, алгебре… Само слово «алгебра» – арабского происхождения! Арабы развивали также астрономию, оптику, химию…

Халиф аль-Мамун, сын Харуна-аль-Рашида из династии Аббасидов, правивший с 813 по 833 год, основал Багдадскую астрономическую обсерваторию и финансировал постройку медицинской школы в Джундишапуре.

В 820 году арабский математик Аль-Хорезми сформулировал правила счёта с индийскими цифрами (ставшими известными в Европе как «арабские») и основы позиционной системы исчисления. Его имя в латинской транслитерации легло в основу слова «алгоритм».

В 750 году Джабир-ибн-Хайян получил уксусную кислоту путём дистилляции винного уксуса, в 850 году арабы усовершенствовали астролябию, в 880 году научились получать спирт, и в том же году персидский учёный и врач ар-Рази впервые использовал гипсовую повязку для фиксации сломанных костей… В начале XI века начали работать великий врач Абу Али ибн-Сина – Авиценна, и арабский энциклопедист великий аль-Бируни – математик, астроном, медик, геолог, картограф…

В конце Х века в Каире был основан университет аль-Ахар, а через сто лет началась эпоха крестовых походов. И это быстро и мощно встряхнуло западно-европейское общество, хотя благоглупостей в нём хватало.

Так, в VIII веке знаменитый византийский богослов Иоанн Дамскин утверждал, что проблемы мироздания не так уж и важны, достаточно знать, что всё сущее определяется деятельностью Творца. Дамаскин ставил духовную власть выше светской, и эти же идеи развивал уже в XIII веке доминиканский монах Фома Аквинский (1225–1274). В 1119 году в итальянской Болонье был основан первый европейский университет, почти через сто лет появились английские Оксфорд и Кембридж, французская Сорбонна, но занимались там преимущественно риторикой и схоластикой…

Тем не менее, тот же Фома Аквинский, преподававший в Париже, Болонье, Риме, уже полемизировал со знаменитым тезисом Тертуллиана: «Верую, ибо абсурдно». Тертуллиан отвергал значение разума в делах веры, но французский философ Пьер Абеляр (1079–1142) уже доказывал, что религиозные догмы должны не противоречить разуму, а согласовываться с ним… Впрочем, последняя идея для Фомы Аквинского и средневековых схоластов была уж чересчур смелой.

Конечно, на концепции Дамаскина и Тертуллиана Европа далеко не уехала бы, но приток восточных (и отражённых через восток античных) научных знаний ситуацию постепенно изменял. А поскольку Киевская Русь и её новая ипостась – Владимиро-Суздальская Русь, были прочно связаны не только со статичной Византией, но и с начинавшей динамично развиваться Западной Европой, да и с непосредственно арабским Востоком, то подлинно научные знания на Русь в XIII веке пришли бы – если бы на Русь не пришёл Батый.

Причины упадка Киевской Руси отыскивают, впрочем, и в другом… И особенно особняком здесь стоит взгляд академика Покровского. Он чётко разделяет народную массу на «смердов», полностью зависимых от князя, и горожан, обладающих инструментом веча, а далее заявляет, что князь – «наёмный сторож в городе», был «хозяином-вотчинником в деревне», и что «вопрос, какое из двух прав, городское или деревенское возьмёт верх в дальнейшем развитии, был роковым для всей судьбы древнерусских “республик”…».

Итак, опять историческая дилемма, решённая, по мнению Покровского, «в пользу деревни»?

Пожалуй, нет… С системной точки зрения дилеммы не было, поскольку объективно имелись условия для параллельного развития обеих компонент общественно-экономической жизни Киевской ли, Суздальской ли Руси, или обеих вместе…

Михаил Николаевич Покровский (1868–1932) был признанным марксистом, ещё до революции он редактировал ряд работ Ленина. Однако Покровского порой уводило и в сторону меньшевизма, а после революции – в сторону выпячивания одних исторических факторов при игнорировании других. В статье о нём во 2-м – «сталинском», издании БСЭ было справедливо сказано, что он, «подвергнув резкой критике дворянско-буржуазную историографию, допускал вульгаризацию марксизма в духе экономического материализма, …не понял диалектики развития производительных сил и производственных отношений, активной роли надстройки в общественном развитии, творческой роли масс и роли личности в истории…».

Эту общую оценку Покровского хорошо иллюстрирует его взгляд на развитие Киевской Руси, истоки возникновения которой он усматривает в «разбойничьей торговле», на которой якобы «зиждилось благополучие русского города VIII–X веков…».

«Хищническая эксплуатация страны, жившей в общем и целом натуральным хозяйством, – писал Покровский, – могла продолжаться только до тех пор, пока эксплуататор мог находить свежие, нетронутые области захвата. Усобицы князей вовсе не были случайным последствием их драчливости: на “полоне” (добыче. – С.К.) держалась вся торговля… Как древний спартанский царь искал в своё время неразделённых земель, так русские князья XII века искали земель, ещё не ограбленных, но искали тщетно. Мономах слал своих детей и воевод и на Дунай, к Доростолу, и на волжских болгар, и на ляхов, с “погаными”, и на Чудь, откуда они “возвратишася со многим полоном”. Но организационные средства древнерусского князя были слишком слабы… Судьба Киевской Руси представляет известную аналогию с судьбою императорского Рима. И там, и там жили на готовом, а когда готовое было съедено, пришлось довольствоваться очень элементарными формами экономической, а с нею и всякой иной культуры…».

Во всём выше сказанном рациональное и исторически состоятельное зерно содержится в одном – в напоминании о роли экономического, материального фактора в жизни государства и общества. И постепенное умаление значения киевского великокняжеского стола было связано, в том числе, и с сокращением торговли Севера и Юга по Днепру через Киев. Как образно выразился академик Покровский, теперь этот водный путь оказывался «коммерческим тупиком». – более удобным оказывался уже не русский, а европейский путь «из варяг в греки» по Рейну и далее.

Однако Русь как страна городов возникла ещё до Рюрика, и большинство этих городов находилось не на торговом пути, и жило не грабежом. И города возникали и развивались не в вакууме, а в окружении сёл и деревень. Земля давала плоды труда сельского труженика, город аккумулировал ремёсла, и при случае был местом убежища и для крестьян. Так что Русь – не княжеская её ипостась, а народная, жила не на «готовом». Русь готовила необходимое ей сама.

Княжеско-«варяжский» элемент в русской жизни внёс в неё и элемент «грабительства», поскольку этот элемент был для тогдашнего скандинавского, да и вообще средневекового, менталитета достаточно обычным. Однако общий строй русской жизни, как и любой другой общественной жизни, не прервавшейся при самых жестоких потрясениях, основывался на производительном труде как города, так и села.

Соответственно, русская жизнь развивалась как созидательная и трудовая, причём от того, кто её организовывал, зависело очень многое. Несколько позднее мы коснёмся судьбы Червонной – Юго-Западной, Руси во главе с Ярославом Осмомыслом и Романом Галицким. Галицкая и Галицко-Волынская земли под рукой этих двух компетентных властителей успешно обходилась и без «полона» как основы благоденствия. При этом политическое значение киевского великого стола признавалось как галичанами, так и суздальцами. Сидя в Галиче и Владимире, они стремились контролировать и киевский стол.

Материальное же развитие производительных сил шло на Руси по всем географическим направлениям, при смещении центра от Киева к Владимиру.

Помня же о Покровском, следует понимать, что политическая деятельность и интересы князей были лишь одним из факторов, обуславливавших общую цивилизационную ситуацию на Руси. Важнейшим был экономический фактор – здесь Покровский-марксист прав, а также связанный с экономическим социальный фактор.

Социальная структура простонародной массы Киевской Руси долго представляла собой предмет дискуссий, но она была достаточно разнообразной, как и в Европе.

На вершине восседали владетельные князья, имевшие в своём распоряжении княжеские дружины…

Были мелкие князья-«подручники», как их впервые назвал Боголюбский, и дворяне…

Был слой боярства, выделявшийся из дружины, и слой влиятельных горожан, богатых купцов…

Была рядовая масса горожан-ремесленников, объединяемых древним, до-рюриковым институтом веча…

И была крестьянская масса, всё более подчиняемая князьям, на которой всё, в конечном счёте, и держалось, поскольку она производила основную массу продовольствия.

Не забудем, однако, и бортников – мёд на Руси всегда был в чести, а также – охотников, рыбаков, торговцев, монахов, чиновников-тиунов, да и средневековых люмпенов

В целом картина получается достаточно пёстрая и живая, со многими вертикальными и горизонтальными социальными связями.

Среди трудящейся неимущей массы были «закупы», «рядовичи» и «вдачи» – разного рода наёмные работники; имелась дворовая и княжеская челядь – слуги; имелись рабы-«холопы», обязанности которых были разнообразными, вплоть до земледельческих», а также особая социальная группа «изгоев» – людей, выпавших из прежних социальных рамок…

И была основная податная группа – смерды, крестьяне…

Их правовое положение разные историки определяют по-разному, но, пожалуй, наиболее верно подошёл к проблеме академик Б.Д. Греков, считавший, что «нужно обращаться к терминам не юридическим, а экономическим, стараться найти место смерда в определённой исторической системе производства»…

Очень верно! Общественно-экономическая роль того или иного социального слоя должна интересовать нас в первую голову – эта роль определяет смысл и значение этого слоя. Греков писал, что с этой точки зрения смерд, крестьянин, «есть непосредственный производитель, владеющий своими собственными средствами производства, вещественными условиями труда, необходимыми для реализации его труда и для производства средств его существования, самостоятельно ведущий своё земледелие, как и связанную с ним деревенско-домашнюю промышленность».

В правовом и политическом отношении это была неполноценная часть общества – права рядового смерда и рядового свободного горожанина серьёзно различались, но…

Но вспомним княжескую дискуссию между великим киевским князем Святополком и его двоюродным братом Владимиром Мономахом о сроках похода на половцев… Святополк считал, что идти в поход надо летом, потому что весной смерды воевать не смогут – им надо пахать и сеять.

Владимир же резонно возражал, что как раз во время пахоты и сева могут прийти половцы, убьют смерда, возьмут в плен его жену и детей, и «всё именье» смерда «возьмёть».

Уже один факт такого спора обнаруживает и понимание князьями важности смерда как общественной фигуры, и то, что смерд был отнюдь не бессловесной личностью вроде описанных Тургеневым крепостных XIX века. Социальный слой, умеющий обращаться не только с оралом, но и с мечом, не мог не играть в общем строе государственной жизни своей немалой роли.

Как видим, князья зависели не только от горожан с их вечем, но и от смерда с его двойным умением и готовностью как пахать, так и воевать…

И, пожалуй, здесь же имеет смысл коснуться просто быта раннесредневековой Руси.

Духовные и культурные основы его уходили в праславянство – это ясно уже из того, что даже в XIX-м, и даже в ХХ-м веке этнографы прослеживали связь, например, узоров народных вышивок с праславянским культом Рожаниц. Однако новые времена приносили и новые веяния в общественную жизнь. В 2009 году увидела свет книга Вадима Викторовича Долгова «Потаённая жизнь Древней Руси: Быт, нравы, любовь» – не во всём равноценная, однако ценная уже охватом фактов и дающая хорошие импульсы для размышлений…

Так, автор утверждает, что «древние и средневековые обитатели Франции, Англии, Германии, России подчас не более понятны их постиндустриальным потомкам, чем родовые сообщества тихоокеанских архипелагов…».

Ну, что касается «постиндустриальных потомков», то успешно проводимая мировой Золотой наднациональной Элитой де-интеллектуализация общественной жизни человечества ведёт к тому, что эти потомки перестанут понимать самих себя… Однако нельзя не согласиться с автором «Потаённой Руси…» в том, что проникновение в сознание людей далёкого прошлого – дело сложное, но задача эта вполне разрешима, ибо в любом обществе его члены хотя бы на бытовом уровне как-то отражают в себе социальные и политические реальности своего времени…

При этом верно и то, что одними летописями здесь не обойтись уже потому, что их писали не только с вполне определёнными политическими и социальными установками, но и сами летописцы резко выпадали из общей массы как в силу образованности, так и в силу выключения из «обычной» жизни – летописанием занимались ведь монахи.

Синтез же того, что можно извлечь из летописей, из фольклора, из результатов археологических раскопок, позволяет понять, что русский повседневный быт был, как и всякий быт, всяким – в разных социальных слоях, в разное время…

И в целом это был не унылый быт.

Ключевский цитировал Карамзина, которому период после Ярослава Мудрого представлялся временем «скудным делами славы и богатым ничтожными распрями многочисленных властителей, коих тени, обагрённые кровию бедных подданных, мелькают в сумраке веков отдалённых», и Соловьёва, у которого русские люди в те времена «действуют молча, воюют, мирятся, но ни сами себе не скажут, ни летописец от себя не прибавит, за что они воюют, вследствие чего мирятся; …все сидят запершись и думают думу про себя…»… А затем Ключевский возражал собратьям-историкам, что такие эпохи имеют «своё и немаловажное историческое значение» как эпохи переходные, когда «развалины погибшего порядка» перерабатываются «в элементы порядка, после них возникающего»…

Однако это ведь историки потóм делят историю на периоды – «бурные» или «бесплодные», а народ живёт в рамках своей и мировой истории непрерывно… Он сохраняет привычки и традиции и заменяет их лишь тогда, когда они изживут себя, а если они себя не изживают, то и переходят из века в век, оставаясь с народом, их породившим.

При всём при том, Киев конца XII века действительно умалялся, а былые окраины – Новгород, Галич, и особенно – Владимир, вырастали в самостоятельные единицы, претендовавшие на самоуправление, или уже добившиеся его. Особое будущее при этом было у Северо-Восточной Руси, в пределах которой уже жила, ещё не помышляя о ведущей роли, Москва.

Суздальскую землю начал строить, по сути, Юрий Долгорукий, а Андрей Боголюбский хвалился, что населил Суздальскую землю городами и большими сёлами. Но если бы это его стремление не совпадало с устремлениями и планами народной массы, ни о каком многолюдстве Владимиро-Суздальской земли говорить не приходилось бы. Как и до этого, и после, сильный властитель просто оказывался катализатором цивилизационного прогресса.

После убийства Андрея Боголюбского с 1174 по 1176 год во Владимиро-Суздальской земле бушевали усобицы, и лишь в 1176 великое княжение во Владимиро-Суздальской земле принял брат Андрея – 22-летний Дмитрий-Всеволод Юрьевич, известный в русской истории под прозвищем «Большое Гнездо».

Считается, что прозвище он получил по большой семье, и детей у него было, даже по русским меркам, не так уж и мало – восемь сыновей (среди них – будущий новгородский князь Ярослав, отец Александра Невского), да три дочери со звучными русскими именами Всеслава, Верхослава, Сбыслава, и одна с греческим – Елена.

Однако прозвище «Большое гнездо» стóит отнести скорее к политике Всеволода. Она имела вполне общерусский характер, и владимирский князь нередко диктовал свою волю как Южной Руси – Смоленску, Киеву, Рязани, так и «господину Великому Новгороду».

Как отмечал в «Кратком Российском летописце» Ломоносов, Всеволод «вёл войну с Глебом, князем рязанским, с обеих сторон разорительную. Половцев победил неоднократно и был от прочих князей почитаем».

В раннем детстве трёхлетний Всеволод Юрьевич был изгнан единокровным братом Андреем Юрьевичем Боголюбским и вместе с матерью – византийской принцессой Ольгой, нашёл приют в Византии, но вскоре возвратился и с юных лет был вовлечён в политическую деятельность Боголюбского. Когда Боголюбский был подло убит, Всеволод не сразу смог занять владимирский стол, но он его-таки занял позднее.

Вначале на смену Боголюбскому Суздальская земля избрала в преемники его племянников Ярополка и Мстислава Ростиславовичей, а те пригласили своих дядьев Михаила и Всеволода Юрьевичей. Началась распря, во Владимире сел Михаил, отдав Всеволоду Переяславль-Залесский. Но после смерти Михаила владимирцы пригласили на княжество Всеволода.

Как и его погибший брат Андрей Боголюбский, Всеволод опёрся на горожан и «младшую дружину». Он был жёсток со знатью, совершил успешные походы на волжских булгар и мордву и стал сильнейшим русским князем, высоко подняв авторитет владимиро-суздальского великого стола. Одно время он был хорош с будущим князем Галицко-Волынской земли Романом – в «Царственном летописце», сочинении XVI века, изображено, как Роман заставляет своего тестя Рюрика Ростиславовича целовать крест Всеволоду Большое Гнездо и его детям. К сожалению, этот союз, как и вообще все княжеские союзы на Руси, не перерос в государственную унию на базе объединения Владимира, Киева и Галича.

Пожалуй, показательно, что ко времени правления Всеволода относится создание знаменитой русской литературно-исторической эпической поэмы «Слове о полку Игореве», датируемой 1185–1187 годами.

Основу её сюжета составляет неудачный поход новгород-северского князя Игоря Святославича и его брата Всеволода Буй-Тура на половецкого хана Кончака. Само по себе дело было вполне обычным – превентивные походы на степняков имели целью предотвратить их разорительные набеги, но и военная добыча среди целей походов тоже была. В апреле 1185 года Игорь решил попытать счастья и заодно «поискати града Тьмутороканя», однако поход постигла неудача, князь и его брат попали в плен, из которого Игорю в том же году посчастливилось бежать.

Автор «Слова» остался неизвестным, хотя не исключено, что написано оно самим Игорем. В любом случае автор был отлично знаком с общерусской и европейской ситуацией, с княжескими взаимоотношениями, и обладал широким взглядом на события.

Идейным рефреном «Слова» становится, с одной стороны, мысль о гибельности раздоров и усобиц, а с другой стороны – мысль о необходимости единства князей в деле защиты и развития Русской земли.

Автор сетовал, что брат говорит брату: «се моё, а то моё тоже», что князья начинают называть великим малое, а в это время «поганiи со всѣх странъ приходяху съ побѣдами на землю Русскую»…

«Слово…» поимённо обращалось к наиболее могущественным русским князьям, начиная с Всеволода Большое Гнездо, и призывало их «вступить в златые стремена за обиду сего времени, за землю Русскую, за раны Игоревы», «загородить Полю ворота своими острыми стрелами за землю Русскую, за раны Игоревы»…

Сожалея об отсутствии во главе русских войск в походе на Кончака владимирского великого князя, автор «Слова» восклицал: «Великий княже Всеволоде! Ты же можеши Волгу веслы раскропити (вёслами разбрызгать. – С.К.), а Донъ шеломы выльяти (шлемами вычерпать. – С.К.)…», и заключал: «Аже бы ты былъ, то была бы чага по ногатѣ, а кощей по резанѣ…».

«Чага» – это рабыня, «кощей» – раб, а «ногата и резань» – мелкие монеты… Деталь вполне в духе того времени, которое нам никак нельзя идеализировать, но которое нам надо понимать не только в его грубости и низменности, но и в его величии.

Причём надо говорить не только и не столько о величии большинства русских князей – они-то как раз чаще всего его не проявляли, а о величии народа, жившего повседневной жизнью, но именно этой повседневной жизнью создававшего силу и благосостояние Русского государства

Не князья создавали историю великого народа, а сам этот народ… И великой её делал народ, поскольку великим оказывался масштаб его деяний – материальный, географический, исторический.

Если великий князь оказывался и впрямь великим не только по титулу, но и по историческому калибру – как Владимир Святой, Ярослав Мудрый, Мономах, Боголюбский, Всеволод Большое Гнездо, то успехи Руси и её народа оказывались особенно яркими и значимыми.

Если великий князь был фигурой исторически мелкой, что ж – народ всё равно жил и самим фактом своей жизни продолжал русскую историю.

Князья строили, а потом сами же нередко и разрушали выстроенное при них же, поскольку переходили из удела в удел, и город, ранее бывший во владении, мог оказаться враждебным, подлежащим разграблению.

Народ же только строил: возводил храмы, детинцы, каменные палаты и бревенчатые избы, ковал топоры и пики, амбарные замки и гвозди, мял кожи, шил кафтаны, ткал холсты, плёл лапти, бортничал, выжигал уголь, резал деревянные ложки, обжигал горшки, пахал, сеял, жал…

Слагал былины, легенды и песни…

Как часто мы говорим и пишем: «Владимир взял…», «Ярослав построил…», «Мономах основал…», «Всеволод присоединил…» и т. д. А ведь закладывали каменный фундамент Софийского собора и возводили его стены, готовили раствор для каменной кладки, обтёсывали камни, безымянные сыны русского народа… И они же грудью вставали на заслон степняков, и грудь эту защищала скованная не князем, а русским кузнецом кольчуга.

Они, эти давным-давно обратившиеся в прах люди – наши соотечественники, пусть и разделяет нас почти тысяча лет… У них не было айфонов и Интернета, но ходили они по той же земле, что ходим и мы, под тем же небом.

По этим землям прошли, конечно, многие – и воины Батыя, и гвардия Наполеона, и белокурые арийцы из «Ваффен-СС», но все они были чужды той земле, на которую пришли издалека, и которую любил автор «Слова о полку Игореве».

А те, к кому обращалось «Слово…» – это ведь были не только князья, но и вообще русские люди. Они жили и умирали в городах, носящих названия, родные им и дорогие с рождения… Но эти же названия дороги и нам: Киев, Овруч, Чернигов, Суздаль, Полоцк, Торжок, Владимир, Новгород и прочая, и прочая, и прочая…

Автор «Слова…» не говорит обо всём подобном прямо, но его не местнический, а общерусский патриотизм и любовь к русскому народу несомненны… Это была политическая публицистика, но – в отличие от фактографии летописей, она содержала анализ положения дел и, что самое существенное, – рекомендации князьям использовать свои «златы шеломы, и сулицы и щиты» не для отбивания друг у друга волостей, а для отпора внешнему врагу.

Были в «Слове» и упрёки князьям за то, что они «своими крамолами» наводят «поганыя на землю Русскую»…

В системном смысле всё это било не в бровь, а в глаз, однако практических последствий не имело – если иметь ввиду вещественные, реально осязаемые положительные последствия. Отрицательных же последствий хватало: в текущем масштабе времени – в виде половецких набегов, а в достаточно близкой уже перспективе – в виде монгольского нашествия.

Говоря о княжении Всеволода Большое Гнездо, Ломоносов отметил и то, что «в его время киевское княжение весьма обессилело и другой престол был основан был в Галиче»…

Последний момент надо осветить хотя бы кратко…

Галицкое княжество было одним из древнейших на Руси и входило в состав достаточно самостоятельной части Киевской Руси – Червонной Руси (возможно – по городу Червеню) с Галичиной, Перемышлем, Владимиром-Волынским, Теребовлем…

Земли были пограничными с Польшей и входили в состав то Польши, то Руси. Так, в 981 году великий киевский князь Владимир отвоевал Перемышль, Червень «и иные грады»… Позднее их захватил польский король Болеслав I Храбрый, а в 1031 году Ярослав Мудрый вернул их под власть Киева.

Через сто лет перемышльский князь Владимирко Володáревич, княживший с 1141 по 1153 год, объединил галицкие земли под своей рукой и стал независимым от Киева. Он даже столицу свою перенёс подальше от Киева – в более западный Галич, почему и княжество стало называться Галицким. Пытался Владимирко присоединить и волынские земли, но успеха не имел. Тем не менее сыну Владимирко – Ярославу, достались в наследство огромные владения от верховьев Сана и Горыни до среднего течения Днестра и Дуная.

Ярослав получил характерное прозвище «Осмомысл», то есть, имеющий восемь «смыслов», умов. И прозвали его так по заслугам – при нём Юго-Западная Русь достигла наибольшего расцвета – развивались города, ремёсла, торговля, образование… Осмомысл умело использовал своё срединное положение и обеспечил себе если не дружественность, то относительную лояльность всех соседей, опасавшихся того, что Осмомысл примкнёт к кому-то одному. Он сажал своих ставленников на киевский великокняжеский стол, был в хороших отношениях с чешским королём и польскими князьями, успешно сдерживал венгерского короля Белу III.

В «Слове о полку Игореве» автор обращался и к Осмомыслу, говоря: «Галичкы Осмомыслѣ Ярославе! Высоко сѣдиши на своемъ златокованнѣмъ столѣ, подперъ горы угорскыи (Карпаты. – С.К.) своими желѣзные пълки (железными полками. – С.К.), заступивъ королеви (Беле III. – С.К.) путь, затворивъ Дунаю ворота, … суды рядя до Дуная…». Далее же автор «Слова» писал: «Стрѣляй, господине, Кончака, поганого кощея, за землю Русскую, за раны Игоревы…».

Увы, подобные призывы были тщетны и, как уже сказано, не имели желаемого результата – княжеские раздоры продолжали блокировать единство Руси.

Осмомысл был женат на дочери Юрия Долгорукого Ольге и имел от неё законного сына Владимира, однако ни жену, ни сына не любил, обращался с ними грубо, и в 1173 году они бежали вначале в Польшу, а затем на Волынь. Умерла Ольга в 1181 году, приняв пострижение в одном из суздальских монастырей во Владимире-на-Клязьме.

1 октября 1187 года Осмомысл скончался, началась смута, и в итоге Роман Мстиславич, второй из сыновей великого князя киевского Мстислава Изяславича, после упорной борьбы с боярами Галича в 1199 году захватил Галицкое княжество и объединил его с Владимиро-Волынским княжеством в единое Галицко-Волынское княжество.

Трудно поверить в то, на каких протяжённых пространствах в те немоторизованные и бездорожные времена разворачивались драмы и трагедии русской истории. Трудно понять и переплетения княжеских усобиц… Так, юный Роман был посажен отцом в 1168 году на новгородское княжение с согласия новгородцев. А в 1170 году на Новгород двинулось суздальское войско во главе с сыном Андрея Боголюбского Мстиславом. Боголюбский, изгнав в 1169 году из Киева отца Романа – Мстислава, теперь вознамерился изгнать из Новгорода Романа. Однако жестокую осаду удалось отбить…

Впрочем, осенью того же 1170 года Роман ушёл из Новгорода во Владимир-Волынский и пятнадцать лет занимался обустройством этого княжества, входя периодически в конфликт с Всеволодом Большое Гнездо, который претендовал на верховную власть на Руси.

После же смерти Осмомысла Роман Мстиславич при поддержке польского короля Лешка Белого, захватил Галич и Волынь, сосредоточив в своих руках огромные территории.

Княжение Романа Галицкого, вскоре захватившего и киевский великокняжеский стол, проходило в острой внутренней и внешней борьбе, хотя с ним считались Византия, Польша, Венгрия, а папа римский Иннокентий III предлагал ему королевскую корону на условиях перехода в католичество, от чего Роман отказался.

Имея планы продвинуться в Саксонию, Роман в 1205 году вмешался в польско-немецкий конфликт на стороне Лешка. Однако последний вскоре помирился с немцами, и тогда, обозлённый отказом бывшего союзника вознаградить его помощь землями в Польше, галицкий князь двинул войско на Лешка. 14 октября 1205 года, отделившись от основных сил, Роман попал с небольшим отрядом в засаду у Завихостья на Висле и был убит.

Галицко-Волынское княжество тут же стали разрушать смуты, распри и вскоре оно распалось, а его земли начали подпадать под власть чужеземных владетелей. Второе, но очень неровное дыхание Галицко-Волынская земля получила при сыне Романа Данииле, но – не сразу.

Вне всяких сомнений, тогдашний «галицкий» изгиб русской истории не лишён «бифуркационного» аспекта…

Роман Галицкий был русским князем, и его владения по большей части относились к исконно русским землям. Всеволод Большое Гнездо тоже был русским князем, и тоже обладал огромной властью. А если бы эта власть, а точнее – земли, подвластные Роману и Всеволоду, объединились?

Увы, ни один из двух могучих князей не был готов уступить другому роль верховного вождя единой могучей России. Но эта идея не была популярна и среди всей массы более мелких русских владетельных князей, да и среди «верхов» русского общества вообще.

Местническая свобода была князьям слаще.

Объединительные настроения автора «Слова о полку Игореве» оттого и были не очень-то оптимистическими, что они оказывались не главенствующими в русском пред-монгольском обществе. Если бы было иначе, возможно, Роману и Всеволоду пришлось бы искать взаимоприемлемый компромисс, тем более, что Роман позднее склонялся к союзу с Всеволодом.

Тем не менее, объединение «Червонной» Юго-Западной, Западной «Белой», Южной, Северо-Восточной и Северной Руси в одно общее Русское государство в первые десятилетия XIII века было отнюдь не невозможным. В историческом, национальном и геополитическом плане такое объединение оказывалось даже неизбежным – прошли века, и так и случилось…

Лишь отвратительное своекорыстие нынешней элиты – всех этих кравчуков, ельциных, шушкевичей, порошенок и тимошенок с яценюками, медведевыми, чубайсами, путиными и коломойскими, вновь раздробило единое, непросто собранное…

Поймём ли мы всю преступность антинациональных и антисоциальных деяний как той давней, так и нынешней элиты? Поймём ли, что нынешняя якобы «элита» становится возможной только на почве социальной глупости народных масс, избирающих себе во властители откровенно бездарных, бессовестных и бесперспективных мошенников?

Вернёмся, впрочем, в домонгольскую Русь… Если бы русские раннесредневековые «верхи» и русские вожди проявили тогда историческую дальновидность и государственную зрелость, общерусское объединение могло стать фактом уже в начале XIII века. И тогда даже мощный монгольский напор не смог бы разметать великие русские перспективы.

Ломоносов, отмечая, что в начале XIII века «киевское княжение весьма обессилело и другой престол основан был в Галиче», далее резюмировал: «Владетели (Роман Галицкий. – С.К.) писались самодержцами всея Руси, чем она, разделясь на северную и южную, пришла в слабость».

Роман действительно претендовал на всероссийскую власть и польский хронист Стрыйковский, расхваливая его, сообщал, что «он себя королём русским именовал». Тем временем подступали времена, когда разделившиеся Южная Русь и Северная Русь будут одинаково преданы монгольскому огню и мечу.

И эту давнюю историю не мешало бы помнить как Киеву, так и Москве – не столько в лице сидящих ныне на киевском и московском «столах», поскольку что с них взять, сколько в лице тех нынешних интеллектуальных и интеллигентских «верхов», которые проявляют сегодня не большую историческую ответственность и дальновидность, чем их далёкие предки.

Распри и развитие шли рука об руку, и распри мешали развитию. Вот сюжет из жизни Всеволода Большое Гнездо и его сыновей…

Старший сын Всеволода Константин Всеволодич в конце 90-х годов XII века – подростком, был назначен на княжение в Переяславль Русский (Южный), стоящий на реке Трубеж, левом притоке Днепра (ныне Переяслав-Хмельницкий на Киевщине). Затем отец отправил Константина на княжение в Новгород Великий, где он пробыл с 1205 по 1208 год, после чего отец дал ему во владение Ростов Великий с Ярославлем и Угличем… Константин занялся расширением первых двух городов и вёл там крупное строительство.

В это время Юрий Всеволодич – ещё один сын Всеволода, младше Константина на два года, находился при отце и зимой 1208/1209 года был послан вместе с Константином и младшим братом Ярославом к Торжку и Твери, проводя демонстрацию силы для устрашения Новгорода.

В 1205 году, Ярослав Всеволодич сел, после женитьбы в 15 лет, в Переяславле Русском, сменив Константина. Через год Ярослав был приглашён галичскими боярами на княжение в Галич, незадолго до этого лишившийся Романа Галицкого. Однако галичский стол перехватил сын новгород-северского князя Игоря Святославича (героя «Слова о полку Игореве»).

А вскоре великокняжеский киевский стол знял черниговский князь Всеволод Святославич Чермный и изгнал Ярослава: «Иди ис Переяславля к отцю своему в Суждаль, а Галича под моею братьею не ищи, аще (если. – С.К.) не пойдешь добром, то иду на тя ратью»…

Ярослав вернулся во Владимир к отцу, и тот в 1208 году дал ему Переяславль-Залесский, а через год послал княжить в Рязань. В 1209 году рязанцы восстали и хотели выдать Ярослава черниговским князьям. Всеволод Большое Гнездо предпринял карательную экспедицию, разорил и сжёг Рязань, Белгород-Рязанский, а людей вместе с рязанским епископом Арсением вывел в суздальскую землю.

В 1211 году между Всеволодом Большое Гнездо и Константином произошла ссора из-за земель, которые старший сын должен был наследовать после отца. Константин просил Ростов Великий и Владимир, но отец отказал и велел Константину прибыть во Владимир для «ряда», то есть – переговоров. Константин не явился, и тогда Всеволод Большое Гнездо объявил наследником второго по старшинству сына – Юрия.

В 1212 году Всеволод скончался и великим князем владимирским стал Юрий II (первым был Долгорукий), но Константин собрался на него походом. Юрий мирно предложил старшему брату сесть на великий стол во Владимире в обмен на стол для него в Ростове. Константин же намечал Ростов Великий для своего сына Василька и был готов отдать брату лишь Суздаль. В итоге Юрий соединился с Ярославом против Константина, но кровопролитная сеча на реке Ишня не дала перевеса ни одной стороне.

Тогда в распрю вмешался сидевший в Новгороде Мстислав Мстиславич Удатный (Удалой или Удачливый). Юрий и Ярослав угрожали Новгороду, и Мстислав выступил против них в союзе с псковскими, смоленскими князьями и сидевшим в Ростове Константином. В битве 1216 года на реке Липице у Юрьева-Польского верх взял Мстислав, и его союзник Константин занял великий владимирский стол.

После кончины Константина в 1218 году Юрий II вернул себе великое владимирское княжение и правил до 1236 года, совершив немало полезного и значительно расширив территорию Владимирского великого княжества. Так, в начале 20-х годов XIII века он основал в земле мордвы один из крупнейших в будущем русских городов – Нижний Новгород. И сегодня на высоком берегу Волги здесь стоит Печерский Вознесенский монастырь, заложенный великим князем владимирским Юрием II Всеволодичем.

Брат же его Ярослав – отец будущего Александра Невского, то княжил в Новгороде, то ссорился с новгородцам и его изгоняли, а потом вновь призывали…

Во всей этой княжеской «чересполосице» и «калейдоскопе» тщеславий легко запутаться – тут сам чёрт ногу сломит.

Но так было…

И мы должны об этом знать, и об этом помнить.

Из средневекового «парада» «суверенитетов» и княжеских тщеславий выросло и особое явление уже постмонгольской государственной жизни Московской Руси – местничество. Его определяют как «условное» распределение служб между лицами в зависимости от степени их родовитости, а также связанное с родовым статусом право отказаться от предлагаемого великим князем (позднее – царём) поста или должности. Если боярин считал, что ему «невместно» делать то или это, то принудить его к службе никто не мог.

Ещё бы – обойдённый чином «терпел поруху».

На «место» в государственной иерархии влияла древность рода, но со временем имели своё значение и заслуги предков; «отечество», унаследованное сыном от отца, и т. д., и это приводило к крайней запутанности системы местнических «разрядов». Вряд ли будет преувеличением сказать, что местничество как факт постмонгольской жизни Руси принесло ей добрую половину её внешних невзгод.

Истоки появления местничества – чисто русского государственного (собственно – антигосударственного) института, объясняют по-разному, в том числе – «семейными застольными обычаями»… Однако, весьма вероятно, что свою роль сыграл здесь и монгольский период жизни Руси, поскольку у монголов вопросы чинопочитания и подчинённости приобретали гипертрофированный характер.

Но, всё же, основы этого разрушительного для русского единства явления были заложены, надо полагать, ещё в домонгольский период.

В домонгольский период сложилось и такое явление русской жизни, как ушкуйничество. Оно процветало и до монголов, и при монголах, и позднее, и не упомянуть о нём в обзоре русской истории нельзя.

Ушкуйники – это русские речные пираты, а точнее – новгородские пираты. Новгород был и родиной ушкуйничества, и его питательной средой – ни в одной другой русской провинции ушкуйничество не достигало такого размаха, как в Новгороде. Уже к 1032 году относится поход ушкуйников на Югру, но летописи отмечали далеко не всё…

Возникновению ушкуйничества (слово происходило от названия судна – ушкуя) способствовала вся атмосфера Новгорода – торговая, богатая, «калейдоскопическая», мало сдерживаемая княжеской властью, зато наполненная борьбой боярско-купеческих партий с разных «концов» Новгорода.

Всё это и породило в Новгороде особую социальную группу, члены которой не приписывались ни к одной из городских общин, как того требовали новгородские установления для гражданской полноправности, а примыкали к той или иной партии, и в руках «сильных», богатых людей становились орудием смуты.

Власти стремились освободиться от постоянного присутствия вольницы в городе и указывали ей дело вне его – расширение пределов Новгородской земли. Второй побудительной причиной становились разбой и грабёж, но, естественно – тоже вне Новгорода. Оба момента были новгородским «верхам» выгодны и ими поощрялись.

Так походы и набеги ушкуйников стали элементом русской жизни на века. Новгородские бояре и купцы использовали ушкуйников – а их число всегда было немалым – как для захвата и колонизации новых земель, так и для организации торгово-разбойничьих экспедиций на Каме, Волге и т. д.

Ушкуйники – как и вообще любые пираты, представляли собой серьёзную военную силу, но, как и любые другие пираты, были силой, по сути, вненациональной, космополитической. Ушкуйники грабили волжских булгар, но так же они грабили и суда русских купцов, и русские города. В летописи отмечено, что в 1088 году камские булгары взяли Муром, и Татищев и Соловьёв считают, что это было сделано в отместку за разбои ушкуйников по Оке и Каме, вредившие булгарской торговле.

Ушкуйничество было явлением неоднозначным и разноликим. Скажем, в 1174 году дружина ушкуйников основала самостоятельную Вятскую землю, а это уже – некоторая оседлость, администрация, развитие городов.

В период становления ушкуйники оказались элементом борьбы в Новгороде различных политических противников, но затем приобрели и самостоятельное значение, а разбои ушкуйников нередко становились причиной неприятностей для Новгорода и претензий к нему со стороны других русских земель, особенно – Москвы.

Приход на Русь монголов и возникновение в Поволжье Золотой Орды не изменили преимущественно разбойничьего характера ушкуйничества и даже усилили в нём элемент чистого разбоя. Походы ушкуйников – они и на монгольскую столицу Сарай-Бату набеги совершали – подрывали экономические ресурсы Золотой Орды, но, в то же время, осложняли и развитие русской торговли по рекам Волжского бассейна.

Показательно, что активность ушкуйников усилилась с ослаблением Золотой Орды. Но она была обременительна и для Руси. В 1360 году ушкуйники во главе с боярином Анфалом Никитичем взяли город Жукотин на Каме и перебили там множество татар и армянских купцов. В результате князья Суздальский, Нижегородский и Костромской были вынуждены, по приказу хана, предпринять против ушкуйников репрессии и изловленных направлять в Орду. Имел неприятности из-за ушкуйников с монголами и московский великий князь Дмитрий Иванович Донской.

В 1363 году ушкуйники под начальством Александра Абакуновича и Степана Ляпы воевали Обь, в 1366 году побили татар под Нижним Новгородом, в 1369 году грабили по Каме, в1370 году – по Волге. Состав и число ушкуйников, как и масштабы их набегов, менялись в достаточно широких пределах – от тысячи до двух-трёх и более тысяч человек на когда десятке, а когда и на сотне ушкуев.

В 1371 году ушкуйники разграбили Ярославль и Кострому, в 1374 году – Вятку, Засурье, Ветлугу… А в 1375 году полторы тысячи ушкуйников под начальством некоего Прокопа разбили пятитысячную рать костромского воеводы Плещеева, захватили и вновь неделю грабили Кострому, а потом спустились вниз по Волге, взяли Нижний Новгород и пошли далее вниз, грабя всех подряд до Астрахани, где ушкуйную экспедицию перебили татары.

Как видим, активность ушкуйников приобретала всё более разбойный смысл по отношению к русским же городам. В то же время они досаждали и булгарам, и татарам. В 1379 году «Новгородци и Устюжане и прочие, к тому совокупишася, и идоша в насадах и рекою Вяткою на низ и взяша Жукотин и Казань, и паки въидоша на Волгу и пограбиша гостей всех, и так возвратишася во свояси со многою корыстью и богатством».

Английские пираты в Карибском море стали угрозой для Испании, а пиратские капитаны получали из Лондона адмиральские звания, но предводителей ушкуйников московские великие князья боярами не делали – не за что было. Впрочем, как видим, во главе ушкуйников становились порой «природные» новгородские бояре.

С усилением противостояния Новгорода с Москвой – о чём в своём месте будет много поводов поговорить, ушкуйники стали прямо антинациональной силой, питающей, в меру своих возможностей, новгородский сепаратизм. Окрепшая Москва, ликвидируя вольность Новгорода, ликвидировала заодно и новгородское ушкуйничество.

Художественная литературная традиция придаёт мировому пиратству ту или иную романтическую окраску, в том числе и потому, что пиратами становились головы, конечно, отчаянные, смелые, бесшабашные, не ценящие свою жизнь и в копейку. Но пираты и чужие жизни не ценили и в грош. Поэтому русским, а точнее – новгородским, ушкуйничеством особых оснований гордиться у нас нет. Ушкуйники не столько открывали новые земли и сопротивлялись монголам, сколько просто были элементом разрушения и разора.

Однако они были, и показательно, что они оказались в русской истории порождением именно новгородского строя жизни…

Феномен Новгорода стоит в русской истории отдельно и уникально, составляя в ней особую многовековую главу. Материальная, археологическая история Новгорода уходит в дорюриковы времена, а летописная начинается с Рюрика, зримо соединившего Новгород с Киевом.

Особое положение Новгороду в составе Киевской Руси обеспечили так называемые Ярославовы грамоты – грамоты Ярослава Мудрого. Когда после смерти великого киевского князя Владимира его сын Ярослав – будущий Мудрый, получил поддержку новгородского веча в борьбе против Святополка Окаянного, он даровал Новгороду особые льготы. В «Кратком Российском летописце» Ломоносов оценил этот факт очень верно: «Новгородцам пожаловал (Ярослав. – С.К.) вольные грамоты и тем к разделению России подал немалый повод».

Городское вече, то есть – народное собрание, как политический институт существовало на Руси давно, и корни его уходят в традиции совета племени. Вече было характерно для всех русских городов, однако в Новгороде оно имело исключительные права и служило инструментом избрания органов повседневного управления. На вече избирались посадник – глава магистрата Новгорода, и тысячкий – глава городского ополчения.

Впрочем, реально вече – по крайней мере в летописные времена, давало права не всей массе горожан, а лишь боярской верхушке, поэтому представлять себе «Господин Великий Новгород» как демократическую республику так же некорректно, как и считать киевскую, например, Верховную Раду образца 2015 года демократическим институтом, выражающим интересы населения Украины. Надо хорошо понимать, что Новгородская республика была боярской республикой, и новгородская верхушка имела большой опыт манипулирования простонародьем. К тому же, в Новгороде сидел и князь, который не мог не конфликтовать с вече уже потому, что вече хотело бы видеть в нём лишь «наёмного сторожа» безопасности города и Новгородской земли, а князь – как князь – претендовал и на административные права, на управление…

Просто ли совпадением, или особой приверженностью новгородских бояр к имени «Ярослав» объясняется тот факт, что на новгородском столе так густо сидели именно Ярославы – ещё до Ярослава Мудрого, тоже сидевшего в Новгороде. В более позднее время в Новгороде княжили Ярослав Изяславич (1148–1154 гг.), Ярослав Мстиславич (1176–1177 гг.), Ярослав Владимирович (1182–1184, 1187–1196, 1197–1199 гг.), Ярослав Всеволодич (1215–1216, 1223–1224, 1226–1228, 1230–1236 гг.). Перерывы в княжении объясняются порой отзывом князей вышестоящим великим князем владимирским, но чаще – склоками между новгородским князем и боярами.

Ниже приводится показательный и поучительный пример…

Ярослав Владимирович, третий сын великого князя киевского Владимира Мстиславича Мачешича от брака с двоюродной сестрой венгерского короля Гезы II, впервые попал на новгородский стол в 1182 году после того, как новгородцы послали к великому князю владимирскому Всеволоду Большое Гнездо с просьбой дать им князя, и Всеволод дал им своего свояка Ярослава Владимировича.

Однако уже в 1184 году Всеволод вывел Ярослава из Новгорода – как в наказание за то, что тот не смог дать отпор набегу литовцев, опустошивших псковские земли, так и по требованию новгородцев, заявивших, что Ярослав «творяше пакости волости новогородчкой».

А в 1187 году новгородцы вновь обратились к Всеволоду Большое Гнездо с просьбой дать им на княжение… Ярослава Владимировича. На этот раз он укрепился надолго, ходил с новгородцами морем в Швецию, где они разорили окрестности Стокгольма и взяли город Ситуна, откуда вывезли церковные серебряные врата, установив их в новгородском Софийском соборе. Тем не менее, в 1196 году князь и бояре рассорились, и последние послали к Всеволоду во Владимир посадника Мирошку Нездинича, тысяцкого Бориса Жирославича и сотского Никифора, прося заменить Ярослава Владимировича на одного из сыновей Всеволода.

Так в Новгороде появился ещё один свояк Всеволода – Ярополк Ярославич, младший сын черниговского князя Ярослава Всеволодича, но – всего на шесть месяцев, по истечении которых новгородцы Ярослава выгнали и «послаша опять лучших людей из Новагорода, и поя Ярослава, свояка Всеволожа, и пояша его со всею правдою и честью».

То есть, новгородцы торжественно пригласили на княжение князя, уже дважды ими изгнанного. И он «прииде вНовъгород и седе на своем столе, и объяся великою любовию с Новогородци, и бысть все добро тогда в Новегороде».

Впрочем, длились эти «любовь и добро» всего до 1199 года, когда новгородское посольство к Всеволоду Большое Гнездо опять просило у него на княжение сына. Всеволод дал Новгороду в князья… трёхлетнего (!) Святослава, которого с 1207 года сменил старший брат Святослава Константин Всеволодич. Ярослав же Владимирович ушёл в Южную Русь.

Таковой была общерусская и новгородская реальность. Не стоит её стыдиться – ведь изжили мы всё это, хотя и не сразу и с большими испытаниями. Однако не стоит всё, выше рассказанное, и забывать – поскольку сейчас нечто подобное вернулось, и его надо изживать опять.

На руководящие посты новгородское вече всегда избирало бояр, при этом в борьбе за посадничество участвовало до 1207 года три боярские группировки, представляющие три городских «конца» – Неревский, Людинский и Прусский… В 1207 году борьба группировок привела к полному разгрому людинского боярства, что в миниатюре – в пределах одного города-республики, напоминало княжеские усобицы в пределах всей Русской земли. При этом новгородские бояре, как и удельные князья, были традиционно склонны к сепаратизму, и у этой тенденции были очевидные материальные предпосылки.

На настроения основной массы новгородцев влияли те же, вполне определённые, соображения – экономические. Новгород был городом торговым и тяготел, говоря языком современным, к некоему космополитизму. Новгородцы и ощущали себя русскими, и, в то же время, не очень стремились к политическому единению с остальными русскими землями.

Само возникновение Новгорода было, судя по всему, связано именно с его очень выгодным положением на торговом пути «из варяг в греки», двумя главными опорными и торговыми центрами которого были Новгород на Севере и Киев на Юге. Однако с началом крестовых походов более удобным оказался уже не русский, а европейский путь «из варяг в греки» по Рейну и далее к Средиземному морю. Киев из мировой торговли как важнейший пункт постепенно исключался, зато Новгород как стоял на торговом пути «из варяг» в Русь, так и остался стоять на нём, и академик Покровский верно подметил, что Новгород оказался единственным из русских торговых городов, для которого передвижка мировых торговых путей была более полезна, чем вредна.

Союз рейнских городов стал зародышем Ганзы – торгового союза вначале немецких, а затем и ряда других европейских городов. О Ганзе будет сказано подробнее позже, возвращаясь же к Новгороду, отмечу, что стремление к «самости» проявлялось и в том, что Новгород претендовал на самостоятельность и отдельность также в церковных делах. К 1156 году относится первое избрание архиепископа в Новгороде…

А к 1190-м годам относятся первые торговые договоры Новгорода с немецкими ганзейскими городами. Для дальнейшего становится характерным, впрочем, не только сотрудничество, но и соперничество между немецкой Европой и Русью – как за контроль над торговыми путями, так и непосредственно за обладание Севером. В северо-западной Прибалтике, по Ладожскому, Чудскому и Онежскому озёрам, по рекам Великая, Нарова, Нева, по озеру Ильмень жили и укреплялись русские славяне. Там долгое время не было ни одного немецкого или шведского поселения или крепости, зато в этой зоне находились русские города и крепости Корела-Кексгольм, Ладога, Ям, Копорье, позднее – Иван-город и Орешек… Но в 1202 году был основан Орден меченосцев, и в период до 1224 года он захватил земли ливов, эстов, земгалов и других народностей в Прибалтике.

Русский город Юрьев, заложенный в земле эстов Ярославом Мудрым, христианское имя которого было «Юрий», впервые упоминается в русских летописях под 1030 годом. В 1215 году он был захвачен меченосцами, в 1223 году освобождён местным населением (эстами) и русским отрядом из Новгорода, а в 1224 году опять захвачен меченосцами.

Противостояние немецко-скандинавской угрозе оказывалось актуальной задачей Новгородской земли на очень протяжённое время. Объективно эта задача имела, конечно, общерусское значение, однако на Руси усиливались тогда не интеграционные, а дезинтеграционные процессы, что доказывает и пример «господина Великого Новгорода».

А на фоне всей этой княжеской, великокняжеской и посаднической суеты зрела смертельная «монгольская» угроза, которая к концу 30-х годов XIII века по-своему распорядится судьбой и Северной, и Северо-Восточной, и Южной Руси…

Исторически показательными и представительными в свете «монгольского» фактора окажутся и судьбы Юрия и Ярослава Всеволодичей – двух старших сыновей Всеволода Большое Гнездо.

Монгольская (от самоназвания «мэн-гу», «мэн-ва», «мэн-гу-ли») «кочевая» империя прошла вполне естественный для неё путь развития… Она не могла в какой-то момент не возникнуть, и не могла с какого-то момента не погибнуть, а точнее – раствориться в цивилизованном окружении покорённых «городских» народов.

В VI веке в степях Центральной Азии возникло первое государственное объединение кочевников – Тюркский каганат с территорией от Каспийского моря до Великой Китайской стены. К слову, это лишний раз доказывает, что коль уж к тому времени начали объединяться даже кочевники, то первые государственные объединения у оседлых русских славян не могли не возникнуть на века раньше.

Тюркский каганат представлял собой не централизованное государство, а объединение самостоятельных племён, основным занятием которых было кочевое скотоводство – у степных племён, и охота и рыболовство – у «лесных», живших по берегам рек. При этом кочевые тюрки постоянно вели набеговые войны, захватывая рабов и подчиняя себе земледельческие народы, оставаясь кочевниками. Ставка каганов находилась на реке Орхон.

Тюрки имели торговые связи с Византией, Китаем, Ираном, но в VII веке были разгромлены окрепшими китайцами, а в VIII веке власть в восточной части Средней Азии – на территории современной Монголии, перешла к уйгурам, которые были разгромлены в середине IX века енисейскими кыргызами.

В X веке господство перешло к киданям, пришедшим из Южной Маньчжурии, однако и их государство Ляо в свою очередь пало в начале XII века под ударами чжурчженей и китайцев.

И вот тут пришла эра Темучина…

Вряд ли когда-либо ещё и где-либо ещё теория героев, творящих историю, нашла такое законченное практическое выражение в лице Темучина – старшего из семерых сыновей Есугея, вождя небольшого монгольского племени в истоках Амура. Называются разные годы рождения будущей грозы народов, но в любом случае Темучин стал выдвигаться в достаточно зрелом возрасте – лет под сорок.

С одной стороны, о нём нельзя говорить иначе, как о гениальном организаторе, но, с другой стороны, он был гениален лишь в одной сфере – в деле создания всесокрушающего и всеразрушающего завоевательного войска. Материал для этого имелся идеальный в виде традиционно подвижных и воинственных монгольских кочевых масс – социально неразвитых, невежественных, неприхотливых.

Монгольская племенная «верхушка» имела за плечами опыт не одного века почти постоянных боевых действий – как побед, так и поражений, и поэтому монгольские приёмы ведения боя, вооружение и снаряжение войск и т. д. вобрали в себя военные достижения многих народов, цивилизационно более развитых, чем сами монголы.

Оседлые народы решали традиционный комплекс общих цивилизационных задач, а у кочевых монголов таких задач вообще не было, и всю социальную энергию они тратили на одно – войну, грабёж и умение убивать.

Неизбежное должно было произойти, и как только в среде монгольской племенной знати, нойонов, появился незаурядный – умный, решительный, волевой, думающий и жестокий – человек, судьба монголов и мира была решена: миру предстояло пережить катаклизм.

Военное искусство монголов, и так уже высокое, Темучин довёл до степени возможного тогда совершенства, особенно – в части тактики ведения боя и управления им. Впервые в военном деле он создал и тыловые интендантские службы. Изучение наследия Темучина не будет пустой тратой времени даже для современного вдумчивого военачальника, да и вообще управленца.

В 1206 году в долине реки Онон на всемонгольском курултае – съезде нойонов, Темучин был торжественно провозглашён всемонгольским ханом и получил имя Чингисхана – «Великого хана».

Более рокового имени в XIII веке в мире не было.

Чингисхан начал с покорения уйгуров, продолжил Китаем, предав в 1215 году огню Пекин… Его войска прошли по Средней Азии, Персии, Закавказью, и к 1223 году вышли на русские рубежи.

Монгольскими войсками, впервые угрожавшими Руси, командовали тумены (темники) Джабэ и Субедэ (Субудай). Туменом в войсках Чингисхана называлось войсковое соединение в 10 000 всадников (число по-монгольски именовалось «тьма», отсюда и «темник»), итого в распоряжении Джабэ и Субедэ было не более 20 000 человек, а скорее – после всех военных перипетий – даже меньше. Всего же Чингисхан имел 11 туменов, разбитых на отряды по тысяче всадников.

После того, как Джабэ и Субедэ разгромили на Северном Кавказе аланов и половцев, половецкий хан Котян обратился за помощью к русским князьям. В 1205 году Котян после гибели Романа Галицкого пытался захватить Галицкую землю, но потерпел неудачу. Теперь же он направился в Галич к своему… зятю – Мстиславу Мстиславовичу Удатному, женатому на дочери Котяна Марии. Мстислав проникся бедами тестя и стал собирать войско для отпора монголам.

В апреле 1223 года (по Лаврентьевской летописи) или 1224 года (по Ипатьевской летописи) объединённое русско-половецкое войско вышло в поход и в конце мая подошло к реке Калке (ныне Кальчик), притоку реки Кальмиус, впадающей в Азовское море, где 31 мая началась трёхдневная битва.

Первые боевые столкновения произошли ещё раньше – на берегах Днепра, где передовой отряд Мстислава Удатного разбил авангард темников. Перед этим князья, по летописным свидетельствам, умертвили присланных монголами послов. Карамзин придаёт этому факту – скорее всего, с учётом характера Мстислава, имевшему место – роковое значение. Однако вряд ли здесь что-либо решали те или иные настроения, поскольку монголы рано или поздно пошли бы на Русь уже потому, что зрели их планы похода в Европу.

В начавшейся вскоре битве на Калке координация действий князей была слабой, тем не менее, сражение шло с переменным успехом. Мстислав Удатный и Котян бежали с поля боя ещё до основных событий, разбив после переправы лодки, чем поставили своих же дружинников в тяжёлое положение.

Котян, к слову, находился потом то в гостях у Мстислава, то был в союзе с киевским князем Владимиром Рюриковичем, а в 1239 году, разбитый монголами в астраханских степях, бежал с половцами в Венгрию к королю Бэле IV. Тот принял беглецов в своё подданство и выделил земли для поселения. Монголы же, дойдя до Венгрии в 1241 году и опустошая страну, поставили в общий счёт венгерскому королю и это гостеприимство. Бэле пришлось бежать в австрийскую Адриатику. Когда монголы в 1242 году ушли, Бэла IV вернулся и занялся восстановлением королевства, чему степняки уже не мешали, довольствуясь русским «полоном».

Что же касается окончания битвы на Калке, то в конце концов монголы пошли на хитрость, предложив русскому киевскому войску мир. Но как только русские вышли из укреплённого лагеря, на них тут же напали и почти всех перебили.

Затем победители устроили пир на дощатом настиле, уложенном на тела пленённых русских князей, и задавили их. Среди задавленных был и великий киевский князь Мстислав Романович Старый.

Для князей Владимиро-Суздальской земли Юрия II и Ярослава Всеволодичей битва на Калке сигналом тревоги не стала… Впрочем, в реальном масштабе времени она могла показаться достаточно рядовым событием, хотя имя Чингисхана не могло быть неизвестно суздальским князьям, как и его мрачная слава.

Так или иначе, Чингисхан умер в 1227 году, незадолго до смерти разделив свою империю между сыновьями Джучи, Джагатаем, Угедэем и Толуем (Толи)… Верховным ханом был провозглашён Угедэй, и в его правление сын Джучи – Бату-хан, в 1237 году начал массированный поход на Русь.

Бату получил улус после смерти отца в 1226 году – по некоторым данным Джучи был тайно отравлен по приказу Чингисхана, заподозрившего сына в желании отделиться. Основания думать так есть, поскольку именно Джучи замышлял поход на Запад – в пределы Руси и дальше.

В 1235 году, когда эти планы были одобрены на курултае, их реализацию принял на себя Бату, уже на следующий год проявившись в Среднем Поволжье и разорив земли волжских булгар.

С 1237 ПО 1241 ГОД нашествие Батыя испытала Русь. И всё на Руси изменилось в одно историческое мгновение… Тогда было написано «Слово о погибели Русской земли», где говорилось (в переводе со старорусского):

«О, светло светлая и прекрасно украшенная земля Русская! Многими красотами прославлена ты: озёрами многими славишься, реками и источниками местночтимыми, горами, крутыми холмами, высокими дубравами, чистыми полями, дивными зверями, разнообразными птицами, бесчисленными городами великими, селениями славными, садами монастырскими, храмами божьими и князьями грозными, боярами честными, вельможами многими. Всем ты преисполнена, Земля Русская…

…И в те дни… обрушилась беда на христиан…».

Такое описание процветающей Руси – при всей возвышенности стиля, было, тем не менее, вполне реалистическим… Конечно, жизнь на Руси была далеко не всегда радужной – скажем, моровая язва или пожары опустошали, бывало, городá не менее жестоко и массово, чем вражеский набег. В 1231 году в Новгороде в считанные часы богатый его район – Славянский конец, обратился в пепел… Летопись зафиксировала: «Новгород уже кончался», если бы не был вовремя подвезён хлеб из-за моря и с юга, что ликвидировало угрозу голода.

И, всё же, картина развитой и развивающейся домонгольской Руси была не публицистическим преувеличением, а констатацией цивилизационного факта.

Карамзин приводит текст торгового договора, который в 1228 году – за десять лет до нашествия Батыя, заключил смоленский князь Мстислав Давыдович между «Смоленской областью» с одной стороны и «Ригою, Готским берегом (Готландиею) и всеми немцами, ходящими по Восточному морю», с другой стороны. Один этот договор много говорит нам об уровне развития и процветания русских земель в ту пору.

Теперь же процветание в одночасье сменилось запустением, историческая «бифуркация» XIII века оказалась для России трагической…

Одной из причин были княжеские распри, раздробившие ранее единое государство.

Однако наиболее значащей причиной «погибели Земли Русской» стало беспрецедентное внешнее насилие. Иная трактовка событий не просто непатриотична, она антиисторична.

Каким был внутрироссийский идейный настрой накануне нашествия монголов? Исследователь духовной жизни «Древней» Руси Вадим Долгов пишет:

«Как известно, в XII веке русские земли не составляли единого монолитного государства. В то же время они не были абсолютно независимыми и невзаимосвязанными политическими образованиями. Поэтому и развитие идей… носило двойственный характер. В общественном сознании существовали две противоречащие друг другу тенденции.

Одна из них является… отражением сепаратистских устремлений русских земель, стремящихся к самостоятельности. Постоянные межгородские столкновения, ссоры князей… предполагали осознание каждой волостью своей “самости”…

В то же время в древнерусской литературе активно пропагандировалась идея единения русских земель. Будучи оформлена через понятие братской/божественной любви, она вошла в арсенал самых актуальных идеологических конструкций Древней Руси. Следы её мы находим в “Повести временных лет”, в “Поучении” Владимира Мономаха, в “Слове о князьях”. Ею проникнуты “Сказание о Борисе и Глебе”. Выражение “Русская земля” достаточно часто встречается на страницах произведений древнерусской литературы…».

Всё это в достаточной мере верно – хотя в XII веке, после Любеча, и началось дробление, оно ещё не привело к окончательному обособлению. Но здесь требуется уточнение: две противоречащие друг другу тенденции, то есть – идеи центробежного сепаратизма и идеи центростремительного единения, существовали не только в общественном сознании и в произведениях древнерусской литературы, но и в общественной реальности.

«Сказание о Борисе и Глебе» и более позднее, но тоже домонгольское «Слово о князьях» оказываются страстным осуждением княжеской розни и призывом к единству. В «Слове о князьях» прямо сказано (в переводе со старорусского): «Вы уже и слова единого от брата стерпеть не можете и за малую вражду смертоносную воздвигаете, помощь принимаете от поганых против своих братьев… Познайте, князья, своё могущество и свою честь!..».

Такой призыв был велением эпохи. А раз в реальном масштабе времени такие идеи высказывались, они при определённом состоянии общества могли реализоваться. Если даже эти идеи овладели тогда меньшинством, а не большинством, то не вина меньшинства, а большинства, что за осознанием не последовало действие.

Да и так ли уж только меньшинство осознало тогда необходимость прекращения распрей? Имеются весомые основания предполагать, что «Слово о князьях», как и «Слово о Полку Игореве», и другие упомянутые и неупомянутые Вадимом Долговым произведения – лишь небольшая часть того, что писалось «по теме» в реальном масштабе исторического времени, то есть – в XII веке и в начале XIII века. Бóльшая же часть оказалась утраченной по вполне определённой причине… У поэта Николая Доризо есть поэма о «русском Гомере», который создал труд, равный «Илиаде» и «Одиссее». Однако от этого труда не осталось и строчки, «потому что берёста отлично горит, даже если она – гениальное слово». Как это исторически точно сказано! Русские до-монгольские публицисты писали, конечно, свои произведения не на берёсте, однако пергамент в огне пожаров сгорает так же бесследно, как и берёста.

Это ведь надо тоже помнить и понимать!

Так что, на самом деле, за единую Русь могло быть уже тогда и большинство, а предпосылкой к катастрофе стала позиция правящего меньшинства – удельных князей. Однако даже эта позиция стала лишь предпосылкой, сама по себе такая позиция без внешнего фактора катастрофу не программировала.

Вадим Долгов прав, заявляя, что в XII веке русские земли не составляли монолитного государства. Но ведь тогда и французские, например, земли, не составляли монолитного государства. Тем не менее, их развитие от феодальной раздробленности ко всё более централизованному государству со столицей в Париже проходило более-менее непрерывно и насильственно никогда не прерывалось. А на Руси тенденция к централизации была подавлена, в конечном счёте, не сепаратизмом, а чужеземным сапогом. (Другое дело, что именно сепаратизм проложил этому сапогу путь в Русскую землю).

Я уже писал, а сейчас повторю: если бы ту же Владимиро-Суздальскую землю времён, ну, скажем, Всеволода Большое Гнездо переместить на Английский Остров, отстоящий от Золотой Орды на тысячи километров, а просвещённую и могучую в будущем Британию тех лет – на место Владимиро-Суздальского великого княжества, под бок к Золотой Орде, то ещё неизвестно, что в новые времена называли бы родиной демократии – Владимир-на-Темзе, или Лондон-на-Клязьме!

Академик Покровский считал, что «вопрос, какое из двух прав, городское или деревенское возьмёт верх в дальнейшем развитии, был роковым для всей судьбы древнерусских “республик”…».

Не так это, конечно!

Не прав академик Покровский! При нестеснённом, при естественном развитии русской истории в ней не оказывалось такой исторической дилеммы, ибо в реальной жизни реальной Руси того времени вполне успешно развивались обе линии – и «городская», и «деревенская», при развитии обоих видов производительных сил, при развитии культуры и образованности широких городских слоёв… Да и русское село развивалось, не очень склонное быть лишь объектом эксплуатации.

Само это успешное развитие в немалой мере поощряло настроения «самости» – мол, «нам не страшен Серый Волк»… И даже по тем временам исторической и гражданской незрелости русского общества подобные настроения вполне уместно поставить нашим далёким предкам в вину – можно было быть и поумнее, хотя…

Хотя, нам ли, раздробившим и разорившим современное Русское государство, упрекать их?

Тем более, что они, наши пращуры, уже тогда проникались также идеями единой государственности. Это ведь – не только литературный, но и исторический факт!

Да, к началу XIII века тенденция к единому Русскому государству от Карпат до Волги не стала главенствующей, однако она могла стать такой уже к концу того же XIII века, если бы не сгорела в том же огне, в котором сгорели гениальные поэмы «русских Гомеров»…

Монголы прошли по Руси как степной пожар, выжигающий всё дотла – мы это вскоре увидим.

И теперь Руси надо было жить в новой исторической реальности – ужасной, как всякая реальность, если её определяют не разум и созидание, а слепая жестокая сила и разрушение.

В дополнение ко всему, Русь – ещё ранее – лишилась и потенциальной поддержки единоверной Византии. В 1204 году крестоносцы, переориентированные французскими феодалами и венецианскими купцами с похода на мусульманский Восток на поход на слабеющую Византийскую империю, захватили и разграбили Константинополь. На развалинах православной Византии образовалась Латинская империя во главе с Балдуином Фландрским. Изгнанного византийского императора Алексея III Ангела приютил князь Роман Мстиславич Галицкий.

Крестоносцы намеревались захватить весь Балканский полуостров, но были разбиты болгарским царём Калояном в битве при Адрианополе. Тем не менее, лишь во второй половине XIII века удалось воссоздать единое Византийское государство. На Руси к тому времени прочно укрепилось верховенство монгольских ханов.

Глава 4. XIII–XIV века: жить на коленях, чтобы встать во весь рост

С нелёгкой руки сына Ахматовой – Льва Гумилёва, и ему подобных, получила хождение безответственная «теория» о некоем якобы положительном значении для Руси прихода на неё монголов.

Что ж, просто перечислю основные «заслуги» степных «культуртрегеров» («носителей культуры») в сохранении и развитии ранней русской цивилизации за первые четыре года нашествие Батыя с 1237 по 1241 годы.

Вначале, в 1238 году, – взятие и разрушение Рязани, Коломны, Москвы, Владимира, Ростова, Суздаля, Ярославля, Костромы, Углича, Галича Мерьского (Костромского), Дмитрова, Твери, Переяславля-Залесского, Юрьева-Польскóго, Торжка и других городов в Северо-Восточной Руси.

Затем в 1239, 1240 и 1241 году – разорение Южной Руси, в том числе: Переяславля Русского, Чернигова, Киева, Кременца, Каменца, Владимира-Волынского и Галича…

Для того, чтобы понять, что из себя представляла тогда Черниговская, например, земля – территория Руси, расположенная по реке Десне, её притокам, по верховьям Оки и граничившая со Смоленщиной, Рязанщиной, Муромом, достаточно дать упоминаемый в летописях список черниговских городов в XII веке. Его приводит в своей замечательной книге «Память» замечательный советский писатель и историк Владимир Чивилихин, а проверить этот перечень можно, изучив карту Черниговской земли на странице 162-й тома 47-го 2-го издания БСЭ.

Вот этот список: Бахмач, Беловежа, Березый, Блове (Обловь), Блестовит, Болдыж, Вырь, Вщиж, Всеволож, Вьяхань, Воробейна, Воротынеск, Гомий, Гуричев, Глухов, Дедославль, Дебрянск, Домагощ, Зартый, Курск, Карачев, Козельск, Колтеск, Кром, Любеч, Листвен, Лобыньск, Лопасна, Моривейск, Мценск, Новгород-Северский, Ольгов, Оргощ, Ормина, Путивль, Сновск, Стародуб, Севсько, Синин Мост, Свирельск, Трубецк, Ростиславль, Рыльск, Радощ, Ропеск, Росуса, Уненеж, Хоробор, Чернигов, Чичерск.

Пятьдесят городов в одной лишь Черниговской земле – правда, особо богатой и населённой, но бывшей лишь частью всей Русской земли, и вообще-то не бедной городами и достатком… Какие-то смогли отстроиться и дожили до наших дней, но многие так и остались лишь строкой в старорусской летописи.

Можно ли было защитить их, уберечь от разрушения?

Да – если бы напор монгольского нашествия Русь встретила единой, мобильной в военном отношении и готовой отстоять свою суверенность и право на развитие.

Возьмём ведущее ко времени нашествия Батыя Владимиро-Суздальское великое княжество. Оно было оставлено Всеволодом Большое Гнездо преемникам на подъёме, на пути дальнейшего уверенного развития и возвышения. В своей внутренней политике по обустройству Русских земель владимирские князья Юрий и Ярослав Всеволодичи – дети и преемники Всеволода Большое Гнездо, внуки Владимира Мономаха и праправнуки Ярослава Мудрого, были в целом на высоте исторических задач.

Однако с важнейшей, традиционной для русских, внешней задачей – задачей организации отпора внешним врагам, они не справились. Да они себе такую задачу – применительно к монгольской угрозе – и не ставили.

По тем временам понятие «внешний враг» было, конечно, размытым… Бытовало понятие «поганые», но оно отражало народные оценки тех же половцев, а для князей знать этих «поганых» нередко была родственниками.

Понятия «внутренний враг» тогда тоже не было, хотя русские князья и «верхи» русского общества нередко и были этими самыми внутренними врагами. Можно страницы заполнять описанием того, как полоцкие дружины разоряли Псков и Новгород, в то время как киевские дружины разоряли Минск, и т. д.

Если вдуматься, то остаётся лишь удивляться, как вообще тогда имела хождение – и достаточно широкое хождение, идея единой Руси.

А она ведь была и жила!

Итальянцы, французы, англичане веками не могли договориться и объединиться на клочках – по русским меркам – земли. А на Руси на огромных пространствах от Карпат до Белого моря возникали уже в раннем средневековье устремления к государственной общности.

И при всём при том русские люди полонили русских людей, жгли русские города…

Однако нельзя переносить наше понимание жизни, и допустимого и недопустимого в ней, на то время. Ведь даже сегодня Соединённые Штаты Америки, затратив не более десятка миллиардов долларов, сумели создать в населении Украины слой численностью не в один десяток тысяч человек, говорящих на русском языке, но готовых разорить русский Псков так же, как это проделывали наши далёкие предки.

Что двигало давным-давно ушедшими?

Что двигает ныне живущими и бесчинствующими?

Увы, социальная слепота или налитые глупой кровью глаза – черта не только русского общества. Разве что-либо достойное человека двигало, например, знатными горожанами – потомками создателей римской цивилизации, когда эти горожане выстраивали в средневековых итальянских городах высокие башни-донжоны? Донжоны служили и наблюдательными пунктами, и убежищем во время смут. В небольшом городе Сан-Джиминьяно в Северной Италии их и сегодня насчитывается 13, а когда-то было более 70…

Высота донжона определялась степенью богатства и знатности хозяина, причём эти памятники человеческой глупости, алчности и розни нередко стоят на расстоянии чуть ли не вытянутой руки друг от друга…

Зачем?

Во имя чего?

И во имя чего совершаем преступные глупости мы?

Пока мы их совершаем, нам надо не столько судить прошлое, сколько критически оценивать своё настоящее и возможное будущее… Но при этом нам надо помнить и о прошлых трагических ошибках предков. Они были обязаны подготовиться к накату монгольской «волны» из глубин Азии заранее и сообща.

А вот же – не подготовились.

Как в капле воды судьба тогдашней России отразилась в судьбах двух сыновей Всеволода Большое Гнездо, двух великих владимирских князей: последнего до-монгольского князя Юрия II Всеволодича и первого «монгольского» – Ярослава II Всеволодича. И для одного, и для другого, и для всей Руси рубеж 1238 года оказался роковым…

Монголы Бату-хана – Батыя, пришли на Русь зимой 1237/38 годов, и их первой жертвой стало Рязанское княжество. Великий рязанский князь Юрий Игоревич обратился к великому князю владимирскому Юрию Всеволодичу (Карамзин называет его Георгием) с просьбой помочь лично или войском. Юрий отказал. Карамзин, сообщая, что «великий князь, надменный своим могуществом, хотел один управиться с татарами…», заключает: «Провидение, готовое наказать людей, ослепляет их разум». Что ж, с такой оценкой трудно спорить – в части того, что нежелание поступать разумно всегда чревато наказанием.

Племянник Юрия Игоревича Ингварь Ингваревич поехал за помощью в Чернигов, но черниговцы и киевляне ответили, что помнят, как рязанцы отказали им в совместном походе против монголов к Калке в 1223 году. На Русь надвигалась чёрная туча, однако это не было осознано ни во Владимире, ни в Чернигове, ни в Киеве, не говоря уже о Галиче и Новгороде.

Юрий Рязанский послал навстречу нашествию сына Фёдора с посольством, однако Бату умертвил Фёдора и послов. Разорив предварительно до основания Переяславль-Рязанский, Белгород и Пронск, монголы 16 декабря 1237 года подошли к Рязани. Взяв после пятидневного штурма Рязань, где было истреблено всё население вместе с князем Юрием и его семьёй, разорив далее Коломну, агрессоры двинулись к Москве. Вскоре была сожжена и Москва, где монголы пленили московского князя Владимира Юрьевича – сына Юрия II Всеволодича.

Монгольское войско вполне владело технологией взятия крепостей, имея и стенобитные орудия, и осадные лестницы. К тому же защитники русских городов вынуждены были сутками отбиваться без отдыха, а монголы меняли смены осаждающих. Характерным для монголов был и следующий приём. Они вели за собой огромные массы пленников, каждый из которых нёс связку хвороста. Отставших убивали, а уцелевших монголы, дойдя до крепостей, заставляли забрасывать крепостной ров хворостом и начинали штурм.

Разорение Рязанской земли отражено в летописях – это общеизвестно. Менее известно его преломление в былине-легенде об Авдотье Рязаночке. Один из наиболее полных вариантов «Авдотьи Рязаночки» известный собиратель русского фольклора А.Ф. Гильфердинг записал в августе 1871 года в Онежском крае на Кенозере от 65-летнего крестьянина Ивана Михайловича Лядкова. С момента трагедии прошло более шестисот лет, и в легенде наслоился ряд последующих событий, но картина разорения «Казани-города» относится, конечно, не к Казани, а к Рязани, которую «король Бахмет турецкий» «разорил напусто», «князей-бояр всех вырубил, да и княгинь-боярыней – тех живых в полон побрал», а народу «полонил многие тысячи» и «повёл-де в свою землю турецкую»…

Лишь после трагедии Рязанской земли Юрий Владимирский стал собирать войско в лагерь на реке Сить, впадающей в Мологу, ожидая полки братьев Ярослава и Святослава, а также тверского воеводы Жирослава… Бату же прошёл к Владимиру и осадил его.

Под стены отцовской столицы привели и 20-летнего измождённого Владимира, которого 2 февраля 1238 года показали осаждённым владимирцам за пять дней до взятия города.

7 февраля город Владимир был взят, князь Владимир умерщвлён, семья Юрия перебита вместе с владимирским епископом Митрофаном.

А вскоре в ожесточённой битве при Сити с батыевым темником Бурундаем погиб и Юрий – 4 марта 1238 года. Как сообщает летопись, пришедший из Белоозера епископ Кирилл отыскал обезглавленное тело князя и привёз его в Ростов.

В битве на Сити монголами был взят в плен 30-летний князь ростовский Василько Константинович, племянник Юрия… Ему предложили перейти под знамёна Бату, однако Василько – по всем свидетельствам натура благородная, князь, всеми любимый, с негодованием отказался и был убит и брошен в Шеренском лесу у реки Шерны.

Тело Василька тоже отыскали и доставили в Ростов. Его заключили в одну раку с телом Юрия-Георгия, куда положили и отысканную после голову Юрия.

Батый-Бату же от Владимира двинулся на северо-запад… Однако, разорив Торжок и не доходя примерно ста вёрст до Новгорода, он повернул на юг, продолжая разорять Северо-Восточную Русь. По сей день гадают о причинах того, почему монголы не пошли на богатый Новгород, но, скорее всего, Бату заранее проложил свой маршрут через Русь в Европу, а сильное уклонение на Север в свете таких планов было бы тупиковым. Разведка у Чингисхана и его преемников была, вне сомнений, эффективной – при их-то богатствах и злом уме! так что о «чудесах» Южной Руси и Европы ханы должны были быть наслышаны, и соблазняться Новгородом означало мелочиться.

Бату не мелочился, и с 1239 года принялся за Русь Южную. В 1240 году после ожесточённого штурма он взял и разграбил богатый Киев, а в 1241 году через Каменец и Владимир-Волынский вышел на Венгерскую равнину. Венгерский король Бэла IV бежал на один из островов в Адриатическом море.

Бату дошёл до Далмации и после этого повернул обратно. Среди «историков», которые видят в луже не звёзды, а грязную воду, бытует версия, что единственной причиной стала весть о смерти великого хана Угедэя и необходимость участия Бату в избрании нового хана. Однако если здравомыслящий человек поставит себя на место Бату, в чьём здравом смысле сомневаться нет никаких оснований, то станет ясно, что отказ Бату от дальнейшего продвижения на Запад объясняется как истощением сил, так и естественной тревогой о тыле, в котором остался народ, способный на любые неожиданности, а именно – народ русский.

Много позже Пушкин написал: «России определено было высокое предназначение… Её необозримые равнины поглотили силу монголов и остановили их нашествие на самом краю Европы; варвары не осмелились оставить у себя в тылу порабощённую Русь и возвратились на степи своего востока. Образующееся просвещение было спасено растерзанной и издыхающей Россией»…

И разве это не так?

Бату повернул назад и на нижней Волге близ современной Астрахани основал Сарай-Бату – столицу своего государства, получившего название «Золотая Орда»… Он увёл с русских земель войска, однако стратегический контроль над ними сохранил. При этом надо понимать, что стратегический контроль над огромными территориями, осуществляемый с расстояния в добрых полторы тысячи километров, означал нечто иное, чем через века. Фактически, контроль Бату выражался в том, что сохранялась угроза его нового похода. Эта угроза и определяла отныне рациональную линию поведения умных русских князей на обозримый исторический период.

Ярослав Всеволодович относился к умным… Ещё до нашествия Батыя – в 1236 году он попытался сесть на великий киевский стол, но не удержался. Теперь, в 1238 году, после гибели Юрия, он сел на владимирском великом столе и начал обустраиваться на пожарище Владимира. Летопись сообщает об этом так: «…и обнови землю Суждальскую и церкви очистив от трупия мертвых и кости их сохранив и пришелци утешив и люди многи събра (собрав. – С.К.)…».

Верно о Ярославе II Всеволодовиче написал Карамзин: «Ярослав приехал господствовать над развалинами и трупами. В таких обстоятельствах государь чувствительный мог бы возненавидеть власть; но сей князь хотел славиться деятельностию ума и твёрдостию души, а не мягкосердечием. Он смотрел на повсеместное опустошение не для того, чтобы проливать слёзы, но чтобы лучшими и скорейшими средствами загладить следы оного. Надлежало собрать людей…, воздвигнуть города и сёла из пепла – одним словом совершенно обновить государство…».

Юрий погиб, а Ярославу выпадала невесёлая участь начинать всё заново – на пепелище.

Этим же пришлось заняться в Рязани новому великому князю рязанскому Игнварю Ингваревичу. Во время взятия Рязани Ингварь был в Чернигове, прося о помощи. Вернувшись в сожженную Рязань, он тоже занялся погребением убитых и восстановлением столицы княжества.

Казалось бы, это было русским людям не впервой, однако постепенно стали осознаваться масштабы случившегося. Ни один из погромов русскими русских же не имел катастрофических последствий – княжества и после разорения жили, развивались, потому что погромы были локальными, не уничтожающими существующего как явления жизни. Теперь же жизнь замерла и лишь теплилась.

Она лишь теплилась, несмотря на то, что тот же Ярослав в то время, как Бату продвигался по Руси, ходил походом на своего недруга Михаила Всеволодича к Каменцу, воевал с досаждавшими Руси литовцами и занял Смоленск. Однако в жизнь русских князей, и Ярослава Всеволодича – тоже, входило новое понятие: ханский ярлык – грамота, утверждавшая князей на их столах.

В 1239 году Ярослав перенёс останки брата Юрия из Ростова во Владимир и похоронил их в Успенском соборе. В 1243 году ему пришлось отправляться в Орду к Бату – за новым ярлыком, а в 1245 году – опять, но теперь Бату отправил его к великому хану Гуюку в столицу Чингизидов Каракорум. Там Ярославу весной 1246 года и пришлось принять смерть – очевидно, от яда.

Жизнь живых тоже была невесёлой. Во второй половине XIII века не росли старые города, не возникали новые, утрачивались технологии, прерывались или снижали уровень ремёсла, хирела торговля. Чуть ли не на сто лет в Северо-Восточной Руси почти забыли о каменном строительстве.

Могло ли быть иначе?

Могло…

В историю нашествия Бату вписано имя Козельска – небольшого городка на реке Жиздра, находившегося на окраине Черниговского княжества. Княжил там малолетний князь Василько, отчество которого летописи не сохранили. Весной 1238 года Бату, отвернув с севера на юг, подошёл к Козельску, и… застрял под ним на 7 недель. Стратегического значения Козельск не имел, однако Бату уже имел на счету не один русский город покрупнее и поважнее Козельска, и, похоже, хана, что называется, заело.

Козельцы же решили умереть всем, но не сдаться.

Все они и умерли – если не на стенах, то после взятия города в муках. Монголы, потеряв под Козельском четыре тысячи воинов, не пощадили ни старого, ни малого. Бату приказал стереть «злой», как он определил, город с лица земли.

А если бы все русские города оказали сопротивление подобно Козельску? Люди в Козельске не отличались какими-то очень уж особыми, отличными от других русских людей, качествами. Они просто решились. И, вне сомнений, имели над собой решительных и самоотверженных вождей. Этого оказалось достаточным для того, чтобы одержать если не военную – что было невозможно, то моральную победу над врагом.

Конечно, просто без боя не был сдан тогда ни один, по сути, город. Однако запомнился и русским, и монголам почему-то прежде всего Козельск. Ещё более продуктивным стало бы своевременное соединение всех сил русских городов уже на рубежах Рязанского княжества. Увы, русские силы сломали порознь, как ломают по прутику веник.

К тем же дням относится и подвиг Евпатия Коловрата, описанный в «Повести о разорении Рязани Батыем». Рязанский боярин Евпатий Коловрат спешил из Чернигова на помощь князю Юрию с 1700 дружинниками-добровольцами, но застал на месте Рязани дымящиеся головешки. Коловрат бросился по следам монголов и смял их арьергард. Батый был в смятении и изумлении, однако затем монголы разобрались, что имеют дело с горсткой, окружили Коловрата и расстреляли его и его бойцов.

Эти герои тоже решились и желали одного – отомстить. И так ведь было не только тогда… Уже 23 июня 1941 года начальник Генерального штаба сухопутных войск рейха Франц Гальдер записал в своём служебном дневнике: «Общая обстановка лучше всего охарактеризована в донесении штаба 4-й армии: противник в белостокском мешке борется не за свою жизнь, а за выигрыш времени»… Вот и Евпатий Колворат, и козельцы боролись за выигрыш времени – не текущего, оно было проиграно, а исторического.

И они, надо сказать, его выиграли… Уже к концу XVI века о бывшей столице Батыя Сарай-Бату в районе Астрахани и памяти толком не осталось, зато Астрахань вошла в состав Московского государства.

Не воспоминание ли о Козельске и героях Коловрата стало одной из причин того, что Бату ушёл из Адриатики, не продвигаясь дальше в глубь Европы? Оставлять за спиной такой тыл опытный воитель не станет. И не героизм ли козельчан и коловратцев спас Венецию от судьбы Рязани, Владимира и Козельска?

Воины Чингисхана были грозной силой… Автор монографии «Вооружение центрально-азиатских кочевников в эпоху раннего и развитого средневековья» сибирский учёный Ю.С. Худяков пишет: «Жестокость по отношению к противнику была сознательным стремлением подавить его волю к сопротивлению, внушить страх. И, судя по источникам, монголы во многом преуспели в этом отношении… Основу военных успехов монголов составила боеспособность и дисциплинированность войск, жёсткая централизация военной организации, достаточный уровень вооружённости и технической оснащённости. Высокая профессиональная подготовка воинов достигалась целенаправленным воспитанием с детских лет…».

Худяков приводит слова китайского автора Чжао Хуна: «Татары рождаются и вырастают в седле. Сами собой они выучиваются сражаться. С весны до зимы они каждый день гоняются и охотятся». Причём эти охоты были не только забавой или добычей пропитания, но и воинскими учениями. Ю.Н. Рерих цитировал наставление «Великой Ясы» Чингисхана: «Когда нет войны с врагами, пусть учат сыновей, как гнать диких зверей, чтобы они навыкли к бою и обрели силу и выносливость, и затем бросались на врага, как на диких животных, не щадя себя…».

Сильной стороной монголов были кони, как и их хозяева хорошо приспособленные к жизни под открытым небом. «Цивилизованные» кони не могли обходиться без зерна, сена, соломы, монгольские же, разбивая снег копытами, довольствовались мёрзлой травой.

Да, это был враг принципиально более опасный, чем привычные русским половцы, с которыми русские то сражались, то роднились. Однако и русские ведь были не лыком шиты. В своём «Поучении» детям Владимир Мономах вспоминал, как он «в пущах» своими руками «связал…10 и 20 живых конь диких», не считая тех, что изловил во время переездов по Руси… Три раза его «метали» туры и олени, один лось «ногами топтал», другой «рогома бол (бодал. – С.К.)»… Боролся князь и с вепрем, и с медведем…

Таков был великий князь, глава государства! Надо полагать, что и дружинники у подобного князя тоже чего-то стоили? Можно было бы с Бату и потягаться – если бы Русь вовремя собралась с силами, и собралась со всеми своими силами.

На ту же первую пробу сил с монголами – битву на Калке и предшествующие ей события, можно ведь посмотреть не только через чёрные очки. Славы русским князьям Калка не принесла, но сам факт того, что они пошли навстречу грозному врагу и бились с ним на равных, доказывает, что не так уж русские воины были устрашены, и их воля не была заранее парализована необходимостью сразиться с воинами Чингисхана.

И в 1240 году киевляне во время осады Киева проявили подлинное мужество, и они ощущали себя потомками великих предков, гордясь именем киевлян. При этом Карамзин отмечает, что «народ был смелее князя» – Михаила Всеволодовича, который бежал в Венгрию. Обороной Киева мужественно руководил тысяцкий Дмитр. Между прочим, когда Бату направлялся к Козельску, его жители обращались за помощью к Михаилу как к князю также черниговскому, однако он не стал защищать окраинный город своего же княжества.

Что было, то было…

Но, как сказано, могло быть и иначе!

Спору нет, Темучин-Чингисхан проявил себя как величайший военный гений (именно и только военный, но – гений), будучи, к тому же, жестоким, как сама война. Он охватывал в своей организации войск все её стороны, однако палка всегда о двух концах. Почти несокрушимые в плотных воинских порядках на расстоянии – когда бой ведётся стрелами, монголы не очень охотно шли на рукопашный бой, и их боевая стойкость была своеобразной. Чингис за утрату боевого порядка карал смертью, однако боевой дух определяется не страхом наказания смертью, а сознательным презрением к ней. Ярость же монголов была сродни ярости дикого зверя, которого ломает огонь в морду. Поэтому уже в 1238 году русским – объединившись – можно было успешно противостоять Бату.

В разъединённой Руси нашествие дикой Степи всё предало пожару и тлену. Немалое число упомянутых в ранних русских летописях городов так и не поднимется больше из пепла – русский потенциал развития был уничтожен тогда почти подчистую.

А что было бы, если бы он не был уничтожен?

Он ведь мог быть и не уничтожен!

Конец XI – начало XII века оказались для русской истории очередным периодом бифуркации, периодом ветвления возможностей. Достаточно единая во времена расцвета пути «из варяг в греки», Русь вошла в период раздробления, условным началом которого можно считать Любечский съезд князей в конце XI века…

Но даже согласившись в Любече на удельную систему, князья могли жёстко оговорить условия поддержания некой Русской конфедерации, и тогда точка бифуркации могла бы быть пройденной с положительным эффектом.

Князья же после Любеча выбрали «самость», и наступивший XII век стал веком не только внутреннего развития, но и веком накопления негативных тенденций, ставящих под вопрос внешнюю безопасность.

Прошло сто лет, ознаменованных отсутствием такой внешней угрозы, которая несла бы в себе тотальное порабощение, зато отмеченных несомненным развитием русских земель. Теперь же, в 30-е годы XIII века, угроза возникла, а объём и частота княжеских усобиц возросли.

Из этой ситуации было два выхода: прекращение усобиц и переход к новой централизации, или продолжение усобиц

Новая централизация означала бы новый виток конструктивного развития. Продолжение усобиц несло в себе неопределённое будущее. Каким оно будет, тогда – в реальном масштабе времени – никто из живущих не знал, и знать не мог. Но ощутить масштаб надвигающейся угрозы Руси дальновидные участники событий могли, и даже обязаны были это сделать.

Что было бы, что могло бы быть, если бы необходимые меры были предприняты?

Если бы, например, Даниил Романович Галицкий и Юрий Всеволодич Владимирский года за два до нашествия Бату – где-нибудь этак году в 1235-м, совместно устроили что-то вроде нового Любечского съезда, но – с целью объединения не против половцев, а против монголов?

И если бы у такого съезда были действительно – в отличие от Любечского – реальные объединительные результаты?

И если бы народные веча русских городов – а в совокупности это был бы не только весомый, но и решающий фактор, высказались за централизацию власти под рукой древнего Киева, матери городов русских?

Что могло бы быть тогда?

Ведь высказывать такие предположения не означает впадать во внеисторическое фантазирование. Начало того же XIII века даёт нам пример предельно централизованного государства – империи Чингисхана. Если смогли централизоваться полудикие монголы, то почему же не могли централизоваться русские?

Конечно, «монгольский» тип централизации не подходил Руси с её вечевыми традициями и достаточно миролюбивым характером… Но сама-то идея централизации отнюдь не враждебна подлинной демократии – недаром много позднее было сформировано системно вполне корректное понятие демократического централизма.

И если бы русское средневековое общество – а оно уже было фактом, проявило понимание ситуации, то история не только России, но и мира, пошла бы совершенно иначе и с намного большим созидательным эффектом, чем это вышло в реальности. Монгольский «девятый вал» мог бы и разбиться о русский «волнолом».

Увы, с одной стороны, в тогдашнем обществе не нашлось фигуры масштаба Ивана Грозного или Петра Великого, а с другой стороны, Русь подвела её правящая элита, разобщив своей политикой силы русских земель.

Да, военная сила монголов была велика количественно и качественно. Однако у монгольской, говоря языком не тем будь помянутого Льва Гумилёва, «пассионарности» была единственная направленность – силовой захват, разрушение, грабёж, смерть побеждённым. Ни малейшего созидательного потенциала ни государство Чингисхана, ни Золотая Орда Бату-хана не имели и иметь не могли.

Цивилизационный же потенциал Руси был высоко созидательным. Говорят: «Не в силе Бог, а в Правде», и это – не только красивые слова, хотя в истории часто прав тот, у кого больше прав. Но за русскими тогда была не только Правда, но и Сила.

Скажем, численность войск Бату, тучей накрывших Русь, оценивают по-разному, но вполне корректно предположить, что объединённые силы Русских земель были бы численно не меньшими.

Техническая оснащённость одного войска и другого стоили одна другой, хотя у монголов, как силы чисто военной, она была более отработана.

Организация войск – плод жестокого гения Темучина, была у монголов несравненной, тут русские им уступали. Но монголы были агрессорами, а у русских за спиной были дети, жёны, отцы, матери, деды… Домá, наконец… Это был сильный фактор в пользу русских.

Наполеон соотносил моральный и материальный фактор на войне как 3:1, но в те – более непосредственные, времена это соотношение можно было для некоторых ситуаций принять и более высоким в пользу морального фактора. Достаточно вспомнить успех 300 спартанцев против огромного войска персов.

Подводя ещё раз итог, можно сказать, что уже на рубеже Рязанской земли объединённые русские войска могли бы нанести Бату решительное поражение, а весной провести и превентивный поход, не позволяя монголам укрепиться в районе Средней Волги. При этом не исключалось и подключение к усилиям русских потенциала тех народов, например, Северного Кавказа, которые подпали под власть Бату.

Более того, хорошо изучивший силу и слабость монголов Плано Карпини (о нём чуть позже) писал, что «вместе с ними в войске есть много таких, которые, если улучат удобное время и получат уверенность, что наши не убьют их, будут сражаться с ними, как сами сказали нам, …и причинят им больше зла, чем другие…». Иными словами, войско монголов было подвержено внутреннему разложению и идейно монолитным не являлось, имея своих потенциальных врагов внутри себя самого.

Суммируя вышесказанное, можно сделать вывод: разгромить Бату можно было…

Но что потом?

Средневековые источники отмечают, что Темучин-Чингисхан заповедал монголам покорить весь мир и не карать лишь те народы, которые им покорятся. Однако монгольская верхушка была в практической политике далеко не так прямолинейна, и с реальной силой считалась. Если бы поход Бату окончился неудачей, то монголам пришлось бы довольствоваться – как и половцам, набегами, пограничным грабежом, возможно – в будущем, попытками новых крупных военных экспедиций…

Но теперь Русь была бы начеку…

И тогда она во второй половине XIII века не отстраивалась бы на пепелищах, а продолжала бы строить и развиваться!

Вторая половина XIII века и начало XIV века оказались для Западной Европы переломными – от интеллектуального и технологического застоя она переходила ко всё более устойчивому и всё более бурному развитию. В середине XIII века в Европе появились очки, в конце века – прозрачное венецианское стекло, механические часы с гирями…

Русь в это время выживала, Европа – развивалась. В XIV веке началось итальянское Возрождение, охватившее затем и всю Западную Европу.

Что было бы, если бы из этого процесса оказались не исключёнными Киев, Владимир, Рязань, Торжок, Чернигов, Москва, Полоцк и вообще вся Северо-Восточная и Южная Русь? Запад имел более развитые, чем на Руси, технологии и прикладные знания – как по прямому наследству от античности, так и полученные от арабского Востока, тоже питавшегося достижениями античности… Однако русский народ талантлив и переимчив, так что эти знания им были бы восприняты и развиты, на что русский народ исстари горазд.

Первые русские храмы воздвигались и украшались иностранцами, но в 1194 году владимирский епископ Иоанн привлёк для возобновления древнего суздальского храма Богоматери русских мастеров и литейщиков, и те самостоятельно отделали церковь красиво снаружи и покрыли оловом. Киевский зодчий Милонег-Пётр построил под Выдубецким монастырём каменную стену на берегу Днепра, восхищавшую современников… И до нас дошли ведь только отдельные примеры технологического умения русских мастеров, зафиксированные в уцелевших летописях или открытые археологическими раскопками.

Конечно, развитие неуничтоженной монголами средневековой русской цивилизации шло бы не в русле европейского развития – более циничного и практичного… Русское развитие шло бы самобытно, но – параллельно с европейским, не отставая от него, а, скорее всего – постепенно его опережая. Русский народ при толковых вождях умеет уходить в отрыв – примером тому петровская Русь и ленинско-сталинская Россия.

Неуничтоженной могла бы стать Русь, лишь вовремя объединившаяся для военного отпора внешней враждебной силе. Но эта же, объединившая военные силы Русь от Карпат до Клязьмы и Ильменя, могла бы запустить и общий процесс внутригосударственного объединения. Материальные предпосылки к тому были… Географически протяжённый внутренний рынок стал реальностью для Руси ещё со времён пути «из варяг в греки»… Идейные, концептуальные предпосылки тоже имелись – русская средневековая публицистика свидетельство тому… На огромных пространствах давно сложились языковая общность и общность религиозных взглядов…

Чего не хватало?

Что ж, придётся повторить…

Не хватало чувства ответственности у русских «верхов» – как у многочисленных русских князей, так и у боярства – новгородского, киевского, владимирского, рязанского, тверского, черниговского, галичского и т. д.

И не нашлось – несмотря на присутствие в реальном историческом времени таких крупных фигур как Роман и Даниил Галицкие, Всеволод Большое Гнездо, гигантской исторической фигуры… Если бы на Руси возникла в противовес разрушительному гению Темучина равнозначно гениальная, но созидательная фигура великого русского князя, то…

То всё могло бы пойти на Руси и в мире принципиально иначе!

Много позже будет сказано: «Русские долго запрягают, но быстро ездят»… Увы, в XIII веке, не успев быстро запрячь, русским пришлось долго тащиться по историческому бездорожью. На добрых две сотни лет Русь оказалась на задворках мирового цивилизационного процесса.

И Руси на этот срок об альтернативах пришлось забыть – надо было учиться просто жить на коленях, чтобы – когда накопятся силы – встать во весь рост.

Чуть ли не с тех пор, как существует либеральная историография, имеют место попытки доказать, что никакого-де татаро-монгольского ига не было, что это – выдумка вначале старых русских историков, мысливших в духе квасного патриотизма, а потом – «сталинских борзописцев»…

Так, в книге Ирины Карацубы «“Развилки” на пути России» заявлено: «Тринадцатое столетие – век глубокого перелома в истории Руси. Со времени выхода в свет “Истории государства Российского” Н.М. Карамзина перелом этот связывают с установлением “монгольского ига”. Это удивительное слово в значении формы военно-политической зависимости со “страдательным” оттенком, впервые введённое в учёный обиход Карамзиным, пережило в школьных учебниках императорский и советский период и удерживается до сих пор».

Ну, само слово «иго» для обозначения периода всеобъемлющей зависимости Руси от Золотой Орды возможно ввёл и Карамзин (установить точный приоритет на отдалении в два века сложно), но ещё до Карамзина Ломоносов, например, описывая в «Кратком Российском летописце» великое княжение «Юрье Всеволодовича», сообщал, что «при нём было несчастливое сражение на реке Калке с татарами, свирепое нашествие Батыево, разорение и порабощение (жирный курсив мой. – С.К.) России…».

В «Словаре» же русского языка С.И. Ожегова находим: «Иго – угнетающая, порабощающая (жирный курсив мой. – С.К.) сила».

Ломоносов писал о порабощении, Карамзин использовал более ёмкий и краткий эквивалент «иго», но суть-то остаётся одной – ранее суверенные русские земли в течение более двух «монгольских» веков таковыми не являлись, ибо находились под внешним управлением ханской ставки, основанным на постоянной угрозе нового разорения и опустошения Руси.

В качестве аргументов, якобы подтверждающих «отсутствие ига», антироссийские либералы приводят многочисленные и вполне достоверные (уже, хотя бы, в силу их многочисленности в летописях) факты о совместных действиях против русских княжеств соединённых сил тех или иных русских князей и монгольского войска на протяжении всего XIII века и даже в XIV век.

Ну и что? Та или иная часть национальной элиты в России всегда была готова предать и предавала национальные интересы, а нынешняя «россиянская» элита довела эту тенденцию до логической точки, став тотально предательской… И Россия её стараниями опять находится – во многом – под внешним управлением, опять внешние силы уничтожают экономику, культуру, да и само коренное население в русских землях…

«Либералы»-«либерасты» повествуют о чуть ли не предательстве Александром Невским национальных интересов на том основании, что он-де не боролся с оккупантами, а подавлял анти-монгольские выступления… Причём Александр такие выступления и впрямь подавлял, и ездил в Сарай-Бату, и получал там ярлык на княжение…

Однако разберёмся мы и с этим.

Подчёркивают либеральные «историки» якобы положительную роль монголов в нейтрализации угрозы Руси с Запада – со стороны Тевтонского ордена… «Убедительный» «довод», но – в духе рецепта лечить насморк гильотиной.

Пишут «либералы» и о том, что русская православная церковь пользовалась-де покровительством ханов Золотой Орды, что ханы запрещали разрушать православные храмы под страхом смертной казни. И это – тоже правда. Православные митрополиты за обязательство молиться о хане получали грамоты-ярлыки, освобождавшие от подчинения ордынской администрации, от уплаты налогов со своих владений, от несения повинностей. В столице Орды Бату-Сарае в 1261 году даже была учреждена православная епархия.

Всё это правда.

Неправда же во всей этой правде – отрицание того очевидного факта, что именно единовременный – единовременный по историческим меркам, хотя и растянувшийся на три года, – акт Батыева нашествия на века полностью изменил цивилизационную ситуацию на Руси и отбросил её с торного и уверенного исторического пути на почти безнадёжное бездорожье…

«Почти» лишь постольку, поскольку Русь всё же нашла в себе силы выйти вновь на уверенную дорогу к могучему единому государству. Однако далось это нам нелегко, а тот факт, что после Батыева погрома Русь уже не подвергалась подобным катастрофам объясняется не добрым отношением монголов, а принципом, принятым ещё Чингисханом и основным для его преемников: давать мир только побеждённым народам. Попытки восстаний пресекались жестоко, но сама жестокость и неотвратимость делали такие попытки бессмысленными. Сила солому ломит, а не ломит лишь другую силу.

Покорив Русь, монголы покровительствовали православной церкви на Руси, но покоряя Русь, они разрушали и выжигали православные храмы и монастыри. В огне и крови тогда сгорали русские летописи, погибали естественные носители культуры и образованности – монахи. В домонгольской Руси существовало до 300 монастырей. Историк русского православия Н.С. Борисов, исходя из числа монахов в одной обители от 30 до 50, оценивает общее число монашествующих в примерно 10000 человек. Причём это всё были грамотные люди – в Киевской Руси грамоту знало даже большинство смердов. И почти весь этот образовательный потенциал был уничтожен в ходе единовременного разрушительного акта – в течение двух-трёх лет.

Позднее монголы, да, покровительствовали церкви, но в ходе завоевания они поголовно уничтожали чёрное и белое духовенство, о чём беспристрастно свидетельствуют уже новые, при монголах заведённые, летописи, полные описаниями насилий и убийств «старых монахов, и монахинь, и попов, и слепых, и хромых, и горбатых…».

К слову, о летописях… Гоголь, делая выписки из трудов историка Шлёцера, записал: «В век монгольский сделались переписчики совершенными варварами. Не видно, чтобы в сей период сделано было какое-нибудь заведение для просвещения ни в монастырях, ни при епископах». Используя любимый либералами язык, здесь уместно заметить: «No comments».

В XIII веке текущая ситуация сложилась так, что сила монголов не была на Руси оценена вовремя по достоинству, и в результате эта могучая единая сила сломила русские разрозненные силы. Но и любые другие разрозненные силы любой другой цивилизованной страны тогда не устояли бы.

Тем не менее, даже разрозненные, разобщившиеся, не слаженно сопротивляющиеся, русские войска смогли ослабить монгольский напор так, что на Европу сил монголов уже не хватило… Ни уничтожить потенциал Европы монголы не смогли – как они уничтожили потенциал Руси, ни иго своё установить в Европе монголы не смогли – они с обложением данью Руси не очень-то справлялись.

И в который раз приходится повторить (что ж, повторенье – мать ученья), что лишь за спиной порабощённой и разрушенной монголами России Европа получила возможность начать эпопею Возрождения, Ренессанса…

Проделаем мысленный эксперимент: всё пространство Руси сжалось в линию, и войска Бату зимой 1237/38 года вышли не к Рязани, а сразу на Венгерскую равнину – свежими, не растрёпанными, не подуставшими под Рязанью, Владимиром, Козельском, Киевом… Построили ли бы тогда парижане Нотр-Дам де Пари, немцы – Кёльнский собор, а итальянцы – соборы святого Марка и святого Петра? Расписал ли бы тогда Микеланджело Сикстинскую капеллу и написал ли бы Эразм Роттердамский свою «Похвалу Глупости»?

Задуматься над этим очень небесполезно как для восстановления исторической справедливости, так и для выработки подлинно исторического взгляда на историю народов вообще, и народа русского в частности.

В 1245 году папа римский Иннокентий IV послал к Бату в качестве посла-легата францисканского прелата из Перуджи Джованни дель Плано Карпини (1182–1252). Посольство совершило путешествие через всю Европу, Русь и Азию до ханской столицы Каракорума и вернулось в Венецию в 1247 году.

Миссия Карпини была стратегическим зондажем ситуации с целью также разведки и получения объективной информации, а записки Карпини «История монгалов» стали классическим источником по теме. Ранее помянутый Лев Гумилёв просто отрицает факт погрома Руси монголами, но Карпини – современник событий, опровергает либеральные измышления простым сообщением о том, что услышал и увидел он, проезжая через Киев и далее в ставку Бату: «Они (монголы. – С.К.) пошли против Руссии и произвели великое избиение в земле Руссии, разрушили города и крепости и убили людей, осадили Киев, который был столицей Руссии, и после долгой осады они взяли его и убили жителей города; отсюда, когда мы ехали через их землю, мы находили бесчисленные головы и кости мёртвых людей, лежавшие на поле; ибо этот город был весьма большой и очень многолюдный, а теперь он сведён почти ни на что: едва существует там двести домов, а людей тех держат они в самом тяжёлом рабстве. Подвигаясь отсюда, они сражениями опустошили всю Руссию».

Описывая переезд из Кракова в Киев, Карпини сетует: «…мы ехали постоянно в смертельной опасности из-за литовцев, которые часто и тайно, насколько могли, делали набеги на землю Руссии…, так как бóльшая часть людей Руссии была перебита татарами или отведена в плен».

Вот откуда ведёт отсчёт начало силы того самого «Русско»-Литовского великого княжества, которым так восхищаются «либералы», – сила Литвы стала возрастать после монгольского погрома Руси.

Не мешает знать и то, что написал о гибели Киева Карамзин в начале XIX века, почти через шестьсот лет после событий… А написано было следующее: «Древний Киев исчез, и навеки: ибо сия, некогда знаменитая столица, матерь городов Российских, в XIV и в XV веке представляла ещё развалины; в самое наше время (в XIX, напоминаю, веке. – С.К.) существует единственно тень её прежнего величия. Напрасно любопытный путешественник ищет там памятников, священных для россиян: где гроб Ольгин? где кости св. Владимира? Батый не пощадил и самих могил: варвары давили ногами черепы наших древних князей…».

Хорош «союз цивилизаций», нечего сказать!

Пословицы и поговорки народа – тоже исторический источник, причём – надёжный. И в сборнике «Пословицы русского народа» Владимира Даля мы находим: «Не вовремя (не в пору) гость хуже татарина», «Перепись народная делается для взимания дани с живых и мёртвых», а из более поздних времён: «В доме-то у них словно Мамай воевал. Настоящее Мамаево побоище»…

Суть взаимоотношений русских и пришедших на Русь монголов здесь выявлена вполне однозначно.

Ирина Карацуба утверждает: «Иго продолжает воспроизводиться в наших учебниках, чтобы закамуфлировать тот неприятный факт, что зависимость Северо-Восточной Руси от Золотой Орды есть результат сознательного выбора и целенаправленной политики князей».

Иначе как диверсией по отношению к национальной памяти народа подобное заявление назвать нельзя. Впрочем, можно подобрать и ещё одно определение – оскорбление памяти давно павших…

По Карацубе выходит, что великий рязанский князь Юрий Игоревич и его сын Фёдор, князь ростовский Василько Константинович, московский князь Владимир Юрьевич, его отец великий князь владимирский Юрий Всеволодич, погибшие уже в первый год нашествия монголов, брат Юрия Ярослав Всеволодич, киевский князь Михаил Всеволодич и другие, умерщвлённые в Орде позднее, великий и гордый Даниил Романович Галицкий, ломавший свои планы по требованию Орды в 60-е годы XIII века, сознательно (!!??) и целенаправленно (!!!???) выбрали свой удел…

Нечего сказать, достойных «историков» воспитала ельциноидно-путинская Россия, эти напишут «единый учебник истории» с предельной «точностью» и «объективностью»!

К сожалению, подробное рассмотрение многочисленных современных инсинуаций в адрес русского прошлого выходит за рамки данной книги, и поэтому придётся ограничиться случаем Александра Ярославича Невского – как вполне представительным и наиболее в последние годы оклеветанным. Всё та же Ирина Карацуба пишет: «24 июля 1252 года… под стенами Владимира явилась ордынская рать. Событие было чрезвычайное по многим причинам. Двенадцать лет на Руси не видели вооружённых монгол. К тому же на сей раз они пришли не сами собой, а были “наведены” одним из русских князей на другого. А что ещё более существенно, приход войска царевича Неврюя по просьбе князя Александра Ярославича означал, что сильнейший из князей Северо-Восточной Руси сделал окончательно выбор в пользу союза с Ордой – выбор, в значительной степени определивший весь дальнейший ход отечественной истории, ибо с прихода “неврюевой рати” собственно и начинается установление на Руси ордынского ига».

Итак, «либералы» утверждают, что к 1252 году на Руси «двенадцать лет не видели вооружённых монголов»… То есть, отец Александра Невского и сам Александр, и его брат Андрей ездили все эти двенадцать лет в Золотую Орду, каждый раз рискуя быть удавленным или отравленным, просто из охоты к перемене мест?

По Ирине Карацубе и «ига» никакого не было, а цивилизационная судьба Руси решилась на века не в период с 1238 по 1240 годы, когда по Руси от Оки до Днепра прошёл Батый, а в 1252 году, когда «ренегат» Невский привёл на Русь Неврюеву рать…

В действительности всё было иначе, хотя поход Неврюя был начат, в том числе, и в результате жалобы Александра на своего брата Андрея. В первую же голову Неврюй пришёл на Русь потому, что она за двенадцать лет немного поднялась, и наступало время совершенствовать режим постоянного оккупационного режима и механизм регулярного сбора дани…

Не случайно лишь где-то с конца 40-х годов монголы предъявили требование русским землям о проведении «числа» – переписи населения… Что можно было переписывать ещё десяток лет назад – трупы?

Теперь наступали новые времена, и всю тяжесть их пришлось вынести тому главному русскому вождю, который находился на восточном рубеже порабощённой Русской земли…

А был этим выдающимся вождём Александр Ярославич, в 1240 году названный Невским…

Сын первого после Батыева нашествия великого князя владимирского Ярослава Всеволодича и дочери князя Мстислава Удатного Ростиславы-Феодосии, Александр родился 30 мая 1220 года в Переяславле-Залесском, когда его отец занимал переяславльский стол.

Дед Невского – Всеволод Большое Гнездо, и судьба перебрасывали отца Александра с одного княжеского стола на другой. Только в Новгороде Ярослав Всеволодич княжил четыре раза: с 1215 по 1216-й; с 1223 по 1224-й; с 1226 по 1228-й и с 1230 по 1236 годы. В 1236 году, уходя на княжение в Киев, Ярослав посадил в Новгороде Александра, который уже держал Новгород в 1228-м, 1230-м и 1232–1233 годах вместе со старшим братом Фёдором.

Если в восемь лет новгородское княжение Александра было чисто номинальным, то в шестнадцать лет он уже княжил всерьёз – тогда взрослели рано. Характер у Александра был крутой, и он ссорился с новгородцами не раз, да и кто с ними не ссорился? Впрочем, и призывали новгородцы Александра тоже не раз – лучшего князя им было не найти.

Нашествие Батыя застало Александра в Новгороде, до которого монголы, как известно, не дошли. Дядя его погиб на Сити, отец занял владимирский великий княжеский стол и вынужден был налаживать отношения с Бату. И это был тяжкий крест для Ярослава – ещё недавно могучего сына могучего отца…

Плано Карпини пишет, что добравшись до Каракорума, он собственными глазами видел, как «Ярослав, великий князь российский, и сын царя грузинского, будучи в Орде, не смели сесть иногда выше своих приставов».

Тот же Карпини видел в ставке Гуюк-хана уже и мёртвого Ярослава. По словам Карпини, Ярослав был приглашён «к матери императора (Туракине. – С.К.), которая как бы в знак почёта дала ему есть и пить из собственной руки; и он вернулся в своё помещение, тотчас же занедужил и умер спустя семь дней, и всё тело его удивительным образом посинело».

Карпини отмечает, что все были уверены в том, что Ярослава отравили (русские летописи независимо утверждают то же), причем Туракина «спешно отправила гонца» к Александру, приглашая в Ставку и его, якобы для того, чтобы «подарить ему землю отца»… Александр был русским орлом, и не стал играть роль Вороны из басни Крылова. Понимая, что в Каракоруме ему грозит участь Ярослава, он от ханской «чести» тогда отказался.

Ярослав умер осенью 1246 года. Шесть лет до этого он правил в разорённом Владимире, а Александр – в уцелевшем Новгороде. В 1239 году он обвенчался в Торжке с дочерью полоцкого князя Брячислава Александрой, а в 1240 году выиграл на Неве ту битву, победа в которой принесла ему его историческое прозвище.

Отсутствие западной угрозы северной Руси, землям Пскова и Новгорода, присутствует лишь в сознании либеральных «историков», в действительности угроза была не только реальной, но и активной. Вся история русского Севера, начиная как раз с 40-х годов XIII века и до эпохи Петра Великого, это история противостояния России рыцарям Ливонского ордена, Тевтонского ордена и шведам.

После монгольского погрома шведы решили, что настал удобный момент для захвата устья Невы и города Ладоги – важных пунктов, откуда было удобно контролировать торговые пути на Русь. Расчёт был на то, что суздальские полки на подмогу Новгороду не успеют, и летом 1240 года шведский ярл Биргер высадился на Неве в устье Ижоры. Извещённый об этом Александр решил ударить немедленно и внезапно – с небольшой дружиной и добровольцами из Новгорода и Ладоги.

К слову, традиционно считается, что Александр Невский противостоял на Неве в 1240 году шведскому войску во главе с родственником шведского короля Биргером Фолькунгом, но экс-президент Финляндии Мауно Койвисто в своей книге 2002 «Русская идея» отдаёт честь возглавлять шведов финскому епископу Туомасу – что захватнической сути акции не меняет.

Удар был нанесён русской дружиной 15 июля 1240 года и оказался действительно неожиданным и сокрушительным при минимальных наших потерях – летопись определяет их в 20 человек… Либеральные «историки» на основании такой цифры делают вывод, что Невская битва была всего лишь стычкой и чуть ли не «мифом», якобы сотворённым «анти-католически настроенным митрополитом Кириллом», затем подхваченным «московскими (им-то какая прибыль? – С.К.) летописцами» и «дипломатами Петра Великого», а окончательно оформленным «борзописцами от истории сталинской эпохи».

Но, во-первых, обычай преувеличивать чужие потери и приуменьшать свои не вчера родился, так что реальные потери русских были, конечно, бóльшими. Во-вторых, история даже новейших войн знает примеры, когда за счёт внезапности были одержаны весьма значительные победы при соотношении потерь победителей и побеждённых 1 к 30… Те же советские партизаны иногда наголову громили соединения карателей, неся потери, не бóльшие, чем Александр на Неве.

Летопись свидетельствует, что новгородцы только телами тяжело вооружённых рыцарей «накладаша корабля два» – шведских же, «пустиша их к морю» и «потопиша в море». Так что победа была и убедительной, и чувствительно ударившей по планам захвата исконных земель Новгорода.

Ударила эта победа и по Александру – возросшая популярность молодого князя не устраивала новгородское боярство, всегда находившееся с любым князем в состоянии тлеющего конфликта. Александра вынудили удалиться в Переяславль-Залесский, но уже в 1241 году пригласили вновь – на Новгород надвигался Тевтонский орден. В 1240 году рыцари захватили Изборск, разбили псковское ополчение, а потом вошли и в Псков, благодаря измене псковского посадника Твердилы Иванковича и части боярства. Заняв также Копорье, рыцари построили там крепость.

Тевтонский орден был опасностью погрознее меченосцев, уже разгромленных и, в виде Ливонского ордена, ставших частью Тевтонского… Так что эту проблему надо было решать по возможности кардинально и не мешкая.

Александру удалось собрать сильное войско – Бату был занят в Европе, и на помощь новгородцам, ладожанам, ижорцам и карелам Невского пришли владимирские и суздальские полки. В русских летописях упоминаются также вошедшие в войско Невского «мужики», и это – деталь показательная.

Ранее уже отмечалось, что русский мужик издревле был, по необходимости, и воином. То есть, мечом русский мужик владел не хуже, чем оралом, которое ему, увы, слишком часто приходилось менять на меч. При этом и киевские, а затем и суздальские, князья вооружённого мужика на боялись, а рассчитывали на него как на воинский резерв.

Воспользовался этим резервом и князь Александр Ярославич, так что псам-рыцарям противостояли не неопытные пахари, которые лишь вчера впервые взяли в руки оружие и разбежались бы от одного вида наступающего грозного «бронного» войска, а люди, способные держать удар мощного рыцарского клина до тех пор, пока не станет возможным русский обходной маневр.

Действия Невского были успешными: тевтонов выбили из Копорья, затем – из Пскова. Наконец, 5 апреля 1242 года рыцари и русские встретились на Чудском озере…

Эта битва была названа «Ледовым побоищем» и таковым и была. Вначале традиционный рыцарский строй «свиньёй» протаранил русские порядки «большого полка», но затем произошёл не менее традиционный для русских фланговый охват «свиньи» полками «правой» и «левой руки» и удар с тыла резервного полка.

Кроме напора, воинского умения и мечей русским помог ещё и, как сказали бы либералы, «генерал Лёд»… Как говорится, «осенний лёд тонок, да цепок, а весенний толст, да рыхл». Весенний лёд не выдержал, и бегущие рыцари в тяжёлом вооружении стали тонуть.

Западная угроза была нейтрализована более чем на полвека – Тевтонский орден предпочёл иметь дело с литвой и поляками, шведы тогда тоже поумерили свои аппетиты. В 1256 году они попытались заложить на берегах Наровы опорный пункт, но вскоре от этой затеи отказались.

Победы Александра заинтересовали Батыя-Бату, и он вытребовал молодого князя в Сарай-Бату, куда Александр и поехал в первый раз в 1242 году, где был принят с почётом. Второй раз он ездил туда с родным братом Андреем в 1247 году – после смерти в Орде отца. Из Орды Андрей вернулся с ярлыком на великое владимирское княжение, хотя был младше Александра.

Андрей был птицей невысокого полёта и, судя по его судьбе, не без амбициозных и авантюрных наклонностей. Однако в том, что ярлык на владимирский стол получил вначале Андрей, вряд ли можно предполагать его интригу… Дать великий стол в центре Северо-Восточной Руси Александру – уже испытанному и популярному вождю, было бы для Бату непростительной ошибкой, а хан был весьма и весьма умён.

Стал обхаживать Александра и папа римский, предлагая переход в католичество и поддержку Запада против монголов… Александр ответил решительным отказом.

И вот тут либералы задают вопрос: «Что было бы, если бы Александр не отверг руку католического Запада, а вступил в союз с ним?». При этом либералы приплетают сюда же и контакты с римским папой Михаила Черниговского (который в 1240 году бежал из Киева, не став его защитать), а также – Даниила Галицкого…

Либералы уверяют, что мы имеем здесь важнейшую, судьбоносную-де «развилку» русской истории – если бы Александр был действительно великой национальной фигурой, он-де принял бы предложение папы, и мы имели бы позднее совсем другую Русь – слитую с Европой и т. д.

Так мыслит Ирина Карацуба, которая упоминается раз за разом потому, что её побасенки вполне представительны для либеральной «исторической науки». Карацуба противопоставляет Александру поведение литовских князей, «не пожелавших служить ордынским ханам». Вот они-де, приняв католичество, и стали – по Карацубе – наследниками Киевской Руси, создателями Великого княжества Литовского, великий князь которого Витовт якобы «назначал своей волей ордынских ханов»…

Здесь, конечно, налицо подлог, да ещё и замешанный на полном отсутствии логики и чувства истории. Литва потому и стала усиливаться, что Русь была разорена и не имела сил для отпора Литве, а сама по себе Литва ни Батыя, ни его преемников не интересовала – что они потеряли в бедных на добычу окраинных землях литвинов? На беде Руси и взошла – до поры, до времени – антирусская сила Литвы

Принятие «верхами» Литвы католичества стало для литовской массы актом духовного порабощения, а для Литвы как государства – началом утраты национальной государственности.

Что же до Витовта, правившего Литвой через полтора века после смерти Александра Невского, то он, великий литовский князь с 1392 года, был откровенным врагом Москвы и вёл по отношению к русским князьям провокационную политику… В самом конце XIV века, почти через двадцать лет после Куликовской битвы, подорвавшей силу Орды, Витовт приютил у себя свергнутого ордынского хана Тохтамыша, а затем, собрав немалое сборное войско («Литва, Немци, Ляхи, Жемот, Татарове, Волохи, Подоляне»), действительно вознамерился посадить Тохтамыша в Орде в расчёте на то, что тот поможет Витовту сесть «на Москве на великом княженье на всеи Русской земли».

Однако войска Витовта – собственно, это был сброд авантюристов, собравшийся пограбить, в августе 1399 года потерпели поражение от хана Тимур-Кутлука и эмира Едигея. Татары на плечах побеждённых вошли в Южную Русь и Литву и разграбили их – в том числе, Киев, числившийся тогда за Литвой.

Вернёмся, впрочем, в середину XIII века к Александру Невскому и к «либеральному» вопросу – что было бы, если бы он принял католичество?

Ответ вполне очевиден – «союз» с папой и Европой закончился бы такими монгольскими репрессиями, после которых Русь вряд ли смогла бы возродиться хоть когда-нибудь. Тем более, что папа в 1240 году – воодушевлённый разгромом Руси полчищами Батыя, начал с того, что издал буллу, поручавшую шведскому королю идти на Новгород как на сосредоточие мятежников, поддерживающих язычников.

Новгородцы действительно выступали на стороне эстов-язычников, которых «цивилизовали» огнём и мечом католические рыцари, и на стороне племён чуди, которые примерно так же «цивилизовали» шведы. При этом Новгород, распространяя своё влияние в землях той же чуди, нёс в них и православную веру, но – крестом, а не мечом.

Для Рима же и рыцарства Западной Европы суть была не в кресте, а в землях, коренных жителей, которых надо было покорить, а ещё лучше – истребить. Тот же зять шведского короля, будущий фактический правитель Швеции Биргер пошёл на русский Север, ведомый буллой папы от 1240 года.

А заигрывания Рима с Александром, как и с южно-русским князем Даниилом Галицким – о чём позже, имели одну цель: спровоцировать русских на самоубийственный вооружённый конфликт с Золотой Ордой. Такой конфликт – в котором Русь таскала бы каштаны из огня для Рима, решал бы в интересах Запада сразу несколько задач.

С одной стороны, битвы русских с монголами Орду ослабили бы, а это окончательно устраняло бы опасность нового и более глубокого – до Ла-Манша, европейского похода степняков, который, как выяснил Плано Карпини, они планировали.

С другой стороны, неизбежное резкое ослабление Новгорода обеспечивало бы успех западной экспансии на русский Север с окатоличиванием Новгорода. А это, во-первых, отторгало бы Новгород от остальной России – вначале духовно, а затем и политически… Во-вторых, отчуждение Новгорода создавало бы в будущем политические и военные проблемы для восстанавливаемой русскими православной Руси.

Ослабление силы русских княжеств на русском Юге, Юго-Западе и Северо-Западе обеспечивало бы переход их во владение ряда католических государей, подчиняющихся Риму, и, опять-таки, окатоличивание населения этих княжеств…

Собственно, это после включения юго-западных и западных русских земель в состав Польши и Литвы во многом и произошло. И мы по сей день расхлёбываем последствия того, что ранее русский Юго-Запад подпал тогда под влияние католичества и униатства, одним из отдалённых последствий чего стала бандеровщина.

Короче – задумано было Римом в XIII веке в отношении Руси хитро, но хитро для простаков! Александр же Ярославич Невский был не из простаков. Он ордынских ханов за нос водил, так что он и на каверзы папы не поддался.

Александру Невскому достался непростой удел – начиная с конца 40-х годов XIII века до конца жизни он был вынужден балансировать на грани между близорукой горячностью русских князей, включая младшего брата Андрея и собственного сына Василия, и угрозой монгольских репрессий против Руси. И эту свою великую историческую задачу Александр Ярославич, поставленный в тяжёлые условия предшественниками, включая его дядю и отца, выполнил.

Разумных альтернатив жизни на коленях у Руси тогда не было, и Александр – один из немногих русских знатных людей, понял это именно так, как надо было понять. Он научился жить на коленях, не становясь рабом и оставаясь духовно свободным. А при этом он, сохраняя мир на Руси, соглашаясь на проведение переписи и усмиряя восстающих против неё, камень за камнем восстанавливал Русь, будучи уверенным, что будущее – за ней.

И он ведь был прав!

Но далеко не все это тогда понимали…

С 1249 года на владимирском великокняжеском столе сидел его брат Андрей Ярославич, женатый на дочери Даниила Галицкого, с которым Андрей завязал тесные отношения. О Данииле ещё будет сказано, а что до Андрея, то Карамзин вполне основательно – его оценка согласуется с судьбой Андрея – пишет, что Андрей, «…имел душу благородную, но ум ветреный и неспособный отличать истинное от ложного, княжа во Владимире, занимался более звериною ловлею, нежели правлением».

Собственно, легкомыслие Андрея и навело на Владимирскую землю Неврюеву рать, а «расшивать» ситуацию пришлось Александру, уговаривая Сартака – старшего сына Бату, «курировавшего» русские дела, не свирепствовать.

Тогда уже начался неизбежный процесс своего рода «конвергенции» и некоторого обрусения монгольской верхушки. Сам Сартак был личным другом Александра, а его единственная дочь крестилась, и, получив в православии имя Федоры, в 1257 году вышла замуж за белозёрского князя Глеба Васильковича. В 1261 году в Сарай-Бату митрополитом Кириллом была учреждена Сарская епархия во главе с епископом Митрофаном. Её прихожанами были не только русские невольники, но и монголы. Один из племянников хана Беркé даже тайно бежал в Ростов Великий и там крестился под именем Петра, а впоследствии был причислен к лику святых.

Это не означало принципиальных изменений в зависимом и данническом положении Руси, однако неизбежный процесс начался и уже не мог прерваться – в исторической перспективе Орда системно слабела, Русь системно восстанавливалась, и Александр всеми силами старался не сорвать этот процесс.

Что же до Андрея, то он мог его сорвать с самыми трагическими для будущего последствиями, почему Александру и пришлось пойти против Андрея, получив ярлык на великое княжение для себя – как якобы покорного Орде.

Андрей бежал в Швецию, в 1256 году вернулся, был принят Александром хорошо и получил в удел Нижний Новгород и Городец, а потом Суздаль. Умер в 1264 году – уже после смерти старшего брата.

Александр княжил во Владимире с 1252 по 1263 год, наведываясь в Орду. В 1257 году в Новгороде, где княжил сын Александра Василий, начались волнения, вызванные приездом монгольских чиновников для переписи и наложения дани. Спровоцировали Василия и новгородцев бояре – жадность сильнее благоразумия. Юный Василий по внушению бояр уехал из Новгорода в Псков, объявив, что не желает повиноваться отцу, «везущему с собой оковы и стыд для людей вольных».

Великий князь приказал арестовать Василия и препроводить в Суздальскую землю, а подстрекателей-бояр казнил.

В 1261 году взволновались Ростов, Суздаль, Владимир, Ярославль… Ханы передавали право сбора дани на Руси восточным откупщикам, и неумеренная жадность последних переполнила чашу терпения. Александру опять пришлось ехать в Сарай-Бату к хану Беркé, улаживать проблему. В итоге Берке согласился на передачу функции сбора дани непосредственно русским князьям, но Александра задержал у себя. Лишь осенью 1263 года он, уже больной, вернулся в Нижний Новгород, и проехав оттуда в Городец, окончательно слёг. 14 ноября 1263 года Александр скончался, перед смертью постригшись и приняв схиму.

Усопшего привезли во Владимир уже в жестокие зимние холода, но весь народ шёл навстречу гробу до боголюбовской резиденции, горе было всеобщим. Плакал и своенравный Новгород…

Карамзин, завершая свой рассказ об Александре, писал: «Имя Святого, ему данное, гораздо выразительнее Великого: ибо Великими называют обыкновенно счастливых; Александр же мог добродетелями своими только облегчать жестокую судьбу России, и подданные, ревностно славя его память, доказали, что народ иногда справедливо ценит достоинства государей и не всегда полагает их во внешнем блеске государства»…

Говорить о блеске Русского государства тогда не приходилось, но заслугой Александра было то, что о Русском государстве можно было говорить не в прошедшем времени.

Крупный русский историк Николай Иванович Костомаров, не чуждый либеральных веяний, тем не менее, оценивал Александра Невского высоко и судил о нём весьма верно. Костомаров писал, что поездки Невского в Орду научили его многому и позволили понять, что чрезвычайная сплочённость монголов даёт им решающее преимущество перед тогдашними русскими, которые «будучи готовы защищать свою свободу и умирать за неё, ещё не умели сплотиться для её защиты».

Размышляя о Невском, Костомаров отмечал также, что его «угодливость хану, уменье ладить с ним, твёрдое намерение держать Русь в повиновении завоевателям» объяснялись стремлением Невского «отклонять от русского народа бедствия и разорения, которые постигали бы его при всякой попытке к освобождению и независимости»…

Лев Гумилёв высказывал мысль о том, что Александр-де, заключив «союз с Ордой», предотвратил-де поглощение Северной Руси католической Европой и тем якобы спас русское православие – основу национальной самобытности. Глупая, надо заметить, мысль! Подобные «похвалы» хуже хулы…

Александр действительно пресёк планы как Рима, так и западных феодалов, имеющие целью поглощение Русского Севера, однако пресёк их не мифическим «союзом» с Ордой, а мечом. И пресёк не во имя спасения православия, а по вполне понятным практическим причинам.

При этом терпимость и даже интерес монголов к православию объяснялся не пресловутой «толерантностью», а намного более примитивными религиозными взглядами монголов. Они претендовали исключительно на власть над телами покорённых народов, а не над душами, да и не могли претендовать на последнее в силу, повторяю, примитивности духовной сферы.

Католичество же, напротив, претендовало на власть прежде всего над душами, из которой (это подразумевалось, но не афишировалось) должна была вытекать власть уже и над телами.

Александр это, вне сомнений, понимал.

Современный «историк» Михаил Сокольский ничтоже сумняшеся заявляет: «Позор русского исторического сознания, русской исторической памяти в том, что Александр Невский стал непререкаемым понятием национальной гордости, стал фетишем, стал знаменем не секты или партии, а того самого народа, судьбу которого он исковеркал»… Ирина же Карацуба бестрепетно утверждает, что Александр «подвёл (!? – С.К.) Русь под ордынское ярмо»…

Ни больше, но и не меньше!

«Бывали хуже времена, но не было подлей», – горько замечал Николай Алексеевич Некрасов! Не жил он во времена Ирины Карацубы и Михаила Сокольского, грязнящих имя Александра Невского и лояльных к именам Горбачёва и Ельцина.

Уж не буду говорить о том, что ни один народ никогда и ни при каких обстоятельствах не удостаивает чести быть на протяжении веков предметом национальной гордости и знаменем того, кто такой чести не достоин…

Просто остановлюсь на жизни Даниила Галицкого, без упоминания которого любой полноценный обзор русской истории невозможен, и без знания судьбы которого сложно понять до конца судьбу и суть Александра Невского.

Даниил Романович Галицкий (~1201–1264), князь Галицко-Волынский, старший сын византийской принцессы Анны и Романа Мстиславича Галицкого, ранее упоминаемого на этих страницах, был, как и его отец, личностью выдающейся. Обоих хорошо знали в Европе, оба имели свой вес в европейских делах. После гибели Романа в 1205 году в его огромном и богатом княжестве началась боярская смута, захваты земель Венгрией и Польшей… Малолетнему Даниилу достался лишь родовой удел – восточная часть Волыни с Владимиром-Волынским. Только после упорной борьбы повзрослевший галицкий князь смог разбить венгров, вернуть Галич, отвоевать Западную Волынь и подавить оппозицию галицкой знати. В ходе этой борьбы он умело использовал помощь то венгров, то польского короля Лешка, то волынских бояр.

К моменту нашествия Бату Даниил окончательно утвердился в Галиче и продолжил работу по укреплению и развитию вновь объединённого Галицко-Волынского княжества.

Первое знакомство князя Даниила с монголами произошло в битве на реке Калке, то есть – в 1223 году. Тогда Даниил, раненный в грудь, спасся с остатками дружины бегством. Когда Бату двинулся на Русь, Даниил просто не успел вмешаться в ситуацию вовремя, однако в 1240 году, когда Бату пошёл на Киев и из Киева сбежал князь Михаил, Даниил принял ответственность за Киев на себя и посадил там своего тысяцкого Дмитра, который руководил обороной города.

Даниил же направился в Венгрию с сыном Львом сватать королевскую дочь – впрочем, безуспешно. Скорее всего, он пытался заручиться и помощью против Бату, однако и эти попытки успехом не увенчались.

Вернувшись в Галич, Даниил нашёл свои земли разорёнными и дважды разграбленными монголами – на пути в Венгрию и при возвращении из европейского похода… Киев также был разрушен. Приходилось всё начинать заново, чем галицкий князь и занялся.

Столицу княжества он перенёс из боярского Галича в новый город Холм, расположенный к северо-западу от Владимира-Волынского (ныне – в Люблинском воеводстве Польши). По княжескому призыву в Холме поселились ремесленники «со всех концов земли». Поощряя строительство, ремёсла, торговлю, Даниил обеспечил новый расцвет Галицко-Волынского княжества. Одновременно он жёстко прекращал междоусобицы, опираясь в борьбе против боярства на служилых феодалов и горожан, в чём был, по сути, предшественником политики Ивана IV Грозного.

Казалось бы, положение юго-западного Галицко-Волынского княжества и его князя было намного менее зависимым от Орды, чем у северо-восточных русских земель и князей, однако и Даниилу пришлось ехать на поклон к Бату. У Карамзина этот момент описан весьма выразительно:

«Послы за послами являлись у него от имени ханского, требуя, чтобы он искал милости Батыевой раболепством или отказался от земли Галицкой. Наконец Даниил поехал к сему завоевателю через Киевскую столицу, …встретил татар за Переяславлем, гостил у Куремсы, их темника, и в окрестностях Волги нашёл Батыя, который в знак особенного благоволения, немедленно впустил его в свой шатёр без всяких суеверных обрядов, ненавистных для православия наших князей…».

Здесь цитирование придётся временно прервать, чтобы пояснить, что, например, киевский и черниговский князь Михаил Всеволодич (который в 1240 году бежал из Киева), в 1245 году был затоптан в Орде ногами за отказ пройти меж двух «очищающих» огней… Правда, у Михаила к тому времени накопились и другие перед Бату «грехи» – князь пытался поднять против него Запад и даже сносился на сей счёт с папой Иннокентием IV, обещая перейти в католичество.

С Даниилом же обошлись иначе:

«…”Ты долго не хотел меня видеть (сказал Батый), но теперь загладил вину повиновением”. Горестный князь пил кумыс, преклоняя колена и славя хана. Батый хвалил Даниила за соблюдение татарских обычаев; однако ж велел дать ему кубок вина, говоря: “Вы не привыкли к нашему молоку”. Сия честь стоила недёшево: Даниил, пробыв 25 дней в улусах, выехал оттуда с именем слуги и данника ханского…».

В 1250 году южно-русский летописец, описывая поездку Даниила к Бату, восклицал: «О, злее зла честь татарская!», и эти слова стали на Руси поговоркой.

«Благосклонность» Бату к Даниилу была вполне объяснима – затоптать очередного русского князя недолго, однако управлять «неверными» лучше всего руками «неверных», и коль уж так, то лучше иметь дело с сильным, но покорившимся князем, который и дань соберёт обильную, и обеспечит материальную базу дани.

У Даниила тоже имелся свой расчёт – разгромить монголов было невозможно, значит, с ними надо было ладить, восстанавливая русские земли и накапливая силы. Карамзин пишет: «…сей князь, лаская моголов, хотел единственно усыпить их на время и думал о средствах избавить отечество от ига».

Даниил начал переговоры с европейскими государями – венгерским и польским королями, австрийским герцогом, литовскими князьями, о совместном сопротивлении Орде. Он также дал знать в Рим папе Иннокентию IV, что «желает соединить церковь нашу с латинскою, готовый под ёё знамёнами идти против моголов».

Александр Невский подобные притязания Рима отверг, и понятно почему. Его контакты с католичеством были острее не бывает – на острие меча, и войти в союз в Римом означало признать претензии на Севере и Северо-Западе католических рыцарских орденов. Да и сам союз с Западом означал тогда для Северо-Восточной Руси историческое самоубийство.

Данил же Галицкий нередко союзничал с соседними католическими государями на вполне равноправной основе, и мог иметь надежды на общее выступление против монголов, угрожавших католической Европе.

Иннокентий IV к идее перехода галичан под его духовную власть отнёсся, естественно, с пониманием, называл Даниила «королём и любезнейшим сыном» и предлагал королевский венец, на что князь ответил: «Требую войска, а не венца, украшения суетного, пока варвары господствуют над нами».

Один этот ответ показывает редкие ум и незаурядность Даниила. Этот ответ, к слову, был дан в 1249 году – ещё до появления под Владимиром Неврюевой рати… Как видим, князь Даниил смотрел на вопрос – подпала Русь под иго, или нет? несколько иначе, чем Ирина Карацуба…

И Иннокентий IV, и Даниил взаимно хитрили, при этом в 1254 году папа, всё же, прислал князю королевские регалии, и Даниил короновался в Дрогичине в обмен на уверения в поддержке его западными союзниками и обещание папы объявить крестовый поход против Орды.

Когда Бату проходил по Венгрии и Силезии и подходил к Далмации, Европа была в ужасе. Германский император призывал коллег-государей собирать войско, духовенство молилось, народ постился… Лишь французский король Людовик IX «Святой» (1214–1270), поддерживаемый матерью – регентшей Бланкой Кастильской, уверял, что, уповая на Бога и свой меч, «смело встретит варваров»…

Всё это было, впрочем, не более чем болтовнёй. Вскоре Людовик решил заняться более надёжным делом – организацией 7-го крестового похода на Восток, начавшегося в 1248 году, а затем – в 1270 году, и 8-го крестового похода, во время которого Людовик умер.

Что же до крестового похода на Бату, то Иннокентий IV действительно обнародовал буллу, где призывал к походу «богемский, моравский, польский, сербский и другие народы», однако ничем реальным это не закончилось. Власть папы в то время была велика, и «осечка» с помощью Даниилу была вполне объяснимой: Иннокентий IV предпочитал бороться против германского императора Фридриха II Гогенштауфена и поощрять Тевтонский орден в его завоевании польской Пруссии, Литвы и продвижении на русский Север. Даниила же Галицкого на Юго-Западе, как и Александра на Севере, просто провоцировали, что Даниил, к его чести, быстро понял и, несмотря на угрозы папы, в 1255 году отказался от всех обязательств перед Римом.

Даниил попытался противостоять Орде на свой страх и риск и вошёл в союз с великим литовским князем Миндовгом, который успешно воевал против ограниченных монгольских контингентов, посылаемых против него.

Жизнь Миндовга вполне схожа с жизнью многих русских князей: союзы с бывшими врагами, вражда с бывшими союзниками, борьба за власть с племянниками, которые его в конце концов и убили в 1263 году во время охоты…

Миндовг много лет уступал Тевтонскому ордену, позднее громил его войска, в 1262 году вёл переговоры о совместном выступлении против Ордена с Александром Невским, и в том же году заключил мир с галицкими князьями, успев повоевать и с ними.

А за семь лет до этого Миндовг оказался союзником Даниила. В Орде умер Бату, начались, как водится, распри, темником-наместником на Южной Руси был слабый Куремса, и Даниил решил рискнуть и освободить занятые монголами волынские города.

Увы, первоначальный успех был непрочным – Куремсу сменил решительный Бурундай, и в начале 60-х годов монголы, войдя на Волынь, ультимативно, под угрозой тотальных репрессий, потребовали срыть крепостные валы вокруг Владимира-Волынского и других городов, за исключением столичного Холма.

Постаревший Даниил укрылся в Польше, пытался склонить к выступлению против Бурундая поляков и венгров, но в том, естественно, не преуспел. В 1264 году он умер, и Галицко-Волынское княжество быстро пришло в упадок, разрываемое на части хищными соседями.

Либералы обвиняют Александра Невского в том, что он-де сознательно отказывался от союза с католическим Западом в пользу «союза (? – С.К.) с монголами» и подавлял-де стремление русских городов, и прежде всего – Новгорода, к расширению своих прав, поскольку в последнем случае, как утверждает Ирина Карацуба, «Русь неизбежно втягивалась в систему европейского права», а Александра-де «устраивала система правления, принятая в монгольских улусах»…

Но как мог Александр Невский, находясь «под боком» у Орды, проводить линию на конфронтацию с ней, если Орда навязывала свою волю и смогла сломать даже Даниила Галицкого, отделённого от Бату-Сарая и Каракорума пространствами Северо-Восточной и Южной Руси!?

Относительную самостоятельность сохранила тогда лишь боярская Новгородская республика – «господин Великий Новгород». Почти за полвека до нашествия Батыя Новгородская земля заключила первый торговый договор с немецкими городами и островом Готланд – так закладывались основы будущего Ганзейского союза, Ганзы.

Староготским словом «Ганза», означающим «толпа, союз», были названы торговые товарищества немецких купцов, объединившихся для взаимной помощи и защиты их торговли за границей. Полностью Ганзейский союз оформился значительно позднее – в 1367 году на съезде в Кёльне, но уже в XII веке он активно торговал с Русью. Проходивший по территории Киевской Руси путь «из варяг в греки» терял своё международное значение, однако сама торговля Европы с Русью и русским Севером не прекращалась, и главную роль здесь играл Ганзейский союз. В Европу шли пенька, смола, мёд, воск, меха. Из Европы – сукна, товары ремесленников. Из Скандинавии везли сельдь и треску.

Ганзейская торговля опиралась на три основные базы – две крайние и одну серединную, передаточную. Передаточной базой был немецкий Любек, расположенный у подножия Ютландского полуострова, на скрещении путей с Запада на Восток и обратно. Крайней западной складочной базой был фландрский город Брюгге, а крайней восточной – Новгород.

Во времена Киевской Руси Новгород на реке Волхов удобно стоял на пути «из варяг в греки», особым образом из других крупных русских городов не выделяясь. Нашествие Батыя и ордынское иго обошли земли Новгорода стороной, общий строй жизни там сохранился. И благодаря этому Новгород сохранил своё европейское значение, был районом почти поголовной грамотности и развитой культуры. В средневековом Новгороде мужчина и женщина пользовались равными правами. Если бы не ордынский Потоп, так бы было на всей Русской земле!

Центральные, северо-восточные и южные русские области подпали под власть Степи и деградировали. Казалось бы, общерусское значение Новгорода должно было неизмеримо возрасти, на Новгород должны были возлагаться надежды и упования, а Новгород должен был, с достоинством ощущая новую высокую общенациональную ответственность, принимать её на себя.

Увы, ничего такого не произошло, и даже в новых исключительных условиях системный русский центр на Русский Север – в Новгород, перемещаться не стал.

Почему?

С одной стороны, это объяснялось чистой географией… Это Пётр мог силой своей монаршей воли и в силу исторической необходимости перенести сложившийся за почти четыреста лет политический и экономический центр из древней «белокаменной» Москвы в новый «град Петров».

Но шаг Петра был оправдан во всех отношениях, начиная с системного и «знакового» его смысла. Новому государству, входящему в Европу сразу на равных, нужна была и новая столица, не отягощённая ни старыми традициями, ни старой знатью. Необходимо было также надёжно обеспечить контроль над возвращёнными России издревле новгородскими землями, отторгнутыми шведами. Надо было обеспечить и их защиту. Наконец, создание новой столицы расширяло географические границы реформ, связывая через Санкт-Петербург центральные районы страны с северными, с Архангельском и Беломорьем, с теми же Новгородом и Псковом.

Ничего подобного нельзя сказать о возможной общерусской роли Новгорода. Её не было даже в потенции – даже в лучшие времена Новгорода. Более того, Новгород, хотя формально из него и произошла русская государственность, всегда был локальным явлением русской жизни. Да, наравне с Киевом он был вторым торговым и культурным центром Киевской Руси, однако идейным центром, равноценным Киеву, он не был и быть не мог.

Это очень плохо понимается, а особенно сегодня, когда либеральные «историки» очарованы «скромным обаянием» новгородской средневековой «республиканской» «буржуазии», однако нельзя сказать, что локальность и отличность Новгорода от Киева не понимал в России никто и никогда. Так, уже упоминавшийся ранее исследователь русских былин В.И. Калугин точно подмечал, что хотя возникновение Новгородского цикла былин хронологически почти совпадает с возникновением и развитием Киевского цикла, «…они абсолютно разные, выразили разные идеалы личности героя, социальных отношений…».

Об этом же писала и другой исследователь – Т.А. Новичкова: «Новгород – это острые внутригородские конфликты (“Хотен Блудович”), столкновение идеалов мифологии, язычества и культа торговли (“Садко”), ставка на собственную смелость и силу, олицетворение насмешки над христианскими святынями (“Василий Буслаев”)…».

Всё верно: торговый Новгород не смог и не мог дать героев-богатырей с общерусским смыслом… Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алёша Попович потому и были объединены на знаменитой картине Васнецова как хранители рубежей Русской земли, что их образы видятся нам такими на страницах русских «киевских» былин. Широки и общерусские образы былинного «оратая» Микулы Селяниновича, героя русских сказок киевлянина Никиты Кожемяки!

Поразительно, но русская историография не освоила очевидную мысль о принципиальной идейной разнице Новгорода и Киева на основании параллельного анализа двух практически идейно антагонистических циклов былин, созданных в двух древних центрах Руси. А ведь в былинах налицо издревле проявляемый себялюбивый сепаратизм Новгорода противостоящий мужественной готовности Киева к борьбе за единую «Святую Русь». Поэтому подлинным системным и идейным преемником Киева как главного центра Руси мог быть лишь тот город, который стоял на позициях объединения, но никак не Новгород.

Новгородцы не стали и не могли стать творцами новой, объединяющей Русь, национальной и государственной концепции ещё и потому, что общерусская беда обошла их – и только их, стороной. Они не страдали так, как все остальные русские люди, не испытали той бездны горя и отчаяния, не осознали всего трагизма былой «самости», и поэтому не смогли бы оценить (и не оценили) по достоинству идеи единой и неделимой Руси, даже выдвинутые другими, не говоря уже о том, чтобы самим выдвинуть подобные идеи и сделать их своим знаменем.

После Батыева погрома Руси Новгород всё более жил меркантильным расчётом, в чём был ближе к Западу, с которым торговал. А Руси предстоял путь, на котором мелкие расчёты надо было то и дело приносить в жертву идее. Мог ли оказаться способным на это хулиган и буян Василий Буслаев?

Поэтому дилемма: «Москва или Новгород» является, фактически, надуманной. Всё, что мог дать Новгород послемонгольской Руси – это те идеи «самости», которые запрограммировали катастрофу пред-монгольской Руси в прошлом, и могли запрограммировать для Руси исторически безнадёжный и губительный «расейский» вариант польской «шляхетской» «республики». После ухода Батыя и прихода на Русь сборщиков монгольской дани Новгород в общерусском смысле мог быть лишь каналом для западного влияния, направленного отнюдь не на усиление Руси.

Сказанное не означает, конечно, что в Новгородской области не было подлинных русских патриотов, любящих всю Русскую, а не только Новгородскую землю. Однако их голос заглушался голосом своекорыстного новгородского торгового боярства. Озабоченная лишь торговой выгодой, новгородская знать постепенно отчуждалась от остальной Руси и самым дурным образом влияла на новгородскую массу. Вот в чём была подлинная трагедия Новгорода, ставшая позднее причиной жёстких репрессий Ивана III и Ивана IV.

Однако кроме этих моральных соображений были и материальные, политические, экономические, обусловленные, как уже было сказано, чистой «географией» – в постепенно освобождающейся от монгольского сапога Руси политический центр, отвечающий задачам эпохи, мог возникнуть и существовать лишь «посредине» наличных в ту эпоху русских земель. И не случайно, что на протяжении доброго века за верховенство на Руси спорили со «срединной» Москвой расположенная северо-западнее, но близкая к ней Тверь, и расположенная юго-восточнее, но тоже близкая к ней Рязань.

Даже Нижний Новгород оказывался окраинным региональным центром. Киев же к тому моменту, когда наметилось политическое возрождение Руси, оказался в сфере влияния Литвы. Литовский фактор, возобладавший на Южной Руси за счёт подрыва русских позиций в этом регионе монгольским игом, никак не мог способствовать развитию южно-русского Киева ни как города, ни как общерусского политического центра.

Владимир-на-Клязьме сохранял свои позиции центра великого княжества и усиливал себя как общерусский центр… На земли северо-восточной Владимиро-Суздальской, Руси тянулся русский люд, включая мастеровых, поскольку на Южной Руси начинали забирать силу литвины. В 1299 году из Киева во Владимир-на-Клязьме переехал митрополит Максим. Однако Владимир стоял существенно восточнее Москвы – ближе к Орде…

И многое в будущем зависело, пожалуй, от того, кто из русских князей и в каком из нескольких северо-восточных русских княжеств, окажется дальновиднее, политически ловчее, сильнее как управленец-менеджер…

При, естественно, несомненном общерусском патриотизме.

Эпоха Александра Невского с его смертью закончилась, а великий владимирский стол занял его брат Ярослав, княживший с 1263 по 1272 год.

Ярослав Ярославич считается первым суверенным тверским князем, с него начинается отдельное Тверское княжество и от него пошла «тверская» великокняжеская линия.

При этом сын Ярослава Ярославича Михаил Ярославич с 1304 по 1318 годы занимал и владимирский стол, о чём ещё будет сказано отдельно…

После смерти Ярослава Ярославича с 1272 по 1276 год владимирский стол занимал ещё один брат Александра Невского – Василий Ярославич с характерным прозвищем «Квашня», ранее удельный князь костромской. Его недолгое правление охарактеризовалось усилением роста зависимости русских земель от Орды, разгулом грабежа татарских отрядов – как приходивших самостоятельно, так приглашаемых русскими князьями в ходе княжеских усобиц.

«Постневские» князья разрушали то, что с таким трудом удалось наладить Александру Невскому.

Затем с 1276 по 1294 год наступила чересполосица правлений сыновей Невского – Дмитрия Александровича и Андрея Александровича Городецкого. В 1293 году во время борьбы за великий стол между Андреем и его братом великим князем владимирским Дмитрием Александровичем на Русь вторгся ордынский царевич Тудакан – Батугид, сын хана Золотой Орды Менгу-Тимура.

В русских летописях Тудакана именуют «Дюдень», отчего и войско его названо в летописях «Дюденева рать». Либеральные «историки» обвиняют Александра Невского в том, что он-де «навёл» на Русь Неврюеву рать, однако и само по себе это не так, и итоги похода на Северо-Восточную Русь Неврюя были для Руси не катастрофическими.

А вот наговор на Дмитрия в Орде, куда Андрей Александрович поехал в сопровождении всех князей Ростовской земли и епископа Ростовского в четвёртый раз, возымел катастрофические последствия. Вначале хан Тохта хотел вызвать Дмитрия для объяснений, но хана отговорили и убедили в том, что надо действовать немедля. На Русь двинулась «Дюденева рать», в составе которой были также дружины Андрея и русских князей, сторонников Андрея.

Соединённая рать разорила Суздаль, Владимир, Москву, Муром, Юрьев Польской, Коломну, Можайск, Дмитров, Углич, Волок Ламский и ряд малых городов. Особенно же пострадал Переяславль-Залесский – родовая вотчина Дмитрия, который бежал в Псков.

Тудакан и Андрей двинулись на Тверь, переполненную беженцами. Тверь спасло то, что находившийся в Орде тверской князь Михаил Ярославич успел вернуться домой. В Орде Михаил искал поддержки у темника Ногая – правнука Джучи, Чингизида, и Тудакан с Андреем не решились обижать протеже влиятельного Ногая, а направились к Волоку Ламскому. Затем они решили разграбить Новгород, однако новгородцы сумели откупиться от Тудакана деньгами и дарами, а Андрею предложили быть у них князем, на что он сразу согласился.

Тудакан вернулся в Орду с богатой добычей, для Руси же его нашествие – крупнейшее после нашествия Батыя, стало ещё одной катастрофой – пожалуй, последней такого масштаба.

Это было…

Однако либеральным ли «историкам», не протестующим против развала современной Руси – Советского Союза, тыкать нам в нос таким нашим прошлым? К тому же, навет Андрея на Дмитрия был для Тохты лишь поводом. В Орде тогда шла борьба между Тохтой и Ногаем. Ногай пользовался огромной властью на территории от Днепра до Дуная, византийский император Михаил Палеолог выдал за него свою дочь Евфросинью, а одна из дочерей Ногая была замужем за венгерским королём Ласло IV. В 1290 году болгарский царь Георгий Тертер и сербский король Мулутин признали над собой верховенство Ногая. И у Ногая же искал поддержки против брата Андрея Дмитрий.

Желая ликвидировать влияние Ногая на Руси – а оно было тогда решающим, Тохта и воспользовался очередной княжеской смутой, направив на Русь «Дюденеву рать». Распря князей оказалась не более чем удобным поводом.

Безусловно, поведение тогдашних «постневских» русских князей – всех скопом, было не более национально ориентированным и исторически ответственным, чем поведение нынешних «удельных» «князей» и «бояр» во всех республиканских столицах разваленного Советского Союза, начиная с путинской ельциноидной Москвы… Однако безответственность «пост-невских» русских князей лишь накладывалась на факт того самого «ига», который отрицают либеральные «историки».

К слову, соперничество Тохты и Ногая закончилось тем, что после многих перипетий Тохта пошёл на Ногая, в 1299 году пленил его и умертвил.

На Руси же в это время дела шли не шатко, и не валко. В 1300 году князья собрались на съезд в Дмитрове.

Стоящий на реке Яхрома, впадающей в реку Сестра, Дмитров был заложен около 1154 года в честь рождения у суздальского князя Юрия Владимировича Долгорукого сына Всеволода – будущего Всеволода Большое Гнездо, христианское имя которого было Дмитрий. В 1180 году город сжёг черниговский и киевский князь Святослав Всеволодич, а в 1213 году в ходе княжеской усобицы дмитровцы сами сожгли посад вокруг города и отбились от осады юрьевского князя Владимира Ростиславича… Четверть века спустя Дмитров был разорён войском Бату, а в 1293 году – «Дюденевой ратью»…

Теперь же князья собрались по требованию великого князя Андрея Александровича не для того, чтобы взяться за ум, а решить вопрос о принадлежности Переяславского княжества, которым владел племянник Андрея Иван Дмитриевич – сын Дмитрия Александровича.

Андрею не удавалось отобрать Переяславль у Ивана ни словом, ни силой, и он прибег к княжьему суду. Как и всегда, съезд породил «смуту великую» – часть князей стояла за Андрея, часть – за Ивана. Всё решила поддержка московского князя Даниила Александровича, второго дяди князя Ивана… (Иван, к слову, скончался в1302 году, завещав свой удел дяде Даниилу).

Андрей же Александрович Городецкий сидел на великом владимирском столе до 1304 года, однако время Владимирского княжества уходило – начинала подниматься Московская земля.

Младший сын Александра Невского Даниил Московский родился в 1261 году. Особо великими деяниями он в русской истории отмечен не был, хотя после смерти был канонизирован православной церковью. Однако в одном отношении Даниил сослужил Руси службу немалую.

Получив в двухлетнем возрасте – по смерти отца, во владение мало весомую тогда Москву, уже взрослый Даниил конфликтовал то с братом Дмитрием, то с братом Андреем. В 1296 году новгородцы изгнали из Новгорода наместников Андрея и пригласили на княжение Даниила Александровича, и тот направил в Новгород своего малолетнего сына Ивана…

Сын этот и стал, пожалуй, главной заслугой Даниила перед Русью, ибо, возмужав, получил прозвище «Иван Калита»…

С Калиты началось уверенное возвышение Москвы, но уже Даниил действовал в том же направлении. Ломоносов писал о нём: «Данило Александрович московским великим князем именовался первый»… Вскоре после Дмитровского съезда Даниил присоединил к Московскому княжеству входившую в Рязанское княжество Коломну, которая запирала устье Москвы-реки при её впадении в Оку. Затем он пошёл походом на Переяславль-Рязанский и пленил рязанского князя Константина Романовича, увезя его в Москву в почётный плен (уже после смерти Даниила Константин был умерщвлён в 1307 году по указанию сына Даниила Юрия)… После смерти племянника Ивана Даниилу досталось и Переяславское княжество. Территориально Московская земля увеличилась почти в три раза, при этом, как отмечал тот же Ломоносов, Даниил «в нестроение и распри князей российских жил по большей части мирно».

В ночь с 4 на 5 марта 1303 года Даниил скончался в Москве, оставив пятерых сыновей: Юрия, Александра, Бориса, Афанасия и самого младшего – Ивана, будущего Калиту.

Московский стол занял Юрий, который повёл непримиримую борьбу за великий владимирский стол с родственником – великим князем владимирским и тверским Михаилом Ярославичем. Тверь претендовала на верховную роль в Северо-Восточной Руси, нахождение Михаила на великом владимирском столе укрепляло её позиции, однако московские князья тоже претендовали как на владимирский стол, так и вообще на ведущую роль на Руси.

Несмотря на то, что Москва была основана раньше, Тверь в начале XIV века время была крупнее и значительнее Москвы… Кремль, каменные храмы, большое население, монастыри… Тверские князья прочно сидели и на владимирском великом столе…

Могла ли Тверь стать исторической альтернативой Москве? При лично выдающемся тверском великом князе этого исключать было нельзя, но всё та же география была против Твери – стратегическое положение Москвы как естественного центра притяжения оказывалось более удачным.

Конфликт между Москвой и Тверью в начале XIV века, персонифицированный в конфликте между Юрием Московским и Михаилом Тверским тоже оказывался «бифуркационным».

Рязань из борьбы за первенство выбывала, хотя её претензии на «самость» будут живы ещё чуть ли не век. В середине XIV века столица рязанских князей была перенесена из старой Рязани в Переяславль Рязанский, стоящий на высоком холме, опоясанном реками Трубеж, Лыбель и глубоким рвом, их соединяющим. (Сегодня это и есть современная Рязань). Однако первенствующего значения рязанские князья и после этого не обрели.

Тверское, Московское и Владимирское княжества, объединившись под одной рукой и приведя к союзничеству Рязань, составили бы мощную силу. Не будучи готовыми к вооруженному противостоянию со всё ещё сильной Золотой Ордой, объединённая Северо-Восточная Русь могла бы, тем не менее, парализовать литовское влияние в Южной Руси и восстановить русские позиции в Южной Руси, включая Киев и Чернигов.

В случае успеха, можно было бы думать о возврате из-под владычества Польши и Венгрии также Юго-Западной и Западной Руси.

Объективные исторические условия отнюдь не препятствовали подобному развитию событий, и к середине XIV века новая Русь от Карпат до Оки была бы возможна. Постепенная деградирующая Золотая Орда вряд ли смогла бы эффективно противодействовать этому.

Невозможной такую Русь делали субъективные факторы – мелкие собственнические интересы удельных князей и знати. Так, в 1315 году Михаил Тверской инициировал карательный поход совместно с вызванными им ордынцами на Новгород, державший сторону Юрия Московского. Новгородцев поддержал войском Юрий, но без успеха, и тогда Михаилом и «татарами» был подчистую разорён Торжок.

Причём князья и бояре не ограничивались личной враждой, они ещё и разжигали узколобый братоубийственный местный «патриотизм», когда москвич смотрел, порой, на тверича не более дружелюбно, чем на «татарина»…

По мнению Н.С. Борисова, борьба с Москвой не ослабляла Тверь, а лишь поднимала её авторитет в русских землях. В 1317 году Михаил Тверской разгромил у села Бортенево под Тверью карательную экспедицию ордынцев во главе с Кавгадыем и Юрием Московским. Татары сдались, Юрий едва успел уйти в Новгород. Бортеневская победа получила на Руси широкий резонанс, однако серьёзного практического значения не имела, лишь обозлив хана Узбека.

Противостояние князей продолжалось, как и противостояние земель, однако в целом народная масса только приветствовала бы объединение Руси, особенно с учётом того, что городами Русская земля ведь не кончалась, а основательный мужицкий ум не мог не видеть выгод мира и единения между князьями.

Как два достаточно сильных лидера, московский князь Юрий Данилович и великий владимирский и тверской князь Михаил Ярославич, осознав всё выше сказанное, были бы способны решить дело миром и союзом. Вместо этого они долгие годы враждовали, и в 1318 году их соперничество кончилось тем, что оба, вызванные в новую столицу Орды Сарай-Берке, предстали перед судом хана Узбека. Хан же повелел, как сообщает летопись: «Сотворите суд князю Михаилу с князем Юрием Московским. Которого будет правда, того буду жаловать, а виноватого повелю казнить».

Обвинителем и судьёй был назначен мурза Кавгадый, союзник Юрия. После Бортеневского разгрома Кавгадый попал к Михаилу в плен, но вскоре был отпущен. Теперь же мурза обвинил Михаила в смерти жены Юрия – Кончаки, золотоордынской царевны, сестры Узбека, вышедшей за Юрия в 1316 году. Она тоже после Бортенева попала в тверской плен вместе с Кавгадыем и там умерла якобы от отравы.

Естественно, Кавгадый принял сторону Юрия, и 22 ноября 1318 года Михаил Ярославич принял мученическую смерть, за что впоследствии был канонизирован. Юрий же вернулся из Орды с ярлыком на великое княжение.

В драме отношений Михаила и Юрия трагизм тогдашней княжеской розни выявился наиболее, пожалуй, ярко, тем более, что эта драма не завершилась со смертью Михаила.

Сын казнённого Михаила – 20-летний Дмитрий Михайлович Грозные Очи, сел в Твери, женился на дочери великого князя литовского Гедимина Марии и, опираясь на союз с Литвой, в свою очередь повёл борьбу с Юрием Даниловичем Московским. В 1322 году Дмитрий донёс Узбеку, что ханский зять Юрий утаивает от Орды собранную дань, и, воспользовавшись скандалом, выпросил ярлык на великое княжение. Когда же Юрий ринулся к Узбеку оправдываться и внести деньги, брат Дмитрия Александр Михайлович, по дороге ограбил Юрия.

Наветы Дмитрия стали одной из причин приезда на Русь ханского посла, в результате чего было учинено «много пакости низовским городам». Так очередная княжеская распря вышла боком другим. Подобные истории – взаимные пакости владетельных особ, за которые приходилось расплачиваться народу, были тогда обычным делом и для Европы, однако на Руси они становились особенно гнусными и разрушительными из-за присутствия хищной и безжалостной внешней силы.

В 1234 году Узбек вызвал Юрия, а затем и Дмитрия, на суд. Юрий был тогда в северном походе против Устюга, жители которого грабили новгородских купцов, ходивших в Югорскую землю. Получив вызов хана, Юрий двинулся кружным путём через Пермь и встретил в Сарай-Берке Дмитрия.

Скорее всего, Дмитрий опасался, что исход его тяжбы с Юрием окажется таким же, как и у тяжбы Юрия с отцом Дмитрия, и 21 ноября 1325 года – в канун седьмой годовщины казни отца, Дмитрий на глазах Узбека зарубил Юрия мечом, «мстя кровь отчу». Разгневанный хан хотел немедленно казнить тверского князя, но советники отговорили хана, предлагая взять с Дмитрия большой выкуп за себя. За деньгами отправился в Тверь его брат Александр, тоже бывший в Орде. Тем не менее, почти через год – 15 сентября 1326 года, Дмитрий был казнён в свой день рождения.

Сюжет вполне шекспировский, но разыгранный не на театральных подмостках, а на подмостках истории. И сюжет вполне назидательный – распри русских князей на фоне продолжающегося порабощения Руси имели трагический исход как для них самих – что было бы ещё полбеды, так и для Руси, что было действительно национальной трагедией.

И тут следует кое с чем объясниться…

Глядя на длившиеся чуть ли не триста лет внутрироссийские распри, уместно задаться вопросами: «А можно ли говорить о тех веках, как о веках русской истории? Была ли тогда та Русь, о которой мы сегодня говорим как о чём-то реальном, в то время как надо говорить об обширном конгломерате отдельных земель – Суздальской, Тверской, Новгородской, Рязанской, Переяславской, Московской и т. д., которые то и дело враждовали друг с другом?».

И если не было Руси как понятия, существовавшего в умах живших тогда людей, то не было, выходит, ни общей русской истории, ни русского народа? Тем более – великой истории великого народа…

Что тут можно и нужно ответить…

Вышло так, что даже в до-советской русской историографии несомненный факт многовекового внутреннего противостояния различных регионов Руси если и отмечался, то – как-то бочком, мимоходом… И эта линия сохранилась в классической советской историографии.

На первых порах, правда, русское прошлое в СССР нередко просто-таки смешивали с грязью и не ставили ни во что… Сказались и диалектический закон борьбы и единства противоположностей, и отсутствие духовной связи с Россией таких крупных – тогда – деятелей новой власти, как Троцкий, Бухарин, Зиновьев, Каменев и прочие… Сказались и идейные перехлёсты молодых энтузиастов революции: соблазну отрицания поддался вначале даже Маяковский, а поэт Джек Алтаузен, позднее репрессированный, писал прямо:

Я предлагаю Минина расплавить,

Пожарского. Зачем им пьедестал?

Довольно нам двух лавочников славить,

Их за прилавками Октябрь застал…

Пожарский был не лавочником, а князем, но для Алтаузена и фигур типа четы «Оси» и Лили Бриков, это был один чёрт! Достаточно было того, что Пожарский был русским.

В «огульное – как было сказано в постановлении Секретариата ЦК ВКП(б) от 6 декабря 1930 года – охаивание России» ударился и поэт Демьян Бедный. Постановление от 6 декабря как раз и было посвящено критике его стихотворных фельетонов, а 12 декабря 1930 года Сталин, в ответ на «фыркание» Демьяна в его письме Сталину от 8 декабря, написал:

«Критика недостатков жизни и быта СССР, критика обязательная и нужная, развитая Вами вначале довольно метко и умело, увлекла Вас сверх меры и… стала перерастать… в клевету на СССР, на его прошлое, на его настоящее… Вы говорите, что т. Молотов хвалил фельетон “Слезай с печки”. Очень может быть. Я хвалил этот фельетон… не меньше… Но там есть ещё ложка такого дёгтя, который портит всю картину».

Сталин привёл в письме чуть ли не всю небольшую, но яркую работу Ленина «О национальной гордости великороссов», начав цитату из Ленина со слов:

«Чуждо ли нам, великорусским сознательным пролетариям, чувство национальной гордости? Конечно, нет! Мы любим свой язык и свою родину…».

Сам же Сталин писал Бедному:

«Вы…, запутавшись между скучнейшими цитатами из сочинений Карамзина и скучнейшими изречениями из “Домостроя”, стали провозглашать на весь мир, что Россия в прошлом представляла сосуд мерзости и запустения… И это называется у Вас большевистской критикой! Нет, высокочтимый т. Демьян, это не большевистская критика, а клевета на наш народ…».

Сталин – сам плоть от плоти народа – прекрасно понимал, что народ не может творить гнусностей, а если он их творит, то это – результат гнусности, антисоциального поведения и подстрекательства элиты. Понимал Сталин и то, что на князьях история России не заканчивается, а нередко князья к этой истории – как к последовательно и непрерывно текущему процессу, вообще ни имеют никакого отношения.

Зато не очень-то уважительно смотрел на русское прошлое, например, советский академик Покровский. Однако с течением времени всё начало становиться на свои места, и уже с середины 30-х годов старая русская история рассматривалась в СССР как великая история. Тем не менее, всю многовековую сумятицу, все распри и смуты в русском народе советские историки описывали как бы бочком – они как бы стеснялись акцентировать внимание общества на, увы, постыдных сторонах нашей средневековой истории. По этой «логике» детей извлекают из капусты, а не из крови и мук матери, а великие народы сразу проявляют себя как великие, чуждые элементов низменности в своих исторических деяниях.

А ведь говорить надо именно о постыдных строках, а не о постыдных страницах нашей истории, которая и тогда была в целом единой, характеризующейся наличием в ней мощного чувства национальной общности. Ведь подобные факторы не возникают в одночасье – они формируются веками. Если бы их не существовало тогда, в той России, в реальном масштабе того исторического времени, разве стало бы возможным быстрое возрождение Руси и быстрый процесс её централизации на огромных пространствах?!

Конечно, таких понятий как Русь Северная, Северо-Восточная, Южная, Юго-Западная, Западная, тогда не было – они возникли через века в трудах русских историков, как и само понятие «Киевская Русь». Но понятие «Русская земля» – не Киевская, не Черниговская, не Псковская или Суздальская, а Русская земля, существовало давно – по крайней мере, с XI века.

«О, Русская земля, ты уже за холмом!» – восклицал автор «Слова о полку Игореве»…

И он ли один писал о Русской земле!

Сам тот факт, что вчера русский князь «сидел» в Пронске, сегодня в Дмитрове, завтра в Новгороде, а послезавтра во Владимире-на-Клязьме или в Переяславле-Залесском и не воспринимался как чужак, доказывает наличие общерусской общности уже тогда. Хотя она, да, то и дело нарушалась личной враждой князей, враждой городов и земель…

Стыдливое умолчание о недостойных чертах нашей средневековой истории стало своего рода традицией. Советские школьники и студенты были лучше знакомы с обстоятельствами вражды гвельфов и гибеллинов в средневековой Италии, чем с фактом смертельной – в прямом смысле слова – распри между Юрием Московским и Михаилом Тверским.

Да что там – об этой распре просто не знали!

В стабильной Советской стране это было не так уж и опасно – мол, было и быльём поросло. Но после 1991 года эта стыдливость сыграла с российским обществом злую шутку. Мастера психологической войны и «либеральные» историки извлекли на свет Божий все постыдные стороны и элементы русской истории и стали подавать их широкой публике как саму историю! «Вы говорите, что вы великий народ с великой историей, – заявляли они. – Так вот вам ваша настоящая история, насквозь грязная, мелкотравчатая, братоубийственная, низменная, пропитанная доносами и наветами».

А общество, ранее уверенное в том, что великая, единая и неделимая Россия сразу же возникла на всей её территории, удивлённо ахнуло, затем виновато потупилось и начало покорно внимать «разоблачителям».

И внимает по сей день…

И как-то стало упускаться из виду, что Сарай-Берке, гордая, богатая и шумная столица хана Узбека, куда ездили на поклон русские князья, которым там рубили головы; Сарай-Берке, где при Узбеке жило сто тысяч человек, ныне – село Царёв в Ленинском районе Сталинградской области (надо же, как сложилось – Царев – Ленинского – Сталинградской!)…

Москва же, откуда ездили на поклон к Узбеку русские князья, и откуда московские князья не раз ходили на Новгород, Тверь, Коломну, Переяславь-Рязанский и Переяславль-Залесский, до 1991 года была столицей великого и могучего Российского государства от островов Сааремаа и Хийумаа до Командорских и Курильских островов и от Кавказа и Памира до земли Франца-Иосифа.

И была бы ей по сей день, если бы не внешние мастера психологической войны, не их либеральные внутренние агенты влияния и исподволь возрождённая ими рознь между народами.

Вернёмся, однако, в 1326 год, когда после смерти Юрия Даниловича Московского удельным московским князем стал его младший брат Иван, с которого началось уже уверенное собирание русских земель вокруг Москвы, и который вошёл в русскую историю как Иван I Данилович Калита…

Калита – это денежная сумка, и московский князь Иван получил в истории такое прозвище за то, что собрал огромные денежные средства. Однако тратил он их не на покупку футбольных клубов или трасс «Формулы-1», а на земельные покупки в других русских княжествах и строительство Москвы.

Точный год рождения Ивана I неизвестен, но его рождение можно примерно датировать 1296 годом. То есть, к тому времени, когда он выступил на историческую арену как самостоятельная фигура, ему было примерно тридцать лет – возраст и вообще достаточно зрелый, а по тем временам, когда юных князей начинали всерьёз привлекать к делам правления с лет отроческих, это был возраст полного возмужания.

Как зрелый политик и государственный муж Иван себя сразу и зарекомендовал. И если до него вопрос о том, кому возглавить крепнущую Русь – Твери или Москве? был ещё достаточно открыт, то Иван Калита его закрыл в пользу Москвы. На объективные факторы наложился выдающийся субъективный, личностный фактор, и итог оказался синергетическим – вместе с Москвой стала подниматься и Русь. Под знаком же борьбы с Тверью прошла вся политическая деятельность Калиты.

Уже в 1326 году Калита убедил митрополита Петра перебраться из Владимира-на-Клязьме в Москву. В новой резиденции митрополит заложил в Московском Кремле на месте деревянного каменный соборный храм во имя успения Пресвятой Богородицы – Успенский собор. Это был важный шаг на пути превращения Москвы в общерусский религиозный центр. Был основан в Москве и Даниловский монастырь – в память Даниила Московского.

Митрополит Пётр был не только дальновидным пастырем, но и политическим деятелем, и то, что он принял сторону московских Даниловичей, говорило о многом. Порой пишут, что он переехал в Москву, опасаясь гнева и горячности тверского князя Дмитрия Грозные Очи, но при всей быстроте на гнев и расправу – что подтвердил и инцидент в Сарай-Берке, Дмитрий не решился бы на какие-либо недружественные шаги по отношению к митрополиту, тем более, что это не понравилось бы и Орде. Так что у поддержки Петром московских князей были, надо полагать, объективные причины.

Выше говорилось, что Тверь могла бы посоперничать с укрепляющейся Москвой, если бы во главе Твери встал действительно великий князь – великий как личность и общенациональный вождь. Но такого ведь не находилось – тот же Дмитрий Грозные Очи был современным аналогом Андрея Ярославича – брата Александра Невского… Горячий Андрей «не желал быть рабом», а кончил бегством в Швецию, государственного ума не проявив. Дмитрий был не умнее – в отличие от выдающегося умом Калиты, да и Юрия Московского.

В действиях последнего иногда усматривают лишь чисто эгоистические цели и разбойничьи методы, а ведь объективно действия Юрия работали на будущее освобождение Руси. Действия же тверских его оппонентов способствовали негативной консервации ситуации.

У Твери был свой святой – канонизированный «мученик» Михаил Тверской… Дальновидному Калите был нужен «местный» – московский, святой. Когда в декабре 1326 года митрополит Пётр скончался, его похоронили в недостроенном московском Успенском соборе, и Калита тут же стал подготавливать канонизацию усопшего митрополита. В начале 1327 года на собрании духовных и светских владык во Владимире было принято решение о местном почитании Петра как святого в масштабах земель Северо-Восточной Руси, а в 1339 году его святость подтвердил и константинопольский патриарх. Москва получила своего первого «собственного» святого.

С 1238 года до смерти, последовавшей в 1340 году, Калита занимал ещё и великий владимирский стол, что ещё более усиливало роль и значение Москвы. Политику Калиты не всегда оценивают однозначно, поскольку он якобы «пресмыкался» перед ханом, но был грозен внутри Руси. Тот, кто готов судить Ивана за это, просто страдает отсутствием логики и здравого смысла, которым Калита был наделён в высшей степени.

Жёсткая его линия по отношению к русским князьям была лишь разумна – ничего иного большинство из них и не заслуживало. Что же до якобы «пресмыкательства», то Калита и впрямь очень часто бывал в Орде – общим счётом девять раз! Но все летописи отмечают, что «бысть оттоле тишина велика по всей Русской земле на 40 лет и пересташа татарове воевати Русскую землю». Если учесть, что всего лет правления Калиты насчитывается чуть больше десяти, то мирный запас прочности он заложил на Руси основательно.

И это при том, что уже в начале самостоятельной деятельности Калиты в отношениях Орды и Руси возник опасный кризис, связанный с убийством баскака Чол-хана.

Уже Невский договаривался с ханом Берке о том, что дань с русских земель будут собирать для передачи в Орду русские князья. Однако система сбора ордынских податей на Руси ещё долго основывалась на институте баскачества. Слово «baskak» – «сборщик дани с подчинённых народов» восходит к тюркскому «basmak» – «давить, припечатывать». Задачей баскаков и было давить, выжимать подати, в чём им способствовали откупщики, получавшие право собирать дань и выжимавшие её из народа позлее «татар». Так, в 1321 году в тверском Кашине, как отмечает летопись, появился из Орды мурза Таянчар с неким «жидовином должником» – еврейским купцом, которому был отдан на откуп сбор дани с города, и тот «много тягости учинил городу».

Русские города не раз восставали против баскаков; сопротивлялось баскакам и село. Пиком же сопротивления оказалось восстание в 1327 году в Твери против монгольского царевича Чол-хана, двоюродного брата хана Узбека. В русских летописях и сказаниях Чол-хан фигурирует как Щелкан, Щелкан Дюдентьевич и Шевкал. Несмотря на то, что такие авторитеты как Фасмер и Унбегаун выводят популярную на Руси собачью кличку «Полкан» из итальянских источников от «Pulicane», рискну предположить, что её этимология берёт начало в русской транскрипции имени Чол-хана.

Полулегендарная (хотя вполне логичная) версия появления Чол-хана на Руси объясняет его намерением Орды установить в русских землях прямое ордынское правление, а не через русских князей. При этом предполагалось избить князей.

Так или иначе, Чол-хан прибыл в Тверь в качестве баскака, и сразу же начались его бесчинства и провокации. Чол-хан изгнал великого тверского князя Александра Михайловича (родного брата казнённого в Орде Дмитрия Михайловича) с его собственного двора и сам занял его. Такое начало не предвещало ничего доброго, и одна из провокаций Чол-хана привела к возмущению горожан. Монголы укрылись в княжеском дворце, но тверичи подожгли его, и осаждённые сгорели.

Хан Узбек был вне себя и немедленно организовал карательную экспедицию. По одной версии он вызвал Калиту в Сарай-Берке и поручил ему провести репрессии против Твери, по другой версии Калита вызвался на это сам. Но если мыслить, опять-таки, здраво, то есть – учитывая реальное соотношение сил и ситуацию, не остаётся ничего иного, как полностью оправдать Калиту по любой версии.

Тверь «подставилась», и вопрос был теперь лишь в том, куда обрушатся репрессии Орды – только на Тверское княжество, или на всю Северо-Восточную Русь? Беря на себя функцию наказания Твери, Калита убивал по крайней мере двух зайцев: 1) локализировал зону репрессий, ограничивая её Тверью; 2) подрывал силу тверских князей и обеспечивал себе общерусское первенство.

Причём вторая задача решалась попутно, автоматически, поскольку не разгромить Тверь Калита просто не мог – иначе гнев Узбека обрушился бы на него, а Тверь всё равно была бы разгромлена, а вместе с ней – и другие русские княжества.

Калита же предпочёл овладеть ситуацией настолько, насколько это было возможно, и был, конечно, прав с любой точки зрения, кроме «точки» «зрения» либерального чистоплюйства.

После разгрома Твери он стал выступать как великий князь, причём называясь «великим князем всея Руси». Влияние его распространялось на всю Северо-Восточную Русь, включая Новгород, Псков и Печору.

Лишь Смоленское княжество князя Ивана Александровича лавировало между Москвой и Литвой, что кончилось тем, что смоленские земли стали постепенно подпадать под власть Литвы – на двести лет.

Великий же тверской князь Александр Михайлович, бежав из Твери, в 1337 году вернулся и милостью Узбека вернул себе тверской великий стол, однако в 1339 году, вызванный в ставку хана вместе с сыном Фёдором, был казнён. Разрубленные их тела были отправлены в Тверь.

Упомянут же Александр Михайлович здесь прежде всего потому, что с именем его дочери Ульяны связан забытый династический казус. Ульяна была выдана за литовского князя Ольгерда Гедиминовича, от которого родила короля польского Ягайла, от которого родился король Казимир IV. Дочь Казимира Анна стала супругой Богуслава Великого, герцога померанского, а их дочь Софья была выдана за Фридерика I, короля датского. Сын Фридерика и Софьи Адольф дал начало Голштинскому дому, к которому через Иоанна-Адольфа, Фридерика III, Христиана-Альберта, Фридерика IV и Карла-Фридриха принадлежал Карл Петер Ульрих Голштейн-Готторпский, с 1742 года великий князь Пётр Фёдорович, будущий российский император Пётр III. Распутал этот династический клубок Ломоносов, в бытность будущего императора ещё великим князем.

Вернёмся, однако к Ивану I Калите… Его государственный ум проявился также в следующем… Обеспечив себе прочное доверие Узбека, он добился, чтобы всю дань с русских земель собирали в Москве, а уж потом сам бы великий князь отвозил её в Орду. Это тоже способствовало усилению Москвы и росту её богатства.

Причём Калита всемерно способствовал развитию своей столицы, превращая её в крупный ремесленный центр. В конце жизни он одержал ещё одну – уже системную, победу над Тверью: в 1339 году снял с тверского храма во имя Спаса главный колокол и отправил его в Москву, что символизировало подчинённое положение Твери.

За год до смерти – в том же 1339 году, Иван I Калита значительно расширил и укрепил Московский Кремль, обнеся его прочной дубовой стеной.

В феномене Калиты, как уже говорилось, удачно соединились объективный и субъективный факторы, обусловившие как возвышение Москвы, так и начавшееся возвышение Руси. Сам Калита был государем жёстким, рациональным – его вполне мог бы взять за образец своего «Государя» Никколо Макиавелли (1469–1527), если бы жил в XIV веке. Политика Калиты – а можно говорить не только о внутренней, но и о внешней его политике, обеспечила уже в скором будущем быстрый приход централизации Руси – намного более быстрый, чем в Западной Европе. И здесь своеобразно, на фоне русской специфики, проявились диалектические законы – единства и борьбы противоположностей, а также – отрицания отрицания.

В своё время раздробленность Руси – не бóльшая, чем в то время наблюдалось и в Европе, привела к национальной катастрофе: Русь подпала под чужеземное владычество. Причём – под владычество государства предельно централизованного типа, с жёсткой иерархией, хотя и без жёстких сословных рамок – у Чингисхана бывший пастух мог стать темником.

Уже Невский осознал все преимущества централизации в деле создания мощного государства, однако Невский жил в то время, когда ни о какой собственной разумной политике, кроме политики откровенного выживания и подчинения Орде, и речи быть не могло. Калита же не только понял суть проблемы, но уже и имел возможность приступить к её решению практически.

Политическая система до-монгольской Руси была рыхлой, это хорошо подметил Николай Иванович Костомаров, написавший в очерке об Александре Невском: «До тех пор (до монголов. – С.К.) князья наши волей-неволей должны были разделять власть свою с народной властью веча или подбирать себе сторонников в рядах народа. Собственно, они были только правителями, а не владельцами, не вотчинниками, не государями».

Это – весьма точное описание положения дел в Киевской и Суздальской Руси. С разрушением же Руси и приходом монголов ситуация изменилась принципиально, о чём тоже достаточно верно сказал Костомаров: «Монголы как по своим понятиям, так и по расчёту, естественно, усиливали власть и значение князей на (за. – С.К.) счёт веча: легче и удобнее им было вести дело с покорными князьями, чем с непостоянными собраниями веч. Вот отчего все русские князья, побивши челом хану, получали тогда свои княжения в вотчину и власть их в большей части русских земель очень скоро подавила древнее вечевое право. Звание старейшего князя было прежде почти номинальным, его слушались только тогда, когда хотели, теперь же это звание вдруг получило особую важность потому, что старейшего сам хан назначал быть выше прочих князей».

Плетью обуха не перешибёшь, и на добрый век описанное выше положение вещей стало исторической данностью. Кто-то по недалёкости ума этого не понимал, но тот же Невский был ведь умницей. Костомаров противопоставляет его брату Андрею Ярославичу, которому «тяжело было сделаться рабом», и он бунтовал, метался, а потом просто сбежал в Швецию. Александр же сжал зубы и поехал на поклон в Орду. Костомаров пишет: «Александр, получив старейшинство, сел во Владимире, и на первый раз пришлось ему отстраивать церкви и людские жилища, разорённые полчищем Неврюя».

При этом Костомаров – однозначно на стороне Александра, но дело даже не в оценке Костомарова, а в том, что на стороне Александра было великое будущее Руси. И оно могло быть великим и прочным только при сильной централизации государственной власти.

Калита это и понял прекрасно, и поступал в соответствии с этим пониманием, и смог вложить это понимание и делание в своих преемников, которые тоже собирали, а не расточали. При этом постмонгольское Русское государство формально приняло идею централизации от монголов, но ничего постыдного или недостойного в том не было – иной вариант в будущем могучей Руси не обеспечивал. А без могучей Руси было бы худо не только русским властителям, но и всему русскому народу.

Диалектический ход событий здесь налицо: если ранее раздробленность привела к властвованию централизованных монголов, то теперь воспринятый Русью монгольский принцип централизации власти работал уже на объединение Руси и на освобождение от власти чужеземцев.

Конечно, это привело к вхождению в государственную и общественную жизнь постмонгольской Руси восточно-деспотических элементов, особенно ярко проявившихся в сюжете: «Государь – “раб государев”», но это были уже издержки в целом спасительного и необходимого для будущего Руси процесса.

Пожалуй, здесь же имеет смысл сказать и о роли русской православной церкви – как общественного института – в развитии русской пост-монгольской государственности… В «монгольский» период эта роль была формально двойственной, поскольку монгольские льготы давались церкви на условиях молитв за хана и призыва ему покоряться. Характерно, что до нашего времени не дошёл ни один ханский ярлык, выданный на княжение, а копии XVI века с текстов ярлыков русским митрополитам в распоряжении исследователей имеются. Однако рассматривать церковные ярлыки как свидетельство «союза митрополитов и хана» нельзя. Что оставалось церкви? Как и князья, она оказалась перед дилеммой: или покориться и выжить, или гордо погибнуть, лишая себя гордого будущего… Выбрать второе было разумнее если не для «жизни вечной», то, во всяком случае, для жизни бренной, земной.

Формально церковь в «монгольской» Руси была лояльной к Орде, но реально церковь оказалась важнейшей общерусской скрепой, и в этом проявилась тогда её важнейшая положительная историческая роль. Князья и городá могли враждовать, но все ходили в одни церкви, и тверич, оказавшись в Москве, а москвич в Твери, стояли рядом в одном храме и почитали одни и те же святыни. В те времена это дорогого стоило!

Причём русская церковь – как фактор потенциального объединения русских земель в единое, наконец, государство, выступала и как естественный фактор централизации государственной.

Католическая церковь, к слову, играла в Западной Европе роль прямо противоположную. Разобщённость различных регионов в той же, например, Франции была Риму нá руку, поскольку позволяла ему играть роль арбитра между королём и владетельными герцогами. По отношению к национальным государствам Рим был внешней силой, соперничающей за земное влияние с национальными государями. Лишь в одной исторической ситуации католичество выступило как фактор национального единения – в Польше. Но это был особый случай – Польша находилась в прямом соприкосновении с православными русскими землями, а многие из них после нашествия Батыя попали под прямое польское владычество, и поддерживая польских королей, Рим обеспечивал своего рода идейный и духовный «санитарный кордон» против православия.

Русская же православная церковь хотя и признавала в «монгольский» период верховную власть константинопольского патриарха, фактически была самостоятельна от «царь-градской» прародительницы и ещё в Киевской Руси стала чисто национальным, причём – объединяющим, институтом.

Русские митрополиты не всегда укрепляли позиции тех или иных конкретных владетелей, но общерусские позиции, как правило, укрепляли. И ещё более митрополитов общерусское дело поддерживало духовенство как социальный слой, будучи ближе к народной массе, чем иерархи. А поскольку религиозным центром Руси хлопотами Калиты оказалась Москва, то именно Москве предстояло становиться и политическим центром возобновляющейся Руси.

Иван I Калита, удельный князь московский и великий князь владимирский, оставил своё княжение сразу трём сыновьям: старшему Семёну, Ивану и Андрею. Однако окончательное решение о том, кому сидеть на главном тогда русском княжеском столе – владимирском, принимал хан Узбек. Весной 1341 года – вскоре после смерти Калиты, Семён с Иваном и Андреем отправились в Орду, где должен был решиться вопрос о преемнике Калиты на великом владимирском столе. Туда же съехались соперники москвичей – тверской князь Константин Михайлович, суздальский князь Константин Васильевич, ярославский князь Василий Давыдович и вообще все русские князья.

Семён Иванович, позднее названный Гордым, был достойным сыном своего отца. К моменту смерти Ивана ему исполнилось двадцать пять лет, он уже не раз бывал в Орде как вместе с отцом, так и сам, завязал там хорошие связи, и поэтому не удивительно, что осенью 1341 года с ярлыком на великое владимирское княжение в Москву вернулся именно Семён.

По духовной грамоте отца Семён получил 26 городов и селений, а братья – 44. Но – и в этом тоже наверняка сказалось воспитание отца, младшие братья Иван и Андрей у гроба Калиты целовали крест на то, чтобы на месте отца иметь старшего брата Семёна, иметь общих друзей и врагов, ни с кем без общего согласия «не канчивать» никаких договоров. Эту клятву три брата сдержали, живя согласно и дружно, признавая верховенство Семёна. Свою дружбу и согласие они передали и детям: два внука Калиты – двоюродные братья Дмитрий Иванович и Владимир Андреевич, сникали славу в Куликовской битве, и оба заслужили почётные прозвища «Донских».

Пожалуй, главной задачей Семёна было не столько расширение, сколько сохранение и упрочение достигнутого отцом – первым великим князем уже «всея Руси». Сёмен Иванович с этой задачей справился, упрочив свой личный авторитет у русских князей, чем укреплял и позиции Московского стола. Неплохие отношения установились у него и с Новгородом, и даже с Тверью – в 1347 году Семён женился на дочери тверского князя Александра Михайловича, а дочь Семёна Василиса вышла замуж за удельного кашинского князя Михаила Васильевича.

Смог Семён удержать свои позиции и в Орде. В 1342 году сын Узбека Джанибек после смерти отца умертвил почти всех своих братьев и сам стал ханом. Семёну пришлось в четвёртый раз (всего таких поездок было семь) ехать в Сарай-Берке за подтверждением ярлыка, и он сумел поладить даже с Джанибеком.

Скончался Семён Иванович Гордый в 1353 году во время моровой язвы, получившей название «чёрная смерть». Это была вторая пандемия бубонной чумы, пришедшей в Европу в 1347 году из Азии через Северную Африку. Тогда в Китае погибло 13 миллионов человек, а в Западной и Центральной Европе – 24 миллиона, четверть населения. По некоторым оценкам в Европе вымерла тогда вообще бóльшая часть населения. Не обошла чума стороной и Русь, унеся в числе других из жизни не только Семёна, но и третьего сына Калиты – Андрея.

Место брата Семёна занял второй сын Калиты – Иван II Красный, названный так за красоту. Называли его ещё и «Добрым» или «Кротким». Правя с 1353 по 1359 год, он оказался государем слабым, однако процесс усиления влияния Москвы не прервался, и уже сын Ивана Красного – Дмитрий Иванович, вошёл в русскую историю как победитель Мамая на Куликовом поле, за что и получил прозвище «Донской»…

Рядом с этим именем надо подчёркнуто ставить имя племянника Ивана Красного – удельного князя серпуховско-боровского Владимира Андреевича. Перед смертью Иван Красный разделил Московское княжество между двумя сыновьями – Дмитрием Ивановичем – будущим Донским, и Иваном Малым (умер 10-летним), а также племянником. К чести Владимира Андреевича, он всегда был убеждённым и деятельным сторонником Москвы, особенно прославившись в Куликовской битве, за что получил прозвище не только «Донской» но ещё и «Храбрый».

По сути, Иван Калита и его сыновья задали Руси направление движения на два века вперёд – до эпохи Ивана IV Грозного никакие врéменные спады не прерывали процесса объединения Руси вокруг Москвы и процесса укрепления и развития Руси. После смерти Ивана II Красного некоторая смута не помешала быстрому – уже к 1362 году, укреплению на великом владимирском и московском столах его тринадцатилетнего сына Дмитрия, достойного внука Ивана Калиты.

Дмитрий (Димитрий) Донской известен в истории прежде всего победой в Куликовской битве 1380 года, но его долгое – с 1362 по 1386 год, княжение было насыщено многими событиями…

Так, Дмитрий продолжал борьбу с Тверью, закончившуюся в 1375 году принуждением тверского князя Михаила Александровича к союзу с Москвой, и это была затяжная история… Михаил не раз обращался за помощью к литовскому великому князю Ольгерду, который дважды ходил на Русь и в 1368 и 1370 годах безуспешно осаждал Кремль. Причём в первую осаду литвины с тверичами «сотворили» в окрестностях Москвы столько «зла», что и с татарским разорением не сравнить.

Тверской князь искал поддержки у всесильного – сильнее ханов, ордынского темника Мамая и получил от того ярлык на великое владимирское княжение, низлагавший Дмитрия. Тем не менее, как писал Ломоносов в «Кратком Российском летописце», Михаил к великому княжению был «князем Дмитрием не допущен». На Руси наступали новые времена, и ханский ярлык постепенно превращался в пустую бумажку.

Более того, когда Мамай в1378 году вознамерился наказать усиливающегося Дмитрия и направил на Русь карательную экспедицию во главе с опытным полководцем – мурзой Бегичем, его войско было наголову разбито русскими в битве на реке Воже на Рязанщине. Дмитрий заранее узнал о движении Бегича от лазутчиков и был готов. Выйдя раньше Бегича на удобную позицию, он вынудил татар принять бой на невыгодных для тех условиях. Битва, продолжавшаяся несколько часов, была жестокой, сам Дмитрий сражался в её гуще, воодушевляя воинов личным примером. Спасавшихся бегством татар преследовали и на следующий день, захватили огромный брошенный обоз Бегича с награбленной добычей. Уцелел из войска Бегича мало кто, из семи татарских князей, возглавлявших поход, погибло шесть, включая самого Бегича.

Победа на Воже была первой крупной русской победой над ордынцами в открытом бою и явилась, по сути, матерью Куликовской победы.

Дмитрий утвердил своё влияние в Среднем Поволжье, неоднократно осаждая столицу Волжской Булгарии город Болгар. В результате булгарские князья признали главенство Москвы, выплатили контрибуцию и согласились посадить у себя русских таможенников.

Дмитрий, располагая богатой казной, использовал её и для формирования и обучения войск, и для экономического и культурного развития Москвы. С одной стороны, при Дмитрии у русских впервые появилась артиллерия, с другой же стороны Москва при нём превратилась в крупнейший ремесленный и торговый центр наряду с Новгородом. Кремль с 1368 года начали обносить стенами из белого камня – возникала «белокаменная» Москва.

Дмитрий боролся с немцами и шведами на Севере, продвинул русское влияние в земли коми-зырян, учредив пермскую епископию и поставив укреплённый городок Усть-Вымь при впадении Выми в Вычегду.

Укреплял он также внешние связи с южными славянами и с восстанавливаемой Византией, одновременно добиваясь независимости русской церкви от константинопольского патриарха.

Русь вставала с колен и выпрямлялась во весь рост.

На фоне такой многообразной и успешной деятельности, продолжавшейся почти четверть века, даже победа в Куликовской битве видится лишь как блестящий, славный, «знаковый», но – эпизод.

Важно, однако, что как подготовка к сшибке с Мамаем, так и сам поход навстречу Мамаю были уже по-настоящему общерусским делом – даром, что в нём не участвовали Тверь и ещё ряд земель. Но «господин Великий Новгород» и Псков на поле Куликовом были. Источники упоминают даже отряды, пришедшие из Южной и Белой Руси.

Летом 1380 года Мамай собрал огромное войско – по оценкам до 100000 человек, состоящее не только из монголов и татар, но также из черемисов, осетин, армян, наёмников-генуэзцев из крымской Кафы (Феодосии) и сброда авантюристов, рассчитывающих на поживу после погрома разбогатевшей Руси.

Готовился и Дмитрий, собирая под свою руку не только русских князей с их дружинами, но и простых русских людей, вновь привыкающих к мечу. Сборными пунктами были назначены Москва и Коломна. Основную часть сил Дмитрия, насчитывавших до 60 000 человек, составила пешая рать, то есть – не профессионалы-дружинники на конях, а «небывальцы» – горожане-ремесленники и мужики, не бывавшие ещё в бою, которых надо было обучить военному делу, чем военачальники Дмитрия и занимались.

Мамай, узнав, как обстоят дела, вначале предложил всё закончить миром на условиях выплаты Дмитрием огромной дани, оговорённой ещё Иваном Красным в ставке Джанибека, но Дмитрий отказал.

20 августа 1380 года, благословлённые Сергием Радонежским, русские войска выступили на юг и к началу сентября вышли к будущему полю битвы. Блестящая повесть-поэма XIV века «Задонщина», дошедшая до нас в списках XV–XVII веков, повествует об этом так: «Кони ръжут на Москвѣ, звенит слава по всей земли Руской. Трубы трубят на Коломнѣ, в бубны бьют в Серпоховѣ, стоят стязи у Дону у великого на брези. Звонят колокола вечныа (вечевые, – С.К.) великом Новгороде, стоят мужи новгородцы у святой Софии…».

Куликовская битва, воспетая в «Задонщине», стала убедительным триумфом не только русской силы и русского духа, но и русского полководческого искусства. Русский боевой порядок состоял из пяти полков и частного резерва конницы. «Передовой» полк был выдвинут впереди «большого» полка, на флангах располагались полки «правой руки» и «левой руки», за «большим» полком стоял резерв конницы, а за левым флангом Дмитрий укрыл в дубраве сильный «засадный» полк во главе с опытным воеводой Димитрием Михайловичем Боброком-Волынским и серпуховским князем Владимиром Андреевичем – двоюродным братом Дмитрия.

Летописи начинают битву поединком русского богатыря Пересвета и ордынца Темир-мурзы (Челибея, Челубея). Александр Пересвет, инок Симонова монастыря в Москве, до пострижения брянский боярин, и в монашестве участвовал в вооружённой защите Москвы, то есть был монахом-воином. В составе войска Дмитрия он находился по благословлению Сергия Радонежского, как и другой инок-богатырь Ослябя.

По преданию Пересвет и Челубей сшиблись с такой силой, что оба пали мёртвыми, но Пересвет ничком – головой к врагу, а Челубей – навзничь, головой к своим, что считалось плохой приметой.

В начавшейся битве Дмитрий сражался пешим в составе большого полка, и вряд ли это легенда – после битвы князя нашли без сознания в иссечённых доспехах на краю рощи, куда его, скорее всего, отнесли бившиеся рядом с ним ратники. Исход же битвы решил внезапный удар «засадного» полка в тот момент, когда Мамай уже считал битву выигранной. Темник бежал в Крым, где в 1381 году был убит своими бывшими союзниками генуэзцами, очевидно – в угоду хану Тохтамышу.

Успех «Мамаева побоища» дался нелегко: погибло 12 князей, около 500 бояр и половина ратников. В «Задонщине» сообщается, что Дмитрию доложили о потере «40 бояринов болших московских, 12 князей белозерских, 30 новгородских посадников, 20 бояринов коломенских, 40 бояр серпуховских, 30 панов литовских, 20 бояр переславских, 25 бояр костромских, 35 бояр володимерских, 8 бояр суздалских, 40 бояр муромских, 70 бояр резаньских, 34 бояринов ростовских, 23 бояр дмитровских, 60 бояр можайских, 30 бояр звеногородских, 15 бояр углецких…».

Победа была тяжёлой и в военном отношении существенно ослабляла текущий оборонный потенциал русских земель, но моральный эффект был налицо и имел не только стратегический, но и великий исторический потенциал. Великий московский князь смог собрать огромную и сплочённую общерусскую рать только потому, что к вооружённой борьбе за свободу и независимость Родины был уже готов сам народ. Не интересы того или иного князя, а общенациональные интересы вели русских людей на сборные пункты в Москве и Коломне.

Это ещё не означало, правда, полного конца власти Орды над Русью – в 1382 году новый золотоордынский хан Тохтамыш обманно, при помощи находившихся в его войске суздальско-нижегородских князей Василия Кирдяпы и Семёна Дмитриевича, взял Москву и в считанные дни превратил цветущий город в груду развалин.

Дмитрия Донского в столице не было – он ещё раньше бежал в Кострому. И, несмотря на недостаточную внятность летописных данных на сей счёт, побудительные причины его отказа от личного участия в обороне Москвы вполне ясны.

Говорить о личной трусости не приходится, скорее всего, бегство Дмитрия было вынужденным решением в свете неожиданности нападения и ослабления военной мощи, подорванной тяжёлой Куликовской победой.

К тому же, великий рязанский князь Олег Иванович предательски указал Тохтамышу броды на Оке, а тверской князь Михаил Александрович также повёл себя предательски по отношению к общерусскому делу в расчёте на получение ярлыка на великое владимирское княжение и ослабление веса Москвы на Руси.

Не лучшим образом зарекомендовал себя и суздальско-нижегородский князь Дмитрий Константинович Старший – отец предателей Кирдяпы и Семёна. Безответственное и бездарное поведение Дмитрия Константиновича уже стоило Руси разгрома в битве 1377 года на реке Пьяне, когда были разбиты соединённые силы суздальско-нижегородских и московских полков.

Собственно, в «Повести о нашествии Тохтамыша» вполне определённо говорится, что Дмитрий не нашёл в среде «князей русских, и воевод, и советников, и вельмож, и бояр старейших» необходимого согласия и готовности встретить войско Тохтамыша в открытом поле – «и обнаружилось среди князей разногласие, и не захотели помогать друг другу, и не пожелал помогать брат брату…».

«И то поняв, и уразумев, – продолжает автор “Повести..”, – и рассмотрев, благоверный князь пришёл в недоумение и в раздумье великое, и …не пошёл на бой…, но поехал в город свой Переяславль, а оттуда – мимо Ростова, и затем уже, скажу, поспешно, к Костроме…»

То, что Дмитрий в 1382 году не запаниковал, а лишь реально оценил свои шансы, доказывает последующий ход событий. Несмотря на кажущийся крах Москвы, Дмитрий отнюдь не впал в ничтожество и слабость, а уже скоро восстановил отношения с Тохтамышем, нейтрализуя претензии Михаила. Расположение Тохтамыша было куплено в прямом смысле слова – огромными денежными выплатами. Выходит, было чем платить… А платить было чем постольку, поскольку казна Дмитрия и многие московские ценности Тохтамышу явно не достались, будучи спешно вывезенными в Кострому.

В 1385 году Дмитрий погромил предателя Олега, в тот же год пойдя на Великий Новгород, чтобы наказать его за разбои новгородских пиратов-ушкуйников на Волге. Новгород откупился уплатой 8000 рублей – сумма огромная, в компенсацию за понесённый ущерб.

Безусловно, ни на что подобное Дмитрий оказался бы не способным, если бы не ушёл из Москвы с казной и войском. Его личных войск не хватило бы для отпора Тохтамышу, но было достаточно для сохранения ведущего положения среди русских князей. В видах будущего это и было самым существенным и важным.

Говоря о сути противостояния тверских и московских князей, нельзя не учитывать и позиции настоятеля Троице-Сергиева монастыря преподобного Сергия Радонежского (1315–1392).

Выдающийся религиозный и политический деятель средневековой Руси, сын ростовского боярина Кирилла, Сергий пользовался среди современников непререкаемым авторитетом, выступая и как светский арбитр. При этом Сергий всегда твёрдо и последовательно стоял на стороне Москвы, был крёстным отцом сыновей Дмитрия Донского – Юрия и Петра.

В 1395 году Сергий уладил конфликт великого князя московского с великим князем рязанским Олегом Ивановичем. К аргументу Дмитрия – мечу, Сергий прибавил душевную беседу с Олегом, увещевая его и говоря о великой задаче всех русских людей и князей – собраться под знамёнами Москвы. В итоге Олег пошёл на заключение вечного мира со своим давним противником и в 1386 году между Москвой и Рязанью был подписан договор о границах, скреплённый женитьбой сына Олега на дочери Дмитрия.

Ревнителем общерусского единства и помощником Донского Сергий Радонежский, переживший Донского на три года, оставался до самой смерти и был канонизирован русской церковью.

То, что Сергий Радонежский, которого нельзя не считать умом и совестью тогдашней Руси, проповедовал необходимость главенства Москвы, должно окончательно утверждать нас в мысли об объективном характере процесса, приводившего к новому общерусскому государству в виде уже Московской Руси.

Погром Москвы Тохтамышем общего расклада сил не изменил, и в итоге Димитрий Иванович Донской стал первым постмонгольским русским великим князем, который передал великое княжение по наследству своему сыну Василию I Дмитриевичу непосредственно – без ярлыка Золотой Орды, а по духовному завещанию, как «свою отчину». И это было не менее «знаковым» событием, чем Куликовская победа.

Впрочем, без первой не было бы и второго.

Однако отнюдь не радостным, при всех русских успехах, было то, что эти успехи были успехами, по сути, выживания.

Западная же Европа, пережив в середине XIV века трагедию эпидемии «чёрной смерти», выходила на новый – более высокий и творческий – цивилизационный виток.

Глава 5. XV век – начало XVI века: под общее знамя Москвы

Прикрытая Русью от монголов Западная Европа за те два века – XIII-й и XIV-й, которые Русь провела под степным сапогом, сильно ушла в отрыв, в том числе – по части политических и личных свобод. Основательный труд В.И. Рутенберга «Народные движения в городах Италии», изданный Академией наук СССР в 1958 году сообщает:

«XIV – начало XV в. – время крупных крестьянских и городских восстаний средневековья. Уже в начале XIV в. на севере Италии вспыхнуло первое из этих народных движений – восстание Дольчино. Во второй половине столетия феодальную Европу озаряют огни Жакерии (крестьянская война во Франции, – С.К.); в Англии, впервые в истории, крестьянская армия с помощью горожан занимает столицу государства; восставшие крестьяне Северной Италии – тукины, вынуждают герцога Савойского подписать с ними компромиссное соглашение. В этот же период происходят такие крупные городские движения, как восстание Этьена Марселя в Париже, чомпи во Флоренции, ткачей в Генте и Брюгге… В начале XV в. грандиозное крестьянское восстание гуситов охватывает Чехию…».

Выше дана впечатляющая картина социальных отношений в Европе, развитие которой проходило под влиянием чисто внутренних факторов и причин. В результате того, что средневековым европейцам не выпала участь жить по прихоти безжалостных и невежественных поработителей, уже в XIII веке в наиболее развитых областях Италии по инициативе городов-республик было ликвидировано крепостное право. В передовых городских центрах Италии сопротивлявшиеся этим декретам феодалы лишались по закону политических прав.

А что же Русь – бывшая Гардарики, «страна городов», страна древнего вечевого прáва? В те же годы, в которые Западная Европа бурно развивает экономику и культуру, закладывая основы будущего капиталистического уклада, Русь лишь выживает. Политических прав русских князей никто не лишает, ибо князья, живущие под страхом вызова в ханскую ставку и удушения, политических прав – в европейском смысле – не имеют.

Тем более прав не имеет народная масса, а точнее, она реализует и развивает свои права до черты, которую провела внешняя чуждая сила носком сапога баскака или ханского подручника.

И вот с начала XV века Русь постепенно начинает снимать с себя цивилизационную и политическую удавку, наброшенную на неё монголами. Но что может стать залогом того, что эта удавка не будет более наброшена на русскую выю? Сама жизнь убеждает русское общество, что гарантировать России суверенное развитие способно лишь мощное государство с жёсткой государственной и общественной дисциплиной.

Когда-то – до Батыевого разора, киевские кожемяки и владимирские каменотёсы могли восставать против князей, добиваться свобод, собираться на городские веча…

Теперь же…

Теперь надо было строить жизнь и державу иначе. В глубине Европы, недосягаемые для кочевников, итальянцы, например, могли позволить себе роскошь городов-республик… На Руси же имелся один такой город – Новгород, но его никак нельзя было брать за образец.

Итальянские города-республики – те же Венеция, Генуя, Флоренция, враждовали друг с другом веками не хуже, чем Москва с Тверью. И, поскольку местнический патриотизм, как правило, конфликтует с общенациональным, идеи единой Италии возымели практический результат на не очень-то большом Апеннинском полуострове лишь в XIX веке. А Россия уже в XV век шагала с уверенными перспективами единого государства.

Однако, формирующаяся новая Русь – теперь уже Московская, была, увы, уже не Киевской Русью в одном очень существенном отношении, о чём сейчас и будет сказано.

Среди лживых посылок анти-русской историографии отыскивается тезис о том, что Русь якобы получила свою государственность как слепок с устройства Золотой Орды, начиная с абсолютного авторитета царя и заканчивая страхом вместо закона, как основы общественной жизни.

Это, конечно, не так, и повторяя уже сказанное, надо подчеркнуть, что государственность Московской Руси не могла не быть в основе своей преемственной по отношению к государственности Киевской Руси, а та, в свою очередь, основывалась на опыте первых государственных объединений русских славян. Иван Калита и Василий Тёмный мыслили не в духе Темучина или Бату, а были системными преемниками Ярослава Мудрого и Александра Невского.

А вот на чём монгольское иго сказалось сильно, так это на русском национальном характере. В результате полуторавекового постоянного чужого давления и владычества, которое не было избыто полностью и в XV веке, исходный русский национальный характер, сформировавшийся в до-киевские и киевско-суздальские времена, претерпел негативные изменения и был исковеркан. Необходимость для нескольких поколений русских людей жить на коленях – не жить даже, а выживать, изменила в массовой русской психологии многое.

И, по сути, с монгольских времён на Руси возникло и далее сосуществовало два принципиально отличающихся один от другого народа: по-прежнему великий русский народ Ивана-да-Марьи и ничтожный «расейский» народишко Ваньки-да-Маньки…

Увы, эти два народа дожили и до наших дней.

Два народа образовались как в самой толще народной массы, так и в верхних слоях российского общества… Причём элитарных «ванек-манек» в горлатных шапках и собольих душегрейках, а позднее – в расшитых камзолах и бриллиантовых гарнитурах, было побольше, чем среди простого народа. Сегодня же практически вся пост-советская «элита» на пространствах расчленённого Советского Союза состоит из ванек-манек.

Народ Ивана-да-Марьи бил чужеземцев, а народишко Ваньки-да-Маньки лизал им пятки.

Первый создавал певучие, берущие за душу песни, второй – похабные частушки.

Первый в тяжелую годину хмурил лоб, подтягивал пояс и засучивал рукава, второй – юродствовал.

Второй жил абы как, не очень интересуясь даже тем, что там есть за дальним лесом. Второй норовил отлежаться на печи, а первый…

А первый шёл за тридевять земель – не завоевывая их, а органически вбирая их в круг русского дела.

Это историческое обстоятельство – как и многие другие, увы, – почему-то прошло мимо внимания «записных» историков и вообще русской общественной мысли. А ведь без его учёта разобраться в русской истории невозможно, ибо она в своём послемонгольском фазисе оказывается двойственной!

Русскую историю рассматривают как нечто внутренне целостное, как единую историю единого народа, и впадают в ошибку.

Не приводя много примеров на сей счёт (из них, как отечественных, так и западных, можно составить отдельную книгу) приведу отрывок из статьи Фёдора Михайловича Достоевского «Два лагеря теоретиков», где якобы великий знаток русской души в 1862 году писал: «Допетровская Русь привлекает наше внимание, она дорога нам – но почему? Потому, что там видна целостность жизни, там, по-видимому, один господствует дух… Но… посмотря на неё вблизи… найдёшь, что лжи и фальши в допетровской Руси – особенно в московский период – было довольно. Ложь в общественных отношениях, в которых преобладало притворство, наружное смирение, рабство… Ложь в семейных отношениях, унижавшая женщину до животного… В допетровской, московской Руси было чрезмерно много… восточной лени, притворства. Этот квиетизм, унылое однообразие допетровской Руси, указывают на какое-то внутреннее бессилие»…

«Квиетизм» (французское quiétism от латинского quietus – бездействующий) – это религиозно-этическое учение, проповедующее смирение, покорность, пассивное, мистически-созерцательное отношение к действительности, «непротивление злу», полное подчинение «божественной воле». И возникло это учение в XVII веке не в Киеве и не в Костроме, а в Испании и Франции, где его проповедниками были М. де Молинос и Ф. Фенелон.

Какое отношение к этому взгляду на жизнь (если это можно назвать взглядом на жизнь) имели русские князья Дмитрий Донской и Владимир Донской Храбрый, Иван Калита и Василий Тёмный, русские военачальники Боброк-Волынский и Фёдор Басенок, русские купцы Афанасий Никитин и Лука Строганов?

Или это всё не русские люди? Или это – исключительные личности, которых из года в год и из века в век окружало «унылое однообразие» проникнутой «внутренним бессилием» народной массы?

А кто же тогда, спрашивается, расширял с XV века русские пределы? Кто основывал новые города, строил крепости и храмы, шёл на Урал и в Сибирь? Кто ковал плуги и серпы, сеял рожь, ткал льняные холсты, отражал монгольские набеги, презрев принцип «непротивления злу»?

Кто, наконец, добывал те меха, которые везли в Европу не только ганзейские, но и русские купцы? Или вот в Москве с XIV века особо значимыми стали «гости-сурожане» – купцы, торговавшие с Византией и итальянскими городами через гавань Сурожа в Крыму. На принципах мистически-созерцательного отношения к действительности они дальше московских посадов не уехали бы…

Эти деятельные, энергичные, предприимчивые и отважные русские люди были не исключением, а становой силой русского народа. И если бы они не влияли самым непосредственным образом на течение русской жизни, то и будущего у этой жизни не было бы.

Уж как были «пассионарны» – по Гумилёву, все эти Чингизиды и Батугиды, воевавшие из Каракорума, Сарай-Бату и Сарай-Берке «весь мир»… А ведь от их столиц и развалин не осталось… А Москва, которую эти «пассионарии» не раз обращали в развалины, раз за разом восставала из пепла – восставала и в переносном, и в прямом смысле слова.

Увы, лишь немногие из тех образованных русских людей, которые как начали размышлять над русской историей с XIX века, так и размышляют над ней по сей день, поняли это настолько, насколько это надо понять. Свершения народа Ивана-да-Марьи записывают также на счёт народишка ваньки-да-маньки, а отвратительные грехи народишка ваньки-да-маньки сваливают на голову народа Ивана-да-Марьи…

Стóит ли?

Безусловно, в жизни, а не в описанной выше схеме, всё было и есть далеко не всегда так однозначно и непримиримо, как это выше сказано. Иногда Иван (Марья) и Ванька (Манька) уживались в одном и том же человеке, и в разные моменты брали верх то один, то другой. Однако верно отысканная (не придуманная, не измышленная) схема позволяет всё расставить на свои места, а схема «Иван ↔ ванька» не придумана, и поэтому позволяет понять и объяснить многое.

Понимание же – исходная точка верного действия.

Причём надо понять и то, что вековечные Иваны-да-Марьи, кто – полу-инстинктивно, кто – осознанно, не относились к Ванькам-Манькам с отчуждением и высокомерием – они ведь тоже были не чужие, они были свои, русские. Ваньки-Маньки тоже – волей-неволей, работали на будущее России. И Иванам да Марьям их надо было не презирать, а – насколько это возможно – возвышать до своего нравственного и деятельного уровня. Что, собственно, Иваны да Марьи из века в век и делали…

Переходя же от общих соображений к конкретной эпохе, мы видим, что новый – XV, век Русь встретила, имея на великом московском столе старшего сына Донского – Василия I Дмитриевича (1371–1425). Василий княжил с 1389 по 1425 год. И на его на государственной печати уже прочно стояло: «Печать князя великого Василия Дмитриева всея Руси». Впрочем, хан задним числом прислал-таки Василию ярлык на великое княжение, и в этом факте хорошо выявлялась рубежная суть тех лет.

Первый политический опыт Василий получил в 11 лет, когда отцу пришлось отправить его в Орду как заложника-аманата. Из Орды Василию удалось убежать на Литву, где он познакомился с дочерью великого князя литовского Витовта Софьей… В 1390 году Софья стала его женой.

Распределяя по духовной зéмли между сыновьями, Дмитрий Донской бóльшую часть выделил старшему сыну, и его главенство как великого князя «всея Руси» было постепенно признано повсеместно. Великий князь тверской Иван Михайлович дал Василию I клятвенную грамоту о дружбе с ним, великий князь рязанский Фёдор Ольгович (Олегович) обязался почитать Василия I как старшего брата, за что в 1403 году получил от него Тулу.

Родные братья Василия тоже дали ему такие же грамоты, за исключением князя галицко-костромского Юрия Дмитриевича. Тот от такого шага отказался, что впоследствии стало причиной последнего крупного княжеского междоусобия на Руси.

Новгород, не желая подпадать под власть Москвы, был не прочь передаться усиливающейся Литве – что само по себе говорит о всё возрастающем анти-русском настрое новгородской знати, и с Новгородом Василию I предстояло вести борьбу, в том числе – за Двинскую землю.

Впрочем, когда тесть Василия – великий литовский князь Витовт, стал угрожать Новгороду, новгородцы обратились за помощью к Москве, и трижды – в 1406 году у Крапивны, в 1407 году у Вязьмы, и в 1408 году на реке Угра, войска Витовта и Василия стояли друг против друга, так и не начав битвы. В итоге между Москвой и Литвой был заключён «вечный мир», по которому границей была определена Угра, протекающая по нынешней Калужской области. От Москвы до русско-литовской границы тогда не было и трёхсот километров!

Псков же шёл под руку Москвы охотно, вступая с ней в союз против Ливонского ордена. Вместе с московскими полками псковичи совершили ряд успешных походов в Ливонию, после чего в 1417 году между Псковом и немцами был заключён мирный договор «по старине», где рыцари называли Василия I «королём Московским и императором Русским».

Положение Василия и Руси облегчалось тем, что в Средней Азии возникло новое военизированное государство – империя Тимура (1336–1405). Биография Тимура, сына бека Тарагая из племени барлас, несколько напоминает судьбу Темучина. Тимур тоже не сразу стал великим владетелем и лишь в 1370 году, установив свою власть над огромными территориями от Сыр-Дарьи до Закавказья, провозгласил себя великим эмиром. Ханом Тимур, не будучи потомком Чингиса – Чингизидом, назваться не мог.

Раненный в юности в ногу, Тимур хромал, отчего получил прозвище «Timur-leng» (по-таджикски «Тимур-хромой»), откуда и произошло европеизированное «Тамерлан».

Тамерлан враждовал с Тохтамышем, и не раз его громил. Зато с Тимуром установил контакт Семён Дмитриевич, сын нижегородского князя Дмитрия Константиновича Старшего (Семён Дмитриевич, впрочем, и Тохтамышу на московского князя жаловался). Василий I успешно отстаивал свои позиции на Волге, и среди волжского боярства пользовался авторитетом, что не устраивало Семёна Дмитриевича, и он призвал на помощь Тимура.

Тимур, в 1395 году, взяв и разграбив Сарай-Берке, а затем преследуя Тохтамыша, вошёл в пределы Рязанской земли, захватил Елец, но в итоге остановился у Епифани в 60 километрах от Тулы и вскоре повернул обратно. Связываться с русскими всерьёз, да ещё и отягощённый сарайской добычей, не решился даже «Железный хромец», непрочная «империя» которого распалась с его смертью. Однако противостояние Тимура с Тохтамышем пришлось очень кстати – ослабление Орды позволяло Руси развиваться в относительно мирной обстановке, не надрываясь в чрезмерных оборонительных военных усилиях. Отказ от выплаты дани Орде позволил Василию скопить в казне огромные богатства.

Впрочем, и на княжение Василия I пришёлся разорительный поход на Русь ордынского эмира Едигея в 1408 году. Едигей сделал вид, что идёт на Литву, но неожиданно повернул на Москву. Василию пришлось бежать с семьёй и казной в Кострому, оставив оборону Москвы на дядю – серпуховского князя Владимира Храброго, постаревшего героя Куликовской битвы, и приказав выжечь вокруг Москвы все посады.

Москву Едигей не взял, но пожёг и разорил Переяславль-Залесский, Ростов, Серпухов, Нижний Новгород, Городец, Клин, а на обратном пути в Орду разграбил Рязань. В это время во Флоренции тридцатилетний Филиппо Брунеллески обдумывал проект знаменитого купола собора Санта Мария дель Фиоре, который через полтора десятка лет осуществил.

С дороги Едигей написал Василию гневное письмо, выговаривая за «гордость» и угрожая, однако новых экспедиций Орды на Русь не последовало. Всё же, в 1412 году Василию пришлось съездить в Орду к хану Джелал-ад-Дину и восстановить выплату дани татарам. Но этим московский великий князь скорее оплачивал спокойствие Руси, чем демонстрировал покорность.

Соответственно, Московская Русь смогла окрепнуть экономически, а на этой базе усилить оборону. Говорят, что в тиши зреет интеллект, а в бурях закаляется характер. Бурь на долю Руси выпадало достаточно в каждую историческую эпоху, но в княжение Василия I появилась возможность для процветания и менее суровых сторон бытия. Так, новые времена проявились в том, что в Москве при Василии I стали интенсивно развиваться литейное и чеканное ремёсла, а также ювелирное искусство, которого не был чужд сам великий князь, славившийся среди ювелиров как искусный мастер.

Так что скончался Василий, сын Дмитрия Донского, в Москве вполне благополучной, оставив государство на подъёме.

Василию I Дмитриевичу в 1425 году наследовал его сын Василий II Васильевич, которому к дню смерти отца исполнилось 10 лет. Реально же правили властная вдова Василия I Софья Витовтовна, волевой митрополит Фотий и влиятельный боярин Иван Всеволожский.

А вскоре после смерти Василия I его брат Юрий Дмитриевич затеял интригу, претендуя на великий московский стол. В 1433 году интрига переросла уже в силовой конфликт.

Ответ на вопрос – что было бы, если бы в борьбе победил Юрий? найти не так просто. Например, крупный исследователь той эпохи А.А. Зимин считает, что Юрий Дмитриевич являлся «наследником программы Дмитрия Донского» и, хотя «по рождению» вынужден был после смерти отца уступить первенство старшему брату Василию Дмитриевичу, обладал-де государственными достоинствами, которых не было ни у его брата Василия I, ни у его племянника Василия II… А.А. Зимин оценивает Юрия Дмитриевича как одного из «выдающихся политических деятелей первой трети XV века», сторонника единодержавия, опиравшегося на «служилых людей» – дворян, и горожан.

И Юрий Дмитриевич добился-таки московского стола. Изгнав из Москвы племянника в 1433 году, он пробыл на великом княжении год – до смерти в июне 1434 года. Однако если следить за канвой предыдущих и последующих событий, то с оценкой Зимина можно, как минимум, поспорить. Великим государем Юрий стать не мог и не смог.

Открытый конфликт между дядей и племянником начался не в прямом их столкновении, а в косвенном. 8 февраля 1433 года на свадебном пиру по поводу женитьбы Василия II Васильевича на боровской княжне Марье Ярославне Софья Витовтовна публично оскорбила звенигородского князя Василия Юрьевича Косого – сына Юрия Дмитриевича и двоюродного брата Василия Васильевича.

Софья сорвала с племянника пояс Дмитрия Донского, якобы украденный у последнего неким боярином. Вскоре после этого и началась открытая междоусобная война, закончившаяся врéменным утверждением Юрия Дмитриевича на великом московском столе. Но Софья своей резкостью лишь вывела «на люди» ту распрю, которую начал Юрий.

Юрий Дмитриевич был покровителем искусств и лично Андрея Рублёва, он обладал властным характером, он стал чеканить монету со своим тёзкой – Георгием Победоносцем, на аверсе…

Однако если бы Юрий ко всему этому обладал и подлинно государственным умом, то он, получив возможность оспаривать московский стол после смерти старшего брата Василия, и имея за плечами более чем полувековой возраст, мог и должен был от такой возможности отказаться, и не интриговать, а направить все свои усилия на укрепление положения юного племянника.

Юрий же затеял смуту.

При этом он не мог не понимать, что новый раскол будет чреват для только-только поднимающейся Руси большими бедами.

А.А. Зимин пишет, что неожиданная смерть Юрия Дмитриевича «тогда, когда он уже добился великого стола и сложились условия, которые могли предотвратить дальнейшую (жирный курсив мой. – С.К.) братоубийственную войну» не позволила-де завершить объединительный процесс русских земель «ценой меньших потерь». Но не лучше ли было бы Юрию братоубийственную войну между племянником и своими сыновьями не провоцировать и не затевать?

Французы мудро говорят, что «лучшее – враг хорошего». Юный Василий II на московском столе был хорошим для будущего Руси вариантом, а даже пусть и потенциально лучший, но реально конфликтный вариант его дяди не мог не быть враждебным этому будущему.

Юрий пошёл на конфликт, и на Русской земле вновь наступила бездарная и раздорная пора. Временное появление Юрия на великом московском столе и его недолгое княжение страсти не усилили, а лишь накалили.

В ходе усобицы Василий II Васильевич в 1436 году приказал ослепить сына Юрия Дмитриевича – Василия Косого, а в 1446 году брат Василия Косого – галицкий князь Дмитрий Шемяка, захватив Москву, ослепил самого Василия II Васильевича, почему тот и вошёл в русскую историю под именем «Тёмный»…

И это на фоне того, что осенью 1437 года Василий II посылал того же Дмитрия Юрьевича Шемяку и его родного брата Дмитрия Юрьевича Красного во главе московских войск против ордынского хана Улу-Мухаммеда, внука Тохтамыша.

Улу пришёл и сел в Белёве на том основании, что Василий ему когда-то этот город якобы обещал. 5 декабря 1437 года более многочисленная московская рать была Улу-Мухаммедом разбита (не лучшая аттестация для братьев), но после этого хан предпочёл с Руси сбежать на Волгу, где основал Казанское ханство. Впоследствии Улу-Мухаммед вновь приходил на Русь, осаждал Москву, сжёг Коломну, однако всё это были хотя и трагические, но уже локальные эксцессы.

Усобица между Василием и его двоюродными братьями сопровождалась и «наводами» татар на Русь, и уничтожением русских городов и сёл русскими же, враждующими незнамо зачем друг с другом, людьми. Кончилось тем, что Василия Тёмного восстановили на престоле московские посадские люди.

Дмитрий Шемяка и после этого пытался продолжать войну, однако 27 января 1450 года был разбит под Галичем (Костромским) великокняжеским воеводой Василием Ивановичем Оболенским-Косым, бежал в Новгород, где в 1453 году и умер.

Правление Василия II не было, как видим, простым и лёгким ни для него, ни для Руси. В его правление Русь три раза посещала чума, в 1430 году наступила страшная засуха, следствием которой стал голод.

За год до смерти Василий II приказал ослепить выдающегося московского воеводу Фёдора Басенка (от «баский» – «красивый»), который много потрудился для того же Василия – история эта неясна и плохо объяснима. Однако нрав великий московский князь до конца жизни сохранил весёлый и живой, часто лично участвуя в предпринимаемых им военных походах.

В целом эпоха Василия II Васильевича Тёмного оказалась временем движения не вниз, не вбок, а вверх, в чём была и его личная немалая заслуга.

Василий Тёмный стал дальнейшим объединителем Руси и усиливал её централизацию. Так, при нём укрепились позиции Москвы на русском Севере. Как и отцу, Василию пришлось бороться с про-литовскими настроениями в Новгороде, и в 1456 году, после разгрома новгородских войск, он подписал с Новгородом «мирное докончание» – Яжелбицкий договор, по которому Новгород выплачивал Василию 10 000 рублей, обязывался прекратить сношения с врагами Москвы и соглашался на частичную утрату политической самостоятельности. Это был ещё один шаг к полноценному включению новгородских земель в состав Русского государства. Псков же всегда держал руку Москвы и охотно принял как наместника сына Василия – Юрия.

Тверь и Рязань во время усобицы колебались между Москвой и Литвой, но, в итоге, всё же, сохранили верность единой русской политике.

Драматическими были «восточные» коллизии правления Василия II… О первом столкновении с казанским ханом Улу-Мухаммедом уже сказано. А зимой 1444/45 года русская рать под командованием воевод Василия Оболенского-Косого и Андрея Голтяева, совершив поход на лыжах к Рязани, разбила войско ордынского царевича Мустафы, посланного на Русь Улу-Мухаммедом. Это было, очевидно, первое в мировой практике военное использование возможностей вооружённых лыжников. Что же до Мустафы, то он погиб.

Сам Василий в ту же зиму выбил из Нижнего Новгорода засевшего там Улу-Мухаммеда. В отместку Улу-Мухаммед неожиданно летом 1445 года пришёл под Суздаль, где был разбит стан Василия, и в ожесточённой битве разбил русских, пленив самого Василия.

Великий князь – тогда ещё зрячий, сражался как лев и был взят изнемогшим. Татары пожгли сёла, забрали «полон»… Сняв с Василия нательные кресты, они отправили их с неким Ачисаном в Москву – жене Марье и матери Софье Витовтовне.

Дмитрий Шемяка, обещавший привести свои полки в стан Василия, обманул, зато снёсся с Улу-Мухаммедом на предмет того, не согласится ли хан держать Василия в заточении, и не разрешит ли он Шемяке сесть на московском столе «подручником» хана. Если принять за истину, что яблоко от яблони недалеко падает, то пример Шемяки убеждает, что вряд ли бы долгое правление его отца – вопреки надеждам А.А. Зимина – оказалось для Руси благодетельным.

Улу-Мухаммед предпочёл взять за Василия огромный (просто-таки огромный!) выкуп в 25000 рублей, по получении которого отпустил его.

Своеобразным «финалом» этого «казанского» сюжета стал приход зимой 1447/48 года казанского хана Махмудека – сына умершего к тому времени Улу-Мухаммеда, к Владимиру и Мурому. Василий – тогда уже ослеплённый Шемякой, послал навстречу значительные силы, которые отбили татар.

Важным событием правления Василия Тёмного стал его отказ от предлагавшейся унии с католической церковью…

В конце 1438 года в Ферраре открылся собор, совещания которого были затем перенесены во Флоренцию. Папа Евгений IV пытался склонить Византию и Русь к принятию унии. На собор приехали византийский император Иоанн VIII Палеолог, константинопольский патриарх Иосиф II, а представительную русскую делегацию возглавлял митрополит Киевский и всея Руси Исидор.

Споры были долгими, но византийцев больше интересовали не расхождения в догматах, а возможность получения помощи Запада против турок, наступавших на Константинополь, и они уступили Риму. Пошёл на поводу у папы и Исидор. 5 июля 1440 года он подписал Флорентийскую унию от имени русской церкви, против чего протестовал лишь тверской посол Фома. Однако тоже подписавший унию епископ Суздальский Авраамий испугался и поспешно сбежал в Москву. Он прибыл туда 19 сентября 1440 года – раньше митрополита, и доложил Василию II о случившемся. Вначале Василий II надеялся, что по возвращении Исидор «одумается», но тот появился в Москве в марте 1441 года, полный решимости провести решения Флорентийского собора в жизнь.

Исидор – сам по себе, был образован и умён, но был для Руси человеком чужим… Родом то ли грек, то ли болгарин, он до 1437 года был игуменом одного из византийских монастырей, а потом патриарх Иосиф II рукоположил его в митрополиты Русской православной церкви, в расчёте на то, что тот будет добиваться подготавливаемой унии с Римом. За услуги католичеству папа возвёл Исидора в сан кардинала-пресвитера, и по прибытии в Москву во время торжественной службы в Успенском соборе митрополит возносил молитвы вместо патриарха за папу римского.

Мнение Василия II и церковного собора иерархов было единодушным – через три дня Исидора арестовали, низложили и сослали в Чудов монастырь, из которого он сбежал в Италию.

Странно, что либеральные «историки» обвиняя в отказе от союза с Римом Александра Невского, не ставят это «лыко» в «строку» Василию Тёмному, поступившему так же в условиях, для Руси более благоприятных. Возможно, причина умолчания в очевидности того факта, что католичество было необходимо России во все времена не больше, чем телеге – пятое колесо, а ко времени Василия Тёмного – и тем более!

Впрочем, дело было не в догматах, и не в религиозных чувствах – хотя чужак Исидор их у москвичей и оскорбил. Исидор не случайно ехал в Рим через Тверь и Новгород, а возвращался неторопливо через Венгрию, Польшу и Литву. По пути в Рим он пытался обрабатывать тверичей и новгородцев, а на обратном пути заручался поддержкой католических государей. Так что предлагавшаяся Римом уния была очередной попыткой антирусской политической диверсии.

Историческое значение отказа от унии заключалось в принятии Русью программы окончательного и бесповоротного объединения русских земель в мощное, независимое ни от кого ни политически, ни духовно, Русское государство.

Решил эту задачу сын Василия II Тёмного Иван III Васильевич – великий князь московский с 1462 года. Однако перед тем, как сказать о нём, необходимо остановиться на общей геополитической ситуации, в которой предстояло действовать Ивану III, его сыну Василию III Ивановичу и его внуку Ивану IV Васильевичу Грозному – как, впрочем, и их более поздним преемникам…

Ставшая с XIII века традиционной, монголо-татарская угроза в XV веке оставалась всё ещё сильной, тревожной и реальной. Однако с XV века центр внешней борьбы Московского государства стал постепенно перемещаться с Востока на Запад – Юго-Запад и Север – Северо-Запад. Старые ордынские ханы и новые казанские ханы представляли собой слабеющую силу, зато на западе опасно усиливались Польша и Литва, а на севере – Швеция.

Основное ядро русских праславян имело своим центром полосу от Волхова до Днепра и к Десне. При этом с юга русские земли ограничивала Дикая Степь, с востока – лесные глухие лесные массивы, населённые разрозненными племенами. Зато с запада русские славяне граничили с сильными и хищными западными родственниками в виде поляков, которые граничили в свою очередь с развивающейся Западной Европой. Граничили западные русские земли и с литовскими.

На севере русские славяне граничили с «варяжскими», скандинавскими народами, тоже связанными с Западной Европой. Но если скандинавы были русским славянам чужды и по укладу жизни, и по языку, то о западных славянах этого сказать было нельзя, и поэтому их влияние на западные земли русских славян было более разнообразным и сильным. Западные русские княжества – Полоцкое, Туровско-Пинское, Смоленское, а затем и более поздние княжества Минское, Витебское, Друцкое, Туровское, Пинское, Гродненское, Слуцкое, Оршанское, Мстиславское, Новогрудское, Логойское и т. д. тяготели то к Киевской Руси, то к юго-западной Галицкой земле, то к Польше.

Нашествие Бату на Русь и Европу литовские земли не разорило – в этом бедном, болотистом медвежьем углу большой поживы не ожидалось, так что монголы туда не пошли. И уже в XIII веке начинаются первые литовские захваты русских западных княжеств, а в начале XIV века (1318–1320 гг.) литовский князь Гедимин присоединяет к Литве древнюю область кривичей – Смоленское княжество.

Соответственно, отношения усиливающейся Литвы и возрождающейся в виде Московского государства Руси не могли не быть сложными – русские и литовские князья (как великие князья, так и удельные) то враждовали, то объединялись во врéменные военные союзы.

При этом великое Литовское княжество не только не смогло уничтожить русскую основу культуры захваченных земель, но, напротив, литовцы, как народ менее развитый, испытали сильное влияние этой культуры. Так, на русском, фактически, языке писались литовские акты, грамоты и все публичные акты до времен польского короля Стефана Батория, включая так называемые «Литовские летописи», «Литовские метрики», составленные в XIV–XVII веках. Русский язык являлся официальным языком Великого княжества Литовского с XIV века до времени Люблинской унии 1589 года, когда Литва и Польша объединились в Речь Посполитую. На русском языке написаны «Статут Казимира-Ягеллона» 1492 года, «Статут Литовский», составленный в 1505 году, и даже «Трибунал великого князя литовского» от 1581 года.

Однако это доказывает не родственность Литвы и Русского государства, а всего лишь отсутствие в Литве самобытного культурного элемента. Политически же Литва оказывалась всё более враждебной Руси, и чем более Литва подпадала под верховенство Польши, тем более антирусской становилась позиция литовской знати. Что же до русской народной массы Литвы – смолян, белорусов, то и после соединения Литвы с Польшей она сохранила свои русские традиции и русский язык, лишь несколько полонизированный в Белой Руси…

В 1410 году польско-литовское войско во главе с польским королём Владиславом II Ягайло и великим князем литовским Витовтом нанесло решающее поражение Тевтонскому ордену в битве при Грюнвальде (также – Танненберг, ныне – Жальгирис). В советской историографии подчёркивался вклад в эту победу смоленских полков, и смоляне действительно проявили исключительную стойкость, однако пришли они на Грюнвальдское поле не как союзники, а как подданные Витовта.

Польша, отделённая от Орды русскими землями, оказывалась для Руси перманентно враждебной соседкой, намеренной, как и Литва, в полной мере воспользоваться теми преимуществами, которые обеспечивала ей возникшая слабость Руси. Южная и Юго-Западная Русь – Галиция, постепенно поглощались Польшей, аппетиты которой шли и восточнее.

Одновременно с XV века на Балтике и в Западной Европе начинает усиливается Швеция. Как единое государство она сложилась к XIII веку, и его особенностью была бóльшая, чем в других европейских странах, свобода крестьян по отношению к феодалам. А это (да ещё и на фоне давних разбойных «варяжских» традиций) создавало неплохую системную базу для организации сильной армии. В результате шведы приняли почти непрерывную завоевательную линию во внешней политике, и одним из направлений их экспансии стали вначале земли нынешней Финляндии, а затем – русский Север и русские прибалтийские земли.

В Европе тогда была сильна Дания, и в 1397 году она навязала скандинавским народам так называемую Кальмарскую унию – объединение Дании, Швеции и Норвегии под династической эгидой датчан. Попытка датских королей использовать унию для установления своего полного господства над Швецией закончилась народным восстанием в Швеции и фактической ликвидации Кальмарской унии в 1448 году – в России в то время шла ожесточённая усобица, когда Дмитрий Шемяка ослепил великого князя Василия II Васильевича.

Вражда между Швецией и Данией приняла постоянный характер на века, однако ко времени разрыва Кальмарской унии и русско-шведское противостояние имело более чем вековую давность. В 1300 году крупная шведская эскадра вторглась в устье Невы и захватила его. При впадении в Неву реки Большой Охты шведы поставили город и крепость Ландскрону, но вскоре он был взят штурмом и его сровняли с землёй. Конечно, русские допустили ошибку, не использовав эту крепость, и шведы стали заходить в Ладожское озеро, грабя русские купеческие суда. Нейтрализуя угрозу, великий князь московский и владимирский, а также и новгородский Юрий Данилович в 1323 году основал на острове Ореховом у южного берега Ладожского озера и истока Невы крепость Орешек. Потом Орешек не раз переходил из рук в руки, в 1611 году шведы переименовали его в Нотеборг («not» по-шведски «орех», «borg» – «крепость»), а Пётр, отвоевав Орешек в 1702 году, назвал его Шлиссельбург» – «Ключ-крепость».

Уже При Василии II Тёмном восстанавливаются дипломатические связи прежде всего с итальянской Европой, что и понятно – с одной стороны папский Рим был особенно заинтересован в России, с другой стороны венецианские и генуэзские купцы давно были знакомы с русским рынком и не отказывались от дипломатических поручений.

Записки итальянцев XV века содержат достаточно объективные и достаточно доброжелательные сведения о России. Так, венецианский купец и дипломат Иосафат Барбаро (1413–1494) бывал в России с 1436 по 1452 годы и пишет об изобилии хлеба и мяса, о дешевизне продуктов… Барбаро даёт следующую картину Москвы: «В трёх днях пути протекает превосходная река Москва, на которой расположен город, называемый Москва… Река проходит посередине города и имеет несколько мостов. Замок стоит на холме и (вместе с городом) со всех сторон окружён лесом…».

В до-монгольской Руси стольный град Киев был полон иностранными дипломатами, и великие киевские князья вели обширную внешнюю политику. Теперь эту сторону жизни развитого государства осваивала уже Москва.

Чтобы закончить краткий геополитический обзор ситуации, в которой предстояло действовать Ивану III, отмечу, что новгородская знать тяготела как к Швеции и Западной Европе вообще, так и к Польше с Литвой. К последней тяготела также тверская знать того времени. Князья Тверского княжества и Новгородская земля склонялись не просто к сепаратизму, но и к явному союзу с Литвой и Польшей. Вот как об этом говорит в своей монографии «Под знамёнами Москвы» советский историк Юрий Георгиевич Алексеев:

«Договоры 1449 г. (Москвы с Тверью и Твери с Литвой. – С.К.) отражают крайнюю степень сближения Твери с Литвой и соответственно ослабления связи Твери с другими русскими землями. Литовско-тверской договор имел несомненную анти-московскую и анти-новгородскую направленность… Фактически это означало выход Твери из сферы влияния великого князя Московского…».

Речь, конечно, о тверской феодальной верхушке, однако, и народные низы вынуждены были так или иначе следовать в русле её политики.

«Верхи» были настроены против Москвы и в «господине Великом Новгороде», и у того же Ю.Г. Алексеева читаем: «Могущественная боярская олигархия, тесно связанная с городской общиной и независимая ни от какого князя, проводила фактически самостоятельную политику… Враждебная Москве политика новгородской правящей верхушки – основная причина зимней войны 1456 г., закончившейся после поражения новгородцев под Старой Руссой Яжелбицким договором»…

Внешнеполитические тяготения Твери и Новгорода были для исторического будущего России крайне вредными и отрицательными, и недаром современный английский профессор-русист Джеффри Хоскинг с вполне понятной грустью замечает, что «исторически возможный» союз между Тверью, Новгородом и Литвой, мог бы «привести к переносу центра Руси дальше на запад, ближе к Балтийскому морю»… Хоскинга волновал, конечно же, не выход Руси к морским берегам, его удручает то, что не состоялся перенос центра Руси не просто поближе к Западу, но и подальше от Москвы. Состоялся бы такой перенос – смотришь, и не было бы той России, которая по сей день торчит у Запада костью в горле.

Подобные мечтания недругов и завистников России – задолго до того, как они возникли, и призвана была опрокинуть деятельность сына Василия Тёмного – Ивана III Васильевича. Как уже сказано, Иван III занял московский великий стол в 1462 году. Княжил же он сорок три года – до кончины в 1505 году.

Великий объединитель Руси, за время правления которого её территория увеличилась в шесть (!) раз, родился в 1440 году в Москве. Во время трагических событий, приведших к ослеплению отца, Ивану тоже пришлось непросто… Вскоре после возвращения из казанского плена от Улу-Мухаммеда Василий II опять оказался в плену, захваченный удельным можайским князем Иваном Андреевичем. Верные великому князю слуги спрятали тогда Ивана и его брата Юрия в монастыре. Потом княжичей переправили в село Боярово – вотчину удельных князей ряполовских, а оттуда – в хорошо укреплённый Муром. Отца же Дмитрий Шемяка ослепил.

Не самое спокойное и не самое счастливое детство было у будущего Ивана III Васильевича…

В 7 лет он был обручён в Твери с 5-летней дочерью великого князя тверского Бориса Александровича Марией, с которой в 1452 году обвенчался. В 1458 году у юных супругов родился их единственный сын – тоже Иван. Вошедший в историю как Иван Иванович Молодой, он в 1480 году во время «стояния на Угре», о котором ещё будет сказано, задержал переправу хана Большой Орды Ахмата и немало посодействовал общему успеху…

С 1485 года – после присоединения Твери к Москве, отец назначил Ивана Ивановича Молодого князем тверским – уже просто удельным, а не великим. Двумя годами ранее Иван Иванович женился на дочери молдавского господаря Стефана III Елене, что укрепило тогда связи Руси с Молдавией. От этого брака родился княжич Дмитрий Иванович – внук Ивана III, известный в истории как просто «Внук».

Иван Иванович Молодой умер сорока двух лет – в 1490 году, и в 1498 году Иван III объявил внука Дмитрия своим наследником и венчал его на царство по византийскому обряду (позднее чин венчания использовался при разработке церемонии венчания Ивана Грозного). Стать царём всея Руси Дмитрию, однако, не пришлось по причинам, о которых будет сказано позднее.

С конца 40-х годов XV века – тогда Василий II Тёмный уже прочно восстановился на московском великом княжении – юный Иван Васильевич, будущий Иван III, начал набираться государственного опыта. Отец постоянно держал его при себе: на заседаниях Боярской думы, при приёме послов, при заключении договоров и так далее. Нередко Василий Тёмный посылал юного сына в ближние и дальние военные экспедиции, и последний раз при жизни отца Иван ходил на южную границу после татарского набега в 1460 году.

В 1462 году Иван сменил умершего Василия на московском великом столе и продолжил уже традиционную для московских великих князей политику расширения пределов Московской Руси. Эта линия была заложена предшественниками так мощно и получила такую мощную поддержку в русском народе, что не иметь успеха она уже не могла. Вопрос был лишь в темпах, и вот они-то зависели от личных качеств московского государя. В лице Ивана III мы как раз и имеем историческую фигуру, обеспечившую выдающиеся темпы роста могущества Руси.

Автор «Истории России с древнейших времён» Сергей Соловьёв считал, что «не Иоанн III был творцом величия России, это величие было приготовлено до него в печальное время княжеских усобиц и борьбы с татарами…» Последний вывод – относительно того, что величие Руси было подготовлено несколькими поколениями, исторически и системно вполне верен, как верно и то, что Иван III был лишь выразителем общей воли и именно поэтому был успешен. Однако и личное величие Ивана III Васильевича ставить под сомнение будет несправедливым. По сути, масштаб его личности – с учётом сделанного им и в его правление, вполне сопоставимы с масштабом личности и деяний Ивана Грозного и Петра Великого…

Иван III сел на великом московском столе в 22 года, но «стаж» его государственной работы насчитывал к тому времени почти полтора десятка лет, а наставником был отнюдь не дюжинный человек – собственный отец Василий II Тёмный.

Когда Василий II умер, в Северо-Восточной Руси оставались самостоятельными тверские, рязанские, ярославские и ростовские князья – не считая Новгорода и Пскова, имевших особый статус. Когда умер его сын Иван III, раздробленность Северо-Восточной Руси осталась в прошлом при впечатляющем расширении её территории.

В первый же год своего великого княжения Иван III ограничил права двоюродного дяди – верейского князя Михаила Андреевича. На следующий год – в 1463 году, уступили свои вотчины Ивану ярославские князья, поступив после этого к нему на службу.

В 1467-69 годах Иваном III были предприняты походы московского войска на Казань, и Казанское ханство всё более подпадало под влияние Москвы. В то же время отношения с преемницей Золотой Орды – Большой Ордой, Иван III строил как независимые, на поклон к хану не ездил, «выход» (дань) платил скупо и нерегулярно, а потом и вообще перестал её платить.

В 1471 году Иван III в первом походе на Новгород разгромил новгородцев на реке Шелонь, и Новгород был признан вотчиной великого князя московского, а в 1477/78 годах окончательно присоединён к Москве… Об этом, как и о «балтийской» политике Ивана III, ещё будет сказано отдельно.

С 1465 года начались походы в Зауралье и Югорскую землю, в 1472 году к Москве была присоединена Пермская земля с Чердынью, а позднее – и Югорская с Печорой; граница Руси вплотную подошла на северо-востоке к Оби.

Югорская земля – земли северного Урала и побережье Северного Ледовитого океана от Югорского Шара до устья реки Таз, была, между прочим, окончательно завоёвана в ходе зимнего похода 1499 года, совершённого московской «лыжной ратью». Забытый, но славный эпизод русской военной истории!

К 1474 году продали свои земли Ивану III и поступили к нему на службу по примеру ярославских князей ростовские князья.

1480 год ознаменовался фиаско хана Ахмата на Угре… Тогда Ахмат, заручившись поддержкой польского короля и великого князя литовского Казимира IV Ягеллончика (к нему тяготела и Тверь), решил восстановить ордынское владычество на Руси и выступил на Ивана III с большим войском.

Высланные Иваном московские полки встретились с ордынцами в районе реки Угра, прихотливо текущей по русским равнинам и впадающей в Оку неподалёку от Калуги. По Угре шёл путь из Москвы в Киев, в XIV веке по ней проходила граница между Великим княжеством Московским и Великим Княжеством Литовским.

Иван проявил тогда себя искусным дипломатом и политиком. В Крыму, не без содействия Москвы, укрепился хан Менгли-Гирей. Он не только полностью отделил себя от Большой Орды, но и враждовал с ней, зато Иван III смог установить с Менгли-Гиреем союзнические отношения. И во время похода хана Ахмата на Русь, татары Менгли-Гирея по договорённости с Москвой предприняли набег на Литву и не позволили Казимиру IV прийти на помощь к Ахмату. Одновременно Иван III направил сильный отряд в рейд по волжскому центру и тылам Большой Орды. Всё это программировало крах затеи Ахмата.

Находясь на разных берегах Угры по широкому 60-вёрстному фронту, два войска так и не вступили в решительное боевое столкновение, а попытки татар форсировать Угру через броды успешно отражались, в том числе – артиллерийским огнём. «Великое стояние на Угре» окончилось в пользу русских, и это означало полную ликвидацию остатков зависимости Руси от Орды.

В 1485 году Иван III присоединил Тверь, Это случилось после похода на последнего тверского великого князя Михаила Борисовича и занятия Твери.

Михаил, уже не претендуя на первенство, желал отложиться от Руси, приняв руку Литвы и Польши. Чтобы предотвратить присоединение Твери к Москве, он женился на внучке Казимира IV. По сути, тверской князь вёл себя как предатель русского дела, и основная часть его подданных была не на его стороне. Поэтому присоединение Твери прошло без особых эксцессов, Михаил бежал в Литву.

В 1487 году Иван III совершил ещё один поход на Казань, где в итоге пришла к власти промосковская партия.

В 1494 году после успешной войны с Литвой в состав Руси вернулись Вязьма и Верховские княжества – Новосильское, Тарусское, Карачевское с уделами Белёвским, Елецким, Козельским, Воротынским, Звенигородским и другими.

В 1503 году после установления 10-летнего перемирия между Иваном III и великим князем литовским Александром Казимировичем Руси были возвращены Чернигов, Брянск, Путивль, Гомель и часть Смоленской земли…

В том же 1503 году значительная часть Рязанского княжества по завещанию рязанского князя Фёдора Васильевича – бездетного племянника Ивана III, отошла к Москве вместе с Тулой.

Уже этот краткий (и неполный!) перечень доказывает, что в годы правления Ивана III русский народ и Русское государство не только не упускали свой исторический шанс, но впервые со времён Киевской Руси использовали возникшие – и не на пустом месте возникшие – исторические возможности в полной мере. Именно Иван III был назван Великим, и это историческое прозвище он вполне заслужил.

Но успех правителя не возникает в социальном вакууме – князья князьями, а мощь и процветание государства закладываются на ржаном поле, в каменной кладке крепостной стены, на торговых площадях городов, в кузницах и мастерских ремесленников. Русь Ивана III жила деятельно, а он правил эффективно и результативно в том числе и потому, что социальная база его власти была достаточно широкой – он привлекал к военной службе мелких землевладельцев, значение служилого дворянства при нём сильно возросло. Расширилась система поместного землевладения.

При Иване III московский Кремль и его крепостные стены приняли во многом свой современный вид, были построены Успенский и Благовещенский соборы… Грановитая палата, заложен Архангельский собор…

В год смерти Ивана III началось возведение знаменитого столпообразного храма-колокольни «Иван Великий», который служил и дозорной башней. На Руси вообще начали строиться много и капитально… Так, началась постройка каменных крепостей в Коломне, Нижнем Новгороде, Туле…

Русская торговля при Иване III процветала, в том числе – внешняя, и вполне «знаковым» можно считать то, что именно в правление Ивана III тверской купец Афанасий Никитин совершил своё «хождение за три моря» – путешествие от Твери до южных берегов Каспийского моря в Персию и далее в Индию и обратно. Никитин появился в Индии почти за тридцать лет до Васко да Гама.

Внешний мир тоже заново открывал для себя Россию.

Грановитую палату строил итальянский архитектор Марк Фрязин при помощи другого итальянского зодчего – Солари. Был известен при Иване III и Иван Фрязин – Жан-Баттиста делла Вольпе из Винченцы, человек склада авантюрного, но многих полезных качеств…

С августа 1476 года по январь 1477 года в Москве побывал Амброджо Контарини – посол Венецианской республики при дворе персидского шаха Узун-Гасана.

Контарини нашёл в Москве «много греков из Константинополя, приехавших сюда вместе с деспиной (Софьей Палеолог)», а также соотечественников, в том числе, «мастера Аристотеля из Болоньи» – выдающегося архитектора Фиораванти, знаменитого строителя московского Кремля. Фиораванти был полезен Ивану III и как военный инженер.

Контарини писал о деревянной Москве, окружённой лесами, о русских морозах, об изобилии и дешевизне… «Край чрезвычайно богат, – сообщал он, – всякими хлебными злаками…, продают огромное количество коровьего и свиного мяса… Сотню кур отдают за дукат…»

По наблюдениям Контарини в Москву к зиме собиралось «множество купцов как из Германии, так и из Польши», которые покупали «исключительно меха – соболей, лисиц, горностаев, белок и иногда рысей…».

«Русские очень красивы, – замечал венецианец, – как мужчины, так и женщины, но вообще народ грубый»… Тем не менее, подытоживая московские впечатления, Контарини признавался: «С уверенностью я могу сказать, что у всех я встречал хороший приём».

Ивана III Контарини описал так: «Упомянутому государю от роду лет 35; он высок, но худощав; вообще он очень красивый человек…».

От тех времён осталось и очень интересное «Сообщение о России, продиктованное в 1486 году в канцелярии Сфорца московским послом Георгом Перкамотой…».

Георг Перкамота – «по национальности грек, рыцарь и дворянин», находился на службе у Ивана III и был им направлен послом ко двору герцога Миланского Галеаццо… Из сообщения Перкамоты видна картина обширной, густо населённой и богатой страны, имеющей «множество больших городов, сёл и деревень», расположенных так близко друг от друга, что «ходят за огнём из одного в другое», с «громадным количеством скота, крупного и мелкого…».

На развитое и изобильное сельское хозяйство, на дешевизну продуктов в средневековой России обращают внимание вообще все иностранцы. Пишут также об изобилии мехов, в которые зимой одевались все. Летом носили льняные одежды, и только знать покупала шерстяные ткани, шёлк и парчу, привозимые иностранными купцами, «приезжающими, – как писал Перкамота, – из Венгрии, Греции и других отдалённых мест». «Но немцы, – прибавлял он, – начинают посещать их более других».

Наиболее крупным русским городом, по словам Перкамоты, был Владимир, «имеющий около 60 тысяч очагов»… Новгород, Псков и Москва имели по 30 тысяч очагов… Все строения – деревянные, «за исключением немногих, построенных… из камня и кирпича на итальянский манер…».

Система управления из описания Перкамоты авторитарной и деспотичной не выглядит. Напротив, она представляется даже демократичной – повинности распределяются между «общинами и провинциями» «по определённому распределению и установленному порядку», великий князь имеет четырёх советников, «с которыми он советуется и управляет своим государством»… Войска при необходимости выставляются по сбору и оплачиваются городами и деревнями в количестве до «200 тысяч коней»…

«После того, как немцы совсем недавно ввезли к ним самострел и мушкет, – записывали итальянские писцы за Перкамотой, – сыновья дворян освоили их так, что арбалеты, самострелы и мушкеты введены там и широко применяются». Об Иване III, который в «Сообщении…» был назван «Великим Герцогом России», говорилось следующее: «…государь весьма могуществен, имеет большие владения и хорошие доходы, превосходящие ежегодно миллион золотых дукатов, причём золотые дукаты по цене и весу равны турецкому и венецианскому дукату…

Государь очень любим и почитаем своими придворными, и со своими придворными он обращается с большой простотой и щедростью, и иногда принимает вместе с ними пищу (пирует)…».

Читая это, нельзя не задуматься – что было бы, если бы не выжженная за два года Батыева нашествия Русская Земля? Если бы не «Дюденева рать» и не факелы Тохтамыша, поджигающие Москву? Какой была бы средневековая Россия, если бы всего этого не было?

Как не было всего этого в Европе…

Ведь даже после того, как всё это было, иностранцы находили по приезде в Россию богатую, изобильную и сильную в военном отношении страну с достаточно демократическими порядками, густо населённую красивыми людьми…

Причём народ этой страны был однозначно и на редкость работящим – иначе откуда бы тогда бралось изобилие, сила, множество городов и сёл?

Контарини, и не один он, отмечал склонность русских к употреблению хмельных напитков – впрочем, по описаниям, лёгких. Но забавно читать уверения Контарини, что «их жизнь протекает следующим образом: утром они стоят на базарах примерно до полудня, потом отправляются в таверны есть и пить; после этого времени уже невозможно привлечь их к какому-либо делу».

Такой образ жизни был бы возможен лишь в случае, если бы у каждого русского были скатерть-самобранка и топор-саморуб из русских сказок… Ведь для того, чтобы что-то продать, надо это «что-то» иметь, надо его произвести…

А производили русские люди – по сообщениям иностранцев же – много и многое… Хотя технологическое и культурное отставание от развитой Европы было тоже налицо, и его надо было рано или поздно ликвидировать.

И лучше рано, чем поздно…

Иван III установил постоянные дипломатические связи кроме Милана и Венеции с Римом, с германским «цесарем», с венгерским королём и персидским шахом. В 1496 году он направил первое русское посольство в Стамбул к султану Баязету II. При этом он охотно принимал на службу иностранцев – как добровольно появлявшихся в Москве, так и попавших в московский плен. Эти «немцы» стали селиться за Москвой-рекой в особой слободе.

Понимал Иван III Васильевич значение и новой для Руси проблемы, а точнее – старой проблемы Дикой Степи в её новом оформлении. Вновь возникшее Крымское ханство Менгли-Гирея было союзником ненадёжным и коварным, подпадая, к тому же, под влияние турецкой Османской (Оттоманской) империи.

Однако проблема Крыма стала особо существенной лишь для сына Ивана – Василия III Ивановича.

Много занимался Иван III Великий внутренними реформами. Политически централизующемуся государству необходим соответствующий централизованный аппарат власти, и великий московский князь – по сути, уже царь, это понимал и в этом направлении работал. Были образованы – как органы центрального управления – Казённый, Дворцовый, Конюшенный приказы.

В конце XV века Иван III Великий в сношениях с великим князем литовским Александром Ягеллоном впервые стал именовать себя титулом «государь всея Руси» и настаивал на его признании. Иван же принял в качестве государственного герба двуглавого орла… По одной из версий это было сделано им после женитьбы в 1472 году на Зое (Софье) Палеолог, племяннице последнего византийского императора Константина IX Палеолога, – как претензия на политическое и духовное наследство Византии. Но более вероятно заимствование орла у германских императоров «Священной Римской империи германского народа» из рода Габсбургов. Позднее уже Иван Грозный наложил на орла герб Московского княжества – щит с Георгием-Победоносцем на коне, поражающем змия.

Лишний раз то, что создаваемая государственность Ивана III отнюдь не имела образцом Золотую Орду, доказывает сюжет, участниками которого в момент «великого стояния на Угре» стали сам великий московский князь и его духовник – архиепископ Ростовский Вассиан. Тогда Иван, оставив войско на сына Ивана Молодого и других военачальников, отъехал в Кременец, а затем в Москве занялся эвакуацией казны и семьи в северные леса – на всякий случай.

Собственно, великие московские князья поступали так уже не раз, и каждый раз – обоснованно. Живой сильный князь и сохранённая казна были гарантией сохранения единства и силы государства.

Начал Иван и переговоры с Ахматом. Решение было разумным, особенно с учётом того, что надо было тянуть время, ожидая результатов рейда Менгли-Гирея в Литву и московских войск в Большую Орду. Однако эвакуационные действия Ивана вызвали в Москве естественную панику, и москвичи открыто пеняли великому князю, что он-де в мирное время «много понапрасну» обременяет их «поборами», а теперь «выдаёт» их татарам.

Тогда-то Вассиан и обратился к Ивану III с публичным «Посланием на Угру», где и резко упрекал его, называя «бегуном», и призывал следовать примеру предка – Дмитрия Донского, и звал разгромить Орду в решительном сражении.

Иван, конечно, не струсил, а всего лишь страховался, понимая ответственность момента. Тем не менее, публичное послание Вассиана произвело на современников огромное впечатление, а поскольку Вассиан был, в принципе, лоялен к Ивану, публицистический запал послания сработал лишь на усиление патриотических чувств народа.

Можно ли представить себе открытую публичную критику властителя в условиях империи Чингиса, Золотой Оды и вообще деспотического правления? И о каком восприятии Московской Русью ордынских государственных порядков может идти речь при описанных выше общественных нравах?

Напротив, Московское государство продвигалось в направлении восстановления правового общества, помнящего о принципах Киевской Руси. Так, по поручению Ивана III была начата работа над составлением Судебника, которым должен был быть введён единообразный порядок суда и управления на всей территории государства.

Базовыми источниками для Судебника 1497 года стали «Русская Правда», Псковская судная грамота, уставные наместничьи грамоты, великокняжеские указы, нормы обычного права…

Включавший в себя до 100 статей Судебник Ивана III устанавливал процессуальные и правовые нормы, систему судебных органов, их компетенцию и взаимоотношения. Высшими мерами наказания были определены смертная казнь и торговая казнь (битьё кнутом)… Были определены нормы земельного и феодального права. Ряд историков отказывает раннему русскому средневековью в институте феодализма на том основании, что у князей Киевской Руси – как наёмных властителей, не было земельной собственности, однако вотчинная собственность у князей и бояр была, и нормы Судебника Ивана III не являлись чем-то абсолютно новым, а совершенствовали давние нормы.

Судебник устанавливал и единый для всего государства срок перехода крестьян от одного владельца к другому. Лишь раз в году – глубокой осенью, в течение недели до осеннего Юрьева дня 26 ноября и недели после него – крестьянин, уплатив «пожилое», мог уйти на земли другого феодала. Это был шаг к закрепощению крестьян.

Можно отметить также, что в ту эпоху большинство замужних женщин и вдов из обеспеченных слоёв населения ещё обладали правом владения и распоряжения движимой и недвижимой собственностью наравне с мужчинами.

Принятие Судебника Ивана III явилось важнейшей мерой, однако она не могла быть реализована на практике так полно, как это задумывалось в теории, и как это могло бы происходить в условиях Западной Европы. Понятие права и в последней тогда отнюдь не было всесильным – постоянные внутренние европейские вооружённые конфликты нередко давали право лишь сильному, и правовые нормы более-менее соблюдались лишь в городах и в отношениях между равными. На Руси же институт юридических прав то и дело обесценивался беспрецедентным, по европейским меркам, непрерывным внешним давлением – уже не столько со стороны умирающей Большой-Золотой Орды, сколько со стороны растущего Крымского ханства с его системой набегов на Русь.

Противостояние с Литвой и Польшей стало вторым постоянным фактором крупнейших деформаций права. Не могла Русь политически развиваться так, как развивалась Западная Европа, и по этой же причине тормозился вообще весь цивилизационный прогресс, включая его наиболее тонкую сторону – технологическую и научно-познавательную. В Европе же подобного тормоза не было…

За десять лет до того, как Иван III сел на великокняжеский стол, закончилась Столетняя война между Францией и Англией. А во время его правления победа дома Йорков завершила английскую гражданскую войну Алой и Белой Розы.

В год «великого стояния на Угре» во Франции умер французский живописец Жан Фуке – представитель раннего Возрождения, которое стало началом новой Европы на рубеже XV и XVI веков. Современниками Ивана III Великого были архитекторы Брунеллески и Браманте, художники Джорджоне, Рафаэль Санти и Дюрер, учёные Леонардо да Винчи и Коперник, поэт Франсуа Вийон, мыслители Томас Мор – автор «Утопии», и Эразм Роттердамский – автор «Похвалы Глупости»…

За год до смерти Ивана III Микеланджело закончил вырубать из мрамора своего бессмертного «Давида»…

В эпоху Ивана III немецкий гуманист Иоганн Рейхлин начал критический анализ Библии и дискуссию с католическими богословами о праве на научное исследование, а Ульрих фон Гуттен написал сатирический памфлет «Письма тёмных людей». Через двенадцать лет после смерти Ивана III Мартин Лютер прибьёт к двери католического храма свои 95 антикатолических тезисов, положив начало Реформации…

В 1450 году, когда княжичу Ивану исполнилось десять лет, Иоганн Гутенберг начал печатание в Майнце Библии, используя изобретённый им печатный станок и стандартные заменяемые элементы – литеры из сплава свинца, олова, сурьмы и висмута. А в 1492 году Христофор Колумб достиг берегов Америки.

До Руси Ивана III от этого разгорающегося пламени новой общественной и интеллектуальной жизни долетали отдельные искры… Цивилизационный разрыв между Русью и передовыми достижениями научного и технологического знания, культуры и образования, социального прогресса всё более возрастал. Два оставшихся позади тёмных века ордынского периода могли сказаться на русском будущем самым драматическим, если не трагическим образом. Впрочем, в реальном масштабе времени для Руси Ивана III наиболее важными оказывались задачи обеспечения внешней безопасности и национальной независимости, как и задачи национального объединения в той мере, в какой это было тогда возможно. Многие русские земли захватили Литва и Польша и предстояла борьба за них, а кроме того актуализировалась проблемы «балтийской» политики.

Однако прежде всего Ивану III было необходимо решить «новгородский вопрос». Решён он был Иваном III Васильевичем не окончательно, это выпало на долю другому Ивану Васильевичу – IV-му Грозному, но уже в эпоху Ивана III вопрос назрел. И назрел не только (да и, пожалуй, не столько) из-за про-литовских и про-польских настроений новгородской элиты, но и по более существенной причине.

С одной стороны, тяготение новгородской олигархии к Польше было давним, а в последние годы княжения Василия Тёмного, ослеплённого Дмитрием Шемякой, Новгород открыто обращался за поддержкой к полякам… Приютил Новгород и противника централизации Шемяку. Но, с другой стороны, это было не всё! Новгородская элита по отношению к общерусской судьбе потенциально была дважды предательской.

Дело было в том, что ко второй половине XV века Новгород прочно вошёл в систему Ганзейского союза. Ганза имела главные заграничные торговые конторы в Брюгге, Генте, Лондоне, Бергене, Стокгольме, Ковно… И, всё же, особо важное значение имела Новгородская контора, потому что ряд русских товаров был, по сути, уникальным – та же пенька, необходимая и военному, и торговому флоту. В среде богатеющей элиты Новгорода стали усиливаться сепаратистские настроения. Возникала угроза политического отрыва северных русских земель от Руси. Новгородская верхушка оказывалась на Руси, говоря современным языком, коллективным агентом влияния Запада.

Крупнейший специалист по той эпохе Руслан Скрынников в 1994 году выпустил в свет отдельную монографию с характерным названием «Трагедия Новгорода», где подверг сомнению вывод советской историографии о том, что интересы новгородской боярской олигархии оказались несовместимыми с интересами России. В 1994 году было модно расхваливать демократию и клеймить позором «тоталитаризм», и Скрынников – действительно крупнейший специалист по истории России XVI – начала XVII веков, имея в виду репрессии против Новгорода, предпринятые уже Иваном Грозным, утверждал, что «нет оснований рассматривать падение Новгорода и торжество московской централизации как торжество исторического прогресса».

Впрочем, задолго до Скрынникова – в 1906 году, крупный русский буржуазный историк либерального толка Николай Костомаров издал труд «Русская республика». Весьма сочувствуя в нём Новгороду, Костомаров тоже писал о «новгородской катастрофе», но относил её ко времени разгрома Новгорода Иваном III…

Любопытна картина тогдашних внутригородских усобиц, описанная Костомаровым: «…усобицы в Новгороде были такого свойства, что когда сами бояре ссорились между собой, то искали опоры в чёрном народе; а чёрный народ вооружался против бояр, и в то же время примыкал к другим боярам. Так вращались политические партии, и одна против другой подбирала себе пособников из черни, выставляла противников утеснителями, а себя охранителями чёрного народа».

Этот средневековый политиканский балаган действительно очень напоминает и «торжество демократии» времён нью-йоркского «Таммани-холла», и нынешнюю «российскую демократию» жириновского образца.

Вполне показателен и следующий пассаж из труда Костомарова, описывающий ситуацию 1479 года: «Новгород оставался на душе у Казимира (речь о Казимире IV Ягеллончике. – С.К.).

Он обещал помощь. Литовцы денег ему не давали: он обратился с просьбой о деньгах к папе, а между тем послал к хану Большой Орды подвигать его на московского государя, бывшего его данника. Была надежда новгородцев даже на помощь внутри великого княжения: братья великого князя – Андрей и Борис, вместе с братом воевавшие Новгород, стали недовольны; они сами испытывали тягость московского самовластия… Они переговаривались с заговорщиками и изъявили согласие действовать заодно…».

Это всё – накануне похода хана Ахмата на Русь, который был потенциально чреват не «новгородской», а общерусской катастрофой! Вот подлинная суть фактора Новгорода в той эпохе, судьбоносной для будущего Руси…

Костомаров не был абсолютно категоричен в осуждении «новгородской» политики Ивана III Великого, зато современные российские либералы вовсю стали популяризировать мнение о том, что проклятая тоталитарная-де Москва Ивана III, а затем и ещё более тоталитарная, тираническая Москва Ивана IV Грозного утопили-де в крови новгородскую свободу… А вот если бы на Руси возобладала не азиатская Москва, а просвещённый, тесно связанный с Европой «господин Великий Новгород», то свет нарождающейся европейской демократии пролился бы и на русские просторы, и в трогательном единении с Европой Русь двинулась бы к благоденствию и процветанию.

Но что было бы, если бы московские «государи всея Руси» (впервые так назвал себя именно Иван III Великий) жёстко и последовательно не подавляли сепаратизм Новгорода и не подчинили себе также Тверское княжество?

О последних тверских князьях можно сказать словами Фёдора Тютчева о царе Николае I: «Не Богу ты служил, и не России, служил лишь суете своей…» Однако в не меньшей мере это же можно сказать и о новгородских боярах и новгородской торговой знати. Вот как об этом пишет советский историк – тоже вполне профессионально компетентный – Ю.Г. Алексеев:

«Новгородская земля в отличие от всех других ни разу не подвергалась ордынскому нашествию. Татарские “царевичи” не грабили новгородские погосты… Новгород входил в состав федерации русских земель и признавал формально власть великого князя (московского. – С.К.), главы этой федерации. Но в своих отношениях с великим князем он усвоил гордый и независимый тон и фактически проводил собственную политику, нимало не считаясь с интересами Русской земли в целом. Новгородские бояре вели переговоры и заключали самостоятельные соглашения с великим князем Литовским и магистром Ливонского ордена, вступая с ними в сделки за счёт своего “брата молодшего” – Господина Пскова (тяготевшего к Москве. – С.К.). Не вмешиваясь открыто в княжеские усобицы, новгородские власти использовали их для укрепления своего положения. Они давали приют князьям-антагонистам и тем способствовали продолжению феодальной войны».

Уже из этого должно быть ясно, что брать на себя задачу собирания и воссоединения русских земель в единое мощное государство, Новгород не стал бы. Напротив, в своекорыстных интересах новгородской знати было раздробление Руси и её слабость, исключавшая угрозу для Новгорода.

Так что же было бы, если бы Москва в серии военных экспедиций не подчинила Новгород общерусским интересам, а также не подчинила им Тверское княжество?

Ответ отыскивается легко – мощное Русское государство не стало бы исторической реальностью, а прежде всего Новгород, но, весьма вероятно, и Тверь, оказались бы проводниками иностранных интересов, чуждых национальным, государственным, экономическим и культурным интересам русского народа.

Выбирая путь Москвы, русские люди выбирали путь централизации и самодержавия русского государя. Но в то время самодержавие не было равнозначно тиранической власти одного лица, но было равнозначно политической самостоятельности страны. Самодержавие московского царя было тогда тождественно свободе и независимости России.

Следуя же примеру Новгорода, русские люди выбрали бы путь местечковой якобы «свободы», а на деле – лизания европейских задов. Тем более, что Новгородская боярская «республика» не была русским аналогом Венецианской и Генуэзской торговых республик. Итальянские города-республики были европейскими центрами передовых технологий, в то время как Новгород довольствовался прибылью чисто сырьевого характера – на манер нынешних российских «властителей». Имея вековые и не нарушенные монголами развитые связи с Европой, Новгород не стал проводником европейской культуры – стены и башни Московского Кремля при Иване III возводились под руководством не новгородских, а итальянских мастеров.

Взяв за образец образ мыслей и действий, воцарившийся в русском городе-республике – «господине Великом Новгороде», Русь обрекала бы себя на жалкую судьбу.

И это стало ясно не через века – постфактум… Суть «новгородской» проблемы русские люди понимали верно уже тогда, в реальном масштабе времени.

В 1471 году произошла битва московского войска Ивана III и новгородцев на реке Шелони, когда Новгород, пытавшийся уйти под руку Польши и Литвы, был разгромлен и присоединён к Москве. Но поход на Новгород был решён не просто в великокняжеском покое, план похода разрабатывали на совещании служилого дворянства в Москве, а в походе участвовали войска не только Москвы, но и многих других русских княжеств.

Дело-то было общенациональным…

Ход самой битвы был таков, что московские пищальники, лучники и арбалетчики старались стрелять не по тяжело вооружённым конникам-латникам, а по ногам их коней, чтобы не лить понапрасну русской крови. Новгородская же пехота, состоявшая из ремесленников, особого рвения в бою не проявила.

Затем последовал ряд боярских заговоров, и кончилось тем, что начался массовый «вывод» боярских и купеческих семей из Новгорода и расселение их в Переяславле, Владимире, Юрьеве, Муроме, Ростове, Костроме, Нижнем Новгороде… Часть новгородских «верхов» была казнена или оказалась в заточении.

Антинациональная суть этих «верхов» хорошо выявляется в личности и судьбе Марфы Борецкой, оставшейся в истории под именем Марфы Посадницы.

По оценке летописца – «злохитрева жена», из рода бояр Лошинских, она была вдовой новгородского посадника Борецкого, тоже из древнего новгородского боярского рода с давних пор враждебного Москве. Овдовев, Марфа стала владелицей огромного состояния и вместе со своим сыном Дмитрием Исааковичем возглавила тех новгородских бояр, которые начали переговоры с великим князем литовским и польским королём Казимиром IV Ягеллончиком о переходе Новгорода в подданство Литвы. В полном соответствии с логикой старухи из пушкинской сказки о золотой рыбке Марфа возжелала стать женой литовского князя Михаила Олельковича, «да с ним хотячи владеть от короля всею Новгородскою землею»…

Дмитрий Борецкий и командовал новгородским войском в Шелонской битве, после которой попал в плен и был казнён. Марфу же в 1478 году – после присоединения Новгорода к Москве, по приказу Ивана III арестовали и выслали в Москву вместе со снятым вечевым колоколом. Всё её имущество было конфисковано в казну, а сама она насильно пострижена в монахини.

В 1830 году молодой московский профессор-историк Михаил Погодин закончил трагедию «Марфа Посадница», на которую Пушкин откликнулся рецензией. Рецензия была проникнута пониманием исторической правоты Ивана III, утверждающего Россию «на её огромном основании». Пушкин писал: «Иоанн наполняет трагедию. Мысль его приводит в движение всю махину, все страсти… Мы слышим точно Иоанна, мы узнаём мощный государственный его смысл… Марфа предрекает ему семейственные несчастия и погибель его рода. Он отвечает: “Что господу угодно – да свершится!/Спокоен я, исполнив подвиг свой”…».

«Таково изображение Иоанна, – резюмировал Пушкин, – изображение, согласное с историей…»

Либеральные историки, начиная с Николая Костомарова, сообщают о жестоком массовом терроре Ивана III против жителей Новгорода, ссылаясь, в том числе, на тогдашние иностранные источники. Так, Костомаров повествует о переселении «семи тысяч семейств в Московщину, зимой, по морозу…», однако подобные сведения более напоминают памфлет, чем исторические данные. При подобных массовых репрессиях Новгород просто захирел бы, но он не был даже лишён Иваном III права самостоятельно сноситься с Ганзой. Ганзейская торговля в Новгороде была прекращена лишь в течение 1493–1494 годов, и не потому, что Новгород запустел, а после закрытия Немецкого двора в силу складывающихся внешних обстоятельств.

«Выводимым» же новгородским боярам порой просто предоставлялись новые поместья в южных и поволжских краях.

Это не значит, конечно, что усмирение Новгорода проводилось Иваном III в белых перчатках, а не в ежовых рукавицах. Эксцессы были, однако таков был, увы, стиль эпохи, и – не только на русских землях или в Дикой Степи, но и в цивилизующейся Европе эпохи Возрождения.

Иногда противостояние Москвы и Новгорода представляют как борьбу за рынки, что, конечно, глупо. Подавление новгородского боярства было объективной исторической необходимостью. И даже нельзя всерьёз говорить о некой альтернативности тех времён – Новгород ни с какой точки зрения не мог стать исторической, судьбоносной альтернативой Москве, а точнее – новгородский сепаратизм не мог стать альтернативой централизованному и сильному в административном отношении государству.

Все прелести разъединения русский народ познал на своей шкуре во время господства на Руси Золотой Орды, которое стало результатом разъединения. Поэтому русская народная масса охотно вставала под знамя той силы, которая написала на своём знамени: «За всея Русь!».

А этой силой была Москва.

«Новгородский» же «республиканский» вариант – как общерусский, был нежизнеспособен в условиях, когда внешнее давление на Русь изменяло лишь свою географическую окраску, по-прежнему оставаясь серьёзнейшей угрозой будущему Руси и русского народа.

Точнее, «новгородский» вариант был для будущего Руси смертельно опасен! Сознавая эту угрозу, московский государь «всея Руси» Иван III Васильевич и боролся против Новгорода. Дело было не в амбициях, а в упрочении государства.

Так же активно боролся Иван III и за возвращение в состав России русских прибалтийских земель.

Это он в 1492 году поставил на берегу Наровы напротив шведской Нарвы русскую крепость Иван-город. Для жиреющего Новгорода XV века шведы были враждебны лишь постольку, поскольку угрожали непосредственно Новгороду. Город-республика Новгород мог со шведами и договориться – за счёт пренебрежения и даже предательства общерусских интересов. И только Новгородское княжество как составная часть Московского государства могло и обязано было стоять в общем строю борьбы против любого внешнего врага Руси.

В 1496–1497 годах Россия провела очередную войну со Швецией, но самой больной проблемой оказывался Ливонский орден. Он был неизменно агрессивен и весной 1501 года в союзе с Литвой нанёс серьёзный удар по русской морской торговле на Балтике. Было захвачено 200 русских судов с товарами и 150 купцов. Это, к слову, само по себе говорит о масштабе торговых связей Руси Ивана III с Западной Европой.

Само новое противостояние Ливонского ордена и Москвы, шведов и русских, Руси и Литвы стало результатом усиления Москвы, и этому противостоянию ещё предстояло развернуться позднее.

В эпоху Ивана III оформилось и некое внутреннее противостояние – духовное, о котором, не останавливаясь на нём подробно, нельзя не упомянуть. В личностном отношении это противостояние олицетворяли два крупных деятеля церкви – Нил Сорский и Иосиф Волоцкий.

Нил Сорский (1433–1508), в миру Николай Фёдорович Майко(в), родился в московской служилой семье, близкой к великому князю. Начав с писца при дворе, Николай вскоре отказался от блестящей карьеры, принял монашество, ездил в Палестину, а с начала 80-х годов основал в 15 верстах от Кирилло-Белозёрского монастыря скит на реке Соре (Сорке). Прозванный поэтому Сорским, Нил проповедовал аскетизм монахов, отказ церкви от землевладения и крестьян. Он и его последователи – «заволжские старцы», были названы «нестяжателями» и воплощали в себе подлинно духовную сторону православия.

Распространение идей нестяжательства не могло не тревожить церковных иерархов, уже погрязших в большинстве своём в роскоши. Идеологом противников Нила Сорского выступил Иосиф Волоцкий (1440–1515), сын богатого вотчинника в Волоколамском (Волоцком) княжестве, в миру Иван Санин. В 1479 году Иосиф основал в районе Волоколамска монастырь. Иосиф был связан с удельными волоцкими князьями, братьями Ивана III, и находился в оппозиции к великому князю.

Ивану III была близка и выгодна позиция «нестяжателей», и он, пытаясь ликвидировать церковное землевладение и получить доступ к церковным богатствам для финансирования государственных проектов и войска, поддерживал Нила Сорского и его учителя – старца Кирилло-Белозёрского монастыря Паисия Ярослава. Иван был даже готов передать в руки Паисия управление русской церковью, но лидеры «нестяжателей» не считали для себя возможным брать властные функции. Не на словах, а на деле они стремились к уединённой праведной жизни в скитах.

В 1500 году, после того, как Иван III раздал новгородские церковные земли детям боярским, он пришёл к мысли, как сообщает Карамзин, что «духовенству, и в особенности инокам (т. е. монахам. – С.К.), непристойно владеть бесчисленными сёлами и деревнями, которые возлагали на них множество мирских забот». Митрополит Симон от этой идеи в восторг не пришёл и после проведения Собора русской церкви в послании великому князю сослался на давность обычая святителям и монастырям «держать грады, власти (волости. – С.К.) и сёла».

В 1503 году на церковном соборе, когда Нил Сорский и заволжские старцы поддержали предложение Ивана III о передаче церковных земель под юрисдикцию великого князя, возникла полемика между Нилом и Иосифом Волоцким. В результате «иосифляне» одержали верх, но не по причине силы аргументов, а в силу корыстных мотивов, движущих иерархами. В то же время Иосиф Волоцкий выступил с теорией божественного происхождения великокняжеской власти, что не могло не получить поддержки Ивана III.

На этой точке бифуркации русской истории – церковных соборах 1500 и 1503 года, не акцентировала внимание даже советская антирелигиозная пропаганда, не говоря уже об историках, а зря. Значение этой точки объективно велико как в чисто историческом, так и в «знаковом» отношении.

В период становления Киевской Руси принятие христианства в его наиболее неизвращённой – православной, трактовке сыграло выдающуюся роль в централизации Руси.

В период монгольского владычества русская православная церковь сыграла выдающуюся роль в сохранении и развитии идеи единства Русской земли…

Теперь же, когда церковь начинала терять авторитет из-за мирских пороков немалой части духовенства, принятие русской церковью идей «нестяжателя» Нила Сорского и неизменное следование этой идее, могло бы сказаться на развитии Руси самым великим и благотворным образом.

«Иосифляне» стремились к примату церкви над государством, они активно и, как правило, негативно, вмешивались в дела светской власти. А «нестяжатели», следуя заповедям Христа, считали, что Богу – богово, а Кесарю – кесарево, и полностью отдавали приоритет в мирских делах светским владыкам.

Поняв это, несложно ответить на вопрос: «Что было бы, если бы в последующие века русская церковь стала церковью Нила Сорского?» В этом гипотетическом случае русская церковь, оказавшаяся в начале XVI века на собственном историческом распутье, из века в век усиливала бы своё духовное влияние на общество – единственная из всех европейских церквей.

А это вынуждало бы считаться с законами нравственности и светскую власть, заставляя её думать и об интересах Отечества, и об интересах и правах народа, составляющего Отечество… Русская история могла бы разворачиваться человечнее, чище, умнее, эффективнее… В ней, например, не было бы того сильного обскурантизма – неприятия идей науки и европейской культуры, которым допетровская Русь была так сильно проникнута именно из-за негативного влияния церкви.

А как усилила бы мощь государства передача в казну церковных богатств!

И если русский народ в великую эпоху Ивана III Великого свой исторический экзамен выдержал с честью, то русская церковь, став «иосифлянской», свой исторический экзамен провалила.

Русский народ во главе с Иваном III Великим смог не только не упустить представившиеся ему исторические возможности развития, но и сам создавал такие возможности, в свою очередь используя их сполна… В результате Русь пошла по пути ко всё большему возвышению.

Церковь же, поставив во главе себя идеи «иосифлян», а не Нила Сорского, пошла по пути мирского стяжательства, интриг и всё большей утраты духовного авторитета в развивающемся русском обществе.

Русь со времени Ивана Великого, несмотря на все будущие испытания, лишь прогрессировала.

Русская церковь со времени ровесника Ивана Великого – Иосифа Волоцкого, несмотря на ряд крупных и в будущем заслуг перед Русью, лишь деградировала, уронив свой авторитет в народе к 1917 году почти до ноля.

С 1472 года Иван III Васильевич был женат на Зое (Софье) Палеолог, от которой имел пять сыновей: Василия, Юрия, Дмитрия, Семёна, Андрея, и трёх дочерей – в том числе Елену, выданную замуж за великого князя литовского Александра (брак имел «дипломатический» характер).

После захвата турками Константинополя в 1453 году и гибели на его стенах императора Константина IX Палеолога, его племянницу Зою Палеолог приютил папа римский Павел II. На руку принцессы-бесприданницы, живущей на скромную папскую пенсию, в Европе особых охотников не было. В Москве же, задумывавшейся о принятии на себя роли «третьего Рима», наследницы Византии, кандидатура Зои Палеолог как жены овдовевшего Ивана рассматривалась не без интереса. Митрополит Филипп опасался, правда, что Зоя принесёт с собой византийскую идею полного подчинения церкви светской власти, да и наметившаяся активность Павла II, сватавшего Зою Ивану, церковных иерархов тоже тревожила. Тем не менее, в 1469 году начались переговоры, закончившиеся приездом Зои в Москву 12 ноября 1472 года и венчанием в Успенском соборе.

Павел II рассчитывал, что Зоя, жившая в Риме под опекой папского престола с 5 лет, станет в Москве проводником его влияния, но вышло прямо наоборот – 24-лентняя Софья Палеолог ощутила себя в Москве полномочной наследницей государей тысячелетней православной Византии, передающей своему супругу все державные и духовные права византийских императоров. Влияние Софьи на Ивана в этом отношении отмечали все современники – после женитьбы он стал величественнее, требовал к себе больших знаков внешнего почитания, что Софьей поощрялось. Фактор Зои-Софьи Палеолог, умершей в 1503 году, – интересный феномен русской истории.

Коснувшись династических коллизий, следует также отметить, что первый наследник великого стола – по сути, почти трона, Иван Молодой умер в 1490 году, и Иван III объявил наследником его сына – 7-летнего внука Дмитрия.

При дворе сразу же возникли две группировки – одна была сторонницей Дмитрия, вторая – Василия, старшего сына Ивана от Софьи. Если ранее конфликты власти на Руси носили княжеско-удельный характер, то теперь они становились дворцовыми. Что ж, и это свидетельствовало об определённом общественном прогрессе…

Интриги партии Дмитрия привели к ожесточению Ивана III против Василия и Софьи, и 4 февраля 1498 году Иван III в Успенском соборе венчал внука на царство шапкой и бармами Владимира Мономаха по византийскому обряду (позднее чин венчания использовался при разработке церемонии венчания Ивана Грозного).

Стать царём всея Руси Дмитрию, однако, не пришлось – в 1499 году выяснилось, что Василий и Софья стали жертвами интриги, и Дмитрий «Внук» с матерью были удалены от двора и позднее содержались под арестом. Василий же был объявлен великим князем Владимирским и Московским и всея Руси самодержцем.

Иван III Великий был личностно незауряден и внутренне, и внешне – высокий, худощавый, подтянутый, он имел столь грозный взгляд, что женщины от него падали в обморок. Недаром некоторые иностранцы называли его «Грозным». Однако наиболее незауряден Иван III был как историческая фигура. Он послужил своей стране и народу так, как мало кто из мировых владык – недаром Карамзин писал, что он «есть Герой не только Российской, но и Всемирной Истории».

Тот же Карамзин рассматривал деятельность Ивана III на фоне общемировых событий, когда «политика сделалась хитрее, давновиднее, многосложнее», и когда «при заключении государственных договоров министры смотрели на географические чертежи и вычисляли торговые прибытки».

Карамзин писал: «Иоанн, рождённый и воспитанный данником степной Орды (Василием Тёмным. – С.К.), подобной нынешним киргизским, сделался одним из знаменитейших государей в Европе, чтимый, ласкаемый от Рима до Царьграда, Вены и Копенгагена, не уступая первенства ни императорам, ни гордым султанам; … принимал союзы, но с условием ясной пользы для России; искал орудий для собственных замыслов и не служил никому орудием…

Что оставил миру Александр Македонский? – Славу. Иоанн оставил государство, удивительное пространством, сильное народами, ещё сильнейшее духом правления…».

Здесь ничего не преувеличено, однако Карамзин ошибался, утверждая, что Иван «без учения, без наставлений, руководствуемый только природным умом, дал себе мудрые правила в политике внешней и внутренней…» Иван III Великий (это прозвище он получил от европейских, к слову, историков XVI века) был действительно рождён «данником степной Орды» Василием Тёмным, но воспитан был Иван своим отцом и предшественником на великом московском столе как правитель, задачей которого являлось избавление от даннической зависимости, чего Иван Великий и добился.

«Академией» же государственного управления стало для Ивана привлечение его отцом к участию в государственных делах уже с детских лет.

Иван III Великий создал, по сути, новую Московскую Русь как продолжение старой Киевской Руси, и Запад не простил ему этого ни в реальном масштабе времени, ни за гробом. Лондонский профессор-русист Хоскинг даже в XXI веке не удержался от мелкой клеветы, утверждая, что Иван-де был талантливым, хитрым и гибким политиком, но ради власти над всеми территориями Руси был якобы готов пожертвовать любыми семейными связями.

Намекая на повторную женитьбу Ивана на византийской принцессе, Хоскинг пишет, что Иван-де развёлся для этого со своей «бездетной» первой женой. Но мало того, что от «бездетной» Марии Иван Великий имел сына – Ивана Молодого… И развода-то никакого не было, о чём Хоскинг, как специалист по истории Руси, не мог не знать. Мария Борисовна скончалась в 1467 году, и есть основания предполагать, что её отравила жена дьяка Наталья Полуектова. Иван пять лет вдовствовал, и лишь затем женился на Софье Палеолог.

Не более основательны и обвинения Хоскинга насчёт того, что Иван-де пожертвовал дочерью Еленой, выдав её «за литовца» и тем «обрекая на заточение и смерть». Брак Елены с великим князем литовским Александром Ягеллоном оказался фактором стабилизации отношений Руси и Литвы, в 1503 году Елена способствовала заключению перемирия между ними в первый раз, а в 1508 году – во второй. Её отец к тому времени уже умер, и лишь через шесть лет после смерти отца Елену по проискам польско-литовского князя Радзивилла заточили в тюрьму, где и отравили. Мог ли Иван предвидеть для дочери такой конец?

Карл Маркс, подводя итоги деятельности Ивана III Великого, писал: «Изумлённая Европа, в начале царствования Ивана едва замечавшая существование Московии, стиснутой между татарами и литовцами, была поражена внезапным появлением на её восточных границах огромного государства, и сам султан Баязет, перед которым трепетала Европа, впервые услышал высокомерные речи московита».

Такая оценка вполне исторически верна и ёмко отражает суть и значение для России фигуры и эпохи Ивана Великого. Его сын Василий III Иванович получил по наследству уже великую державу.

Иван III Великий скончался в октябре 1505 года, и ему наследовал Василий III. В год смерти отца Василию III было двадцать шесть лет – он родился 25 марта 1479 года. Отец успел сделать за своё долгое правление более чем немало, хотя и не более того, что мог сделать. Исторические возможности были использованы им полно, и, всё же, препятствий на пути России предвиделось в избытке.

Карамзин писал о России Ивана III, что она, «как держава независимая, величественно возвысила главу свою в пределах Азии и Европы, спокойная внутри и не боясь врагов внешних». Во многом так оно и было на деле, однако это не означало для нового великого князя Московского ни внутреннего, ни, тем более, внешнего мира. Внешних врагов можно было не бояться лишь в том смысле, что любой из них уже вряд ли мог бы пройти по Руси так, как это сделали Батый и Тохтамыш. Однако сильных и опасных врагов у Руси и у Василия III хватало до конца его правления.

До 1509 года – когда умер потенциальный претендент на великий стол, племянник Василия, Дмитрий Иванович «Внук», молодой великий князь московский мог опасаться дворцового переворота. Василий III щедро одаривал Дмитрия в заточении, но полностью спокойным быть не мог.

Впрочем, внешние угрозы оказывались и более докучными, и более опасными. В 1507 году был совершён первый набег на Русь крымских татар, и отныне крымчаки стали серьёзной проблемой России почти на три века. По позднейшим оценкам за период с начала XVI века до 1783 года, когда Крым был присоединён к России, вследствие набегов Великая и Малая Россия потеряли от 3 до 4 миллионов населения. В Стамбуле – бывшем Константинополе, кормилицы и няньки мамелюков – султанской гвардии, были русскими. Русские пленницы наполняли гаремы, становились даровой прислугой. Русские рабы в кандалах ворочали вёсла на французских и венецианских галерах…

Итак, на юге разрасталось Крымское ханство Менгли-Гирея. Былой союзник, крымский хан усиливался, ориентировался на единоверную Османскую империю и укреплял свои границы. На левом берегу Днепра у бродов возникла татарская крепость Ислам-Кермень, ещё одну каменную крепость татары поставили у Перекопа, а на западе появилась крепость Ак-Чакум (Очаков)…

Если в 1480 году Менгли-Гирей своим рейдом в Литву помог русскому успеху «стояния на Угре», то в 1507 году он заключил с Литвой союз, и это позволило последней начать военные действия против России.

2 июля того же года Менгли-Гирей выдал польскому королю и великому князю литовскому Сигизмунду I Старому ярлык на управление многими русскими городами, включая Киев, Владимир-Волынский, Смоленск и даже Новгород и Псков…

Василий III вёл неизбежную для России войну с Литвой за возврат России русских же земель. И когда в 1514 году русские войска взяли Смоленск, Менгли-Гирей направил Василию III ультимативное послание, где заявлял, что он-де пожаловал «Смоленский юрт» во владение Сигизмунду, и русские не имеют права присоединять Смоленск к своим владениям. Менгли-Гирей требовал передачи ему также Брянска, Карачева, Новгород-Северского, Почепа, Путивля, Радгощя, Рыльска и Стародуба. Хан писал Василию, что «те писаные восьм городов из старины наши были, а отцу твоему великому князю Ивану мы их дали»… Менгли-Гирей заявлял претензии и ещё на 35 русских городов.

Заниматься в этих условиях мощным цивилизационным строительством и развитием было сложно, а. пожалуй, что, и невозможно. Заботы о внешней безопасности государства съедали и силы, и средства, и время…

Крымские татарские ханы, так же, как ранее монгольские ханы, не имели ни малейших цивилизационных потенций, а ломать, как известно, не строить… Русь жила идеями созидания и процветания на базе созидания, а ханский Крым возрастал на идеях грабежа и процветания на базе грабежа.

Для перспектив Польши ни татары, ни даже турки особой опасности не представляли – им противостояла прежде всего Россия. Но для подпавших под власть Польши и Литвы южных украинных земель и для московских южных земель эта опасность исключала их мало-мальски устойчивое развитие – вместо нового строительства надо было то и дело заниматься восстановлением разрушенного.

Почти сразу Василию III Ивановичу пришлось решать и проблему отношений с Казанским ханством. Трижды ему пришлось организовывать походы на Казань – на хана Мухаммед-Эдина, пока тот не признал себя московским подручником на прежних условиях.

Успех был тогда, увы, временным. Так, в 1531 году на казанский престол вместо изгнанного русскими крымского царевича Сафа-Гирея был возведён касимовский прорусский царевич Джан-Али, Чингизид. Однако в 1535 году – через два года после смерти Василия III, Джан-Али был убит жителями Казани, и на его место вновь приглашён Сафа-Гирей…

Русь, впрочем, продолжала закрепляться на Волге. В 1523 году посланный Василием III воевода князь Александр Борисович Горбатый-Шуйский Сучок основал на высоком правом берегу Волги в 1 километре от впадения в неё реки Сура город-крепость, названную в честь Василия Василь (позднее – Васильсурск). Князь Горбатый-Шуйский, к слову, вообще «специализировался» по татарам – как казанским, так и крымским, позднее стал крупным военачальником Ивана IV Грозного, участвовал в Казанском походе Ивана…

Отношения с Литвой и Польшей тоже представляли собой почти постоянный конфликт, поскольку Василий III был последователен в продолжении внешней политики отца и деда. Когда в 1505 году умер Иван III – тесть польского короля Александра Ягеллона, Александр сразу же стал готовиться к войне с Москвой за возврат прежних «литовских» владений в Западной Руси. Но когда в 1506 году умер без наследника сам Александр, Василий III попытался стать преемником своего зятя на литовском престоле и личной унией объединить Восточную и Западную Русь. Проект это был достаточно реальный, поскольку в составе Литвы русских земель было больше, чем собственно литовских, а сестра Василия Елена была вдовой Александра Ягеллона.

Однако польский престол занял брат Александра – Сигизмунд I Старый, естественно враждебный Руси. Начались войны, шедшие с переменным успехом, и с расширением Руси в её прежние западные пределы дела шли пока туго, хотя в 1516 году Василий III заключил договор с Данией о военном союзе против Швеции и Польши. Вторая война с Литвой 1512–1522 года вернула России Смоленск.

Сохранялась проблема Новгорода, и новое содержание прибрела проблема Пскова, который был недоволен московским наместником. Закончилось это мирным присоединением Пскова к Москве в 1510 году и переводом 300 самых влиятельных псковских семейств в центральные волости. В отличие от сомнительной «новгородской» цифры из времён Ивана III в «семь тысяч семейств», выведенных из Новгорода, «псковская» цифра выглядит достоверной.

По примеру отца – Ивана III, вывезшего новгородский вечевой колокол в Москву, Василий III поступил так же с псковским вечевым колоколом, предписав: «вечевой колокол свесите, чтоб впредь вечу не быть, а быть во Пскове двум наместникам, и по пригородам быть также наместникам…».

В правление Василия III Ивановича к Московскому государству были присоединены последние полу самостоятельные княжества – Волоцкое в 1513 году, Рязанское в 1521 году и Новгород-Северское в 1522 году. Были выстроены стратегически важные каменные крепости в Коломне, Нижнем Новгороде, Туле и Зарайске.

Василий III был не основателем, а продолжателем, но со своими историческими задачами справлялся достойно и их вполне сознавал – как внешние, так и внутренние.

Епископ итальянского города Комо Паоло Джовио сам в Москве никогда не бывал, но оставил записи рассказов Дмитрия Герасимова, русского переводчика и посла к папе Клименту VII в 1526 году. Записи Джовио свидетельствовали: «Василий учредил также отряд конных стрельцов; кроме того, в Московской крепости видно много медных пушек, вылитых искусством итальянских мастеров и поставленных на колёса». О русской артиллерии и её многочисленности при Василии писали и другие… Не случайно упоминание итальянцев – именно итальянские мастера привносили в русскую жизнь европейский элемент.

Василий много работал, вёл государство, совершенствовал законодательство… В Новгороде он учредил, фактически, суд присяжных, учитывая прошлый социальный опыт новгородцев. В Москве и Новгороде появились ночная и пожарная стража. Улицы на ночь загораживались рогатками-шлагбаумами, стража проходила дозором, и воровство и разбои в Москве резко пошли на убыль.

Эти свидетельства русских летописцев подтверждаются записями Джовио: «Караульную же службу несёт верное городское население. При этом всякий квартал города заграждён воротами и рогатками, и ночью не позволяется без дела бродить по городу; во всяком случае необходимо иметь при себе светильник…».

При всём при том Русь донимали и эпидемии, уносившие десятки тысяч жизней, и засухи с последующим голодом, уносившим не меньше. Страдали русские земли от татарских набегов – как с востока, так и с юга. Жизнь, тем не менее, продолжалась по восходящей – Русь развивалась.

Сохранились письма к папе Клименту VII Альберта Кампензе (Пиггиуса), который записал сведения, сообщенные отцом и братом, долго жившими в России в эпоху Василия III. Кампензе также пишет об обширности и богатстве русских княжеств, о многочисленном населении, о том, что «мужчины вообще рослы, сильны и привычны ко всем трудам…».

В свете последующих многочисленных инсинуаций в адрес русских, интересно следующее свидетельство Кампензе: «Обмануть друг друга почитается у них ужасным, гнусным преступлением; прелюбодеяние, насилие и публичное распутство также весьма редки; противоестественные пороки совершенно неизвестны, а о клятвопреступлении и богохульстве вообще не слышно».

Кампензе отмечал, что границы России хорошо охраняются. А поскольку из-за лесов и болот окольные дороги опасны, и надо держаться больших дорог, «бдительно охраняемых княжескою стражею», то «никто, даже поселяне или вольные люди не могут покинуть пределы государства или войти в оные без особенной великокняжеской грамоты».

Щепетильность русских в этом отношении свидетельствовала, впрочем, не о неприятии чужого, но о том, что многовековой негативный опыт контактов с враждебным внешним миром выработал у «московитов» вполне понятную осторожность.

Надо сказать, что этот момент не вызвал у Кампензе осуждения.

Отмечал Кампензе, что Василий III «никогда не потребляет воинов чужеземных, а набирает рать свою из собственных подданных», и что «добровольно вписываются в воинскую службу многие благородные всадники», и «государь может всякий раз, когда только пожелает, собрать 60 и 70 тысяч пехоты из молодых людей, мужественных и уже совсем вооружённых».

Говоря о том, что «Московия богата монетою», Кампензе сообщал, что приток её обеспечивается прежде всего внешней торговлей, а также тем, что «вывоз золота и серебра за пределы государства строжайше запрещён»…

Объективность Кампензе, как и вообще итальянских авторов, и лояльность к России была объяснима – у итальянских государств и у России не было точек возможных конфликтов. Территориальные претензии были исключены: где Апеннинский полуостров, а где – Средне-Русская возвышенность… Усиление России также не могло быть опасно итальянцам.

Иначе вышло с многими немецкими авторами, писавшими о Руси, о чём будет сказано в своём месте.

В правление Василия III Русь два раза (в 1516 и 1525/27 годах) посетил австрийский дипломат барон Сигизмунд фон Герберштейн, оставивший «Записки о Московитских делах». Сведениям о Руси и России из иностранных источников, когда они нас ругают, верить надо с осторожностью, но когда что-то хвалится, сомневаться в правдивости автора оснований нет, ибо обычая льстить «московитам» европейцы не имели.

Так вот, Герберштейн сообщал, что благодаря системе почтовых станций он преодолел 500-километровый путь от Новгорода до Москвы всего за 72 часа, и замечал далее, что это оказалось намного быстрее, чем где-либо в Европе.

При всём при том цивилизационное отставание от Европы не только не ликвидировалось, но увеличивалось. И особенно угрожающим было полное отсутствие отечественной науки на фоне её постоянного развития в Западной Европе. По сравнению с основной массой населения Европы основная масса населения России не была такой уж «варварской», как это описывал тот же Герберштейн, но общий уровень высших, и, особенно, образованных, слоёв европейского и русского общества отличался уже разительно.

Великое княжение Василия III Ивановича длилось более 27 лет, и все эти годы внутри государства не только не прекращался, но и набирал силу очень опасный для будущего двуединый процесс. С одной стороны, усиливалась внутренняя оппозиция бояр, а с другой стороны начинался отъезд бояр и княжат за пределы Московской Руси, в основном – в Литву и Польшу, что создавало базу для успешной внешней подрывной работы.

В конце правления Ивана III бояре держали сторону Дмитрия «Внука» против Василия из ненависти к Софье Палеолог – её властность и поощрение самодержавных настроений мужа были древнему и спесивому боярству не по душе. Холодные отношения между боярами и Василием III Ивановичем сохранились и после прихода последнего к власти. Василий ограничивал права крупных феодалов и больше опирался на людей служилых – дьяков, незнатных мелкопоместных дворян… С боярами Василий советовался редко и для проформы, зато ближним советником у него был Иван Шигона-Поджогин сын боярский из захудалой ветви бояр Добрынских.

Древнее боярство отвечало Василию III отчуждением и недоверием. Бездарно и недружелюбно, даже враждебно, вели себя также братья Василия – удельные князья: дмитровский князь Юрий Иванович, углицкий князь Дмитрий Иванович Жилка, калужский князь Семён Иванович и старицкий князь Андрей Иванович. Впрочем, уделы умерших бездетными Семёна (в 1518 году) и Дмитрия (в 1521 году) Василий присоединил к Московскому княжеству, поскольку по завещанию Ивана III уделы бездетных его сыновей переходили к старшему брату.

А кроме того, не облегчало положение Василия и всей Руси поведение княжат – потомков бывших удельных князей, Рюриковичей и Гедиминовичей. Наиболее видные княжата (от древнерусского княжя – сын князя), входили в состав титулованного боярства, а сам термин возник в русском праве в середине XV века – в пору, когда раздробленность и «самость» удельных русских княжеств сменялась их подчинением Москве и вхождением в состав нового единого централизующегося государства. У бывших самостоятельных удельных князей с древней родословной имелись многочисленные сыновья – из них-то (и их потомков) образовался институт княжат.

Владения княжат не отличались от владений остальных бояр, однако в силу наследственных прав на территории бывших уделов их предков, княжата пользовались особыми привилегиями, претендовали на независимость от центральной власти. Это была немногочисленная, но влиятельная и опасная социальная группа, системно схожая с польскими магнатами.

Княжата были проблемой уже для деда Василия III – Василия II Тёмного, и, тем более, для отца Василия – Ивана III Великого. Для Василия же княжата стали постоянной головной болью. Он брал с них и бояр – например, с князя Шуйского, князей Бельских, Воротынских, Мстиславских – клятвенные грамоты о неотъезде из пределов Московского великого княжества, однако далеко не все соблюдали обещание.

А те, что соблюдали, всё равно были внутренне нелояльны и ненадёжны, ибо для самоуверенных бояр и спесивых княжат всё более привлекательными оказывались Польша и Литва… И даже не столько сами эти два соседних государства, сколько порядки, в них воцаряющиеся.

Впрочем, эти порядки вернее было назвать узаконенным государственным беспорядком.

Польские феодалы исстари были заносчивее и своевольнее даже мало привычных к внутренней самодисциплине старорусских князей. Логическим завершением нравственной, гражданской и государственной деградации польской шляхты стал впоследствии принцип «liberum veto» – право любого делегата сейма своим единственным «Не позволям!» отклонять любые принятые коллективно решения. Исторически подобная «шляхетская республика» была обречена на утрату государственности, что в XVIII веке и произошло.

Власть польского короля уже давно была ограничена магнатским сенатом (сенаторское звание в Польше очень ценилось). А в 1505 году созванный в Радоме польский шляхетский сейм принял ещё и так называемую Радомскую конституцию. Она начиналась словами на обожаемой шляхтой латыни «Nihil novi» («Ничего нового…») и ставила королевскую власть в зависимость не только от сената, но и от шляхетских «послов». Теперь принятие новых законов и решений по важнейшим государственным вопросам зависело от общего согласия всего сейма, в котором решающая роль переходила к нижней палате – «посольской избе», состоявшей из депутатов (послов) шляхетских сеймиков.

Могли ли русские бояре и княжата не поглядывать на соседей с завистью, могли ли они не мечтать о чём-то подобном в Московском государстве? И могли ли поляки не провоцировать «московитов» на оппозицию и заговоры против московских великих князей, трудящихся над укреплением единой и неделимой России?

Обычно историками выпячивается конфликт между боярством и Иваном IV Грозным, причём Грозный то и дело подаётся как кровожадный тиран, деспот, безосновательно казнивший родовое боярство и отдавший страну на поругание опричникам. Однако это не только лживая, но и исторически несостоятельная схема. В действительности Ивану IV пришлось решать ту застарелую проблему, которая начала формироваться ещё при его прадеде Василии II Тёмном – когда началось интенсивное подчинение русских княжеств Москве.

Потом с боярами и княжатами, не желавшими понять историческую необходимость и даже спасительность для Руси централизации, боролся Иван III – дед Ивана Грозного, и его отец – Василий III. Причём все они, как и Иван Грозный, опирались в анти-боярской политике на один и тот же слой незнатных служилых дворян, только «опричниками» их не называли, и не могли им дать столько прав, сколько дал опричникам Иван Грозный.

В эпоху Василия III Ивановича время для жёсткого и, да, жестокого подавления антинациональной линии той части российской элиты, которая оглядывалась на Польшу и Литву, ещё не пришло. Василий III не казнил ни одного влиятельного знатного боярина или княжича, но спиной к ним никогда не поворачивался не столько из опасений кого-то обидеть, сколько из соображений личной безопасности.

Во внутренней политике Василий III вначале пытался опереться на «нестяжателей», но те в мирские дела вмешиваться по-прежнему не желали, а «иосифляне» поддерживали великого князя в его борьбе против боярско-княжеской оппозиции. Поэтому Василий III, хотя и относился уважительно к последователям Нила Сорского Вассиану Косому и Максиму Греку, вынужден был переориентироваться на «иосифлян». Именно «иосифлянин» Филофей выдвинул идею: «Москва – третий Рим», а церковный собор 1531 года осудил Нила Сорского и «нестяжателей».

Первая жена Василия III – Соломония Сверчкова-Сабурова, оказалась бесплодной, и отсутствие сына-наследника делало положение Василия шатким – всегда имелась опасность заговора в пользу одного из братьев, и особенно Юрия. Будучи по старшинству вторым после Василия братом, Юрий свои претензии не очень-то и скрывал.

Василий жену любил – в 1504 году её выбрали ему в супруги из 1500 девушек из боярских, княжеских и дворянских семей. Показательно при этом, что отцом Соломонии был незнатный служилый дворянин. Шли годы, необходимость нового брака становилась очевидной, но лишь в 1525 году Василий пошёл на развод с Соломонией. Её постригли под именем Софии, и она удалилась в монастырь, где умерла в 1542 году.

В начале 1526 года Василий III женился на Елене Васильевне Глинской, племяннице литовского магната князя Глинского-Дородного, но первый сын Иван – будущий Иван IV Грозный, родился лишь в 1530 году, а второй сын Юрий – в 1533 году.

В октябре 1533 года Василий тяжело заболел и много обсуждал со своими ближними советниками возможные перспективы того или иного варианта занятия престола после его смерти. Законному наследнику было всего три года, зато у него было два вполне взрослые и опытные дяди, в том числе – Юрий Иванович, удельный князь дмитровский, который мог составить малолетнему сыну Василия конкуренцию. Дмитрию Ивановичу было уже пятьдесят три года. Таким образом двух наиболее вероятных претендентов на престол разделяло ровно полвека.

Чувствуя приближение кончины, Василий заставил Юрия Ивановича и второго брата – Андрея Ивановича, удельного старицкого князя, целовать крест на том, что они не будут оспаривать престол у Ивана. Своими душеприказчиками, которым он вверял судьбу государства и своих сыновей, Василий III назначил князя Михаила Львовича Глинского-Дородного, ближнего боярина Михаила Юрьевича Захарьина и своего «серого кардинала» Ивана Юрьевича Шигону-Поджогина.

4 декабря 1533 года Василий, постригшись перед смертью в монахи под именем Варлаам, скончался, и в тот же день митрополит Даниил совершил в Успенском соборе обряд поставления на великое княжение трёхлетнего Ивана IV Васильевича. Управление государством было возложено на Елену Глинскую как регентшу при содействии Боярской думы, и можно было не сомневаться, что России предстоят непростые времена…

Полный титул Василия III выглядел так: «Великий Государь Василий, Божиею милостию Царь и Государь всея Руси и Великий Князь Владимирский, Московский, Новгородский, Псковский, Смоленский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; Государь и Великий Князь Новагорода Низовской земли, и Черниговский, и Рязанский, и Волоцкий, и Ржевский, и Бельский, и Ростовский, и Ярославский, и Белозерский, и Удорский, и Обдорский, и Кондинский, и иных».

И это был не просто звучный и пышный титул – за каждой его частью стояли пот и кровь поколений русских людей…

Кто-то мирно трудился на полях и в городах, укрепляя и развивая Русь, а нередко и отстраивая её заново…

Кто-то в ратных трудах отбивал назад своё, ранее утраченное и придавленное восточным ли, западным ли, но иноземным сапогом…

Стояли за этим титулом и усилия тех русских людей, которых вскоре назовут «передовщиками»…

Русские передовщики, то есть те, кто идёт впереди других, ведёт их и указывает путь, из года в год и из века в век расширяли пределы Русских земель всё восточнее и восточнее, продвигаясь без сильных воинских контингентов вглубь Сибири, выходя на берега ледовитых «студёных» морей, а потом – и на берега Великого, Тихого океана…

Но это будет потом, позже, а сейчас – после смерти Василия III, Русь опять оказывалась на распутье, в её развитии опять возникала точка бифуркации. Выбор русского народа в пользу Москвы стал в тогдашней русской истории единственно верным выбором, однако не за горами была и пора новой русской альтернативы – эпоха Ивана Грозного.

Глава 6. 1533–1584 гг. Дилемма Ивана Грозного: самодержавие царя или своевольство боярства

Иван IV Васильевич Грозный (1530–1584) – это не только выдающийся пласт в нашей истории, но и олицетворение важнейшего исторического выбора в дореволюционной истории России. При Иване Грозном и прежде всего в силу деятельности Ивана Грозного Россия оказалась на одном из важнейших своих исторических распутий.

Дед Ивана Грозного – Иван III Великий, был, безусловно, великим государем, однако лично его нельзя считать фигурой критической, «бифуркационной». Иван III обобщил неизбежное, он собрал под руку Москвы всё то из русских земель, что можно было тогда собрать, и расширил русские пределы до размеров великой державы.

Иван же IV Грозный стал фигурой, сосредоточившей лично в себе назревшую очередную «точку бифуркации» и прошедшей эту точку в положительном направлении. Из всех выдающихся фигур русской истории, да, пожалуй, и мировой, такое можно сказать, кроме Грозного, лишь о наших же Петре Великом, Ленине и Сталине…

Краткий, но вполне полный ответ на вопрос: «Что было бы с Россией, если бы не многолетняя государственная деятельность Ивана Грозного?» долго искать не приходится: «Той России – великой мировой державы, которую мы знаем, без политики Ивана Грозного и без лично Ивана Грозного просто не было бы!».

И дело не в том, что при Иване IV Васильевиче были обеспечены обширные территориальные приращения почти без войны (даже война за Казань не может рассматриваться как агрессивная) – особенно на Востоке и Юго-Востоке. Главный результат царствования Грозного – искоренение того боярского своеволия, которое неизбежно подорвало бы великое будущее России так же, как панское, магнатское своеволие польской элиты подорвало и уничтожило могущество и возможное великое будущее Польши.

Снять голову боярской угрозе – снять в том числе в буквальном смысле слова, топором палача, мог тогда лишь самодержавный, абсолютный государь. Иван Грозный таким и оказался.

Однако начиналось всё так, что под вопросом было не только будущее царствование Ивана, но и сама его жизнь. Разворот событий получался самый драматический…

Несмотря на крестное целование, старший дядя трехлетнего Ивана IV – Юрий Иванович, почти сразу повёл интригу с целью замены племянника на престоле собственной особой. Потенциального узурпатора нейтрализовали быстро – в конце 1533 года Юрия бросили в темницу и в 1536 году там уморили.

Второй дядя – Андрей Иванович, в первые недели после смерти Василия III вёл себя лояльно, но затем потребовал от Елены Глинской новых земельных владений, а когда ему в этом было отказано, уехал в свой удел – в Старицу за Тверью, и постепенно становился естественным центром притяжения всех недовольных. Недовольных же хватало.

По завещанию мужа Елена должна была делить власть с Боярской думой, где первым лицом оказывался боярин Василий Шуйский – человек властный, неприятный и с амбициями. Пользовался влиянием митрополит Даниил. Кроме этого имелся формальный, но несплочённый «триумвират» из Михаила Глинского-Дородного, Михаила Захарьина, Ивана Шигоны-Поджогина. Разгорались глаза от наплыва возможностей и у других бояр и княжат, например, у князей Бельских – Гедиминовичей.

А особо выделялся дядя регентши – князь Михаил Львович Глинский-Дородный. Он являл собой фигуру колоритную – это был авантюрист, но авантюрист яркий и высокого полёта. Воспитывался Глинский при дворе императора Священной Римской империи Максимилиана I, потом служил Альбрехту Саксонскому, в Италии перешёл из православия в католичество, а вернувшись в Польшу-Литву стал крупнейшим магнатом, пользовался большим влиянием на короля Александра Ягеллона.

Глинский вел комбинации с королём Сигизмундом I, крымским ханом Менгли-Гиреем, московским великим князем Василием III, то сотрудничая с ними, то предавая… В 1508 году Михаилу Львовичу пришлось бежать из Литвы в Москву, где Василий III дал ему в удел Малый Ярославец и Боровск – литовские владения Глинского конфисковали. Тогда Михаил Львович попытался устроить союз Максимилиана I и Василия III, дабы сломить Литву и при этом вернуть свои владения, однако изменил Москве в ходе битвы при Орше. Русские войска потерпели поражение, а Глинский до 1526 года попал в узилище, из которого вышел только после женитьбы Василия III на племяннице Глинского, вновь попав в фавор к Василию…

В довершение ко всему на первый план после смерти Василия III выдвинулся фаворит Елены – князь Иван Фёдорович Телепнёв-Овчина-Оболенский.

Иными словами, в жизни реализовывался даже не сюжет басни Крылова «Лебедь, Рак и Щука», а нечто ещё более грустное и контрпродуктивное. В очередной раз в критический момент для стабильности государства русская княжеская и боярская элита повела себя – как социальная группа, исключения не в счёт, – антиобщественно и антигосударственно.

Можно лишь удивляться, что в годы до реального воцарения Ивана – а оно состоялось лишь в 1547 году, на Руси и с Русью не случилось ничего катастрофического. Более того, велись достаточно успешные внешние войны с Литвой, укреплялись западные границы против Литвы и Швеции, южные – против Крымского ханства, и восточные – против Казанского ханства.

В 1535 году был издан указ о запрещении монастырям приобретать покупкой или по завещанию земли служилых людей без разрешения правительства. В 1536 году отобрали много земель у новгородских монастырей, а в Москве и Новгороде Великом духовенство стали привлекать к городовой повинности. В течение 1535–1538 годов провели денежную реформу, результатом которой стала единая монетная система государства. Важным фактором стабилизации оставалось крупное русское войско, составлявшее по тем временам грозную силу с передовым вооружением и неглупой тактикой.

Здесь сказалась деятельность политико-постельного «дуэта» Елены Глинской и её энергичного и неглупого фаворита князя Телепнёва-Овчины-Оболенского в сочетании с повседневной работой тех незнатных «винтиков» государственного механизма, который вдумчиво создавался Иваном III Великим и Василием III Васильевичем. Это фактическое правительство в период, по сути, междуцарствия, достаточно эффективно поддерживало государство «на плаву», не только сохраняя, но и укрепляя централизацию, что уже было по той ситуации достижением.

Княжеско-боярской элите такой ход событий был не по нутру. В 1534 году образовался заговор родовитых бояр во главе с Глинским против не очень-то родовитого, хотя и толкового Телепнёва-Овчины-Оболенского. Заговор был раскрыт, в результате чего Глинский опять попал в заточение, где и умер.

Как уже сказано, в 1536 году умер в тюрьме старший дядя Ивана IV – Юрий Иванович, и в том же 1536 году был умерщвлён второй дядя – князь Андрей Старицкий, который то вёл интригу, взыскивая престола, то собирался бежать в Литву. Подверглись репрессиям и его бояре – их пытали и казнили торговой казнью. Некоторые сообщники Андрея были повешены.

А в апреле 1538 года скоропостижно скончалась Елена Глинская… По утверждению автора «Записок о Московитских делах» Герберштейна она была отравлена Шуйским, что очень похоже на правду – если знать характер этого княжеского рода, склонного к интриганству, и последующий ход событий.

Через неделю Телепнёв-Овчина-Оболенский был брошен в тюрьму. Мамкой (нянькой) ещё княжича Ивана – будущего великого князя Ивана IV, была сестра Овчины Аграфена Челяднина. Иван, которому к моменту смерти матери исполнилось 8 лет, был привязан и к Аграфене, и к её брату. Поэтому Иван – формально полноправный великий князь, очень эмоционально протестовал против ареста Овчины, однако дорвавшиеся до власти бояре просто оставили протесты мальчика без внимания. Овчину в заточении уморили, Аграфену насильно постригли в монахини и сослали в Каргополь.

Это был, если вдуматься, ключевой момент в становлении как человеческого, так и государственного характера Ивана Грозного. В 8 лет он остался без единого близкого человека рядом. Уже тогда ощущая себя государем, он оказался в положении бессильного мальчишки, вынужденного год за годом наблюдать, как пышным цветом расцветает в Боярской думе распря Рюриковичей Шуйских и Гедиминовичей Бельских, которые были едины и согласны лишь в одном – в третировании подрастающего Ивана.

В который уже раз российская правящая элита продемонстрировала свою антинациональную и антиобщественную суть. Впервые за много десятилетий на троне оказался настолько юный государь, что реальное правление должны были временно взять на себя наиболее зрелые и опытные в государственных делах вельможи. Их и формальным, и гражданским долгом должны были стать труды по развитию государства и его благосостояния, а они вместо этого принялись удовлетворять свои низкие вожделения и рвать друг у друга лоскуты власти. При этом княжата мешали тем, кто реально вёл государство, и кончили тем, что физически оппонентов устранили – на глазах у юного и бессильного Ивана.

Вполне правомерен вопрос – что было бы, если бы не Шуйский отравил Елену Глинскую и устранил Овчину-Оболенского, а «дуэт» Елены и Овчины решился на масштабные репрессии против Шуйских, и вообще бояр и княжат?

Что ж, ничего печального не произошло бы – напротив, всё могло сложиться вполне удачно и положительно…

Государственная деятельность правительства регентши была вполне конструктивной. Юный Иван имел задатки великого государя… Внутренняя ситуация особых тревог не внушала…

Так что развитие событий при сохранении власти Глинской и Овчины шло бы, скорее всего, примерно в том русле, в каком оно и шло позднее реально… Если не при регентстве, так после воцарения Ивана, поддерживаемого матерью и её фаворитом, имели бы место присоединение Казани и Астрахани; продвижение в Сибирь, войны за выход к Балтике и прочее, и прочее, необходимое для развития Руси, включая усиление значения служилого дворянства…

Только происходило бы это без тех избыточно кровавых эксцессов, которые произошли в России Ивана IV, исковерканной, по сути, не Иваном Грозным, а княжатами и боярством.

Однако – и это надо понять чётко! – более плавное, менее конфликтное, но конструктивное для России развитие гипотетических событий всё равно не могло бы состояться без превентивных репрессий гипотетического режима Глинской-Овчины против тех самых княжат и бояр, с которыми жестоко расправлялся реальный режим Ивана Грозного.

То есть – и это обычно упускают из виду – масштабные анти-боярские меры, широкое подавление родового боярства оказывалось к середине XVI века в России объективной исторической потребностью. Без нейтрализации и ликвидации боярской угрозы обществу Россия могла бы просто рухнуть и вновь подпасть под чужеземную власть, исходящую с запада, севера, юга и востока.

В тринадцать лет Иван получил ещё один мощный мгновенный психологический и нервный шок. Шуйские заметили, что на Ивана начинает влиять боярин и воевода Фёдор Семёнович Воронцов. В сентябре 1543 года прямо на заседании Боярской думы в присутствии великого князя и митрополита Макария, князья А.М. и И.М. Шуйские, князья Ф. Скопин-Шуйский, Дм. Курлятев, И. Пронский, а также окольничий Басманов и другие набросились на Воронцова, сорвали с него одежду, начали зверски избивать и забили бы, если бы не Иван, митрополит Макарий и несколько бояр, вступившихся за Воронцова… Иван упрашивал Шуйских, чтобы Воронцова не отсылали далеко от Москвы, настаивал на Коломне, однако боярина сослали в Кострому.

Пожалуй, это был для Ивана момент переломный – он был потрясён, испуган и возмущён одновременно. Ещё ранее, в начале 1542 года, Шуйские одержали верх над Бельскими, и в ходе этого переворота сторонники Шуйских ворвались в спальню Ивана и заставили его читать утренние молитвы в крестовой палате.

Каким мог формироваться Иван в этих условиях?

И кому он мог верить до конца?

Почти все участники кровавой драмы сентября 1543 года в столовой избе Ивана поплатились впоследствии головами, начиная с «первосоветника боярского» А.М. Шуйского. В декабре 1543 года Иван велел отдать его псарям, которые князя и убили. Знаменитый обвинитель Ивана – князь Андрей Курбский, описывает юного Ивана как подростка кровожадного, склонного к жестоким потехам, убийству и т. д.

Через столько лет и при наличии у Ивана стольких оппонентов-современников, отделить ложь памфлета от исторически достоверных данных сложно, но, скорее всего, мягкостью натуры первый русский царь действительно не отличался и характер имел импульсивный, способный на жестокость ради жестокости. Однако надо ведь помнить, что таким – скорым на кровь и эксцессы, Ивана IV Грозного воспитывали те самые княжичи Рюриковичи-Гедиминовичи и знатные бояре, которые потом сами пошли на государеву плаху.

Иван вырастал натурой сложной, мятущейся, но явно был способен глубоко обдумать будущие действия, а затем действовать. Перед тем, как бросить Шуйского псарям в декабре 1543 года, Иван в сентябре 1543 года уехал в Троице-Сергиев монастырь и там, надо полагать, не только молился. Он начинал думать свою думу, а что он тогда думал, осталось между ним и Богом. Хотя кое-что можно и предположить, если внимательно читать позднейшую переписку Ивана с Андреем Курбским – особенно первое письмо Ивана…

А, впрочем, и второе.

Утверждать, что времяпрепровождение юного Ивана ограничивалось травлей медведей и людей, может лишь чёрный клеветник. Грозный был одним из образованнейших – в гуманитарной и военной сферах – людей своего времени, был очень начитан. А книгочейство или формируется с детства и отрочества, или не формируется вообще. Поэтому корректно предположить, что Иван не развлекался низкопробным образом, как это утверждают курбские, а много читал – чему есть посторонние свидетельства.

Бессистемность же чтения в юном возрасте – о чём тоже пишут, имела не только минусы, но и плюсы. Государю не надо быть формальным эрудитом, зато способность быстро схватывать суть и переходить от одной проблемы к другой монарху-менеджеру весьма полезна, а широкий круг детского чтения безусловно способствует формированию широты взгляда.

Имея в виду первое письмо Грозного к Курбскому, В.О. Ключевский писал о его информационном фоне: «Длинные и короткие выписки из святого писания и отцов церкви, строки и целые главы из ветхозаветных пророков, … из новозаветных учителей – Василия Великого, Григория Назианзина, Иоанна Златоуста, образы из классической мифологии и эпоса – Зевс, Аполлон, Антенор, Эней, … эпизоды из еврейской, римской и византийской истории, и даже из истории западноевропейских народов со средневековыми именами Зинзириха вандальского, готов, савроматов, французов, вычитанными из хронографов…».

Это – бесспорное свидетельство эрудиции и культуры Ивана, исходящее от него самого. Обвинения же его в садизме исходят от врагов, и есть, мягко говоря, основания усомниться в их правдивости.

Нет, взрослеющий Иван думал свою думу и пока что лишь подбирался к осмыслению себя и своих задач в беседах с новым митрополитом Макарием (1482–1563). Ранее новгородский епископ, иосифлянин, убеждённый сторонник самодержавия, Макарий занял пост высшего церковного иерарха в 1542 году и был фигурой сильной, способной влиять на царя.

Последними же, кто оказал решающее влияние на формовку Ивана как государственной фигуры, стали, пожалуй, окольничий Алексей Адашев и священник Благовещенского собора в Москве Сильвестр, о чём – несколько позднее.

16 января 1547 года Иван был «венчан на царство» митрополитом Макарием в Успенском соборе Московского Кремля и принял титул «царя и великого князя всея Руси». На первый взгляд, этот шаг не был очень уж революционным – слова «Великий Государь, Божиею милостию Царь и Государь всея Руси» включал в свой титул уже отец Ивана Василий III.

Но, во-первых, теперь этот титул был принят торжественно, с возложением на Ивана царского венца.

Во-вторых, для Василия III царский титул был итогом многолетних личных усилий его и его отца, а Иван IV возлагал на себя царские знаки в самом начале правления.

В-третьих, и это было наиболее существенным, Иван, коронуясь, давал понять боярам, что он не принимает их претензии на соучастие на управление, и отрицает права тех или иных земель на политическую обособленность.

Понятие самодержавия так прочно слилось с именем Ивана IV Васильевича, что даже такой крупный славист, как немецкий профессор Макс Фасмер, в своём «Этимологическом словаре русского языка», сообщая, что слово «самодержец» – это калька с греческого αύτοχράτωρ («автократор»), утверждает далее, что такой титул был принят Иваном Грозным «после завоевания Казани и Астрахани». Однако слово встречается уже в летописях киевского периода применительно к киевским великим князьям… Иосиф Волоцкий в послании в Василию III Ивановичу в 1515 году обращался к нему: «Благородному и христолюбивому самодръжцу, царю и государю всея Русiи». Иван же IV принял титул лишь «царя и государя» – официально титул «самодержца всея Руси» был принят уже после Ивана.

Но даже этот шаг кое-кого раздражил.

21 июня 1547 года в Москве случился большой пожар – тогда чуть не погиб митрополит Макарий и сгорел царский дворец. Пожар на Москве – не бог весть какое событие, в народе и поговорка сложена: «От копеечной свечи Москва сгорела». Но тут пожар совпал с бунтом посадских людей, а одной из причин был слух, что пожар наколдовала бабка нового царя по матери Анна Глинская – дочь сербского воеводы Стефана Якшича.

Слух распространяли противники Глинских, и толпа, растерзав Юрия Глинского, направилась к царю в село Воробьёво на Воробьёвы горы, требуя выдачи Анны. Многие из прибывших были схвачены и тут же казнены, однако ситуация складывалась критическая. Внутреннее положение страны из-за раздрая в «верхах» было тяжёлым, и у восстания городских низов, что бы его ни инициировало – суеверие или провокация ряда бояр, имелись объективные причины. Произвол бояр и чиновников, нужда, голод в неурожайный год, усиление гнёта – всё это и без пожара создавало накалённую атмосферу.

То время очень плохо документировано – даже если иметь в виду просто записи о событиях, а ведь и запись могла быть тенденциозной, а то и лживой… Например, в одной из русских летописей есть запись о том, что Дмитрий Донской якобы трусливо сбежал с поля Куликовской битвы и дожидался исхода в роще, имитировав ранение. Однако объясняется такая запись тем, что настоятель монастыря, где велась данная летопись, был нелоялен к Донскому.

Всё же, представляются вполне достоверными исторически и психологически сведения о том, что перелом в ситуацию, сложившуюся летом 1547 года после московского пожара, внесла страстная обличительная речь против царя благовещенского протопопа Сильвестра, близкого к митрополиту Макарию.

Грозя карами небесными, обвиняя Ивана в небрежении своими обязанностями, Сильвестр призывал Ивана заняться реальным управлением. Всё тогда соединилось в одно – душевное потрясение, окончание переходного возраста, тяжёлое внутреннее и внешнее положение страны… И в молодом царе, судя по дальнейшему, действительно произошёл нравственный переворот: с 1547 года началось не только царствование, но и правление Ивана IV.

Рабочим инструментом стала так называемая «Избранная рада» – первое правительство Ивана, костяк которого составили думный дворянин Адашев, протопоп Сильвестр, митрополит Макарий, думный дьяк Висковатый и князь Курбский – тот самый…

Судьбы светских членов «Избранной рады» оказались разными… Адашев играл видные государственные роли, но во время Ливонской войны умер в 1560 году в Юрьеве-Дерпте под домашним арестом… Сильвестр, к которому Иван по ряду причин, в том числе – объективных, позднее охладел, умер в 1566 году в Кирилло-Белозерском монастыре… Курбский – идеолог самовластного боярства, изменил и бежал в Польшу… Ивана Висковатого – человека незаурядного, его царственный тёзка называл «своим ближним и верным думцем», но кончил Висковатый плохо – обвинённый в причастности к заговору и измене, он был в 1570 году публично казнён.

Название «Избранная рада» не было, впрочем, самоназванием первого государственного кружка Ивана – этот термин, по происхождению польско-литовский, употребил в своих посланиях из Польши Курбский, и он закрепился позднее в обиходе историков. Историки любят давать фактам и событиям ёмкие определения – например, сами участники Столетней войны Англии и Франции не знали, что ведут войну с таким названием – его позднее дали тому периоду историки, и достаточно удачно.

Другой пример – историческое прозвище Ивана IV – «Грозный». Ни он сам, ни его современники-подданные так Ивана не называли, однако прозвище – хотя и сужает суть натуры и фигуры Ивана IV – исторически корректно.

Но иногда название вырывает факт из контекста эпохи, как это получилось и в случае с исторически сложившимся названием кружка Грозного. Курбскому было и политически, и морально выгодно представить дело так, что вот, мол, была у царя Ивана сплочённая, «избранная» руководящая «команда», да тиранический деспот Иван её казнил и разогнал.

А было-то ведь не так…

Избранная рада, а точнее, режим Избранной рады, не мог не быть поначалу эффективным – поскольку она и образовалась как инструмент масштабных и назревших реформ и государственных действий. В то же время режим Избранной рады объективно не мог быть долговечным – поскольку в ней собрались отнюдь не единомышленники, и после того, как наиболее насущные и бесспорные проблемы под руководством «избранных» были решены, неизбежно должны были возникнуть разногласия и взаимные интриги. Так, увы, и произошло – к 1560 году Избранная рада свой потенциал исчерпала…

Ряд историков, например, С.В. Бахрушин, рассматривал «раду» как «ближнюю думу» царя и видел в ней компромиссную группу, а И.И. Смирнов вообще считал понятие «рады» фикцией. Последняя оценка, конечно же, неверна. Молодой Иван просто не мог не собрать свою «команду», ибо в одиночку больших государственных дел никто и никогда не делал – это просто невозможно.

Другое дело, что редко какое окружение лидера не пытается добиться решающего влияния на лидера – синдром «серого кардинала» свойственен не только «серым кардиналам», но и вельможам, тем более таким самонадеянным, как Курбский и Адашев. Что же до Сильвестра, то он был однозначно натурой амбициозной – именно ему принадлежит расширенная редакция и дополнение «Домостроя» – знаменитого свода правил жизни. То есть, поучать и наставлять Сильвестр любил… Иван всё более мужал не только физически, но и как высший менеджер, а им пытались управлять «ближние». В итоге коса нашла на камень, а если «камень» – царь, то любой «косе» придётся плохо, особенно если царь – грозен и крут…

И тут, говоря о идейной базе эпохи Ивана IV Васильевича, нельзя не коснуться и ещё одного любопытнейшего момента…

На молодого Ивана оказал влияние – и, возможно, намного более сильное, чем члены «рады» и «ближней думы» – некий «королевский дворянин», выходец из русских литовских земель, известный в истории как Иван Семёнович Пересветов. Сведения о его жизни скудны, и после того, как в начале XIX века Карамзин впервые столкнулся с «челобитными» Пересветова, почти полтора века подвергалось сомнению само его существование как конкретного лица. Сочинения Пересветова считали то апокрифами – позднейшими подделками, то результатом творчества самого Грозного…

Уже в 50-е годы ХХ века молодой тогда А.А. Зимин после долгих изысканий издал две монографии о Пересветове – фигуре в нашей истории интереснейшей. Он много видел и странствовал, служил в Литве, но около 1539 года выехал в Россию и пытался привлечь внимание властей рядом чисто военных предложений. В 1549 году Пересветов, возлагая надежды на перемены при реально воцарившемся молодом царе Иване, передал ему ряд своих «челобитных» (говоря языком современным, меморандумов) и «Сказание о Махмете-салтане»…

В «Сказании» идеи сильного государя излагались в виде притчи, меморандумы-«челобитные» были более конкретны. Пересветов насмотрелся владетельного своекорыстия и чванства в Европе, и резко выступал против бояр, называя их «ленивыми богатинами».

Определение, надо заметить, ёмкое и точное… В других странах праздные богатеи отращивали длиннейшие ногти в знак того, что им нет нужды работать руками, а на Руси бояре в высоких горлатных шапках носили шубы и кафтаны с длиннейшими рукавами – в знак того же. Простым русским людям – в отличие от знатных бояр, такие рукава не подходили, им и нормальные-то рукава то и дело приходилось засучивать…

Иметь «ленивые» и спесивые рукава было не с руки и служилому элементу – дворянству. Так что в целом публицистика Пересветова, выражая анти-боярские дворянские взгляды, представляла собой продуманную программу государственных реформ…

В «Сказании о Махмете-салтане» слабому «царю Константину» противопоставлялся «турецкий царь Махмет», в котором сразу угадывался Иван, ибо о Махмете было сказано: «Велможи царевы до возрасту царева богатели от нечистого своего собрания; на возрасте цареве и царь почал трезвитися от юности своея и почал приходити к великой мудрости воинской и к прирождению своему царьскому».

Вельможи «Константина» от этого взволновались, поняв, что им от такого царя будет «суетное житие»… Мехмет же заявил «философом своим мудрым»: «Видите ли, яко они, богати и лживы, осетели (опутали, – С.К.) царя вражбами и уловили его великим лукавством своим и козньми, дьявольскою прелестию, и мудрость его и счастие укротили…»

Уже не притчевому Мехмет-салтану, а историческому царю Ивану предлагалось:

– опираться не на бояр, а на служилых людей «воинников», выдвигая кадры не по знатности, а по заслугам, и награждая «воинников» землёй с крестьянами;

– «со всего государства все доходы себе в казну имати»;

– создать постоянное мощное регулярное войско «гораздных стрелцов с огненною стрелбою»;

– ввести правый суд и «никому ни в котором граде наместничества не давать «для того, чтобы не прельщались неправдою судити»;

– присоединить Казанское ханство…

Пересветов был однозначным, убеждённым сторонником самодержавия и писал: «Как конь под царём без узды, так царство без грозы», «Не мощно (нельзя. – С.К.) царю царства без грозы держати» и т. д.

Блестяще формулировал Пересветов и следующий государственный принцип: «В котором царстве люди порабощенны, и в том царстве люди не храбры и к бою против недруга не смелы: порабощенный бо человек срама не боится, а чести себе не добывает…».

Историки не сошлись в мнении о том – стала ли программная публицистика Пересветова основой реальной программы действий Ивана IV? Но сомневаться можно, пожалуй, в одном – дошли ли бумаги Пересветова до Грозного или нет? А поскольку в описи царского архива, составленной около 1562 года, сказано, что в 143-м ящике находится «чёрный список Ивашки Пересветова», то ясно, что Иван Грозный с идеями Ивана Пересветова знаком был, а, значит, принял их к исполнению. Очень уж схожими оказались идеи Ивана Пересветова и действия Ивана IV Грозного.

Судьба самого Пересветова неясна и смутна. Но, похоже, ряд его новаторских идей типа того, что «правда выше веры», привела его в число жертв анти-еретических процессов. Вклад же Ивана Пересветова в дело реформ Ивана Грозного несомненен.

Так или иначе, за первые тринадцать лет правления Ивана IV было сделано много нужного для развития России, как, впрочем, и за все тридцать семь лет его правления. И будет полезно сразу дать краткий сводный перечень основных событий государственной жизни Руси Ивана IV Васильевича Грозного…

К февралю 1549 года году был подготовлен первый Земский собор – орган, дотоле на Руси не существовавший. По сути, здесь можно говорить о переосмыслении идеи русского веча, поскольку Собор был органом во многом выборным, и решал важнейшие вопросы не формально, а в обсуждении и размышлении. Это был совет царя с обществом. Впрочем, не исключено, что использовался и прецедент французских Генеральных Штатов, впервые созванных в 1302 году.

Уже создание Иваном нового сословно-представительного института – Земского собора, опровергает оценку его правления как тиранического. Тиранам советы не нужны. Иван же счёл необходимым для себя созвать и второй Земский собор – уже после введения опричнины, в 1566 году. Причём на этом втором Соборе в число его членов вошли не только бояре, дворяне, приказные, и церковные иерархи, но и торгово-промышленные верхи.

Первый Земский собор 1549 года (эта датировка, впрочем, приблизительна) был точно назван «Собором примирения». На нём Иван в откровенной речи обрисовал мрачную картину внутреннего и внешнего положения России, обвинял бояр, каялся сам, просил сословия примириться и обещал быть впредь судьёй и защитой для народа.

Одним из важных результатов первого Собора стал вывод «детей боярских» – мелких феодалов, из-под юрисдикции их былых «кормленщиков» – крупной земельной знати. Теперь дворяне становились слугами государевыми, а не боярскими. Были намечены также пути государственной и судебной реформы, и в 1550 году Земским собором был принят Судебник Ивана IV. Этот Судебник стал выдающимся шагом на пути к централизации и укреплению Русского государства. Он ликвидировал судебные привилегии удельных князей и усилил роль центральных судебных органов…

Была отменена система «кормлений» и введена система выборных земских властей. С 1555 года тяглые посадские люди и черносошные крестьяне стали выбирать земских старост («излюбленный голова»); отдельно избирались земские старосты в городах.

Предметом постоянного внимания и забот царя Ивана было развитие и совершенствование системы государственного управления – при нём было образовано много новых ведомств-приказов и расширены старые: Приказ Большого дворца, Большой Приход, Стрелецкий, Пушкарский, Холопий, Посольский приказы и т. д. Существенным нововведением стало образование Челобитного приказа во главе с А.Ф. Адашевым.

Главное же – в 1550 году началась военная реформа. Из «нетяглых» людей были сформированы первые шесть полков регулярного войска – стрельцов. Вначале их было 3000 человек, к концу царствования Ивана IV – уже 12000 человек… Большое значение Иван придавал артиллерии, численность крупных орудий в его войске поднялась до 200 (называется суммарная цифра в 2000), причём Иван впервые образовал и полковую артиллерию пехотных полков. На Западе последнее новшество было введено существенно позднее.

При Иване же в русской артиллерии были ведены первые стандарты калибров пушек. В эпоху Ивана Грозного начиналась деятельность выдающегося пушечного мастера Андрея Чохова, отлившего не менее 20 тяжёлых орудий, в том числе: «Лисица» (1575), «Волк» (1576), «Инрог» (т. е. единорог, 1577) и т. д. Уже после смерти Грозного – в 1586 году, Чоховым была отлита «Царь-пушка». Причём это было не декоративное произведение – по крайней мере один раз из «Царь-пушки», которая была на самом деле не пушкой, а бомбардой, стреляли.

Указом 1550 года устанавливался новый порядок назначения на командные должности, и предпочтение отдавалось способностям и личным заслугам, а не знатности. Местничество (то есть, выяснение, кто родовитее и выше «местом») не было отменено тогда окончательно, однако позволялось лишь на уровне воевод. Это меняло весь психологический фон командной деятельности, где раньше боярское местничество нередко вело к поражениям просто потому, что команды не исполнялись.

В том же 1550 году на крутом берегу Свияги напротив Казани была поставлена русская крепость Свияжск. Казанский хан тут же вернул в Россию 60000 (!) русских полонянников…

В феврале 1551 года митрополит Макарий созвал отдельный церковный собор, получивший название «Стоглавого»… Он был назван так потому, что его решениями в ста главах были оформлены ответы на сто вопросов, сформулированных при личном участии царя.

Летом 1551 года к Русскому государству была присоединена Чувашия, а в 1552 году поход Ивана IV на Казань закончился её взятием и присоединением Казанского ханства к России.

В 1556 году русскими войсками была взята Астрахань, и в состав России вошло Астраханское ханство, а ещё раньше к России была присоединена Башкирия… Иными словами, именно Иван IV Грозный сделал Волгу чисто русской рекой и раз навсегда ликвидировал угрозу безопасности России с востока. В эпоху Ивана IV в 88 километрах ниже Нижнего Новгорода стала возникать ежегодная Макарьевская ярмарка, куда начали съезжаться купцы из Средней Азии, Закавказья, Персии, Индии…

Принципиальное различие между татарской и русской цивилизационной линией сказалось в том, что татары, как и ранее их предшественники монголы, брали города для того, чтобы разграбить и сжечь, а Иван IV брал Казань и Астрахань для того, чтобы вовлечь новых подданных в сферу общего русского дела – развития территорий, слагающих Русское государство. Через десять лет поволжская татарская конница примет участие в русской Ливонской войне.

После волжских успехов Ивана IV хан Сибирского ханства Едигей признал себя данником Москвы (в 1571 году хан Кучум перестал выплачивать дань, что стало одной из причин похода в Сибирь Ермака). В 60-е годы вассальную зависимость от Руси признали черкесские и кабардинские князья.

По случаю присоединения Казани Иван IV в 1555 году начал строительство восьмиглавого Покровского собора на Красной площади, ставшего более известным как собор Василия Блаженного… Василий Блаженный – признанный шедевр архитектуры, но при всём величии замысла его строителей не стоит забывать и о заказчике… Место для храма, его композиционное решение и архитектура никак не могли быть выбраны без участия Ивана IV, и в облике храма Покрова проявился не только гений зодчего Постника, но и вкус царя, и дух времени. И какова идея! Многоцветье, многообразие Русской земли, но при этом – соединённое и объединённое в одно гармоничное целое…

В будущем в походах Ермака было присоединено ещё и Сибирское ханство, после чего начнут говорить о «завоевании трёх царств» – Казанского, Астраханского и Сибирского. Однако цивилизационный смысл «завоевания» Россией её Востока был прямо противоположен, как уже говорилось, смыслу былого завоевания Востоком России. Русские походы Бату и Тохтамыша несли Руси смерть, разъединение, запустение и регресс, а казанский, астраханский и сибирский походы Руси несли народам – как русскому, так и «завоёванным», возможность новой общей жизни, развития и прогресса.

В 1564 году по инициативе Ивана и при содействии митрополита Макария первопечатник Иван Фёдоров совместно с Петром Мстиславцем выпустил в Москве первую русскую печатную книгу «Апостол». Невежды, подстрекаемые реакционерами из духовенства, сожгли типографию, и тогда царь взял печатное дело под своё покровительство и устроил «печатню» у себя в Александровой слободе.

Пожалуй, в этом – на первый взгляд, частном – факте проявился коренной факт возрастающего интеллектуального одичания русского общества в его народной толще. До-монгольская Киевско-Новгородская Русь была обществом если не поголовной, то массовой грамотности. Грамоту разумели даже смерды. Теперь же даже в русской столице носители нового знания подвергались избиению толпой.

Однако общая государственная линия просвещению чужда не была, что ясно не только из организации типографии в Александровской слободе, но и из того, что глава 26-я решений Стоглавого собора постановляла устроить школы «в Москве и по всем градом (городам. – С.К.)», а после собора митрополит Макарий в своих наказах предлагал «установить книжные училища… во городе, и на посаде, и по волостям, и по погостам».

Ивану – как и его предшественникам, и его преемникам – пришлось много воевать… Воевать, в основном, на западе и на юге. Уже отец Грозного – Василий III, в 1521 году начал сооружение Большой засечной черты к Югу от Москвы, которая проходила от Рязани до Тулы. В царствование Ивана она была в основном завершена, однако южная «крымская» угроза ещё проявилась в семидесятые годы – в ходе западной Ливонской войны. Проявилась самым значащим и трагическим образом.

Ливонская война – на ней мы остановимся отдельно, стала ещё одним великим деянием эпохи Ивана Грозного, несмотря на неровный её ход и те негативные проблемы, которые она породила. Эта война началась в 1558 году – на фоне впечатляющих успехов Руси, и закончилась, по сути, лишь в 1721 году Ништадтским миром, завершившим Северную войну уже Петра Великого.

Причём, не учитывая «ливонского» и шведского аспекта эпохи Ивана Грозного, вряд ли можно понять и то, что Руслан Скрынников назвал «трагедией Новгорода», то есть – поход Ивана на Новгород и Псков в декабре 1569 – феврале 1570 года, и погромы, ставшие завершением этого похода.

«Новгородское дело» Ивана IV Грозного, как и вообще всю его репрессивную политику нельзя оценивать в «общечеловеческих» категориях «добра и зла», выводя эту сторону эпохи Грозного в некую историческую вневременность и отрывая нравы той эпохи на Руси от мировых нравов. Жестокость была тогда нормой, причём не только на Востоке, но и в просвещённой Европе. Скажем, колесование – мучительнейший вид казни, применявшийся и Грозным, был в ходу ещё в Древнем Риме, затем – в Германии для убийц, «действовавших из засад», и во Франции для разбойников с большой дороги. Грозный лишь заимствовал колесование, как и другие пытки, из европейского арсенала казней.

Не лучшее заимствование, но…

В ночь с 23 на 24 августа 1572 года под праздник святого Варфоломея в Париже вероломно и без объективных к тому оснований французским королём Карлом IX, его матерью Екатериной Медичи и домом Гизов было организовано массовое избиение французских гугенотов. За одну ночь только в Париже было убито 3000 человек, среди них – множество знатных дворян-гугенотов, съехавшихся на свадьбу сестры короля католички Маргариты с гугенотом Генрихом Наваррским. Всего во Франции тогда было уничтожено до 30000 человек. Причём никто из них не представлял для будущности Франции никакой угрозы, никто не был проводником интересов внешних сил и не замышлял заговора против короля.

Погром Новгорода и Варфоломеевскую ночь разделяет, по сути, год с небольшим. Однако даже в России этой ночью никто Европе не пеняет, зато о русском «кровавом деспоте» Грозном только ленивый не разглагольствует.

Но так ли всё было на Руси кроваво? И так ли уж безосновательны были репрессии Грозного?

Цифры репрессий Ивана IV Грозного представляют собой, чаще всего, злостную и намеренную ложь с целью дискредитации как Ивана, так и русской истории.

Так, Джером Горсей, находившийся в России с 1573 года как агент английской «Московской компании», учреждённой в 1555 году для ведения торговли с Россией, в своих мемуарах заявлял, что царь погубил в Новгороде 700 000 (семьсот тысяч!) человек… Если мы даже имеем дело с опиской, увеличивающей цифру на лишний ноль, то всё равно получается 70 000…

Псковский летописец называет цифру в 60 тысяч человек. Андрей Курбский утверждает, что в Новгороде за один только день перебили 15000 человек. Итальянский дипломат Джерио записал слух об избиении 18000 человек. Русский историк конца XIX века А.Г. Ильинский на основании записей Новгородской (угу!) летописи пишет о 40000 человек, погибших в погроме, а советский историк А.А.Зимин с ним согласен.

Эта антиисторическая «цифровая» паранойя до боли напоминает «парад» измышленных «цифр» «сталинских репрессий» и «демографических преступлений коммунизма», исчисляемых западными и доморощенными либералами в десятки, а то и сотни миллионов «жертв».

Однако тот же Руслан Скрынников указывает на подлинную причину массовой гибели людей в русских городах, включая Новгород, в начале 70-х годов – голод вследствие очередного недорода и эпидемии. Пожалуй, эпидемии, включая чуму, были особо значащими как раз для Новгорода – города, активно торгующего с Европой, где чума стала тогда элементом бытия.

Скрынников прямо отмечает, что «ущерб, нанесённый Новгороду голодом и чумой в 1570-71 годах далеко превосходил последствия опричного разгрома. Об этом свидетельствуют многочисленные описания, дозоры и обыски новгородских погостов и деревень». Русский историк А.М. Гневушев в начале ХХ века на основании писцовых книг 1581–1584 годов также пришёл к выводу, что «год опричного разгрома не выделяется среди других кризисных лет в истории Новгорода».

Показательный пример… Немцы Иоганн Таубе и Элерт Краузе – авторы памфлета против Грозного и участники опричного похода на Тверь, в одном случае указывают число избитых в Твери в 90000 человек, а в другом случае пишут о том, что 27 тысяч тверичей умерли от голода, а опричниками было перебито 9 тысяч… Сообщая об этом, отнюдь не про-ивановски настроенный Р. Скрынников замечает, что приведенные цифры «во много раз превышают численность населения Твери XVI века».

Немецкий померанский дворянин Альберт Шлихтинг служил в войсках Ивана IV, но в 1570 году – во время Ливонской войны – бежал в Литву и там издал «Новости из Московии, сообщённые дворянином А. Ш. о жизни и тирании государя Ивана». Возможно, Шлихтинг ограничился инициалами в заглавии, рассчитывая опять вернуться в Москву для поживы. «Сведения» же он явно измышлял в угоду литовской анти-русской пропаганде. Кроме обычного описания «ужасов» Шлихтинг сообщал, что опричники-де разграбили в Новгороде «двадцатилетние» (!!) запасы товаров, «предназначенные для вывоза в Европу»…

Генрих фон Штаден – немецкий авантюрист, стал активным участником опричнины исключительно в видах грабежа, в чём и преуспел. Выступив в поход на Новгород с одной лошадью и двумя слугами, он набрал шайку бродяг, совершил собственный рейд и вернулся в Москву с 49 лошадьми при 22 санях с награбленным добром. Современный либеральный «историк» Ирина Карацуба, оперируя цифрой «избитых» в 40000 человек, приводит похвальбу Штадена и резюмирует: «Чтобы оценить по достоинству это известие, надо принять в расчёт, что опричное войско, двинувшееся в декабре из Москвы на север, насчитывало 15 тысяч всадников, а Штаден не занимал в этом войске никаких руководящих постов»… Намёк очевиден: если уж на долю Штадена пришлось 49 лошадей, то…

Умножение реальных, надо полагать, 49 коней на явно мифические 15000 «всадников» даёт 735000 якобы уведённых из Новгорода коней. Цифра несуразная до очевидности, но Ирину Карацубу это не смущает, как не смущает её и некритическая ссылка на писания Штадена. Тот, убыв из Москвы в 1576 году, тут же стал – в качестве «эксперта по русским делам» – разрабатывать планы интервенции в «Московию» для германского императора Рудольфа II и шведского короля Юхана III… А в дополнение опубликовал записки «Страна и правление московитов», полные тех «сведений», которые оправдывали бы агрессию Запада против России.

Как видим, у доктора Геббельса отыскиваются очень давние предшественники…

Но какими же были реальные масштабы террора Ивана Грозного?

В 1582 году, когда Ивану оставалось жить менее двух лет, он велел составить «Синодик» – список всех опальных, пострадавших за все время его царствования. Список состоял, в основном, из конкретных имён, например: «Матфея Бухарин с сыном, … Романа Назариева сына Дубровского…», и т. д., но попадаются и безымянные записи типа: «А земских в селе в Братошине псарей 20 человек». Наиболее массовой безымянной записью Синодик, фактически, открывается: «По Малютине скаске (то есть, по отчёту соратника Ивана Малюты Скуратова. – С.К.) новгородцев отделал тысящу четыреста девяносто человек, ис пищали отделано 15 человек»…

Подсчёт жертв репрессий вёлся, надо полагать, тщательно и ревностно – ведь за убиенных надо было молиться, чтобы отмолить у Бога грехи государя, поэтому нельзя не согласиться с Русланом Скрынниковым, который рассматривает Синодик как наиболее надёжный источник для определения масштабов репрессий и оценивает их на уровне в 4000 человек. Исходя из данных Синодика и вводя двойной коэффициент, получим общую реальную цифру репрессированных не более 8000 человек – за много лет.

Нельзя не сравнить цифру Грозного с цифрами «цивилизованных» европейских репрессий того времени… Французские «варфоломеевские» 30000 человек, убитых практически единовременно… Десятки тысяч людей, избитых в Нидерландах за считанные годы испанским герцогом Альба… Десятки тысяч казнённых в «ивановском» XVI веке английским Генрихом VIII… А более ранние зверства феодалов в ходе Жакерии и Крестьянской войны в Германии, где счёт убитого простонародья шёл на десятки, если не сотни тысяч?.. Это – не говоря уже о геноциде испанцев по отношению к коренным народам в Новом Свете… На таком фоне и с учётом сложностей эпохи цифра Грозного не впечатляет – если не начинать болтовню о том, что счастье человечества не стоит слезинки невинного дитяти. Именно под подобную болтовню только в ХХ веке были уничтожены миллионы невинных детских жизней…

И уничтожаются по сей день.

«Десятки» же тысяч, и, тем более, «сотни тысяч» «невинно убиенных» «тираном» Грозным возникли в Европе XVI века в полном соответствии с принципами будущей геббельсовской пропаганды. (Впрочем, как видим, такого рода пропаганду скорее следует называть – по приоритетам – штадено-горсеевской). Тогда Россия начала Ливонскую войну; война на первых порах война шла для России успешно, и срочно понадобилось изобразить русских и лично Ивана исключительно зверями. О последней – пропагандистской, подоплёке дела ещё будет сказано.

Это – что касается «цифровой» стороны новгородско-псковского похода Ивана Грозного. Но для такого похода были и политические причины – как внутренние, так и внешние…

Ещё Андрей Старицкий в своём противодействии регентше Елене Глинской после смерти Василия III рассчитывал на новгородскую «кованую рать», и рассчитывал не без оснований – Андрей новгородцев устраивал намного больше, чем централизующий режим Глинской-Овчины.

Андрей претендовал на регентство, но не исключалась и его «заявка» на престол. При этом Андрей был человеком вздорным, мелочным, склонным канючить ещё при жизни Василия III. Его сын Владимир Старицкий – двоюродный брат царя Ивана, особой незаурядностью тоже не отличался, хотя претензии имел, а его мать Евфросиния, вдова Андрея, их подогревала.

Евфросиния Старицкая – урождённая княжна Хованская, аттестуется историками как женщина незаурядного ума, однако, взвешивая обстоятельства, её следует оценивать, скорее, как злобную, властную и самоуверенную дуру, которой втемяшилось в голову одно: её сын Владимир может быть царём не хуже её племянника Ивана. Потому Евфросиния и была так упряма и настойчива в своём неприятии царя.

После смерти Андрея Владимир Старицкий – в случае смерти Ивана – оказывался бы первым претендентом на престол, причём его поддержало бы боярство. В такой ситуации те или иные анти-ивановские заговоры были просто неизбежны.

И Андрей Старицкий, и Владимир Старицкий имели в Новгороде резиденции и пользовались популярностью уже потому, что, во-первых, стояли в оппозиции к Москве – как и традиционно Новгород, а, во-вторых, тяготели к Польше и Литве – как и Новгород. При этом Новгород оказывался и единственным серьёзным каналом влияния в России Польши, Литвы и вообще Западной Европы. Он все ещё играл роль второго политического центра Руси, причём был носителем антинациональной, по сути, тенденции.

Показательно, что в записях Альберта Кампензе о Новгороде сказано, что «этот знаменитый город, находившийся прежде под властью Литвы (жирный курсив мой. – С.К.), был взят со всеми принадлежащими к нему землями у Казимира, одного из предшественников Сигизмунда, великим князем Иоанном (Иваном III. – С.К.) в лето Спасителя нашего 1479 и присоединён к московским владениям».

Новгород никогда не находился под властью Литвы, но тот факт, что информаторы Кампензе – его отец и брат, жившие в России, были уверены в обратном, говорит о вполне определённом «имидже» тогдашнего Новгорода.

И всё это – в момент начавшейся в 1558 году тяжёлой внешней войны и при напряжённой внутренней ситуации.

В 1569 года Иван был ошеломлён известием о низложении в Швеции его союзника Эрика XIV мятежными братьями короля Юханом и Карлом. Иван знал, что Эрик давно опасался мятежа и превентивно казнил многих знатных вельмож. Новый король Юхан III – брат Эрика, взошёл на трон, возглавив заговор высшего дворянства.

Ситуация настолько напоминала ту, в которой психологически много лет находился сам Иван, что шведский синдром стал одним из факторов убийства Владимира Старицкого и последующего погрома Новгорода и Пскова. Нервы у царя были в постоянном напряжении, и было отчего – тайные, неизвестные, но реальные опасности всегда страшнее опасностей открытых, а Ивану хватало и тех, и тех… Так что, в дополнение к внутренним, имелся ряд и внешних факторов, побуждавших Ивана обезопасить свой северный тыл со стороны Новгорода.

Важным соображением – Р.Г. Скрынников считает, что это было вообще одной из главных причин похода – становилась, очевидно, возможность поправить финансовые затруднения казны за счёт ограбления церковных и монастырских богатств крупнейшей в стране новгородско-псковской епархии. Это, безусловно, догадка в верном направлении – казну опустошали войны, неурожаи, текущие государственные расходы. На общерусские церковные богатства Иван покуситься не мог – его попытки секуляризации церковных земель тут же пресекались. Ситуация же с Новгородом была традиционно особой.

Попутно с подрывом сил влиятельного новгородского духовенства решалась задача подрыва влияния церкви вообще, поскольку это влияние играло роль для будущего Руси всё более негативную.

Но помимо внешнеполитических и финансовых соображений имелся такой много значащий внутриполитический аспект, который сам по себе мог побудить Ивана решить проблему Новгорода раз и навсегда.

Новгород в любой момент мог стать серьёзнейшей внутренней опасностью, поскольку интересы богатейших новгородских сепаратистов (а их там всё ещё хватало) очень хорошо накладывались на магнатские де-централизаторские интересы княжат и бояр. И всё это вместе естественным образом выводило внутренние силы, враждебные Грозному, на союз с Польшей и Литвой.

Новгород могли «отложить» силой, в том числе, не только поляки, но и шведы… Однако это было бы полбеды. Другое дело, что «посаднический», «ганзейский» по духу, Новгород мог отложиться и сам – под власть или поляков, или шведов.

А это была бы уже измена не только царю Ивану и тогдашней Руси.

Это была бы измена будущей великой России.

Мог ли Иван сохранять подобную угрозу?

Как уже говорилось в своём месте, подлинной послемонгольской дилеммой Руси была не дилемма: «Самодержавная Москва или “республиканский” Новгород?». Проблема Новгорода – как потенциального коллективного агента влияния Запада, Польши и Литвы – оказывалась лишь одним из аспектов наиболее существенной и коренной русской дилеммы: «централизация или сохранение раздробленности?», «власть самодержавная или власть шляхетская?».

Персонифицировалась же эта последняя дилемма в системном противостоянии Грозного со Старицкими и Курбским, как индивидуальным олицетворением княжат и бояр…

Причем на вопрос – что было бы, если бы на Руси победило не самодержавие Ивана III и Ивана IV, а линия Андрея с Владимиром Старицких и Андрея Курбского? дала ответ сама история.

Прямой исторический эксперимент – когда можно на практике реализовать два возможных варианта и сравнить их, как правило, невозможен. Но для поиска ответа на поставленный выше вопрос не требуется даже мысленный эксперимент – эксперимент был поставлен в реальном масштабе исторического времени, на протяжении более двух веков, в конкретной стране – польской «шляхетской республике».

«Речь Посполитая» – это дословный перевод с латинского «Res publica» («республика» – «дело общее»). И чем закончился этот якобы «республиканский» элитарный эксперимент, известно: могущественная в XV веке, угрожавшая в XVI – начале XVII века будущему Руси, Польша была в XVII веке обессилена магнатскими сварами, а затем в XVIII веке последовательно трижды разделена между соседними державами. (Россия, впрочем, в первые два раздела всего лишь возвращала в свой состав свои же земли, в том числе и земли бывшего Галицко-Волынского княжества, о чём в своём месте ещё будет сказано).

Нечто подобное вполне могло ожидать и Русь – при реализации «старицко-курбского» варианта. Причём внешние угрозы не только безопасности, но и самому существованию сильной России со стороны Крыма и Турции были тогда намного масштабнее и серьёзнее, чем аналогичные угрозы Польше.

Мы привычно говорим и пишем: «реформы Ивана Грозного», «Московское государство XVI века», «дипломатическая деятельность Ивана IV», но за всеми этими понятиями стоит совсем не то, что мы подразумеваем под подобными понятиями, определяя современное положение дел.

В исторической реальности того самого XVI века ничего этого могло бы и не быть – ни реформ Ивана Грозного, ни его дипломатической деятельности…

Ни самого Московского государства в том виде, каким мы его знаем.

Это был тот всё ещё переходный период русской истории, когда Рязань, Калуга или Тула, да и сама Москва могли в одночасье превратиться в груду дымящихся развалин, а положение русского царя было неустойчивым – неустойчивым буквально!

Ещё в 1541 году крымский хан Сахиб-Гирей приходил на Оку у Коломны (у Коломны!!) и ушёл восвояси лишь постольку, поскольку обнаружил перед собой огромное русское войско. По пути он хотел овладеть Пронском, был отбит, но с обратного пути написал Ивану IV бранное послание, начинавшееся словами: «Проклятый и отверженный, беззаконный, московский пахарь, раб мой…», и содержавшее угрозы запрячь Ивана в соху, заставить сеять золу и т. д. (К слову, Сахиб-Гирей, похоже, был неплохо осведомлён о быте московского двора – юный Иван действительно потехи ради, как сообщают летописцы, «пашню пахал вешнюю и з бояры сеял гречиху…».)

И угрозы Сахиб-Гирея нельзя считать бессильными, не могущими быть исполненными. Многое тогда зависело от многого, ибо Россия в эпоху Ивана Грозного подошла к важнейшей для её будущего точке «бифуркации». Пройдя её верно, Россия обеспечивала себе уже нерушимо великое будущее. Пройдя неверно, могла быстро и необратимо впасть в ничтожество.

Мы ничего не поймём в эпохе Грозного и его действиях, если не поймём, что в историческом плане наиболее значимой и потенциально смертельной для Руси была тогда угроза системной «полонизации» Руси – полонизации не в смысле её захвата и поглощения Польшей, а в смысле установления на Руси политического строя, скопированного с польского… В реальной Польше правили магнаты, в виртуальной «старицко-новгородско-курбской» России правили бы княжата и бояре.

При этом для Польши не было смертельно опасных внешних угроз – угрозой Польше были сами польские магнаты и польская шляхта. А Русь Ивана IV успела ликвидировать лишь одну внешнюю угрозу – восточную, да и то – проблематично. Турецкая Османская империя была крайне недовольна переходом Казанского и Астраханского ханства под юрисдикцию России, османы сами рассчитывали патронировать эти земли, как и Крымское ханство. Поэтому вместо восточной возникла южная угроза.

На севере Руси угрожала Швеция, блокируя выход на Балтику и претендуя на новгородские земли…

На северо-западе это блокирование обеспечивала немецкая Ливония во главе с Ливонским орденом, обосновавшимся на территории нынешних Латвии и Эстонии, а на западе никуда не девались традиционные недоброжелатели и соперники Руси – Литва и Польша.

Германскую «Священную Римскую» империю и зависимую от Турции Трансильванию (Семиградье) к доброжелателям Руси тоже нельзя было отнести никак.

Союзников же у Руси не было и быть не могло – наладившиеся у Ивана торговые отношения с Англией скорее разжигали в Лондоне нездоровые аппетиты, чем способствовали поддержке Англией Руси. А намечавшийся союз с Данией общего положения дел не менял.

В этих внешних враждебных – тотально враждебных – условиях сохранение и развитие России оказывалось возможным только при сильном, политически и духовно едином централизованном государстве и самодержавном государе, имеющем исключительные личные права. Не прихоть, не гордыня Грозного, и вообще не чьи-либо желания или склонности программировали историческую необходимость для России самодержавия в то время, а три объективных обстоятельства, три фактора.

Первый: географическое нахождение Руси посередине между кочевым Востоком, уничтожившим русский потенциал развития в XIII веке, и цивилизующимся Западом, потенциал развития которого был спасён в XIII веке нахождением Руси на пути кочевого Востока.

Второй фактор: уникальная, издревле формировавшаяся способность русских славян распространяться на огромные территории и осваивать их без утраты связи с исторической прародиной…

Третий же фактор сформировался к XVI веку как следствие двух первых и представлял собой тотально – по всему геополитическому периметру – враждебное внешнее окружение России… Усиливающуюся Россию внешний мир начинал и бояться, и ненавидеть – в том числе и потому, что боялся. А боялся он её ещё и потому, что не мог понять источника силы Руси.

Вот уж как далеко шагнули, например, итальянцы по сравнению с «Московией» в цивилизационном отношении к XVI веку – и наука, и культура, и социальные отношения были у них неизмеримо более развиты… Но как теснились итальянцы тысячу лет на своём полуострове-«сапоге», так выше этого «сапога» прыгнуть и не смогли. А внешне «варварская» Россия не только не была вытоптана сапогами степняков навсегда, но поднялась и включала в свой состав бывшие царства этих самых степняков.

Было чему удивляться, было чему завидовать, да было чего и бояться. Выход же виделся один: затормозить, завоевать, расчленить, разложить изнутри, подогнать под себя, под свою мерку…

Боярская новгородская вечевая республика, старицкие и прочие княжата, магнаты Курбские как раз и подходили для такой «конвергенции» с Западом, когда цивилизационное, а затем и политическое, а затем и экономическое и социальное верховенство на Руси переходило бы к Западу. Вот ведь в чём была главная русская дилемма в эпоху Грозного: развиваться далее самобытно и суверенно, или принять лидерство уходящего в отрыв Запада, причём принять не ради процветания Руси, а во благо Запада.

Решить эту дилемму в пользу Руси могло лишь общество, сплотившееся вокруг ясной идеи могучего Белого царя. Да, с какого-то момента самодержавие начало бы становиться (и к XIX веку стало) для России избыточным, но до этого надо было ещё жить и жить, до этого надо было Россию сохранить и развить.

Княжатам на подобные соображения было плевать – как плевали на интересы Польши польско-литовские магнаты. Иван же это понимал в реальном масштабе исторического времени – мы это вскоре увидим.

Если мы начнём разбираться в правомерности тех или иных казней тех или иных конкретных лиц при Иване Грозном, если начнём дотошно выяснять степень их вины или невинности, то не поймём главного: если бы не внутренняя и внешняя политика Ивана Грозного, Русь наверняка ждал бы жалкий удел.

С юга – Крым и Турция, с севера – Ливония и Швеция. С востока – если бы не замирение и подчинение Казани и Астрахани – татарские ханы, с запада и юго-запада – Польша, Литва, Германия и Семиградье…

А во главе шляхетско-боярской Московской «вечевой» Руси – Старицкие и Курбские…

Вот красота-то была бы – на радость «демократам» и либералам с Болотной площади! Никакого Ивана Грозного на троне, никакой тебе опричнины, никаких трагедии Новгорода и изнурительной Ливонской войны, никакого Малюты Скуратова-Бельского, никакого Ермака в Сибири…

Да и Сибири никакой…

То-то «Эхо Москвы» порадовалось бы, а с ним и «Новая газета» заодно!

Слово «опричнина» существовало в русском языке давно, происходя от слова «опричь» – «кроме, исключая». Опричниной называлось отдельное владение, удел, в частности – особое удельное владение женщин из великокняжеской земли. Однако с эпохи царя Ивана IV Васильевича старое слово приобрело один смысл: «опричнина» – это особо выделенные Грозным из всего государства территории и особый режим управления на них.

К сожалению, исторический смысл и суть «опричнины» сих пор понят верно далеко не всеми. Так, например, вроде бы профессионально квалифицированный (его кандидатская диссертация о Грозном относится к началу 50-х годов) автор современной книги о первом русском царе Даниил Аль, заслуженный деятель науки России, не чужд либеральных взглядов и считает, что опричнина, «потрясшая современников и оставившая по себе огромную, хотя и разноголосую славу в веках, …была важнейшим делом жизни Грозного царя»…

Конечно, это не так – опричнина была лишь инструментом в совершении важнейшего дела жизни Грозного, и этим делом было расширение Русского государства в сторону его естественных границ и упрочение положения Русского государства.

С одной стороны это было понято давно, с другой стороны – многими по разным причинам, как уже сказано, не понято и сейчас. Советский историк А.А. Зимин первую главу своей монографии «Опричнина» посвятил основательному анализу историографии проблемы, и из него следует, что уже дореволюционные историки были нередко прямо противоположны в оценке Ивана Грозного и «опричнины», а советские историки в этом отношении от царских отличались мало, несмотря на то, что основополагающий в СССР взгляд на Грозного установил Сталин. Его взгляд, между прочим, и наиболее исторически верен.

В частности, интересно, как Сталин сопоставил фигуры Грозного, Петра и ряда их преемников. 26 февраля 1947 году Сталин, Молотов и Жданов долго беседовали с режиссёром фильма «Иван Грозный» Сергеем Эйзенштейном и исполнителем роли Ивана актёром Николаем Черкасовым о только что завершённом фильме.

Вот часть этой беседы, записанная со слов Эйзенштейна и Черкасова:

«Сталин. Вы историю изучали?

Эйзенштейн. Более или менее…

Сталин. Более или менее?… Я тоже немножко знаком с историей… У вас неправильно показана опричнина. Опричнина – это королевское войско. В отличие от феодальной армии, которая могла в любой момент сворачивать свои знамёна и уходить с войны, – образовалась регулярная армия, прогрессивная армия…

Царь у вас получился нерешительный, похожий на Гамлета. Все ему подсказывают, что надо делать, а не он сам принимает решения… Царь Иван был великий и мудрый правитель, и если его сравнить с Людовиком XI (вы читали о Людовике XI, который готовил абсолютизм для Людовика XIV?), то Иван Грозный по отношению к Людовику на десятом небе. Мудрость Ивана Грозного состояла в том, что он стоял на национальной точке зрения и иностранцев в свою страну не пускал, ограждая страну от проникновения иностранного влияния… Пётр I – тоже великий государь, но он слишком либерально относился к иностранцам, слишком раскрыл ворота и допустил иностранное влияние в страну, допустив онемечивание России…».

Затем, между прочим, Сталин прибавил:

«Ещё больше допустила его (онемечивание. – С.К.) Екатерина, и дальше. Разве двор Александра I был русским двором? Разве двор Николая I был русским двором? Нет, это были немецкие дворы. Замечательным мероприятием Ивана Грозного было то, что он первый ввёл государственную монополию внешней торговли. Иван Грозный был первый, кто её ввёл, Ленин – второй…».

Сталин был, конечно, прав. В дореволюционной истории Российского государства – после провозглашения его самодержавным в эпоху Ивана Грозного – было лишь два великих национальных вождя – сам Грозный и Пётр.

Относительно «королевского войска» надо также знать, что ещё 3 октября 1550 года Иван издал знаменитый указ об образовании особого разряда «помещиков детей боярских лучших слуг» «числом тысяча человек» (фактически их было 1 078 человек), получивших поместья под Москвой. «Боярские дети» – в феодальной иерархии низший разряд, составили «царев и великого князя полк». Это была личная гвардия Ивана – нечто вроде предшественников петровских преображенских сержантов, которые составляли резерв руководящего состава как военного, так и гражданского управления.

Идею появления «царева полка» связывают иногда с именем второй жены Ивана – кабардинской княжны Марии, однако она появилась на Москве через десять лет после формирования личного полка Ивана.

Если же возвращаться к опричнине и иметь фактическую сторону дела, то начало опричнине было положено в начале января 1565 года, когда царь, возвратившись в Москву после месячного пребывания в Александровской слободе, объявил о разделе государства на «Земщину» и «Опричнину». И этому предшествовали важные и бурные события…

В 1558 году Иван начал Ливонскую войну целью которой был выход на Балтику и обеспечение возможности широкой и удобной торговли с Европой, в чём Русь нуждалась жизненно.

После первых побед начались трудности, а почему – позднее станет ясно. Недовольные – которых никогда на Руси мало не было, стали роптать, причём недовольные были во всех слоях, что тоже понятно. Простой народ от геополитических проблем был далёк, и зачем надо было тащиться в чухонские и балтийские дали, а вместе с тем нести тяготы, не понимал. Наиболее же опасным была оппозиция княжат, бояр – кое-кто из них вообще бежал в Польшу и Литву, то есть – прямо изменил.

Одной из наиболее чувствительных стала измена юрьевского (дерптского) наместника князя Андрея Курбского. В апреле 1564 года после секретных переговоров с литовским канцлером Радзивиллом и королём Сигизмундом II Августом он перебежал на сторону поляков. Курбский выдал всех ливонских сторонников Ивана и московских агентов при польском дворе, с которыми сносился как доверенное лицо Ивана, вошёл в королевскую раду (откуда и возник термин «избранная рада» в его послании Грозному) и в том же 1564 году возглавил одну из польских армий.

Измена Курбского была не единственной, и все бежавшие имели на Москве влиятельную, связанную с руководством государством родню. Стоящие во главе приказов дьяки тоже были недовольны. Происходя из служилого дворянства, в системном смысле они противостояли родовому боярству, но психологически и житейски скорее тяготели к нему. В конце 1564 года Грозный удалился в Александрову слободу и там объявил, что отрекается от престола, гневаясь на духовенство, бояр, детей боярских и приказных людей. Это был сильный и точный ход, и вряд ли это был личный ход Грозного. Скорее можно предполагать, что всё было обдумано, взвешено и заранее обговорено с той частью руководящей светской и церковной элиты, которая была на стороне царя.

3 января 1565 года в Москву были привезены две грамоты. В грамоте, адресованной митрополиту были «писаны измены боярские, и воеводские, и всяких приказных людей», которые обвинялись в том, что они «его государьства людем многие убытки делали и казны его государьские тощили, а прибытков его казне… не прибавливали».

Царь обвинял бояр в том, что они раздавали государственные земли по дружбе и родству, собирали себе «великие богатства», но не хотели «радети» «о государе и его государьстве и о всем православном християнстве», а вместо того, чтобы защищать страну «от крымского и от литовского и от немец» стали удаляться от службы.

Церковных иерархов Иван обвинял в потакании боярам, и заявлял, что «не хотя (не желая. – С.К.) их многих изменных дел терпети, оставил свое государьство…».

Почему-то историки, описывая эту ситуацию (например, академик Сигурд Шмидт, данные из монографии которого здесь приводятся), не подчёркивают вполне очевидную вещь: Иван не мог выдвигать голословные обвинения… Неконкретные обвинения повисали бы в воздухе, а если бы царь возводил на верных слуг Отечества напраслину, то его «выстрел» оказался бы холостым и даже мог сработать против него. А на Москве все сразу всполошились, стали обсуждать ситуацию и тут же снарядили в Александрову слободу депутацию. Значит, знала кошка, чьё сало съела?

Тем более, что вторая грамота была адресована «к гостем же и к купцом и ко всему православному крестианству града Москвы». То есть, Иван обращался не только к иерархам и феодалам, но и к торговым «верхам» в лице наиболее влиятельной их части – «гостей», и к посадским людям. И вот им-то царь сообщал, чтобы они «себе никоторого сумнения не держали, гневу на них и опалы никоторые нет».

Это был и блестящий, и беспроигрышный ход! Причём Иван особо велел «перед гостьми и перед всеми людми… прочести» его грамоту думным дьякам Путилу Михайлову и Андрею Васильеву. Возлагая персональную ответственность за доведение грамоты до всех москвичей на конкретных лиц, царь обеспечивал гарантию того, что его повеление будет исполнено.

Царские послания обсуждали, конечно, не на вече, но обсуждали активно, причём как боярство, так и купцы просили, чтобы он «государьства своего не оставлял».

Но если феодалы лишь признавали, что царь волен «в животе (жизни. – С.К.) и смерти» «государьских лиходеев», то купечество заняло активную позицию, и не только просило, чтобы Иван их «на розхищение волком не давал, наипаче же от рук силных избавлял», но и заявляло, что они сами готовы истребить этих «лиходеев» («а хто будет государьских лиходеев и изменников, и они сами за тех не стоят и сами тех потребят»).

Делегатами к царю было решено послать архиепископа новгородского Пимена и архимандрита Чудова монастыря Левкия. К ним присоединились и другие. 5 января 1565 года в Александрову слободу прибыла депутация Боярской думы и церковных иерархов, сообщившая о согласии на предоставление царю чрезвычайных полномочий. В итоге в начале января 1565 года было объявлено об учреждении «особного» двора с особой территорией, казной, органами управления и особым войском.

Возникала совершенно новая государственная ситуация. Причём, в свете выше приведённых данных, причины введения «опричнины» и её социальная база выглядят вовсе не так, как это представляли и представляют либералы уже не один век.

Под «опричниной» они предлагают понимать режим террора, однако в действительности это была назревшая в обществе система внутригосударственных мер, использующих новый, эффективный по тем временам, государственный аппарат, готовый и способный работать на государя, то есть – на государство.

В «Опричнину» были взяты наиболее важные в стратегическом отношении регионы и торговые города: в центре страны – Можайск, Вязьма, Суздаль, Ростов; на севере – земли по Северной Двине, Великий Устюг, Вологда, Каргополь, Сольвычегодск; на юге – Козельск, Перемышль, Медынь, Белёв… Позднее в опричнину были взяты Кострома, Галич Старица, часть Новгорода Великого, Обонежская и Бежецкая пятины и другие территории. По сути, в «Земщине» остались мало развитые окраины.

Москва, а затем и Новгород вошли в опричнину отдельными районами – в опричнину были взяты посады.

Княжата и боярская знать с «опричной» территории выселялись в «Земщину», а их владения передавались опричным дворянам.

Иными словами, направленность нововведения была явно анти-боярской и усиливала служилый и посадский элемент на Руси. Сталин совершенно верно определял опричное войско как «королевское», государское войско, и опричные войска – их численность была постепенно доведена с 1 тысячи человек до 5…6 тысяч, стали наиболее надёжной и боеспособной частью регулярной русской армии.

Юридически две части государства были разделены, но это была чисто формальная, предпринятая для развязывания рук Ивану мера. Так, уже после введения «опричнины» был созван Земский собор 1566 года, и это было, естественно, общерусское собрание. Из 374 членов этого Собора 205 были дворянами, и эти депутаты совместно с купеческими депутатами проголосовали за продолжение Ливонской войны.

Режим «опричнины», впрочем, и реально раскалывал государство и общество, но это был раскол по линии прогресса и регресса. Причём в «Опричнину» был взят прогресс, а регресс держал сторону «Земщины»… В частности, именно в «Опричнине» вызревали пред-капиталистические отношения, поскольку торгово-промышленным кругам подрыв боярщины был выгоден.

Академик Покровский в своих реконструкциях русской истории нередко перегибал палку, всё объясняя экономическими причинами, но остальные историки (даже советские) так часто не придают им должного значения, что игнорировать подходы Покровского не стоит – включение их в исторический анализ помогает выявлению подлинной картины событий. И роль излюбленного Покровским торгового капитала в эпоху Ивана Грозного была, судя по всему, весьма велика. Недаром Грозный взял в «Опричнину» земли купцов Строгановых – по их же просьбе.

Взаимоотношения Строгановых и Ивана IV – мало известная, но очень значительная страница нашей истории. Уже в 1557 году основатель купеческой династии Аникей (Аника) Строганов приехал к Ивану с планами экономического и государственного освоения Урала и Сибири. В 1558 году царь пожаловал Строгановых на 20 лет льготным владением с лесными, рыбными и охотничьими угодьями на условиях постройки крепостей на Каме. В 1560 году возник городок Пыскор, в 1564 году – Орёл-Городок.

Сын Аники Семён был главным инициатором и финансистом отправки в Сибирь отрядов Ермака. Да, порядки в строгановских владениях были жестокими, туземцев обманывали и грабили, но экономическая активность и деловитость клана Строгановых играли огромную роль в развитии региона и в общерусском экономическом развитии. Иван же их всемерно поддерживал, потому что и сам был человеком больших дел и широкого государственного взгляда.

Историки концентрируются на негативной стороне «опричнины», на казнях элитарной кучки, но есть ведь и другая сторона этого периода, которую условно можно назвать «строгановской».

Вряд ли Аникей, Семён, Григорий, Максим, Яков Строгановы много жалели о слетающих в Москве и Новгороде головах княжат, князей, бояр и провинившихся опричников. Строгановым было не до печали – царь Иван пожаловал им все пустующие земли по обе стороны Уральского хребта, которые они смогут занять, удержать и освоить. Он освободил их от пошлин и от подсудности царским тиунам и наместникам, позволил иметь собственное войско и строить собственные крепости. Пресловутый «великий князь всея Руси» касимовский царевич Симеон Бекбулатович, поставленный Иваном во главе «Земщины» был фигурой номинальной, а Строгановы обладали огромной реальной властью – и по причине денежных и земельных богатств, и имея многочисленных «подданных».

Эксцессы «опричнины» раздуты, а казни и репрессии противников власти были тогда общей практикой и в Европе. Ключевский считал «опричнину» «плодом чересчур пугливого воображения царя», однако Ключевский был всего лишь профессором-книжником и не нёс той ответственности за ситуацию, которую нёс Иван Грозный. Понять логику и мотивы великого царя университетскому профессору сложно, даже если он – историк-академик.

Но таким ли уж «пугливым» было воображение Ивана, если он без колебаний сам, по своей воле, санкционировал создание в своём царстве отдельной торгово-промышленной империи Строгановых, территория которой к концу XVII века составляла 9 миллионов десятин – больше современных Голландии, Бельгии и Дании вместе взятых.

Иван IV Васильевич смело шёл на это потому, что был абсолютно уверен не только в лояльности Строгановых, но и в их готовности поддержать царственного патрона всей своей мощью. К тому же Строгановы не были исключением, одиночками, они олицетворяли целый социальный слой, причём слой естественно деятельный, активный, предприимчивый… И почти весь этот слой был сторонником внешней и внутренней политики Ивана. Не могли не поддерживать Ивана и «чёрные люди» городских посадов, да и крестьянство, хотя последнему, как всегда на Руси, приходилось горше всех.

Эпоху Ивана Грозного (как, впрочем, и другие периоды русской истории до и после эпохи Грозного) нередко пытаются представить как время, когда над покорной и безгласной толпой «рабов» возвышался Царь-тиран, который мог творить, что пожелает, и творил, что пожелает. Однако реально тогда, и ранее, и позднее, жило и действовало русское общество, и его взаимодействие с высшей властью, включая самого царя, отнюдь не укладывалось в схему «тиран – рабы»…

Безусловно, царь – как крупнейший феодал, не был на стороне народа. Но русский народ в то время, когда централизация власти была для страны спасительной, выбирая между царём и боярами, выбирал сильного царя. И прежде всего на посадах Иван Грозный обретал массовую базу в своей борьбе с боярскими оппозиционерами.

Явно поддерживала Ивана и основная масса населения вновь присоединённых восточных территорий Казанского и Астраханского ханств. Недаром татарская конница проявила полную лояльность к Руси и царю в ходе боевых действий Ливонской войны…

За века раздробленности, удельного своеволия, набегов одних князей на других князей, и ханов на ханов, народы хорошо усвоили, что у семи нянек дитя без глазу. Единое государство, единая власть, единые законы, единая денежная и налоговая система – для всех народов новой Руси всё это было благом. Во всяком случае – благом по сравнению с былым удельным своеволием и княжескими междоусобиями, изнурительными прежде всего для народной массы как в городах, так и на селе.

А также – и в бывших улусах.

Типичный портрет опричника – простая чёрная одежда, чёрный конь, у седла – метла, как символ выметания «злодеев», и собачья голова, как символ готовности рубить «собачьи головы» изменников. Но даже в Новгороде Великом в годы опричнины были не только опричники-администраторы, но и опричники-купцы. «А съ опричничныхъ гостей…, которые живутъ въ государевѣ опричнинѣ въ Новѣгороде на Торговой стороне, … имати всякiя пошлины по сей уставной грамоте», – говорилось в Таможенной Новгородской грамоте 1571 года.

Это ведь тоже – «опричнина».

Да, через год после начала «опричнины» – в 1566 году, Иван умертвил двоюродного брата – Владимира Старицкого, которого подозревал в нелояльности. Владимир мог сбежать в Литву и Польшу, мог стать знаменем внутреннего заговора, но в любом случае был опасен для стабильности государства уже тем, что самим своим существованием и неопределённостью позиции давал боярству и полякам основания для интриг.

Точных сведений о том, как был убит Владимир, нет, бытующие версии различаются принципиально – от отравления до утопления, но сам факт устранения Владимира налицо, и понять здесь Грозного можно – риск смуты допустить было нельзя, она была бы губительна не только для царя, но и для Руси.

Во втором послании князю Курбскому царь писал:

«По божьему изволению с рождения был я предназначен к царству; и уже не вспомню, как меня отец благословил на государство; на царском престоле и вырос. А князю Владимиру с какой стати следовало быть государем? Он – сын четвёртого удельного князя. Какие у него достоинства, какие наследственные права бысть государем, кроме вашей измены и его глупости?…».

Что же до режима «опричнины», то он был упразднён в 1572 году – когда основные задачи подавления владетельной оппозиции были решены. Но административный опыт «опричнины» использовался затем в общегосударственном строительстве.

В области борьбы идей суть Грозного ярко проявилась в его знаменитой переписке со своим политическим оппонентом Андреем Курбским.

Князь Курбский (он был на два года старше царя и умер за год до смерти Грозного) начинал как участник «Избранной рады» царя и военачальник, назначался наместником Ивана IV в присоединённом к Русскому государству Юрьеве (Тарту). Но затем, будучи идеологом боярского произвола и привилегий, изменил Ивану и 30 апреля 1564 года бежал в Польшу. Оттуда он и обратился к царю с посланием, на которое вскоре последовал ответ…

В истории Курбский остался известен именно благодаря полемической переписке с царём. Сам же Грозный показал себя в этой переписке выдающимся публицистом, крупнейшим политическим мыслителем, великим патриотом России и…

И, как ни странно, гуманистом, видящим высший гуманизм в обеспечении силы земному Добру в его противостоянии земному Злу. Грозный писал:

«Свет же во тьму не превращаю и сладкое горьким не называю… Я… усердно стараюсь обратить людей к истине и свету, чтобы они познали единого истинного бога в Троице славимого, и данного им богом государя и отказались от междоусобных браней и преступной жизни, подрывающих государства. Это ли горечь – отойти от зла и творить добро? Это ведь и есть сладость и свет!… Что может быть хуже урывать для самого себя? Сам не зная, где сладость и свет, где горечь и тьма, других поучаешь. Не это ли сладость и свет – отойти от добра и начать творить зло?.. Всякому ясно, что это не свет, а тьма, не сладость, а горечь...».

Как видим, Грозный видел своё предназначение как государя в служении государству, а не в потакании животным страстям и своекорыстию. А его заявление о том, что он усердно старается «обратить людей к истине и свету», чтобы они «отказались от междоусобных браней и преступной жизни, подрывающих государства» – это точное выражение политического и жизненного кредо Грозного.

Исследователи, изучая переписку царя и князя, делают акцент на стремлении Грозного править самодержавно, и подают дело так, как будто Иван считал, что царь имеет право быть неограниченным самодержцем, а все остальные обязаны «рабски» и беспрекословно исполнять его волю.

При этом как-то забывается, во-первых, что реальные тираны и деспоты мировой истории никогда не заботились о публичном обосновании своего права на тиранство. Богослов Тертуллиан, обнаруживая железную логику, заявлял: «Credo, quia absurdum!» («Верую, ибо нелепо!»), и был прав – вера не нуждается в логическом обосновании. Но и психология тирана такова, что у него нет потребности что-то кому-то доказывать, он тиранит, и всё!

Иван же Грозный поступил иначе – он принял вызов Курбского и отвечал ему. Так тиран ли и деспот ли он?

Да, он отвечал Курбскому (а, фактически, всем своим обвинителям):

«Разве это и есть “совесть прокажённая” – держать своё царство в своих руках, а своим рабам не давать господствовать? Это ли “против разума” – не хотеть быть под властью своих рабов?..».

Но это была не программа тирана, желающего властвовать над рабами, ибо далее Иван пояснял:

«Как же ты не смог этого понять, что властитель не должен ни зверствовать, ни бессловесно смиряться?… Неужели не следует казнить разбойников и воров? А ведь лукавые замыслы этих преступников ещё опаснее! Тогда все царства распадутся от беспорядка и междоусобных браней… Немало и иных найдёшь царей, которые спасли свои царства от всяческой смуты и отразили злодеяния и умыслы злобесных людей. Ибо всегда царям следует быть осмотрительными: иногда кроткими, иногда жестокими, добрым же – милосердие и кротость, злым же – жестокость и муки…».

Разве это мысли и программа тирана? Причём мы ведь имеем примеры тех Земских соборов, на которые Иван выносил важные вопросы и на которых принимались важные решения.

Резюмировал же свои рассуждения Иван так:

«…если же нет этого, то он не царь. Царь страшен не для дел благих, а для зла. Хочешь не бояться власти, так делай добро; а если делаешь зло – бойся, ибо царь не напрасно меч носит – для устрашения злодеев и ободрения добродетельных…».

Последние слова – прямая отсылка к стихам 3 и 4 главы 13 Послания апостола Павла к римлянам: «Ибо начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых. Хочешь ли не бояться власти? Делай добро, и получишь похвалу от неё; / Ибо начальник есть Божий слуга тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч…».

Иван резонно спрашивал Курбского:

«Неужели же ты видишь благочестивую красоту там, где царство находится в руках попа-невежды (имеется в виду Сильвестр. – С.К.) и злодеев-изменников, а царь им повинуется?… И в том ли благочестие, чтобы не управлять царством, и злодеев не держать в узде, и отдаться на разграбление иноплеменникам?».

Чтобы понять весь драматизм и правоту последнего замечания, надо не забывать, что Грозный писал это Курбскому во время тяжёлой внешней войны, и писал бывшему подданному, перебежавшему во вражеский стан.

А далее Иван уместно и верно замечал:

«Нигде ты не найдёшь, чтобы не разорилось царство, руководимое попами. Тебе чего захотелось – того, что случилось с греками, погубившими царство и предавшимися туркам? Этого ты нам советуешь?».

Здесь Иван IV Васильевич бил в точку – в немалой степени из-за того, что в Византии церковная власть была поставлена выше светской, Византия и пала под ударами Османской империи. Но и для православной России, ведущей борьбу с католической Польшей, проблема была актуальной.

Всё послание Грозного проникнуто ясным пониманием необходимости для сохранения Русского государства сильной центральной власти. Обнаруживая и прекрасное знание истории, и государственную зрелость, 34-летний царь напоминал Курбскому о том, что византийский «август-кесарь» «обладал всей вселенной», но после того как сыновья Константина Флавия разделили власть, «Греческая держава стала дробиться и оскудевать», и «с тех пор нарушился всякий порядок в Греческом царстве – только и боролись за власть, честь и богатство гибли в междоусобной борьбе…».

Это было написано в послании человеку, который находился в системно противоположном России Ивана Грозного государстве – где властвовало «шляхетское» буйство и своевольство, где гремели оппозиционные речи, а магнаты имели официальное право поднять против короля бунт – «рокош». Там, где, по выражению Грозного, царило «многомятежное человечества хотение»…

Царь удивлялся:

«Откуда брани и свары в вас? Не отсюда ли – не из вожделений ваших, бушующих в душах ваших? Жаждете – а не имеете, убиваете и завидуете, и не можете добыть, препираетесь и враждуете…».

Как это точно!

И как в высоком смысле слова человечно…

Показательно, что Иван написал и так:

«Это всё о мирском; в духовном же и в церковном если и есть некий небольшой грех, то только из-за вашего же соблазна и измены; кроме того и я – человек: нет ведь человека без греха, один бог безгрешен; а не так, как ты – считаешь себя выше людей и равным ангелам…».

Это было написано в XVI веке – за сто лет до появления во Франции «божественного» «Короля-Солнца» Людовика XIV, усомниться в непогрешимости и «божественной природе» которого публично было равно государственному преступлению. Царь же Иван открыто – ибо послание Курбскому было не конфиденциальным письмом, а политическим манифестом – признавал свою человеческую природу и тем самым отдавал себя на суд не только высшего судии, но и смертных своих современников. Для этого надо было обладать очень большими запасами духовной стойкости и убеждения в своей правоте.

Кроме первого послания 1564 года Курбский направил Грозному и ещё два послания в 1579 году, и академик Сигурд Шмидт, имея их в виду, справедливо замечает, что Курбский «мечтал не о представительных учреждениях, а прежде всего о способах ограничения самодержавной власти государя».

«О соборах 1564–1565 и 1566 гг., – пишет С.О. Шмидт, – в деятельности которых участвовали и купцы и которые, казалось бы, больше всего должны были отвечать идеалу совета с “всенародными человеки”, Курбский умалчивает. Более того, время, когда происходили эти события, он характеризует, как “время зла”…»

Что ж, здесь не с чем спорить – взгляды и действия курбских объяснялись не их заботами и тревогами об общественном благе, а, говоря словами Грозного, вожделениями, бушевавшими в их душах.

Вполне закономерно, что свой поздний анти-ивановский памфлет Курбский назвал «История о великом князе Московском», отказывая не только Ивану в праве именоваться «царём всея Руси», но и Руси в праве быть не великим княжеством, а суверенным царством!

Внутренний мир Ивана Грозного был, вне сомнений, богат и трагичен. По сути, Иван был почти всю свою жизнь духовно и человечески одинок, и это его не могло не тяготить. Впрочем, о человеческой натуре Ивана мы знаем, в основном, из записок иностранных дипломатов и авантюристов, бывавших на Руси, а объективность их, мягко говоря, сомнительна. Скорее надо предполагать, напротив, сознательное негативное искажение нравственного облика Грозного иностранными авторами.

Так, в 1582 году в Европе на немецком языке была издана книга Г. Хоффа «Erschrekliche greutiche und unerhörte Tyranney Iwan Wasiljewiec» («Ужасающая, мерзкая и неслыханная тирания Ивана Васильевича»). Название говорило за себя – это был не исторический источник, а яркий образец антирусской пропаганды, назвать которую геббельсовской нельзя только потому, что до появления Геббельса должно было пройти более трёх веков.

Русские летописные свидетельства на сей счёт тоже не всегда можно считать достоверными – слишком много врагов нажил себе царь Иван за своё непростое правление, чтобы рассчитывать на полную объективность даже среди соотечественников, особенно из церковной среды, где составлялись летописи. Одно из его описаний выглядит так: «Царь Иван образом нелепым, очи имея серы, нос протягновенен и покляп (кривой. – С.К.), возрастом (ростом. – С.К.) велик бяше, сухо тело имея, плеща имея высоки, груди широки, мышцы толстыя»…

В «Словаре древнерусского языка» И.И. Срезневского слово «нелѣпый» толкуется как «непристойный» – слово «некрасивый» имеет эквивалент «некрасьныи». Вряд ли можно считать летописца, давшего такой портрет царя(!), очень к нему расположенным.

Благодаря реконструкции М.М. Герасимова по черепу, мы можем сопоставить скульптурный портрет с летописным «словесным портретом», и дать своё описание: «Царь Иван образом грозен и суров, очи имеет острые, нос орлиный…» и т. д. В целом же налицо крупный, лёгкий на подъём, атлетически сложенный мужчина с сильным (и цельным, вообще-то) характером. Впрочем, известный историк А.А.Зимин усматривает в герасимовском портрете лишь «брезгливо чувственный рот» и считает, что Грозный имел «неповторимо отталкивающий вид».

Что ж, каждый видит своё…

Иван неожиданно скончался 53 лет от роду – в возрасте нестарческом. При этом особой болезненностью он, похоже, не отличался. Сам тот факт, что ходили слухи о его отравлении, доказывает, что достаточное здоровье Ивана было для окружающих очевидным. Это, к слову, сразу ставит под сомнение достоверность всех сообщений о якобы разгульном и развратном образе жизни юного Ивана – участники оргий смлада здоровье имеют, обычно, с молодости же расстроенное.

К тому же, сложно соединить в одном человеке склонность к книгочейству и к пьяному непотребству.

Однако характер Ивана IV Васильевича, прозвищем Грозного, не мог не быть объективно сложным в силу обстоятельств его личной биографии… Его предшественники – отец Василий III, дед Иван III, и практически вообще все великие князья – московские, владимиро-суздальские, киевские, воспитывались отцами, и в мужском окружении… И воспитывали их не просто по-мужски, но как будущих властителей, что означало по тем временам – и как воителей.

С ранних лет мальчиков, которым предстояло в какой-то момент занять великокняжеский стол, брали на охоты, в дальние военные походы, привлекали – и не ради забавы, к реальной государственной работе. Юный княжич уже в восемь лет мог возглавлять – пусть и номинально, экспедицию на русские рубежи для отражения степных набегов. Всё это формировало вполне определённый тип натуры, для которой мужественность и личная воинская храбрость были так же естественны, как дыхание…

Иван же отца не знал, осиротев в три года… Воспитывали его мать Елена Глинская и мамка Аграфена Челяднина… Был ласков – но не более того, фаворит матери и брат Аграфены Овчина-Оболенский. Однако и двух последних от Ивана после смерти матери оторвали, хотя восьмилетний Иван просил (просил!!) за них… В первом послании Курбскому он писал:

«Когда же суждено было по божьему предначертанию родительнице нашей, благочестивой царице Елене, переселиться из земного царства в небесное, остались мы с почившим в бозе (в 1563 году. – С.К.) братом Георгием (Юрием. – С.К.) круглыми сиротами – никто нам не помогал…».

Живой, любознательный мальчик, но одновременно и великий князь московский, оказался в некой психологической «мясорубке», которая порой принимала физический, физиологический вид – иногда неугодных боярам людей убивали прямо на его глазах!

«Было мне в это время восемь лет; и так подданные наши достигли осуществления своих желаний – получили царство без правителя, об нас же, государях своих, никакой заботы сердечной не проявили, – писал Иван Курбскому, – сами же ринулись к богатству и славе, и перессорились при этом друг с другом…»

Очень подходящий психологический фон для формирования гармоничной натуры, не так ли? Уже взрослый Иван восклицал:

«И чего только они не натворили! Сколько бояр наших, и доброжелателей нашего отца, и воевод перебили! Дворы и сёла, и имущества наших дядей взяли к себе и водворились в них…».

Детские впечатления, конечно же, наложили на натуру Ивана глубокий отпечаток, и, воспитав в себе государственное мужество, он не стал тем, кого называют «прирождённый воитель и полководец». Но воевать умел, и умел проявлять мужество. Как известно, французский король Генрих IV говорил себе примерно следующее: «А, проклятое тело, ты дрожишь? Ну, что же, пойдём в бой, чтобы ты дрожало не зря!». Очевидно, Иван это же мог сказать о себе.

После смерти матери для него начались годы ужасающие. Детство в восемь лет, по сути, кончилось, но не так, как оно кончалось для великих княжичей – его предков, а печально и унизительно. Как писал Иван: «…князья Василий и Иван Шуйские самовольно навязались мне в опекуны и таким образом воцарились»…

«Опекали» же восьмилетнего царя настолько безобразно, что он и в зрелом возрасте с горечью вспоминал: «Ни в чём нам (с родным младшим братом Юрием. – С.К.) воли не было, но всё делали не по своей воле, и не так, как обычно поступают дети».

На всю жизнь запомнил Иван, как они с Юрием играли, а «князь Иван Васильевич Шуйский» сидел «на лавке, опершись локтем» о постель Иванова отца и, «положив ногу на стул», не бросал на играющих даже мимолётного взгляда – «ни как родитель, ни как опекун, и уж совсем ни как раб на своих господ»…

А ведь Иван был тогда уже достаточно взросл, чтобы ощущать себя не просто мальчиком. Описав врезавшийся ему в душу эпизод с барски развалившимся в спальне покойного Василия III Шуйским, 34-летний царь восклицал:

«Как исчислить подобные бессчетные страдания, перенесённые мною в юности? Сколько раз мне и поесть не давали вовремя. Что же сказать о доставшейся мне родительской казне? Всё расхитили коварным образом: говорили, будто детям боярским на жалованье, а взяли себе…».

Не чуждые «просвещённого либерализма» авторы предисловия к академическому изданию переписки Грозного с Курбским вот уж воистину в академической манере снисходительно рассуждают: «Первый царь всея Руси, в правление которого к территории Русского государства были присоединены Казань, Астрахань и Западная Сибирь, создатель опричнины и организатор кровавых карательных экспедиций на собственные земли, Иван IV был не только одним из самых страшных тиранов в русской истории. Он был довольно образованным для своего времени человеком…».

Вообще-то, обычно отмечают не всего лишь неплохую образованность, а широкую эрудицию Грозного – с одной стороны. С другой стороны, ни один человек не может быть образован больше, чем это позволяет его эпоха – образованность не вневременная категория. Пифагор, доказав свою теорему, на радостях принёс в жертву богам сто быков, а сегодня его теорему доказывает даже мало успешный школьник, принося домой лишь тройку в дневнике.

Академические же судьи Грозного ничтоже сумняшеся продолжают далее: «История человечества знает самые различные типы тиранов – среди них встречались и педантичные бюрократы (вроде Филиппа II Испанского), и грубые практики, чуждые всякой умственной деятельности, и, наконец, своеобразные художественные натуры. К последним, очевидно, принадлежал и Иван Грозный: недаром младшие современники именовали его “мужем чюдного разсуждения”, а историки (ох, уж эти историки! – С.К.) сравнивали с Нероном – “артистом” на троне…».

Итак, перед нами – особо извращённый тиран, тиран просвещённый и находящий в своём тиранстве почти садистическое удовлетворение? Что ж, из памфлетов Курбского и писаний европейских мастеров психологической войны XVI века вытекает именно такой образ первого русского царя – русского «Нерона».

Вот только с подлинным его обликом он не имеет ничего общего. Да, Иван был, очевидно, в каких-то ситуациях пуглив, мог порой выказывать отсутствие личной отваги (это не совсем то, что трусость), мог проявлять мстительность… Но эти дефекты его натуры были не природными – его характер деформировало то самое боярство, с которым он боролся. К тому же, летописные источники дают немало примеров, напротив, храбрости царя.

А если к осознанию Иваном объективной необходимости подавления княжат и бояр примешивалось чувство личной мести, то лишь академики-историки способны поставить ему это в вину…

Личная жизнь Ивана, что называется, не сложилась. В 1547 году – когда он венчался на царство, в Англии скончался английский король Генрих VIII, имевший шесть жён. У Ивана их было то ли пять, то ли семь, но это был, как говорится, не тот случай.

Первым браком Иван как раз с 1547 года был женат на Анастасии Романовне, дочери окольничего, а затем боярина Романа Кошкина-Захарьева-Юрьева. Из шестерых детей Анастасии выжило двое – остальные умирали в младенчестве.

Родившийся последним царевич Фёдор – будущий царь Фёдор Иоаннович, оказался болезненным и прожил всего сорок лет.

Царевич Иван дожил в здравии до 27 лет, будучи трижды женат, причём первые две его жены были при живом супруге пострижены в монахини. В 1881 году Иван Иванович скончался – по общепринятой версии после конфликта с отцом, в котором получил смертельный удар посохом.

О причине конфликта есть разные свидетельства, например, рассказ о драке между сыном и отцом после того, как Иван Грозный стал избивать беременную невестку, после чего у неё случился выкидыш – недоношенный мальчик. Но маловероятно что царь, понимая важность для наследования возможного внука, так не сдержался бы…

Достоверность сведений, касающихся житейских деталей жизни русских царей летописного периода, особенно когда речь идёт об острых ситуациях, невелика. Поэтому причины смерти Ивана Ивановича вряд ли можно считать установленными. Собственно, версия со смертельным ударом царским посохом сыну в висок, известна из рассказа Антония Поссевино (1533–1613). Дипломат-иезуит, Поссевино был направлен папой Григорием XIII в 1581 году в Москву для участия в переговорах между Россией и Польшей. Сам он свидетелем конфликта быть, естественно, не мог, так что передавал, в лучшем случае, слух.

Однако Поссевино мог и сам измыслить его – технологию лжи иезуиты освоили к тому времени в таком совершенстве, что она вошла в поговорку. Правда, Ломоносов в «Кратком русском летописце» тоже пишет, что Грозный «царевича своего Ивана зашиб в крутом гневе», но Ломоносов вполне мог следовать здесь за Поссевино.

А.А. Зимин, передавая различные версии причин смерти – фактически, те же слухи, признаёт, что русские источники рассказывают о смерти царевича «немногословно», и нередко – «не говоря о её причинах». Но и причины называются разные – так, псковский летописец пишет, что Иван царевича «остием (посохом. – С.К.) поколол, что ему учал говорити о выручении града Пскова»… Немецкий пастор Павел Одерборн в своём памфлете 1585 года уверял, что царевич пострадал из-за подозрительности отца, а голландский купец Исаак Масса «передавал слух» (опять слух!), что «благородный молодой человек» благоволил к иностранцам, почему и был убит.

Иными словами, каждый обыгрывал факт смерти Ивана Ивановича так, как это ему было выгодно. При этом, даже если на черепе царевича имеется вмятина или пролом, они не могут быть доказательствами убийства – Иван-младший мог случайно упасть и удариться виском об острый выступ. В новейшие времена в останках царевича Ивана (как и царя Ивана, к слову) было обнаружено наличие большого количества ртути, но ртуть могла входить тогда как в состав лекарств, так и яда.

Если же смотреть на ситуацию объективно, то надо признать, что царю Ивану не только не было резона убивать собственного сына, но, более того, это было бы для царя явным политическим убытком. Даже если бы сын стал мешать отцу, проще было его насильно постричь – вслед за первыми двумя невестками царя.

Любопытно сопоставить рассказ, например, Поссевино с рассказом ещё одного «эксперта по России», Джерома Горсея… Он уверяет, что сам видел, как в последний год жизни Ивана носили на стуле, так как тот не мог самостоятельно передвигаться. Грустная анекдотичность этого «свидетельства» заключается в том, что в последний год жизни Иван через московского дворянина Писемского вёл настойчивые переговоры с английской королевой Елизаветой I о женитьбе на её племяннице Мэри Гастингс.

Вряд ли Иван рискнул бы пойти на такой шаг, разбитый параличом.

Но, так или иначе, за два года до смерти Иван IV остался с единственным наследником – не подававшим особых надежд Фёдором.

Возвращаясь же в период первого брака, надо сказать, что Анастасия часто болела и скончалась в 1560 году. Для царя это была немалая потеря, на похоронах он плакал и «от великого стенания и от жалости сердца едва держался на ногах». Начались поиски невесты, однако европейские варианты не реализовались, и в 1561 году Иван обвенчался с дочерью кабардинского князя Темир-Гуки (Темрюка русских летописей) Кученей, получившей в крещении имя Мария.

Мария Темрюковна была красива, но и только. Её единственный сын тоже умер в младенчестве, а сама она скончалась в 1569 году, и хотя на третий брак православная церковь смотрела косо, Иван женился на юной Марии Собакиной – родственнице Малюты Скуратова-Бельского.

Увы, Мария умерла почти сразу после свадьбы, заболев ещё до неё. Обстоятельства болезни и смерти Марии позволяют предполагать её отравление врагами Скуратова.

Иван, собрав иерархов, слёзно просил их разрешить четвёртый брак, объясняя его невозможностью самому воспитывать детей. Церковь разрешила, одновременно пригрозив проклятием любому другому, кто решит последовать примеру государя. Однако новая жена – дворянская дочь Анна Колтовская, вела себя враждебно по отношению к опричному окружению мужа, в 1575 году была заключена в монастырь и насильно пострижена под именем Дарьи. Впрочем, относительно обстоятельств пострижения имеются разночтения – деталь для сведений о том времени нередкая. Анна-Дарья намного пережила Ивана и умерла в 1626 году.

Пятой недолгой и уже неофициальной женой Ивана была некая Анна Васильчикова, шестой неофициальной оказалась вдова Василиса Мелентьева, отношения с которой были кратковременными – ни Васильчикову, ни Мелентьеву Ломоносов не включал в своём «Кратком летописце» в число жён Ивана. А последней и тоже неофициальной его женой с 1581 года стала Мария Нагая, дочь боярина Фёдора Нагого-Федца. Иван был склонен отказаться от союза с Марией в пользу Мэри Гастингс, но для европейских невест брак с «московитом» соблазнительным не был.

В 1582 году Мария Нагая родила Ивану сына Дмитрия, который случайно погиб в Угличе в 1591 году уже после смерти отца. Постриженной после этого Марии пришлось позднее под угрозой смерти признать своим сыном Лжедмитрия I, от которого она отреклась после его убийства в 1606 году…

Что же до эксцессов в личной судьбе Грозного, то они, безусловно, имели место, но они неимоверно раздуты, и раздуты вполне сознательно – в рамках антирусской пропаганды во время Ливонской войны. В европейской истории правление многих как выдающихся, так и ничтожных монархов отмечено намного большей кровью, чем правление Грозного (одна Варфоломеевская ночь Карла IX чего стоит!), но – без тех судьбоносных для государства великих результатов, которые обеспечил Грозный.

О пороках русских людей иностранцы, побывавшие в Москве Ивана Грозного, нагородили много чепухи и откровенной лжи – очевидной уже в силу отсутствия в ней логики. Зато, как уже отмечалось, если иностранец что-то в московской жизни хвалил, ему можно верить наверняка. Польский шляхтич немецкого происхождения Рейнхольд Гейденштейн, прошедший как секретарь королей Стефана Батория и Сигизмунда всю Ливонскую войну с Русью, написал об Иване Грозном в своих «Записках о Московской войне»:

«Тому, кто занимается историей его царствования, тем более должно казаться удивительным, что… могла существовать такая сильная к нему любовь народа, любовь, с трудом приобретаемая другими государями (европейскими. – С.К.) только посредством снисходительности и ласки…

Причём должно заметить, что народ не только не возбуждал против него никаких возмущений, но даже высказывал во время войны невероятную твёрдость при защите и охранении крепостей, а перебежчиков вообще очень мало…».

Полезно сопоставить это свидетельство с тем фактом, что Стоглавый собор Ивана IV узаконил выкуп русских людей, попадавших в плен к татарам. Сообщающий об этом Николай Костомаров далее пишет: «Прежде таких пленников выкупали греки, армяне, а иногда и турки, и приводили в московское государство, предлагая выкупить, но если не находилось охотников, то уводили их назад. Теперь же поставлено было выкупать их из казны, и издержки на выкуп разложить по сохам на весь народ. Никто не должен увольняться от такой повинности, потому что это общая христианская милостыня…».

Последние почти двадцать дет царствания Ивана Грозного прошли на фоне противостояния сразу с несколькими мощными внешними силами. И все эти силы действовали против Руси Ивана IV Васильевича достаточно согласованно…

На юге – Крымское ханство и стоявшая за ним Османская империя.

На севере – усилившаяся и распространившаяся на континент Швеция, давний противник Руси ещё со времён «господина Великого Новгорода».

На западе – Ливония, Польша и Литва, за которыми стояли Рим и католический Запад. Напомню, что иезуит Поссевино как представитель папы Григория XIII прямо поддерживал Польшу в её переговорах с Россией…

Иными словами, Ивану пришлось вести внешнюю войну даже не на два, а на три фронта, что и обусловило формальный неуспех России в Ливонской войне.

Южный фланг войны проходил по степным рубежам. Там где века назад приходилось сражаться с половцами, теперь шли бои с крымчаками. Теперь уже не половцы или монголы, а крымский хан Девлет-Гирей осаждал – безуспешно, впрочем, Тулу.

Летом 1555 года военные действия приобрели встречный характер. Девлет-Гирей по указанию Турции предпринял большой поход на Русь с целью не допустить присоединения к России Астрахани. В свою очередь русское правительство решило нанести первый в истории борьбы с Крымом собственный превентивный удар с демонстрацией силы Москвы. В составе русских войск был сильный «наряд» – артиллерийские части, которые сыграли в боях большую роль. Вначале оба войска разминулись – сильный русский отряд князя воеводы Ивана Васильевича Шереметева прошёл к верховьям реки Коломак на нынешней Харьковщине, а Девлет-Гирей – почти к Туле. В результате взаимной разведки положение друг друга стало проясняться. Шереметев, зайдя в татарские тылы, пленил огромный татарский обоз, и часть его отряда была выделена для сопровождения добычи. А Девлет-Гирей, узнав о разгроме обоза, повернул назад, и у деревни Судбищи на нынешней Орловщине произошла кровопролитная битва, где русские, десятикратно уступая татарам, держались до последнего.

Основные русские силы во главе с Иваном IV находились возле Тулы, когда пришли известия о том, что Шереметев разбит… Многие бояре советовали Ивану идти за Оку, но он, всё же, пошёл в Тулу, полагаясь на её крепостные стены и гарнизон. В действительности же, хотя победить Шереметев просто не мог, стойкость его воинов так испугала Девлет-Гирея, что хан, зная о выступлении большого русского войска, бежал в Крым. Привезённый в Тулу раненный Иван Васильевич Шереметев был встречен Иваном с почётом и награждён, как и остальные его сподвижники.

Судбищенская битва – забытый, но славный и важный эпизод русской истории. Её итоги добрый десяток лет сдерживали агрессивность Девлет-Гирея. Зато возникли проблемы на Севере и Западе – со Швецией, Ливонией, Польшей и Литвой.

Тема Ливонии и Ливонской войны ранее возникала на страницах этой книги уже не раз, и приходит время для хронологически последовательного рассказа о ней. Ливонией до 1561 года называли конфедерацию пяти духовных княжеств – Ливонского ордена, Рижского епископства, и епископств Курляндского, Дерптского и Эзель-Викского, занимавших территорию современных Латвии и Эстонии.

Отношения с рыцарями и балтийскими епископами у Руси никогда добрыми не были – их регламентировали непрочные мирные договоры типа договора 1534 года. При этом Ливонский орден с начала XVI века постоянно блокировался с Литвой, а в 1557 году заключил с ней Пазвольский договор, направленный против России. Блокировалась и русская морская торговля на Балтике. С 1540 года у России имелся только один балтийский порт – Нарва. Туда тайком приходили с товарами английские, голландские и французские суда. Но вскоре и Нарва была утрачена.

В 1555 году в Англии была учреждена торговая «Московская компания». Началась торговля через Белое море, но это был неудобный вариант. В 1556 году, когда шведы в очередной раз развязали войну, русские войска разгромили шведов у Выборга. Это способствовало оживлению так называемого «Выборгского плавания», то есть русской торговли через Выборг. Однако наступала пора решить проблему кардинально.

Вот как оценивал много позднее ситуацию Карл Маркс: «Он (Иван IV. – С.К.) был настойчив в своих попытках против Ливонии; их сознательной целью было дать России выход к Балтийскому морю и открыть пути сообщения с Европой. Вот причина, почему Пётр I так им восхищался!».

Всё верно, и Пётр Великий решил ту задачу, которую поставил перед Россией Иван Грозный.

Порой одна историческая деталь способна вместить в себя многое. В Ливонской войне принимал участие молодой пушкарь Андрей Чохов – будущая слава русского пушечного дела. Война длилась долго, с какого-то момента в ней уже использовались пушки, отлитые Чоховым, ставшим пушечным мастером. И некоторые из тяжёлых орудий Чохова, начав воевать за русскую Балтику в Ливонскую войну Ивана Грозного, через полтора века приняли участие в Северной войне Петра Великого, ведшейся с той же целью. Редко когда историческая преемственность, пронесённая через века, получает такое весомое (в прямом смысле) и волнующее материальное олицетворение.

Когда-то на Балтике были поставлены русские торговые города Колывань (Ревель, Таллин), Ругодив (Нарва), Юрьев (Дерпт). Возврат их обеспечивал России новый виток развития через прямые и быстрые связи с Западной Европой.

Советники Ивана, и среди них Сильвестр, пытались ориентировать его на войну с Крымом, но царь понимал, что это сейчас тупиковое направление – через османов на Европу не выйдешь. И в январе 1558 года началась война Московского государства с Ливонией.

Впрочем, перед рассказом о Ливонской войне имеет смысл ещё раз окинуть взглядом общую тогдашнюю ситуацию, от «ливонской» темы, однако, не уклоняясь…

Сегодня фальсификация русской истории на официальном уровне приняла почти тотальный характер. И только в такой атмосфере становятся возможными публикации типа статьи профессора Северо-Кавказской академии государственного управления, доктора «исторических» «наук» Андрея Данилова «Опыт единоличной власти в России в XVI–XX вв.», опубликованной в № 1 академического журнала «Вопросы истории» за 2009 год. Пожалуй, на этой статье – как представительном примере, стоит остановиться.

Уже само название статьи системно некорректно… «Единоличной» властью в реальной жизни может обладать разве что примитивный туземный царёк в дебрях джунглей, а в достаточно развитом государстве даже сильный авторитарный лидер не может не быть «модератором» – если говорить языком, доступным нынешним «либералам». Но это – к слову…

Речь в статье идёт, конечно же, о трёх «тиранах» – Грозном, Петре и Сталине… И начинается всё, конечно же, с «террора». Данилов пишет: «В результате террора (Грозного. – С.К.) погибли тысячи и тысячи россиян – князей, бояр, дворян, купцов, ремесленников, крестьян, священнослужителей, подавляющее большинство которых не замышляло никаких заговоров против царя…».

«Демократичное» соединение в одном перечислительном ряду Гедиминовичей с ремесленниками и крестьянами уже само по себе анти-исторично, а точнее – провокационно. Суть ситуации сразу переводится из сферы исторического анализа в плоскость лживой и крикливой «публицистики».

А затем Данилов сетует на отказ от «демократии», и заявляет: «Важным следствием отказа от управления страной вместе с деятелями “Избранной рады”, отказа учитывать их опыт и знания стало ошибочное решение сделать главным направлением внешнеполитической деятельности борьбу за Прибалтику»… При этом Данилов, ссылается на «анализ внешнеполитических альтернатив, перед которыми стояла Россия в XVI веке», проведённый неким А.Л. Яновым.

Вслед за Яновым, Данилов утверждает, что «сложившаяся геополитическая ситуация благоприятствовала национальному возрождению России и превращению её в крупное европейское государство».

Здесь, увы, смешаны ложь и правда.

Правда заключается в том, что условия для превращения России в крупное европейское государство ко второй половине XVI века имелись, но это были чисто внутренние условия.

А «сложившаяся геополитическая ситуация» наоборот – всячески препятствовала национальному возрождению России и превращению её в европейское государство. Европа панически боялась превращения России в мощное и развитое государство, так что здесь Данилов-Янов просто наводят тень на ясный день.

Данилов заявляет, что, поскольку Золотая Орда распалась, зато набирала силу Османская империя, угрожавшая-де Европе, то исторический выбор России состоял якобы в следующем: «либо добиваться своих национальных целей в качестве союзника Европы, либо добиваться их, противопоставляя себя Европе, выступая в её глазах лишь заместителем исчезнувшей Золотой Орды (!? – С.К.)…».

«Конкретно-исторически в середине XVI в. перед Москвой, – пишет Данилов, – были открыты два направления во внешней политике: после разгрома в 1550-е годы Казанского и Астраханского ханств продолжать наступление на своего извечного (? – С.К.) врага – Крымского хана и стоявшую за его спиной Турцию (присоединившись тем самым де-факто к европейской, антитурецкой коалиции) или начать борьбу за Ливонию, “повернуть на Германы”, говоря языком Ивана IV (и в таком случае становиться де-факто участником антиевропейской коалиции»)…»

По мнению Данилова-Янова, «казалось логичным завершить разгром остатков Золотой Орды в лице Крымского ханства», а Иван, вопреки мнению «вождей “Избранной рады”, выступавших за продолжение антитатарской стратегии», выбрал «противоположную стратегию, которая привела к 25-летней Ливонской войне».

Здесь можно заметить, что тот факт, что «вожди» «Избранной рады» толкали царя на Крым и отговаривали от «балтийского» варианта, даёт основания предполагать прямой подкуп этих «вождей» агентами Ливонии…

А, как минимум, из этого факта вытекает полная государственная несостоятельность «избранных» «вождей» к концу 50-х годов. Недаром, видно, во втором послании Курбскому Иван писал: «…растленны вы, которые не только не захотели повиноваться мне и слушаться меня, но сами мною владели, захватили мою власть и правили, как хотели, а меня устранили от власти; на словах я был государь, а на деле ничем не владел…».

Наиболее же актуальной в реальном масштабе времени, и, тем более, – в исторической перспективе, оказывалась западная угроза. Данилов-Янов утверждают, что «никто не угрожал России с Запада, тогда как оставлять открытой южную границу было смертельно опасно»… Однако понятие угрозы двузначно – могут быть угрозы активные, а могут быть и пассивные. На Балтике Россия давно сталкивалась с обоими типами угроз, причём со стороны Ливонии в тот момент угрозы были скорее пассивными – Россию не допускали до балтийской торговли с одной стороны, а с другой стороны Ливония блокировала вообще все контакты России и Европы. Но пассивность могла быстро смениться активностью.

Что же до угроз на южной границе, то Иван их, естественно, видел, и много работал над укреплением южных рубежей – мы это увидим.

Данилов-Янов утверждают – совершенно облыжно и провокационно, что «…”повернув на Германы”, Иван IV, как легко было предвидеть, по сути, пригласил (!? – С.К.) татар напасть на Москву; в 1571 году она была сожжена…».

Во-первых, пригласили – буквально пригласили – татар на Русь те самые европейцы, якобы отказом от союза с которыми Данилов-Янов пеняют Ивану.

Во-вторых, подстрекаемый европейцами, Девлет-Гирей рискнул пойти на Москву лишь в 1571 году – через тринадцать (!) лет после начала Ливонской войны! Мог ли Иван, начиная назревшую борьбу за балтийскую торговлю, предполагать, что война настолько затянется? Она ведь оказалась такой долгой по вполне определённым, и заранее не очень-то угадываемым причинам – как мы это увидим несколько позже.

В третьих, надо было быть полным глупцом, недостойным руководить даже ростовской Северо-Кавказской академией «государственного» «управления», чтобы в конкретно-исторических условиях середины XVI века ввязываться в безнадёжную авантюру с «разгромом» Крыма, за которым действительно стояла мощная Османская империя.

Пётр I, начав с Азовских походов, – что было необходимо для обеспечения безопасности с Юга, почти сразу перевёл все усилия государства на ту же Балтику – ибо именно там решались насущные проблемы России. А эффективно нейтрализовать Крым стало возможным лишь для екатерининской России – когда Россия очень окрепла, а османы уже стали ослабевать. Причём и тогда это стоило России огромных усилий, которые стали возможными только потому, что Пётр ранее решил «балтийский» вопрос в пользу России.

И даже если бы Иван Грозный разгромил Крым, это в геополитическом, цивилизационном и экономическом отношении не дало бы России в тех условиях абсолютно ничего. Черноморская торговля активной быть тогда не могла – всё побережье контролировали османы, а выход в Средиземное море и Атлантику запирали проливы Босфор и Дарданеллы…

Неужели, для того, чтобы не понимать это или отрицать это, надо обязательно быть профессором путинской «академии» «государственного» «управления»?

Иван IV Васильевич Грозный путинским профессором не был… Он не только понимал, но и знал – знал по реальной политике европейцев, что просто так, добром, он необходимого доступа к удобным путям, связывающим Россию и Запад, от этого самого Запада не получит.

Волей-неволей, приходилось воевать.

Ливонская война стала первой в истории России крупной внешней войной, инициированной самой Россией, а при этом – войной, по сути, национальной, войной за выход на естественные северо-западные рубежи. В приобретении освоенных земель в Ливонии было заинтересовано также русское дворянство, а в получении доступа к Балтийскому морю через Ригу, Ревель (Таллин) и Нарву – русское купечество. Так что поддержка царю обеспечивалась.

Войну Ивана Грозного за русскую Балтику, длившуюся более 25 лет, принято делить на три периода.

В январе 1558 года русская армия под командованием князя Василия Глинского и московского вассала – касимовского царевича Шейх-Али (Шиг-Алия, Шигалея) вступила на территорию Ливонии. И уже в первые недели войны был обеспечен успех, в том числе – за счёт устрашающих действий конных татар, черемисов, мордвы в составе русских войск.

Да, благоденствующая Ливония тогда ужаснулась, но такой была эпоха. Обращаясь к художественной литературе, можно вспомнить следующие строки: «Уже той самой ночью, когда татары миновали пограничный столб, небо побагровело от зарева, раздались ужасные вопли и плач людей, по которым шла железная стопа войны…, все немецкие посёлки, колонии, деревни, городки превращены были в реку огня, орды татар разлились по этому спокойному и до сих пор не ведавшему горя краю…».

И это – строки не из романа о нашествии на цивилизованную Европу «московитских» варваров… Это – описание действий пана Анджея Кмицица, данное в романе «Потоп» певцом рыцарства шляхты Генриком Сенкевичем. Оценивая действия пана Анджея, другой благородный пан – Михал Володыевский, заявлял: «Вся дивизия с большим уважением следила за твоей работой. Ничего, одни головешки да cadavera (лат. «трупы». – С.К.)».

Требуются комментарии?

Впрочем, война была успешна для русского оружия не в силу устрашения, а, прежде всего, в силу русской военной силы. В начале лета 1558 года русские войска, руководимые П.И. Шуйским, О.И. Троекуровым и А.И. Шеиным, осадили город Нёйхаузен. Магистр Ливонского ордена В. Фюрстенберг с двухтысячным орденским войском сдался в плен. Русские взяли 20 крепостей, в том числе Нарву-Ругодив – удобную торговую гавань, и Дерпт (Тарту, Юрьев). Осенью армия Шуйского вернулась в Россию, оставив в крепостях небольшие гарнизоны. Иван Грозный говорил: «Я завоевал Нарву и буду пользоваться своим счастьем».

В устье Наровы, ниже Иван-города для расширения «Нарвского плавания» посланцы Грозного Дмитрий Шастунов, Пётр Головин и Иван Выродков приступили к сооружению нового порта с гаванью, и летом 1558 года он уже мог принимать первые суда.

Весной 1559 года датские послы сообщали своему королю, что русские приступил к закладке больших морских кораблей. Последнее, увы, не соответствовало действительности – Грозный тщетно пытался выписать в Россию корабельных мастеров, Европа ему в этом отказывала. Позднее европейские авторы на все лады расписывали подозрительность русских, их стремление к изоляции, а на деле опередившая Россию в развитии Западная Европа блокировала для русских возможности перенимать европейский опыт.

Тем не менее Европа встревожилась… Польский король Сигизмунд II Август писал английской королеве Елизавете: «Московский государь ежедневно увеличивает своё могущество… он приобретает средства побеждать всех». Датский король, а также австрийский император Фердинанд I издали указы о запрещении захода судов в Нарву.

В 1559 году в результате второго похода в Ливонию русских войск было взято 11 городов. В январе 1560 года русская армия под командованием П.И. Шуйского, В.С. Серебряного и И.Д. Мстиславского начала военные действия с осады и взятия первоклассной крепости Мариенбург (Алуксне).

В августе русские войска разгромили орденскую армию под Эрмесом (Эргемс), осадили Феллин (Вильянди) и вынудили противника, имевшего в крепости около 470 орудий, к сдаче. Успешным действиям русских войск способствовали восстания местных крестьян, вспыхнувшие в Ливонии против немецких феодалов. Происходил фактический распад Ливонского ордена. Таким образом за два года войны русские войска овладели важнейшими крепостями (Дерпт, Нарва, Феллин и др.) и решили участь ордена.

Несмотря на постоянные успехи 29-летний Иван по настоянию Адашева пошёл на перемирие, результатом чего оказался ловкий ход ливонских феодалов – по Виленскому договору от 28 ноября 1561 года они передали орденские земли и владения рижского архиепископа под протекторат польского короля. Старый магистр Фюрстенберг был смещён, а новым (и последним) магистром ордена стал Готгард Кетлер, державшийся польской ориентации.

Фактически, Адашев – вольно или невольно – сорвал уверенное развитие событий в пользу России.

В 1562 году было образовано светское герцогство Курляндское во главе с Кетлером, получившим Курляндию и Семигалию в наследственное владение с титулом герцога на правах вассала Польши. Рига же по договору оставалась самостоятельной до 1581 года. Часть Ливонии – с Ревелем, Северной Эстонией, островами Харюмаа, Вирумаа и Ерва – отходила к Швеции, и эти земли стали называть Эстляндией и Лифляндией.

С 1561 года Ливонская война вступила в новую фазу – воевать приходилось уже не с распавшейся Ливонией, но с Польшей, а также со Швецией… В 1561 году шведы взяли в Ливонии ряд принадлежавших русским городов, включая Вайсенштейн (ныне Пайде) на реке Пярну. В 1573 году этот важный – тогда – стратегический пункт был отобран русскими опять, причём под его стенами погиб один из сподвижников Грозного – думный дворянин Григорий Скуратов-Бельский, более известный в истории как Малюта Скуратов. Это последнее его имя стало нарицательным для обозначения жестокого палача, но Бельский погиб как герой, первым взойдя на стены Вайсенштейна-Пайде. Палачи так обычно не кончают, спокойно палачествуя в безопасности.

До декабря 1562 года военные действия ограничивались незначительными столкновениями. В декабре 80-тысячное войско под командованием Ивана Грозного выступило из Можайска в Литву, в январе 1563 года осадило стратегически важный город-крепость и базу польских войск в Литве – Полоцк и в феврале взяло его, предварительно разрушив укрепления огнём артиллерии. Впрочем, скорее надо было говорить об освобождении Полоцка – древнего русского города Киевской Руси.

Как уже не раз подчёркивалось, силу Литвы обусловила слабость «монгольской» и постмонгольской Руси. Именно на этой слабости возросла Литва, получившая возможность захватить и подчинить себе Белую Русь, Киевщину, Смоленщину… И вот теперь Русь начинала возвратное движение и шла дальше, чем раньше – открывался путь на столицу Литвы Вильно и на Ригу.

Однако в Москве активизировалось реакционное боярство, а в апреле 1564 года в Польшу бежал Курбский, знавший много и ставший для поляков ценным приобретением. В январе 1564 года русские войска потерпели поражение на реке Улле, 2 июля 1564 года – под Оршей. Осенью же нанёс удар в направлении Рязани Девлет-Гирей. Момент был выбран им для этого удобный, а действия наверняка согласовывались с поляками.

Успехи окрыляют всех, поражения сразу же приводят в уныние нестойких. А традиции измены, перемётывания, у той части русской элиты, которая руководствовалась в жизни личными вожделениями, были давними. Ситуация требовала сплочения и внутренней мобилизации, но вместо этого Грозный вновь столкнулся с возрастающей боярской оппозицией. Введение режима «опричнины» с 1565 года и стало одним из способов укрепления интересов и силы Русского государства. В июне 1566 года в Москву прибыло польско-литовское посольство с предложением произвести раздел Ливонии на основании сложившегося на тот момент положения. Это был, собственно, тактический ход с целью выигрыша времени, и Земский собор 1566 года поддержал намерение правительства Грозного вести войну до взятия Риги.

Русские успехи пугали Европу, пугали Польшу, и именно они ускорили (если не обусловили) процесс заключения Польшей и Великим княжеством Литовским Люблинской унии в 1569 году. Единая Речь Посполитая создавалась как государство, с момента образования враждебное России! Это обстоятельство русские историки обычно не подчёркивают, а зря…

Русский же царь вскоре сделал неожиданный ход! В 1570 году он выдал «жаловальную грамоту» датчанину Карстену Роде на ведение каперской деятельности в Балтийском море.

Сегодня почти никто не помнит о каперской флотилии Ивана Грозного! А она вполне успешно оперировала на Балтике во время Ливонской войны. Флотилия была создана в июле 1570 года и насчитывала 6 вымпелов. На судах устанавливались русские пушки, а экипажи были наёмными – из датских корсаров. Командор – Карстен Роде, тоже был профессиональным корсаром. Получив от Ивана Грозного «жаловальную грамоту» – по сути, каперское свидетельство, он открыл действия против польской торговли.

Каперская флотилия базировалась на остров Борнхольм. Начав оперировать в июне 1570 года, к сентябрю Роде захватил 22 судна, часть которых была передана России, и в Нарве появился небольшой русский флот. Но – ненадолго. Появление на Балтике всего-то маленькой флотилии под русским флагом вызвало в Польше и Швеции, и вообще в Западной Европе, переполох, посыпались резкие протесты…

«Необходимо предотвратить господство (? – С.К.) московитов на море, пока это зло ещё не успело пустить слишком глубоких корней», – писали бургомистры Данцига в Любек и другие ганзейские города. Датский король Фридрих II в октябре того же 1570 года приказал арестовать Карстена Роде и заточить его в один из королевских замков. Суда были конфискованы.

Маленькая деталь большой истории. Но деталь показательная, и помнить русским о ней не мешает даже сейчас.

Впрочем, не «даже», а особенно сейчас, когда разного рода Даниловы-Яновы уверяют нас, что лишь «тирания» Грозного якобы была препятствием для средневековой интеграции России в Европу…

Ко времени Ливонской войны относится и ещё один «датский» проект Ивана. Враждебная Швеции, Дания имела тогда в Ливонии сильные позиции, в 1561 году она завладела стратегически важным островом Эзель (Саремаа). И в 1570 году Иван заключил соглашение с принцем Магнусом, братом датского короля Фридриха II. Пригласив Магнуса в Москву, Иван торжественно объявил его королём Ливонии. Магнусу была предложена рука двоюродной племянницы Ивана Евфимии – дочери казнённого Владимира Старицкого, но Евфимия неожиданно умерла, и в 1573 году Магнус женился на другой дочери Старицкого – Марии.

Грозный в первом послании Курбскому писал: «А всеми родами мы вас не истребляем, но изменников повсюду ожидает расправа и немилость». Судьба дочерей заговорщика Старицкого (и не их одних) наглядно подтверждает, что так оно и было.

Вассальное королевство Магнуса под рукой Москвы имело шансы выжить – простые жители Ливонии относились к нему положительно. Даже такой недоброжелательно настроенный к России ливонский хронист, как Балтазар Руссов, в своей «Хронике Ливонии» не скрывал, что «почти все ливонцы» были сторонниками русского протектората – настолько латыши и эстонцы были сыты властью рыцарей и епископов.

Однако и здесь подвела жадность русской элиты, требовавшей в Ливонии земельных пожалований, что оттолкнуло от русских местное крестьянство. Оказался ненадёжен и сам Магнус – вначале он повёл тайную двойную игру, а в 1578 году присягнул на верность польскому королю Стефану Баторию. Впрочем, полякам не нужна была отдельная Ливония – даже как «буфер». В итоге Магнус потерял свои владения и в 1583 году умер в нищете.

Продолжение затянувшейся Ливонской войны и проблемы России оживили надежды Девлет-Гирея. Союз с новообразованной Речью Посполитой представлялся ему удобной возможностью расправиться с Русью. Подталкивал Крым к этому и султан Селим Великолепный – в расчёте на отложение от Москвы Казани и Астрахани. Иван через своих послов Дюткина-Новосильцева и Кузьминского пытался удержать Селима, но безуспешно.

Нет худа без добра – необходимость обеспечить безопасность южных рубежей России обусловила ряд эффективных мер по усилению и совершенствованию сторожевой службы и более широкого привлечению к ней донского казачества.

Русское южное казачество возникло на рубеже XV и XVI веков, когда усиление феодального гнёта с одной стороны и ослабление степняков с другой стороны стало причиной бегства в южные степи – на Дон, Северский Донец, Хопёр и Медведицу, масс русского и украинского крестьянства. Постепенно образовывались оседлые поселения, и казаки становились естественным форпостом Руси на Юге.

Связи Дона с Москвой росли и укреплялись, казаки принимали участие во взятии Казани… В 1556 году атаман Черкашенин поддержал действия русского воеводы Ржевского-Дьяка против турецкой крепости Очаков и крымских татар, в 1570 году казаки Черкашенина сопровождали царского посла Новосильцева от Рыльска до Азова. Казаки получали за службу «государево жалованье: деньги, и сукна, и селитру, и свинец…».

В 1571 году Иван поручил воеводе Воротынскому реорганизовать сторожевую службу, и в том же году в жизнь России вошёл первый русский военный устав «Уложение о станичной службе». Сторожевую службу несли государственные подвижные отряды – «станицы», численностью до 100 человек. Отряды высылались из пограничных крепостей – Путивля, Рыльска и других, на расстояние до 100 вёрст и вели разведку, уничтожая также небольшие татарские разъезды и захватывая «языков». Было образовано 73 «сторóжи», объединённые в 12 разрядов по районам.

Более широкие функции выполняли донские казаки. Фактически, Иван отдал Дон казакам, и это лишний раз доказывает, что он не стремился властвовать там, где это не было реально возможно, и где абсолютное ему повиновение не требовалось по сути ситуации.

Казачество пополнялось беглыми холопами, но контролировать этот процесс Иван не мог. Так зачем пытаться уничтожать казачество, если можно его с пользой для дела использовать? В пределах Русского государства образовались своего рода военно-феодальные казачьи республики со своим особым внутренним общественным бытом, особыми порядками. И центральное правительство Грозного не только не подавляло эти республики, но поощряло их.

Ничего подобного не было и не могло быть в абсолютистских государствах Европы, а в России с её протяжёнными и отдалёнными от центра границами, казачество начинало играть важную государственную функцию, выполняя не только задачи охраны и передовой обороны границ.

Подход Ивана Грозного стал для московских государей традиционным и имел, фактически, стратегическое значение. Без значительных расходов – лишь признавая вольности казаков, Русское государство получало и надёжную пограничную охрану, и войсковой резерв, и передовые силы для постепенного продвижения к естественным границам России. Подобным образом выстраивались отношения Москвы и с возникшим уральским казачеством, о чём ещё будет сказано.

Меры по укреплению сторожевой службы оказывались более чем своевременными: в 1571 году Девлет-Гирей с огромным войском (источники называют цифру в 120 000 человек) выступил на Москву. Иван, как это не раз уже делали в подобных ситуациях предшественники, скрылся на севере, поручив оборону Москвы воеводам.

Чем объяснялся поход на Москву крымского хана? Только ли желанием получить добычу и «полон», или ещё и другими соображениями? Системный анализ ситуации сразу указывает на Западную Европу как на источник «русской» активности Крыма…

Увы, историки верят сомнительным документам больше, чем здравому смыслу. Так, Карамзин широко пользовался «сведениями» Таубе и Краузе, многое в своём описании эпохи Грозного основывал на Шлихтинге и не сомневался в достоверности сообщаемого им. А Шлихтинг, естественно, не связывал воедино католического папу римского и крымского хана-мусульманина. Однако здравый смысл нередко позволяет увидеть эпоху глубже, чем это возможно при пользовании даже современными эпохе источниками.

Например, нет ни одного документа, объединяющего московский поход Девлет-Гирея с восточной политикой пап, а здравый смысл говорит нам, что такая связь не только оказывалась возможной, но была, практически, неизбежной.

И вот почему…

С начала 1570 года султан Селим II готовил захват Кипра, принадлежащего Венецианской республике. Эти планы и косвенно, и прямо задевали интересы Ватикана, и папа Пий V стал сколачивать антитурецкую коалицию, в которую вошли Рим, Венеция и Испания. Папе и венецианскому дожу представлялась при этом соблазнительной и привлекательной идея пристегнуть к коалиции также Россию.

Нужды в том для России не было никакой – непосредственно Турция ей не угрожала, а чем больше Турция увязала на Западе, тем меньше у неё было возможностей мешать России укреплять свои позиции в Поволжье – от Казани до Астрахани.

Однако папа, похоже, держал Грозного за простака, и обратился к нему с письмом, где пугал Ивана тем, что «ненасытные турки» не успокоятся до тех пор, пока «не уничтожат или не подавят жестоким рабством все царства и государства»… Показательно при этом, что хотя папа просил русского царя о поддержке, он обращался к Ивану не как к «Величеству», а как всего лишь к «Светлости», не признавая Ивана полноправным государем, равным европейским королям.

Письмо Пия V практических результатов не имело, но вполне можно предположить, что папа решил подкрепить свои аргументы ещё и наглядным примером, и обходным манером спровоцировал Девлет-Гирея на военную демонстрацию, которая должна была убедить Ивана в том, что первостепенной задачей России должна стать не борьба за Полоцк и Нарву, а силовая нейтрализация Крыма и Турции. И что решению этой последней задачи очень удачно может поспособствовать союз России с католической Европой.

Причём папа мог подтолкнуть крымского хана к практическим действиям самым простым образом – финансируя «московский» поход крымчаков.

У нас нет ни одного документа, подтверждающего такую версию причин, побудивших Девлет-Гирея пойти на Москву, а тайные архивы Ватикана ещё менее доступны, чем тайные архивы Британии. Однако логический анализ подобной версии не противоречит, и даже наоборот – приводит к ней.

Так или иначе, татары Девлет-Гирея подошли к столице, где скопились массы беженцев, и, не сумев взять город, подожгли его огненными стрелами – в очередной раз бóльшая часть деревянной Москвы сгорела. Девлет-Гирей ушёл, захватив большой «полон». Иван вынужден был согласиться на выплату Крыму дани, однако хан требовал Казань и Астрахань, а на следующий год предпринял новый поход на Русь, подкреплённый польским золотом и турецкой артиллерией.

Но уж тут всё обернулось для хана иначе. На южной границе к маю 1572 года было собрано около 12 тысяч дворян, 2 тысячи стрельцов и около 4 тысяч казаков. На стороне татар был тройной перевес, однако русские воеводы во главе с князем Михаилом Воротынским были настроены решительно. Передовые отряды вступили в бои 28 июля. А с 30 июля по 2 августа основные силы сошлись в ожесточённой битве у деревни Молодь на реке Рожай – притоке Лопасни, в 50 верстах южнее Москвы.

Битва завершилась решительной победой русских – Девлет-Гирей ушёл лишь с третью войск, в битве погибли сын и внук хана. Южный фронт Ливонской войны был надёжно ликвидирован, и теперь военные усилия можно было опять сосредоточить на западе и севере.

Как уже говорилось ранее, в январе 1573 года войска под командованием Ивана IV штурмом взяли опорный пункт шведов в Прибалтике – крепость Вейсенштейн (Пайде). В кампании 1574 года успешные оборонительные действия русских сорвали осаду шведами крепостей Везенберг и Тольсбург. В 1574-75 годах русские взяли ряд городов, в том числе крепость Пернов (Пярну). Удачно сложилась и кампания 1576 года: за исключением Риги и Ревеля всё юго-восточное побережье перешло в русские руки.

Казалось бы, момент благоприятствовал успеху русского дела – в Варшаве скончался король Сигизмунд II Август, и в Речи Посполитой наступило междуцарствие – «бескоролевье». Избрание на польский трон французского принца Генриха де Валуа мало что изменило – в Польше развернулась борьба партий. В 1575 году русскими был взят город Пернов (ныне Пярну) на левом берегу реки Пернава – в ходе Ливонской войны он несколько раз переходил из рук в руки. А 13 июля 1577 года большое войско во главе с Иваном двинулось из Пскова в Южную Ливонию, занятую поляками. Один за другим сдались города Мариенгаузен (Влех), Люцен (Лужа), Режица (Резекне), Невгин (Даугавпилс)…

Во втором послании Курбскому Иван писал:

«Вы ведь говорили: “Нет людей на Руси, некому обороняться”, а нынче вас нет; кто же нынче завоевывает претвердые германские крепости?..».

Но постепенно в Ливонской эпопее России наступал неблагоприятный для неё перелом: в 1576 году на польский престол был избран сильный король Стефан Баторий, и к этой фигуре мы ещё вернёмся.

Летом 1577 года 100-тысячная русская армия под командованием Ивана IV овладела крепостями Люцин, Крёйцбург, Лаудон (Левдун), Зесвеген (Чествин), Берзона (Барзой), Колюценау, Венден (Цесис) и другими…

Стефан Баторий вынужден был заключить временное перемирие, однако в 1579 году перешёл в наступление, занял Полоцк, Великие Луки, и в 1581 году осадил Псков, рассчитывая после его взятия идти на Москву. Шведы в свою очередь заняли Ругодив (Нарву) и Корелу.

Героическая оборона Пскова сорвала планы Батория и вынудила его начать мирные переговоры. В 1582 году установилось перемирие с Польшей. Оно завершилось мирным договором, заключённым в Яме-Запольском. Точнее, это было перемирие на десять лет, по которому Россия отказывалась от Ливонии и Полоцка, а Польша освобождала занятые русские территории.

В 1583 году на реке Плюссе было заключено Плюсское перемирие также со Швецией. По нему Россия сохраняла за собой устье Невы, но фактически Балтийское «окно» для русских вновь закрылось. В 1584 году был основан северный порт Архангельск, вначале называвшийся Новые Холмогоры. Уже после смерти Ивана – в 1585 году, последовал указ о переводе всей северной торговли в Архангельск.

Либеральная историография винит в неблагоприятном изменении ситуации Грозного, якобы истощившего Россию и лишившего её в результате репрессий «лучших командных кадров»…

А ведь России тогда впервые пришлось столкнуться с широко организованным всеевропейским заговором против неё.

Непосредственно в конфликте участвовали Ливония, Польша, Литва и Швеция, но ливонский вопрос постоянно был предметом обсуждений на собраниях представителей государств, входивших в Священную Римскую империю германского народа. Император Максимилиан II объявил Москве торговую блокаду. Активность России не устраивала Францию и даже Испанию, имевших собственные «балтийские» планы. Трансильвания боялась усиления влияния Ивана IV на молдаван и валахов, а о позиции Турции по отношению к Русскому государству можно и не упоминать.

Давно устоялось мнение, что Иван Грозный воевал в Ливонии за выход на берега Балтийского моря. Но это – далеко не всё! Ливонская война была для России войной не только за Балтику, за выход на морские торговые пути. Это была и война за возможность установить с Европой надёжные цивилизационные связи, получить свободный доступ к европейской науке, технологиям, культуре, получить возможность заполучить на Русь европейских специалистов.

А этому противилась сама Европа, точнее – её властители, её властные элиты… Мало известен, но показателен следующий факт… В конце 1568 года в Стокгольме был низложен союзник Ивана король Эрик XIV, и к власти пришёл его брат Юхан – противник России. Юхан оскорбил русских послов, что окончательно испортило отношения России и Швеции. Но Юхан вёл войну с Данией, и, не имея возможности отвлекаться на Россию, послал к Ивану абосского епископа Павла и Тоне Ольсона (Онтон Алавеев или Оловеев в русских источниках).

Иван задержал послов, и поступал так ещё дважды, лишь осенью 1571 года послав Юхану грамоту с мотивировкой задержек. В январе 1572 года новые шведские послы, прибыв в Новгород, сообщили о том, что Юхан принимает условия царя, оплатит «бесчестие» русских послов в Швеции, поможет организовать разработку серебряной руды, открытой на Урале, и обеспечит свободный проезд иностранцев в Россию через Швецию и принадлежащую Швеции часть Ливонии…

Итальянец Джиованни Тедальди бывал в России в 50-х—60-х годах и явно встречался лично с царём. Тедальди сообщает, что когда он спросил у Ивана, почему тот не дозволяет выезжать из страны иностранцам, то Грозный ответил, что поступает так, потому что иначе они не возвратятся, поскольку «король Сигизмунд помешал бы их возврату». «Вот почему с тех пор как Нарва принадлежит Московиту, – заключал Тедальди, – ему легче допускать отъезд итальянцев и иностранцев вообще».

Вот за что, в том числе, воевал в Ливонии Иван IV Грозный – за возможность свободной связи с той Европой, с которой, по уверению Даниловых-Яновых, царь якобы не желал дружить.

Иными словами, Ливонская война имела своей цивилизационной целью приобщение России к современным мировым достижениям. Иван Грозный намеревался «прорубить» то «окно» в Европу, которое через сто с лишним лет прорубил Пётр. Причём прорубить в наиболее удобном месте, на уже хозяйственно освоенных территориях с готовыми портами и городами.

И если бы это произошло, то Россия уже в наступающем XVII веке могла бы совершить впечатляющий цивилизационный рывок.

Этого-то Европа и боялась. Точнее – этого боялись, конечно, не Эразм Роттердамский и Галилео Галилей, а коронованные себялюбцы и некоронованные финансовые «короли», которые уже тогда – как, например, германский банкир Якоб Фуггер, обладали такой властью, что могли влиять на избрание тех или иных европейских венценосцев.

В России передовые люди – а таких хватало, не все ведь лаптем щи хлебали – остро сознавали, что Россия отстала, и надо ушедшую в отрыв Европу догонять. И как раз при Иване IV желания стали совпадать с возможностями – молодой Иван и во внутренней, и во внешней политике был динамичен, проявлял себя как новатор. Иван IV смело шёл на выдвижение на государственные посты «худородных», и если что и мешало этому процессу приобрести тот массовый характер, который он приобрёл при Петре, так это – высокомерие и инертность родового боярства. Оно даже во время войн более было озабочено тем, кто на какое место может претендовать по древности рода, а не тем, как эффективнее разбить врага.

Ивана Грозного изображают тираном, а на самом деле он чаще бывал заложником той дурацкой ситуации, в которую его раз за разом ставила княжеско-боярская оппозиция. Другое дело, что Иван – как великий государь, как выдающийся государственный ум и реформатор, решительно подавлял эту самовлюблённую оппозицию – когда политическим манёвром, а когда, в соответствии с обычаями эпохи, – и топором.

Но он был готов сменить топор на перо и даже – на место за партой… Путь же к этой «парте», так необходимой для будущего России, закрывала Ливония, чьи порты и земли оказывались для России не «дверью», и даже не «окном» в Европу, а рогаткой, шлагбаумом, загораживающим России удобные, надёжные торговые и культурные пути и блокирующим развитие связей с Европой.

Объективно расширение контактов России с Европой было при Иване более чем возможно, причём оно было бы взаимно благотворно. В Европе ведь жили не только Генрихи № такой-то, Фридерики № такой-то и Максимилианы с папами римскими – там тоже не все руководствовались своекорыстными вожделениями, не все смотрели на Россию враждебно…

В 1553 году английский мореплаватель Ричард Ченслер открыл северо-восточный путь в Россию, и Иван тут же ухватился за открывшуюся возможность. Ченслер был обласкан, образовалась английская «Московская компания». В 1555 году Ченслер прибыл в Москву во второй раз – уже как официальный английский посол, и был принят 25-летним царём с небывалым почётом. Ченслера сажали за царский стол напротив Ивана, что было высочайшей честью. Английским купцам предоставлялись особые льготы.

В обратный путь Ченслер отправился зимой 1556 года на 4 богато нагруженных товарами судах вместе с царским послом – вологодским дьяком Осипом Непеей. В шторм у Шетландских островов Ченслер утонул, а Непея благополучно добрался до Лондона, где его встретили тоже с большим почётом.

Русский посол пробыл в Англии до мая 1557 года, выговорил для русских купцов такие же льготы, какие давались англичанам в России и нанял для работы в России «мастеров многих, дохтуров, и злату и серебру искателей и делателей и иных многих мастеров». Это была та же самая линия, которую позднее принял Пётр. И неудивительно – передовая Россия Ивана Грозного и сам царь в полной мере понимали значение для нужд развития России приглашения квалифицированных специалистов-европейцев во всех сферах.

Прорубать же «окно в Европу» можно было только через Ливонию. Причём ливонские немцы больше других хлопотали о том, чтобы европейское знание не проникало в Россию. Католические властители Ливонии умели видеть возможные стратегические перспективы, а если бы не очень дальновидными оказались они, их бы поправил Рим, где давно научились видеть вперёд на века.

Сама по себе Ливония была слаба и не смогла бы противодействовать выходу России на удобные берега средней Балтики и установлению широких связей с Западом. К тому же вначале Иван IV намеревался ограничиться лишь необходимым минимумом. Ещё его дед Иван III после войны 1500–1503 года с Ливонским орденом добился от него выплаты дани за Дерпт (Юрьев). Срок действия договора истекал в 1553 году, и Грозный настаивал на его продлении на таких условиях, которые ставили бы Юрьев-Дерпт и его область в положение русского протектората.

Лишь получив отказ, Иван IV начал подготовку к войне. Но, даже уже начав военные действия, он был склонен ограничиться нужным для России мирным договором. Однако провокационные обстрелы из ливонской Нарвы русского Иван-города сорвали наметившийся мирный процесс, а первые успехи воодушевили Ивана, имевшего планы не только выйти к морю, но и вернуть России захваченные Литвой исконные русские земли.

Это, безусловно, само по себе программировало конфликт с Литвой, с Польшей, вело к созданию Речи Посполитой. Польская Варшава воспользовалась тогда страхом литовского Вильно утратить русские владения… Но не могло ведь не быть и руководящих указаний тому же Сигизмунду II Августу из Рима.

После смерти Сигизмунда в общей ситуации изменилось мало что. Вначале на польский трон был избран католический принц Генрих де Валуа. Однако смерть в Париже его брата – короля Карла IX, сделала вакантным французский трон, и недолгий польский король, Генрих бежал из Польши в июне 1574 года, чтобы стать французским королём Генрихом III.

После этого двойной польско-литовский трон занял, как уже было сказано ранее, Стефан Баторий.

Венгр по происхождению, Баторий (1533–1586) был младше Ивана на три года… Сын трансильванского (семиградского) князя Стефана IV, он родился в 1533 году, учился в Падуанском университете в Италии, ректором которого был польский магнат Ян Замойский. Факт, вне сомнения, заслуживающий самого пристального внимания – многое в «русской» политике Польши XVI и XVII веков надо рассматривать через «ватиканскую» призму… Замойский, к слову, курировал деятельность своего воспитанника и после того, как тот стал королём Польши.

В 1571–1576 годах Стефан – семиградский князь, но в 1576 году поляки избрали его королём Польши. Собственно, вначале партии разделились, и сенат избрал Максимилиана Габсбурга, но в итоге трон остался за Баторием – считается, что его поддержала средняя и мелкопоместная шляхта. Однако продажная и мелкотравчатая шляхта всегда и во всём шла за магнатами, так что, весьма вероятно, был просто разыгран ловкий спектакль – Ватикану нужен был сильный проводник его политики, а ярый католик Баторий оказывался вполне подходящей кандидатурой. То, что новый польский король был ставленником пап римских, подтверждается не только его активной антирусской политикой, но и тем, что советниками Батория стали иезуиты. Показательно также то, что среди тех, кто рекомендовал венгра Батория полякам, были послы турецкого султана Амурата.

При вступлении на престол Баторий заявил о намерении отвоевать у России земли, которые были возвращены в её состав Иваном III Васильевичем, его сыном Василием III Ивановичем и его внуком Иваном IV Васильевичем. Программа, устраивавшая и Рим, и Стамбул, и Вену, и Стокгольм… Папа Григорий XIII прислал Баторию драгоценный меч и благословление на борьбу с «врагами христианства» – русскими.

Баторий свято выполнял этот наказ и его усилиями все ливонские успехи Ивана были обесценены. Хотя, только ли Баторий сорвал возникшие балтийские потенции России?

Тот же папа римский придал антирусскому акту вид общеевропейского крестового похода, в армию Батория были собраны войска со всей католической Европы. В неё вошли немецкие, венгерские, польские, литовские, датские и шотландские наёмники. В 1578 году общая численность войск Речи Посполитой выросла до 150 тысяч человек. Командующим армией стал Ян Замойский. В русской армии насчитывалось около 300 тысяч человек, но они были разбросаны по Ливонии и в приграничных городах: в Новгороде – 40 тысяч, в Ржеве – 15 тысяч, на берегах Оки против крымских татар – около 65 тысяч и т. д.

В этой ситуации было решено вести оборонительную войну, изматывая противника разными способами, в том числе – вынуждая его вести осаду крепостей. В августе 1579 года объединённое войско Речи Посполитой взяло Полоцк, затем Чашники, Невель, Великие Луки, Псков…

Шведы захватили Нарву, Корелу и другие крепости.

Полоцк, вновь бывший к тому времени русским 17 лет, оборонялся мужественно, как и Великие Луки, и Псков. 16-тысячный гарнизон Пскова и население выдержали осаду 50-тысячной королевской армии и вынудили Батория отойти от города.

В итоге война пошла на убыль, и 15 января 1582 года в Ям-Зампольском было заключено десятилетнее перемирие с Речью Посполитой

А в 1584 году Иван Грозный умер.

После смерти Грозного Баторий готовил грандиозную войну против России при активном содействии Ватикана. Для этой цели новый папа Сикст V, несмотря на известную свою скупость, выделил через находившегося при Батории иезуита Поссевино 250000 скудо.

Впрочем, одному католическому богу и папе римскому известно, сколько из этих, весьма не скудных, скудо были извлечены из ватиканской казны, а сколько было передано Баторию через папу европейскими банкирами и негоциантами, заинтересованными в ослаблении русского царя и Русского государства.

Однако в 1586 году умер и Баторий. Возможно, он был отравлен противниками новой войны – шляхта устала и от прошлой, а непосредственно польские аппетиты были удовлетворены в Яме-Запольском.

Подчеркну ещё раз: за спиной Батория стояла вся католическая Европа, а его противодействие ливонским усилиям России имело не только геополитический, но и цивилизационный смысл.

Как уже сказано, успех «ливонского» проекта Ивана Грозного выводил не только Россию в Европу, но и Европу в Россию… Вопреки создаваемому на Западе политическими недругами России образу, Иван IV Васильевич не страдал ксенофобией, то есть – неприятием чужого. С другой стороны, представители широко начинавшего распространяться на Западе научного и прикладного знания вполне могли двинуться в Россию… Людей мысли и дела всегда привлекает новое, открывающие новые горизонты, и открыть вслед за Америкой Россию было бы соблазнительно для многих…

Собственно, примеры Фиораванти и Фрязина, строивших Московский Кремль в России Ивана III, как раз и показывают, что деятельные европейцы могли бы обрести в России Ивана IV вторую родину. И если бы не затянувшаяся Ливонская война, если бы не подлая политика «верхов» Европы и не узколобая княжеско-боярская оппозиция, мы могли бы иметь совершенно иную позднюю Россию Ивана IV…

В 1550 году немецкий металлург и минералог Георг Бауэр (Агрикола) из богемского города Яхимова закончил обширный труд «О горном деле», который в течение двух веков служил практическим пособием по технике горного дела и металлургии, причём Агрикола был осведомлён и о некоторых русских технологических приёмах. Бауэр скончался в 1555 году, однако у него были ученики, последователи, и не все из них были востребованы дома – как, собственно, и сам Бауэр-Агрикола… Зато они могли бы развернуться в России – если бы она, получив прямое сообщение с Европой, получила возможность сосредоточиться на мирном развитии.

В 1568 году фламандский картограф Меркатор впервые применил равноугольную цилиндрическую проекцию карты мира. В те же годы, когда шла Ливонская война, в Европе работал Джордано Бруно… Датский астроном Тихо Браге в 1576 году открыл обсерваторию на острове Вен. В год смерти Ивана Грозного Галилео Галилею исполнилось двадцать лет… Их мысли, их открытия, их имена пришли в Россию много позднее, а могли прийти в реальном масштабе времени.

А сколько в Европе прозябало толковых мастеров своего дела – те же цеховые рамки не поощряли инициативу подмастерьев, а Россия могла бы предоставить им поле широкой самостоятельной деятельности – русский царь был к этому готов. Ещё в начале царствования Иван поручал своему послу в Англии Непее нанять там разного рода специалистов, что Непея и сделал. В конце же царствования Ивана о приглашении в Россию «мастеровых людей» вёл переговоры с английским послом Боусом думный дьяк Андрей Щелкалов.

И если бы европейское знание соединилось в эпоху Грозного с государственными возможностями русского царя, с энергией и средствами купцов и промышленников типа Строгановых, со сметливостью пушечного мастера Андрея Чохова и готовностью работать простых русских Иванов, то…

То Русь могла выйти на такой уровень развития и мощи, который коренным образом менял бы ход мировой истории. Но он менялся бы тогда в сторону, нежелательную для пап Григория № такой-то и Сикста № такой-то, австрийских Габсбургов и ливонских епископов, германских и итальянских банкиров, ганзейских купцов и польских магнатов.

Могли ли они позволить истории людей пойти по такому пути?

Они и не позволили.

Кто-то из них действовал сознательно, кто-то – инстинктивно, но все они действовали в одном направлении и с одной целью – не пустить Россию в Европу, а оставить её в том невежестве, которое стало русской платой за европейское знание и культуру.

Вот что надо понимать нам, анализируя ход и итоги Ливонской войны Ивана Грозного. Ливонская война не была в итоге удачной лично для него, однако её геополитическая необходимость для России была вне сомнений.

В прямой связи с выше сказанным находится и ещё один аспект той эпохи, и тоже практически никогда в России не оценивавшийся по его значению. Ранее о нём уже было сказано, но – вскользь, а он заслуживает того, чтобы остановиться на нём дополнительно. Речь – о той психологической войне, которую Запад организовал против России с началом Ливонской войны.

Современный автор исследования об Иване Грозном профессор Мюнстерского университета Франк Кемпфер пишет, что «ужас разорения» вызвал в Ливонии и Германской империи «волну прокламаций», в которых «зверства московитов» изображались в тех же красках, что и «зверства турок». В Европе издавались памфлеты, иллюстрированные брошюры, листовки – «летучие листки», где русский царь и русская политика получали самые чёрные оценки, что было и понятно – Ливонская война на первых порах шла для России успешно, и надо было сплотить общественное европейское мнение вокруг идеи ограждения «цивилизации» от нашествия «большевист…» – пардон, «московитских орд».

За пропагандой должны были последовать уже действия.

С введением «опричнины» анти-ивановская пропагандистская кампания усилилась, причём прежде всего в Германии. Ливонский орден был отделом Немецкого ордена, а немецкая или германизированная элита Ливонии ощущала себя на переднем крае противостояния с Москвой, да так оно и было. Если мы посмотрим на европейские источники сведений об эпохе Ивана Грозного, то обнаружим пестрящие немецкие имена: Штаден, Шлихтинг, Герберштейн, Таубе, Краузе, Буссов… И все они густо перемежают фактические данные с вымыслами, намеренной ложью или сконструированными ситуациями.

Так, например, упоминавшийся ранее померанский дворянин Шлихтинг, бежавший из войск Ивана IV в Литву, в первом своём сочинении «Новости из Московии, сообщённые дворянином А. Ш. о жизни и тирании государя Ивана» передаёт разговор Ивана с дьяком Висковатым в следующих выражениях…

Висковатый вначале якобы просил Ивана не проливать столько крови, а особенно же – «не истреблять своего боярства», а далее предлагал царю «подумать о том, с кем же он будет впредь не то что воевать, но и жить, если он казнил столько храбрых людей»…

Грозный же якобы ответствовал: «Я вас ещё не истребил, а едва только начну, постараюсь всех вас искоренить, чтобы и памяти вашей не осталось»… (Заметим в скобках, что реальный Грозный чаще всего поступал с детьми опальных наоборот – если те не были на подозрении, как отцы).

Затем – в передаче Шлихтинга – Иван заявил: «Надеюсь, что смогу это сделать, а если дело дойдёт до крайности, и Бог меня накажет, и я буду принуждён упасть ниц перед моим врагом, то я скорее уступил бы ему в чём-либо великом, лишь бы не стать посмешищем для вас, моих холопов»…

Последнее заявление тоже никак не могло принадлежать Ивану – в психологическом плане он мыслил и действовал прямо противоположно.

Руслан же Скрынников, приводя эти пассажи, с простодушием подлинного историка, верящего лишь «документу» (а как не верить Шлихтингу если его записки современны эпохе Грозного!), комментирует их так: «Диалог передан Шлихтингом в “Новостях”, отличающихся значительно более высокой степенью достоверности, нежели написанные позже “Сказания”. Речь царя весьма точно выражала непомерную гордыню. С точки зрения стилистической она весьма близка к подлинным произведениям и письмам Грозного».

Похоже, Скрынников даже не дал себе труда задуматься – мог ли Шлихтинг быть свидетелем такого диалога и почему речи Грозного у Шлихтинга стилистически так близки к подлинным произведениям и письмам Грозного? А ведь здесь налицо просто перевранное использование Шлихтингом, как предшественником Геббельса, послания Грозного к Курбскому.

Полное название упоминаемых Скрынниковым «Сказаний» – «Краткое сказание о характере и жестоком правлении Московского тирана Васильевича». И само название указывает на подлинную суть творения Шлихтинга – это не историческая хроника, а злободневный политический пасквиль, из которого если и можно извлекать крупицы исторической истины, то лишь по методу Петуха из басни Крылова, искавшего жемчужное зерно в навозной куче.

Ярославский историк Илья Горшков избравший темой своей диссертации как раз особу Шлихтинга, утверждает, что нет снований для предположений, что иностранцы вообще, и Шлихтинг в частности, сознательно искажали историческую действительность. При этом сам же Горшков сообщает, что Шлихтинг, находясь в Москве, «сотрудничал с разведывательной службой Польско-Литовского государства, сообщая “послам и гонцам” польского короля “верные сведения о делах неприятельских”…». Разведывательные данные Шлихтинг поставлял своим шефам, надо полагать, достоверные. Но публичные-то сочинения Шлихтинга имели другую задачу – дезинформации европейского общественного мнения относительно ситуации в России.

И один ли Шлихитнг этим занимался?

Мы без сомнений верим тому, что Иван Грозный убил своего сына – ведь даже великий Репин запечатлел в своём выдающемся полотне этот момент русской истории…

Истории ли?

Как уже было сказано, обстоятельства смерти Ивана Ивановича известны лишь из рассказа иезуита Поссевино, который в лучшем случае мог пользоваться слухами, причём – слухами, скорее всего, злонамеренными. Не исключена и прямая провокация Поссевино. По сути, мы имеем дело лишь с двумя фактами: смерти царевича и выкидыша у его жены Елены – урождённой Шереметевой. А может, выкидыш у Елены произошёл как реакция на смерть мужа, просто умершего от тяжёлой болезни? Недоброжелатели распустили слух, Поссевино его записал, и вот уже более четырёх веков историки пробавляются его ложью, возведя её в ранг исторического факта…

Может ведь быть и так?

Но что несомненно, так это то, что у пасквильных писаний иностранцев о России кроме задачи опорочить царя была и ещё одна цель – отпугнуть от России тех европейских специалистов, которые своими знаниями и профессиональными навыками могли бы обогатить русских специалистов. Они ведь в то время на Руси были, причём иногда – выдающиеся.

Так, например, зодчий Фёдор Савельевич Конь происходил из смоленских крестьян. Купечествовал и строил – по собственным архитектурным планам. Через два года после смерти Ивана IV Конь начал строительство десятикилометрового третьего крепостного пояса вокруг Москвы… По линии современного Бульварного кольца вытянулись каменные стены Белого (Царёва) города с 28 огромными башнями. Конь выстроил и Смоленскую Городовую крепость. Его конструкции отличались простотой, ясностью, продуманностью форм.

А если бы под эти выдающиеся творения архитектуры была подведена ещё и европейская строительная теория, если бы работа Коня и других русских мастеров вплеталась в общеевропейское дело технологического развития общества?

Подобное предположение – не досужая фантазия, под ним – государственная линия всего царствования Ивана Грозного. Вот шлихтинги её и подрывали. Сообщая в своих записках о заговоре конюшего боярина Ивана Фёдорова-Челяднина, Шлихтинг утверждал, что в Коломне в связи с ним было якобы казнено «более трёхсот иноземных граждан».

Цель и смысл такой «информации» понятны – прочтя о подобных ужасах, ни один здравомыслящий человек и мысли не стал бы держать о том, чтобы искать счастья в России.

Любопытна, однако, цифра, указанная Шлихтингом. Если она имеет под собой реальные основания – не по части числа казнённых, конечно, а по существу, то это значит, что иностранец на Руси не был тогда диковиной – к нам приезжали, выходит, многие. Сократить число приезжих, не позволить Руси подпитывать себя достижениями Европы, и было одной из задач агентов Запада и политических диверсантов.

Чтобы подвести некий промежуточный итог в теме о степени достоверности сообщений иностранцев, посещавших Россию XVI и XVII веков, обращусь к мнению компетентного историка религии Георгия Георгиевича Прошина. Критически оценивая заявления иезуита Поссевино, шведского дипломата Петрея де Ерлезунда, Герберштейна, немецкого путешественника Адама Олеария (Эльшлегера) о том, что русское духовенство якобы невежественно, Прошин поясняет, что русские монахи не отвечали на вопросы гостей и не поддерживали с ними беседу не потому, что им нечего было сказать, а потому, что мирские контакты через голову начальствующей братии попросту считались греховными.

Так, Олеарий писал, что из десяти русских монахов лишь один знал Иисусову молитву. «“Социологический опрос” Олеария, – иронизирует Прошин, – дал ошибку ровно на порядок: не один из десяти знал молитву, а девять из десяти отказались обсуждать эти вопросы с заезжим иноземцем», и далее: «Незнание же Иисусовой молитвы – вещь совершенно невероятная. Этой молитвой сопровождается весь день монаха, её незнание попросту исключено».

Прошин, безусловно, прав! Иисусова молитва состоит из одной фразы: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного!». Не знать этой молитвы ни один монах, конечно же, не мог. Однако Олеарий вместо того, чтобы дать себе труд задуматься – в чём дело? исходя из однозначной уверенности в том, что все монахи Иисусову молитву знают, просто списал всё на невежество русских монахов. Эта коллизия показывает, что европейские визитёры относились к русским свысока, спесиво, без желания разобраться в чужой, непривычной для европейца жизни. Поэтому достоверность наблюдений русской жизни иностранцами невелика – даже если не брать в расчёт «чёрного» антирусского «пиара» в рамках тогдашней антирусской пропаганды.

Для полноты картины эпохи надо, впрочем, знать, что и царь Иван, прекрасно понимая значение как пропаганды, так и контрпропаганды, не оставался в долгу и распространял в Европе «глумливые письма» на немецком языке против польского короля Сигизмунда Августа.

Вот только польские историки не реконструируют исторический облик Сигизмунда на основании пропагандистских листков Грозного – в отличие от российских историков, которые пишут о Грозном, пользуясь изделиями средневековой польско-ливонской пропаганды.

Крупный исследователь эпохи Грозного Игорь Яковлевич Фроянов выпустил в свет в 2007 году капитальную монографию «Драма русской истории: На путях к опричнине». Этот огромный труд, полностью объективный, и потому лояльный к деятельности первого русского царя, освещает лишь один из аспектов эпохи – предпосылки к «опричнине».

Ниже кратко сообщается тезис И.Я. Фроянова, касающийся лишь антирусской деятельности Запада. И.Я. Фроянов констатирует, что «Запад и сосредоточенные там антиправославные силы были очень встревожены появлением Русского единого государства, но взять Россию посредством военной силы не могли, и потому навязали ей более изощрённую форму войны – идеологическую войну». И.Я. Фроянов напоминает также, что сначала в Новгород, а затем и в Москву – ещё во времена до Грозного – были заброшены «семена “ереси жидовствующих”…», и констатирует, что «ересь угрожала не только возникающей самодержавной государственности, но и целостности молодого единого государства», поскольку поощряла центробежные тенденции.

Такая оценка абсолютно верна, но это, всё же, – лишь оценка, которую либералы могут оспаривать.

Однако И.Я. Фроянов подробно останавливается и на вполне конкретном, с расчётами, плане известного нам Генриха Штадена. С 1577 года в эльзасском имении Люцельштейн в Вогезах, принадлежавшем пфальцграфу Георгу Гансу, Штаден разрабатывал подробный план европейской интервенции в Россию – «Проект завоевания Русской земли», этакий средневековый вариант плана «Барбаросса».

Пфальцграф на заседаниях рейхстага добивался соответствующих ассигнований и старался втянуть в коалицию Пруссию, Польшу, Ливонию, Швецию и Священную Римскую империю. И вот, после анализа конкретных данных плана, И.Я. Фроянов делает уже документально обоснованный вывод: «Таким образом, план завоевания Русской земли, разработанный Генрихом Штаденом, включал, кроме самого завоевания, три главные задачи: 1) ликвидацию царской власти и установление власти оккупационной; 2) замену православия католической верой; 3) расчленение Русского государства».

И.Я. Фроянов сам же задаётся вопросом – насколько реальным являлся тогда этот план? И приводит мнение А.А. Зимина, который считал, что то был «фантастический проект оккупации России»…

Конечно, конкретно план Штадена был тогда авантюрой. Но отнюдь не фантастикой – вопреки мнению многих – является то, что сразу же после появления в политической реальности мира единой и обширной России, Запад век за веком стал строить планы ослабления и даже уничтожения России… А сегодня эти планы выполняет – пока что успешно.

Если бы тому же Александру Зимину (1920–1980) – воистину узкому специалисту, прекрасно знающему фактографию определённого периода русской истории, в 1980 году сообщили, что Запад имеет и уже скоро реализует план уничтожения СССР и системного завоевания Русской земли, то Зимин наверняка тоже заявил бы, что это – «фантастический проект».

Увы, сколько и было, и есть на Руси «выдающихся» «историков», чей исторический кругозор ограничивается лишь предметом их специальных исследований… «Историков», не способных на подлинно исторический широкий взгляд на историю России и мира.

Великий советский писатель Алексей Николаевич Толстой написал знаменитый роман о Петре I, однако менее известно, что с конца 30-х годов Толстой работал над драматической повестью «Иван Грозный», которую закончил в 1943 году. Толстой резонно считал, что Пётр имеет истоки в Иване, и заявлял, что «…в личности Ивана Грозного и людей, его окружавших, с особенной яркостью отразилось всё своеобразие, весь размах русского характера. Грозный – человек больших страстей, человек огромного, пытливого, иронического ума, ума практического и вместе с тем способного на непомерный полёт фантазии»…

Алексей Николаевич очень основательно относился к источниковой базе – его роман о Петре, это, во-многом, талантливое беллетризованное изложение капитальной истории Петра, воссозданной по документам крупным историком М.М. Богословским (1867–1929). В пяти томах труда «Пётр I. Материалы к биографии» академик АН СССР Богословский, ученик и преемник Ключевского на кафедре русской истории Московского университета, был настолько тщателен, что успел довести свой скрупулёзный рассказ лишь до времени первого посольства Украинцева в Турцию.

Работая над драмой о Грозном, Толстой также освоил весь документальный материал, относящийся к тому времени, включая и немецкие источники… Формально не будучи историком, зрелый Толстой каждый раз вживался в описываемую им эпоху так, что воспроизводил её почти фотографически точно. К непосредственной работе над темой Грозного Толстой приступил в октябре 1941 года, живя под Горьким в Зименках на берегу Волги. И показательно, как писатель выразил суть своего замысла драмы о Грозном: «Она была моим ответом на унижения, которым немцы подвергали мою родину. Я вызвал из небытия к жизни великую страстную душу – Ивана Грозного, чтобы вооружить свою “рассвирепевшую совесть”…».

Грозный Алексея Толстого велик и привлекателен, но была ли такая художественная трактовка исторически верной? А.Л. Сокольская – составитель комментариев к 9-му тому десятитомного собрания сочинений А.Н. Толстого 1960 года, пишет: «Драматург широко использовал те документы, которые подтверждали сложившийся в его сознании образ царя-патриота и оставлял без внимания свидетельства бессмысленной жестокости властителя, болезненной мнительности Грозного…».

Однако Толстой потому и оставлял подобные «свидетельства» без внимания, что понял их фальсификаторский характер. Ведь если прослеживать всю цепочку «свидетельств» «бессмысленной жестокости» Грозного и его «болезненной мнительности», то мы упрёмся как в первоисточник если не в Штадена, так в Поссевино, не в Поссевино – так в Таубе с Краузе, а в лучшем случае – в Джерома Горсея, который бестрепетно сообщал, что Иван якобы хвалился ему, что «лишил невинности тысячу девственниц»…

Имея возможности Грозного, лишить невинности тысячу девиц, пожалуй, можно было, но вряд ли православный и искренне богобоязненный царь стал бы хвалиться однозначным по тем временам «блудом» перед чужеземцем. Горсей явно спутал царский терем с султанским гаремом.

Ссылающийся же на это «свидетельство» современный германский профессор-историк Кемпфер приводит ещё и «сообщение» Горсея, что Иван якобы похвалился также тем, что «лишил тысячу детей возможности воспроизвести потомство». Затем Кемпфер резюмирует: «Из замечания Горсея… можно сделать заключение о возможной бисексуальности Ивана IV», а далее размышляет: «Трудно определить, страдал ли Иван IV паранойей, как считают некоторые американские учёные, или бредовыми состояниями с присущей им агрессией…».

Каково!?

По Кемпферу вопрос состоит лишь в том – был ли русский царь параноиком, или просто страдал маниакально-депрессивным психозом… И это при том, что сам же Кемпфер, имея в виду анти-ивановский европейский «чёрный пиар», пишет (жирный курсив мой): «Эти прокламации создали образ московского тирана в общественном мнении Германии, однако они не достигли своей подлинной цели – политического эффекта, выразившегося в военной помощи (Ливонии. – С.К.)».

Впрочем, на Грозного мелко клевещут и доморощенные клеветники… Уже упоминавшийся «историк» Даниил Аль – жертва «опрично…», пардон, «сталинского террора», благополучно дожил до XXI века… Сообщив в 2005 году, что Иван любил играть в шахматы, Аль далее пишет, что «игра в шахматы, или как её тогда на Руси называли – в зернь, считалась греховным занятием», но «царь Иван от этого запрета себя освобождал».

Игра в зернь действительно считалась греховным занятием и была запрещена, но потому, что, как следует из «Словаря древнерусского языка» И.И. Срезневского, «зьрнь = зернь» это – «игра в кости или зерна». Срезневский приводит и примеры – из Стоглава: «Бражники зернью играют и пропиваются», и из Уставной Важской грамоты 1552 года: «Или костари начнут воровати, зернью играти или иное которое лихое дело учнет чинити». Шахматы же на Руси исстари назывались шахматами, что свидетельствует тот же Срезневский.

Игра в шахматы для церковных чинов одно время действительно не приветствовалась, что зафиксировано, например, в «апостольских заповедях» Паисиевского сборника, но этот документ относится к рубежу XIV–XV веков, то есть – ко времени за чуть ли не два века до эпохи Ивана IV. Во времена же Ивана IV шахматы были любимы не только царём, но и боярами, и вообще многими.

Не далеко ушли от Даниила Аля и другие «либеральные» «историки»… Они привычно клеят к образу Грозного ярлык «тиран», хотя должны бы знать, что таким в своих политических целях хотел видеть русского царя Запад, и что венский дипломат Герберштейн определял как «тирана» уже отца Ивана – Василия III Ивановича, которого Западу тоже любить было не за что…

Как уж расписано якобы пристрастие царя Ивана к колдунам, гадалкам, астрологам и т. д., но вот Карамзин, подводя итоги царствования Ивана Грозного, отмечал, например, что вводимое при Иване «церковное законодательство принадлежит царю более, нежели духовенству: он мыслил и советовал; оно только следовало его указаниям». «Слог, – писал Карамзин, – достоин удивления своею чистотою и ясностию».

Карамзин приводит главы церковных уставов Собора 1551 года, и 12-я глава гласит: «Духовенство обязано искоренять языческие и всякие гнусные обыкновения. Например, когда истец с ответчиком готовятся в суде к бою, тогда являются волхвы, смотрят на звёзды, гадают в какие-то Аристотелевы врата и в Рафли… Легковерные держат у себя книги… звездочётные, зодиаки, алманахи, исполненные еретической мудрости…».

Это ведь оценки и царя!

И если Иван в молодости не был суеверен, то обстоятельства многотрудной жизни, столкнувшей его с бездной людского цинизма, вряд ли подтолкнули его к тому, что он сам же и осуждал…

Как ни странно, но сильный импульс к положительной переоценке Грозного дал не профессиональный историк, а уже немолодой писатель из Горького Валентин Костылев (1884–1950). Начав писать ещё в начале ХХ века, он потом надолго замолчал, а с 30-х годов увлёкся темой русской истории. 19 марта 1941 года Костылев опубликовал в газете «Известия» «Литературные заметки» о Грозном, где критиковал историков, которые «не стеснялись “вешать собак” на Ивана IV», и замечал, что «не надо быть очень большим знатоком истории», чтобы усомниться в том, что Иван мог быть «полусумасшедшим, зверем, самодуром», если государство при нём «настолько выросло и окрепло, что впоследствии ни “смута”, ни польская интервенция, ни самозванцы не смогли поколебать и умалить его могущества». Костылев несколько увлекался, но в основе своей его мысль была не только проста и логична, но и исторична.

Ни Костылев, ни заинтересовавшийся фигурой Грозного тоже до войны Алексей Толстой, не были побуждаемы к тому «социальным заказом» Сталина – просто оба писателя независимо друг от друга и без всякого влияния Сталина уловили соответствие сути Грозного грандиозным державным задачам. При этом полностью безосновательны утверждения о том, что Иван Грозный якобы оказался любимым историческим деятелем Сталина… У Сталина был единственный любимый исторический деятель – Ленин, и Сталин это раз за разом и год за годом подчёркивал. Просто Сталин смотрел на Грозного объективно, а объективный взгляд на него выявляет конструктивную суть Грозного.

Либеральный литературовед Дмитрий Лихачёв (1906–1999) – тоже «жертва сталинской опричнины», в 1986 году утверждал, что «рядом с Грозным не могло быть других взглядов», что «в его царствование никто не смел высказывать иных суждений…».

Это утверждение не выдерживает никакой критики уже с позиций логики – там, где все безгласны и все согласны, некого и незачем репрессировать. Но Лихачёв, будучи рафинированным «интеллигентом», далёким от практики управления, не был прав и по существу – в мощном и простирающемся на огромные расстояния государстве «безгласия» просто не может быть.

Если государственный аппарат и различные социальные слои, включая торгово-промышленные и аграрные, не имеют права на деловую инициативу, то такое государство неизбежно и быстро деградирует. А Русь времён Ивана Грозного постоянно развивалась и расширялась, ведя на огромных территориях как масштабные военные действия – оборонительные и освободительные, так и впечатляющую хозяйственную деятельность. Например, в России Ивана Грозного возникли десятки новых городов и рубежных крепостей… Он что – каждый город и каждую крепость закладывал и обустраивал лично?

В системе государственных и военных должностей, сформировавшейся в России Ивана Грозного, важное место занимала должность «головы» – на служебной лестнице они стояли ниже воевод и подчинялись, кто – воеводам, кто – по принадлежности, тем или иным приказам: Пушкарскому, Стрелецкому или Разрядному. На должности «голов» назначались, как правило, дворяне, хотя бывали и исключения.

Стрелецкий голова командовал 500 стрельцами; пушкарский голова – городской артиллерией; осадный голова ведал подготовкой города к возможной осаде; засечный голова – охраной и содержанием в исправности засечных черт; станичный или сторожевой голова командовал пограничными отрядами на южной границе, казачий – городовыми казаками…

Были «гóловы» – администраторы: соляный голова руководил казённой добычей соли; житничные головы вели государевы житницы; объезжий голова исполнял полицейские функции; письменный – канцелярские… Впрочем, в те динамичные и бурные времена канцелярист мог быстро превратиться в первопроходца. Так, сибирская «столица» XVI века – Тобольск, была основана в 1587 году письменным головой Данилом Чулковым…

Таможенные и кабацкие «головы» избирались на год из «добрых», то есть – зажиточных, людей посадским миром.

Была бы способна функционировать эта система, если бы она опиралась не на реальности жизни, инициативу и здравый смысл исполнителей, а на суровый царский взгляд, который не мог досягнуть из Александровой слободы даже до Суздаля даже в самую лучшую подзорную трубу? Воистину, не понимать этого могут лишь деятели типа академика РАН Лихачёва.

Не более уместна и ирония академика-историка С.Б. Веселовского (1876–1952), язвившего в 40-е годы ХХ века по поводу «реабилитации личности и государственной деятельности Ивана IV», что, мол, получается, что «историки самых разнообразных направлений… 200 лет только и делали, что заблуждались и искажали прошлое своей родины»… Веселовский возмущался тем, что историков «наставлять на путь истины… взялись писатели…».

Но, во-первых, далеко не все историки, начиная с Ломоносова, оценивали личность и государственную деятельность Грозного исключительно негативно – как до, так и после 1917 года.

Во-вторых, сам же Веселовский в статье, написанной в 1944-45 годах, но увидевшей свет лишь в «слякотном» «хрущёвском» 1963 году, признавал, что попытки апологии Грозного неоднократно делались в исторической науке и раньше – что полностью соответствовало действительности.

В-третьих, умные писатели порой способны мыслить более логично и исторично, чем историки-формалисты.

В-четвёртых же, да – многие историки и заблуждались, и искажали, и искажают до сих пор…

Вот только заблуждаются сейчас реже, искажая прошлое своей родины вполне сознательно.

Почему Запад и российские либералы по сей день так ненавидят Грозного и клевещут на него? Да понятно почему – ему, как и Петру, и Ленину, и Сталину, не могут простить сильной России, не согласной с навязываемой ей политической гегемонией Запада. Грозный принял Русь раздираемую княжескими смутами и оставил её – после всех своих репрессий – в преддверии новых смут. Но оставил её в три раза большей, чем принял.

Да и базу на будущее заложил не гнилую!

Смутное же время стало результатом не правления Грозного и его репрессий, а, скорее, результатом того, что Грозный – как крупнейший родовитый феодал, не был последователен до конца и не уничтожил десяток наиболее древних боярских феодальных родов, что называется, «под корень».

Грозному досталось нелёгкое время… Как уж расписывают «свидетели» типа Герберштейна подозрительность и недоверие к иностранцам не только русского царя – который на деле сажал прибывшего с добром англичанина Ченслера за свой стол, но и подозрительность вообще русских людей. А ведь эпоха Ивана Грозного – это эпоха почти непрерывных внешних войн, причём войн как раз с тем миром, откуда приезжали на Русь все эти герберштейны. Так как к ним надо было относиться – особенно после того, как они, возвратившись домой, распространяли о Руси и русском царе всякие гнусности?

В сути же своей эпоха Ивана – это не казни кучки, а борьба народа за будущее России, борьба для кого осознанная, для кого – инстинктивная… Но все усилия – и сознательные, и внешне просто житейские, сливались в одно мощное историческое течение, где анти-ивановские заговоры и оппозиции виделись островками посреди мощной реки. Эти «островки» не были способны остановить «реку» истории, а лишь убыстряли течение, осложняя его при этом водоворотами.

Из монографии в монографию кочует один и тот же ряд из десятков имён князей, бояр и дворян, казнённых в эпоху Ивана Грозного… Но ведь на Руси тогда жили, служили Руси и русскому царю сотни только тех, кто составлял широкое окружение непосредственно Ивана и не был репрессирован, а деятельно работал…

Дворянский род Карповых – ветвь князей фомино-березуйских, ещё до Ивана утративших княжеский титул, давал России бояр, воевод, стряпчих, оружничих, окольничих… Верно служили царю Ивану дмитровский дворецкий воевода Долмат Карпов и его сыновья-воеводы Иван и Михаил Долматовичи, окольничий и воевода Иван Фёдорович Карпов-Меньшой – как и Долмат, сын образованнейшего Фёдора Ивановича Карпова, видного дипломата Василия III…

Род князей Татевых – ветвь удельных князей стародубских, пресёкся уже после Ивана IV – в XVII веке. Но до этого Татевы неплохо послужили России, в том числе – и при Иване IV. Братья Андрей и Пётр Ивановичи Татевы, Борис Петрович Татев, путивльский наместник Фёдор Татев – младший брат Андрея и Петра Татевых, все они были военачальниками и администраторами Ивана Грозного, отражали крымские набеги, воевали в Ливонии, ни к кому не перебегали, в заговорах не участвовали, и не попали ни в Синодик опальных, ни в монографические списки известных русских имён…

Царь Иван приказал составить список 1 000 лучших фамилий государства, и после разделения Руси на «Земщину» и «Опричнину», многие из этой тысячи подверглись опалам и казням. Но даже из этой тысячи в опалу попали не все – если не было за что казнить.

При этом под рукой находившихся под рукой Ивана дворян Татевых, Карповых, Трубецких жила и работала десятимиллионная Русь. И она жила отнюдь не растительной жизнью – быть деятельным заставляла сама жизнь. И многие миллионы русских людей в эпоху Грозного оказывались отнюдь не историческими статистами, а со-творцами истории.

На фоне этих деятельных миллионов репрессии своекорыстной «тысячи» не выглядели как национальная трагедия, да и не были ей.

В реальном масштабе времени могло показаться, что почти двадцатилетние усилия России в Ливонской войне были затрачены впустую – положение страны на западе и севере даже несколько ухудшилось. Но в перспективе этот первый «европейский» блин России вышел не только комом, начиная с того, что был освоен тот театр военных действий, на котором России ещё предстояло успешно оперировать в будущем.

И направление движения Руси на ближайшие десятилетия определилось… На Западе и Севере нам предстояло отвоёвывать свои исконные земли мощно вооружённой рукой, на Юге надо было сдерживать Крым, а на Восток можно было продвигаться, используя не столько военные, сколько цивилизационные и экономические рычаги.

Конец 70-х годов XVI века знаменуется для России освоением Западной Сибири, связанным с именами Ивана Грозного, купцов Строгановых и казачьего атамана Ермака Тимофеевича.

В 1579 году Строгановы получили предписание царя создать сторожевые форпосты, выдвинутые в Сибирское ханство хана Кучума. Набеги Кучума досаждали Строгановым, но их нельзя было далее терпеть также из общих государственных соображений.

1 сентября 1581 года около тысячи казаков Ермака и строгановских «охотников» выступили на ладьях по реке Чусовая до Сибирского пути… Походы Ермака в 80-е годы года удвоили территорию России, хотя вначале это было скорее приращение земель на карте – сопротивление Кучума и сибирских племён сошло «на нет» не сразу. В одной из стычек погиб сам Ермак, в Сибири же погибли и сподвижники Ермака: Иван Кольцо – от рук местного царька Карачи, Матвей Мещеряк – в сражении при захвате ещё одного царька, Сеид-хана.

Однако русская Сибирь была вопросом сроков – на обширных территориях не существовало какой-либо устойчивой государственности, и уже вскоре русские продвигались вглубь Сибири, не ведя значительных боевых действий. В середине 80-х годов XVI века воевода Иван Мансуров поставил Обский городок при впадении Иртыша в Обь, а в 1587 году – вскоре после смерти Грозного, отряд казаков во главе с письменным головой боярским сыном Данилом Чулковым основал Тобольск, быстро превратившийся в главный военно-административный центр русской Сибири.

Через Тобольск шли торговые пути в Бухару и Китай.

Это было именно движение нации… Запад посылал в заморские владения вначале хищных авантюристов, затем – миссионеров, а затем уж – администраторов, колонистов. А русский Иван, сын Ивана да Марьи, шёл в новые земли Западной, Средней, Восточной Сибири сразу как выразитель общей русской воли – в силу широты характера.

И даже если он шёл, вроде бы, за ясаком и «мягкой рухлядью, то – в итоге – он шёл за судьбой Русской земли… Американские колонисты и правительственные войска США позднее просто очищали нужные Америке территории от индейцев, уничтожая и сами индейские племена, и их культуру. Русские же постепенно просачивались в Сибирь, заполняя её, и не отказывая при этом в праве на их исконные земли разрозненным сибирским народностям.

Неплохой, в общем-то человек – норвежец Фритьоф Нансен, смотрел на историю вопроса вот как: «Завоевание Сибири как началось чисто случайно – благодаря тому, что разбойничий атаман Ермак, объявленный при Иване Грозном вне закона и бежавший на Урал, вздумал (?! – С.К.) покорить русскому царю царство и тем купил себе помилование, – так и продолжалось более или менее случайно, с помощью разных искателей приключений…».

Дались же европейцам «искатели приключений»… В государственном взгляде на проблему Европа отказывает русской народной массе начисто. А ведь если бы русские «передовщики» не смотрели на свои действия, в том числе, и как на «государьские», ничего бы они в Сибири не добились, не совершили.

Взгляд Нансена достаточно типичен – если иметь в виду и поверхностность его, и непонимание сути подлинно русского характера. И поэтому Нансен так и не понял, что не случайно, отнюдь не случайно началось «завоевание», а на самом деле – освоение, Сибири русским человеком.

Мы естественным образом освоили её и… И естественным же и непринужденным образом вышли в Восточный океан. А после этого национальным делом стало движение в Русскую Америку. Оно не прерывалось даже в такое антинациональное царствование, как царствование Анны Иоанновны, в годину бироновщины.

Впрочем, в конце XVI века было далеко как до времён Анны Иоанновны, так и до берегов Тихого океана. На Руси происходил двойственный процесс. С одной стороны, как явление, как факт государственной и хозяйственной жизни возникло и при поощрении Ивана IV развивалось вольное казачество – донское, уральское, сибирское…С другой стороны уже при Иване IV началось прикрепление крестьян к земле, то есть – к конкретному феодалу.

В XVI веке крестьяне подразделялись на три крупные группы. Черносошные жили на государственных землях, – впоследствии они так и назывались государственными крестьянами, и несли государственные повинности. Черносошные были менее зависимы, чем монастырские крестьяне, и, особенно – частновладельческие, жившие в частных владениях феодалов. Ранее крестьянин после окончания цикла сельскохозяйственных работ – в сроки около Юрьева дня – мог свести с боярином или дворянином деловые расчёты и перейти к другому. Теперь же 1581 год был объявлен первым «заповедным» – с запрещением перехода крестьян как временной мерой.

Но лишь после Ивана Грозного – уже при его сыне, произойдёт окончательное закрепощение крестьян.

Иван IV Васильевич Грозный умер 18 марта 1584 года. И это, вообще-то, единственная достоверно известная деталь того исторического дня. При русском дворе находился тогда посланник английской королевы Елизаветы I Джером Боус… Сведениям Боуса можно верить далеко не всегда, но вполне правдоподобно его сообщение о том, что Иван то ли скончался, то ли потерял сознание во время шахматной партии со своим приближённым Богданом Бельским, после того, как они вдвоём сходили в баню. Даже если в тот день всё было иначе, фактом является то, что шахматы царь Иван любил, а многие ли из европейских монархов играли в эту игру?

Об эпохе Ивана выше было сказано уже многое, но, завершая рассказ об этой эпохе, можно кое-что и добавить…

Михаил Васильевич Ломоносов – сам державный ум, в своём «Кратком Российском летописце» сжато, но весьма полно и точно описал царствование Ивана Грозного в тоне, к Ивану вполне лояльном. Написал Ломоносов и следующее: «Сей бодрый, остроумный и храбрый государь был чрезвычайно крутого нраву… Неспокойных новгородцев казнил сей государь свирепым наказанием… По таким строгостям назван царь Иван Васильевич Грозным»…

Ломоносов назвал Грозного «остроумным» царём справедливо – из тех текстов, которые принадлежат самому царю, виден острый ум блестящего полемиста, умеющего доказать свою правоту чисто логическими построениями. Причём Иван не был просто полемистом и теоретиком государственности – он был практиком государственного строительства, и государство он строил как выдающийся управленец.

Так, Карамзин, много работавший с летописями, сообщает, что Иван в конце каждого года «обыкновенно выезжал верхом за город видеть действие снаряда огнестрельного… Среди обширной, снежной равнины, на высоком помосте, длиной саженей в 200 или более, стояли пушки и воины, стреляли в цель, разбивали укрепления, деревянные, обсыпанные землёю, и ледяные…».

Рафинированный гуманитарий, Карамзин приводил этот пример как свидетельство склонности царя к пышности и забавам, не поняв, что речь – о ежегодном смотре боевой выучки русских артиллеристов… Если сравнить это обыкновение Ивана с чисто парадными «фрунтовыми» пристрастиями российских монархов XIX века, то последние по сравнению с Иваном выглядят не лучше средневековых папуасов, падких на побрякушки.

На царя повседневно сваливалось множество проблем, и они ведь решались. Само по себе то, что из года в год проблемы нейтрализации Крыма и Турции, ведения Ливонской войны и ведения дипломатических переговоров, набора и обучения войска, производства и закупки вооружений, сбора налогов, городского и крепостного строительства, производства продовольствия и снабжения городов, ведения внутренней и внешней торговли решались, означает, что Россия Ивана IV была вполне жизнеспособным, крепким в своей основе государством. В том не могло не быть выдающейся заслуги лично царя.

При этом его заслугой было также то, что он, несмотря на неоднократные предательства и заговоры, умел подобрать и выдвинуть компетентные нижестоящие кадры. Давно и верно сказано, что «короля играет окружение», но слабым государем окружение играет, а сильный государь создаёт такое окружение, которое играет необходимые государю государственные роли. Иван с самого начала и был подобным был сильным государем с сильной и деятельной «командой».

Отказ же Ивана с какого-то момента от сотрудничества с Сильвестром, Адашевым и т. д. был вызван не капризами, а тем, что эти «ближние», как и ряд других, пожелали не играть под рукой царя, а играть царём. Иван, как можно предполагать, был человеком в чём-то простодушным, но коль уж обнаруживал чьи-либо нечистые замыслы, веры опальным более не давал. Впрочем, порой он верил им вновь, порой при этом фатально ошибаясь.

Реально воцарившись в 1547 году, молодой Иван сразу оказался способным не просто на осмысленную политику, но на перспективную политику. Его поведение было таково, что уже юного Ивана бояре опасались, ибо крутой нрав был обнаружен им сразу. Тем не менее, Иван был способен на настоящую коллективную работу по руководству государством, по его расширению, всестороннему развитию и укреплению. Это – признак компетентного менеджера.

Многие последующие проблемы Руси в его эпоху возникали именно как следствие его активности и державной компетентности. Причём его действия были системно точны. Например, если бы он не присоединил Казань и Астрахань, а сохранял статус-кво, то спокойствия Руси всё равно бы не обеспечил. Напротив, оба ханства в союзе с Крымом и при поддержке Османской империи попросту блокировали бы возможность мирного развития России в её границах 1547 года. Присоединив же восточные ханства, Иван не только расширил территорию, но и ликвидировал стратегическую угрозу как для лично его царствования, так и – что ещё важнее – вообще для будущей России.

Ликвидировал её навсегда!

Не мог Иван не начать – по ранее уже указанным причинам – и Ливонскую войну. И вёл он её в целом вполне компетентно, и не его вина, что в той войне против него сплотились очень уж мощные внешние силы, получавшие, к тому же, поддержку предательской части русской элиты.

Внутригосударственные реформы Грозного также были впечатляющими и прогрессивными, включая поддержку им торгово-промышленных слоёв.

И недаром ведь Ломоносов отметил в своём «Кратком летописце»: «Его (Ивана IV. – С.К.) повелением началось в Москве печатание книжное»…

Жёсткой державной рукой (причём – отнюдь не так тиранически и кроваво, как это подавали и подают либералы всех времён и всех народов) Иван Грозный настолько эффективно и прочно упрочил в Русском государстве режим централизации и территориальной консолидации, что его не смогли сломать даже последующее Смутное время с его «Семибоярщиной», призвавшей на русский трон польского королевича Владислава и впустившей в Москву польское войско…

В позднем периоде царствования Ивана есть эпизод, нередко упускаемый из вида – в январе 1580 года он созвал, как сообщает Карамзин, «знаменитейшее духовенство в столицу: архиепископа Александра новгородского, Иеремию казанского, Давида ростовского, всех епископов, архимандритов, игуменов, славнейших умом или благочестием иноков» на очередной церковный Собор. Ярко описав военные опасности, подступившие к России со всех сторон, Иван потребовал от духовенства жертвы в целях пополнения казны и государственных доходов.

Ещё до общего Собора Иван призвал к себе отдельно сорок иерархов и обрушился на них с заявлением о том, что «дворянство и народ вопиет» к нему с жалобами, что церковь присвоила себе все богатства страны, не платит пошлин и военных издержек, захватила в собственность треть городов, посадов и деревень, что церковники ведут жизнь «самую праздную», утопают «в удовольствиях и наслаждениях», и т. д.

Православная церковь чтит ровно сорок севастийских мучеников за веру, и ограничение царём численности призванных иерархов этой «знаковой» цифрой оказывалось намёком, весьма действенным в силу своей прозрачности. В результате иерархи – уже на Соборе – дрогнули, но, всё же, – не до конца. Мученическая полоса в жизни русской церкви времён нашествия Батыя осталась в далёком прошлом, и жадность пересиливала страх перед царём. Решение было принято половинчатое: церковь передавала в собственность государства земли, ранее пожалованные ей князьями, а также заложенные… Тем не менее Иван обеспечил солидный рост государственных доходов за счёт церковных богатств, что было крайне своевременным ввиду огромных военных расходов. Однако не трудно догадаться, что отношение церковных иерархов к Грозному – и до этого, мягко говоря, неоднозначное, – лучшим после Собора 1580 года не стало.

Как в мировой, так и в отечественной либеральной историографии Грозного оболгали не раз именно в силу того, что его фигура в действительности величественна.

Карамзин не был приверженцем Ивана, однако, подводя итоги царствования Ивана Грозного в их реальной части, приводил впечатляющие примеры результатов этого царствования… Он писал, что «к достохвальным деяниям сего царствования принадлежит ещё строение многих новых городов для безопасности наших пределов. Кроме Лаишева, Чебоксар, Козмодемьянска, Болхова, Орла и других крепостей…, Иоанн основал Донков, Епифань, Венев, Чернь, Кокшажск, Тетюши, Алатырь, Арзамас…».

Если быть точным, то Арзамас не был основан Грозным. Арзамас в эпоху Ивана лишь получил новое, но зато – решающее для его будущего, развитие, как и многие другие города. Карамзин также подчёркивает, что «размножение городов» стимулировало развитие торговли и умножало доходы казны. Торговые пошлины, введённые Иваном, по некоторым показателям были равнозначны монополии внешней торговли, как о том и говорил Сталин. При этом на ввозимые драгоценные металлы налагалась пошлина, а вывоз их был, как и ранее, запрещён!

Карамзин рисовал впечатляющую картину торговли России с Нидерландами, Германией, Испанией, Францией, Данией, Швецией, Средней Азией и Востоком… Он писал о мощи войска, об огромном артиллерийском арсенале Ивана, о богатстве казны. По свидетельству Карамзина доходы казны в 1588 году «простирались до шести миллионов нынешних серебряных рублей» – сумма огромная!

Однако тот же Карамзин – апологет самодержавия, не понял Ивана. Карамзин называл его и «тираном», и «царём-мучителем», писал, что «если иго Батыево унизило дух России, то, без сомнения, не возвысило его и царствование Иоанново», и утверждал, что «напрасно некоторые чужеземные историки писали о заговорах, …сии заговоры существовали единственно в смутном уме Царя…».

Странно, что правоверный монархист Карамзин так истово не верил в возможность заговора против царя после того, как император Павел – о чём в своём месте – пал жертвой именно дворцового заговора. Но, так или иначе, царская Россия словно бы стыдилась эпохи Грозного – как якобы исключительно кровавой и тиранической.

Влияние давнего клише было так велико, что самодержавная царская Россия так и не рискнула поставить памятник Ивану Грозному – первому русскому самодержцу. Ему не нашлось места среди основателей Русского государства и на памятнике «1000-летие России», установленном в Новгороде, хотя там изображены члены «избранной рады» Адашев и Сильвестр.

Невероятно, но – факт!

Хотя, если вдуматься, царь Иван погромил своекорыстную княжеско-боярскую элиту так, как это и не снилось Ивану Болотникову, Степану Разину и Емельяну Пугачёву вместе взятым. За что же, спрашивается, было чествовать царя Ивана княжеской России конца XIX века – в своей антигосударственной сути преемнице боярской Руси конца XVI века?

Но от единой и неделимой России Иван IV Васильевич Грозный заслужил памятник себе стократ: именно он смог отстоять ту государственность, основы которой заложил не он, но которая могла бы – если бы не он – рухнуть.

Вечным напоминанием о такой возможности для Руси должна быть рухнувшая под тяжестью элитарного самовольства польская «шляхетская республика».

В 2011 году в Москве увидала свет основательная монография С.Н. Бухарина и Н.М. Ракитянского «Россия и Польша. Опыт политико-психологического исследования феномена лимитрофизации» с ироническим подзаголовком «Пособие для правящих элит лимитрофных государств». Напомню, что в межвоенный период лимитрофами называли Польшу, Финляндию и «страны» «Балтии», игравшие роль «санитарного кордона» Запада против Советской России.

Указанная монография – прекрасное пособие для изучения и осмысления польско-русских отношений, но ниже приводится лишь один интегральный вывод этого труда, прямо относящийся к выше сказанному: «В XVI–XVII вв. в Речи Посполитой продолжают набирать обороты процессы саморазрушения. Централизованная власть в лице королей деградирует, шляхта яростно отстаивает свои “золотые свободы”. Причём первое является следствием второго».

Именно и безусловно так – в отношении Польши.

И именно и безусловно так – но с ещё более катастрофическими последствиями – было бы и с Россией, если бы не личная деятельность Ивана Грозного.

Карамзин, противореча сам себе, свой рассказ об Иване, заключал словами: «…добрая слава Иоаннова пережила его худую славу в народной памяти: …имя Иоанново блистало на Судебнике и напоминало приобретение трёх царств могольских…, народ чтил в нём знаменитого виновника нашей государственной силы, нашего гражданского образования….

История злопамятнее народа!».

Но точнее будет сказать, что русский народ оказался умнее и памятливее российских либеральных историков.

Прусский чиновник барон Август Гакстгаузен (1792–1866) в 1843 году совершил поездку по России, изучая земельные отношения… От того времени эпоху Ивана Грозного отделяло два с половиной века, но немец, знакомый с фигурой Ивана по давним «трудам» его соотечественников, удивлялся: «Да, это был человек несколько странного и неприятного нрава. Но удивительно, что в воспоминаниях русского народа, по сохранившимся легендам, Грозный был человек набожный, добродушный, легко дающийся в обман, и вовсе не стойкий (т. е. – не упрямый. – С.К.)…».

Такая народная оценка действительно на удивление точна – народ ведь узнавал о жизни и делах Ивана не из записок Шлихтинга и трудов Татищева, а из изустных преданий, передаваемых из поколения в поколение.

Народные представления о Грозном своеобразно и психологически достоверно преломились в лермонтовской «Песне про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова», где царь выступает как личность не только грозная, но и благородная, справедливая.

Напомню сюжет «Песни…» На опричном пиру Иван гневается на родственника Малюты Скуратова опричника-любимца Кирибеевича, за то, что тот «царской радостью» гнушается и не пьёт, когда «все пили, царя славили»… Кирибеевич поясняет, что безнадёжно влюблён, и тогда Иван дарит ему свой «перстенёк яхонтовый» и «ожерелье жемчужное», предлагая посвататься к избраннице и заключает: «Как полюбишься – празднуй свадебку, не полюбишься – не прогневайся»…

Однако Кирибеевич утаил от царя, «не сказал правды истинной», что «красавица перевенчана, …перевенчана с молодым купцом» – статным молодцем Степаном Парамоновичем «по прозванию Калашников»…

Далее в «Песне…» идёт рассказ жены купеческой «Алёны Дмитриевны» мужу о том, как Кирибеевич вечером на улице пытался её увлечь, как это увидели «в калитку соседушки», как она вырвалась от опричника, оставив в его руках мужнин подарок – «узорный платок»…

И купец Калашников, когда во время праздника в присутствии царя устраивается кулачный одиночный бой, вызывает Кирибеевича и убивает его ударом «прямо в левый висок со всего плеча»…

Иван требует от Калашникова ответа: «Вольной волею или нéхотя» тот убил его «верного слугу», «лучшего бойца Кирибеевича»? Калашников отвечает, что убил опричника намеренно, но, блюдя честь жены, не называет причину и заявляет царю:

«А за что про что – не скажу тебе,

Скажу только богу единому.

Прикажи меня казнить – и на плаху несть

Мне головушку повинную;

Не оставь лишь малых детушек,

Не оставь молодую вдову

Да двух братьев моих своей милостью…».

И Иван отвечает:

«Хорошо тебе, детинушка,

Удалой боец, сын купеческий,

Что ответ держал ты по совести.

Молодую жену и сирот твоих

Из казны моей я пожалую,

Твоим братьям велю от сего же дня

По всему царству русскому широкому

Торговать безданно, беспошлинно…».

Самого же Калашникова публично казнят…

Лермонтов показывает столкновение двух сильных характеров, за каждым из которых своя правда, и каждый по-своему благороден… Молодой купец готов за личную честь и честь жены платить жизнью, а царь готов казнить или миловать по справедливости…

«Песня…» Лермонтова – не историческая монография, однако человеческую и историческую суть царя Ивана поэт Лермонтов – как великий знаток человеческих душ, уловил точнее, чем авторы многих академических трудов.

В реальном масштабе исторического времени – в начале XVII века, интересную оценку Ивана оставил князь Иван Михайлович Катырев-Ростовский (? – ум. в 1641 г.)… Единственный сын «ивановского» боярина и воеводы князя Михаила Петровича Катырева-Ростовского (? – ум. в 1606 г.), он был и внучатым племянником ещё одного «ивановского» боярина и воеводы князя Андрея Ивановича Катырева-Ростовского, казнённого Грозным в 1567 году по подозрению в заговоре.

Иван Катырев-Ростовский если и застал эпоху Ивана IV, то – мальчиком, но он, безусловно, много был наслышан о ней и о царе от отца. Старший Катырев-Ростовский царя, надо сказать, недолюбливал по вполне понятным причинам. Тем не менее, младший Катырев-Ростовский так оценил своего царственного тёзку уже за гробом:

«Муж чюдного рассуждения, в науке книжного почитания доволен и многоречив. Зело к ополчению дерзостен и за своё отечество стоятелен, на рабы, от бога, данные ему, жестокосерд, на пролитие крови дерзостен и неумолим, множество народа от мала и до велика при царстве своём погубил, многие города свои попленил… Но тот же царь Иван много и доброго совершил, воинство своё весьма любил и на нужды его из казны своей нескудно подавал… Таков был царь Иван».

Эту оценку приписывают, впрочем, и князю Семёну Шаховскому (Шаховской-Харя) (? – ум. 1654 или 1655). Но Шаховской был писателем, эпоху Грозного не застал и однозначно пользовался более ранними воспоминаниями – скорее всего, того же Катырева-Ростовского.

Относительно «пролития крови» выше было сказано уже достаточно, относительно же «попленения» «многих» городов князья явно преувеличивали, поскольку городов на Руси была тогда добрая сотня, а опричные репрессии затронули лишь несколько из них, и – по вине своевольных «верхов».

В целом же, из оценки младшего Катырева-Ростовского, в которой опосредовано чувствуется оценка его отца, виден не тиран, а великий государственный муж, огромный исторический масштаб которого мало-мальски объективные его современники не могли отрицать и замалчивать даже при отсутствии любви к нему.

Да и мог ли тиран так заботиться о мощи, расширении и развитии государства? Тираны обычно озабочены лишь собой и удовлетворением своих вожделений. Прочных, с великими перспективами, государств от тиранов не остаётся.

Глава 7. XVII век. Через русскую Смуту к стабильности Алексея Тишайшего

Иван IV Васильевич скончался, и ему наследовал его сын от первой и любимой жены Анастасии (Настасьи) Романовны – Фёдор Иванович. В характеристике Фёдора часто присутствует слово «слабоумный», однако вряд ли второй русский царь был так уж непроходимо глуп и откровенно дегенеративен. Джильс Флетчер – посол Англии при Фёдоре с 1588 по 1589 годы, утверждал, что Фёдор по своей физической конституции не может иметь детей. Однако в 1592 году у царя родилась дочь Феодосия, скончавшаяся, правда, в двухлетнем возрасте. Сам Фёдор скончался в 41 год, но в то время до старости доживали далеко не все.

Вне сомнений, впрочем, то, что сын Грозного сильным характером и особыми способностями действительно не отличался – в противном случае он действовал бы как царь иначе. Тем не менее, Фёдор царствовал четырнадцать лет – с 1584 по 1598 годы, и это было не самое плохое время на Руси.

Фёдор, к слову, впервые официально принял титул не только «царя», но и «самодержца всея Руси». Академик М.М. Богословский – историк петровской эпохи, сообщает, что крупный русский дипломат Петра думный дьяк Емельян Украинцев в своих спорах о наименовании и титулах Петра на переговорах в Константинополе «прибегал к аргументам, которые выдвигались московской дипломатией времён Ивана Грозного».

Богословский замечал, что к тому времени на такие мелочи не стоило обращать внимание, и что новые петровские дипломаты, как и сам Пётр, так и поступали. Но в то время, когда Иван IV Васильевич только-только сошёл в гроб, усиление титула московского царя до «самодержца» было, конечно, же, шагом «знаковым». Тем более приходилось быть внимательным к таким «мелочам» самому Грозному и его дипломатам. Так, в 1556 году послы Сигизмунда II Августа в очередной раз отказались признать царский титул Грозного и писать его «царём». В ответ послам продемонстрировали грамоты императора Максимилиана I, испанского короля Филиппа II, королей Дании и Швеции с соответствующим титулованием.

Итак, на русском троне воцарился новый царь.

Одним из анти-исторических клише является утверждение, что Иван Грозный оставил страну в запустении и разорении, что и привело Русь к Смутному времени. Но это – не более чем очередной анти-ивановский миф. Фёдору Ивановичу досталась от отца и полная казна, и отнюдь не обессилевшее государство – это станет ясно из дальнейшего рассказа. Русская же смута в начале XVII века оказалась не последействием эпохи Ивана, а результатом безответственности и своекорыстия боярства.

Начало царствования Фёдора оказалось, правда, неспокойным, и причиной тому был думный дворянин Ивана IV, его приближённый Богдан Яковлевич Бельский – племянник погибшего в Ливонии Григория Лукьяновича Скуратова-Бельского (Малюты Скуратова). Это во время игры в шахматы с Богданом Бельским царь Иван потерял сознание.

Богдану Бельскому, близкому к малолетнему царевичу Дмитрию – сыну Грозного от Марии Нагой, подчинялась дворцовая стража, и он вознамерился стать чем-то вроде регента то ли при Фёдоре, то ли при Дмитрии. Противники Бельского немедленно подняли восстание – Ломоносов в «Кратком Российском летописце» описал тогдашнюю ситуацию в двух фразах: «Федор Иванович только лишь восшел на престол, народ московский взволновался и приступал к Кремлю, требуя Богдана Бельского, якобы он хотел извести государя. Бунт усмирен ссылкою Бельского».

Бельского отправили воеводой в Нижний Новгород, дворцовые же свары только разгорались. Царь на реальную власть не претендовал, и на первые роли выдвинулись земский боярин Никита Романович Юрьев-Захарьин и думный дьяк Андрей Яковлевич Щелкалов.

Формальное первенство среди сановников имел князь Иван Фёдорович Мстиславский – друг детства Ивана IV. Мстиславский был в Ливонскую войну одно время у Грозного на сильном подозрении, царь даже обвинял его публично в том, что «старый пёс, до сих пор насыщен полностью литовским духом». Тем не менее, в 1584 году Иван назначил князя старшим боярином в Думу, и Регентский совет после смерти царя должен был возглавлять он.

Но Мстиславского сразу оттеснили.

Английский посол Боус в донесении от 12 августа 1584 года сообщал: «…объявляю, что когда я выехал из Москвы, Никита Романов и Андрей Щелкалов считали себя царями и потому так и назывались даже умнейшими и главнейшими советниками. Сын же покойного царя Фёдор и те советники, которые были бы достойны господствовать и управлять, не имеют никакой власти, да и не смеют пытаться властвовать»…

Под последними – достойными властвовать, но власти не имеющими, Боус имел в виду и Бориса Годунова – шурина Фёдора. Годунов, оказавшийся при дворе Ивана с молодых лет, в 18 лет женился на дочери Малюты Скуратова Марии, а царевич Фёдор был женат на сестре Годунова Ирине.

Годунов благоволил к англичанам, Щелкалов же был к ним прохладен, склоняясь к поддержке голландцев – соперников англичан на русском рынке. Потому Боус и отказывал дьяку в способности управлять, но Щелкалов был, вне сомнений, личностью незаурядной, хотя и не без авантюрной жилки.

Дядя Фёдора Иоанновича – боярин Никита Романович Юрьев-Захарьин, родной брат давно умершей Настасьи Романовны, был личностным фактором стабилизации – как в силу своего положения при дворе, так и в силу государственных способностей.

Но он через год умер.

К 1585 (и не позднее, чем к 1587) году фактическая власть на Москве перешла к Борису Годунову, а точнее – к той партии, которую возглавлял Годунов. Он получил титул «правителя», «дворового воеводы» и «наместника царств Казанского и Астраханского»…

В первые годы после смерти Грозного ситуация складывалась непростая, но отнюдь не тупиковая или кризисная. Начать с того, что, как уже было сказано, через четыре года после смерти Ивана доходы казны были устойчивыми и впечатляющими, и для этого были все основания. Чтобы понять это, оценим тогдашнее положение Русского государства…

Из Москвы начинались шесть основных торговых путей – Беломорский (Вологодский), Новгородский, Поволжский, Сибирский, Смоленский и Степной…

Беломорский путь шёл через Вологду к Белому морю и заканчивался в Европе. Ранее северная торговля шла через Холмогоры (Колмогоры), но буквально накануне смерти – 4 марта 1584 года, Иван утвердил план строительства нового порта в устье Северной Двины, который вначале назывался Новыми Холмогорами, Новым портом, а вскоре стал именоваться Архангельск. Необходимость нового порта была обусловлена потерей Нарвы.

Торговавшие на северном пути русские купцы – в том числе из Ярославля, Костромы, Великого Устюга, Тотьмы, Яренска, Усть-Сысолы (ныне Сыктывкар), Сольвычегодска, прочно обосновались в Англии, имели в Лондоне несколько зданий для своих нужд, ввозя в Европу меха, лён, пеньку, сало, юфть, ворвань, смолу, дёготь, и вывозя оттуда ткани, сахар, бумагу, предметы роскоши.

Новгородский (Балтийский) водно-волоковый путь вёл из Москвы через Тверь, Торжок, Вышний Волочек, Валдай, Псков на Балтику и в Германию.

Поволжский путь по рекам Москва, Ока и Волга через Астрахань и Каспий уводил в Персию, Хиву и Бухару. Главным русским предпринимательским центром на этом пути был Нижний Новгород с Макарьевской ярмаркой, но имели своё значение Казань, Самара, Саратов, Чебоксар (ныне Чебоксары)…

Сибирский путь на рубеже XVI и XVII веков только возникал, но быстро развивался, в том числе – усилиями Строгановых.

Смоленский (Литовский) путь был тогда по понятным причинам развит слабо, к тому же польские и польско-еврейские купцы пользовались на Москве неважной репутацией. Однако торговля шла и по этому пути, связывая Русь с землями бывшей Киевской Руси.

Южный Степной (Малороссийский, Крымский) путь пролегал через Рязань, Воронеж к Дону и в Крым, и к этому пути тяготели Путивль, Елец, Белгород…

Это – только основные внутренние и внешние торговые пути, завязанные на Москву, но внутрироссийские хозяйственные связи были, конечно, намного более разветвлёнными.

В нормальной экономике торгуют тогда, когда что-то производят, а России было чем торговать. И хотя её экспорт имел преимущественно сырьевой характер, в нём имелись и продукты переработки сырья.

Экспортировался также хлеб.

Развивалась государственная инфраструктура. В 1586-89 годах были основаны Воронеж, Самара, Тюмень, Саратов, Уфа, Тобольск, и вообще начиналось устройство новых форпостов, острогов, погостов как на южных границах, так и на вновь осваиваемом Востоке…

Московским «передовщикам» в Сибири приходилось то и дело сталкиваться с враждебностью и даже восстаниями местных племён, однако было уже ясно, что Россия будет продвигаться на Восток всё дальше и дальше без особых проблем, так или иначе включая туземцев в свою цивилизационную орбиту.

В 1589 году был принят новый «Судебник» царя Фёдора Иоанновича, и в том же году в Русском государстве было учреждено отдельное патриаршество – первым патриархом был избран Иов.

В 1590 году Годунов возобновил войну со Швецией, и она шла с успехом для русского оружия. В 1595 году со Швецией был заключён Тявзинский «вечный» мир. По нему Россия возвращала себе часть побережья Финского залива, Корелу, Орешек, Копорье, Иван-город, крепость Ниеншанц, Ям. Однако земли к западу от Нарвы-Ругодива оставались за Швецией, шведы по-прежнему контролировали Балтийское море.

Важным событием царствания Фёдора стал приход к Москве крымского войска хана Казы-Гирея в 1591 году. По оценкам у хана было до 100 и более тысяч человек, и вначале он разбил воеводу князя Владимира Бахтеярова-Ростовского. Вины князя в том не было – он был опытным и смелым воителем, воевал и с крымчаками, и с ливонцами, и со шведами, а его жизнь вполне могла бы стать основой для захватывающего сериала.

Казы-Гирей подошёл к Москве, и 5 июля напротив Кремля у Данилова монастыря началась жестокая сеча. Русские войска под командованием князя Фёдора Мстиславского и конюшего Бориса Годунова наголову разбили татар, и Казы-Гирей бежал к Оке, бросив богатый обоз с добычей. Много татар попало в плен. После этого Казы-Гирей предпочёл иметь с Москвой мирные отношения, довольствуясь щедрыми подачками, которые обходились в любом случае дешевле, чем татарские набеги.

Во всех этих успехах Руси не было заслуг лично царя, но уже то, что он устранялся от государственных дел, выполняя преимущественно представительские функции, делает Фёдору честь. Он не мешал, и уже этим помогал делу развития Русского государства и его земель.

По сути, послеивановская Русь уже не могла не развиваться по восходящей. Потенциал бифуркации накапливается постепенно – когда в течение веков, как это происходило внутри «монгольской» Руси, когда в течение десятков лет – как это было с Русью Василия III и начальным периодом царствования его сына Ивана IV Васильевича… К началу второй половины XVI века такой потенциал на Руси в очередной раз накопился и должен был привести к точке бифуркации и кризису, который мог разрешиться или в отрицательную сторону, или в положительную.

Эпоха Ивана Грозного разрешила кризис положительно, и этим определила путь России более чем на век. Отныне России могли грозить только врéменные спады, поскольку важнейшая точка бифуркации была пройдена Россией в эпоху Ивана Грозного в исторически верном и перспективном направлении – в сторону централизованного государства.

Под знаком этого факта и жила постивановская Россия. И имеет смысл вернуться к этому факту ещё раз.

Иван Грозный рано осознал свои исторические задачи. Конечно, сам он так на свою роль не смотрел, тогда и понятия такого – «исторические задачи» не существовало. Но Иван желал быть сильным самостоятельным государем во главе сильного самостоятельного государства.

Как он мог этого добиться?

Алгоритм был достаточно очевиден – если уметь видеть, а Иван умел. Причём не он ведь один смотрел на актуальные проблемы и задачи Руси верно – одиночка даже на троне никогда ничего не сделает. У Грозного были и единомышленники, и соратники, хотя мало кто из них смог удержаться на высоте задач так, как это смог сам царь.

Сильная Русь уже возникала до Ивана IV, но при Иване IV могла сохраняться и развиваться лишь как единое централизованное государство, а этому мешали внешние враги с Востока и Юга, а также внутренняя оппозиция княжат и крупных феодальных княжеских боярских родов.

Значит надо было ликвидировать обе помехи настолько, насколько это было возможно.

В результате прилегающие к русским землям и объективно входящие в Русское геополитическое пространство Казанское и Астраханское ханства были завоёваны и присоединены, а Крымское ханство – относительно нейтрализовано. Относительно постольку, поскольку крымчаки представляли собой тогда проблему, до конца не разрешимую. С одной стороны они, как и монголы, не имели цивилизационных перспектив, жили набегами, и поэтому представляли из себя чисто военную разрушительную силу. С другой стороны, они могли лишь досаждать, уже не угрожая Руси гибелью.

Разгромить же внутреннюю владетельную оппозицию Иван и его единомышленники могли, лишь опираясь на не владетельную часть не родовитых феодалов – детей боярских и служилых дворян. Но им нужны были земли, а на земле – крестьяне, которые землю обрабатывают. Землю же можно было получить только за счёт конфискаций у крупных феодалов, и ещё – у церкви.

Ликвидация силы древних владетельных родов была выгодна для царя и общества двояким образом. Во-первых, уничтожались «самость», раздробленность, своевольство… Во-вторых, после перемещения бояр на другие земли с меньшими наделами, освобождались крупные земельные площади и поместья, которые можно было разделить между мелкими феодалами, поддерживающими царя.

Перевод бояр с их исконных земель на новые – «перетасовка» их, лишала их и поддержки их бывших крестьян и «подданных», которые при случае могли составить значительное войско. Иными словами, подрывались политические традиции вотчины – структуры по сути своей сепаратистской.

Новое внутреннее положение государства требовало и нового государственного аппарата – единообразного и управляемого на всех уровнях, от центрального до местного. Он должен был заменить прежнюю пёструю и раздробленную вотчинную администрацию.

Ликвидация раздробленности была выгодна торговым кругам, да и промышленным кругам был выгоден сильный царь как гарантия от произвола князей и бояр.

Кроме того, по мере усиления государства естественным образом возникала задача возврата в состав России захваченных Литвой и Польшей русских земель – и для усиления Руси, и для новых земельных «дач», а также задача обеспечения удобных и коротких путей через Балтику для торговли и связи с Европой.

Вот что должен был сделать Иван Грозный.

Он это и сделал, а опричнина и казни были лишь способами решения назревших задач – способами, в соответствии с нравами и обстоятельствами эпохи, действительно жестокими. И имеют ли либералы право винить Ивана за это, если сегодня якобы цивилизованные президенты и премьеры спокойно допускают массовое избиение мирного населения в самых разных регионах планеты, включая Донбасс, где только за 2014 год было убито больше невинных людей, чем за всё время царствования Ивана Грозного.

Причём Иван не хотел рубить головы ради жестокой забавы или лишнего миллиарда долларов в кармане – он хотел строить и созидать. И в той мере, в какой он это мог делать, он это и делал. И если бы все владетельные крупные феодалы думали о мощи, силе и развитии Руси под рукой могучего царя, а не пытались конкурировать с царём, то не было бы и срубленных голов.

Например, во время Ивана Грозного значительной и заслуженной фигурой считался воевода князь Михаил Иванович Воротынский. Под его руководством разрабатывался первый русский воинский устав, он был героем Молодинской битвы 1572 года у Лопасни. Тем не менее, в 1573 году князя по доносу арестовали и после пыток сослали в Кирилло-Белозерский монастырь, где он и умер. В Белозерье жили и другие опальные вельможи, и они соорудили над Воротынским роскошную усыпальницу, расписанную на сюжеты страшных мучений Апокалипсиса. Это была своего рода оппозиционная акция, «терновый, – по меткой оценке Г.Г. Прошина, – шип в царский венец».

В известном послании Ивана Грозного братии этого знаменитого монастыря, основанного в 1397 году преподобным Кириллом Белозерским, царь не без едкости замечал, что вот, мол, «над Воротынским церковь поставили, а над чюдотворцем нет; Воротынский в церкви, а чюдотворец за церковью»…

Монахи действительно привечали богатых князей и бояр, в том числе и ссылаемых в Белозерье. В том же послании 1573 года, отвечая на просьбу игумена Козьмы и братии остепенить опальных бояр, вольготно и пьяно живущих в монастыре, царь резонно спрашивал: «Ино то путь спасения, что в чернецах боярин боярства не сстрижет, а холоп холопства не избудет?» Иван писал монахам: «…А нынче у вас Шереметев сидит в келье как царь, а Хабаров к нему приходит…», и заключал: «Сами ведаете: коли благочестие не потребно, а нечестие любо… Как лутче, так и делайте, сами ведаете, как собе с ним хотите, а мне до того ни до чего дела нет: впред о том не докучайте».

Вернёмся, впрочем, к Михаилу Воротынскому, а точнее – к его сыну. Иван Воротынский после смерти отца репрессирован не был, служил воеводой в Муроме, в апреле 1582 года Иван Грозный направил его 1-м воеводой в Тулу… При Фёдоре как сторонник Шуйских Иван был сослан одно время в Нижний Новгород, в последние же годы царствования Фёдора он занимал должность 1-го воеводы в Казани.

А в Смутное время князь Иван Воротынский стал одной из «перемётных сум», перебегая из одного лагеря в другой и получая за это награды. В 1605 году достиг боярского чина, в 1610 году участвовал в низложении царя Василия Шуйского, после чего стал членом «Семибоярщины»…

И опять мы имеем историческую – увы, неразрешимую – загадку… Получил ли Иван Воротынский склонность к «перелётам» и интригам по наследству от отца, или это было его личной, а не наследственной чертой?

Если верно последнее, то репрессирование Михаила Воротынского Иваном Грозным очень может быть необоснованным.

А если верно первое?

Михаил Иванович Воротынский не был натурой, родственной Андрею Курбскому, если иметь в виду его отношение к интересам Руси. Но он был родственен Курбскому по натуре как крупнейший феодал, имея к тому же значительные личные войска. После того, как он стал популярен, он мог начать играть и в свою игру; прецедентов в мировой истории – пруд пруди! На том, похоже, и поскользнулся. Тем не менее, историки бестрепетно и безапелляционно записывают Воротынского в число безвинных жертв «тирана» Грозного.

В царствование царя Фёдора подобные фигуры тем более играли видные роли, и именно их своекорыстные интересы подготавливали уже скорое Смутное время, которое стало не отдалённым результатом царствования Грозного, а отрыжкой не до конца переваренного Русью вотчинного сепаратизма.

Но поскольку предыдущая точка бифуркации, пришедшаяся на эпоху Ивана Грозного, была пройдена Грозным и Русью верно, Смута уже не могла погубить Русь, она могла лишь временно испакостить её, что и произошло. Однако до наступления Смуты ещё предстояло воцариться Борису Годунову – после того, как в 1598 году со смертью Фёдора Ивановича династия Рюриковичей пресеклась.

Борис Годунов ещё при жизни Фёдора был не просто крупнейшей фигурой его царствования, но стал уже тогда фактическим правителем России. Внешние и внутренние достижения царствования Фёдора Иоанновича – а они несомненны, это, во многом, заслуга Годунова. Так, именно он добивался и добился от константинопольского патриарха, третируемого турками, согласия на учреждение русского патриаршества. Это сразу подняло авторитет «губернатора» – как его именовали иностранцы – Годунова у духовенства.

При правителе Годунове начали расстраивать Воронеж, Валуйки, Белгород, был восстановлен Курск, и укреплению южных границ Руси Годунов постоянно уделял много внимания как в царствование Фёдора, так и в собственное.

В 1591 году в Угличе в результате то ли несчастного случая, то ли – злого умысла, скончался сын Ивана Грозного царевич Дмитрий. В гибели царевича молва сразу обвинила Годунова, поскольку смерть Дмитрия Ивановича была выгодна ему и в реальном масштабе времени, и, тем более, в перспективе.

При живом царе Фёдоре Годунов являлся фактическим регентом, однако наличие Дмитрия всегда было чревато использованием царевича (как знамени, конечно, а точнее – как куклы) боярской оппозицией.

В случае же смерти Фёдора при живом Дмитрии шансы Годунова стать полноправным царём понижались почти до ноля, а он на престол в перспективе претендовал. К тому же, женой (в перспективе – вдовой) Фёдора Иоанновича была царица Ирина, родная сестра Бориса, а это шансы Бориса – при отсутствии законного наследника трона – повышало.

Надо сказать, что смерть царевича Дмитрия – случайная или злоумышленная, оказывалась для государства благом, поскольку особых задатков Дмитрий не имел и в случае воцарения стал бы игрушкой в руках своекорыстных анти-годуновски настроенных бояр. Так что вариант Бориса Годунова для устойчивого будущего России был однозначно лучшим.

После смерти бездетного царя Фёдора энергичный Годунов обеспечил себе избрание на царский престол на Земском соборе. Обеспечил, как пишет Ломоносов, «дарами, ласкательством, обещаниями и угрозами». Момент был острый, поскольку покойный Фёдор Иоаннович завещал трон своему двоюродному брату Фёдору Никитичу Романову, однако Годунова поддержало дворянское большинство Земского собора. Происходивший из рода костромских нетитулованных бояр Сабуровых-Годуновых, царь Борис был естественным лидером не боярства, а дворянства – как и посадских людей, и приказных дьяков, выходцев из торговых людей.

Земский собор 1598 года был созван не после выборов его депутатов всем населением, а состоял из ранее выбранного руководства сословий или лиц назначенных… Все они, так или иначе, были близки к «правителю» Годунову или зависели от него. Для них Годунов был кандидатурой безальтернативной, но он и объективно был разумным вариантом.

После избрания Годунов объявил, что он всё сделает для своего народа и готов будет «последней рубашкой поделиться»… И действительно – позднее келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицын (? – 1626), автор «Сказания о Смутном времени», писал, что «ради всенародных строений своих Борис всем любезен бысть».

С избранием Бориса Годунова становились вполне обоснованными надежды на то, что на русском троне воссядет сильный и удачливый государь. Борис был умён, образован, силён, честолюбив, относительно молод – в 1598 году ему исполнилось сорок шесть лет. Он всегда лично вёл дипломатические переговоры, имел полководческий опыт. Социальная база его правления была достаточно широкой – как и возвысивший его Иван Грозный, Годунов опирался в борьбе с воспрянувшими духом княжатами и боярами на выдвинувшее его в цари служилое дворянство и верхи городского посада.

Ещё при Фёдоре Годунов провёл так называемое «посадское строение» – возврат в посады «беглых тяглецов» и приписку к посадам владельческих крестьян, занимавшихся торговлей и промыслами. Эта мера возрождала городские общины, однако не была ни повсеместной, ни последовательной, зато была противоречивой.

Впрочем, экономическое, политическое и социальное развитие в разделённом, а тем более – в феодальном обществе, не могло не вести к росту социальных противоречий. Так было в Европе раннего средневековья, так было и в после-монгольской Руси позднего средневековья – запаздывающий сдвиг по времени составлял те самые два-три века, на которые затормозили Русь два-три «монголо-татарских» века.

Противоречия как в городе, так и на селе, усиливались тем, что тогда же произошло закрепощение крестьян. Вначале в 1592 году завершилась перепись населения, начатая Грозным, затем был издан указ об окончательном запрещении крестьянского «выхода».

Сегодня, чтобы узнать об этом, достаточно заглянуть в учебник. Но веками от акта Годунова в истории сохранялась лишь народная поговорка: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!». Да и имя того, кто дал начало этой поговорке, оставалось неизвестным. Лишь в советское время в Центральном государственном архиве древних актов были найдены ссылки на указ царя Фёдора Иоанновича, изданный по инициативе Бориса Годунова, об отмене права крестьянского выхода в Юрьев день.

Иными словами, тот массив исторических данных, а не псевдоисторических сказаний, который мы имеем сегодня, был собран далеко не сразу, и порой пополнялся по крупицам! Подлинных документов XVI века, а, тем более, документов более ранних, в нашем распоряжении немного – что-то сгорало при «текущих» пожарах, что-то было уничтожено во время пребывания в Кремле польских интервентов, о котором ещё будет сказано…

Очень большой массив документов погиб в московском пожаре 1626 года, когда сгорели государственные архивы.

Но мы знаем сегодня ту эпоху, причём она запечатлена не только в писаных бумагах – сгоревших или уцелевших, но и в названиях заложенных в ту эпоху городов, в построенных в те годы храмах, в созданных тогда народных легендах и песнях.

Борис Годунов жил и правил страной в период, когда очередная точка бифуркации была успешно пройдена, хотя положительные тенденции надо было ещё развивать и развивать.

Годунов этим и занялся. К тем городам-крепостям на южных и юго-восточных рубежах, которые существовали при Иване и были заложены Борисом при Фёдоре Иоанновиче, царь Годунов прибавил Ливны, Кромы, Оскол, Царицын… В 1598 году было основано Верхотурье, в 1601 году – знаменитая в будущем торговая Мангазея, в 1604 году – Томск.

Борис уничтожил многие частновладельческие привилегии так называемых «белых слобод» – монастырских и боярских… Продолжая дело Грозного, Годунов последовательно урезáл власть боярства, начиная с князей Шуйских… Конкурент Годунова в части притязаний на престол – Фёдор Никитич Романов – сын Никиты Романовича Юрьева-Захарьина, в 1600 году был насильно пострижен в монахи под именем Филарета.

Как монарх не наследственный, а избранный, причём избранный в весьма жесткой борьбе, а при этом натура энергичная, Годунов не мог не быть деятельным и инициативным управленцем. Он должен был обосновывать своё право быть царём не древностью рода – чего у Бориса не было, а собственными великими деяниями. И при благоприятном – для него и для Руси – развитии ситуации Годунов мог бы стать кем-то вроде системного аналога Петра I, но – на сто лет раньше.

Россия же нуждалась в могучем и толковом реформаторе всё более остро. Начинался новый, XVII век, и в этом, лишь начинающемся, XVII веке Западная Европа – в лице Англии, Испании, Португалии, Голландии и Франции, широко уходила в океаны, расширяя пределы европейской ойкумены до планетного уровня. В 1600 году была основана английская Ост-Индская компания, в 1602 году – голландская Ост-Индская компания… Испанцы ещё в XVI веке захватили Филиппинские острова, а в Нидерландах прошла буржуазная революция, и в 1579 году была заключена Утрехтская уния северных провинций Нидерландов.

В 1599 году в Англии родился Оливер Кромвель – будущий вождь «железнобоких» пуритан, которые привели на плаху короля Карла I…

Всё более мощно пылало в XVII веке пламя и европейского знания… В начале нового века в Италии вовсю работал зрелый Галилео Галилей, в Италии же Томмазо Кампанелла размышлял над социальными проблемами далёкого будущего…

Россия, запертая в своих континентальных пределах и лишённая широкого морского выхода к внешнему миру, рисковала стать безнадёжной провинциалкой. А это к XVII веку было не просто обидно и стыдно – в жёстком, глобализующемся, мире это было попросту опасно.

И даже – смертельно опасно.

Годунов это, вне сомнений, понимал, как понимали и те, кто его поддерживал. Причём умные люди на Руси не страдали комплексом неполноценности – иностранцы смотрели на Русь и русских свысока, но и русские смотрели на иностранцев не без иронии… По рукам ходило шутейное сочинение – «Лечебник, выданный от русских людей, как лечить иноземцов и их земель людей: зело пристойные лекарства от различных вещей». Рецепты там имелись, например, следующие:

«Когда заболит сердце и отяготеет утроба, и тому пристойные статьи: взять мостового белого стуку 16 золотников, мелкого вешнего топу 13 золотников, светлого тележного скрипу 16 золотников, а принимать то все по 3 дни не етчи, в четвертый день принять в полдни, потеть три дни на морозе нагому…», и т. д.

От поноса рекомендовалась смесь: «взять девичья молока 3 капли, густого медвежья рыку 16 золотников, толстого орлового летанья 4 аршина, крупного кошечья ворчанья 6 золотников…», и т. д.

От запора: «филинова смеху 3 комка, сухого крещенского морозу 3 золотника, смешать все вместе в соломяном копченом пиве…», и т. д.

Здоровый смех и умение умно и тонко («девичье молоко»!) пошутить – признак нравственного здоровья нации и её способности на великие дела. При этом русские – как никакой другой, пожалуй, народ – оказывались способным и на самоиронию. Ценнейшее цивилизационное качество!

Приученная в школе Ивана Грозного смотреть на Родину как на единственное место, где можно жить и умирать, причём, при необходимости – умирать в бою, но при этом умеющая и смеяться, Россия могла совершить во главе с Борисом Годуновым много нужного и полезного для себя.

На Востоке и Северо-Востоке манили к себе берега двух океанов, и продвижение к ним уже не осложнялось непреодолимыми препятствиями. На Юго-Востоке возникали новые перспективы – вплоть до Кавказа… Юг ограждался от татарской угрозы поясом новых укреплённых городов. На Западе и Севере предстояла, правда, тяжёлая борьба с Польшей, Литвой и Швецией, но и эта давняя борьба имела все шансы на успех.

Зато на Юго-Западе дела могли пойти проще – украинская и белорусская ветви русского народа, отторгнутые от Руси, то и дело восставали против поляков, в конце ушедшего XVI века на украинских и белорусских землях прогремело восстание Наливайко и Лободы…

Конечно, эти восстания имели антифеодальный характер, и царю Борису – крупнейшему феодалу, а тем более, боярам, было сложно увидеть в угнетённой поляками украинско-белорусской народной массе стратегических союзников. Однако конфликт на Юго-Западе и Северо-Западе имел, кроме социальной, ещё и религиозную окраску – друг другу противостояли неимущее православное «поспольство» и имущая католическая шляхта. И это сближало интересы рядовых киевлян, львовян, подолян, волынян с интересами Москвы.

Причём союз с восстающими исконными русскими землями, нейтрализуя Речь Посполитую, помог бы решить и балтийскую проблему.

Правда, закрепощение крестьян создавало угрозу недовольства крестьянской массы, да оно всё чаще и проявлялось в виде усиления локальных погромов помещичьих владений, убийства помещиков и даже организованных выступлений – вроде волнений в вотчинах оплота «иосифлян» – Иосифо-Волоколамского монастыря в 1594–1595 годах. Однако новые феодалы-дворяне ещё не обросли барственным помещичьим жиром, и если хотели закрепить за собой не только землю, но и тех, кто её обрабатывает, должны были искать путей к компромиссу.

Внешний мир – Европа, да и Азия, уже ощутили как потенциал российского рынка, так и сырьевые возможности России, и это обеспечивало рост внешней торговли. Европейская политика Годунова была активной, особенно он искал возможности через брак дочери Ксении породниться с тем или иным – шведским, датским – королевским домом.

Это была, правда, палка о двух концах – подобный брак приветствовали бы на Руси, отвыкшей от родственных связей с Европой, не все. Но то, что Годунов и близкие к нему круги стремились развивать и разнообразить отношения с Европой – факт. Кое-кто в Европе, в свою очередь, тоже был склонен подключить Россию к своим планам. Так, сильная Россия – страшная Речи Посполитой, была бы желательна для, например, Вены, опасающейся Турции. И в последнем случае интерес был взаимным – при условии умного поведения России.

Но Годунов и был неглуп!

Короче – общая историческая ситуация складывалась для России в начале XVII века вполне богато, предоставляя ей заманчивые возможности. И хотя ситуацию на Руси в немалой мере опять начинали определять владетельные свары, государственное наследие Грозного было крепким и обеспечивало базу для быстрой и эффективной модернизации России.

Годунов был способен на это, однако в итоге стал очередной нереализованной альтернативой русской истории. Вместо блестящего созидательного царствования уже через семь лет после воцарения Годунова Россия получила Смуту, накануне которой царь Борис, испытав трёхлетнюю полосу почти сплошных неудач, внезапно скончался 13 апреля 1605 года.

Царствование Бориса Годунова в русском историческом сознании отметилось как-то мельком… Скажем, такой нормативный источник, как «История Государства Российского» Карамзина отводит около 90 страниц на 14-летнее царствование Фёдора Иоанновича – предшественника Годунова, почти 100 страниц на 4-летнее царствование Василия Шуйского – преемника Годунова, и 70 страниц на 7-летнее царствование самого Годунова.

Тут, конечно, надо учесть, что многие акции Годунова приходятся на время Фёдора, а царствование Шуйского – это время русской Смуты, но, всё же, Годунов мог бы привлечь и большее внимание историков – ведь в его царствовании важно и интересно не столько то, что удалось сделать и чего удалось достичь, сколько то, чего сделать и достичь не удалось.

Особенно же интересен вопрос – почему царствование лично компетентного и энергичного Бориса не укрепило Русское государство и мощь России, а стало преддверием опаснейшей Смуты?..

Объективных (то есть – исторических и материальных) условий для Смуты не было, несмотря на то, что усиление феодального гнёта усиливало социальную напряжённость прежде всего в крестьянской среде.

В советской историографии упоминается «восстание» холопов под руководством некоего Хлóпки (Хлопкá), однако это было хотя, похоже, и опасное, но чисто локальное выступление достаточно небольшого (в несколько сотен человек) отряда из крестьян и деклассированных дворян. Подобные мелкие эксцессы – частично это был просто разбой, регулярно подавлялись воеводами Фёдора Иоанновича, а позднее – воеводами Годунова.

Так почему царствование Бориса Годунова закончилось в 1605 году его личным крахом и открыло семилетнюю череду Смутных лет?

Сразу можно сказать, что против Бориса наличествовало три мощных противодействующих фактора.

Первым оказывался фактор для Руси, увы, традиционный – антигосударственное поведение владетельных верхов. В большинстве своём князья и бояре были заинтересованы исключительно в собственном процветании и могуществе, зато всегда были готовы пренебречь общими интересами в пользу интересов частных, личных.

У Бориса же, как царя не наследственного, да еще и не очень-то родовитого – не Рюриковича, не Гедиминовича, врагов среди владетельной знати было особенно много. Показательный пример – амбициозный Богдан Бельский, тоже, к слову, владетель неродовитый.

После смерти Грозного в 1584 году Бельский пытался стать регентом при малолетнем царевиче Дмитрии, сыне Грозного от Марии Нагой, и был сослан. После смерти Фёдора Иоанновича в 1598 году Бельский прибыл с сильным отрядом приверженцев в Москву и заявил претензии уже на царский престол. А когда из этого ничего не вышло, интриговал против избрания Бориса Годунова в пользу Симеона Бекбулатовича, явно рассчитывая на роль всесильного регента…

Как государственная фигура Бельский был слаб, зато он был силён как своекорыстный интриган и политикан. Избранный царём Годунов пожаловал Бельского в окольничие и отправил от столицы подальше – на Северский Донец, строить новую рубежную крепость, город Царёв Борисов.

Незадолго до этого бывший елецкий голова Фёдор Чулков и дворянин Истома Михнев выбрали место закладки города неподалёку от впадения Оскола в Северский Донец, сняли план и представили в Москву.

30 июня 1599 года был выдан царский указ об основании «города Борисова на Донце», а к осени город был уже готов к заселению. Впрочем, Бельский старался здесь для себя, поскольку он заявил: «Пусть Борис Фёдорович царствует в Москве, а я теперь царь в Царёве Борисове»…

В подчинении у Бельского находилось около трёх тысяч детей боярских, стрельцов и казаков, и он вновь возымел амбициозные планы. В итоге, однако, был арестован, публично наказан и, как и в 1584 году, выслан в Нижний Новгород.

Проблема при этом Бельским не ограничивалась – Бельский с его очевидными претензиями оказывался лишь надводной частью владетельного «айсберга», угрожавшего Годунову.

«Боярский» фактор сыграл негативную роль и в том отношении, что постепенно провоцировал подозрительность царя Бориса. В основе своей она была вполне обоснованной – сильных и коварных врагов у Годунова хватало… Устраивались против него и заговоры – их по той ситуации просто не могло не быть. Как всегда в таких случаях, развивались доносительство и оговоры. Репрессии Годунова относительно бояр с одной стороны оказывались неизбежностью, но с другой стороны подрывали стабильность и создавали базу для новых заговоров и репрессий.

Вторым мощным негативным для России и царя фактором становилась широкая подрывная и провокационная политика Речи Посполитой по отношению к Годунову, как продолжателю государственного дела Ивана Грозного. И как глава России, и как личность Годунов оказывался для польско-литовских «верхов» однозначным врагом.

То, что польские магнаты о подлинной чести и благородстве не имели представления изначально (так уж сложилось исторически), было бы полбеды – в отличие от личных отношений, в межгосударственных отношениях безоговорочное рыцарство представляется не самой верной линией поведения. Бедой было то, что польские магнаты имели в среде древней московской знати немало тех, кто был родствен шляхетным «республиканцам» по духу и интересам, а при этом был готов и действовать в русском обществе, играя роль агентов влияния Речи Посполитой…

Плюс – происки Ватикана, для которого сильная Русь была недопустима постольку, поскольку этим ослаблялась Польша, в которой влияние папства было тогда, пожалуй, более сильным, чем где-либо в другом месте.

Роль и значение внутренних агентов влияния хорошо понимал – в отличие от российских либералов XXI века – Иван Грозный. Понимал ситуацию и Борис Годунов. Однако «кроты» на то и «кроты», чтобы действовать тайно, во мраке…

С противодействием боярства, с владетельной оппозицией, с изменой или угрозой измены можно было, впрочем, бороться уже опробованными методами – репрессиями и подрывом земельных владений, а также усилением дворянства и городского посада.

С внешними врагами справляться тоже можно было, как и с выступлениями на селе – если бы они не превышали по числу и размаху «обычной», так сказать, нормы. Однако новая, лишь возникающая династия Годуновых столкнулась ещё и с третьей негативной проблемой, которая не могла не дать начало мощным народным волнениям – три года подряд Россия страдала от страшного неурожая, ставшего причиной сильного голода…

Третий негативный фактор – случайный, природный, и добил окончательно как Годунова, так и стабильность на Руси. Но роковым оказалось совместное, синергетическое действие внешнего, внутреннего и стихийного негативных факторов.

Например, сами по себе «самостийные» поползновения и амбиции элиты, как и элитарные измены, как и подрывная работа внутрироссийских «кротов» и т. п. не смогли бы развалить ни Русское государство времён Бориса Годунова, ни Советское государство времён Бориса Ельцина… Для того, чтобы «кроты» вылезли из подполья и заняли в Москве командные высоты, и в XX веке, и в XVII веке нужны были вполне определённые условия. Но в СССР они складывались – не без работы «агентов влияния» – десятилетиями, а средневековым «кротам» и внешним врагам России повезло: подходящие условия им создала череда стихийных бедствий – страшных засух.

Через два с половиной века – в 1868 году, Алексей Константинович Толстой – один из «родителей» бессмертного Козьмы Пруткова, одарил русскую словесность почти шутливой «Историей государства Российского от Гостомысла до Тимашева»… Новгородский посадник Гостомысл пригласил на Русь Рюрика, а генерал от кавалерии Тимашев, с 1868 года – министр внутренних дел, был до этого начальником III Отделения, то есть, жандармом. Соответственно, «История…» Толстого относилась к категории «вольной», не подцензурной поэзии, и трактовала русскую историю до «времён Тимашева» остро, заканчивая описание каждого периода рефреном: «А всё ж порядка нет», и делая исключение лишь для эпох Грозного и Петра…

О царствовании же Годунова ироничный Толстой – историю знавший и понимавший блестяще, написал следующее:

Борис же, царский шурин,

Не в шутку был умён,

Брюнет, лицом недурен,

И сел на царский трон.

При нём пошло всё гладко,

Не стало прежних зол,

Чуть-чуть было порядка

В земле он не завёл…

В каждой шутке есть доля шутки, но отнюдь не шутка то, что Толстой счёл возможным написать о Годунове: «Чуть-чуть было порядка в земле он не завёл»… Годунову ведь и впрямь не хватило для успеха всего «чуть-чуть» – двух-трёх урожайных годов.

Когда начался голод, действия царя были вполне компетентными. Уже в 1601 году, а затем в 1602 году, он частично разрешил крестьянский переход… Он использовал для помощи голодающим государственные запасы, выделял суммы из огромных личных средств, раздавал хлеб… Но взрыва массового недовольства предотвратить не смог… Кроме того ситуацию не оздоровляло то обстоятельство, что бесплатные раздачи хлеба привлекали в столицу массы тунеядцев, желающих покормиться на даровщинку.

Весьма вероятно, что сам по себе голод и не был таким уж тотальным и критическим. Летописи отмечают, что за два года только в Москве умерло 120 000 человек, но, во-первых, летописцы всегда склонные преувеличивать цифры, а, во-вторых, массовый мор от голода и, особенно, от эпидемий, был тогда достаточно частой и привычной вещью.

Однако на фоне голода и растущего из-за него недовольства активизировалась и эффективно действовала внешняя и внутренняя польская агентура… В 1601 году вдруг вспыхнули давно, вроде бы, утихшие страсти вокруг якобы «убиенного» Борисом угличского царевича Дмитрия… Стали всё громче поговаривать, что Бог насылает на Русь кару за то, что она терпит на престоле царя-детоубийцу.

Одновременно в Польше стала возрастать фигура первого Лжедмитрия – первого «самозванца» и ставленника наиболее агрессивной и наиболее анти-русской части польской элиты. Не обошлось и без следа папской туфли…

Польским королём был тогда Сигизмунд III Ваза (1566–1632) из шведского королевского дома Ваза. Сын Юхана III Вазы и Екатерины Ягеллонки, он родился в шведском Грипсхольме и после смерти Стефана Батория был избран на польский трон. Личность малоталантливая, но спесивая, Сигизмунд III находился под полным влиянием папского престола и иезуитов.

Ватикан и по отношению к Европе-то был силой реакционной и провокаторской, ибо стремился удержать всеевропейскую власть, ускользающую от пап… А уж по отношению к Руси Ватикан был силой и вовсе зловещей. Возникающее на краю Европы – в «Московии», новое мощное, перспективное и абсолютно не зависимое от Ватикана ни политически, ни конфессионально, Русское государство оказывалось естественным врагом папства.

Этот момент в русской историографии почему-то не подчёркивается – больше упирают на Сигизмунда III и магнатов Вишневецких с Мнишками и Сапегами. Но при всех своих аппетитах на русские земли и богатства, польские короли и магнаты были простыми орудиями в руках пап римских, за столетия изощрившихся в манипулировании владетельными куклами…

Папы очень внимательно отслеживали ситуацию на Руси, и известный в истории Поссевино был явно не одинок в выполнении как задачи сбора информации, так и задачи насаждения агентуры и подкупа наиболее неустойчивой части русских «верхов». И очень может быть, что именно в Ватикане родилась «плодотворная дебютная» идея внедрить в общественное сознание России имя царевича Дмитрия – якобы чудесным образом спасшегося сына Ивана Грозного и Марии Нагой.

Так или иначе, в августе 1604 года первый Лжедмитрий (считается, что им был беглый монах, расстрига Гришка Отрепьев) во главе польско-литовского отряда численностью более 2000 конников выступил из Львова в поход на Москву. Были среди них и русские ренегаты.

Силы самозванца быстро увеличивались – недовольство Годуновым умело разжигалось, при этом народная масса смотрела ведь на идущего на Москву человека не как на самозванца Лжедмитрия, а как на законного наследника Грозного царевича Дмитрия Иоанновича… Новгород-Северский сдался войску «царевича» без сопротивления и народ кричал: «Да здравствует государь наш, Дмитрий!».

Между прочим, тот факт, что претендующий на русский трон якобы сын царя Ивана был признан русской народной массой как «законный» царь, косвенно свидетельствует о любви народа к Ивану Грозному, о высоком авторитете его памяти.

Ну, в самом-то деле – получил ли бы популярность сын ненавидимого всеми тирана, о котором у простого люда остались самые мрачные воспоминания?

Значит, народ помнил царя Ивана как государя грозного, но справедливого, как защитника народа перед своевольством бояр. Надо ведь понимать, что в эпоху Ивана Грозного голова опального боярина на колу смотрелась в глазах крестьянина или посадского человека иначе, чем в глазах современных российских либералов типа «академика»-«историка» Пивоварова.

Имело, конечно, своё значение и то, что немалая часть русского боярства признала, и поддержала Лжедмитрия… Но эти «признавали» «Дмитрия» в, безусловно, своекорыстных и деляческих целях. Москва и Русь волновались, но точнее будет сказать – их волновали и мутили.

Однако мутили, используя имя Ивана. Как отмечалось уже в ХХ веке в одном из «верноподданных» изданий», самозванцу «удалось приобрести себе Московский престол… только благодаря обаянию принятого на себя имени!» Но имя малолетнего царевича Дмитрия особым «обаянием» пользоваться в народе не могло. Получается, что именно имя Грозного царя обладало для тогдашней русской массы и привлекательностью, и обаянием…

Борис предпринял всё возможное – была укреплена армия, собирались крупные силы для весеннего похода против новой, почти мгновенно возникшей польско-«лжедмитриевской» угрозы.

И тут вдруг «неожиданно» – 13 (!?) апреля 1605 года, после торжественного обеда, данного иностранным послам, – царь почувствовал себя дурно и через несколько часов скончался – якобы от горлового кровотечения. Перед смертью он успел благословить на царство сына Фёдора и принять иноческий чин.

Похоронен был усопший царь в монашеской одежде как инок Благолеп, и «доброжелатели» сразу пустили слух, что царь якобы отравился, не выдержав груза «грехов».

Конечно же, это был классический случай, описываемый русской поговоркой «На воре шапка горит». С учётом ситуации можно не сомневаться, что Борис был просто отравлен. «Записные» историки пишут об этом предположительно, но гадать можно лишь о том – кто отравил царя? Его могли в преддверии кризиса устранить как чисто внутренние оппоненты, так и польские «агенты влияния» или кто-то из иностранцев.

Казалось, судьба России опять повисла на волоске. Однако в том не было вины ни народа России, ни Бориса Годунова – им обоим просто не повезло. Бориса, кроме прочего, подвело неблагоприятное стечение обстоятельств, а народ был обманут и предан собственной элитой.

Отцу должен был наследовать сын – Фёдор Борисович Годунов… И дальнейшее развитие событий приведу по «Краткому Российскому летописцу» Ломоносова:

«Фёдор Борисович Годунов по смерти отца своего наречён на царство от всех чинов московского народа, который ему и учинил присягу. Однако в войске большая часть бояр взволновались и предались Расстриге почти со всеми полками..» В качестве конкретной иллюстрации сообщу, что Басманов, поставленный юным новым царём во главе войска, двинутого навстречу «Дмитрию», взвесил все шансы, посоветовался с другим воеводой – князем Голицыным, да и перешёл на сторону «царевича».

В качестве второй конкретной иллюстрации сообщу дополнительно, что известный нам Роман Яковлевич Бельский тоже активно поддержал Лжедмитрия I и получил от него боярский чин.

В результате боярских измен и «перелётов» войско лже-царевича в июне 1605 года триумфально вошло в русскую столицу…

«Летописец» Ломоносова сообщает: «Расстрига приказал в Москве искоренить Годуновых, и посланные царя Фёдора умертвили с матерью, а сестру отдали Расстриге, которую он, обругав, постриг, и, в Москву пришел, женился на польке…» «Полька» – это дочь магната Марина Мнишек, ставшая много позднее одним из персонажей пушкинской трагедии «Борис Годунов»…

К слову, недолгое правление Годунова пришлось на вдвойне шекспировские времена… С одной стороны, это правление отмечено страстями воистину шекспировского накала и размаха… С другой же стороны, Годунов был современником Шекспира, пережившего Бориса всего на 11 лет.

Итак, царя Бориса отравили, царя Фёдора Борисовича и его мать Марью убили, а его сестру Ксению насильно постригли в монахини. Вдову Грозного Марию Нагую вынудили признать расстригу своим сыном, и 20 июля 1605 года лже-Дмитрий торжественно венчался на царство в Успенском соборе Московского Кремля.

Всё своеобразие того исторического момента выразила одна деталь, ёмкая и сочная одновременно. В 1605 году Андрей Чохов и литейный мастер Проня Фёдоров отлили самую большую мортиру, изготовленную в России – калибром 534 миллиметра с длиной ствола 131 сантиметр и весом 1913 килограммов. По бокам мортиры вилась затейливая литая надпись: «Божиею милостью повелением государя царя великого князя Дмитрия Ивановича всея Великия России самодержца, в первое лето государства его зделана бысть сия пушка в царствующем граде Москве в лета 7114 сентября в 26 день мастер Ондрей Чохов».

Позднее эта двухтонная мортира получила у историков артиллерии название «Мортира Самозванца», но Чохов-то и Проня Фёдоров отливали её не для польского ставленника, а для – как они были уверены – законного царя-государя Дмитрия, сына Иванова…

Отрезвление народа пришло, однако, быстро, и поскольку на событиях Смутного времени я много останавливаться не намерен, ещё раз воспользуюсь телеграфным стилем ломоносовского «Летописца»:

«Расстрига… ввел с собою поляков и попов католицких, дав им великую волю. Но старанием князя Василья Ивановича Шуйского убит позорною смертию, мёртвый сожжён и пепел его развеян».

Действительно, 17 мая 1606 года в Москве вспыхнуло восстание, в ходе которого первый Лжедмитрий был растерзан, а новым царём 19 мая 1606 года был избран князь, боярин и воевода Василий Шуйский – личность мелкая, двоедушная и в русской истории абсолютно проходная…

Французы утверждают, что каждый народ достоит того правительства, которое имеет. Но это – во Франции. На Руси чаще бывало так, что правители оказывались недостойны народа, которым правили. И события с лета 1606 года по осень 1612 года лишний раз это доказали.

Выше было сказано, что народу России, как и Борису Годунову, в начале XVII века просто не повезло. Можно и уточнить – обоим не повезло не только с погодными условиями, но также с элитой.

Если бы княжеско-боярская верхушка проявила бы хотя бы десятую часть той заботы о государстве и будущем Руси, которая была свойственна Грозному и Годунову, то на царский престол был бы избран сильный царь, базой избрания которого стало бы его обещание и готовность быть продолжателем централизаторской самодержавной политики.

И если уж так желалось видеть на троне древнюю фамилию Шуйских, то имелся юный, энергичный и талантливый племянник Василия Шуйского – боярин Михаил Васильевич Скопин-Шуйский (1587–1610), о котором ещё будет сказано. Боярство же обеспечило избрание ничтожества, которое клятвенно заверило и дало «крестоцеловальную запись», что будет править, следуя воле Боярской думы.

Шуйский, провозглашённый Василием IV, потому и был избран, что являлся полной противоположностью Грозному и Годунову во всём – начиная от личных качеств и заканчивая государственной политикой, которую вернее будет назвать антигосударственной.

С воцарением Шуйского бояре как с цепи сорвались – от царя они требовали и получали щедрые денежные и земельные дарения, казна пустела, началось ужесточение положения крестьян, и уже осенью 1606 года в России вспыхнула первая в её истории Крестьянская война под руководством Ивана Болотникова.

Это было уже не локальное выступление Хлопка, а полновесное русское издание «Жакерии» и Крестьянской войны в Германии… Но если французские крестьяне восстали в 1358 году, английские под рукой Уота Тайлера в 1381 году, а германские под рукой Томаса Мюнцера – в 1524 году, и после поражения европейская крестьянская масса затихла, то массовое выступление русского крестьянства в начале XVII века получило своё продолжение в войнах с элитой Степана Разина и Емельяна Пугачёва. В Европе крестьяне волновались, конечно, и после грандиозных поражений, но более, так сказать, «цивилизованно».

Да и борьба там шла уже не столько за личную свободу, сколько за экономические права.

В России получалось иначе. На благоприобретённый «монгольский» индивидуализм («моя хата с краю, ничего не знаю») накладывались древние, тысячелетние вечевые воспоминания («на миру и смерть красна», «гуртом и батьку бить легче»)…

С одной стороны, русские крестьяне оказались более легки на подъём, но с другой стороны и русская элита оказалась тупее и недальновиднее европейской, из века в век не идя на уступки крестьянству. Годунов с началом засух крепостной режим смягчил – он заботился о судьбе государства. Шуйский же, как истый феодал-собственник, выразитель анти-государственных интересов собственников, крепостной режим ужесточил. В марте 1607 года «Уложением» царя Василия IV срок сыска беглых крестьян был увеличен с 5 до 15 лет – пожар тушили бензином.

Борьба Шуйского с восставшим народом растянулась на год… К тому же использовать фактор Болотникова было соблазнительно для определённой части боярства, в том числе – для группировавшегося вокруг Лжедмитрия.

Вначале Болотников осадил Москву, однако осенью 1607 года войска Василия Шуйского осадили Тулу, занятую повстанцами. Вначале Болотников был намерен стоять до последнего, но Шуйский целовал крест, что всем участникам обороны Тулы будет сохранена жизнь, и Тула сдалась. 10 октября 1607 года Болотников положил свою саблю к ногам царя, тут же был закован в кандалы, а затем выслан в Каргополь и там умерщвлён.

Но ещё до подавления восстания Болотникова – в июле 1607 года, в пограничном Стародубе появился новый самозванец, ставший известным в истории как Лжедмитрий II или «Тушинский вор»… Как и первый Лжедмитрий, второй был пешкой в руках поляков и Ватикана.

В отличие от первой, эта «пешка» в коронованные «ферзи» пройти уже не смогла, но Русская Смута вошла в свою наиболее подлую и глупую фазу – подлую и глупую, если иметь в виду поведение основной части московской элиты… 1 мая 1608 года войско Лжедмитрия II одержало победу над царскими воеводами Дм. Шуйским и Вас. Голицыным и затем осадило Москву.

Войти в Москву не удалось, так что новый самозванец расположился лагерем в селе Тушино, по которому и получил историческое прозвище. Часть боярства тут же перебежала к «Дмитрию», возникло понятие «тушинских перелётов» – так называли тех, кто «летал» то от Шуйского в Тушино, то из Тушина к Шуйскому.

Периферийная Россия была менее затронута «перелётным» процессом, и началось собирание сил сопротивления в Каргополе, Вологде, Ярославле, Костроме. В это время и выдвинулся Михаил Скопин-Шуйский. В марте 1608 года он по поручению дяди-царя вёл в Новгороде переговоры с Швеций о помощи против поляков. После уступки русскими города Корела (Кексгольма) с уездом шведы в апреле 1609 года послали на Русь 5-тысячный экспедиционный корпус во главе с Делагарди.

Скопин-Шуйский тоже набрал 3-тысячный отряд и вместе со шведами начал боевые действия. В июле 1609 года была освобождена Тверь, а затем Скопин-Шуйский прошёл на Ярославль и укрепился у Калязина, ожидая подкреплений с Севера, из Заволжья и Нижнего Новгорода, и постепенно овладевая Замосковным краем.

В начале 1610 года войско Скопина-Шуйского выступило к Москве. По пути была снята длившаяся 16 месяцев осада поляками Троице-Сергиева монастыря – так называемое Троицкое сидение. Гарнизон из более чем 2000 стрельцов, дворян, монастырских крестьян и служек под руководством князя Долгорукова и Голохвастова героически оборонял лавру с 23 сентября 1608 года по 12 января 1610 года от 15-тысячного корпуса Яна Сапеги и полковника Лисовского (некоторые источники пишут о даже 30-тысячном войске). Потеряв до двух третей гарнизона, осаждённые отразили все многочисленные штурмы.

Об обороне Ясногорского монастыря в Ченстохове во время шведского «Потопа» во второй половине XVII века знает в Польше – благодаря роману Генрика Сенкевича – каждый школьник. В России о Троицкой обороне знает сейчас, пожалуй, не каждый учитель истории.

Вернёмся, впрочем, в XVII век…

12 марта 1610 года скопинские войска и шведы вошли в Москву. В Тушинском лагере началась паника, а Скопин-Шуйский готовился выйти на помощь Смоленску, тоже осаждённому поляками.

Победы и патриотическая позиция сделали царского племянника популярным, и на фоне бездарного царя возникла естественная идея о замене его на троне Михаилом – особенно здесь старался думный дворянин Прокопий Ляпунов, хотя и московская масса смотрела на Михаила как на будущего царя.

По натуре Ляпунов был несомненным авантюристом и карьеристом: в 1605 году он подвизался у Лжедмитрия I, отметился у Болотникова, затем перебежал к Василию Шуйскому. После свержения Шуйского Ляпунов поддерживал кандидатуру польского королевича Владислава на русском троне, но, узнав о занятии Москвы польским гарнизоном, начал организацию первого ополчения 1611 года, входил в Земское правительство, жестоко пресекал грабежи, и был зарублен на казачьем круге. Весной же 1610 года Ляпунов ставил на вполне выигрышную и, что важнее, вполне необходимую по ситуации фигуру Михаила. Так что в данном случае Прокопий Ляпунов работал не только на себя, но и на русское дело.

Михаил I Васильевич Скопин-Шуйский на русском троне не только смог бы быстро стабилизировать положение и объединить расколотое общество, но и, скорее всего, продолжил бы дело развития и возвышения Русского государства.

Однако 25 апреля 1610 года Михаил «неожиданно» скончался – всего-то 23 лет от роду! Убрать его могла агентура поляков, могли приверженцы «Тушинского вора» или собственный царственный дядя, а ещё вернее – завистливые родственники. Василий IV был бездетен, зато его брат – бездарный Димитрий, сам претендовал на трон и завидовал племяннику. На крестинном пиру у князя Воротынского кума Михаила – жена Димитрия Шуйского, поднесла юному герою кубок с вином. Через несколько минут Михаилу стало плохо, его отвезли домой, где он, проболев несколько дней, скончался. Горе народа было велико и по общим просьбам Михаила похоронили рядом с царями в Архангельском соборе Кремля.

Потенциальный новый – и потенциально великий! – царь Михаил умер, увы, не своей смертью, и о нём, как о не реализовавшейся альтернативе русской истории, можно лишь сожалеть.

Впрочем, недолго оставалось быть на троне и Василию Шуйскому. 17 июля 1610 года он был низложен «тушинской» группировкой при участии Захария Ляпунова – брата Прокопия Ляпунова. Василия IV насильно постригли и в августе 1611 года доставили в Варшаву, где он вскоре умер.

Лжедмитрий II бежал в Калугу, где был убит в конце 1610 года.

После свержения царя Василия Шуйского, на Руси установилось правительство «седьмочисленных бояр» – так называемая «Семибоярщина». В её состав входили члены Боярской думы: князья Ф.И. Мстиславский, И.М. Воротынский, А.В. Трубецкой, А.В. Голицын, Б.М. Лыков, а также И.Н. Романов и Ф.И. Шереметев. Не знаю, когда и по какому поводу возникла на Руси поговорка «У семи нянек дитя без глазу», но более точного и краткого определения «Семибоярщины» быть не может.

Князь, боярин, конюший и воевода Фёдор Мстиславский, возглавивший этот боярский «ансамбль», дружный и толковый не более, чем квартет из басни Крылова, проявил себя в Смуту слугой всех господ. Гедиминович, он после смерти Фёдора Иоанновича был среди претендентов на трон, но, уступив Годунову, возглавлял правительственные войска. Затем служил Лжедмитрию и т. д., а в 1622 году – уже при первом Романове – скончался по-прежнему важнейшим сановником и крупнейшим землевладельцем.

17 августа 1610 года «седьмочисленные бояре» заключили с Сигизмундом III договор об избрании на российский престол польского королевича Владислава, а 21 сентября 1610 года эти бояре тайно впустили в Москву польское войско. Номинально «правительство» Мстиславского функционировало до освобождения Москвы отрядами Второго ополчения в октябре 1612 года, но фактически с осени 1610 года в центральных районах Русского государства установился режим польской интервенции. Шведы довольствовались оккупацией Новгорода, предполагая присоединить его в качестве шведской провинции.

Наряду с Троицким сидением центральным обнадёживающим событием Смуты стала 20-месячная оборона Смоленска, осаждённого войсками Сигизмунда III. Героический Смоленск пал лишь в июне 1611 года, когда рухнуло Первое ополчение – Рязанское.

Первое ополчение возникло в начале 1611 года по инициативе рязанцев, во главе которых стоял известный нам воевода Прокопий Ляпунов. Состав и рядовых ополченцев, а ещё более – их руководства, был разношерстным. В марте 1611 года ополчение осадило занятую поляками Москву, 30 июня было образовано временное правительство – «Совет всей земли», но после неудач осады ополчение распалось.

Этот итог был вполне ожидаем – Рязанским ополчением руководили князь Дмитрий Трубецкой, Прокопий Ляпунов и донской казацкий атаман Иван Заруцкий. Все три были из числа «сум перемётных», и достаточно сказать о Заруцком. Он был у Болотникова, затем – «тушинцем», получил от Лжедмитрия II боярское звание. После распада Первого ополчения пытался выдвинуть на царский престол то одного, то другого самозванца, бежал на Дон, потом – в Астрахань. В 1614 году был выдан правительству первого Романова и посажен в Москве на кол.

Первое ополчение стало для кого авантюрой, но для кого и пробой сил. Одним из отрядов руководил князь Дмитрий Пожарский – будущий военный глава и герой Второго – действительно народного ополчения… Оно стало образовываться после знаменитого собрания горожан в Нижнем Новгороде осенью 1611 года, где посадский человек Кузьма Минин призвал соотечественников к борьбе за освобождение страны от оккупантов. Нижегородцы решили отдать на это «пятую деньгу», то есть – пятую часть имущества. Кое-кто отдавал всё и становился в ряды войска. Минин же был избран земским старостой.

Нижний Новгород стал центром нового ополчения не случайно – он «не приставал к Вору», с нижегородцами сносился из заточения в Чудовом монастыре патриарх Гермоген – до того, как был уморен поляками голодом. В Нижнем появились уцелевшие «служилые люди» из Смоленска, Вязьмы, Дорогобужа, подходили ратники из поволжских городов, из Коломны, Рязани, Вологды…

Весной 1612 года Второе ополчение встало лагерем в Ярославле, куда в течение четырёх месяцев стекались всё новые силы под знамёна нового «Совета всей земли». В июле 1612 года войско Пожарского ушло к Москве, в августе разгромило польского гетмана Ходкевича, шедшего на помощь полякам, засевшим в Кремле, а в октябре 1612 года освободило Москву.

Относительно медленные темпы событий объясняются всё той же застарелой заразой – разногласиями в руководящей среде… К тому времени мало кто из русских бояр, князей и церковных иерархов не замарал себя теми или иными изменами, и единодушия и согласия достичь было теперь непросто. Несмотря на все смутные годы, далеко не все мыслили в русле государственных проблем – вопрос о будущем царе заранее волновал князей и бояр больше, чем задача скорейшего изгнания интервентов.

Пример Пожарского был в этом отношении не типичным, но князь и не относился к избранной родовой знати, хотя и принадлежал к потомкам удельных князей Стародубских. В 1608 году он разбил под Коломной поляков, окружающих Москву с целью блокады… В 1609 году руководил обороной Зарайска… В московских боях марта 1611 года у Пушечного двора на Лубянке Дмитрий Михайлович был тяжело ранен и вывезен в Троице-Сергиеву лавру. Общественное поведение князя Пожарского оказалось безупречным, потому он и был избран военным руководителем Народного ополчения.

Имена владимирца Дмитрия Пожарского, нижегородца Кузьмы Минина и костромича Ивана Сусанина, ценой своей жизни заведшего в зимнюю чащобу на гибель отряд поляков, стали личностным противоположением Смуте. Этот ряд имён сформировали не пропагандисты, а сама жизнь, которая тогда была равнозначна истории. И этот ряд оказался глубоко символичным: когда в решении одной задачи соединились представитель элиты, посадский человек и простой крестьянин-патриот, результат оказался успешным и выдающимся.

Теперь России предстояло определить свой будущий политический облик. Ясно было, что пост-смутная Россия будет самодержавной, однако кто примет на себя шапку Мономаха после всех испытаний, было пока неясно.

Неясно было и то, как будет дальше развиваться Россия и будет ли она развиваться так, как этого требуют вызовы времени – ведь Смута, хотя и длилась чуть более десятка лет, породила целый комплекс негативных и непросто решаемых проблем.

При всём при том, говорить о новой точке бифуркации русской истории было бы неверно. Такая точка пришлась на эпоху Ивана Грозного и была пройдена при его личном выдающемся участии благополучно, направив ход русской истории по восходящей. Временный спад во время Смуты был именно временным, он не мог не быть преодолён русским народом, и он был преодолён.

Смутное время от смерти Бориса Годунова до воцарения на русском троне первого Романова – Михаила, не могло не закончиться так, как оно закончилось, то есть – изживанием Смуты и восстановлением принципа централизации и служения России.

Однако произошло это не сразу.

При штурме Кремля осенью 1612 года Москва в очередной раз сгорела. Немецкий наёмник Конрад Буссов, служивший у обоих Лжедмитриев, в своей «Московской хронике» писал: «Великая столица Руси за два дня покрылась сплошь пеплом и грязью. Уцелели только каменные храмы и царский двор. Остальные постройки были из дерева и сгорели дотла, включая внешнее кольцо крепостных стен…». И русской столице приходилось вновь начинать на пожарище – на пожарище в прямом смысле слова.

Тем не менее, 27 октября 1612 года в Москве начал работать вновь созванный «из всех сословий» Земский собор, задачи которого были разнообразны, но главной был, конечно, выбор нового царя.

Считается, что избрание Михаила Фёдоровича Романова – сына насильно постриженного Годуновым Фёдора Романова, внука Никиты Романовича Юрьева-Захарьина и двоюродного племянника царя Фёдора Иоанновича, состоялось «единогласно». Однако это сомнительно уже потому, что окончательно кандидатура Михаила определилась лишь 21 февраля 1613 года, а 14 марта 1613 года в костромской Ипатьевский монастырь, где вместе с матерью Марфой жил 16-летний Михаил, явились московские послы – просить Михаила на царство.

Официозы позднее утверждали, что «Марфа с гневом говорила главным послам – Рязанскому архиепископу Феодориту и боярину Фёдору Шереметеву, что русские люди измалодушествовались в годы смуты, часто изменяли своим правителям, и что она не может отпустить сына на царство…». В данном случае официозная версия очень похожа на то, что было на самом деле, ибо основания у Марфы бояться за сына были. К тому же, отец Михаила – будущий патриарх Филарет, находился тогда в польском плену.

Скорее всего, избрание Михаила стало очередным компромиссом – в первые годы царь правил с помощью Земского собора, где сменяющиеся выборные представители обсуждали и одобряли царские указы. Однако контрпродуктивная роль боярства в закончившейся Смуте была с одной стороны, так велика, а с другой стороны, так очевидна, что большой воли боярской спеси тогда, похоже, не давали – ей пришлось надолго поджать хвост.

Положение же Руси оказывалось вновь сложным.

Москва была сожжена и разграблена, как и многие русские города… Земля обезлюдела, сгорели тысячи сёл, были вытоптаны поля, размножились разбойники и голодные…

Пуста была казна.

Внешнее положение сложилось тоже своеобразно… Об учащении татарских набегов можно даже не упоминать – они стали привычными так же, как степные пожары в засушливое время. Когда русские земли занимали поляки, татары были вынуждены несколько сдерживаться, теперь же ослабевшая Русь оказывалась, вроде бы, лёгкой добычей. Но татары давно не поднимались выше обычного грабежа, не претендуя на большее…

Опаснее была сохраняющаяся польская агрессивность, по-прежнему посягающая на саму русскую государственность. Поляки занимали край по Днепру и Десне с двумя десятками городов, а королевич Владислав стоял с польской ратью под Москвой и требовал, чтобы его признали царём. Выйти в поле русские не могли, и так же, как недавно сами поляки, отбивали польские приступы из-за стен каменного Кремля.

Впрочем, поляки смелы лишь со слабыми и разобщёнными, а главным уроком Смуты стало на Руси понимание силы объединения. 1 декабря 1618 года уставшей от войны Польше пришлось заключить с Москвой перемирие на 14 лет, подписанное в селе Деулино близ Троице-Сергиевого монастыря. Россия уступала Речи Посполитой Смоленскую, Черниговскую и Новгород-Северскую земли с 29 городами. При этом королевич Владислав не отказывался от претензий на русский престол и от титула «царь всея Руси».

В Новгороде сидели шведы и уходить оттуда не собирались. Водская пятина исстари принадлежала Великому Новгороду, а теперь шведские послы на начавшихся переговорах посмеивались: «Этих городов вам не видать, как своих ушей»… Тем не менее, 27 февраля 1617 года в деревне Столбове со шведами был заключён мир – при посредничестве Голландии и Англии, заинтересованных в восстановлении нормальной торговли с Россией прежде всего в интересах английского и голландского морских флотов. При заключении мира в Столбове присутствовал официальный представитель английского короля Якова I – Дж. Мерик.

По Столбовскому договору между Россией и Швецией последняя признавала династию Романовых, возвращала России временно захваченные Новгород, Старую Руссу, Порхов, Ладогу, Гдов, но оставляла за собой Иван-город, Ям, Копорье, Орешек, Кексгольм, Ижору, принадлежавшие России по Тявзинскому договору.

В итоге многие земли в зоне Балтики Россия тогда утратила, лишившись и выхода к морю, а шведский король Густав II Адольф по Столбовскому договору стал именоваться государем земли Ижорской. Выступая на заседании риксдага он заявил: «Теперь без нашего позволения русские не смогут выслать ни даже одной лодки в Балтийское море; большие озёра Ладожское и Пейпус (то есть – Псковское. – С.К.), Нарвская Поляна, болота в тридцать вёрст ширины и твёрдые крепости отделяют нас от них. Теперь у русских отнят доступ к Балтийскому морю и, надеюсь, не так-то легко будет им перешагнуть через этот ручеёк…».

Такая позиция Швеции однозначно программировала будущие русско-шведские войны.

По условиям Деулинского перемирия должен был произойти обмен пленными, и в начале 1619 году из польского плена вернулся отец Михаила Фёдоровича – инок Филарет, в миру – Фёдор Никитич Романов. Сам царь был фигурой бледной, так что с момента возвращения в Россию фактически государством правил его отец, избранный патриархом.

Положение России оставалось сложным, однако Филарет до своей кончины в 1633 году настолько укрепил государственное здание, что всем и внутри России, и вне неё стало ясно – внутреннее обрушение Русскому государству более не грозит.

Сегодня – с отдаления веков, мы знаем, что в этом сказалось и положительное последействие эпохи Ивана Грозного, но в реальном масштабе времени современники всё видят иначе, редко усматривая в текущем связи с давно прошедшим. Роль наследия Грозного в новом укреплении Руси тогда если и понимали, то – единицы. А то, что Русь под рукой жёсткого Филарета укрепляется и силы её растут, видели в пост-смутной России все.

Внешний мир вначале не очень воспринимал новую Россию с новой династией всерьёз, и это вызывало ответную реакцию. Автор интересной монографии о посольских обычаях Руси Л.А. Юзефович пишет, что в 10 – 20-х годах XVII века новая династия «ещё недостаточно твёрдо чувствуя себя на престоле, всячески пыталась подчеркнуть свою законность и преемственность» усиленным вниманием к соблюдению дипломатического ритуала и демонстрацией приверженности к «старине»… «В это и только в это время, – подчёркивает Юзефович, – возникают на Западе представления о “мелочном упрямстве” московских дипломатов, часто интерполируемые и на предшествовавшую эпоху»… При этом под предшествующей эпохой понимается, прежде всего, эпоха Ивана Грозного.

Период очередного «собирания сил» длился на Руси примерно 10 лет. Внешние угрозы не исчезли, однако были временно законсервированы. С 1630 года началось формирование регулярных стрелецких полков и полков иноземного строя. С 1635 по 1638 годы были сооружены новые «засечные черты» по южным рубежам. Поволжье давно было прочно русским, и поволжские народы вошли в общерусскую жизнь. На 1636 год пришлось основание Симбирска (ныне Ульяновск).

Вслед за Западной Сибирью наступал черёд русского продвижения в Восточную Сибирь, в 1628 году был основан Красноярск…

А в 1632 году Россия отважилась на войну за возврат захваченной поляками Смоленщины и других земель. Смоленская война завершилась Поляновским миром с Речью Посполитой, подписанным 4 июня 1634 года на реке Поляновке между Вязьмой и Дорогобужем. Вернуть обратно не удалось почти ничего, но по Поляновскому миру Владислав отказался от прав на русский трон.

Относительная слабость постсмутной России проявилась и в истории с Азовом. В июне 1637 года эта турецкая крепость в устье Дона была взята штурмом русскими донскими казаками… Событие было потенциально важнейшее, да и в реальном масштабе времени прекратились татарские набеги.

Донцы укрепились и держались в отбитой у турок крепости пять лет – в народе потом слагали песни об «Азовском сидении». Казаки предложили царю Михаилу Фёдоровичу удержать Азов за Московским государством, но дед Петра не решался, боясь полного разлада с Оттоманской Портой. В январе 1642 года для решения вопроса об Азове был созван Земский собор, куда явились 192 выборных от всех сословий, кроме крепостных крестьян и холопов.

Формально Собору было поставлено два вопроса: воевать ли с Турцией и Крымом за Азов, и если воевать, тот где взять деньги? Но фактически это был вопрос о готовности нации надёжно оградить свои южные рубежи и осваивать потенциально богатые южные земли. Возникала новая, и немалая по своим возможным последствиям, альтернатива.

Ответы сословия подавали в виде «челобитных», и выявилась показательная картина. Так, духовенство, сосредоточившее в своих руках огромные ценности, заявило, что его дело бога молить, а «ратное дело ему не за обычай». Контраст с временами Сергия Радонежского, отправившего с Димитрием Донским на Куликово поле иноков Пересвета и Ослябю, был налицо. Русская церковь из фактора национального единения постепенно становилась национальной обузой и тормозом государственного прогресса.

Боярство и московское дворянство открещивалось от казаков, потому что они-де – люди вольные, беглые, и идти заодно с ними нельзя.

Среднее и мелкое дворянство в своей «челобитной» жаловалось на притеснения воевод, заявляло, что оно разорено «пуще турских и крымских басурманов московскою волокитою» и требовало, чтобы деньги на войну были взяты с бояр, духовенства и приказных, богатеющих на взятках… Служилое дворянство также настаивало на том, чтобы сбор денег был поручен не приказам, а выборным из дворян и горожан. В то же время дворяне требовали полного закрепощения крестьянства.

Крупные купцы-«гости» тоже жаловались на воевод и приказы и требовали введения выборного управления для купечества, будучи также недовольны разрешением торговать на Руси иностранцам.

Иными словами, уже через тридцать лет после окончания Смуты каждое имущее сословие было более озабочено собственными, чем общенациональными проблемами. И это при том, что готовности одной церкви не просто благословить удержание Азова и всего региона, но и выделить на это нужные средства, имеющиеся у церкви в избытке, хватило бы на обеспечение успеха. Имелись деньги и у боярства с купечеством.

Московские посадские люди проявили наиболее зрелое понимание момента и считали, что оборона Азова и её финансирование должны стать делом всех сословий. Однако стало ясно, что противоречия между сословиями слишком велики, что единства, необходимого для начала тяжёлой войны, нет.

Царь послал казакам приказ оставить Азов.

Жаль…

Допетровский русский XVII век, начавшийся 21 февраля 1613 года избранием Земским собором на царство Михаила Фёдоровича Романова, продолжился с 1645 года – после кончины первого Романова, царствованием отца великого Петра – Алексея Михайловича, которое длилось до 1676 года.

В целом этот период оказался для России неким промежуточным, хотя Алексей Михайлович не был бы отцом Петра, если бы не внёс в дальнейший рост возможностей России и своего посильного вклада.

К тому же и ситуация для России складывалась не самым плохим образом. Перед ней, как и сто лет назад, стояли три основные внешние проблемы: 1) воссоединение с Россией украинских и белорусских земель, находившихся под властью Речи Посполитой; 2) обеспечение выхода к Балтийскому морю; 3) эффективная нейтрализация Крымского ханства и продвижение на Юге к естественным границам, то есть – к Азовскому и Чёрному морям и Кавказу.

Каждая из задач была масштабной и непросто решаемой. Здесь важно было и верно расставить приоритеты, и верно оценить возможности, и понять – как использовать противоречия между внешними врагами, если они есть.

А противоречия между ними были, и – серьёзные. Польша и Швеция конфликтовали друг с другом из-за Прибалтики. Польша и Турция с Крымом – из-за Украины…

В борьбе с Польшей естественными союзниками оказывались Швеция, Турция и Крым. Зато, борясь за Прибалтику со Швецией, России был нужен мир с Польшей, и надо было поступаться Украиной, как и в случае союза с Польшей против Турции. Однако к середине XVII века обрисовались такие перспективы, которые позволяли уже в ближайшем будущем, заключая разве что временные союзы (или вообще обходясь без них), решать все три исторические задачи – на Севере, на Северо-Западе, на Юго-Востоке и на Юге.

Во-первых, польская шляхетская «республика» вела себя всё более безрассудно, желая иметь всё, не сотрудничая ни с кем. Магнаты раздирали и так непрочное польско-литовское единство в клочья, всегда готовые поднять против центральной власти «законный» бунт – «рокош»…

Во-вторых, и Швеция вела широкую агрессивную политику как в Польше, так и в Западной Европе, увязая в её проблемах.

На украинских же землях начиналась освободительная война под руководством Богдана Хмельницкого.

Тема угнетения поляками русских славян на оказавшихся под властью поляков юго-западных русских землях в этой книге затрагивается мало, но – не потому, что эта тема в русской истории малозначаща, а именно потому, что заслуживает отдельного исследования. Однако сейчас будет уместным напомнить хотя бы кратко, что чужие порядки стали обездоливать на Украине русских людей почти сразу после того, как в 1569 году, по Люблинской унии, когда Литва и Польша объединились в Речь Посполитую, вместе с Литвой к Польше была присоединена и Украина…

Украина была включена в состав Речи Посполитой «на правах свободной страны со свободным населением…», – как писал автор знаменитой «Iсторii запорозьких козакiв», дореволюционный украинский историк Дмитрий Яворницкий, и сам же продолжал: «Так сказано было на бумаге, но не так вышло на деле. Поступая под власть Речи Посполитой, украинское население нашло здесь вместо “золотой свободы”…”неключимое рабство”…».

Вот только хронология: 1569 год – Люблинская уния… 1591-93 годы – восстание против поляков под предводительством Криштофа Косинского… 1594-96 годы – восстание на Украине и в Белоруссии Северина Наливайко и Григория Лободы…

Потом была на Руси Великая Смута, когда и московские люди полякам служили, и козаки запорожские на Москву с ляхами ходили, но смута в 1613 году закончилась. И опять начались антипольские восстания… 1630 год – восстание Тараса Трясилы, 1635 год – Ивана Сулимы. 1637-38 годы – на Украине пламя восстания Павлюка, Дмитра Гуни и Якова Острянина… А в 1648 году начинается борьба великого Богдана…

С таким перспективным внешнеполитическим раскладом Россия вошла во вторую половину XVII века.

С1645 года на русском троне воцарился будущий отец будущего Петра Великого – Алексей Михайлович (1629–1676).

Его называли «Тишайшим», и – не зря. По всем свидетельствам он был действительно вполне мягким и достаточно справедливым человеком – одним, между прочим, из образованнейших в московском обществе. При этом чисто государственная его ипостась была отнюдь не слабой и безвольной… Да и нельзя было царствовать «лёжа на боку» во времена, которые современники назвали «Бунташными». В 30 – 50-х годах на территории Московского государства произошло около тридцати только городских восстаний. Именно на царствование «тишайшего» отца Петра пришлось восстание Степана Разина и его подавление.

Недовольство в городах и в народе вызывали непосильные налоги – вечная причина недовольства в абсолютистских государствах. Особенно тяжелы были сборы стрелецких и ямских (на содержание почты) денег.

Интересно сравнить решение последнего вопроса – почтового, на Руси и в Священной Римской империи германского народа. Русская почта с системой почтовых станций «ямов» стала одним из немногих положительных заимствований у монголов. И одно время русская почта была на высоте – напомню, что в начале XVI века ей восхищался барон Герберштейн, который всего за 72 часа преодолел 500-километровый путь от Новгорода до Москвы.

В Европе развитие почты связано с именем Таксисов. Первое «почтовое» соглашение с Янеттом Таксисом заключил в Инсбруке около 1488 года император Фридрих III. В 1516 году Франц фон Таксис упрочил ситуацию, договорившись с Максимилианом I об организации почтовой связи между Брюсселем, Вероной, Римои и Неаполем, и с тех пор почта Таксисов, совершенствуясь, превратилась в доходное предприятие. В 1615 году император Матвей передал должность генерального почтмейстера роду Таксисов в наследственное владение.

Умение Европы извлечь доход там, где Русь имела убыток, должно было бы наводить на вполне определённые размышления, но…

Но деловая инициатива на Руси постепенно утрачивалась.

Поскольку по стрелецкому и ямскому сборам накопились недоимки, эти сборы отменили, введя вместо них в 1646 году «соляной» налог – по предложению богатого купца Назария Чистого.

Соль покупают все, и соляные сборы были во всех странах делом обычным – никакой другой налог во Франции, например, не ненавидели так, как «габель» – налог на соль.

Однако на Руси тогда с солью перегнули. Соль подорожала в два раза, да и сборщики подати драли иногда в пять раз больше положенного. Соль перестали покупать, казна лишь проиграла, и у властей хватило ума в декабре 1647 года соляной налог отменить. Тем не менее, вспыхнувший в Москве в июне 1648 года бунт был назван и современниками, и позднее историками, «Соляным».

«Соль» же этого выступления москвичей состояла не в «соляной» подати – уже отменённой, а в несправедливой раскладке вообще государственных податей. И на событиях 1648 года надо остановиться отдельно.

«Либералы» представляют Русское государство времён Ивана Грозного и, соответственно, пост-ивановское государство, как царство якобы тирании, где народ-раб был безгласен. Пушкинскую ремарку в «Борисе Годунове» – «Народ безмолвствует», историки и интеллигенты выводили и выводят на «знаковый» уровень…

И это – в то время, когда на самом деле русский народ в течение XVI и XVII веков всё более изживал «монгольский» синдром и восстанавливал в своей толще «вечевое» начало. Если бы в русском народе росла прослойка безгласных «ванек-манек», а не слой Иванов-да-Марий, то ни о какой могучей России XVIII века и речи бы быть не могло! В своём месте мы познакомимся с мнением умного немца Христофора Генриха Манштейна, которое не мешало бы выбить на лбу всем клеветникам на русский народ.

К середине XVII века в Москве насчитывалось 27 тысяч дворов, но «государево тягло» несли лишь «чёрные» слободы: торговцы, ремесленники и наёмные «работные люди». «Белые» слободы стрельцов и ремесленников, работавших на царский двор, а также боярские и монастырские слободы налогами не облагались. При этом зажиточный слой «чёрных» слобод – «лутчие», старался переложить основную налоговую тяжесть на «середних» и «молодших», среди которых были извозчики, чернорабочие, бурлаки… Такое же положение было и в других городах. Неестественность и несправедливость его питала естественное народное недовольство.

Особенно ненавидели боярина Морозова. Воспитатель царя Алексея, его старший товарищ и родственник, Борис (Илья) Иванович Морозов (ок. 1590–1661), был тогда фактическим главой правительства, ведал казной, стрельцами и иностранными делами. Крупнейший землевладелец (8 тысяч дворов, 55 тысяч душ), он владел землями в 13 уездах и рядом промысловых сёл. Не более любили и родственников Морозова – начальника «наряда», то есть, артиллерии, Траханиотова, управлявшего «чёрными» слободами Леонтия Плещеева, как и дьяка из купцов Назария Чистого…

На апрель 1648 года в Москве был назначен сбор дворянского ополчения – конницы. Столицу заполнили приезжие, цены сразу подскочили. Хватало в Москве и недовольных челобитчиков с мест, столкнувшихся с волокитой в столичных приказах.

1 июня 1648 года, когда царь в окружении знати и стрельцов возвращался с богомолья из Троицкого монастыря, ему была подана челобитная на Плещеева. Стрельцы стали разгонять народ, и по приказу Морозова десятка полтора людей арестовали. На следующий день во время крестного хода из Кремля в Сретенский монастырь была сделана новая попытка подачи челобитной, и начался уже бунт. Стрельцы, недовольные невыплатами жалования, были готовы поддержать народ против бояр, но никак не бояр против народа.

Дворянское ополчение заняло нейтральную позицию – события дворян непосредственно не затрагивали, и были косвенно им даже выгодны.

Толпа ворвалась в Кремль, двух бояр, высланных Алексеем Михайловичем для переговоров, избили. Растерявшегося царя, вышедшего на крыльцо, восставшие тоже слушать не стали и двинулись громить – вначале двор Морозова в Кремле, а затем дворы Траханиотова, Плещеева, Назария Чистого и других купцов и дьяков заодно. К посадским присоединились холопы с боярских дворов. Как водится, начались пожары…

Дьяка Чистого убили и бросили на навозную кучу – «за соль». Плещеев был выдан царём толпе 3 июня и забит камнями. Траханиотов пытался бежать, но был задержан по приказу царя и 5 июня казнён на Красной площади. За Морозова просил сам царь, и тот был сослан в Кирилло-Белозёрский монастырь. Стрельцам выдали жалование, их угощали в Кремле вином и мёдом.

С 5 июня накал страстей пошёл на убыль, и не так уж некомпетентен оказался царь Алексей уже в начале своего правления – когда ему не исполнилось и двадцати лет, если он не стал рубить буйные головы, а начал подготовку государственной реформы.

Московское восстание отозвалось восстаниями также в Сольвычегодске, Устюге Великом, Соликамске, Козлове (ныне Мичуринск), Курске, Воронеже, Осколе, Томске, Сургуте… Везде они были направлены против бояр и приказных.

О каком «раболепии» народа и «тирании» царя, якобы источающего «византийское благолепие» и признающего лишь «бессловесность», может быть здесь речь? Напротив, здесь налицо вполне определённая и достаточно ярко выраженная социальная активность масс, которые оказались способны своими действиями повлиять на власть в нужном для них направлении.

Причём характерно то, что готовность к уступкам проявила тогда центральная власть – царь, а высшее боярство своим своекорыстием провоцировало эксцессы.

1 сентября 1648 года был созван Земский собор для выработки нового свода законов. В его работе участвовал и Морозов, 22 октября вернувшийся в Москву и вновь принявший на себя бразды текущего правления. При выработке статей нового Уложения использовались и материалы «челобитных» «азовского» Собора 1642 года…

Соборным Уложением 1649 года окончательно оформилось крепостное право, была усовершенствована судебная система и впервые вводилось понятие государственного преступления. Принципиально более глубоко и широко была структурирована система управления. Разделение слобод в посадах на «чёрные» и «белые» было уничтожено, и всё население посада обложено податями и повинностями в пользу государства. Уложение 1649 года стало основным сводом государственных законов России на почти 200 лет – лишь в 1835 году появился манифест императора Николая I о введении в действие «Свода законов Российской империи».

Административная система Алексея Михайловича с её почти семьюдесятью приказами стала вершиной допетровской России и была уже весьма разветвлённой и отлаженной. При содействии царя в 1653 году принимаются Таможенный, а в 1667 году – Новоторговый уставы, способствовавшие развитию внутренней и внешней торговли. Поощрялось развитие промышленности, в России, действовали железоделательные, поташные, стекольные заводы, солеварни, имелось кузнечное, кожевенное, полотняное, мыловаренное производство…

И всё это происходило по-прежнему в атмосфере не «безгласия» и социальной инертности. Напротив, сама динамика государственного развития в условиях разделённого общества программировала волнения. Последним крупным городским выступлением на Руси стал так называемый «Медный бунт» – восстание москвичей летом 1662 года. Россия вела тогда войны с Польшей и Швецией за возврат русских земель и выход к Балтике. Государственные расходы были огромными, налоговое бремя сильно возросло. С 1654 года правительство стало прибегать к выпуску неполноценных серебряных денег, перейдя затем к «медному» обороту. При этом налоги и подати принимались только в серебряной монете.

В ночь на 25 июля 1662 года по Москве были расклеены воззвания, обвинявшие бояр в злоупотреблениях и призывавшие к восстанию. Сам этот факт свидетельствует об основательной предварительной подготовке, а то, что восстание по набатному колоколу сразу приобрело массовый характер, только подтверждает заранее обдуманный план.

Восставшие двинулись в царскую резиденцию в Коломенском, и царь вынужден был вступить в переговоры с ними. Однако на этот раз Алексей просто выигрывал время – после подтягивания войск Медный бунт был жестоко подавлен – было схвачено несколько тысяч человек, многие из которых были казнены или клеймены и приговорены к вечной высылке в Сибирь.

Жёсткие меры объяснялись в немалой мере военным временем, однако само усиление классовой борьбы было объективной реакцией на нежелание прежде всего боярства смягчать социальный гнёт.

Пиком социального противостояния оказалась крестьянская война 1667–1771 года под руководством Степана Разина … Это мощное явление социальной жизни до-петровской Руси не было, конечно, однозначно только классовым – элемент разгула в нём присутствовал, да и о прогрессивном потенциале «разинщины» говорить вряд ли можно – практических результатов в смысле облегчения положения крепостных она не дала. Однако вполне массовый и вполне крестьянский характер восстания Разина доказывает не «разбойный», а социальный его смысл. Недаром восстание было подавлено царскими войсками с исключительной жестокостью. Сам Разин 6 июня 1671 года был в Москве четвертован.

Должных выводов российская элита из событий, впрочем, не сделала. Крепостнический режим усиливался и далее…

За полтора века до «разинщины» германские феодалы не менее кроваво подавили выступление крестьянского «Союза Башмака» под руководством Томаса Мюнцера. И социальный гнёт тогда в Германии тоже был усилен – по уровню социальной тупости германские феодалы уступали только русским феодалам. Но даже немцы постепенно умнели, и лишь русская элита проявляла непреходящую социальную близорукость, объясняемую особой жадностью и неумением понять суть времени.

Тем не менее, Русское государство жило и расширялось. В частности, Алексей Михайлович пошёл на такой важнейший в истории России шаг, как воссоединение Украины с Россией в 1654 году. Этот акт был санкционирован 1 октября 1653 года последним в русской истории Земским собором. А в 1654 году, на Переяславской раде, Богдан Хмельницкий объявил о воссоединении Украины (пока только Левобережной) с Россией.

Забегая вперёд, можно отметить, что усиление России, её последующие успехи в противостоянии с Польшей и Швецией снизили накал польско-украинских страстей, и анти-польские народные выступления, до этого почти постоянные, утихли почти на сто лет. Но в 1768 году Правобережную Украину (ещё остававшуюся под Польшей) потрясла Колиивщина, воспетая бессмертным Шевченко. В 1832-35 году на Подолии и Волыни польских панов бил Устим Кармалюк (1787–1835). Правобережная Украина тогда уже входила в состав России, и Кармалюк боролся не против русского царя, а против польского панства. Да, царская власть его ловила и отдавала в солдаты (и иначе, конечно, поступать не могла), но жизнь его оборвала польская, панская предательская пуля…

Движение Кармалюка оказалось последним крупным выступлением украинского народа против польских угнетателей, но никогда украинский народ не восставал против Москвы. Да, например, Юрко, сын освободителя от панства – Богдана Хмельницкого, подписывал в 1660 году Слободищенский трактат, возвращавший Украину под власть Польши… Ну и что?

В истории Украины бывало и не такое…

Можно ли в ней найти примеры вождей, боровшихся против засилия Польши? Можно! Например, гетман Дорошенко (1627–1698). Ещё полковником у Хмельницкого он участвовал в освободительной войне украинского народа против польско-шляхетского владычества, выполнял дипломатические поручения Богдана. Но в той же истории отыскивается и немало украинских вождей, которые тянулись под власть польского короля. Например – гетман Дорошенко…

А есть в истории Украины и пример вождя, захватившего гетманскую власть уже при помощи крымских татар и отдавшего Украину турецкому султану. И звали его… Петро Дорошенко!

И, конечно же, в украинской истории есть много вождей, близких Московскому государству, например – всё тот же гетман Пётр Дорофеевич Дорошенко. В 1676 году – в царствование Фёдора Алексеевича, он пришёл с повинной к русскому правительству, и был… назначен в Вятку воеводой.

В 1684 году Дорошенко получил во владение пять селений близ Волоколамска и тысячу дворов в селе Ярополче, где в 1698 году (уже при царе Петре) мирно скончался.

«До булавы треба головы», – говорили тогда на Украине. У Богдана Хмельницкого было и то, и другое. Увы, после его смерти на Украине началась обычная российская история: нет головы, нет и дела… Украинская элита оказалась на переломе истории украинской ветви русского народа не более национальной, чем немалая часть великорусской элиты. Историк украинского казачества Дмитрий Яворницкий пишет:

«После смерти Богдана завелись честолюбцы (это написано не в 2015 году, а в конце XIX века. – С.К.), преследовавшие свои личные интересы, и неудивительно, что и во всей Малороссии настали в это время такие раздоры, смуты и междоусобия, вследствие которых Украйну того времени можно назвать “ярмаркой самолюбий”, а властных лиц ее “самопожирающими драконами”…

Самим народом эпоха после Богдана Хмельницкого метко названа “Руиной”… Раздоры шли, однако, не от большинства или народной массы, а от меньшинства, “властных” или “значных” лиц и высших духовных особ Украйны: тогда как масса украинская тяготела к России, “значные” лица и духовные особы, воспитанные в польском духе, тянули, за немногим исключением, к польским порядкам и польской жизни…

Обиженный народ и подавленная козацкая чернь беспрестанно старались искать своих прав… Сословие значных в общем тянуло к Польше; сословие поспольства (то есть, крестьян. – С.К.) и козацкой черни тянуло к Москве, но, не всегда имея политически развитых руководителей или часто вводимое в заблуждение тайными сторонниками Польши, выступало иногда и против Москвы…».

Так писал Яворницкий в 1892 году, а мог бы написать и в…2015 году, заменив Польшу на Америку.

Впрочем, тогда до второй украинской «Руины» было ещё далеко, и после Переяславской рады – 5 февраля 1654 года, русский царь впервые назвал себя «самодержцем всея Великия и Малыя России».

Вёл Алексей Михайлович, как сказано, и внешние войны. Собор 1653 года одобрил чрезвычайный налог на войну с Польшей, и уже в 1654 году были взяты Смоленск и Полоцк, в 1655 году – Минск и Вильна. В «польском» походе принял личное участие и сам царь. Окончательно он вернулся в Москву лишь в конце 1655 года – когда в Москве прекратилась эпидемия чумы, выкосившая треть населения. Чума было тогда общим бедствием, регулярно поражая и Западную Европу.

Военные действия на «польском» направлении периодически возобновлялись и далее, но «польская» проблема в царствование царя Алексея была решена, по сути, окончательно и триумфально. В 1667 году в Андрусове под Смоленском было заключено «перемирие», по которому Речь Посполитая юридически возвращала России Смоленскую и Черниговскую земли, а также признавала вхождение в состав России левобережной Украины с Киевом.

В 1686 году «перемирие» было закреплено «вечным миром», но уже само перемирие определило совершенно новое европейское «статус кво». Германский профессор истории Ганс-Иоахим Торке справедливо называет Андрусовское «перемирие» «началом конца Польши как великой державы» и подчёркивает тот факт, что после этого для России возникла – как непосредственная – уже турецкая опасность.

Польская же опасность отныне не была для Москвы источником головной боли, и Алексей Михайлович отважился на попытку решить также и «балтийскую» проблему.

После заключения Столбовского мира 1617, отрезавшего Россию от доступа к Балтийскому морю, шведский король Густав II Адольф хвалился, что русским «не так-то легко будет… перешагнуть через этот ручеёк…» «Ручеёк» перешагнуть было действительно непросто, однако в 1656 году Алексей Михайлович попытался это сделать в ходе русско-шведской войны, длившейся до 1658 года.

Началась эта очередная «северная» война успешно. Главные силы русской армии продвигались к Риге по Западной Двине (Даугаве) на 1400 стругах и барках. Тогда были взяты с боем Динабург (ныне – Даугавпилс) и Кокенхаузен (ныне – Кокнесе), расположенные в нижнем течении Западной Двины. Они были переименованы в Борисоглебов и Царевичев-Дмитриев.

По инициативе выдающегося допетровского государственного деятеля воеводы Ордина-Нащокина в Царевичеве-Дмитриеве – примерно в ста с лишним километрах от Риги – началось строительство кораблей для Балтики.

Однако сказались возрастающая отсталость России, в том числе – и военная, особенно видная на фоне мощной шведской армии. И по мирному договору 1661 года Царевичев-Дмитриев пришлось возвратить Швеции.

Корабли были сожжены.

Кардисский договор 1661 года, заключённый в местечке Кардис (ныне это городок Кярде в Эстонии) завершил «вечным миром» русско-шведскую войну 1656-58 годов. Договор восстанавливал ситуацию Столбовского договора. Россия была вновь полностью отрезана от Балтийского моря.

Зато именно при Алексее «Тишайшем» русские начинали осваивать Тихоокеанское побережье – в 1647 году был основан Охотск. В 1648 году предпринял свой поход Семён Дежнёв, дошедший до крайней восточной оконечности Азии – мыса, позднее названного его именем… К 1643–1651 году относятся походы землепроходцев-«передовщиков» Василия Пояркова и Ерофея Хабарова по Дальнему Востоку и на Амур.

В 1620 году после трёхмесячного плавания на северной оконечности полуострова Кейп-Код с борта корабля «Мэйфлауэр» высадилась 41 семья переселенцев-пуритан – это были знаменитые в истории США «отцы-пилигримы». Так была основана британская колония Новый Плимут.

В некотором отношении Америка не имеет собственной естественной истории – почти с самого начала историю ей создавали могучие внешние силы, создавали с дальним прицелом. И для этой, во многих чертах сконструированной, истории нужны были опорные легендарные точки. Одной из них и была якобы «эпопея» «Мэйфлауэра» с принятием на его борту «отцами-пилигримами» устава самоуправляющейся общины.

Приток английских пуритан за океан нарастал – в 1630 году на берегу Массачусетского залива было образовано шесть поселений, в том числе – Бостон. Однако на будущие Соединённые Штаты работала и голландская Вест-Индская компания, основавшая в Америке колонию Новая Голландия и закрепившая за собой остров Манхэттен – основу будущего уже англосаксонского Нью-Йорка.

Казалось бы, всё это было так далеко от Москвы Алексея «Тишайшего» и её проблем… Однако движение алексеевской России на восток – к азиатским берегам Тихого океана, вело её в перспективе и к северо-западным американским берегам Тихого океана, к Русской Америке, где должны были столкнуться интересы России и Запада.

Впрочем, это было уже в следующем – петровско-екатерининском XVIII веке, а пока что на дворе властвовал XVII век.

К началу 70-х годов XVII века новое положение России – как внешнее, так и внутреннее, было хорошо видно из состава высших органов государственного управления – семидесяти приказов, которые или были образованы, или развились в период царствования Алексея Михайловича. Так, в Москве с 60-х годов кроме старых приказов типа приказа Костромской четверти, ведавших старыми регионами, появились новые отдельные приказы: Великого княжества Литовского; княжества Смоленска; Лифляндских дел, Малой России, Калмыцких дел… Все они ведали землями, вновь вошедшими в состав России… Активно работал при этом и Посольский приказ.

Обороной ведали Бронный, Пушкарский, Разрядный, Ствольный, Стрелецкий, Казачий приказы, а также приказы Сбора ратных людей и Сбора стрелецкого хлеба… Кроме того приказ Великой России управлял территорией рубежных «слободских» полков Слободской Украины – Сумского, Харьковского и др.

Отдельные Иноземский и Панский приказы ведали иностранцами на русской службе…

Работали Аптекарский, Верхней типографии, Житный, Каменных дел, Монастырский, Полоняничный (для выкупа пленных), Серебряный, Счётный, Сыскной, Холопьего суда, Челобитный и т. д. приказы…

И, всё же, всего этого было мало – катастрофически мало. Эпоха и внешний мир бросали России новые вызовы, а многие в России – да что там «многие», абсолютное большинство, – этого не видели. Соответственно, назревал кризис, зрел потенциал очередной бифуркации.

Алексей Михайлович царствовал с 1645 по 1676 год, то есть – тридцать один год. Это тридцатилетие русской истории тоже не очень-то взыскано вниманием исторической науки, хотя в те времена происходили важные процессы – как положительные, так и отрицательные.

И основная борьба разворачивалась не открыто – как это было в результате церковной реформы патриарха Никона, начатой в 1653 году и положившей начало расколу на «никониан» и «староверов».

Русский раскол – явление в социальном отношении неоднозначное, поскольку уклад жизни и мировоззрение раскольников были хорошей базой для экономических успехов раскольничьих общин. Позднее из среды раскольников вышел ряд известных фамилий русских купцов и промышленников.

Но как чисто духовное течение раскол не любопытен – борьба между никонианами, крестившимися троеперстно – «щепотью», и старообрядцами, крестившимися двуперстно, по большому счёту напоминала споры «тупоконечников» и «остроконечников» в Лилипутии Свифта, которые никак не могли договориться о том, с какого конца надо разбивать за завтраком варёное яйцо.

И никониане, и старообрядцы, хотя и в разной степени, были обскурантами и ксенофобами, то есть – врагами научного знания и познания, врагами европейской культуры. Их дискуссии не только мало, но и вовсе неинтересны для думающего историка. Можно лишь удивляться, что Ключевский написал о патриархе: «Из русских людей XVII в. я не знаю человека крупнее и своеобразнее Никона…» – Никон отнюдь не был русским Ришелье или Мазарини, его чисто государственное значение если и имело место, то – лишь в негативном плане. Но церковный раскол произошёл открыто и раскалывал не только «верхи», но и «низы».

А вот борьба в среде светской элиты между приверженцами сохранения старого строя вещей в светской и государственной жизни и новаторами шла не так открыто. Она была менее заметна уже потому, что происходила почти исключительно в «верхах». Зато её историческое значение для будущего России было неизмеримо бóльшим, чем досужие споры церковников и даже исходы старообрядцев в глухие медвежьи углы.

Василий Осипович Ключевский, имея в виду времена несколько иные, тем не менее очень точно обрисовал ситуацию, в которой оказывалась допетровская Россия в середине и конце XVII века… Имея в виду образованного русского человека, Ключевский писал, что он «очутился в неловком положении: то, что знал он, оказалось ненужным, а то, что было нужно, того он не знал».

Формула точная!

«Он знал возвышенную легенду о нравственном падении мира и о преображении Москвы в третий Рим, – продолжал Ключевский, – а нужны были знания артиллерийские, фортификационные, горнозаводские, медицинские, чтобы спасти третий Рим от павшего мира. Он мог по пальцам пересчитать все ереси римские, люторские или армянские, а вопиющих домашних пороков не знал или притворялся не замечающим… Образованный русский человек знал русскую действительность как она есть, но не догадывался, что ей нужно и что ему делать»…

Однако всё было и так, и не так…

Например, боярин Артамон Сергеевич Матвеев (1625–1682) и знал русскую действительность, и догадывался, что надо делать. Глава Посольского, Малороссийского и Аптекарского приказов, он был женат на шотландке из «Немецкой» слободы леди Гамильтон (в православии Евдокии Григорьевне) и пользовался репутацией сторонника не только западных обычаев, но и вообще широких связей с Западом – не только торговых и политических, но и культурных, общественных. После смерти царя Алексея Артамонов попал в опалу и вернулся в Москву лишь в мае 1682 года – для того, чтобы вскоре погибнуть во время стрелецкого бунта – так называемой «Хованщины»…

Вот ещё один крупнейший «алексеевский» вельможа – Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин (ок.1605–1680), дипломат и государственный деятель. Широко мыслящий человек, он будучи воеводой в Пскове, сумел там обеспечить стабилизацию ситуации, напряжённой после восстания 1650 года, не казнями, а реформами.

«Новоторговый устав» 1667 года, укреплявший положение купечества в противовес боярству и приказным, – детище Ордина-Нащокина. Он обещал купцам и отдельный Купеческий приказ, однако эта идея реализовалась лишь много позднее в виде петровской Коммерц-коллегии. Ключевский настолько выделял Ордина-Нащокина из общего ряда, что посвятил ему в своём курсе русской истории отдельную главу.

В петровские времена Ордин-Нащокин, мелкопоместный дворянин, наверняка обрёл бы прочное положение и стал бы выдающимся соратником Петра, а в до-петровские времена, несмотря на личную дружбу с царём, возможности Ордина-Нащокина оказывались ограниченными. И в 1672 году – после бегства на Запад сына – он постригся в монахи.

Но почему бежал молодой Нащокин? Георгий Плеханов – первый русский марксист, так оценивает этот побег: «Побеги в Литву были нередким в Московской Руси явлением. Но настроение молодого Нащокина едва ли имело много общего с настроениями беглецов прежнего времени. Их не “тошнило”, как его, вообще от московских порядков; они искали за рубежом не просвещения, а разве только аристократической боярской “воли”…».

Плеханов определил побудительные причины побега Нащокина «к просвещению» психологически и исторически точно. Следовало лишь прибавить, что в, опять-таки, петровские времена Нащокин-младший не бежал бы в Европу, а был бы туда направлен царём Петром! И стал бы, вне сомнения, одним из «птенцов гнезда Петрова»…

Окольничий Фёдор Михайлович Ртищев (1626–1673) входил в ближний круг царя… Ключевский писал: «При всём несходстве характеров и деятельностей одна общая черта сближала Ртищева и Ордина-Нащокина: оба они были новые люди своего времени и делали каждый новое дело, один в политике, другой в нравственном быту. Этим они отличались от царя Алексея, который врос в древнерусскую старину своим разумом и сердцем, и только развлекался новизной, украшая с её помощью свою обстановку…».

Если Ордин-Нащокин действовал в сфере внешней политики и внутренней экономической политики, сознавая необходимость развития производительных сил, то Ртищев старался смягчать и просвещать нравы. Он уделял много внимания социальным вопросам, основал школу в Андреевском монастыре, первую больницу, а также богадельню и приют.

Ртищев и Симеон Полоцкий, наряду с князем Иваном Петровичем Пронским были воспитателями царевича Алексея Алексеевича (1654–1670), и наследник престола воспитывался в духе возраставшего западного влияния.

Царевич подавал большие надежды, и если бы не его ранняя смерть, то после Алексея Михайловича во главе России мог бы стать не слабый и болезненный Фёдор Михайлович, а сильный царь, готовый проводить реформы. Остаётся лишь гадать – смог бы Алексей, этот единокровный умерший брат Петра, сделать то, что сделал Пётр? Но можно уверенно утверждать, что реформы Петра стали не прихотью Петра, а реализацией тенденций, возникших в русском обществе за десятилетия до Петра. Возвращаясь к формуле Ключевского, можно сказать, что уже в поздней до-петровской России расширялся слой русских людей, знавших, что России нужно, но этот слой ещё не определял ситуацию и не имел мощного вождя, которым в условиях России мог быть только царь-новатор.

Высшему боярству такой царь не был нужен – оно заранее, ещё до его возможного появления, было такому царю враждебно. «Служилые люди» были потенциально более лояльными.

И, пожалуй, именно служилая часть русского общества – как гражданская, так и, тем более, военная – лучше других понимала, что Россия всё более отстаёт от Запада. Особенно наглядно это выявлялось в важнейшей для государства сфере – военной. Академик Сергей Фёдорович Платонов (1860–1933) был прав, когда в работе «Москва и Запад» писал, что «в многочисленных боевых столкновениях с вражескими отрядами русские убедились, что их военное искусство стоит гораздо ниже, чем у “немцев”, где оно обратилось в особое, весьма разработанное ремесло…», и что вследствие этого русские «пришли к убеждению, что… необходимо перенять у “немцев” их боевую технику.

Некая тяга к достижениям Европы наблюдалась ещё даже до Алексея Михайловича. Так, полки «иноземного строя» – рейтарский, драгунский и солдатский, впервые были сформированы в дополнение к стрелецкому войску при первом Романове – Михаиле Фёдоровиче в 1631–1632 годах.

Знаменитая «Немецкая» слобода образовалась в Москве хотя и достаточно спонтанно, но давно – из пленных, захваченный в Ливонской войне Ивана Грозного. В годы Смуты она была разгромлена, но к 60-м годам XVII века опять разрослась и вошла в жизнь Москвы уже неотъемлемым элементом. Другое дело, что царь Алексей к знаниям её обитателей особо не тяготел, хотя и приблизил к себе шотландца Патрика Гордона – будущего учителя и сподвижника молодого Петра.

И это отсутствие мощного импульса с вершины власти – импульса к обновлению, коренному преобразованию и приобщению к достижениям Европы, опять уводило Россию с прямого исторического пути вбок. Нашествие Батыя в два года отбросило Русь вспять на два века, и этот цивилизационный разрыв в сакраментальные двести лет нам всё не удавалось ликвидировать. Даже в конце XVII века русское общество и близко не было развито в интеллектуальном, образовательном и технологическом отношении так, как, например, итальянское общество конца XV века, в котором жил и творил Леонардо да Винчи…

Страсти протопопа Аввакума – члена Кружка ревнителей благочестия при молодом Алексее Михайловиче и автора потрясающего автобиографического «Жития», по силе и мощи не уступали страстям Данте – автора «Божественной комедии». Однако интеллектуальный, образовательный и социальный базис великого итальянца, скончавшегося в 1321 году, был, как ни крути, неизмеримо более высоким, чем у сожженного в 1682 году Аввакума.

Человечески Аввакум был равен Томасу Мору, в 1535 году в Лондоне положившему голову на плаху за свои убеждения, или Джордано Бруно, сожжённому в 1600 году в Риме за то же… Но англичанин и итальянец обладали огромным кругозором и знаниями, им были доступны все те научные сведения о мире, которыми обладало к тому времени человечество.

Аввакум же…

Молодой Ордин-Нащокин хотел быть полезным Родине, но полезным в деле её преобразования, в деле ликвидации её отсталости. А тогдашняя его Родина не только не приветствовала подобных порывов, но тупо отвергала их.

Бывшие члены Кружка ревнителей благочестия – Никон, ставший патриархом, и Аввакум, ставший главой старообрядческого раскола, до конца остались едины в одном – в отвержении идеи не только полезности, но и жизненной необходимости для будущего России самого широкого и многообразного подключения к европейским знаниям – научным, технологическим, социальным, и к европейской практике жизни в её конструктивных аспектах.

Но тут не следует упускать из виду одно весьма существенное обстоятельство…

При сравнении цивилизационного уровня различных социальных слоёв в Западной Европе и в России к середине XVII века, то есть – уровня интеллектуального развития, образованности, приобщения к научному знанию, культуре т т. д., выявляется интересная и неоднозначная картина при сравнении отдельно европейских и российских «низов», и европейских и российских «верхов»…

Если не брать в расчёт деклассированные элементы, то низшим (и подавляюще массовым) социальным слоем и в Европе, и в России было крестьянство, поэтому начнём с него…

В своём «Путешествии из Москвы в Петербург» Пушкин приводил описание французским писателем XVII века Жаном де Лабрюйером (1645–1696) французских крестьян – современников русских крестьян времён Алексея Михайловича.

В 1688 году Лабрюйер в знаменитой книге «Характеры или нравы этого века» показал и ничтожество французской аристократии – не более нравственно привлекательной, чем русское боярство, и бедственное положение французского крестьянства, о котором Лабрюйер писал: «По полям рассеяны какие-то дикие животные, самцы и самки, чёрные, с лицами землистого цвета, сожженные солнцем, склонившиеся к земле, которую они роют и ковыряют с непреодолимым упорством; у них как будто членораздельная речь, а когда они выпрямляются на ногах, то мы видим человеческое лицо; и действительно – это люди. На ночь они удаляются в свои логовища, где питаются чёрным хлебом, водой и кореньями; они избавляют других людей от труда сеять, обрабатывать и собирать для пропитания и заслуживают того, чтобы не терпеть недостатка в хлебе, который сами сеют…».

Даже если сделать скидку на возможное полемическое заострение Лабрюйером вопроса, положению французской крестьянской массы в «просвещённый» век Людовика XIV не позавидуешь.

Да и вряд ли Лабрюйер преувеличивал… Скажем, в число деликатесов современной «французской» кухни входят лягушачьи лапки и улитки, однако они пришли в эту кухню не с аристократического стола, а из «логовищ» голодающих французских крестьян.

Иными словами, даже к концу XVII века народные массы Европы, и прежде всего – крестьянство, были так же далеки от достижений европейской культуры и науки, от образования и цивилизации, как и российские народные массы. Рафаэль, Тициан, Рубенс, Эль Греко, Данте, Эразм, Монтень, Шекспир, Мольер, Галилей и Парацельс были также неизвестны французскому Ивану в деревянном сабó, как и русскому Ивану в лыковых лаптях.

При этом социальное и материальное положение русского простонародья было даже более выигрышным. Так, Пушкин ссылается на мнение Фонвизина, путешествовавшего по Франции уже в середине XVIII века. Фонвизин писал, что «по чистой совести, судьба русского крестьянина показалась ему счастливее судьбы французского земледельца»… Сам же Пушкин пишет о современном ему русском крестьянине первой трети XIX века: «Взгляните на русского крестьянина: есть ли и тень рабского уничижения в его поступи и речи? О его смелости и смышлёности и говорить нечего…».

Наконец, приведу ещё более позднее мнение Чернышевского, который через полвека после Пушкина в статье «Не начало ли перемены?» заявлял: «Русскому мужику трудно связать в голове дельным образом две дельные мысли, … его ум слишком неповоротлив, рутина засела в его мысль так крепко, что не даёт никуда двинуться – это так; но какой же мужик превосходит нашего быстротою понимания? О немецком поселянине все говорят то же самое, о французском – то же, английский едва ли не стоит ещё ниже их…».

И Чернышевский судил русского мужика ещё и слишком строго – испокон веку российскую экономику развивали, в основном, выходцы из крестьянства, а отнюдь не дворянство.

Сравнение жителей европейских и российских городов XV–XVII века будет уже далеко не в пользу русских. Но и тут русский ремесленник мог бы парижского ремесленника кое-чему и поучить. Тем не менее, очень разнились и социальное развитие европейских и русских городов, и их инфраструктура.

Впрочем, чума была тогда бичом как в Гамбурге, так и в Рязани…

Массовое развитие тогда деревянного, а не каменного, строительства на Руси, нельзя, к слову, относить к признакам отсталости. Придворный врач Алексея Михайловича англичан Сэмюэль Коллинс, живший в Москве с 1659 по 1669 год, писал другу в Лондон: «Русские думают, что деревянные комнаты гораздо здоровее, нежели каменные, и не без причины, потому что в их каменных покоях толстые своды издают из себя испарения, особенно, когда печи натоплены…».

Сегодня мы точно знаем, что наши предки были правы – при прочих равных условиях современный человек предпочтёт жить в деревянном жилище, а не в бетонном. Однако скученность русских деревянных городов – при их обширности и преимущественно одноэтажном характере, была одной из причин сокрушительных пожаров. «Впрочем, – замечал в своих записках Адольф Лизек, секретарь австрийского посольства в Москву в 1675 году, – не велика беда, если дом и сгорит. Пожитки у русских хранятся в яме, вырытой под домом, и остаются целы»…

Тем не менее, такие дома были, как дружно отмечали иностранцы, «дурны» и примитивны, так что в перспективе замена дерева камнем – на европейский лад, оказывалась в городах неизбежной.

Помянутый выше Лизек даёт интересные, хотя нередко и поверхностно понятые, картины городских русских нравов, замечая при этом, что «простой народ, подобно как и в других странах (жирный курсив мой. – С.К.), склонен к порокам». Лизек явно с натуры описывает, как «мужья лежали пьяные, без чувств, а жёны садились возле них, и снимая с себя одежду за одеждой, закладывали целовальнику на вино и пировали до тех пор, пока теряли употребление рассудка и даже возможность пить…». Но тот же Лизек пишет, что «русские женщины сколько красивы, столько ж и умны…», а ведь при пьянстве, как пороке, красавицами не остаются.

Лизек отмечает любовь русских к парным баням и признаётся, что «любопытство завлекло нас заглянуть в сад, где были бани, и мы увидели больше трёхсот Диан…» Но далее он замечает: «Мы ошиблись, однако, в своём предположении, что в этих странах не знают стыда; это инстинкт природы»… Дело было, конечно, не в инстинкте природы – аборигены тропиков этим «инстинктом» не очень-то обременены.

В целом же, знакомясь с записками иностранцев о России Алексея Михайловича, никак не выносишь впечатления, что русские городские «низы» были социально и психологически забитыми и неразвитыми по сравнению с европейскими городскими «низами».

Но если начать сравнивать цивилизационный уровень на верхних социальных «этажах», то окажется, что сравнение европейской элиты XV-го, XVI-го и XVII-го веков с российской элитой XV-го, XVI-го и XVII-го веков попросту бессмысленно, как сравнение неба и земли. И ладно бы, если бы дело ограничивалось незнанием русскими «верхами» Мольера и Ронсара… Удручал разрыв в общем развитии, в знаниях о мире…

И уж вовсе катастрофическим оказывался разрыв между научными, технологическими и культурными достижениями Западной Европы, входившей в Новое время, и допетровской России, застревающей в позднем Средневековье. Для России Алексея Михайловича европейские технологии, наука, образование оказывались за семью замками – и уже не столько потому, что Европа отгораживалась от России «железным занавесом», сколько потому, что сама Россия отгораживалась от Европы обомшелым и прогнившим бревенчатым «занавесом».

Два-три десятилетия, от силы – полвека, и Европа, усмотрев в России лёгкую добычу, силой проломила бы этот средневековый «частокол», вломилась бы на русские земли, и горе было бы тогда народам, их населяющим…От «цивилизованного» европейского нашествия Русь уже не оправилась бы…

Русская же церковь в преддверии возможных потрясений до хрипоты спорила – допустима ли трёхкратная «аллилуйя» вместо двукратной, и как надо обходить алтарь – с востока на запад, или с запада на восток?.. И при этом яростно сопротивлялась цивилизационному вхождению России в Европу.

А русские бояре, поглаживая холёные бороды, в свою очередь толковали о том, что Москва-де – «третий Рим», «четвёртому не бывать», и тоже тупо лелеяли своё невежество…

Невежество русского крестьянина или посадского человека можно было извинить – оно происходило не от нежелания узнать что-то новое и толковое. Возможности «низов» в этом отношении были нулевыми. Хотя, к слову, можно напомнить, что царь Алексей затеял было на Руси современное судостроение – для начала в видах плавания по рекам в Каспийское море, но повстанцы Разина сожгли царский астраханский флот вместе с его флагманом – кораблём «Орёл». Принципиальное невежество «верхов» и неприятие ими европейского оказывались заразительными и для «низов».

Но «верхам»-то никто не запрещал приобщаться к европейскому знанию – со второй половины XVII века Москва была просто-таки наводнена иностранцами. Помянутый выше Патрик Гордон, к которому мы ещё вернёмся, сообщал в 1663 году, что «за последние два года в страну прибыло множество иноземных офицеров, иные с жёнами, но большинство без…».

Да, отъезд в Европу был для русских затруднён – это царствование Алексея Михайловича не красило. Но, во-первых, отъезд по делу был для представителей элиты возможен. Во-вторых, материальные возможности вполне позволяли русской элите вести европейское знание в Россию. Повсеместным же был прямо противоположный настрой – несмотря на не такие уж и редкие исключения.

В новых условиях – когда расширялись пределы государства, когда возникла перспектива взять у Европы её лучшие достижения, элитарная Россия должна была засучить рукава – как это позднее и сделал царь Пётр, и работать… Боярство же вместо этого просто коптило небо, спустив рукава в прямом смысле этого слова, то есть, обряжаясь в глупо спесивые одежды с рукавами ниже кистей рук.

Уже в который раз русская элита предавала интересы России, а в лучшем случае была к ним равнодушна. Возникала реальная опасность того, что «расейские» «ваньки и маньки» всех уровней, но особенно – элитарного, подомнут под себя великий народ Ивана-да-Марьи со всеми вытекающими из этого последствиями.

Об алексеевской России иностранцы написали немало… Причём, и в этих записках прослеживается дурная традиция видеть в русском глазу соринку, не замечая в европейском и бревнá.

В результате за пределами сознания современного читателя остаётся, например, тот факт, что изысканные – на страницах романов Дюма – придворные дамы Людовика XIV обильно душились духами для того, чтобы отбить вонь от давно немытых тел.

А для русских обычаем была регулярная баня.

Одним из непременных атрибутов светского «оснащения» европейских дам даже в XVII веке были изящные палочки – костяные, серебряные, позолоченные, для почёсывания. Ведь блохи населяли тогда не только русские мужицкие кожухи, но и бархатные французские камзолы, а напудренные прически очень подходили для вшей… Глядя на живописные шедевры европейских мастеров, поверить в это сложно, но так ведь было!

И, всё же, течение европейской и русской жизни очень разнились. И в очень многих отношениях разница была не в пользу русской жизни, что и отмечали иностранцы, причём не всегда ведь и лживо. Скажем, от алексеевской России остался такой удивительный и абсолютно аутентичный эпохе и нравам документ, как «Дневник» генерала Гордона…

Патрик Леопольд (Пётр Иванович) Гордон (1635–1699) родился в Шотландии в древней дворянской семье… «Родители мои – Джон Гордон и Мэри Огилви, – писал Гордон в начале своего дневника, – наследники и владельцы поместья Охлурис»… Но сыну Джона и Мэри Гордонов не выпало стать сельским сквайром – он стал воином-наёмником, воевал офицером чуть ли не во всех европейских войсках, в том числе и в польских войсках. Любопытно, к слову, что он писал о неблагодарности поляков «к Всемогущему за столь великую и знаменательную милость Божию в даровании им побед» и об их «чрезмерной дерзости», то есть – высокомерии.

Летом 1661 года Гордон появился в России, чтобы отдать ей – уже до конца жизни – свою шпагу, да, пожалуй, и сердце, хотя он просился не раз в отставку, желая умереть на родине.

Первые впечатления от русских 26-летнего капитана Гордона удручили. Выехав из «немецкой» Риги, он в два дня добрался до города Кокенхаузена на Двине, где стоял уже русский гарнизон. Взятый царскими войсками в августе 1656 года, Кокенхаузен (Кукейнос, Кокнесе) был переименован в Царевичев-Дмитриев, но по Кардисскому мирному договору между Швецией и Россией, подписанному 21 июня 1661 года – как раз накануне приезда в Россию Гордона, город должен был быть передан Швеции вместе с другими ливонскими городами.

Гордон записал в дневнике: «В городе стоял гарнизон московитов. Видя, что на улицах такая грязь, повсюду мерзость, люди столь угрюмы, а дома ветхи и пусты, я предчувствовал – ex ungue leonem (лат. «по когтю», то есть – по одной детали. – С.К.) – великую перемену. Явившись из приветливого края, где города многолюдны, опрятны и чисты, а народ по преимуществу благовоспитан, учтив и любезен, я был весьма встревожен…».

Здесь, конечно, нельзя не учесть, что Гордон въехал в город, который должен был быть сдан по договору врагу, и русские по этому поводу радоваться никак не могли, да ещё и при виде иностранца. Однако и Псков Гордона изумил лишь при подъезде к городским стенам. Шотландец писал: «Около полудня мы увидели Псков. Он являл собою изумительное зрелище, будучи окружён каменной стеной со множеством башен. Здесь много церквей и монастырей…».

Увы, далее следует: «Проведя ночь в городе, что смердел от грязи и никак не соответствовал своему великолепному виду издали и нашим ожиданиям, …мы пустились в путь по приятному лесистому краю, подробное описание которого я не счёл достойным труда, да и не имел терпения, разочаровавшись в этих людях, примечать места их обитания».

Приехав в Москву и получив аудиенцию у царя, Гордон, «записанный» майором, быстро пришёл к выводу, что «на иноземцев смотрят как на сборище наёмников» и «не стоит ожидать никаких почестей», но позднее сам же написал, что многие иностранцы, нанявшиеся в Россию офицерами, «люди дурные и низкие, никогда не служившие в почётном звании»…

В целом же из сохранившихся дневниковых записей Гордона, ставшего в России Алексея Михайловича полковником, а в петровской России – генералом и контр-адмиралом, видно очень своеобразное и далеко не во всём привлекательное, но жизнеспособное русское общество, способное к самобытному, но не отрицающему европейское, развитию.

Впоследствии, уже обретя доверие царя, Патрик Гордон ездил с посольским поручением ко двору английского короля Карла II, но вернулся в Россию, и позднее много и полезно послужил юному Петру.

Иностранцы много писали о повальном пьянстве на Руси, и в свете этого интересны записи Гордона о том, как он, отправленный из Москвы в Лондон, перебирался через Ла-Манш в Англию: «Мы взошли на борт сразу после полудня, причём все матросы были пьяны, да и капитан нетрезв…», или как он в Германии для облегчения проезда «обещал почтмейстеру деньги на выпивку»…

Впрочем, в дневнике хватает подобных записей, относящихся и к самому Гордону, типа: «Едва мы устроились (на выезде из Москвы в Тверь. – С.К.), как прибыли английские купцы с огромным запасом всевозможных напитков. Всю ночь мы провели в обильных возлияниях и весёлых беседах».

А сколько уж написано о пожарах Москвы… Однако накануне приезда Гордона с посольством в Лондон, там 2 сентября 1666 года вспыхнул пожар – очередной, бушевавший до 6 сентября. Выгорело четыре пятых города, сгорели собор святого Павла и ещё 87 соборов, 52 гильдейских здания и 13 000 домов. Около ста тысяч лондонцев остались без крова… Когда Гордон 9 сентября появился в Лондоне, он являл собою «дымящееся пепелище»… И это – не в «варварской» Москве, а посреди «просвещённой» Европы.

Вот ещё два любопытных сюжета из «русско-шотландского» XVII века… Шотландские роялисты во времена протектората Оливера Кромвеля были вынуждены скрываться за границей… Томас Далйелл оф Бинс, бежав из лондонского Тауэра, с рекомендательным письмом находившегося в эмиграции короля Карла II поступил в 1656 году на русскую службу, стал генералом и командиром гарнизона в Смоленске. После реставрации Стюартов Томас Далйелл вернулся в1665 году в Шотландию, где был назначен членом Тайного совета и в 1681 году основал знаменитый полк Royal Scots Greys (Королевских Серых Драгун)… За суровый нрав его противники на родине называли Далйелла «кровавым московитом» и «московским зверем»…

Интересно – не называли ли его в Москве и Смоленске «шотландским чудовищем»?

Вместе с Далйеллом в Россию бежал и знатный роялист Уильям Драммонд оф Кромликс, лорд Мэддерти. Он успешно воевал в русских войнах с Польшей, в битве под Чаусами одержал важную победу, где были истреблены 15 хоругвей польской пехоты. Драммонд тоже вернулся в 1665 году на родину – в чине генерал-лейтенанта, и позднее был удостоен титула виконта Стрэтэллан.

Патрик Гордон не был так знатен, как первые два его соотечественника, служившие в России, но, вернувшись в Шотландию, безусловно, не бедствовал бы. Да и хотел он вернуться… Однако, так и не вернулся – непросто, видно было, человеку с умом и сердцем, отдав большой кусок жизни России, с ней навсегда расстаться. Значит, сквозь русскую грязь Гордон смог рассмотреть и нечто иное, Европе не свойственное, однако достойное.

На царствование Алексея «Тишайшего» пришёлся, как можно предполагать, и ещё один подспудный процесс. Он не был зафиксирован документально, однако анализ тогдашней ситуации подсказывает, что именно Алексей «Тишайший» произвёл своего рода разоружение народной крестьянской массы.

Да и городской массы – тоже.

Вооружение простого народа и привычка русских к оружию имели тысячелетнюю традицию, что при соседстве с Диким Полем и понятно. Владимир Мономах и Александр Невский смотрели на смерда не только как на пахаря, но и как на воина, – об этом уже говорилось.

Монгольский период многое здесь изменил, и недаром на Куликово поле шло так много «небывалых» русских парней, не бывавших до этого в сражениях и не получивших боевого крещения. Затем последующие века русской истории опять массово приучили русского мужчину к оружию, и это воспринималось властью как естественное состояние народа.

Сравним ситуацию в средневековой Руси и в, например, средневековой Японии… В Японии оружие мог иметь и носить только дворянин – самурай, а также профессиональный воин. Носящий оружие простолюдин подлежал смерти, почему в Японии, как и в средневековом Китае, оказались так развиты единоборства без оружия. На Руси всё было «с точностью до наоборот» – держать оружие в руках имели право все, и все умели держать его.

В Европе вооружение народа также не приветствовалось. Японских строгостей не было, но, кроме прочего, функции воина и пахаря выполняли разные люди – Европа вполне могла это себе позволить. В известном историческом романе Вальтера Скотта «Квентин Дорвард» профессиональный наёмник Лесли, шотландский гвардеец французского короля Людовика XI, говорит своему племяннику Квентину: «Король Людовик рассуждает так: “Ты, простофиля Жак, добрый мой крестьянин, знай своё дело – свой плуг, свою борону, свою кирку или лопату, – а мои храбрые шотландцы будут сражаться за тебя. Твоя забота – заплатить за их труд из своего кармана, и только”…».

Деталь романа точно обрисовала и реальную историческую ситуацию: ни европейским королям, ни европейским феодалам не было нужды в вооружённом и владеющем оружием крестьянине. Только в одной стране Европы – в Швейцарии, простонародье и горожане держали копья и мечи в руках умело и крепко, и это сразу привело к тому, что в гористом центре Европы феодализм сменился средневековой федерацией швейцарских кантонов – фактически республиканской.

Особое положение Московской Руси – соседство с Крымским ханством, обеспечивало и особое положение русской народной массы по части вооружения. Необходимость для власти в вооружённом народе сохранялась. Недаром рубежное казачество, состоявшее из беглых, Москвой не преследовалось, а привлекалось к сторожевой службе.

Но ко времени Алексея Михайловича «Тишайшего» фактор Крыма из стратегической угрозы самому существованию государства перешёл в разряд второстепенных, всего лишь тревожащих, но не смертельных. Военный потенциал государства ещё со времён Ивана Грозного стал всё более заключаться в регулярном войске, а при Алексее Михайловиче такое положение лишь закрепилось и усилилось, в том числе – за счёт образования многочисленных полков «иноземного строя».

С другой стороны, крестьянская масса уже была закрепощена, а это создавало непреходящую угрозу её возмущения. А усиление податного гнёта волновало как крестьян, так и городские посады. И в наступающее «Бунташное время» вооружённый народ не был нужен уже и московской верховной власти.

Крестьянская война Степана Разина окончательно выявила опасность вооружённого народа для властной имущей элиты, и царь просто не мог не проводить – не мытьём, так катаньем, не конфискациями, так запретами, курс на разоружение народной массы и отучение её от воинских традиций.

Пожалуй, в том числе и в этом надо искать причины неудачи Крымских походов Василия Голицына в пред-петровскую эпоху и первых воинских неудач самого Петра. К началу петровской эпохи в народной массе, из которой рекрутировалось войско и которая по необходимости привлекалась к военным проектам, воинский дух в немалой мере выветрился. И лишь военные потребности Петра его в полной мере возродили.

Хотя регулярные войска и в эпоху Алексея Михайловича воевали, как мы знаем, нередко небезуспешно.

Да, неоднозначной, неоднозначной оказалась в русской истории эпоха царя Алексея Михайловича… И не такой уж она была «византийски» застывшей в своём личностном выражении на самом верху власти – на троне.

В личном общении отец Петра был достаточно прост. «Славянская энциклопедия» 2004 года – капитальное издание, ставшее сводом множества источников, сообщает: «Простое, так сказать, отеческое, обхождение всемогущего царя с подданными поражало иноземцев, которым не приходилось видеть уже ничего подобного на Западе, где значительные государи в конце XVII столетия начинали держаться на недосягаемой высоте для подданных, подобно французскому королю Людовику XIV».

При этом царь, не выносивший пустой похвальбы и разозлённый, например, хвастовством в Боярской думе боярина Милославского, мог сгоряча надрать тому бороду и вытолкать взашей за двери… Но – без каких-либо дальнейших для боярина последствий. Так что и простота обращения Петра с сотрудниками, и его горячность без злопамятности достались ему по наследству.

Алексей Толстой, правда, считал, что Пётр был сыном не царя, а патриарха Никона – человека из простонародья, властного, крепкого и энергичного… Так или иначе, царь Алексей Михайлович Петра – как законного сына, не отвергал. Да и противники Петра к такому аргументу как сомнительное происхождение царевича не прибегали. Для нас, впрочем, должно быть важным не происхождение Петра, а то, что он стал важнейшим личностным фактором в момент одной из важнейших бифуркаций русской истории.

Царь Алексей Михайлович был женат дважды. От Марии Милославской, умершей в 1669 году, он имел восемь дочерей – в том числе будущую правительницу Софью, и пять сыновей, два из которых царствовали – Фёдор с 1676 по 1682 год, и Иван (совместно с Петром) с 1682 по 1696 год.…

Вторым браком Алексей Михайлович был женат на Наталье Кирилловне Нарышкиной (1651–1694) – воспитаннице Артамона Матвеева и Евдокии Матвеевой (урождённой Гамильтон). От этого брака родились будущий царь Пётр (1672–1725), а также дочери: царевна Наталья (1673–1716), и Феодора (1674–1678), умершая четырёх лет от роду.

Художественные интерпретации образа матери Петра Натальи Кирилловны показывают её как приверженку скорее старого строя жизни, однако воспитанница леди Гамильтон просто не могла быть олицетворением «Домостроя»… Она, вне сомнений, имела достаточно свободное и достаточно европейское воспитание, и наверняка влияла на сына в том духе, которым были проникнуты все начинания Петра уже с юных лет.

Много, много было в эпохе Алексея Михайловича исторических и системных «подводных течений», и они должны были вынести Россию – рано или поздно, на стрежень мировой истории.

Подводя же итоги царствования отца Петра, не мешает обратиться к мнению человека со стороны, но – человека, хорошо знавшего Россию и не бывшего ей чуждым. Имеется в виду Христофор Генрих Манштейн (1711–1757). Его отец служил ещё Петру I, а сын – полковник на русской службе с 1727 по 1744 год, в 1745 году вернулся на родину, стал генералом прусской службы и опубликовал свои записки о России…

И вот что написал Манштейн о русском народе, окидывая историческую ретроспективу:

«Некоторые писатели утверждали, что до царствования Петра I все русские вообще и каждый из них в частности были совершенно глупы и тупы, но это в полной мере ложно, и противное тому весьма легко доказать.

Тем, которые составили себе подобное понятие, стоит только прочесть русскую историю семнадцатого столетия за то время, когда честолюбие Годунова и происки поляков разделили нацию на несколько партий и поставили царство на край гибели. Шведы владели Новгородом, а поляки столицею – Москвою; несмотря на эти бедствия, русские своими разумными действиями сумели избавиться от владычества двух столь могучих в то время врагов, каковы были Швеция и Польша. Менее чем в пятьдесят лет они завоевали снова все земли, отнятые у них во время этих смут, а между тем, при этом у них не было ни одного министра, ни одного генерала из иностранцев. Размышляя об этих событиях, не трудно сознаться, что столь важные предприятия не могут быть задуманы и выполнены глупцами».

И разве это было не так?

Начав через двадцать лет после изгнания поляков из Кремля первую войну с Польшей, через пятьдесят лет Россия не только отвоевала обратно утраченные русские земли, но и полностью вывела Польшу из числе серьёзных угроз. Конечно, здесь России помогла и сама Польша, а точнее «государственный» строй Польши, несущий в себе самом ослабление государства и гибель государственности, но основные усилия по возврату Смоленска и Украины были совершены вооружённой русской рукой.

Через полвека после занятия Новгорода шведами были отвоёваны и многие исконные русские земли на Севере. При этом, хотя шведы были уверены в незыблемости отсечения русских от Балтики, сами русские так не считали. Собственно могло ли быть иначе, если в своё время ещё русские пра-славяне приходили на Север, чтобы осваивать его и обживать, а шведы всегда приходили сюда лишь для того, чтобы контролировать и эксплуатировать эти территории.

И всё, о чём писал Манштейн в XVIII веке, русские совершили в XVII веке сами – исключения типа генералов Томаса Далйелла и Уильяма Драммонда не в счёт. Тем более, что иностранцы не определяли ни общей военной политики, ни общих планов ведения военных кампаний…

Совершено всё это было в царствование Алексея Михайловича усилиями деятельной руководящей группы из окружения царя. Но сама по себе эта группа из десятка-двух человек ничего сделать не смогла бы, если бы не давала нисходящие импульсы уже более массовой деятельной группе русских военачальников, русских администраторов, русских купцов и промышленников, посадских людей… А этот средний слой направлял усилия тысяч и десятков тысяч простых деятельных русских людей… В той же новой русской Восточной Сибири дожидаясь царёвых указов, русские люди много не наработали бы…

И если всё это понять и учесть, станет ясно, как убедительно опровергает «русский» немец Манштейн такого якобы знатока русской души (на деле же – знатока всего лишь психологии ванек-манек) Достоевского, который через сто лет после Манштейна утверждал, что «в допетровской, московской Руси было чрезмерно много… восточной лени, притворства», писал об «унылом однообразии допетровской Руси» и её «внутреннем бессилии».

Точная оценка допетровской Руси должна быть прямо противоположной – в своих лучших проявлениях и в своей лучшей части русский народ допетровской Руси был и талантлив, и деятелен, и вполне готов к цивилизационному рывку – если бы его на это подвигли «верхи» и деятельный царь.

При всём при том, Алексей Михайлович великим реформатором России не стал – он вёл вполне размеренный, дворцовый образ жизни, стоял между западниками и консерваторами, не выдвигал новых идей, не поддерживал решительно той или иной группировки. Центры активности в допетровской «алексеевской» России были, но это были пока лишь островки твёрдой почвы посреди «болота» невежества, инертности, отсталости и благодушия.

Для XVII века – худо, бедно, но оказывалось достаточно того, что было. Приближающийся XVIII век требовал иного – осушения этого исторического «болота».

Что и выпало на долю Петра…

Пока же Россия, независимо от чьих-либо личных желаний или нежеланий, продвигалась (частично это сознавая, частично – нет) к очередной точке исторической бифуркации.

Алексей Михайлович скончался 29 января 1676 года, и воцарение его преемника – Фёдора Алексеевича, сына от брака с Марией Милославской, произошло не бесконфликтно. Усопший царь оставил после себя трёх сыновей: 15-летнего Фёдора, 10-летнего Ивана и 4-летнего Петра – единокровного брата Фёдора и Ивана. Фёдор и Иван были вялыми и болезненными, Пётр, напротив – был крепок и подвижен.

За Фёдором стояли Милославские, за Петром и его матерью Натальей Кирилловной – Нарышкины. И это сразу обозначало противостояние Милославских и Нарышкиных, причём на стороне Нарышкиных был наиболее значительный государственный человек – Артамон Матвеев.

Матвеева Милославским удалось нейтрализовать и отправить в ссылку. На Москве воцарялась реакция… Однако огромное государство уже не могло не жить своей жизнью помимо действия или бездействия царя. Долгий застой без деятельного монарха или близкого к нему реформатора-регента был, конечно, чреват катастрофой, особенно в случае активизации внешних врагов, среди которых могла оказаться даже воспрянувшая Польша, не говоря уже о Швеции, Крыме и Турции… Но определённый резерв исторического времени у России был, и как раз к концу недолгого царствования Фёдора Алексеевича этот резерв был почти исчерпан.

Сам Фёдор из себя, судя по всему, ничего не представлял – в каком-то смысле его можно сравнить со слабовольным Людовиком XIII, но – без своего Ришелье… Однако и Фёдор оказался способен – пусть и не сразу – на здравую линию поведения. Первые годы на него имели влияние, а точнее – за него правили, его дядья Милославские – типичные недалёкие бояре, к которым естественным образом примыкала амбициозная царевна Софья – родная сестра Фёдора.

Оппозиционную и бессильную партию составляли Нарышкины… Вдовствующая царица была урождённой Нарышкиной, однако её и её сына не привечали, как и вообще Нарышкиных.

«Царствование» Милославских – это полностью бездарный период царствования Фёдора, но затем при дворе стали выдвигаться два «серых кардинала» – незнатные дворяне постельничий Иван Максимович Языков, возведённый царём в боярский сан, а также комнатный стольник (постельничий) Алексей Лихачёв. К ним примыкал чашник Семён Лихачёв…

Влияние Языкова, постепенно возрастая, стало очень велико, особенно после женитьбы овдовевшего Фёдора на свойственнице Языкова Марфе Матвеевне Апраксиной…

Ещё одним «ближним» Фёдора стал князь Василий Васильевич Голицын – будущий фаворит «правительницы» Софьи. «Команда» из трёх «худородных» и одного князя могла встряхнуть правление Фёдора рядом важных нововведений, в частности – в области налогового обложения. Не всё ей удавалось, но одно удалось – отмена местничества.

Отмена местничества – этого чисто русского и исключительно уродливого явления, была назревшей (точнее – давно перезревшей) необходимостью. Издавна бояре то и дело судились из-за того, кто кому должен подчиняться. Местничали – совершенно официально, даже на поле битвы, вместо того, чтобы ей руководить. Понизить же или повысить «родовой» статус не мог даже царь.

При Алексее Михайловиче всё чаще выдвигали людей по заслугам, а не по древности рода, но – лишь де-факто. И вот, наконец, при Фёдоре Алексеевиче – явно по инициативе Ивана Языкова и Алексея Лихачева – в 1681 году местничество было отменено де-юре, «разрядные книги» торжественно сожжены, и лишь наиболее знатные роды занесены в особые родословные книги…

О былом местничестве кое-кто помнил и вздыхал даже в XVIII веке… Александр Николаевич Радищев в своём «Путешествии из Петербурга в Москву» в главе «Тосна» вложил в уста одного из персонажей слова: «Известно вам, сколько блаженныя памяти благоверный царь Фёдор Алексеевич российское дворянство обидел, уничтожив местничество. Сие строгое законоположение поставило многие честные княжеские и царские роды наравне с новогородским дворянством…».

Языков, Лихачёвы и Голицын предлагали также введение табели о рангах из 34 или 35 классов; учреждение наместничеств с назначением исключительно по способностям, а также общую административную реформу. Всё это так или иначе было реализовано только при Петре, и у профессора истории Ганса-Иоахима Торке из Берлина были все основания заметить: «Если смотреть в целом, то новые времена при Фёдоре Алексеевиче в связи с обстоятельствами его правления наступали нерешительно и вполсилы…».

Как сам Фёдор, так и влиятельные при нём Голицын, Симеон Полоцкий, а ещё раньше – Ордин-Нащокин, были склонны к варианту модернизации при посредстве близкой к Европе Польши. Заключённый в 1686 году – уже после смерти Фёдора, «вечный мир» с Польшей основывался на участии России в антитурецкой коалиции в союзе с Польшей, Германской империей и Венецией. И, скажем, Василий Голицын, влиятельный как после смерти Фёдора – при Софье, так и при жизни Фёдора, бегло говорил на польском и латыни, популярной к тому времени тоже только в Польше. Так что у Ключевского были все основания предполагать, что если бы Фёдор правил 10–15 лет и имел сына, то западная культура пришла бы в Россию из Рима, а не из Амстердама – как это произошло при Петре.

Однако упаси Бог Россию от такого варианта «модернизации»!!.. Это означало бы одно – всё возрастающую третьесортность России, поскольку сама Польша в интеллектуальном, научном и культурном отношении всегда была третьим европейским сортом. При этом и Италия становилась уже вторым сортом.

Как гуманитарий, Ключевский, похоже, не понял, что для задержавшейся в средневековье России необходимым и спасительным был только технократический, технологический вариант модернизации, а здесь в лидеры вышли Голландия, Англия, Дания, Германия…

Итальянец Галилей как светоч науки был прошлым, а конец XVII и начало XVIII века проходили под знаком гения англичан Бойля и Ньютона, немца Лейбница, голландцев Гюйгенса и Левенгука…

Россия должна была стать морской державой, а лучшие корабли строила Голландия, а лучшее теоретическое кораблестроение было в Англии… К тому же, простоватые и работящие голландцы выгодно отличались от коварных ватиканских умников в сутанах иезуитов, и простодушным и работящим русским больше годились в толковые учителя…

Впрочем, предположение Ключевского так и осталось предположением – 27 апреля 1682 года царь Фёдор скончался после, говоря языком современным, непродолжительной болезни, двадцати одного года от роду. Насколько известно, версия об его отравлении никогда и никем не высказывалась, а она ведь напрашивается сама собой.

За несколько месяцев до кончины Фёдор женился на Марфе Апраксиной, которая была не только свойственницей Ивана Языкова, но ещё и крестницей Артамона Матвеева, сосланного стараниями Милославских в Пустозерск.

Марфа стала хлопотать перед мужем за Матвеева, и его перевели вначале в Мезень, потом – «до указа», в один из костромских пригородов – Лух… Надо полагать, что готовился и указ об отмене опалы и возвращении Матвеева в Москву. Собственно, после смерти Фёдора он в столице и появился.

Государственная «связка» из Артамона Матвеева, Ивана Языкова и Алексея Лихачёва – с учётом того, что два последних склонялись к поддержке Нарышкиных, означала бы быстрое и окончательное падение влияния Милославских, которое и так сходило «на нет»… А уже подрастал Пётр, и ум у него был не царя Фёдора, и не царевича Ивана. В партии же Милославских рвалась к власти царевна Софья.

Если бы болезненный Фёдор скончался, то по старшинству Фёдору должен был наследовать Иван – хилый и вялый. И власть, почти упущенная за последние годы Милославскими, опять вернулась бы к Милославским в виде официального или фактического регентства той же, например, Софьи.

Могли ли Милославские – своекорыстные, государственно ничтожные, завистливые, не решиться на устранение Фёдора?

Очень даже могли, а скорее даже – они не могли не решиться на устранение Фёдора…

Милославские, похоже, и решились, но кое в чём просчитались – перспектива номинальной фигуры Ивана на троне при регентстве государственных бездарей (если не сказать больше) Милославских многих в Москве не вдохновляла. Зато Пётр виделся однозначно перспективным вариантом, и когда патриарх в Передней палате царского дворца после кончины Фёдора обратился к высшим церковным иерархам и Боярской думе с вопросом, кому из двух царевичей быть на царстве, раздались голоса, что это должен решать Земский собор…

В то время в Москве были собраны выборные от посадов для обсуждения податной реформы. В наличии были Освящённый собор во главе с патриархом и Боярская дума, а также служилые чины: стольники, стряпчие, дворяне московские, дьяки, «жильцы», городовые дворяне, дети боярские… Присутствовали во дворце купцы-«гости», члены гостиной и суконной сотен. По сути, в совокупности это и был Земский собор, и он приговорил быть на царстве Петру.

Официальной регентшей становилась при этом Наталья Кирилловна, но уже на похоронах Фёдора царевна Софья решилась на открытую провокацию – вопреки обычаю, запрещавшему царевнам показываться на публике, она появилась в Архангельском соборе, а на обратном пути из собора во дворец, обращаясь к народу, «вопила» и причитала, что враги-де брата Фёдора отравили, а брата Ивана отстранили от царства.

О подобной линии поведения русский народ сложил две поговорки: «С больной головы на здоровую» и «На воре шапка горит»… Фёдор, судя по воплям Софьи, действительно был отравлен, но не Нарышкиными, а самими Милославскими. Последующие события только подкрепляют эту версию, поскольку Софья пошла и дальше, и начала провоцировать бунт стрельцов под руководством князя Ивана Хованского.

Зарекомендовав себя в войнах с Польшей только поражениями, этот князь заработал прозвище «Тараруй», то есть – «пустомеля, болтун». Этот-то Тараруй и поднял стрельцов, в результате чего вызванный регентшей в Москву Артамон Матвеев был растерзан чуть ли не на глазах Петра, как и боярин Иван Языков.

Отец Натальи Кирилловны и дед Петра Кирилл Полуэктович был насильно пострижен, многие Нарышкины сосланы. Сосланы были также постельничий Алексей Лихачёв, казначей Михаил Лихачёв, окольничий Павел Языков и чашник Семён Языков…

Иван был провозглашён царём вместе с Петром. Фактически же власть получили в руки Софья, объявленная «правительницей», и ставший её фаворитом Василий Голицын. Стрельцы буянили с мая до сентября 1682 года – пока Софье была выгодна смута. Затем «головку» бунта схватили, и Хованского казнили…

Софья явно убирала ненужного свидетеля.

На первый взгляд, «Хованщина» знаменовала собой ту точку бифуркации, которая была пройдена с отрицательным для будущего России эффектом, однако в действительности акция Софьи являлась лишь локальным «выбросом». Подлинный кризис, содержащий в себе точку бифуркации с положительным для России эффектом, просто был отложен на семь лет – до взросления Петра.

Софья в эти годы играла в «царицу»…

Василий Голицын в 1687 и 1689 годах водил войска в неудачные Крымские походы, отрабатывая политические авансы, выданные России в 1686 году «вечным миром» с Польшей…

Бояре поглаживали бороды…

Церковники всё не могли договориться о том, сколькими перстами надо «обмахиваться»…

Русь жила – как придётся…

А юный Пётр в 1686 году образовал первые «потешные войска» в составе Преображенского и Семёновского полков… Придёт время, и слова «преображенцы» и «семёновцы» станут в русской жизни понятием звучным и нарицательным.

В 1689 году Софья решилась на свою финальную провокацию – она попыталась вновь поднять стрельцов против Петра. Закончилась эта авантюра крахом, и трон занял Пётр – пока формально разделяя его с Иваном.

Иван 29 января 1996 года умер, а через полгода – 19 июля 1996 года, Пётр взял турецкую крепость Азов. В 1697 году в составе «великого посольства» 25-летний царь отправился в Европу – учиться…

По его возвращении из Европы в 1698 году пришло время учиться и всей России.

Глава 8. «Большой скачок» Петра Великого

Эпоха Петра – это огромный пласт русской истории. Само по себе такое утверждение тривиально, но так ли уж осознано и русскими историками, и Россией, что огромность этой эпохи заключается не только в том, что было сделано непосредственно при Петре.

Огромность и величие эпохи Петра и лично Петра в том, что время Петра стало, с одной стороны, подведением итогов всего предыдущего развития России с вбиранием в себя того лучшего, что это предыдущее развитие дало… С другой же стороны, время Петра создало огромный по ширине и глубине исторический «плацдарм» для будущего исторического развития России.

Причём эпоха Петра оказалась – благодаря Петру и его соратникам – не переходной, а полноценно творческой, новаторской…

Но и с позиций альтернативного исследования истории петровский период оказывается особо интересным и насыщенным – вопрос: «Что было бы, если бы?» сопровождает практически всё царствование Петра.

Скажем, что было бы, если бы сводная старшая сестра Петра – царевна Софья, объявленная «правительницей», но прежде всего – её фаворит Василий Голицын, оказались бы энергичнее и деятельнее, чем было на деле, и хотя бы некоторыми государственными успехами укрепляли своё положение, а не ослабляли его?

Что было бы, если бы удался тот или иной анти-петровский стрелецкий бунт?

Что было бы, если бы Пётр заболел и не вернулся из первой своей поездки в Европу в ходе Великого посольства 1697-98 годов?

Что было бы, если бы в ходе Полтавской битвы шведский пехотинец взял прицел чуть пониже, и пуля пробила бы не шляпу Петра, а голову? Это произошло тогда, когда Пётр принял личное участие в контратаке Новгородского полка. И такой шаг царя был, к слову, не авантюрой и не молодечеством, а необходимым шагом великого полководца, который отдаёт себе отчёт, что бывают моменты, когда на чашу весов во имя победы надо лично самому бросить всё, чтобы всё выиграть.

Или вот ещё – что было бы, если бы Петру наследовал его сын царевич Алексей?

Наконец, что было бы, если бы Пётр не скончался 26 января 1725 года пятидесяти трёх лет отроду, а прожил бы ещё хотя бы лет пять, а лучше – десять?

Какой была бы Россия и её история, если бы реализовалось любое из этих «если бы…»?

Если отвечать коротко на некоторые из заданных выше вопросов, то можно сказать следующее…

Если бы за те реформы, которые начал Пётр, принялась Софья при помощи её фаворита князя Василия Голицына, то и история России развивалась бы примерно так же, как при Петре. Другое дело, что ни Софья, ни Голицын никогда не взялись бы за то, за что взялся Пётр. Они ведь и не взялись! Они были всего лишь тем, кем они были, то есть – людьми с большими амбициями и мечтаниями, но – без крупного государственного потенциала…

Незадолго до падения Софьи в Москву приезжал польский посланец – скорее даже политический разведчик, де ла Невилль. Позднее он написал о Голицыне: «Если бы я захотел написать всё, что узнал об этом князе, я никогда бы не кончил; достаточно сказать, что он хотел населить пустыни, обогатить нищих, дикарей превратить в людей, трусов в храбрецов, пастушечьи шалаши в каменные палаты…».

Иными словами, князь Голицын был идейным предшественником гоголевского Манилова, но с «маниловщиной», ещё более выраженной, чем у гоголевского персонажа. Ведь Голицын толковал Невиллю о своих намерениях через семь лет после того, как получил практическую возможность заняться теми преобразованиями, о которых он толковал ещё царю Фёдору.

Де ла Невилль утверждал, что проекты реформ Голицына «были значительно шире, чем проекты, предложенные Петром». Но кто же мешал могущественному вельможе при поддержке правительницы государства превращать дикарей в людей и шалаши в каменные палаты? Если мы сравним софье-голицынскую Россию образца 1682 года с ней же образца 1689 года, то особой разницы не обнаружим. Но если сравнивать петровскую Россию 1700 года и 1707 года, то обнаружим принципиальную, поразительную разницу. А ведь в распоряжении Петра в начале 1700 года имелся не больший материальный потенциал преобразований, чем у Софьи в 1682 году!

Если не меньший…

Похвалы же де Невилля и ему подобных в адрес Голицына вполне объяснимы… Голицын смотрел на Европу снизу вверх, а Пётр сразу – сверху вниз, и не только по причине гигантского роста.

В русской истории с князем Василием Голицыным может быть сравнён лишь президент Путин, который тоже произносит много умных речей при полном практическом бездействии и неспособности совершать те действия, необходимость которых вытекает из умных речей.

Нет, не могли быть Софья и Голицын реальной альтернативой Петру и его державной «команде».

По тем же примерно причинам не мог быть успешным ни один анти-петровский стрелецкий бунт – за этими бунтами не стояло никакой вдохновляющей и нужной Московскому государству идеи, а их организаторы были людьми «без царя в голове» не только в переносном, но и в прямом смысле слова, ибо в голове у них «сидела» бесперспективная царевна Софья…

Зато если бы юный Пётр умер в ходе Великого посольства в Европу, последующая русская история могла бы получить невесёлое и бесславное развитие – именно что «софьинское», с ориентацией на Польшу, с несамостоятельной политикой… Потом на малоповоротливых «московитов», союзных Польше, двинулся бы Карл XII, навалились бы союзные шведам османы, и перспективы для России на XVIII век обрисовались бы очень «заманчивые»…

Не исключено, что русская история соскочила бы со стрежня мировой истории XVIII века и в том случае, если бы Пётр был убит при Полтаве… Но уже к Полтаве Пётр совершил немало, так что вряд ли даже его гибель на Полтавском поле увела бы Россию с пути великих реформ на путь прозябания.

А вот сказать, что было бы, если бы Петру наследовал его сын царевич Алексей, можно сразу: скорее всего, Россия пережила бы острый кризис, из которого, вышла бы, всё же, на более менее петровский путь.

Царевич Алексей Петрович – сын Петра от первой жены Евдокии Лопухиной, родился в 1690 году и воспитывался так и в таком окружении, что дело отца продолжать бы не смог. К 10-м годам XVIII века консервативная часть российских «верхов» объективно превратилась из консерваторов уже в махровых реакционеров. Реализация их взглядов означала бы не просто регресс, а будущую гибель России как самодостаточного государства. Алексей же подпал именно под реакционное влияние…

Вызвав этим гнев отца, Алексей в сентябре 1716 году бежал за границу, откуда был возвращён по требованию Петра в январе 1718 года. В России царевича предали суду, по манифесту Петра он был лишён прав на престол и в июне 1718 года скончался.

А если бы Алексей не сбегал?

Не исключено, что Пётр, убедившись с годами, что сын – не только не подмога ему и России, но – смертельная помеха, лишил бы Алексея прав престолонаследия даже без побега того за границу. Однако жив бы Алексей в последнем случае остался, разве что отец заставил бы его насильно постричься – как это было сделано в своё время Борисом Годуновым с прадедом Петра Фёдором Романовым, ставшим позднее патриархом Филаретом.

А если бы виртуальный, то есть – никуда не сбегавший и сохранивший право на трон Алексей по виртуальной смерти Петра при той же Полтаве воцарился?

Что ж, реально бывшая история XVIII века убеждает нас в том, что дворцовые «верхи» сразу же раскололись бы тогда на две основные партии – «за» и «против» нового императора. И хотя основой противостояния были бы – как и после смерти реального Петра – личные амбиции и интересы, те, что стояли бы против императора Алексея II, объективно отражали бы и исторические интересы Российского государства. А поскольку они были более-менее сплочены прошлой совместной работой при Петре и обладали намного более высокими организационными талантами, чем их оппоненты, Алексею никак не удалось бы повернуть Россию вспять.

Вопрос лишь в том, какой ценой обошёлся бы России этот виртуальный поворот российской истории.

Если же Пётр не скончался бы 26 января 1725 года, а царствовал бы ещё несколько лет, то чем дольше он пробыл бы во главе России, тем прочнее был бы фундамент российской мощи, тем славнее и увереннее развивалась бы петровская и после-петровская Россия.

Главный же «альтернативный» вопрос, относящийся к эпохе Петра, несомненно следующий: «Что было бы, если бы эта эпоха не настала? Какой была бы беспетровская Россия?».

Чтобы понять, что ожидало бы Россию без Петра, полезно освежить в памяти даты некоторых открытий, изобретений и достижений науки и техники, относящихся к пред-петровскому XVII веку и более ранних…

К началу этого века Европа уже имела теорию Коперника – хотя 17 февраля 1600 года итальянский учёный Джордано Бруно был сожжён в Риме и за её, в том числе, поддержку.

Ещё в конце XV века Колумб достиг берегов Америки… За восемьдесят лет до начала XVII века Магеллан совершил первое кругосветное путешествие, а в конце XVI века – в 1590 году, голландец Захария Янсен изобрёл микроскоп со сложным объективом.

Что же до непосредственно XVII века, то:

– в 1610 году итальянский учёный Галилео Галилей впервые осуществил астрономические наблюдения и открыл четыре спутника Юпитера. В том же году он использовал микроскоп для изучения анатомии насекомых;

– в 1620 году английский философ Френсис Бэкон опубликовал свой «Новый органон», где намечался научный метод, основанный на эксперименте;

– в 1625 году немецкий химик Иоганн Глаубер обнаружил, что соляную кислоту можно получить из серной кислоты и поваренной соли. Остаток от этой реакции – глауберова соль, быстро стал популярным слабительным;

– в 1628 году английский учёный Уильям Гарвей дал достаточно верную схему кровообращения человека;

– в 1640 году в Англии появились первые пассажирские дилижансы;

– в 1642 году французский учёный Блез Паскаль изобрёл первый арифмометр, итальянский математик Эванджелиста Торричелли в 1643 году – ртутный барометр, а голландский путешественник Абел Тасман в 1644 году открыл, что Австралия – континент;

– в 1650 году бельгийский астроном Годруа Венделин вычислил расстояние от Земли до Солнца – хотя и ещё очень не точно, но точнее в 20 раз, чем Аристотель;

– в 1657 году голландский учёный Христиан Гюйгенс изобрёл маятниковые часы со спусковым механизмом, а около 1660 года голландский биолог Антони ван Левенгук создал микроскоп (собственно – лупу) с увеличением до 200 раз, и в 1677 году открыл при его посредстве одноклеточные существа (в 1698 году посмотреть на них к Левенгуку приезжал юный Пётр);

– в 1658 году моравский педагог Ян Амос Коменский предложил преподавание учебных предметов в соответствии со стадией развития ребёнка и ввёл понятие школьного года;

– в 1662 году английский физик и химик Роберт Бойль открыл важнейший физический закон, названый законом Бойля-Мариотта, поскольку в 1676 году его независимо от Бойля открыл французский физик Эдмон Мариотт;

– в 1670 году были сделаны первые часы с минутной стрелкой, в 1675 году закончено строительство Королевской обсерватории в Гринвиче, а в 1687 году Исаак Ньютон опубликовал свои «Начала», где были сформулированы закон всемирного тяготения и три закона Ньютона…

Вот чем (и ещё очень многим кроме этого!) могла похвалиться Европа к началу XVIII века. Вклада же России здесь нет – вообще.

Более того, в допетровской России обо всём этом и многом другом, добытом европейской наукой и техникой, практически никто не имел ни малейшего представления, даже работавшие в Европе дипломаты!

До «Начал» ли какого-то там Ньютона было дело русским боярам, до «торричеллиевой» ли «пустоты»!? У ссылаемого при царе Фёдоре Артамона Матвеева нашли учебник математики и анатомии, который он писал для сына. И опального боярина тут же обвинили в чародействе!

В Европе ещё в 1609 году страсбургский издатель Иоган Каролус начал издавать первую еженедельную газету «Страсбургские реляции». В России Ордин-Нащокин попытался организовать выпуск русской газеты «Куранты», но ничего у него из этого не вышло – первая русская газета «Ведомости» появилась лишь в 1702 году, уже при Петре…

Нет, если в относительно технически девственном XIX веке ещё можно было быть неплохим историком, и сомневаться при этом в грандиозном, решающем для исторических судеб России значении реформ Петра, то в наукоёмком XX веке (не говоря уже о XXI веке!) в величии и необходимости для России Петра могут сомневаться лишь клинические кретины!

А ведь спасительность петровских реформ для будущего подвергают в России сомнению даже сегодня…

Итак, к началу значимой государственной деятельности Петра – а оно относится к 1695 году, когда 23-летний царь отправился в первый Азовский поход, Русское государство отстало от Западной Европы почти безнадёжно по всем основным цивилизационным показателям, кроме обширности территории – здесь нам равных не было.

И ещё в одном имела Россия перед Европой преимущество – в огромном потенциале развития. Уже весьма слабая в военном отношении, не имеющая сильной промышленности, отгородившаяся от европейских достижений науки и культуры, Россия, тем не менее, имела уникальные возможности совершить быстрый цивилизационный рывок, соединив знания и умения Европы со своими природными богатствами и талантливостью русского народа, сочетающейся с привычкой русских тянуть лямку, сжав зубы.

В отношении последнего, характерно самое сильное, пожалуй, место из автобиографического «Жития протопопа Аввакума», где он описывает своё возвращение из сибирской ссылки:

«Пять недель по лду голому ехали на нартах. Мне под робят и под рухлишко дал (воевода Пашков. – С.К.) две клячки; а сам и протопопица брели пеши, убивающеся о лёд. Страна варварская, иноземцы немирные; отстать от лошадей не смеем, а за лошедми идти не поспеем, голодные и тёмные люди. Протопопица бедная бредёт-бредёт, да и повалится, – [с]кольско гораздо! В ыную пору, бредучи, повалилась, а иной томной же (утомлённый. – С.К.) человек на неё набрёл, тут же и повалился; оба кричат, а встать не могут. Мужик кричит “матушка-государыня, прости!” А протопопица кричит: “что ты, батко, меня задавил?” Я пришёл, – на меня, бедная, пеняет, говоря: “долго ли муки сея, протопоп, будет?” И я говорю: “Марковна, до самыя смерти!” Она же, вздохня, отвещала: “добро, Петрович, ино ещё побредём”…».

Ино ещё побредём…

Идти вперёд, несмотря ни на что, могли представители и других народов – норвежец Руал Амундсен, американец Роберт Пири, англичанин Роберт Скотт… Но так массово, как это умели русские люди, не умел никто другой.

Академик Роберт Юрьевич Виппер (1859–1954) в своей работе 1922 года об Иване Грозном цитировал хронику Рюссова, ярого противника вторжения русских в Ливонию. Виппер напоминал, что «лучшую похвалу услышишь от врага», и оценка Рюссова стоит того, чтобы её знать: «…русские – работящий народ: русский в случае надобности неутомим во всякой опасной и тяжёлой работе, днём и ночью…, русский с юности привык поститься и обходиться скудной пищей (здесь не мешает заметить – поститься в случае надобности. – С.К.), …а немец не может… Русские в чужих землях не могут, да и не хотят оставаться. Поэтому они держатся в крепости до последнего человека, скорее согласятся погибнуть до единого, чем идти под конвоем в чужую землю. Немцу же решительно всё равно, где бы ни жить, была бы только возможность вдоволь наедаться и напиваться…».

Так написал немец о русских людях времён Ивана Грозного…

Ко времени Петра они что – изменились к худшему?

Нет, конечно!

И в этой готовности русского человека перетерпеть и не сломаться, остаться патриотом, тоже был обнадёживающий для России шанс. Однако в условиях допетровской России он мог реализоваться только при отвечающем задачам эпохи сильном национальном лидере, которым мог быть тогда только лично царь.

Как уже было сказано, в московских «верхах» отнюдь не все бояре, думные дворяне и приказные были склонны лишь преть в собольих шубах, сидя на насиженных лавках и местничая, то есть – в склоках меряясь древностью рода и положенным по древности местом в государственной иерархии. Если бы всё было так, то ничего у молодого Петра не получилось бы с самого начала.

Но было не так! И не только среди молодых, жаждущих больших дел, но даже в старших поколениях имелся слой тех, кого тревожило и оскорбляло отставание их Отечества от других народов.

А столичное и провинциальное купечество? А уральские Строгановы? А пусть и немногочисленные, но промышленные круги?

Ещё Сэмюэль Коллинс сообщал в Лондон, что Алексей Михайлович – отец Петра, в окрестностях Москвы выстроил «для обрабатывания пеньки и льна красивые домы, которые находятся в большом порядке, очень обширны и будут доставлять работу всем бедным в государстве»… Управляющие первых русских мануфактур тоже были бы только рады поучиться у Европы, чтобы затем потягаться с ней…

А русские «передовщики»? Мореходы-поморы? Тульские кузнецы и оружейники?

Все они вместе – от умного князя Фёдора Юрьевича Ромодановского до тульских умельцев, и были будущей опорой Петра.

Тем не менее, если бы Пётр по тем или иным причинам умер, погиб, был бы убит или отравлен до такого важнейшего исторического рубежа, как Полтавская победа, историческая судьба России оказалась бы, скорее всего, плачевной.

Слишком велика была косность «верхов» – «верхов» в целом; слишком задавлена государственная инициатива на всех уровнях общества, чтобы удалось преодолеть и победить всё это и растормошить Россию без мощной и жёсткой лично государевой воли.

Начал Пётр, как уже было сказано, с попытки получить выход к Чёрному морю через Азовское море и Керченский пролив. Для этого в Воронеже началось строительство первого русского флота, который затем двинулся под Азов.

Крым неудачно воевал фаворит сестры Петра Софьи – князь Василий Голицын. А Азов был взят впервые русскими казаками ещё в 1637 году и, напомню, что казаки держались тогда в отбитой у турок крепости пять лет, но дед Петра Михаил Фёдорович не стал удерживать её, опасаясь конфликта со Стамбулом. Вновь Азов взял его внук – 18 июля 1696 года турки сдались на капитуляцию.

С Азовской эпопеей связана история с пушками, подаренными России Швецией…

Юный Пётр заказал в Швеции во второй половине 90-х годов XVII века шестьсот пушек для своего строящегося в Воронеже флота, предназначенного для действий на Чёрном море против Турции. Отец Карла XII – Карл XI, узнав о том, что пушки нужны Петру для действий против «неверных», решил половину пушек – три сотни, подарить России безвозмездно. Карл XI умер, не успев сделать подарок, но «волю отца» поспешил выполнить Карл XII. Летом 1697 года 300 пушек было доставлено в Нарву-Ругодив, оттуда – в Новгород, а затем – в Москву. 10 февраля 1698 года пушки были отправлены в Воронеж.

«Щедрый» подарок был предназначен для отвлечения интереса Петра с Севера, от Балтики, на Юг, на Азовское и Чёрное море.

Шведы рассчитывали, что русские увязнут в конфликте с Турцией, а ещё лучше – истощат в этом конфликте свои и так невеликие тогда силы. Однако почти сразу после Азовских походов и создания воронежского флота, Пётр понял, что Чёрное море не даст России выхода в Европу, и почти сразу обратился к наследию Ивана Грозного… Начавшаяся в 1700 году Северная война была, по сути, возобновлением Ливонской войны, но уже в новых исторических условиях. И лишь после окончания Северной войны в 1721 году государственное здание петровской России было выстроено уже до такой степени, что обрушить его стало невозможным.

Загадить, испакостить, запустить – да, это было можно, и его после смерти Петра пакостили и содержали в небрежении не один год… Но оно уже было построено и выстояло.

К тому же, хотя в технологическом и культурном отношении до-петровская Россия и очень отстала от Европы, некие системные предпосылки для будущих успехов Петра в XVIII веке были заложены в России ещё в XVII веке при отце Петра и даже при царе Фёдоре… Это были всего лишь предпосылки, которые без Петра не реализовались бы, но эти предпосылки, всё же, были.

Пётр использовал их в полной мере… В дальнейшем он не всегда оказывался на высоте, порой перегибал, и даже очень сильно, но в целом его царствование стало очень полной реализацией тех исторических возможностей, которые имела тогда Россия.

Как менялось интеллектуальное (не официальное, а именно интеллектуальное) восприятие России в Европе видно лучше всего, пожалуй, на примере великого немецкого математика и философа Лейбница.

За два года до рождения Петра – в 1670 году, Лейбниц разработал план создания Европейского союза во имя вечного европейского мира. Подобные планы разрабатывал ещё в XVI веке выдающийся соратник французского короля Генриха IV Максимильен де Бетюн, барон Рони, герцог де Сюлли… Однако Россия в его европейском «концерте» отсутствовала.

В отличие от плана Сюлли, в плане Лейбница России место нашлось, но какое! По замыслу Лейбница каждая великая европейская держава получала свою зону экспансии вне Европы. Ссориться друг с другом им впредь не разрешалось, как не рекомендовалось и нарушать «эксплуатационные нормы».

Жуликоватый Паниковский в романе Ильфа и Петрова «Золотой теленок» делил страну на тридцать четыре эксплуатационных участка для такого же числа мошенников – «детей лейтенанта Шмидта». У Лейбница «участков» было шесть во всём мире: Англии и Дании выделялась Северная Америка, Франции – Африка и Египет, Испании – Южная Америка, Голландии – Восточная Индия, а Швеции – Россия. Германия была обойдена, поскольку по Вестфальскому миру 1648 года, завершившему Тридцатилетнюю войну, Германия была раздроблена на сотни мелких «государств», объединение которых запрещалось.

Прошло тридцать лет, в 1700 году русские потерпели поражение в «первой Нарве» – когда войска Петра безуспешно штурмовали шведскую крепость. И Лейбниц, с какого-то момента с интересом наблюдавший за Петром, выразил надежду, что Карл XII овладеет всем Московским государством – до Амура. При этом великий немец приветствует шведов одой.

Но уже через год русские начинают закрепляться на побережье Финского залива, берут Дерпт и Нарву… В 1703 году заложен Санкт-Петербург, первый русский фельдмаршал Шереметев успешно оперирует в Ливонии…

Проходит ещё шесть лет, и в 1709 году над Россией восходит слава Полтавской победы… Что же Лейбниц? Теперь он оценивает Полтаву как достопамятное в истории событие, в письме русскому резиденту в Вене барону Урбиху настаивает на необходимости чеканки медали в память Полтавской битвы и выражает уверенность, что Пётр отныне будет принимать активное участие в делах мировой политики. «Напрасно, – пишет Лейбниц, – опасались чрезмерного могущества царя, называя его туркою севера. Что касается меня, то я очень рад водворению в России разума и порядка».

Проходит ещё два года, и Лейбниц сообщает в письме курфюрсту ганноверскому: «Я убеждён в том, что Россия будет на севере иметь то самое значение, которое до этого имела Швеция, и что она пойдёт ещё гораздо дальше». Теперь Лейбниц переписывается с Петром, встречается с ним и даёт ему государственные советы.

Но Пётр и без Лейбница – с самого начала своей государственной работы – был уверен в потенциале России и в великой будущности её народа.

Обозревая итоги царствования дочери Петра – Елизаветы Петровны, историк Сергей Соловьёв в томе 24-м своей «Истории России с древнейших времён»: писал:

«…Пётр Великий не приводил России из небытия в бытие, …так называемое преобразование было естественным и необходимым явлением народного роста, народного развития, и великое значение Петра состоит в том, что он силою своего гения помог своему народу совершить тяжёлый переход, сопряжённый со всякого рода опасностями…

На Западе, где многие беспокоились при виде новой могущественной державы, внезапно явившейся на востоке Европы, утешали себя тем, что это явление преходящее, что оно обязано своим существованием воле одного сильного человека и кончится вместе с его жизнью. Ожидания не оправдались именно потому, что новая жизнь русского народа не была созданием одного человека…».

Сергей Михайлович Соловьёв (1820–1879) – крупнейший наш дореволюционный историк. В целом его весьма высоко – как выдающегося учёного, оценивает 2-я – «сталинская», Большая Советская Энциклопедия. И вышеприведённая его мысль лежит, вообще-то, вполне в русле гегелевской и даже марксистской диалектики, даром что по политическим воззрениям Соловьёв был умеренным либералом.

Однако Соловьёв был и прав, и не прав. Прав он был в том, что если бы у преобразований Петра не было массовой базы, накопленной предыдущими веками русской жизни, то ничего у Петра не получилось бы… Однако если бы не лично Пётр, то могло случиться и так, что ничего не получилось бы у России.

Более того – существовала реальная опасность того, что ничего не получилось бы у здоровых сил России даже с Петром! Как и сейчас – в наш XXI век, многое тогда в России зависело от многого…

Судьба и самого Петра, и судьба его преобразований качалась на весах Истории все годы до Полтавы, сразу резко укрепившей и внешнее, и внутреннее положение Петра… До этого момента могли победить и косность, старообрядность, ксенофобия, то есть – враждебное, категорическое неприятие всего чужого… Грозный в Ливонской войне надорвался, но мог ведь надорваться в Северной войне и Пётр – если бы не его упорная цивилизационная и технологическая модернизация России.

Позднее Вольтер в своей «Истории Петра Великого» напишет о Полтавской битве, что это единственное во всей истории сражение, следствием которого было не разрушение, а счастье человечества, ибо оно позволило Петру идти дальше по пути преобразований. Оценка, лестная не только для Петра, но и для любого русского! Битва, и, вдруг – созидательная!

Парадокс?

Нет, просто особенность русской внешнеполитической судьбы – Россия воевала много, но она всегда воевала во имя созидания и укрепления своей собственной Державы, а не в целях разрушения и уничтожения чужих государств. И петровская Полтава по праву вошла в ряд наиболее славных оборонительных русских побед наравне с победами Александра Невского на Неве и на льду Чудского озера и Димитрия Донского на Куликовом поле. А будущность России и её величие были после Полтавы прочно обеспечены!

Да, после Полтавы новое в России и новая Россия обрели под ногами уже прочную, не разрушимую никем и ничем базу. А стало это – как и сама Полтавская победа, возможным потому, что Пётр не только привёл в Россию европейское знание и умение, но сумел создать в России совершенно новый системообразующий фактор, наличие которого в любой стране неизбежно обеспечивает богатую и выигрышную для неё и её будущего ситуацию – слой новых людей!

И людей не просто новых, но людей деятельных…

И не просто деятельных, но уже и образованных…

И не просто образованных, но пытливых, постоянно ищущих и развивающих себя и своё Отечество, преданных ему и его вождю.

И это были уже не «островки» на былом российском «болоте»…

Интересный и малоизвестный факт: при Петре одной из дворянских повинностей стала… учёба! Учиться дворянские дети начинали с девяти лет в специальных школах – до 15 лет. Затем юный дворянин обязан был идти служить. Причём специальными указами Петра определялось, что родовитость на продвижении не отражается. А тем, кто не мог освоить даже начальный курс наук, не выдавалась так называемая «венечная паметь» – разрешение на женитьбу. Так что заявление фонвизинского недоросля Митрофанушки: «Не хочу учиться, а хочу жениться» в петровские времена было бы оставлено без внимания. Не выучившись, жениться было нельзя.

В 1704 году Пётр сам распределил детей «самых знатных персон» на службу. До 600 молодых князей Голицыных, Черкасских, Хованских, Лобановых-Ростовских и прочих было расписано солдатами в гвардейские полки. Они тянули солдатскую лямку наравне с простолюдинами, и это давало хорошую физическую и моральную закалку.

Главное же – впечатляющими были результаты.

Известный историк эпохи, профессор Николай Николаевич Молчанов сообщает, что в своё первое путешествие в Европу в 1698 году Пётр нанял для работы в России свыше 1000 человек. И подавляющее большинство приглашённых составляли офицеры. А в 1717 году, во время своего второго крупного официального визита на Запад, Пётр пригласил около 50 человек, и это были архитекторы, скульпторы, ювелиры, учёные.

За двадцать лет потребности России в командных, инженерных и промышленных кадрах возросли многократно. Однако теперь они удовлетворялись за счёт «внутреннего», так сказать, «продукта». Одна эта деталь говорит о том, какими были масштаб и размах петровского преобразования России в их чисто кадровом измерении!

Через двести лет Сталин скажет: «Кадры, овладевшие техникой, решают всё!»… За двести лет до него Пётр тоже понял, что всё в его новой России могут решить не только, да и не столько его личные усилия, сколько вызванные им к жизни и воспитанные им кадры, овладевшие современным европейским знанием.

Они всё и решили!

Думаю, многие из воспитанников эпохи Петра, если бы они оказались в СССР времён бурного и деятельного социалистического строительства, так же пригодились бы России Ленина и Сталина, как они пригодились России Петра Великого! Задачи то были одинаковые, схожие – созидательные во имя России.

Среди новых людей попадались, конечно, всякие, но если бы большинство «птенцов гнезда Петрова» было разряженными попугаями и драчливыми петухами, а не орлятами, то откуда бы у новой – петровской и послепетровской России, появились молодые орлы? Откуда бы у новой России даже в недобрые времена Анны Иоанновны и её фаворита курляндца Бирона брались успехи?

Уже после Петра!

Но ведь у этих государевых питомцев были родители, семья, детское окружение, которое закладывает те или иные черты натуры. И, выходит, не такой уж лежебокой был русский народ – в том числе и на верхних ступенях социальной лестницы, если смог дать Петру новый человеческий материал…

И, в общем-то, материал массовый… Те же петровские усачи, которые выстояли и победили под Полтавой, были ведь не боярскими, не дворянскими, а мужицкими сынами. Пожалуй, символично, при этом, что героем той общерусской битвы стал Новгородский полк. Пришлось ему тогда круто – накануне битвы к шведам перебежал унтер-офицер Семёновского полка, сообщивший Карлу XII, что в мундиры серого сукна одеты нестойкие ещё новобранцы. Однако Пётр, предвидя последствия измены, приказал переодеть в серое один из своих лучших полков – Новгородский. И новгородцы не подвели. Так на Полтавском поле лишний раз была подтверждена эффективность политики и Ивана III Великого, и Ивана IV Грозного, подавлявших сепаратизм новгородской знати.

С одной стороны, без Петра – лично Петра, то есть – энергичного царя-реформатора, революционера на троне, Россия с места не стронулась бы, и наше отставание могло привести к цивилизационной катастрофе – тот же Карл XII создал нам немало проблем даже при Петре во главе России, планировал дойти до Москвы…

А что могло бы быть в той ситуации с Россией без Петра?

С другой стороны, победы и успех реформ Петра, как верно уловил Соловьёв, были глубоко обусловлены всей предыдущей русской историей, сумевший пробиться через чертополох монголо-татарского ига. Казалось бы, русский народ мог и не поддержать Петра, да и не сразу поддержал… С 1705 по 1706 год восставало население и стрельцы в Астрахани. С 1707 по 1708 год бушевали восстание под предводительством Кондратия Булавина на Дону, Левобережной и Слободской Украине, в Поволжье.

Но это – первые, до-полтавские годы Петра… После Полтавы крупных народных выступлений уже нет, несмотря на тяготы Северной войны и петровских реформ. Россия – не только Россия князя Шереметева, но и Россия тульских и уральских кузнецов поняла: надо сосредоточиться, работать и – коль уж приходится, то и воевать.

Как уже сказано, у петровских питомцев были родительские семьи, воспитавшие в них первые патриотические чувства и устремления. Но ведь и юный Пётр жил в семье, у него тоже были отец и мать. Причём, был отец, руководствовавшийся не личными капризами, а интересами России – так, как он их понимал. И это было мироощущение и миропонимание, прямо противоположное позиции Людовика XIV: «Государство – это я!» и Людовика XV: «После нас – хоть потоп»…

Как и отцы будущих питомцев Петра, Алексей Михайлович не был особо деятелен, но он смог передать сыну чувство Отечества. Когда Пётр повзрослел, это естественно и глубоко укоренённое чувство подсказало ему тот путь, который необходим Отечеству – путь реформ на базе европейского знания.

Молодой Пётр впервые отправился за границу в составе «великого посольства» не для гульбы, а для изучения наук, морского и корабельного дела. Он сам через много лет признавался, что ему было бы стыдно знать меньше тех, кого он направлял в Европу на выучку.

Вот Указ царя навигаторам от 10–31 августа 1712 года:

«Его царское величество имянным своим указом указал сказать всем их милости господам, которые в науке навигаторской обретаютца, чтоб училися с самого матрозского дела и знали бы оснащивать суды сами».

Меньшинству посылаемых за границу этот Указ впрок не пошёл. Но большинство искренне воспринимало эти строки как жизненный принцип, потому что это был жизненный принцип самого российского верховного вождя!

Интересно и полезно ещё раз вернуться к Полтавской битве и вообще к «русскому» походу Карла XII, чтобы на их материале кое-что понять и кое-кого кое с кем сравнить…

Начну с полу забавной детали…

Когда Россия заключала с Саксонией (и Польшей) союз против Швеции, саксонский курфюрст и польский король Август II получил в подарок от своего союзника, царя Петра, драгоценную шпагу. Однако дела у Северного союза тогда шли неважно, и Август в 1706 году заключил за нашей спиной в саксонском местечке Альтранштадте тайный мир с Карлом. А в знак своей «преданности» (или предательства?) отдал дарёную петровскую шпагу шведскому королю. И Карл XII так дорожил подарком, что всюду таскал его за собой, пока в Полтавской баталии не лишился её вместе со всем войском и обозом.

Вскоре после Полтавы Пётр и Август встретились вновь. И русский царь, простив неверного короля польского, как бы невзначай осведомился на пиру: а где, мол, шпага, мой подарок? Август заюлил – храню в Саксонии как дорогую реликвию. И тогда Пётр достал шпагу, взятую с боя у Карла, и сказал: «Так вот тебе новая шпага!».

Такая бывала у нас история – при таком-то вожде!

Что же до шведского короля, то Карл XII вышел в свой русский поход в январе 1708 года. Он хотел двинуться на Москву через Смоленск и Можайск, но Пётр своей полководческой линией не позволил ему этого. И если посмотреть на карту русского похода Карла XII, то сразу становятся понятны план Петра и его стратегическая глубина.

От Смоленщины до Полтавщины Карл всё время шёл в двойном окружении русских войск. Всё время шведов «сопровождали», как волки отару, слева – пехота Шереметева и корпус генерала Инфланта, справа – конница Меншикова. Шведов не пропускали в направлении Москвы и настойчиво сбивали к югу, вынуждая Карла расходовать силы, растягивать коммуникации (а точнее – лишаться их). Шведов вынуждали идти по голодным и холодным местам в расчёте на поживу на Юге России. Придя туда, Карл намеревался двинуться на Москву через Харьков и Белгород.

К тому же, вскоре Карл стал рассчитывать на поддержку гетмана Мазепы, которому Пётр доверял безмерно, но который уже готовился предать и собственного государя – Петра, и Россию, и Украину и украинский народ.

Первым кавалером первого и высшего российского ордена – ордена Андрея Первозванного стал в 1699 году Фёдор Алексеевич Головин, выдающийся старший соратник Петра, дипломат, генерал-адмирал и фельдмаршал. Но кто помнит сегодня, что вторым кавалером этого высшего ордена был Иван Степанович Мазепа? А ведь это – так!

Русский историк Костомаров написал о Мазепе: «Едва ли мы ошибёмся, если скажем, что это был человек чрезвычайно лживый… <…> Перед царём, выхваляя свою верность, он лгал на малороссийский народ… а между тем перед малоруссами охал и жаловался на суровые московские порядки».

Характерно, что уже в изгнании Мазепа дал взаймы королю Карлу 240 тысяч талеров. То есть, Мазепа был не только неимоверно подл, но и неимоверно златолюбив! Уже после его смерти у него было найдено 160 тысяч червонцев.

Умер Мазепа 18 марта (ст. ст.) 1710 года от старческого истощения в селе Варнице близ Бендер. Тело, его отпетое в присутствии Карла, было отвезено и погребено в древнем монастыре святого Георгия на березу Дуная близ Галаца.

Тогдашний запорожский кошевой атаман Костя Гордиенко от Мазепы отличался лишь существенно меньшим калибром измены и несравненно меньшей образованностью (если к Гордиенко вообще применительно это слово). После Полтавы Гордиенко сбежал вместе с Карлом и Мазепой в Бендеры и, как пишет академик Тарле, «долго но безуспешно интриговал за границей вместе с Орликом в интересах Англии и других врагов России». «Умер этот авантюрист, – заключает Тарле, – в 1733 году».

Впрочем, осенью 1708 года до этого было ещё далеко – Мазепа и Гордиенко лишь готовились изменить.

Почти весь 1708 год шведам пришлось бродить между Смоленском и Новгород-Северским, а к 28 сентября 1708 года они получили первый мощный удар, предопределивший во многом весь ход дальнейших событий – сам Пётр разбил под деревней Лесной на Могилёвщине Левенгаупта. Шведский фельдмаршал во главе 16-тысячного корпуса шёл на соединение с Карлом и вёл с собой огромный обоз стратегического значения то ли в семь, то ли даже в восемь тысяч телег.

Семичасовой бой 12-тысячного русского летучего корпуса (корволанта), состоящего из пехоты на телегах, кавалерии и артиллерии, Пётр провёл с превосходящими силами «природных» шведов блестяще. Он, как подлинно великий полководец, заранее подтягивал к месту сражения всю ближнюю «наличность» войск, и это полностью оправдало себя – в критический момент к полю битвы спешно подошёл 5-тысячный корпус Боура и это решило дело. Шведы бежали, теряя груз, а у Пропойска Меншиков добил их и взял не менее двух тысяч телег. Шведы потеряли до 8 и более тысяч человек, русские – немногим более тысячи.

Победа была полной, но её значение выходило за чисто военные рамки – гибель обоза Левенгаупта стала для шведов предпосылкой будущего краха всей кампании. Левенгаупт долго собирал свой гигантский обоз в богатой Лифляндии и его припасов должно было хватить всей шведской армии на весь русский поход. Плюс – подкрепление войсками, которые до Карла так и не дошли.

А наступала зима…

Пётр назвал Лесную «матерью Полтавской победы» и предлагал всем подсчитать, что Полтавский бой последовал ровно через девять месяцев после боя при Лесной.

Карл, впрочем, не унывал. Русские уже били шведов в Лифляндии, а Карл по-прежнему беспечно заявлял, что вернёт себе Прибалтику в Москве. Зимой 1709 года его люди гибли от морозов и голода тысячами, а он писал об этом сестре в Стокгольм как о чём-то забавном.

В конце октября 1708 года Мазепа изменил явно, сбежав из своей «столицы» – Батурина, к Карлу. Оголодавшие шведы спешно двинулись в богатый Батурин, где были и огромные войсковые припасы, прежде всего порох. Но Меншиков опередил Карла и Мазепу и разорил Батурин. На Украине, как и в Северской Великороссии вовсю разгоралась народная партизанская война. Пётр писал, что «народ малороссийский» ведёт себя так, что лучше и пожелать нельзя.

Между прочим, вскоре после разорения Батурина казаки Меншикова во время лихого налёта убили Линрота – последнего генерал-адьютанта короля. Карл XII начал поход на Россию с шестью генерал-адьютантами. Один – Канифер, был взят в плен, и тоже – казаками. Пятеро остальных были убиты. Но и вся шведская армия продолжала погибать без генерального сражения.

Пережив страшную зиму, шведы в конце концов пошли к Полтаве, рассчитывая легко её взять. Однако всё выходило для них не так, как желалось. А Пётр стягивал сюда войска для генерального сражения.

Ко времени Полтавы тогдашняя Европа (то есть, прежде всего – Франция, Англия, Голландия, Австрия, но также – вроде бы прорусская Саксония и т. д.) была уже психологически настроена анти-русски. По разным причинам, но европейцы не хотели и боялись сильной России. Правящие круги Европы ещё до Полтавы были озабочены растущей мощью России и следили за процессами в ней весьма внимательно – к чему имелись все основания!

К 1709 году первая, неудачная, осада Нарвы была перекрыта взятием Нарвы русским штурмом 4 августа 1704 года – за пять дет до Полтавы. В том же 1704 году был взят Дерпт-Юрьев (Тарту). Ещё до этого Шереметев и сам Пётр предпринимали серьёзные экспедиции в Лифляндию и Курляндию. Это Европу не радовало, и накануне Полтавы падения России и Петра (или их ослабления) желал не только Карл, но и все политики Европы…

Весной 1709 года Пётр приболел, на время уехал в Воронеж и вернулся оттуда к войску в середине июня 1709 года, проехав через Харьков.

Карл устроил свою главную квартиру в Опошне и осаждал Полтаву уже два месяца. Полтавский комендант полковник Келлин (Келлен) Алексей Степанович и жители Полтавы храбро защищались. За три дня до прибытия под Полтаву Петра шведы предприняли сильную бомбардировку города. Начались пожары. Тушили их все, не исключая стариков, женщин и детей. Пользуясь пожаром, шведы взобрались на крепостной вал и даже водрузили на нём шведское знамя. Но Келлин сбил их и сам сделал смелую вылазку, отбив у шведов две пушки. После Полтавской битвы царь произвёл Келина к генерал-майоры.

Прибыв в русский лагерь на другой стороне Ворсклы, Пётр известил о своём прибытии коменданта Полтавы письмом, брошенным в пустой бомбе. Царь благодарил гарнизон за геройский подвиг и сообщал, что надеется вскоре осаду снять. Письмо царя крепко воодушевило защитников города. Было торжественно решено, что всякого, кто заговорит о сдаче, предать, как изменника, смертной казни. Петру тоже в пустой бомбе был послан ответ: «Потщися и спаси погибающих».

Царь приказал переправлять войска на другую сторону реки для генеральной битвы. Переправа длилась несколько дней, 20 июня русские были на другой стороне, расположились лагерем и стали укреплять его шанцами. Шведы пытались ещё раз штурмовать Полтаву, но были отбиты, и осада с Полтавы была снята.

Как уже было сказано, перед битвой к шведам перебежал унтер-офицер Семёновского полка, который – как сразу понял Пётр, будет советовать Карлу ударить по полку новобранцев. Пётр тут же приказал снять с вчерашних рекрут «серые мундиры простого сукна» и надеть их на солдат одного из самых крепких армейских полков – Новгородского…

Полтавская битва произошла 27 июня 1709 года по старому стилю, то есть по новому стилю – 8 июля (в XVIII веке разница составляла 11 дней).

Шведы открыли огонь перед рассветом. Пехотная колонна под предводительством генерал-майора Рооса двинулась на наши редуты и овладела двумя из них, недостроенными. Кавалерия шведов атаковала российскую конницу, но была отбита. Шведы лишились 14 знамён.

Пётр же приказал генералу Боуру податься назад, чтобы подвести шведов под огонь русских ретраншементов, что удалось. Генерал Роос продолжал атаку. Меншиков напал на этот отряд и разбил его.

В шесть утра Пётр выстроил войско в две линии. Центром из 12 пехотных полков командовали Шереметев и Репнин, правым крылом из 10 полков – Бем и Вейсбах; левым из 11 полков – Аларт и Беллинг. Кавалерией на правом крыле командовал Боур, на левом – Меншиков.

Пять полков охраняли стан. Шведское войско состояло из 30 тысяч человек, плюс поляки, казаки и волохи. Пехотой командовали фельдмаршал Реншильд и генерал Шлиппенбах, кавалерией – генерал-майор Крейц.

Русское войско насчитывало 55 тысяч. Артиллерия у нас была втрое сильнее (72 пушки против 24), но у шведов действовало лишь 4 орудия.

Пётр в мундире преображенского полковника перелетал на коне от отряда к отряду в сопровождении Шереметева, Меншикова, Репнина и Голицына и воодушевлял воинов.

Карл, раненный 17 июня, разъезжал в тележке, с перевязанной ногой в одном сапоге. Он уверял солдат, что они будут обедать с ним в шатрах Царя Московского. Почти так и вышло: шведы в них и обедали, но – без Карла, и в качестве пленных.

В девять часов армии сошлись на пушечный выстрел. Тогда Пётр поручил армию Шереметеву, а сам взял на себя функции главнокомандующего.

Вначале в бой вступило левое русское крыло, затем битва стала всеобщей. Шведы двумя лучшими батальонами атаковали – как они думали, полк новонабранных рекрут, а на деле это был испытанный Новгородский полк. Удар был силён, но тут подоспел Пётр с батальоном преображенцев.

Карл пытался растянуть пехоту, но русская кавалерия окружила её, а артиллерия громила шведов. Довершила дело пехота Шереметева. В одиннадцать часов шведы, раздробленные на мелкие отряды, бросились по дороге на Решетиловку.

Вторая наша линия находилась в бездействии, но битва была великой и тяжкой. Пётр три раза был на волосок от гибели: одна пуля пробила треуголку, вторая попала в седло, третья повредила золотой нательный крест, висевший в киотце на груди. Тогда Пётр и произнёс свои знаменитые слова: «Вы сражаетесь не за Петра, а за государство, Петру вручённое… А о Петре ведайте, что ему жизнь не дорога, жила бы только Россия, слава, честь и благосостояние её!».

Через два часа шведы были разбиты окончательно.

У фельдмаршала Шереметева была прострелена рубашка, выбившаяся из-под камзола. Под Меншиковым были убиты три лошади.

Трофеи были огромными. Кроме знаменитой шпаги Карла – бывшего подарка Петра Августу, петровские кавалеристы, ворвавшиеся в личные покои Карла в шведском ретраншементе, одних только золотых саксонских ефимков обнаружили на два миллиона!

Тележку Карла нашли на поле битвы с одной дрогой, отбитой ядром. Похоже, лишь после этого он пересел на носилки, которые носили драбанты.

Почти все шведские военачальники: фельдмаршал граф Реншильд, генералы Шлиппенбах, Роос, Штакельберг, Гамильтон, полковник принц Виртембергский, первый королевский министр граф Пипер и секретарь Цидергельм, 4 полковника, 7 подполковника, 4 майора, сто семьдесят обер-офицеров и 2578 рядовых шведов сдались в плен.

Пётр прочувствовано благодарил солдат. Прямо на поле битвы русское войско преподнесло Петру чин генерал-лейтенанта по армии и шаутбенахта (контр-адмирала) по флоту.

Победный пир был весёлым и ярким, но отнюдь не таким продолжительным, как это обычно представляют – спешные дела и распоряжения не могли быть отложены. Чары с вином были, однако, подняты, и за столом победителя сидели побеждённые шведы, которых царь пригласил к обеду. Тогда он и поднял тост за здоровье учителей! Шведский фельдмаршал Реншильд спросил у Петра: «Кто же эти учителя?». «Вы, господа шведы, – ответил Пётр. – Мы у вас же научились побеждать вас!»

На следующее утро торжественно хоронили павших, над братской могилой был насыпан высокий холм. В тот же день Пётр посетил Полтаву. Келин получил медаль на золотой цепи и 10 тысяч рублей. Весь полтавский гарнизон – годовое жалование, а семьи убитых – пожизненные пенсии.

29 июня – по старому стилю, был день тезоименитства Петра. В раскинутых шатрах Пётр угощал своё войско обедом, обходил столы, здоровался с солдатами, говорил: «Хлеб, соль, товарищи!» и пил за их здоровье. На следующий день он двинулся к Днепру, к Переволочной, куда ушли преследующие шведов силы: князь Голицын с гвардейскими полками и генерал Боур с драгунскими под общим командованием Меншикова.

1 июля – по старому стилю (12 июля – по новому), Меншиков, Голицын и Боур добили шведов на переправе через Днепр у устья Ворсклы под Переволочной. В плен были взяты генерал-аншеф и рижский генерал-губернатор граф Левенгаупт, генерал-майоры Крейц и Круз, генерал-адьютанты Дуклас и Бойд. Остатки армии капитулировали. В плен попали 14 тысяч человек с 128 знамёнами и 28 пушками. Было взято и 400 тысяч деньгами.

Карл с Мазепой бежали и укрылись у турок.

Среди трофеев было найдено и несколько православных икон, которые шведы превратили в шахматные доски. Пётр, прибыв к Переволочной, в виду всего войска поклонился поруганным святыням и потом приложился к ним.

Русский царь торжествовал, и было от чего!

Полтава потрясла Европу – хотя далеко не во всех европейских столицах выражали свои чувства открыто – было выгоднее сделать вид, что ничего-то особенного и не произошло. Ниже мы увидим, что в том же уверял всех сам король Карл.

А вот внебрачный сын Августа II – известный европейский военачальник Мориц Саксонский, в своём капитальном труде по истории воинского искусства отвёл анализу Полтавской битвы особую главу – девятую, и назвал её: «О редутах и об их превосходном значении при боевых построениях». О Петре Мориц Саксонский, знавший царя лично, пишет так: «Царь Пётр, величайший человек своего столетия, боролся против военных неудач с терпением, равным величию его гения, и не переставал давать битвы, чтобы приучить к войне свои войска».

Особенно же Мориц Саксонский восхищался петровскими редутами на Полтавском поле. Их было десять, и они были поставлены так, что требовали для своего штурма значительных сил, а при этом надёжно прикрывали русскую пехоту, стоявшую позади редутов.

«Шведский король и его генералы, которые ничего не знали об этой диспозиции, – писал Мориц Саксонский, – увидели в чём дело только тогда, когда это было у них под носом… Неизбежным результатом этого было то, что вся шведская пехота была расстроена при нападении на эти редуты, в то время как пехота московитов в правильном строю вполне спокойно наблюдала это зрелище в двухстах шагах расстояния».

Когда шведы в смятении отступили от русских редутов, чтобы восстановить порядок в рядах, русская пехота свободно прошла в промежутки между редутами и выстроилась правильным строем лицом к лицу с расстроенной шведской армией. А потом и ударила по ней!

Французский военный теоретик Роканкур тоже признавал новаторство Петра и писал: «С этого сражения… начинается новая комбинация тактики и фортификации… Пётр I отверг тот рутинный способ, который с давних пор обрекал армии на неподвижность за непрерывными линиями»…

Это – Пётр-полководец в оценке объективных иностранных экспертов… А как же оценил поражение Карл XII, которого прославляют как великого воителя?

Бежав с Полтавского поля, Карл укрылся у турок в крепости Очаков. В конце августа 1709 года в Стокгольм в адрес шведского государственного совета, именовавшегося «Комиссией обороны», из Очакова пришло письмо Карла, датированное 12 июля. Само название «Комиссия обороны» было, конечно, лживым – непосредственно шведской территории никто не угрожал, зато сами шведы угрожали чужим землям и захватывали их.

Письмо короля в государственный совет – это всегда документ большой важности. И вот как Карл описал в нём Полтаву: «…обстоятельства здесь были хороши, и всё хорошо проходило, так что предполагали в скором времени получить такой большой перевес над врагом, что он будет вынужден согласиться на получение такого мира, какой от него потребуют. Но вышло благодаря странному и несчастному случаю, так, что шведские войска 28 числа прошлого месяца потерпели поражение в полевом сражении. Это произошло не вследствие храбрости или большой численности неприятеля, потому что сначала их постоянно отбрасывали, но место и обстоятельства были настолько выгодны для врагов, а также место было так укреплено, что шведы вследствие этого понесли большие потери. С большим пылом они, несмотря на преимущество врага, постоянно на него нападали и преследовали его. При этом так случилось, что большая часть пехоты погибла и что конница тоже понесла потери… Однако мы теперь заняты приисканием средств, чтобы неприятель от этого не приобрёл никакого перевеса…».

Кончается письмо короля приказом об ужесточении режима для русских пленных, которых в Швеции и так били смертным боем и морили голодом.

Карл в своих оценках просто жалок в своём легкомыслии… В войне с генералами вермахта русским помогал «генерал Мороз», а против Карла на стороне русских был, оказывается, «генерал Рельеф»…

Ну-ну..

В том же духе Карл писал и своей любимой сестре и наследнице Ульрике Элеоноре уже из турецких Бендер. В письме о Полтавской битве сказано уже после подписи «Karolus» в короткой приписке-постскриптуме: «Здесь всё хорошо идёт… Только… вследствие одного особенного случая армия имела несчастье понести потери, которые, как я надеюсь, в короткий срок будут поправлены. За несколько дней перед сражением я тоже получил одну любезность (ранение в ногу. – С.К.), которая помешала ездить верхом, но я думаю, что я скоро избавлюсь от ущерба, который состоит в том, что я на некоторое время должен был прервать верховую езду».

Эти письма Карла – удивительный человеческий документ. В них виден стратегически невежественный человек, который мог выиграть ряд кампаний против нестойкого противника, но никак не мог выиграть войну в целом. да ещё у такого противника, как Пётр и Россия Петра!

Полтава стала мощным фактором формирования нового русского самосознания… Она и сегодня показывает нам, как велика роль лидера нации, лидера России, готового сражаться и работать вместе с народом для великого будущего России.

Полтава стала и символом нового единения Великороссии и широких народных масс Украины, которому противились отщепенцы типа гетмана-ренегата Мазепы, запорожского кошевого атамана «Кости» Гордиенко и «значной» украинской «старшины». «Старшина» тянулась не к строгой Москве, а к стоящей на «шляхетских» вольностях Варшаве. Ну, элита – она и в Африке элита, а не только на Украине…И «элиты» двух сортов не бывает – смердят оба.

Современный американский историк Роберт Мэсси, автор монографии «Пётр Великий» сказал о Полтаве так: «Новый баланс сил, установленный… пехотой Шереметева, конницей Меншикова и артиллерией Брюса, руководимых их двухметровым властелином, сохранится и разовьётся в XVIII, XIX и XX веках».

А сам «двухметровый властелин», вернувшись после Полтавской победы в любимый Петербург, сразу же заложил новый линейный корабль и назвал его «Полтава».

Осенью 1709 года Пётр вернулся в Москву. Жил он в своей резиденции в подмосковном селе Коломенском, ожидая окончания приготовлений к грандиозному празднику по случаю Полтавской победы. 21 декабря – по старому стилю, торжества начались. Открывали шествие трубачи и литаврщики. За ними на конях двигался Семёновский полк с распущенными знамёнами и обнажёнными шпагами во главе со своим полковником князем Михаилом Голицыным. За ними везли трофеи Лесной. Потом следовала гренадёрская рота Преображенского полка и трофеи Полтавы.

В ходе торжеств по Москве провели более 20 тысяч пленных шведов. Во главе шли шесть пленных шведских генералов, в том числе фельдмаршал Реншильд, генералы Шлиппенбах и Левенгаупт. Тогда в Москве – в отличие от ХХ века – не было широких улиц и проспектов, поэтому двадцатитысячная колонна шведов шла по русской столице даже дольше, чем по ней же шли 55 тысяч немецких пленных в 1944 году.

В отличие от ХХ века, во времена Петра не было и кинохроники. Но вряд ли выражение лиц шведов, разбитых в 1709 году под Полтавой, сильно отличалось от выражения на лицах генералов и солдат вермахта, пленённых в 1944 году под Витебском.

Почти два с половиной века разделяют эти два парада позора врага и триумфа русского оружия. Но связь этих двух событий – несомненна. Пока жива Россия, враг может попасть в Москву лишь в одном качестве – пленного. Не исключено, что Сталин, хорошо знавший историю, пришёл к мысли о немецком московском «параде» 1944 года, зная о шведском московском «параде» 1709 года.

Однако Северная война с Полтавской победой не закончилась – король Карл был упрям ещё более, чем стратегически глуп. С начала войны между петровской Россией и Швецией прошло почти двадцать лет. России было тяжело, но Швеции – из-за глупого упрямства Карла, было ещё тяжелее. Россия и во время войны развивалась, а шведы довоевались до того, что страна наполовину обезлюдела, пришли в упадок торговля и промышленность, торговый флот уменьшился втрое, в казне не было денег. Однако Карл XII на мир не шёл, и его упрямство подогревали англичане.

30 ноября 1718 года король погиб в Норвегии, при осаде крепости Фридрихсгаль то ли от осколка, то ли – от пули заговорщиков. Но и королева Ульрика Элеонора, сестра Карла, мириться с Россией не хотела, хотя Петр предлагал выгодные «мирные кондиции».

И тогда в июле 1719 года к шведским берегам для высадки десантов под прикрытием линейных кораблей двинулся галерный флот России. Командовал им генерал-адмирал граф Фёдор Матвеевич Апраксин. Вскоре десантный отряд генерал-майора Ласси высадился в шхерах, в десяти милях к северу от Стокгольма, а сам Апраксин – в трёх милях южнее шведской столицы.

Шведы были в панике… Апраксину никто не сопротивлялся, а Ласси с двумя тысячами десантников при двух пушках принял бой с крупным шведским отрядом о семи пушках и быстро его разогнал.

Десанты сожгли и разорили восемь городов и много деревень, лучшие в Швеции железоделательные заводы, медеплавильные, кожевенные и кирпичные заводы числом до двадцати… Санкт-Петербургские «Ведомости» печатали победные реляции, а в пригородах Стокгольма появились казачьи разъезды.

Швеция всё еще надеялась на Англию и Ганновер, однако всё оказалось тщетным. Пришлось идти на переговоры, и в 1721 году был подписан Ништадский мир, завершивший Северную войну.

Но русских «казаков» Швеция помнила долго, да собственно, помнит и сегодня… Жаль, что и этот эпизод русской военной истории ныне забыт в самóй России.

Да и очень ли помнится в путинской России суть и смысл вообще всей Северной войны России? Сознаётся ли преемственность её целей с целями Ливонской войны Грозного и неизбежность этих глубоко национальных войн?

Академик Тарле в своей «Северной войне» писал:

«Разрушение Русского государства, возвращение русского народа к временам не только удельных княжеств, но к временам полного политического подчинения этих удельных княжеств чужеземному игу (в данном случае не татарскому а шведскому) – всё это было несбыточной мечтой, обусловленной безграничным невежеством Карла и его соратников и единомышленников. Вычеркнуть из русской истории почти полтысячелетия…не только игнорировать историю русского народа, но и закрыть перед ним всё его будущее, отбросить Россию навеки в моральную и умственную тьму безысходного политического порабощения – всё это ни при каких условиях не было осуществимо, если бы даже в России уже тогда не было гораздо больше жителей, чем у Карла XII, даже если бы у России не было тех природных богатств, которые у неё были, даже если бы она не догнала так быстро шведскую военную выучку и технику, как она догнала её в действительности, даже если бы Пётр не оказался гением такой величины, каким он оказался».

Хорошо сказано, чёрт возьми!

О Петре – как и о Грозном, о Сталине – существует много подлых мифов, рисующих умницу Петра чуть ли не неврастеником и алкоголиком, то и дело руководствующимся порывом, а не государственным расчётом…

Однако петровская эпоха – в отличие от летописных времён, оставила после себя уже немалый массив аутентичных документов. Издано многотомное академическое издание «Писем и бумаг императора Петра Великого», и о Петре можно судить не только по пасквилям, но и по многочисленным документам.

Вот передо мной лишь один том этих «Писем и бумаг…» – том 12-й (выпуск 2-й). Он издан в 1977 году мизерным – по советским масштабам – тиражом в 6300 экземпляров, и в нём содержатся бумаги Петра и его деловая переписка всего лишь за период с июля по декабрь 1712 года! Документы за номерами с 5329 по 5794-й. Итого – 465 документов всего за полгода. А ведь и фиксировалось из ежедневного потока дел лишь самое важное!

Десятки адресатов, сотни имён и географических названий…

В предметном указателе к тóму – более двух тысяч предметов внимания Петра… Ниже приводится лишь извлечения из этого указателя. Взятые почти наугад, – то, что выхватил глаз, они, тем не менее, вполне представительны и позволяют оценить размеры и многообразие государственной работы Петра…

Итак: «Академия морская; амбары; арифметика; ахтерштевень; боцманское дело; валы крепостные; войлок; воск; Вышневолоцкая водная система; гардемарины; гвозди; генерал-фельдцехмейстеры; границы; деревья (каштаны, кедры, липы и т. д.); дворянские дети; дезертиры; жалованье в армии; заводы кирпичные, конные, литейные пушечные, пороховые, суконные и прочие; извозчики в армии; испанская монархия; канаты; канцеляристы; карта Смоленского уезда; киргизы; крупа для армии; лазареты; литавры; лошади; наборщики; навигаторы; палатки в армии; печники; понтоны; сало свиное; Сандомирская конфедерация; союзники России; Тевтонский орден; торговля с Венецией; финны; фрегаты; шанцы…»…

И так – вплоть до: «…якори; янычары; Ярославский договор; ячмень; яхты».

Было ли у Петра при такой загруженности время на «пьяные загулы» и повседневный «разврат»?

Вот его только исходящие бумаги только за первую половину ноября 1712 года:

– патент о приёме на русскую службу Г.В. Лейбница от 1 ноября и письмо ему от 12 ноября;

– письма датскому королю Фредерику IV от 4 и 12 ноября;

– письма польскому королю Августу II от 4, 8, 11, 12 и 14 ноября;

– письмо прусскому королю Фридриху I от 8 ноября;

– письма А.Д. Меншикову от 4, 7, 9, 12 и 14 ноября;

– письма П.П. Шафирову от 4 и 7 ноября;

– письма П.П. Шафирову М.Б. Шереметеву от 4 и 7 ноября;

– письмо Б.И. Куракину для голландских купцов от 7 ноября и общее кредитное письмо ему от 7 ноября, а также письмо от 8 ноября;

– письма Р.-Х. Боуру от 8–9 и от 13 ноября;

– письмо И.Б. Львову от 10 ноября;

– письмо В.Н. Зотову от 11 ноября;

– письмо ганноверскому курфюрсту Георгу-Людвигу от 12 ноября;

– письмо вольфенбюттельскому герцогу Антону-Ульриху от 12 ноября;

– «абшид» русскому послу в Вене барону И.Х. Урбиху от 13 ноября и отзывные грамоты на него к императору Карлу VI;

– верительные грамоты и инструкции для поездки в Вену русскому послу в Голландии А.А. Матвееву…

Это, напоминаю, только то, что исходило от Петра… А ведь были же ещё и письма, полученные царём – с ними ведь тоже надо было работать, принимать по ним какие-то решения…

14 ноября 1712 года Пётр пишет корабельному мастеру Федосею Скляеву: «Чаю, что уже шнава (шнява, лёгкое судно. – С.К.) и баркгоутами обогнута, так же и палуба сими часы делаетца. А когда сие совершишь, то борту и окон пушечных, так же над каютом полубы шхота и гакаборта до меня не делать…» и т. д.

И в тот же день он приказывает другому корабельному мастеру – англичанину Ричарду Броуну: «Ежели вы еще верхнюю палубу не укрепили, то оную назади ниже пустите, дабы гют вместо каюта употребить было мочно камандующему офицеру…», и т. д.

17 ноября 1712 года Пётр с нарочным – «драгуном Устюжского полку» Скрябиным – сообщает из Берлина Меншикову, что «вчарась сюды приехал и более трех дней мешкать не буду» и о том же в тот же день сообщает «другу Катеринушке»…

Державный труд, а не загулы – вот смысл повседневной жизни Петра и его сподвижников. Но как же гнусно оболганы в собственной стране её великие труженики…

Из первых 50 молодых дворян, отправленных царём в 1697 году за границу (28 в Италию, 22 в Англию и Голландию), вышли такие выдающиеся деятели петровской эпохи как Борис Куракин, Григорий Долгорукий, Пётр Толстой, Андрей Хилков…

Особенно ярок пример Петра Андреевича Толстого (1645–1729). В 1697 году ему было уже 52 года… Семья, дети, обеспеченное положение… Тем не менее Толстой сам вызывается ехать за границу для изучения морского дела. Через Польшу и Австрию он едет в Италию, месяцами плавает по Адриатическому морю, изучает стрáны и языки. Получает свидетельство, что ознакомился «совершенно» с картами морских путей, с названием «дерев, парусов, верёвок и всяких инструментов корабельных».

Вместе с мальтийскими рыцарями Толстой воевал против турок, в Венеции с большим успехом занимался математикой. Всё это помогло ему позднее с честью выполнять труднейшие обязанности русского посла в Турции.

В год отъезда на учёбу Петра Толстого, сыну небогатого новгородского дворянина Ивану Неплюеву было четыре года – он родился в 1693 году. С 1714 года учился в Новгородской математической школе, затем – в Петербургской Морской академии. В 1716 году, в 23 года, был направлен в Венецию и Испанию. Вернулся домой в 1720 году, вместе с другими был подвергнут экзамену самого императора, получил похвальный отзыв Петра и был назначен главным начальником над строящимися судами в Петербурге. Пётр тогда сказал Неплюеву: «Видишь, братец, я и царь, да у меня на руках мозоли, а всё от того: показать вам пример и хотя б под старость видеть мне достойных помощников и слуг Отечеству».

Когда Пётр скончался, Неплюев более суток пролежал в беспамятстве и потом объяснял это так: «Да иначе бы мне и грешно было: сей монарх Отечество наше привёл в сравнение с прочими; научил узнавать, что и мы люди; одним словом, на что в России ни взгляни, всё его началом имеет, и что бы впредь не делалось, от сего источника черпать будут»…

За свою долгую жизнь Иван Иванович Неплюев был резидентом в Стамбуле, главноначальствующим на Украине, 16 лет – наместником в Оренбурге и главнокомандующим в Петербурге в первое время царствования Екатерины Второй. В Оренбургском крае он построил до 70 крепостей, основал ряд укреплённых линий, реорганизовал казачье войско. Неплюев скончался восьмидесяти лет в 1773 году и оставил по себе добрую память – о нём упоминается во всех трёх Больших Советских энциклопедиях.

Вот другой пример… Василий Дмитриевич Корчмин, генерал-майор. Один из деятельных сотрудников и любимцев Петра Великого. Обучался военно-математическим наукам за границей в 1697-98 годах. Молодой Василий Корчмин отправился в Европу одним из первых, и переписывался лично в царём. Он писал из Берлина так: «Мы со Стенькою Бужениновым, благодаря Богу, по 20-е марта выучили фейерверк и всю артиллерию, ныне учим тригонометрию…».

И выучился Василий Корчмин в Берлине хорошо, став одним из создателей новой русской артиллерии, крупным военным инженером. Сразу по возвращении в Россию он был назначен сержантом бомбардирской роты Преображенского полка, весной 1700 года под предлогом покупки пушек провёл разведку Нарвской крепости. При осаде Нарвы вёл апроши, в 1703 году участвовал во взятии Нотебурга и в 1703 году – Ниеншанца.

Затем Корчмин командовал батареей на Васильевском острове. По преданию сам этот остров был назван по Корчмину. Мол, Пётр часто писал Корчмину и для краткости адресовал письма: «Василью на остров». Если это и легенда, то вполне показательная…

В 1706 году Корчмин устраивал оборонительную линию между Смоленском и Брянском, укреплял Брянск. В 1707 году, в опасении шведского нашествия, Пётр направляет капитан-поручику Корчмину подробный указ об укреплении московского Кремля и Китай-города. Василий тогда уже прочно вошёл в число молодых сотрудников Петра. Никому из иностранных инженеров царь не писал так часто, как русскому инженеру Василию Дмитриевичу Корчмину.

В 1719 году Корчмин был послан для исследований по проведению канала из реки Мологи в реку Мсту, для описания Волги, Мологи и Тверцы и вообще исполнял самые разнообразные поручения Петра.

Знаменитый русский историк и географ Василий Никитич Татищев, автор многотомной «Истории Российской с самых древнейших времён», родился в 1686 году и скончался в 1750-м. Направленный Петром в Швецию и Саксонию, Татищев жадно впитывал знания, покупал за границей множество книг по математике, истории, географии и военному делу.

В возрасте 23 лет Татищев принимал участие в Полтавской битве, позднее по желанию Петра занимался географией России. В 30-х годах выступал против Бирона и немецкого засилья в России.

Вот какие кадры воспитывал Пётр Великий. Но не забудем – их воспитала также Россия, родина их отцов, дедов, прадедов, пращуров…

Крестьянин подмосковного села Покровское Иван Посошков, будущий мыслитель-экономист эпохи Петра, родился в 1652 году. Он был на два года моложе боярина Фёдора Головина, будущего генерал-адмирала и фельдмаршала и ровно на двадцать лет старше самого Петра. В сорок пять лет Посошков – как недовольный царём и рассуждавший о его пороках и недостатках, был взят в Тайный Преображенский приказ по делу монаха московского Андреевского монастыря Авраамия. А кончил Посошков тем, что стал одним из горячих и убеждённых сторонников Петра. Он говорил о царе: «Наш монарх на гору аще сам десять (то есть, – вдесятеро. – С.К.) тянет, а под гору миллионы тянут: то как дело его споро будет?».

Да, миллионы тянули «под гору» – таких всегда хватает во все времена. Но ведь сам-то Посошков, как и Пётр, тянул «на гору», и другие сотрудники Петра – тоже. Потому в гору шла и Россия.

За два года до смерти, в 1724 году, Иван Тихонович Посошков написал «Книгу о скудости и богатстве», где отстаивал всемерное развитие производительных сил страны за счёт расширения производства отечественных товаров, выступал за активный торговый баланс с заграницей.

Вот на чём, а не на пресловутой «дубинке» или костях мужиков, строивших «Санкт-Питербурх» зиждились успехи преобразований Петра – на новых людях… Если бы не было Петра – не было бы и могучей, мощно догоняющей Европу России… Но если бы Пётр не создал новых людей, он не смог бы такую Россию создать.

Поэтому петровскую эпоху мало определить как эпоху открытий. Она сама – вся открытие, потому что лишь с неё начинается соединение русской смётки и отваги с европейским знанием. А одним из главных достижений этой эпохи надо считать новый массовый тип русского человека, созданного волей и гением Петра.

В тех же Сибири и на Дальнем Востоке деятельные русские люди и до Петра были не в диковинку – другие туда не шли. А вот образованные деятельные русские люди… Такие пришли в глухие восточные места впервые – при Петре и после Петра, но – благодаря Петру…

И новые, учёные петровские геодезисты начали огромную работу по уже научной съемке территории восточной России, а также – по освоению морских пространств Тихого океана, которые тоже надо было обойти, изучить и положить на карты.

Пётр Чичагов, Алексей Кушелев, Михаил Зиновьев, Пётр Скобельцин, Пётр Чаплин, Василий Шетилов, Иван Свистунов, Дмитрий Баскаков, Иван Евреинов, Фёдор Лужин…

Все – молодые ребята.

Все имена – русские.

И все – петровские питомцы.

Два последних из этого списка в июне 1721 года впервые достигли центральной группы Курильских островов до Симушира включительно и четырнадцать из них нанесли на карту. В конце 1722 года Евреинов в Казани лично представил царю-труженику сводную карту Сибири, Камчатки и Курильских островов. Это было почти три сотни лет назад!

На Дальний Восток их послал непосредственно Пётр, приказавший, чтобы геодезисты Иван Михайлов Евреинов и Фёдор Фёдоров Лужин досрочно сдали экзамен за полный курс Морской академии, в которой они обучались, и во главе отряда из двадцати человек отправились на выполнение дальнего секретного задания.

Кормщиком у них был архангельский помор Кондратий Мошков, посланный по распоряжению опять же Петра из Архангельска в Охотск… Позднее Мошков плавал с Берингом и Чириковым, а в 1732 году вместе с Фёдоровым и Гвоздевым достиг северо-западного «носа» Америки.

Маршрут Евреинову и Лужину определил сам царь: «До Камчатки и далее, куды вам указано, и описать тамошние места, где сошлася ли Америка с Азией…».

Это была одна из последних задумок царя-реформатора – продвижение русских в Америку. Реализовалась она уже после Петра, но тоже – благодаря Петру.

В 1714 году по случаю спуска корабля «Илья Пророк», Пётр произнёс блестящую речь, в которой были и такие слова:

«Кому из вас, братцы мои, хоть бы во сне снилось, лет 30 тому назад, что мы здесь, у Балтийского моря, будем плотничать, и… воздвигнем город, в котором вы живёте; что мы доживём до того, что увидим таких храбрых и победоносных солдат и матросов русской крови, таких сынов, побывавших в чужих странах и возвратившихся домой столь смышлёными; что увидим у нас также множество иноземных художников и ремесленников, доживём до того, что меня и вас станут так уважать чужестранные государи…».

Это говорилось уже не на топких берегах Невы, поросших кустарником, над которым одиноко парил орёл… Это говорилось в городе, величественный облик которого тогда вполне определился. И Пётр видел его будущее величие и будущее развитие России, когда говорил:

«Историки полагают колыбель всех знаний в Греции, откуда (по превратности времён) они были изгнаны, перешли в Италию, а потом распространились и по всем европейским землям… Теперь очередь приходит до нас, если только вы поддержите меня в моих важных предприятиях, будете слушаться без всяких оговорок и привыкнете свободно распознавать и изучать добро и зло…».

Пётр умел различать Добро и Зло. Он поставил Россию с пролёжанного бока на ноги. Он изменил и общеевропейскую ситуацию, введя в неё ранее небывалый в ней фактор – сильную Россию.

Причём эта новая Россия в своих лучших цивилизационных проявлениях была преемственна по отношению к старой России. Порой это выявлялось самым неожиданным и ярким образом… В 1715 году, когда Пётр был в Париже, ему показали в Реймсском соборе коронационные атрибуты французской короны. Была там и некая старинная священная книга, написанная на неизвестном французам языке, на которой по традиции присягали французские королевы.

Пётр взял её в руки и, ко всеобщему изумлению, начал… свободно читать старорусскую «Псалтирь», привезённую в Париж XI века из стольного града Киева русской княжной Анной Ярославной – дочерью Ярослава Мудрого и королевой Франции.

Показательно и то, что – как признавался сам царь фельдмаршалу Шереметеву и генерал-адмиралу Апраксину – мысль о необходимости выхода России на Азовское и Чёрное море впервые возникла у него в ранней молодости, когда он читал летопись Нестора с описанием походов Олега к Царьграду… Так и протягивается – не в романе, а в жизни, связь времён – если это, конечно, жизнь великого патриота России.

В моей книге нет возможности описать всю эпоху Петра последовательно, хотя бы в виде краткой хронологии событий – даже краткая, но относительно полная, эта хронология заняла бы не одну страницу. Ведь кроме военного аспекта деятельности Петра и русского народа под рукой Петра, были успешными и прорывными и все остальные аспекты – экономический, технологический, культурный, социальный, образовательный, научный…

Пётр – это не только сухопутная Полтавская и морская Гангутская победы, но и Кунсткамера, и геологические изыскания на Урале и в Сибири, и Навигацкая школа, и учреждение Коллегий, и «Табель о рангах», и деление России на губернии, и русская Академия наук, и многое другое – возникшее, созданное и учреждённое впервые, при Петре…

Но, пожалуй, в этой книге нет и необходимости в хотя бы кратком охвате всего царствования Петра. Того, что уже сказано, должно быть достаточно для понимания сути и духа петровской эпохи.

Впрочем, среди многих документальных и мемуарных источников, исторических исследований и монографий, относящихся к петровской эпохе, имеется некое исследование, трактующее эпоху Петра весьма отличным от других образом и передающее её суть и дух далеко не так оптимистично, как это показано выше.

В то же время это исследование – отнюдь не клеветнический пасквиль… Просто оно содержит очень уж особый взгляд на Петра и этим выбивается из общего ряда. Речь – о «петровском» разделе капитального труда Михаила Николаевича Покровского «Русская история с древнейших времён», на который в этой книге уже не раз делались ссылки.

Академик Покровский умер в 1932 году – когда основные достижения советской историографии были ещё впереди, а его курс русской истории был написан ещё в дореволюционное время, в 1909–1914 годах. Однако даже сегодня нельзя не согласиться с академиком Милицей Нечкиной (1901–1985), которая в начале 20-х годов ХХ века писала о «Русской истории» Покровского: «Этот труд представляет собой крупный вклад в науку… Грядущий исследователь русской истории обязательно пройдёт через изучение работы М.Н. Покровского. Можно с ней не соглашаться, но нельзя её обойти».

Это – действительно так… С одной стороны, Покровский подошёл к анализу русской истории со слишком уж большим избытком скепсиса, сарказма и очень уж большой уверенностью в том, что всё в русской истории – и тем более, в петровскую эпоху – определялось экономическими факторами и причинами. Суть эпохи Петра Покровский сводил в некотором смысле всего лишь к «завоеванию феодальной России торговым капиталом»… Или вот такой пассаж: «Банкротство петровской системы заключалось не в том, что “ценою разорения страны Россия была возведена в ранг европейской державы”, а в том, что, несмотря на разорение страны, и эта цель не была достигнута…».

С другой стороны, хотя трактовка Покровским петровской эпохи, безусловно, не может быть принята в целом, её, как верно заметила Милица Нечкина, «нельзя обойти». Нельзя, в том числе, и потому, что Покровский пишет о таких деталях и аспектах эпохи, о которых другие почти никогда не пишут, или пишут скупо. К оценкам и даже конкретным сведениям, сообщаемым Покровским, следует подходить критически, а его выводы нечасто оказываются глубокими. Однако его сведения и выводы очень полезны как отправные точки для разнообразных размышлений по теме, поскольку в хорошем смысле провоцируют мысль и желание разобраться в петровской эпохе по существу.

Увы, подробный разбор подходов и оценок Покровского занял бы слишком много времени, и я, просто указав на их важность, этим здесь, пожалуй, и ограничусь.

Надо сказать, что верное осознание исследователем исторической эпохи – это, как правило, не одномоментный акт, а процесс… Причём со временем оценка может серьёзно углубиться, а то и измениться… Скажем, Александр Сергеевич Пушкин был не только великим поэтом, но и исследователем, которого русская история интересовала уже в юности. В зрелые годы результатом этого интереса стала «История пугачёвского бунта» – не художественное, а чисто документальное, историческое исследование пугачёвщины.

Интересовал Пушкина, естественно, и Пётр – причём, задолго до написания «Полтавы» и «Медного всадника»… В 22 года, в Кишинёве, Пушкин набрасывал «Заметки по русской истории XVIII века», где верно отметил:

«По смерти Петра I движение, переданное сильным человеком, всё ещё продолжалось в огромных составах государства преобразованного… Новое поколение, воспитанное под влиянием европейским, час от часу привыкало к выгодам просвещения… Пётр I не страшился народной свободы, неминуемого следствия просвещения, ибо доверял своему могуществу…

Но далее, противореча сам себе, Пушкин замечал: «История представляет около его всеобщее рабство…, все состояния, окованные без разбора, были равны пред его дубинкою. Всё дрожало, всё безмолвно повиновалось…».

Зрелый Пушкин по поводу такой собственной оценки, скорее всего, пожал бы плечами. Куда более верны сведения об отношениях Петра и его окружения, сообщаемые дореволюционным биографом Петра С. Князьковым, который пишет, что «участники товарищеских бесед царя с его сотрудниками уверяют почти единогласно, что с ним в роли гостеприимного хозяина чувствовалось легко и непринуждённо»…

С разными людьми Пётр был разным. Он ни в грош не ставил бездельных и бездарных сановитых бояр, и делал из них шутов, сам шутействуя – ради насмешки и развлечения. Но с простым голландским или русским корабельным мастером царь вёл себя «без дураков», как с равными. Ибо царь и корабельный плотник были хотя и не равновелики, но равны в деле строительства державы – так поставил дело сам царь.

Люди государственного дела, честно его делающие (было ведь в России Петра немало и таких), право слова у царя имели, а дрожать им было некогда. Дрожали казнокрады и лентяи – а таких, увы, в России Петра тоже было немало. И числом вторые, пожалуй, превышали первых, почему так часто и взлетала в воздух пресловутая царская дубинка.

При всём том заблуждение юного Пушкина вполне объяснимо – вот ведь и крупный историк, академик Покровский, через почти сто лет после Пушкина, в возрасте за сорок лет, писал о последнем годе жизни Петра, что тогда «жизнь всех (жирный курсив везде мой. – С.К.) висела на волоске – до Меншикова и Екатерины включительно»…

«Но от этого плана всеобщего истребления, – продолжал Покровский, – слишком пахло безумием, чтобы он мог дать какие-нибудь практические результаты. Он показывает только, что к тому времени не одно физическое здоровье Петра было окончательно подорвано, и что катастрофа 28 января 1725 года пришла совершенно вовремя»…

Намёк на начинающееся безумие Петра очевиден здесь настолько же, насколько и неверен. Пётр действительно был близок к тому, чтобы серьёзно – при помощи обер-прокурора Ягужинского и обер-фискала полковника Мякинина – перетряхнуть своё ближайшее окружение и вообще «верхи». Но это деградирующее окружение и своекорыстные «верхи» ничего, кроме репрессий, к тому времени и не заслуживали, что хорошо показали события после смерти Петра.

Странно, что марксист (впрочем, скорее, начётчик от марксизма) Покровский не увидел, что гнев и репрессии Петра обращались не против всех, а против горстки… Именно – горстки, если сопоставлять численность высокопоставленной зажравшейся группы даже не с численностью всего народа России, а с численностью только особо деятельной его части.

Похоже, Покровский, хотя и числил себя большевиком, психологически отделял себя и вообще «образованные» слои от основной «тёмной» массы простонародья, не понимая, что его «всех…» и «всеобщего» имеют не более массовый и всеобщий смысл, чем выражения «весь Петербург» и «вся Москва»…

Ломоносов сжатым описанием царствования Петра заканчивает свой «Краткий Российский летописец», но даже предельно концентрированная информация о Петре занимает в «Летописце» несколько страниц.

Завершается это описание словами: «Много претерпел в великих своих трудах препятств, огорчений и опасностей… государь, – от природы нравами непамятозлобивый, слабостям человеческим терпеливый и больше подданных приятель, нежели повелитель в предприятиях и трудах твердый и непоколебимый, бережливый домостроитель и наградитель щедрый, в сражениях неустрашимый воин и предосторожный военачальник, в союзах надёжный друг и остроумный политик, во всем Петр Великий, отец отечества».

Ломоносов был младшим современником Петра – в 1725 году, когда Пётр умер, Ломоносову исполнилось 14 лет. И вышел Ломоносов из, как раньше говорили, «самой гущи народной»…

Свои сведения о Петре Ломоносов черпал и из документов, конечно – причём все бумаги ещё, так сказать, хранили тепло рук Петра, который эти бумаги писал или читал… Но Ломоносов знал Петра и по живым рассказам о нём тех, кто хорошо помнил царя, работал с ним, или просто видел его…

Наконец, Ломоносов – особенно в свои первые петербургские годы, был погружён в жизнь той самой «народной гущи», из которой вышел в путь к академическим высотам. А ведь Петра помнили и судили не только в златых палатах дворцов, но и в народе. Тем не менее, Пётр в описании Ломоносова безупречен.

Скончался Пётр неожиданно (а, возможно, был и отравлен) и далеко не совершил всего, что мог и должен был совершить. Если бы он прожил ещё лет десять, то его всё более зрелый государственный разум и опыт, помноженные на возрастающую зрелость былых «птенцов гнезда Петрова» – окончательно оперившихся и отправленных им в большой государственный полёт, наверняка дали бы нам такую Россию, которая могла бы стать лидером и справедливым арбитром мира. Ведь, освоившись в Европе, связав возможных противников пусть и ненадёжными, но – союзами, Пётр был предельно рационален и прагматичен. Он был велик и как политический мыслитель, и как политик-практик. Скептический герцог Сен-Симон в своих мемуарах восторженно сравнивал его с героями древности.

Сен-Симон же дал описание той политической ситуации, в которой проходили переговоры Петра с французами во время визита Петра во Францию в 1717 году:

«Войска царя стояли в Польше и Мекленбурге, и эти последние крайне тревожили английского короля (бывшего одновременно и ганноверским курфюрстом. – С.К.)… При всём том царь выразил горячее желание установить тесный союз с Францией… Он играл огромную роль и в Азии, и в Европе, так что Франция весьма выиграла бы от тесного союза с ним…. Он… хотел постепенно вырвать нас из нашей зависимости от Англии; это ведь Англия вынудила нас проявить прямо-таки неприличную глухоту к его предложениям… Потом пришлось долго раскаиваться, что мы поддались гибельным чарам Англии и так по-дурацки презрели Россию»…

Дурацкая – по оценке, заметим, француза – политика Запада по отношению к России станет впоследствии дурной традицией европейской дипломатии. А ведь петровская Россия вполне могла быть фактором подлинного, прочного европейского равновесия. Французская запись речей Петра на парижских переговорах 1717 года гласит: «Поставьте меня на место Швеции. Система Европы изменилась, но основой всех ваших договоров остаётся Вестфальский мир. Почему в своё время Франция объединилась с Швецией? Потому что тогда король Швеции владел землями в Германии, и силами Швеции… этот союз мог уравновесить могущество австрийской империи. …Сила русской империи бесконечно возросла, и я, царь, предлагаю вам себя на место Швеции…».

Это был рациональный подход, не устаревший даже сегодня. Подставим в словах Петра вместо «Швеции» «Америку», и эта линия внешней политики Петра будет выглядеть вполне современно и очень плодотворно.

Конечно, если лидеры России будут радеть о России и её мощи не меньше, чем радел Пётр.

Пётр мог бы сделать много больше, если бы прожил больше. Однако и то, что было сделано, обеспечило России уже в XVIII веке великий удел – несмотря на последующие изгибы и вывихи в нашей истории в этом веке.

Петровская эпоха – одна из немногих эпох русской истории, которые можно рассматривать в исторической ретроспективе как практически безупречные в свете их исторических результатов и положительного влияния на будущее… При Петре и под руководством Петра Россия использовала исторические возможности максимально, не упуская их…

Ещё бы! Пётр – это ведь не президент Путин!

Что же до «подсчётов» тех экономических и человеческих потерь России, которые якобы одни и дала эпоха Петра, то подобные подсчёты в историческом отношении оказываются, по сути, интеллектуальной диверсией.

Относительно точные данные о населении России можно отсчитывать, пожалуй, от петровских ревизий, да и то надо говорить, скорее, об оценках, а не о достоверной статистике. В разных источниках цифры населения России отличаются в разы! К тому же переписи и ревизии, хотя их порой и смешивают, – это разные вещи. В ходе ревизий переписывалось лишь податное население – то есть, взрослые лица мужского пола, подлежавшие обложению подушной податью. При этом ревизии дают, конечно, представление и об общей динамике роста численности населения.

Но данные ревизий XVIII века выявляют вполне определённую и отнюдь не катастрофическую картину.

Академик Покровский приводит цифру населения по петровской ревизии после Северной войны в 5 600 000 человек. Через двадцать лет елизаветинская ревизия – скорее занизившая общую цифру, дала результат в 6 643 000 человек, первая екатерининская ревизия – 7 363 000 человек, а вторая – около 8 500 000 человек. Иными словами, за полвека после смерти Петра податное население России увеличилось в полтора раза.

Могли бы быть достигнуты такие результаты, если бы реформы Петра надорвали Россию?

Да, Пётр совершал немалые ошибки. Хорошо понявший Петра Алексей Николаевич Толстой в 1933 году в беседе с коллективом редакции журнала «Смена» говорил: «Для того времени он совершал колоссальные загибы. Его задачей была регламентация промышленности. Он хотел сделать нечто среднее между государственной промышленностью и частной. Но частная промышленность должна была быть подчинённой государственной и находиться под постоянным контролем и учётом государства…».

А далее Толстой продолжал: «Вот, например, Пётр издаёт такой приказ: ткать полотно в 16 вершков, а кто будет ткать в12 вершков, тому рвать ноздри и ссылать на вечную каторгу. И вот начался кризис, потому что больших заводов не было, всё производство полотна было кустарным. В крестьянских избах стояли станки определённого размера, которые ткали полотно в12 вершков, а чтобы ткать полотно в 16 вершков, нужны большие станы, которые в избах не помещались. Кустари разорились, и производство полотна пало»…

Толстой был умницей, но, всё же, гуманитарием, и, похоже, не понял, что в результате русское полотно широко вышло на мировой рынок. Олег Платонов во вступительной статье к современной энциклопедии «1000 лет русского предпринимательства» пишет: «Широкое развитие частной инициативы снизу породило мощное промышленное движение. Так, в районах старинного ткачества – Ярославской, Костромской, Владимирской губерниях – посадские и крестьянские дети…, начиная с кустарной светёлки ручного ткача…, постепенно создают крупные текстильные предприятия…».

Крепостной графа Шереметева Григорий Бугримов начинал в 1744 году с 30 станов, а через девять лет имел уже 69 станов. Затем его мануфактура перешла к Ивану Грачёву, который в 1756 году имел в сумме 216 станов и выпускал продукцию высшего качества, которая через Петербургский порт шла за рубеж… И пример Бугримова – один из многих…

Вот какими были подлинные исторические результаты реформ Петра.

Академик Струмилин определил точно: «Своими реформами и творческой инициативой Пётр Великий впервые открывал широкую дорогу индустриальному предпринимательству. И на этот путь вполне естественно прежде всего вступили твёрдой ногой выходцы из тех самых трудовых низов, которые получили свою подготовку в области так называемых “народных” ремесленно-кустарных промыслов Московской Руси. Вот почему во главе петровских заводов и мануфактур оказалось так много бывших кузнецов и всякого иного рода тяглецов».

При этом из более двух сотен петровских заводов, включая сорок крупных мануфактур, только считанные возглавлялись иностранцами или дворянами.

Пётр создал особые Берг-коллегию и Мануфактур-коллегию как органы управления развитием индустрии… Предпринимателям предоставлялись привилегии и льготы, для устройства заводов и фабрик выдавались беспроцентные ссуды, обеспечивалось снабжение инструментами и орудиями производства… Новые петровские люди, создававшие отечественную промышленность, освобождались от государственной службы, от пошлин и податей, обеспечивались государственными заказами…

Современный «либерал» видит за указом Петра о запрещении ткать 12-вершковое полотно лишь «рваные ноздри» – которых не так уж много и вырвали. Историк же, достойный так называться, видит мощное индустриальное полотняное производство, которое без реформ Петра и без его государственной поддержки не развилось бы в России XVIII века так быстро и так мощно.

И разве только одним полотном ограничивался интерес «Царя-плотника»? Горное дело и металлургия, судостроение и профессиональное образование, развитие инфраструктуры и освоение новых земель, укрепление внешнеполитических позиций России и градостроительство – всё это и многое другое стало делом жизни Петра Великого.

По сути, его фигура по мощи и личному положительному влиянию на историю собственной страны и мира оказывается уникальной во всей мировой истории до ХХ века.

Лишь в ХХ веке в мировую историю вошли ещё две могучие и неповторимые в своей уникальной безупречности фигуры – Ленин и Сталин.

Любопытно, что в негативной оценке Петра сошлись два таких непохожих друг на друга человека, как князь екатерининских времён М.М. Щербатов, видевший истоки «повреждения нравов» на Руси в деятельности Петра, и французский просветитель Жан-Жак Руссо, который в «Общественном договоре» заявил: «У Петра был подражательный ум; у него не было подлинного гения, который созидателен и делает из ничего всё»…

Как это часто бывает, на самом деле Щербатов и Руссо своими оценками охарактеризовали себя… Щербатов лишний раз доказал свою желчность, а Руссо – неумение смотреть не только широко, но и глубоко. Руссо, в частности, не понял, что ни один подлинно созидательный государственный гений не делает «всё из ничего», а гениально синтезирует в своей деятельности – когда развивая, когда отрицая, весь предыдущий опыт – как отечественный, так и мировой.

Впрочем, однозначной оценки Петра быть не может просто потому, что у России были и есть не только друзья, но и враги. И в зависимости от того, как та или иная фигура относится к России, она и оценивает Петра. О нём спорили в XVIII и XIX веке – в России и вне её, о нём спорили в ХХ веке и спорят в XXI веке. И водораздел неизменно проходит по линии – за Россию ты, или против?

Быть за Петра – это и значит быть за Россию.

А быть за Россию – значит быть за Петра…

Петр ушёл, а после-петровской России предстоял трудный, но в целом славный XVIII век… В этом веке нашлось место двум ничтожным тёзкам Петра Великого – двум его внукам – Петру II Ничтожному и Петру III Мимолётному… Отметились в этом веке и две Анны – императрица Анна Иоанновна и «правительница» Анна Леопольдовна… И даже две Екатерины правили Россией в XVIII веке – вдова Петра Великого Екатерина I и вдова Петра III – Екатерина II Великая…

Вторую Екатерину – как до неё «дщерь Петрову» «Елизавет» на российский императорский престол возвели в XVIII веке русские гвардейские штыки, а последний в этом веке российский император – Павел, был подло убит выродившимися потомками петровских усачей…

Однако не изменами и интригами отмечен в русской истории XVIII век, не Бирон и Пален стали его «знаковыми» фигурами, а Беринг, Румянцев, Потёмкин, Суворов, Ушаков, Ломоносов, Державин, первопроходцы-«передовщики» Русской Америки… И усилиями лучших русских людей – в высших слоях, в народной массе, Россия в XVIII веке развивалась и крепла, несмотря на все измены её элиты русскому делу.

Пришедший на смену XVIII веку XIX век принёс «грозу 12-го года», и затем – новые войны, и новые успехи, однако в целом пять российских императоров XIX века – три Александра и два Николая, не возвеличили Россию, а всё более теряли и исторический темп, и историческую перспективу, заданную России цивилизационным рывком Петра. В итоге все точки бифуркации XIX века Россия, бездарно управляемая царями и всё более предаваемая и продаваемая элитой, прошла негативно.

Лишь новый исторический подвиг Ленина опять на десятилетия задал России выдающийся темп развития и блестящую историческую перспективу.

Впрочем, всё это – падения и взлёты после-петровской России XVIII века, драматические коллизии XIX века и дооктябрьские годы ХХ века нам ещё лишь предстоит разобрать и оценить во втором томе «Русских распутий», выводящем анализ русской истории к Октябрю 1917 года… Пока же мы оставляем Россию, только-только обретающую новое качество – европейское. Новыми становились не только одежды, но и мысли, и чувства, планы, надежды – как личные так и общественные.

Пушкин нашёл блестящий и верный по художественной выразительности образ – Пётр прорубил окно в Европу. Однако исторически это было, всё же, не совсем так – Пётр сбил доски с того окна в Европу, которое когда-то соединяло Россию с Европой, и которое порой заколачивала сама Россия, но чаще – Европа, сознательно отгораживая Россию от Европы.

И вот теперь усилиями Петра, сподвижников Петра и деятельной части русского народа Россия вновь возвращалась в Европу, становясь её весомой частью. И с этой новой реальностью приходилось считаться всем.

Послесловие. Россия и Европа: трудный возврат к разуму

Итак, мы обозрели русскую историю от праславянских наших корней до цивилизационного подвига русского народа под рукой Петра Великого. И в завершение первого тома «Русских распутий» остаётся высказать ряд мыслей, отправной точкой которых становится всё, выше рассказанное…

Заголовок послесловия не отсылает читателя к знаменитой некогда книге Николая Яковлевича Данилевского «Россия и Европа», впервые увидевшей свет в 1871 году, хотя ниже об этой книге будет сказано. Просто, глядя на первые тысячелетия русской истории, невольно сопоставляешь судьбу России и Европы, и думаешь: «А ведь в своё время этого противопоставления – России Европе и Европы России, не было. Киевская Русь была частью Европы, и важной, активной её частью»…

Не Европа исторгла из себя Россию, и не Россия ушла из Европы – роковую черту между ними прочертил носок монгольского сапога. И с этого момента история Европы и России стали разниться настолько, что петровская линия на возврат России в Европу вызвала оппозицию как в России, так и в Европе.

В России этому возврату сопротивлялись реакционеры и «домостроевцы», в Европе же приходом туда России были недовольны вполне рафинированные и образованные круги, претендующие на передовой и просвещённый образ мыслей.

И тому были свои причины…

Мировая история и её неотъемлемая составная часть – русская история, на почти всём своём протяжении – это история разобщённого, классового общества. Причём, по этому признаку разделяла общество не теория Маркса, а жадность правящих элит. Не Маркс, а князь Шарль-Морис Талейран ещё до Маркса чётко определял: «Общество разделено на два класса – стригущих и стриженых». Это – наиболее антагонистичное и наиболее глубокое разделение людей, разделение, не признающее временных и национальных границ.

Однако социально разобщённое человечество разобщено и в рамках национальных государств, и на уровне национальных государств антагонизм интересов может достигать накала не меньшего, чем антагонизм интересов тех, кто стрижёт и тех, кого стригут. А это накладывает на историю разобщённого мира и на освещение этой истории свой отпечаток – люди, причастные к истории и к написанию истории, могут обманывать современников и грядущие поколения не только в интересах класса, но и в интересах своей нации, а точнее – элитарной части своей нации.

Вот конкретный пример, касающийся восприятия двумя разными авторами эпохи зрелого Петра Великого…

В 1717 году Пётр посещал Англию, а затем переехал во Францию, где в числе других его наблюдал такой внимательный француз, как герцог Сен-Симон де Рувруа (1675–1755). Герцог был современником Петра и позднее в своих знаменитых «Мемуарах» посвятил визиту Петра во Францию отдельную главу, которая начиналась так:

«Пётр I, царь Московии, совершенно заслуженно стал настолько знаменит и у себя, и по всей Европе и Азии, что я не решусь сказать, будто знаю другого столь же великого и прославленного монарха, равного героям древности, который вызывал бы такое восхищение в своё время и будет вызывать в грядущие века…».

В главе о Петре Сен-Симон писал и вот что:

«Царь Пётр торговлей держал Англию за горло, а короля Георга – страхом за его германские владения (английский король Георг I был и курфюрстом Ганновера. – С.К.). Голландию он весьма уважал, к императору (Австрии. – С.К.) же относился крайне сдержанно. Невозможно отрицать, что он играл огромную роль и в Азии, и в Европе, так что Франция весьма выиграла бы от тесного союза с ним. Он не любил императора, хотел постепенно вырвать нас из нашей зависимости от Англии; ведь это Англия вынудила нас проявить прямо-таки неприличную глухоту к его предложениям…».

В изображении компетентного современника и мемуариста европейского класса Сен-Симона зрелый Пётр видится исполинской фигурой, обладавшей огромным влиянием на ход современных ему европейских событий – что полностью соответствует исторической истине. При этом интересы родины Сен-Симона не конфликтовали с интересами России Петра, так что Сен-Симон написал о Петре объективно.

Но возьмём другого современника Петра – англичанина Генри Сент-Джон Болингброка (1678–1751). В 1736 году – примерно в те же годы, когда писались «Мемуары» Сен-Симона – лорд Болингброк по просьбе молодого аристократа лорда Корнбери, пожелавшего узнать мнение Болингброка о методе изучения и пользе истории, написал свои «Письма об изучении и пользе истории».

Болингброк не мог не знать о Петре и о его значении для Европы; не мог не знать о влиянии, в частности, событий русской Северной войны на события английской войны за Испанское наследство… Тем не менее, в восьми объёмистых письмах Болингброк Петра ни разу не упоминает. Не нашлось места русскому царю и России также в «Плане для всеобщей истории Европы» Болингброка. И это при том, что Болингброк уверял Корнбери, что «едва ли мы найдём в истории столетие, которое начиналось бы с такого грандиозного зрелища, как то, в котором мы живём…».

Болингброк имел в виду текущее тогда XVIII столетие, но в той первой половине XVIII века, в которой жил Болингброк, не было более грандиозного и весомого «зрелища», чем выход на арену европейской истории петровской России… Вряд ли Болингброк – при всём его самомнении аристократа-тори, не мог этого не сознавать. Но признавать этого он не хотел, как говорится, «категорически и в упор»… И если бы всеобщая история Европы писалась Болингброком или под его руководством, то Россия оказалась бы в такой «истории» только на задворках! Спрашивается – была бы «история» по Болингброку историей?

Откуда такая очевидная необъективность у человека, вообще-то умного? Увы, ответ очевиден – всё объясняется ненавистью к России и к Петру, сделавшему Россию важным фактором европейского политического процесса и этим помешавшему претензиям Англии на единоличное решение судеб Европы.

Или вот ещё… Представим себе, что историю Северной войны писал бы шведский король Карл XII… Такая «история» пестрела бы победами и походами Карла, о Полтаве там если и упоминалось бы, то – двумя словами, как о мелком эпизоде… А тот факт, что победили в Северной войне, всё же, русские, а не шведы, был бы представлен «историком» Карлом как некий странный каприз фортуны, а не как результат огромных державных усилий Петра и русского народа.

Всё это напоминает давний анекдот… Мол, в Энциклопедии XXI века о Леониде Брежневе будет сказано одной строкой: «Брежнев – мелкий политический деятель великой эпохи Аллы Пугачёвой». Что ж, может быть и так – если историю будут писать поп-«звёзды».

Казалось бы, времена Болингброка давно прошли… А неприязнь Европы к России, осталась.

Чем это вызвано? Может быть – огромностью России и опасением её мощи, особенно в советскую эпоху? Но как же Америка?.. И велика, и мощна, и вот уж воистину опасна для Европы, но Америки Европа не боится, и Америку даже любит…

В чём дело?

В 70-х годах XIX века Данилевский писал:

«К началу XVIII века Россия почти окончила уже победоносную войну со своими восточными соседями. Дух русского народа, пробуждённый событиями под водительством двух приснопамятных людей: Минина и Хмельницкого, одержал также победу над изменившею народным славянским началам польскою шляхтою, хотевшею принудить и русский народ к той же измене. Не в далёком будущем предстояла, без сомнения, борьба с теми или другими народами Европы, которые… всегда стремились расширить свою власть и влияние во все стороны…».

Данилевский – один из теоретиков нео-славянофильства, написал свою книгу ещё до русско-турецкой войны 1877-78 годов, и нелюбовь Европы к России (как и любовь тогдашней Европы к Турции) выводил из страха Европы «перед брезжущей на горизонте зарёю славянского объединения, перед тем колоссальным соперником, который имеет восстать, если это объединение состоится»…

Во втором томе «Русских распутий» будет показано, что российские славянофилы строили панславянские планы на песке и рассчитывали на пустом месте. Ни южные, ни, тем более – западные, славяне под руку России не стремились. Они лишь хотели, чтобы Россия вооружённой рукой обеспечила их интересы, жертвуя собственными – что царская Россия не раз и проделывала.

И если говорить о геополитическом, а точнее – цивилизационном, водоразделе между Россией и Европой, то он имеет иной исторический и психологический характер. История Европы и история России после монгольской катастрофы Киевской Руси сложились так, что Европа стала меркантильной, своекорыстной и рационалистичной, а Россия развивалась как человечная историческая общность с широкой душой, с уникальной способностью к социальному порыву и самобытному творчеству. Европейские народы постепенно закрывались каждый в «футляре» своей невеликой, вообще-то, национальной территории, а русский народ всё раздвигал и раздвигал границы русской ойкумены, расширяя при этом и свою национальную душу, и своё восприятие мироздания.

Чехов гениально дал образ «человека в футляре» – узкого гимназического педанта Беликова, противопоставив ему духовно и физически здорового учителя истории и географии (предметы сии были выбраны явно не случайно) Коваленко… Беликов опасался Коваленко, а Европа инстинктивно опасается России и не может понять её так же, как Беликов не мог понять Коваленко и его сестру Вареньку.

Тем не менее, пора бы России и Европе друг друга и понять – в общих интересах. Хотя, вообще-то, России не мешало бы понять перед этим саму себя.

Умом, разумом понять!

Пока же положение дел удручает.

Имущей элите Европе было выгодно раньше, и выгодно по сей день изображать дело так, что варварская-де Россия-Московия жила себе и жила, век за веком, в своём медвежьем углу… И никакого участия в европейской истории не принимала, и никак на неё не влияла.

Вспоминать о том, что Киевская Русь была не просто полноценным, а влиятельнейшим европейским государством, европейским «историкам» не хочется…

Тем более им не хочется признавать решающую жертвенную роль ранней средневековой Руси в спасении европейской цивилизации ценой гибели собственной цивилизации под монгольским сапогом.

Проще заявить, что не было никакой самобытной русской цивилизации, а были бестолковые славяне, которым «цивилизатор» Рюрик кое-как привил кое-какие цивилизационные навыки… А раз не было русской цивилизации, то, выходит, и жертвовать «этим русским» было нечем… Не было, значит, русской цивилизационной жертвы!

Так-то для Запада удобнее.

Хотя это и глупо.

Не хочется вспоминать современному Западу и о пост-монгольской Руси Ивана III Великого, не учитывать которую тогдашние, современные Ивану, европейские политики не могли. А уж о Руси Ивана IV Грозного, о Ливонской войне политическая элита и историки Запада вообще предпочитают помалкивать – разве что смакуют «татарский» её аспект в духе пасквилей Шлихтинга.

И это при том, что, начиная со времён, по крайней мере, того же Ивана III Россия оказывала реальное и мощное влияние на историю Европы уже самим фактом своего существования.

Историки Запада исключают до-петровскую Россию из европейского исторического процесса и подают дело так, что в те века Россия для Европы как бы не существовала… Мол, на месте России тогда было некое цивилизационное «белое пятно», почти пустое пространство.

Но что, если бы на месте России Иванов III и IV, на месте России Алексея Михайловича и Фёдора Алексеевича были и впрямь лишь глухие леса, населённые медведями и выведенными за пределы истории варварами?

Что было бы тогда с Европой?

Не «проутюжила» ли бы её из конца в конец Османская империя, которой не было бы нужды оглядываться на весьма мощную «Московию», способную ударить зарвавшимся туркам в тыл?

Фактор России был тогда фактором постоянного давления на османов. И что – это не было важным для тогдашнего положения европейских государств, не было фактором всеобщей истории Европы?

В 1683 году турки осадили Вену, и тогда Австрию и Европу спасли войска польского короля Яна Собеского. Но мог бы Собеский прийти на помощь Европе, если бы он не обеспечил себе дружественный русский тыл?

Да, вклад пост-монгольской России в европейскую историю культуры, науки и техники на протяжении многих веков был незначительным или даже нулевым. В отличие от Европы пост-монгольская Россия не может похвалиться русскими Петраркой и Шекспиром, Спинозой и Гоббсом, Ньютоном и Паскалем, Микеланджело, Рафаэлем, Рембрандтом… Но если иметь в виду политическую историю Европы XV–XVII веков, а тем более – политическую историю Европы XVIII и, особенно, XIX веков, то присутствие России в этой истории – опосредованное или прямое, не только имело место, но и было значительным, а с определённого момента – решающим.

Унизить и принизить прошлое России в глазах самих русских – важная и актуальная политическая задача современного Запада. Эту задачу решает не только сам Запад, но и его российские клиенты и агенты, в том числе – буржуазные псевдо-«историки».

И я надеюсь, что моя книга станет одной из помех этому.

В моей книге много внимания было уделено антиобщественному и анти-национальному поведению русских князей в пред-монгольский, монгольский и пост-монгольский периоды русской истории. Однако так вели себя владетельные слои не только на Руси. Об этом говорилось в книге, но об этом не мешает напомнить и в послесловии к ней, а за свидетельством обратимся не к историку, а к писателю.

Толковый литератор, описывающий тот или иной исторический период, разбирается в нём не хуже, а то и лучше профессионального историка. Дюма-отец говорил, что история для него – гвоздь, на который он вешает картину своего вымысла, но это относится лишь к его романам, а не к, например, принадлежащей перу Дюма строго документальной «Истории Луи XIV».

Был точен в своих исторических описаниях и английский исторический романист Вальтер Скотт. Рассматривая эпоху Людовика XI – французского короля-объединителя, Скотт писал о второй половине XV столетия во Франции:

«…могущественные вассалы (Людовика XI. – С.К.)… стали так пренебрежительно относиться к своим обязанностям, что при малейшем поводе готовы были восстать против своего сюзерена… Следуя примеру главнейших вассалов, каждый мелкий ленник старался отстоять свою независимость настолько, насколько это ему позволяли расстояние от королевского двора, размеры его владений и неприступность его замков и укреплений. Все эти мелкие деспоты, не считаясь с законом, …зверски угнетали своих подданных и расправлялись с ними с чудовищной жестокостью. В одной Оверни насчитывалось в то время более трёхсот таких независимых дворян, для которых кровосмешение, грабёж и насилие были самым обычным делом…

…Наряду со всеми ужасами и несчастьями, вызванными бедственным положением государства, среди мелкопоместных дворян царили безумное мотовство и роскошь, которыми они щеголяли в подражание крупным феодалам, выжимая последние соки из обнищавшего, разорённого народа»…

Право же, у нас на Руси до такого тогда не доходило – если иметь в виду крайности… Увы, как известно, русские долго запрягают, но быстро ездят. И с какого-то момента – уже в после-петровские времена, российская элита переплюнула европейскую элиту в деле пренебрежения правами народной массы.

Наблюдалось, впрочем, уже тогда, в XV веке, и сходство европейских элит с русской элитой в деле пренебрежения общегосударственными интересами. Эпохе Людовика XI в России соответствует царствование Ивана III Великого; французский король и московский великий князь на престолах оказались практически одновременно – 38-летний Людовик в 1461 году, а 22-летний Иван – в 1462 году. И государственные задачи у них оказались во-многом сходными – обуздание своих владетельных элит.

Причём Людовик XI здесь был весьма жёсток, будучи системным аналогом нашего Ивана IV Грозного, за что и был оболган французской элитой не меньше, чем у нас Иван Грозный… Элитарные мемуаристы тех лет изображали Людовика «всемирным пауком», «мстительным тираном», правившим в интересах «грубых и злобных горожан» и стремившимся «истребить благородные дома Франции».

Ну, такое нам знакомо и по оценкам Ивана IV… И это – обычная судьба крупного лидера, идущего против своеволия и разрушительного образа мыслей и действий элиты, даже если он действует во имя укрепления исторического положения элитарных слоёв в обществе, как это делали тот же Людовик XI во Франции, или Грозный и Пётр в России.

И, всё же, – как быть с судьбой России?

В чём она?

Почти сорок лет назад советский историк Александр Александрович Зимин закончил свою последнюю из шеститомной серии книгу и назвал её «Витязь на распутье».

Что ж, тема России на распутье – давняя тема русской судьбы, что лишний раз подтверждает написанная в 1882 году Виктором Васнецовым его знаменитая картина «Витязь на распутье»…

Наехал он на три дороженьки,

Три дороженьки он, три росстани.

На тех росстанях лежит там бел горюч камень.

А на камени том подпись подписана:

«На леву ехати – богатому быть,

На праву ехати – женату быть,

Как прямо ехати – живу не бывати…».

Только заканчивая книгу, я задумался над простой, и потому непросто приходящей в голову мыслью… Не случайно ведь создатели русских былин указывают именно на прямую дорогу, как на грозящую гибелью. Герои былин и русских сказок выбирают её, и как раз на ней одерживают победу… Это и имели в виду сказители, подсказывая нам, что сделать правильный выбор, значит, выбрать прямой путь!

Прямой путь – не простой путь, но он – правильный путь, путь к правде, к своему историческому праву… В этом упрямом корне «пр…» – корень русской судьбы, а точнее – судьбы русского народа. Русский народ, оказываясь перед историческим выбором, всегда выбирал в конце концов прямой путь… А если русская судьба сбивалась на пути окольные, то её сбивала туда своекорыстная, враждебная русской судьбе элита.

В предисловии к своему «Витязю» А.А. Зимин писал, что историку «легче рассказать о том, как всё происходило, чем понять, почему так произошло»… Однако пора ведь и понять – почему происходило так или иначе в русской истории, и почему произошло так, а не иначе.

А для того, чтобы это понять, надо знать русскую историю на всех пройденных ей путях – и прямых, и окольных…И я надеюсь, что моя книга поможет этому знанию и вытекающему из него пониманию.

И, наконец, последнее…

Раньше – хоть во времена Ивана Грозного, хоть в петровские и екатерининские и более поздние времена царской России, а, тем более, во времена Ленина и Сталина – в сановной элите всегда имелась, кроме предательской, и государственно мыслящая, созидающая прослойка… Она-то, вместе с великим русским народом, и тянула русскую историю «в гору». При этом, чем компетентнее был лидер государства, чем более он отвечал историческим задачам России, тем сильнее и увереннее действовала эта спасительная для будущего России прослойка, тем многочисленнее и способнее она была, тем сильнее раскрывался и использовался потенциал народа…

Сейчас же, в путинской «России», и «лидер» – ещё тот, а уж об «элите» и говорить не хочется! Нет сейчас в этой «элите» и намёка на духовное здоровье, на тревогу о будущем России, на государственную потенцию…

Так вот, нам надо осознать и громко заявить – всем, но прежде всего – самим себе, что мы живём в наиболее решительные времена Российского государства… Что русская дилемма заключается в простых словах: «Или новый поумневший социализм, или олигархический финишный катаклизм»… Надо это понять, заявить, и отыскать не элитарных вождей, готовых тянуть Россию в социалистическую «гору», а не «под гору», в олигархическую клоаку.

А чем занята вместо этого нынешняя «интеллигенция»?

А нынешняя интеллигентская «образованщина» вместо того, чтобы задаться вопросами в лоб, до хрипоты обсуждает – был ли Рюрик варягом? И радостно сообщает друг другу, что вот же Михаил Задорнов или кто-то там ещё установил, что Рюрик – славянин со славянского острова Рюген…

А суть ведь не в том – с острова Рюген, или не с острова Рюген, попал Рюрик в Новгород? И не в том – славянским или не славянским был этот остров в те давние времена? И даже не в том, был Рюрик славянином или варягом?

Суть в том, что Рюрик тем или иным образом появился в обществе с уже имеющейся и вполне развитой государственностью, с самобытными и самодостаточными традициями – традициями если не тысячелетними, то, по крайней мере, многовековыми…

Но ещё более важным для нас сегодня должно быть не это! Мы, зная русскую историю в её основных, незыблемых, моментах, на базе этого знания обязаны поставить во главу угла следующий вопрос: «Как и почему сегодня вышло так, что великие киевские князья Владимир Святой и Ярослав Мудрый изображены одновременно и на памятнике 1000-летия России в Новгороде, и на банкнотах отдельной от “России” бандеровской “Украины”, где официально воспитывается ненависть ко всему русскому?».

Вот ведь в чём заключается один из важнейших вопросов нашей эпохи!

Это – важнейший вопрос, как и вопрос: «Можно ли считать правящим в интересах России такое руководство, которое, сидя в древнем русском Московском Кремле, считает древний стольный русский град Киев – матерь городов русских, столицей иностранного государства и не предпринимает никаких шагов для нового, добровольного, конечно, воссоединения Украины с Россией?».

Ответы на такие вопросы очевидны, но отыскиваются они на том прямом пути, на который Россия вышла в Октябре 1917 года и с которого сбилась в августе 1991 года…

Не без горькой правды замечено, что уроки истории учат тому, что они ничему не учат. Но, может быть, глядя на прошлые русские тысячелетия, вспоминая о последствиях княжеского съезда в Любече, о вековых распрях элит, о пост-хмельницкой украинской «Руине» и русской Смуте, о временах и причинах русских побед и поражений, мы извлечём, всё же, конструктивный урок из нашей собственной истории?

Урок веры в себя, в свою судьбу и в свои возможности…

Урок единения и единства, урок исторического разума…

Урок отвержения уродливой элиты и разделения народов и людей на стригущих и стриженых…

И, может быть, из прошлого извлечёт урок также и Европа? Игнорирование России и её интересов уже не раз сослужили Европе дурную службу… А нынешнее стравливание Европы и России на почве внутреннего российского украинского кризиса, способно сослужить службу ещё худшую…

Впрочем, мы пока что оставили Россию на очень отдалённом от сегодняшнего дня распутье – сразу после смерти Петра Великого…

В ближайшей перспективе у России было ровно три четверти XVIII века, и их надо было прожить.

Content

Сергей Кремлёв
Русские распутья, или Что быть могло, но стать не возмогло

Предуведомление от автора

Предисловие. Русский народ, русская элита и русская судьба…

Глава 1. От Трипольской культуры к Змиевым валам и начальной Руси

Глава 2. IX век – 1054 год: От Гостомысла и Рюрика к святому Владимиру

Глава 3. 1019 год – 1237 год: от Ярослава Мудрого к ошибке Любеча и пожарам Батыева нашествия

Глава 4. XIII–XIV века: жить на коленях, чтобы встать во весь рост

Глава 5. XV век – начало XVI века: под общее знамя Москвы

Глава 6. 1533–1584 гг. Дилемма Ивана Грозного: самодержавие царя или своевольство боярства

Глава 7. XVII век. Через русскую Смуту к стабильности Алексея Тишайшего

Глава 8. «Большой скачок» Петра Великого

Послесловие. Россия и Европа: трудный возврат к разуму