Дженнифер Макмахон

ЛЮДИ ЗИМЫ

Зелле, которая однажды затеяла страшноватую игру в двух сестер, чьи родители бесследно пропали в лесу. «Иногда такое в самом деле случается…»

Загадка:

Что это такое?..

Закопай глубоко,

Навали камней.

Все равно отыщу

Кладбище костей.

Ответ: Память.

ГОСТИ С ДРУГОЙ СТОРОНЫ

{Cекретные дневники Сары Харрисон Ши}

(Из предисловия редактора Амелии Ларкин)

Моя любимая тетка Сара Харрисон Ши была жестоко убита зимой 1908 года. Тогда ей был тридцать один год.

Вскоре после этого страшного события я собрала разрозненные страницы ее дневника, какие только сумела отыскать в десятках мудреных тайников в самых разных местах ее старого дома. Несомненно, тетя Сара понимала, какая опасность грозит ей из-за этих записей.

Весь последующий год я занималась тем, что приводила тетины записи в порядок, чтобы издать их в виде книги. Эта идея пришла мне в голову, как только я поняла, насколько сильно эти дневники способны изменить наши представления о том, что́ мы знаем о жизни и смерти.

Я убеждена, что последние записи — те, которые, по всей вероятности, содержат самые важные и самые сенсационные сведения и секреты — тетя сделала за считанные часы до смерти. К сожалению, эти страницы мне так и не удалось обнаружить.

Работая над подготовкой к печати этих дневников, я старалась ничего не менять без крайней необходимости. Даже литературной правкой я старалась не злоупотреблять — мне казалось очень важным, чтобы написанный рукой Сары текст дошел до читателей в своем, так сказать, первозданном виде, и для этого у меня имелась веская причина. Я абсолютно уверена, что какой бы фантастической ни выглядела рассказанная моей теткой история, это не выдумка и не бред, а подлинные факты.

Хотелось бы особо отметить, что всеобщее убеждение, будто после смерти дочери моя тетка повредилась рассудком, не соответствует истине. Сара Харрисон Ши оставалась в здравом уме и твердой памяти до последнего дня своей жизни, и ее свидетельство заслуживает всяческого доверия.

1908

ГОСТИ С ДРУГОЙ СТОРОНЫ

{Секретные дневники Сары Харрисон Ши}

29 января 1908 г.

Мне было всего девять, когда я впервые увидела «спящего».

Это случилось весной — за несколько месяцев до того, как папа прогнал Тетю и погиб мой брат Джейкоб. Моя старшая сестра Констанс уже не жила с нами: полгода назад она вышла замуж и переехала в Грэнитвиль.

Я гуляла на холме в лесу неподалеку от Чертовых Пальцев, хотя папа строго-настрого запрещал нам с братом ходить туда без взрослых. Листья на деревьях уже распустились, и лес напоминал пронизанный светом зеленый шатер. Солнечные лучи хорошо прогрели землю, и в воздухе густо пахло перегноем и, почему-то, грибами. Под буками, кленами и березами распускались весенние цветы: триллиумы, кандыки́ и мои любимые ариземы: небольшие и неброские на вид, они, однако, были «с секретом». Причудливо изогнутый верхний лепесток цветка, нависавший над чашечкой, напоминая капюшон, под которым скрывался «монах» — странноватой формы пестик. Этот цветок показала мне Тетя, она же научила меня выкапывать съедобные луковицы аризем, которые можно было есть. По вкусу они напоминали репу. Я как раз обнаружила пробившийся сквозь лесную подстилку цветок и уже протянула руку, чтобы сдвинуть капюшончик и увидеть под ним крошечную, смешную фигурку, когда услышала шаги. Мерные, неторопливые, они направлялись в мою сторону. Кто-то тяжело ступал по прошлогодней листве, шуршал ветвями кустов, спотыкался о корни.

Сначала я хотела броситься наутек, но от страха не могла двинуться с места. Всех моих сил хватило лишь на то, чтобы присесть за торчащим из земли большим камнем.

Вовремя. Невысокая фигура вышла из-за деревьев на поляну.

Я узнала ее сразу. Это была Эстер Джемисон.

Эстер умерла от тифа две недели назад. Мы с папой и Джейкобом ходили на похороны, и я сама видела, как гроб с ее телом закопали за церковью на Земляничном лугу. На кладбище были все школьные друзья Эстер, их родители, да и многие учителя тоже — все надели всё самое лучшее, словно это было воскресенье, и они собрались на церковную службу.

Отец Эстер, дядя Эрвин, владел в городке магазином «Овес и Упряжь». На похороны он пришел в черном пальто с обтрепанными рукавами. Нос у него был красный и распухший, и он беспрерывно сморкался. Рядом стояла мама Эстер. Миссис Кора Джемисон, хозяйка городской швейной мастерской, была приземистой, полной женщиной. Она то и дело громко всхлипывала, вытирая слезы белым кружевным платком, и все ее крупное, рыхлое тело сотрясалось от рыданий, как желе.

Я уже несколько раз ходила на похороны, но еще никогда при мне не хоронили никого, кому было бы столько же лет, сколько и мне. Умирали старики — это было обычно и естественно. Чуть реже умирали новорожденные и младенцы, но и это не казалось мне странным, ведь они были такими маленькими и слабыми! Но Эстер… Когда мне сказали, что она умерла, я не поверила, а на похоронах не могла оторвать глаз от гроба, который был как раз такого размера, что в нем вполне могла поместиться девочка моего возраста. Я таращилась на простой деревянный ящик до тех пор, пока у меня не начала кружиться голова. Интересно, спрашивала я себя, каково это — лежать там, внутри?

Должно быть, папа заметил, что со мной творится неладное. Взяв меня за руку, он слегка пожал мои пальцы, а потом привлек к себе, и мне сразу стало легче.

Преподобный Эйерс, который в те годы был совсем молодым человеком, сказал, что Эстер теперь на небесах, с ангелами, и я сразу ему поверила. Наш прежний священник, преподобный Фелпс, был скрюченным, наполовину глухим старикашкой, который изрекал только что-то совершенно непонятное и пугающее насчет греха и «гигиены огненной» (так, во всяком случае, мне послышалось). Речь преподобного Эйерса была намного понятнее. Когда он говорил, сверкая ярко-голубыми глазами, мне казалось, будто каждое его слово обращено только ко мне одной.

«…И до старости вашей Я тот же буду; и до седины вашей Я же буду носить вас; Я создал и буду носить, поддерживать и охранять вас…»[1].

Наверное, впервые в жизни я как следует поняла эти слова Бога, потому что их произнес преподобный Эйерс. Все девочки в школе говорили — с таким голосом он способен обратить самого дьявола.

Из кустов орешника донесся весенний крик трупиала. Встопорщив красные надкрылья, птаха снова и снова выводила свое звонкое «кики-ри-и». Пронзительный крик птицы действовал завораживающе, почти гипнотически; даже преподобный Эйерс ненадолго отвлекся, чтобы посмотреть в ту сторону.

Миссис Джемисон рухнула на колени и зарыдала в голос. Мистер Джемисон попытался ее поднять, но ему не хватило силы.

Я стояла рядом с папой и крепко держала его за руку, пока на гроб бедняжки Эстер со стуком сыпалась земля. Один передний зуб у нее был немного кривым, но это ее совершенно не портило — напротив, многие считали ее на редкость красивой. Эстер была лучшей по математике в классе. На какой-то из моих прошлых дней рождения она подарила мне сложенный вдвое листок плотной бумаги с цветком внутри. Это была засушенная по всем правилам фиалка — совсем как в настоящем гербарии! «Пусть каждый день твоей жизни будет таким же счастливым, как сегодняшний!» — было написано на бумаге четким, сильно наклоненным вправо почерком Эстер. Засушенную фиалку я долго хранила между страницами своей Библии, пока она куда-то не подевалась: то ли выпала, то ли просто рассыпалась в пыль.

И вот, через две недели после похорон Эстер, я увидела ее в лесу — ее саму или ее призрак. Но самое страшное заключалось в том, что она тоже увидела, как я прячусь за большим камнем. Никогда мне не забыть появившегося в глазах Эстер выражения испуганного полуузнавания, какое бывает у человека, внезапно разбуженного от глубокого сна.

Это был, конечно, никакой не дух и не призрак, а самый настоящий «спящий». Кто такие «спящие» я знала довольно хорошо — в школе мы даже играли в такую игру: одна девочка ложилась на землю, как будто она умерла, а остальные клали ей на грудь букетики фиалок и незабудок. Потом кто-то из играющих наклонялся к «покойнице» и шептал ей на ухо волшебные слова, после чего та оживала и, вскочив, начинала гоняться за участниками игры. Тот, кто попадался ей первым, становился следующим покойником.

Кажется (но я не уверена), пару раз Эстер Джемисон тоже играла с нами в эту игру.

А еще я не раз слышала разговоры о том, будто скорбящие родственники могут ненадолго вернуть умершего человека из страны мертвых — нужно только знать правильные слова. Это и называлось «разбудить спящего». Я, впрочем, была почти уверена, что это просто страшные сказки, которые старухи любят рассказывать друг другу за штопкой или шитьем, чтобы скоротать время и, заодно, припугнуть непослушных детей и заставить их возвращаться домой до наступления темноты. Мне, однако, всегда казалось, что Бог никогда бы не допустил подобной мерзости.

Но сейчас я убедилась в обратном.

Меня и Эстер разделяло не больше десяти футов. Я ясно видела, что ее платье испачкано и порвано, мягкие белокурые волосы спутались, и в них застряли комья глины. Землей — сырой, жирной землей — пахло и от самой Эстер, но за этим запахом я различала что-то еще. Это был резкий, неприятный запах разогретого жира и горелой тряпки — примерно так пахнет сальная свеча, когда ее только что задуешь.

Наши взгляды встретились, и я хотела заговорить, хотела назвать подругу по имени, но из моего сжатого судорогой страха горла вырвалось только невнятное шипение:

«Эх-сс-тер…»

В следующее мгновение Эстер повернулась и, словно испуганный кролик, метнулась обратно в чащу. Я проводила ее беспомощным взглядом, крепко вцепившись в поросший лишайником камень всеми десятью пальцами.

Потом на тропе, ведущей из долины к Чертовым Пальцам, появилась еще одна фигура. Какая-то женщина тяжело поднималась по склону, на ходу выкрикивая имя Эстер. Это была ее мать — миссис Кора Джемисон. Увидев меня, она на мгновение остановилась. Ее лицо было красным от напряжения, его искажала гримаса отчаяния. Миссис Джемисон тяжело дышала, ее руки и подбородок были исцарапаны, платок сбился, а в волосах застряли ветки и листва.

«Никому не говори!.. — прошипела она странным, срывающимся голосом. — Никому, слышишь?!..»

«Но почему?» — спросила я, выходя из-за камня.

Миссис Джемисон посмотрела на меня, точнее — сквозь меня, словно я была закопченным оконным стеклом в кухонном окошке.

«Быть может, когда-нибудь ты тоже будешь любить кого-то без памяти, — сказала она. — И тогда ты поймешь…»

И она побежала дальше — туда, где в лесной чаще исчезла ее воскресшая дочь.

В тот же день я рассказала Тете обо всем, что видела.

«Разве это возможно? — спросила я. — То есть, я имею в виду — разве можно на самом деле вернуть умершего человека?»

Мы с Тетей гуляли у реки, собирая съедобные завитушки молодого папоротника. Мы делали это каждую весну, и тетина корзина была уже почти полна. Набрав папоротника, мы приносили его домой и варили суп из лесной зелени и трав, которые Тетя собирала по пути. Кроме того, у реки у нас было еще одно дело: мы проверяли бобровые ловушки. Буквально пару дней назад в одну из них попался крупный бобер, и Тетя надеялась поймать еще нескольких. Бобры в наших краях встречались редко, и их шкурки ценились очень высоко. Тетя говорила — когда-то эти зверьки были так же многочисленны, как белки, но трапперы истребили почти всех, а те, кто уцелел, стали очень осторожны.

Патрон тоже был с нами. Низко опустив лобастую голову, он принюхивался к земле, а его настороженные уши ловили каждый шорох. Папа говорил, что Патрон — наполовину волк, но мне часто казалось, что это не так, и что он волк на все десять десятых. Тетя нашла его еще щенком, когда он провалился в одну из ее ловчих ям, к тому же он был ранен — кто-то всадил ему в бок хороший заряд дроби (собственно говоря, именно поэтому его и назвали Патроном: мол, кто-то зря потратил на него патрон). Тетя отнесла щенка в свою хижину, выковыряла из-под шкуры дробинки, а потом промыла и зашила раны. Патрон выжил и с тех пор не отходил от Тети ни на шаг.

«Ему повезло, что ты его нашла», — сказала я, когда впервые услышала эту историю.

«Везение тут ни при чем, — серьезно ответила мне Тетя. — Просто мы с ним с самого начала были предназначены друг для друга».

И действительно, я никогда не видела, чтобы какой-нибудь пес — или любой другой зверь, если на то пошло — был настолько предан владельцу. Раны Патрона давно зажили, но одна из дробинок повредила ему правый глаз, который со временем стал беловато-сизым, как брюхо дохлой рыбы. Я считала, что этим глазом Патрон ничего не видит, но Тетя всегда меня поправляла: «Этим глазом он видит духов, — говорила она и уточняла: — Он так близко подошел к границе жизни и смерти, что один его глаз навсегда остался в мире мертвых». Я очень любила Патрона, но его слепой глаз внушал мне какой-то непонятный ужас. Порой мне даже казалось, что им он видит куда больше, чем я — своими двумя.

Тетя не была моей настоящей родственницей, но она любила меня, заботилась обо мне, воспитывала меня с самого рождения, поскольку моя собственная мать умерла через считанные часы после того, как произвела меня на свет. Свою мать я, естественно, не помнила и помнить не могла — единственными доказательствами ее существования были свадебные фотографии родителей, сшитое мамой лоскутное одеяло, под которым я спала, да истории, которые рассказывали мне мои старшие брат и сестра.

Джейкоб утверждал, что я смеюсь точь-в-точь как мама. Констанс говорила, что мама танцевала лучше всех в округе, и что остальные девушки ей ужасно завидовали.

Тетины предки были родом откуда-то с севера — кажется, из-под Квебека. Ее отец был белым траппером, а мать — индеанкой. Сама Тетя тоже была похожа на индейца: она носила на поясе большой охотничий нож и одевалась в длинное платье из мягкой оленьей кожи, расшитое яркими бусинами и крашеными иглами дикобраза. Кроме того, она хорошо говорила по-французски, а иногда пела песни еще на каком-то языке, название которого я так никогда и не узнала. На указательном пальце правой руки Тетя носила кольцо из пожелтевшей кости.

«А что на нем написано?» — спросила я однажды, показывая кончиком пальца на странные буквы и символы, вырезанные на его поверхности кольца.

«Что жизнь — это кольцо», — загадочно ответила Тетя.

Жители городка Тетю побаивались, однако это не мешало им частенько наведываться к ее хижине, которая стояла в чаще за Чертовыми Пальцами. Они приходили к ее порогу по хорошо всем известной тропе и приносили деньги, мед, ви́ски и многое другое, надеясь выменять за это одно из ее снадобий. У Тети всегда находились и капли от колик, и чай от лихорадки, и многое другое, а в маленькой бутылочке из голубого стекла хранилось средство столь могучее, что — как утверждала сама Тетя — одной его капли хватило бы, чтобы приворожить любого мужчину.

А в том, что́ говорила Тетя, я никогда не сомневалась.

Знала я о Тете и кое-что еще. Несколько раз я видела, как рано утром она тайком выскальзывала из папиной спальни, слышала звуки, доносившиеся из-за запертой двери, когда Тетя навещала его по ночам.

Тетю я старалась не сердить. Она терпеть не могла, когда ей возражают, вспыхивая буквально от малейшей искры. Если кто-то вдруг не хотел платить ей за лекарства, наговоры или другие услуги, она сама отправлялась в городок и, бормоча заклинания, рассыпа́ла вокруг жилища должника странный черный порошок, который доставала из подвешенной к поясу замшевой сумки. После этого на упрямца и членов его семьи обрушивались самые разнообразные несчастья: болезни, пожары, неурожай и прочее. Некоторые даже умирали.

Я опустила в корзину очередную порцию папоротниковых завитушек.

«Скажи, Тетя, а мертвые правда могут возвращаться?»

Слегка наклонив голову, она долго смотрела на меня маленькими, темными глазами.

«Да, — проговорила она наконец. — Мертвые могут возвращаться. Есть один способ… О нем немногие знают, а кто знает — передает секрет своим детям. У меня детей нет, а поскольку ты — мой самый близкий человек, я передам этот секрет тебе… в свое время. Я запишу все, что знаю… что мне известно о «спящих», потом положу бумаги в конверт и запечатаю пчелиным воском. Ты спрячешь конверт в надежное место, и однажды, когда ты будешь готова, ты вскроешь его и прочтешь…»

«А как я узнаю, что я готова?» — спросила я.

Тетя улыбнулась, обнажив мелкие, слегка заостренные, как у лисы, зубы — белые, но в пятнах от табачной жвачки.

«Узнаешь», — твердо сказала она.

Все это я пишу тайком, спрятавшись под одеялом. Мартин и Лусиус уверены, что я давно сплю. Я слышу, как они ходят внизу, пьют кофе и обсуждают мою «болезнь» (боюсь, что прогноз не слишком благоприятный). Это, однако, не помешало мне мысленно вернуться в прошлое, вспомнить, как все начиналось, и восстановить полную картину буквально по кусочкам — так женщины в наших краях шьют лоскутные одеяла и коврики. Вот только мое одеяло получается на редкость мрачным, если не сказать — жутким.

«Герти…» — слышу я голос Мартина сквозь позвякивание ложки, которой он помешивает кофе в своей любимой жестяной кружке. Я уверена, что сейчас Мартин сильно хмурится, на лбу появляются глубокие морщины, а лицо становится печальным, как бывает каждый раз, когда он произносит ее имя.

Затаив дыхание, я прислушиваюсь изо всех сил.

«Иногда несчастье может сломать человека, — отвечает Лусиус. — И он уже никогда не станет прежним».

А со мной действительно случилось несчастье. Большое несчастье. Даже сейчас, стоит мне закрыть глаза, я отчетливо вижу перед собой лицо Герти, ощущаю на коже ее теплое, сладкое дыхание, слышу, как она спрашивает:

«Скажи, когда снег становится водой, он помнит, как был снегом?».

Мартин

12 января 1908 г.

— Мартин, проснись! — Тихий шепот, легкое прикосновение к щеке — и он открыл глаза. — Пора!..

Мартин слегка приподнял голову, с сожалением оставляя сон о женщине с длинными темными волосами. Она что-то говорила ему, что-то очень важное — такое, что ему ни в коем случае нельзя было забывать.

Перевернувшись на бок, Мартин увидел, что лежит в постели один. Та половина простыни, где лежала Сара, была холодной. Сев на кровати, он натянул на плечи одеяло и прислушался. Из-за двери дочери на противоположной стороне коридора доносились голоса и приглушенное хихиканье.

Неужели Сара снова проболтала с Герти всю ночь? Нет, он понимал чувства жены, но для девочки это было, скорее всего, не полезно. Больше того, привязанность, которую Сара питала к дочери, часто казалась ему чрезмерной и… нездоровой. Например, буквально на прошлой неделе она три дня подряд не пускала Герти в школу под предлогом того, что у девочки, дескать, начинается простуда (какая там простуда — легкий кашель!). И все три дня Сара буквально из кожи вон лезла, чтобы угодить дочери. Она и волосы-то ей заплетала, и новое платье сшила, и пекла ее любимое печенье, и в прятки с ней играла. А когда племянница Сары, Амелия, пригласила Герти к себе на выходные, она привела не меньше десятка очень веских причин, чтобы не отпустить дочь. «Она такая слабенькая и будет так сильно скучать по дому…» — увещевала Сара, но Мартин отлично понимал, что на самом деле именно его жена не в силах расстаться с дочерью даже на несколько дней. Да, Лусиус был прав: Сара сильно изменилась, а если Герти не было рядом, она и вовсе становилась сама на себя не похожа.

В спальне было свежо. Огонь в очаге на первом этажа, скорее всего, погас еще ночью, и Мартин, поеживаясь от холода, стал одеваться. Как и всегда по утрам, больная нога плохо слушалась, и он поскорее сунул ее в специальный башмак, который несколько лет назад сшил ему сапожник в Монпелье. Подошвы давно прохудились, и Мартин натолкал в башмаки сухую траву и пух рогоза, проложив полосками кожи, надеясь таким образом хоть немного защитить ноги от сырости и холода. На то, чтобы пошить новые башмаки, денег не было.

Осенью они собрали совсем мало картофеля. Черная гниль погубила почти весь урожай, поэтому они могли рассчитывать только на деньги, которые выручили, продав остатки картофеля на крахмальную фабрику. Чтобы пережить зиму этого было недостаточно: январь только начался, а погреб был уже почти пуст. В нем оставалось буквально несколько сморщенных картофелин, полмешка моркови, с дюжину кабачков, да несколько банок с фасолью и помидорами, которые Сара заготовила еще летом. Правда, в ноябре они закололи свинью, но бо́льшую часть мяса пришлось обменять в городе на продукты и мануфактуру, так что теперь у них остался всего один кусок солонины и немного сала. Жалкие крохи, если разобраться… До весны с такими припасами было никак не дотянуть, а значит, ему придется отправиться на охоту, если он не хочет, чтобы его семья голодала. Хорошо бы застрелить оленя, подумал Мартин. Подобная удача сразу решила бы большинство проблем. Правда, у Сары был настоящий талант экономить запасы (например, ей вполне удавалось превратить горстку муки, ломтик солонины и стакан молока в полноценный завтрак или обед), но даже она не могла приготовить что-то из ничего.

«Съешь еще немного, Марти, — приговаривала она, с улыбкой наблюдая, как он обмакивает испеченную ею лепешку в молочный соус. — Этого добра у нас еще много!»

В этих случая Мартин обычно кивал и накладывал себе еще одну порцию, стараясь показать, что верит в ее сказки об изобилии.

«Я очень люблю лепешки и молочный соус!» — поддакивала и Герти.

«Вот почему я так часто их готовлю, дорогая», — улыбалась Сара.

Примерно раз в месяц Сара и Герти запрягали в фургон лошадей и отправлялись в город, чтобы купить в универмаге все необходимое. Ничего лишнего, разумеется — только сахар, кофе, муку, рис и чай и другие вещи, которых не могло дать натуральное хозяйство. Обычно Эйб Кашинг отпускал им продукты в кредит, но на прошлой неделе он отозвал Мартина в сторонку и сообщил, что их долг слишком вырос, и им придется оплатить хотя бы часть, прежде чем покупать еще что-то.

Услышав эти слова, Мартин почувствовал, как волна желчи поднимается откуда-то из его пустого желудка, и во рту становится горько. Наличных денег у него не было. Нет, он еще не готов был признать себя побежденным, но что делать дальше, Мартин не знал.

Сейчас, вспоминая об этом случае, он резко потянул шнурки башмаков, но быстро взял себя в руки. И все же, завязывая шнурки аккуратным узлом, Мартин не мог не думать о том, что вот, он еще не встал с постели, а нога уже болит. Он, впрочем, знал, что это означает. Похоже, будет буран.

Сунув руку в карман латанных-перелатанных рабочих штанов, он нащупал там кольцо и с облегчением вздохнул, убедившись, что оно на месте. Мартин носил его с собой постоянно, считая, что кольцо непременно принесет ему удачу. Вот и сейчас оно согрело ему пальцы, словно от него исходило какое-то особое тепло. Иногда, когда Мартин работал в поле или в лесу, где Сара не могла его видеть, он доставал кольцо и надевал его на мизинец.

Каждую весну, когда Мартин распахивал свои поля, лемех его плуга выворачивал из земли столько камней, что из них можно было запросто построить еще один дом или силосную башню. Но на северном, ближайшем к Чертовым Пальцам поле, он находил не только камни. В борозде часто попадались странные, непонятные вещи, происхождение которых Мартин не взялся бы объяснить. Разбитые чайные чашки. Осколки обеденных тарелок. Детская тряпичная кукла. Обгоревшие обрывки одежды. Человеческие зубы.

«Разве там когда-то был поселок? — спросил он как-то у Сары, показывая ей найденные предметы. — Или, может быть, что-то вроде свалки?..»

В ответ Сара только отрицательно покачала головой, но лицо ее стало мрачным.

«Там никогда ничего не было, Мартин», — решительно ответила она, а потом велела снова закопать в землю все, что он нашел.

«И вообще, — сказала она, — давай больше не будем ничего сажать на северном поле. Оставим его под па́ром, хорошо?»

Мартин ничего не понял, но подчинился.

Но два месяца назад он случайно забрел на северное поле и наткнулся на кольцо, которое просто лежало на голой земле и сверкало, словно ореол вокруг луны ясной зимней ночью.

Это было очень необычное кольцо, явно вырезанное вручную из прочной, пожелтевшей кости. И оно было очень, очень старым. Всю его поверхность покрывали непонятные символы и письмена на неизвестном Мартину языке. И все же, стоило ему взять кольцо в руки, как ему начинало казаться, будто оно разговаривает с ним, нашептывает странные вещи, нагревается и пульсирует, как живое. Поначалу ему было даже немного не по себе, но потом Мартин решил, что кольцо — это что-то вроде знамения, которое означает, что его полоса невезения скоро закончится.

Он принес кольцо домой, как следует отчистил его и положил в красивый бархатный мешочек. В рождественское утро Мартин оставил мешочек на Сариной подушке и стал с нетерпением ждать, как она отреагирует. На настоящие рождественские подарки у них никогда не было денег, но Мартину всегда хотелось преподнести жене что-нибудь особенное — что-то такое, что могло бы ее по-настоящему обрадовать. В том, что кольцо ей понравится, он не сомневался, ведь оно было такое красивое, такое изящное, почти… волшебное. А Сара, по его глубокому убеждению, давно заслуживала именно такого подарка.

И действительно, когда Сара увидела на подушке мешочек, ее глаза засверкали от радости, но стоило ей заглянуть внутрь, как выражение ее лица резко изменилось, а руки затряслись. В следующее мгновение она отшвырнула от себя мешочек, словно там лежал отрезанный человеческий палец.

«Где… где ты взял это кольцо?» — спросила она дрожащим голосом.

«Нашел. Оно лежало на краю поля, почти у самого леса, — ответил Мартин. Он ничего не понимал. — Ради Бога, Сара, что случилось?»

«Выброси его немедленно! — велела она. — Отнеси обратно и закопай!»

«Но почему?!»

«Обещай, что сделаешь именно так, как я сказала! — воскликнула Сара, схватив его за воротник рубашки. — Обещай, слышишь?!..»

Она выглядела не на шутку напуганной, но в ее глазах Мартин разглядел какое-то странное отчаяние и боль.

«Я… я сделаю, как ты сказала. — Он убрал кольцо обратно в мешочек и сунул в карман. — Обещаю. Ты, главное, успокойся…»

Но кольцо он не закопал и не выбросил. Оно стало его личным талисманом, амулетом, обещавшим удачу.

Убедившись, что кольцо по-прежнему надежно спрятано и не выпадет из кармана даже случайно, Мартин шагнул к окну. В неверном, зыбком свете раннего утра он увидел, что снег, начавшийся вчера вечером, шел всю ночь. Теперь, чтобы по дороге перед домом снова можно было пройти, придется как следует поработать, разгребая снег лопатой и укатывая тяжелым катком, прицепленным к лошадиной упряжи. А ведь если верить его разнывшейся ноге, на носу новый буран! С другой стороны, если сейчас он управится с уборкой двора достаточно быстро, можно будет взять ружье и отправиться на охоту. В лесу свежевыпавший снег ему даже поможет — во-первых, на нем будут видны все следы, а, во-вторых, по глубокому снегу преследовать оленей будет проще. Ну а если не повезет с оленем, быть может, ему удастся подстрелить индейку или куропатку. Или зайца… На мгновение Мартин представил, как обрадуется Сара, когда он принесет домой свежее мясо. Она улыбнется ему, поцелует, а потом наточит свой самый лучший нож и примется за работу, пританцовывая и мурлыча себе под нос песенку, которую Мартин хорошо знал. Он слышал ее много раз, и она казалась ему одновременно и веселой, и немного грустной, но что это за песня или мелодия Мартин сказать не мог. Ни от кого другого он ничего подобного не слышал. Однажды он спросил, откуда Сара знает эту песенку, и она ответила, что выучила ее еще когда была совсем маленькой девочкой.

По узкой, крутой лестнице Мартин неловко спустился в гостиную, выгреб из камина золу и разжег огонь. Потом он направился в кухню и растопил плиту, стараясь не греметь тяжелой железной заслонкой. Мартин знал — если Сара услышит, что он возится в кухне, она сразу спустится, а ему хотелось, чтобы она еще немного отдохнула, лежа под теплым одеялом рядом с маленькой Герти.

Пустой желудок Мартина скрутило голодным спазмом. Вчерашний ужин состоял из скудной порции картофельного пюре с крошечным кусочком зайчатины. Бо́льшую часть мяса он испортил, выпалив в зайца крупной дробью.

«Ты что, не мог целиться в голову?» — спросила его Сара.

«В следующий раз пойдешь на охоту сама», — отозвался Мартин и подмигнул жене. Он хорошо знал, что Сара стреляет лучше него. Кроме того, Сара умела отлично разделать любую добычу: ей достаточно было сделать всего несколько движений ножом, и шкура сама слезала с убитого зверька. Сам Мартин действовал куда менее ловко и почти всегда ухитрялся испортить шкуру.

Убедившись, что дрова в плите занялись, Мартин натянул теплую зимнюю куртку и кликнул собаку, свернувшуюся в углу на старом половичке.

— Идем, Шеп, — сказал он. — Идем, старина. Вставай.

Шеп приподнял крупную голову, недоуменно посмотрел на хозяина и снова уронил ее на передние лапы. Он был уже стар, и возможность поваляться в свежевыпавшем снегу его отнюдь не прельщала. В последнее время пес и вовсе слушался одну только Сару. Он был последним в длинной череде Шепов — отдаленным потомком самого первого Шепа, охранявшего ферму, когда Сара была еще девочкой. Как и все его предки, нынешний Шеп был крупным, поджарым псом с лобастой головой и мощными челюстями. Сара утверждала, что отцом самого первого Шепа был волк, и Мартин никогда в этом не сомневался: даже сейчас, через несколько поколений, волчья кровь давала о себе знать. Чтобы убедиться в этом, достаточно было посмотреть на пса повнимательнее.

В конце концов, Мартин вышел из дома один. Он направлялся в хлев, решив сначала покормить ту немногую домашнюю живность, которая у них еще осталась: двух ломовых лошадей, худую как смерть корову молочной породы и несколько кур-несушек. Заодно, подумал Мартин, можно будет собрать свежие яйца к завтраку. При условии, конечно, что в гнездах вообще отыщутся яйца — в это время года куры неслись крайне неохотно.

Солнце только-только поднялось над горой. Снег почти прекратился — теперь он падал редкими, мохнатыми хлопьями, но Мартин знал, что к вечеру опять разыграется метель.

Стоило ему сделать шаг с крыльца, как его ноги ушли в снег почти по колено. Значит, на охоту придется надеть снегоступы, понял Мартин. Увязая в глубоком снегу, он неловкой походкой пересек двор и, обогнув хлев, зашел с тыльной стороны, где находился пристроенный курятник. Мартин любил кормить кур — ему очень нравилось смотреть, как они с кудахтаньем толпятся у выдолбленной колоды, куда сыплется свежее зерно, нравилось вынимать из гнезд теплые, твердые яйца.

Кроме того, куры давали ему и его семье так много, а взамен требовали так мало!

У каждой курицы было даже собственное имя. Их придумала Герти. В курятнике жили Королева Вильгельмина, Флоренс Великая, Княгиня Реддингтонская и еще восемь других (до прошлого месяца у них была целая дюжина, но потом одну унесла лисица). У каждой курицы была и своя история, которую тоже сочинила Герти, но подробности Мартину запомнить никак не удавалось. Несколько месяцев назад — в ноябре — девочка сделала каждой несушке колпачок из цветной бумаги и даже испекла специальный куриный пирог из кукурузной муки. «У курочек будет званый ужин!» — сообщила она родителям, и Мартин с Сарой смеялись до слез, глядя, как их дочь гоняется за Флоренс и Вильгельминой, пытаясь надеть на них головные уборы.

Обогнув угол хлева, Мартин резко остановился и невольно ахнул. На снегу возле курятника среди разбросанных перьев алело кровавое пятно.

Лисица вернулась.

Тяжело припадая на искалеченную ногу, Мартин шагнул вперед. Для него не составляло труда понять, что здесь произошло. Цепочка лисьих следов вела от леса к курятнику. Второй след, отмеченный крошечными красными капельками, уходил к лесу.

Наклонившись, Мартин снял рукавицу и коснулся алого пятна кончиками пальцев. Кровь была свежей, она даже не успела замерзнуть. Потом он обследовал стену и обнаружил в самом низу подгнившее бревно. Лисица разрыла снег, расширила дыру и пробралась внутрь.

— Проклятье!.. — прошипел Мартин сквозь стиснутые зубы и открыл дверь курятника. Внутри он обнаружил еще двух загрызенных кур. Никаких яиц, конечно, не было и в помине. Уцелевшие несушки, испуганно кудахча, сгрудились в дальнем углу.

Мартин заложил дыру в стене тяжелым обрубком бревна, тщательно запер дверь и поспешил в дом за ружьем.

Герти

12 января 1908 г.

— Скажи, когда снег становится водой, он помнит, как был снегом? — спрашиваю я.

— Не думаю, что у снега есть такое свойство, как память, — отвечает мне мама.

Снег шел всю ночь. Когда утром я выглянула в окно, все вокруг было укрыто им как пушистым толстым одеялом — белым и чистым одеялом, скрывшим следы и дороги, и любые другие признаки существования людей. Казалось, весь мир только что родился заново и был свежим и юным.

В школу я, конечно, сегодня не пойду. Правда, я люблю мисс Делайлу, но куда больше мне нравится оставаться дома, с мамой.

Мы с мамой лежим в кровати под теплым одеялом, прижавшись друг к другу как две запятые в кавычках. Я уже знаю, что такое кавычки, запятые, точки и вопросительные знаки — всему этому меня научила мисс Делайла. Некоторые книги я читаю уже по-настоящему хорошо и почти все понимаю, но некоторые — такие, как Библия — ставят меня в тупик.

Библию мы читали в классе, а потом мисс Делайла рассказывала, что у каждого человека есть бессмертная душа.

«Душу дает человеку Бог», — сказала она.

Я спросила ее про зверей, но мисс Делайла ответила, что у животных души нет. Я, однако, думаю, что она ошибается. Я думаю — душа и память должны быть у всех: у тигров, у роз и даже у снега. И конечно, душа должна быть у старого Шепа, который целыми днями спит у огня. Глаза его закрыты, но лапы то и дело подергиваются, потому что во сне он по-прежнему молод. А как, скажите на милость, можно видеть сны, если у тебя нет ни души, ни памяти?..

Мы с мамой натянули на головы одеяло, поэтому нам тепло и уютно. Правда, под одеялом довольно темно — совсем как в глубокой пещере под землей или в медвежьей берлоге.

Темноты я не боюсь. Когда мы играем в прятки, мне нравится прятаться под одеялом или под маминой кроватью. Я еще не очень большая и могу втиснуться в самые узкие щели, поэтому маме приходится искать меня довольно долго. Мое самое любимое «прятальное место» — стенной шкаф в комнате мамы и папы. Я люблю чувствовать, как прикасается к моему лицу их одежда; тогда я представляю себе, будто иду сквозь дремучий лес, где ветви мягки, а листва пахнет домом — мылом, дымом очага и розовой водой, которой мама иногда ополаскивает руки. В дальней стенке шкафа есть расшатавшаяся доска, которую можно сдвинуть в сторону. Если проползти в отверстие, окажешься в бельевом шкафу в коридоре — под полками, на которых сложены чистые простыни, полотенца и скатерти. Иногда я совершаю обратное путешествие — забираюсь в бельевой шкаф и вылезаю в родительской спальне. Чаще всего я проделываю это по ночам — мне нравится смотреть на маму и папу, когда они спят. В такие минуты я чувствую себя совершенно по-особенному, как будто я дух или призрак, а не обычная, живая девочка. Кроме того, это очень приятно — не спать, когда все вокруг спят, и только мы с луной тихонько глядим на маму и папу и улыбаемся.

Мама находит в темноте мою ладонь и рисует на ней кончиком указательного пальца невидимые буквы.

«В-с-т-а-е-м?» — читаю я.

— Нет, мамочка, еще немножко! — прошу я и сжимаю ее пальцы. Мама вздыхает и крепче прижимает меня к себе. Ее много раз стиранная ночная рубашка сшита из мягкой фланели, и я, не удержавшись, глажу ее податливые складки.

— Что тебе снилась, моя сладенькая? — спрашивает мама. Голос у нее тоже мягкий и шелковистый, как тонкое льняное полотно.

Я улыбаюсь, потом в свою очередь беру ее за руку и пишу на ладони:

«Голубая собака».

— Вот здорово! И ты снова каталась у нее на спине?

Я несколько раз киваю, стукаясь затылком о твердый подбородок мамы.

— А куда она возила тебя на этот раз? — Мама целует меня сзади в шею, и ее дыхание щекочет короткие волоски на моей коже. Однажды я сказала мисс Делайле, что мы все, наверное, отчасти животные, потому что на коже каждого человека есть что-то вроде меха. В ответ учительница засмеялась и сказала, что это все глупости.

Иногда, когда мисс Делайла смеется над какими-то моими словами, я кажусь самой себе совсем крошечной и глупой, как младенец, который только-только учится говорить.

— Она возила меня посмотреть на леди со спутанными волосами, которая живет в дупле старого, толстого дерева, — отвечаю я. — Только на самом деле она не живет, потому что уже давно умерла. Она — одна из Людей зимы.

Я чувствую, как мама настораживается.

— Из Людей зимы?

— Я их так называю, — объясняю я, поворачиваясь к маме лицом. — Это люди, которые застряли между нашим и другим миром, и могут только ждать… Они живут в таком месте, где все такое холодное, бледное, как зимой, где ничего нет, и ничего не происходит, и все, что им остается — это ждать весны.

Мама сбрасывает одеяло и как-то странно на меня смотрит. Кажется, она обеспокоена или даже встревожена.

— Все в порядке, мама! — спешу я ее успокоить. — Леди, к которой я ездила, она… В общем, она не из тех — не из плохих…

— А что, бывают и плохие? — спрашивает мама серьезно.

— Они не плохие, а просто… очень сердитые. Им не нравится, что они застряли, вот они и злятся. Многим хотелось бы вернуться, но они не знают — как. И чем больше они стараются найти обратную дорогу, тем сильнее сердятся. Ну а некоторым просто одиноко, и единственное, чего они хотят, это с кем-нибудь поговорить.

Мама окончательно отбрасывает одеяло в сторону. В комнате очень холодно, и мое тело мгновенно покрывается пупырышками, словно его колют сотни ледяных игл.

— Пора вставать! — говорит мама чуть громче, чем следовало бы. — Сделаем домашние дела, позавтракаем, в потом попробуем что-нибудь испечь. Как ты на это смотришь?

Она встает и принимается застилать постель, тщательно разглаживая простыню. В эти минуты она очень похожа на большую хлопотливую птицу.

— Что испечь? Может, печенье с патокой? — с надеждой спрашиваю я. Это печенье я люблю больше всего на свете. И Шеп тоже, потому что теперь, когда он состарился, ему дают вылизать миску. Папа говорит, что мы его окончательно избаловали, но мама считает, что Шеп это заслужил.

— Да, печенье с патокой, — кивает мама. — А теперь беги к папе и узнай, не нужно ли ему помочь задать корм лошадям и корове. И принеси яйца, ладно? Они нам понадобятся для печенья. Хоть сколько-то там должно быть… — Она задумчиво смотрит на меня. — И еще, Герти… — Мама берет меня за подбородок и поворачивает к себе, так чтобы я смотрела ей прямо в глаза. Глаза у нее светло-карие и блестят, как рыбы в ручье. — Не рассказывай папе про свой сон, ладно? И о Людях зимы тоже не говори. Он… он тебя просто не поймет.

Я с энтузиазмом киваю и спрыгиваю с кровати на пол. Сегодня я — зверь из джунглей. Лев или, может быть, тигр — хищник с большими клыками и острыми когтями, который живет далеко за морем — в тропическом лесу, где всегда жарко и темно. Мисс Делайла показывала нам книжку, в которой были картинки всех животных, каких благочестивый Ной взял с собой в Ковчег: лошадей и быков, слонов и жирафов. Больше всего мне понравились большие кошки. Я знаю, что они умеют ходить очень тихо, и беззвучно крадутся в ночи — совсем как я.

— Р-р-р!.. — рычу я, покидая спальню. — Берегись, папа! Самый большой тигр в джунглях уже близко. Если ты не поостережешься, он проглотит тебя целиком, вместе с костями и ботинками.

Мартин

12 января 1908 г.

Мартин знал Сару с рождения. Ее родные жили на ферме у подножья высокого холма в трех милях от городка. Местные жители называли холм Чертовы Пальцы, потому что на самой его вершине торчали пять высоких, голых скал, похожих на воздетую к небесам гигантскую руку. «Про́клятая земля! — говорили об этом месте старожилы. — Место, где обитают призраки». Земля на ферме и в самом деле была не слишком плодородной — сплошная глина и камни, и все же Харрисонам удавалось выращивать на своем участке сколько-то картофеля и репы, которую они обменивали в городе на муку и сахар и таким образом сводили концы с концами. Впрочем, то, что каждый грош достается им нелегко, видно было сразу. Все Харрисоны были болезненно худыми, если не сказать — тощими, с темными волосами и глазами, и только Сара была другой. На солнце ее волосы отливали золотом, а в светло-карих глазах плясали яркие искорки. Мартину она казалась пришелицей из другого мира — не то сиреной, не то русалкой, не то еще каким-то сказочным существом, о каких он только читал в книгах, но не думал, что они могут существовать на самом деле.

Мать Сары умерла через считанные часы после рождения дочери, и старый Джозеф Харрисон растил Сару и двух старших детей один. Правда, в городе ходили слухи, будто одно время у него была какая-то женщина, которая жила с ним как жена. Говорили, что она — настоящая индеанка, что она ни с кем не разговаривает и одевается чуть ли не в звериные шкуры. Кто-то утверждал, что она и сама наполовину животное и умеет превращаться в медведя или оленя. От своего отца Мартин, впрочем, знал, что таинственная женщина жила в лесу — в маленькой хижине сразу за Чертовыми Пальцами, и что жители городка обращались к ней, если кто-нибудь в семье серьезно заболевал. «Если врачи не помогали, люди шли к ней», — говорил его отец.

Куда потом исчезла эта женщина, Мартин не знал. Она то ли утонула, то ли погибла на охоте, то ли с ней случилось что-то еще. Единственное, что было известно ему более или менее достоверно, так это то, что несчастный случай с таинственной индеанкой произошел вскоре после того, как повесился старший брат Сары. Как-то раз, когда они были уже женаты, Мартин спросил Сару, что произошло с той женщиной, но в ответ она только покачала головой.

«Ты, наверное, что-то перепутал, — сказала она. — Или просто наслушался, что́ болтали о нас в городе. Местные жители обожают сплетни, и тебе это известно не хуже, чем мне. Нет, — повторила Сара, — нас было только четверо: папа Констанс, Джейкоб и я. Никакой женщины не было».

Как-то, классе в шестом, Мартин с приятелями играли на школьном дворе в «шарики». В игре принимал участие и его старший брат Лусиус. В тот день Мартину повезло — ему удалось выиграть у брата его любимый шар — оранжевый с желтыми полосками шар из настоящего агата, который Лусиус называл Юпитером. Крепко сжимая в кулаке свой приз, Мартин думал о планетах и их орбитах, когда к ним подошла Сара Харрисон. День был солнечный, и в ее глазах сверкали яркие искорки, которые были почти такого же цвета что и полоски на только что выигранном им шаре. Мартину, который никогда прежде не обращал на Сару внимания, она вдруг показалась невероятно красивой, и он, на секунду растерявшись, сделал первое, что пришло ему в голову — протянул ей Юпитер.

«Нет!» — выкрикнул Лусиус, но было уже поздно. Сара взяла шар и улыбнулась.

«Я выйду замуж только за тебя, Мартин Ши, — сказала она. — И ни за кого другого. Вот увидишь».

Остальные ребята — Лусиус в том числе — так и покатились со смеху.

«Ты просто спятила, Сара Харрисон!» — выкрикнул кто-то, но она не спятила. Свои слова она произнесла с такой убежденностью, что Мартин ни на секунду не усомнился: все будет именно так, как она сказала. И хотя он смеялся вместе со всеми (ему и в самом деле показалось смешным, что такая красивая девочка, как Сара, вдруг выбрала его), в глубине души Мартин знал, что это не шутка.

В школе Мартина считали странным. Высокий, нескладный, с руками и ногами, торчащими из слишком коротких рукавов и штанин, он обожал чтение и даже на переменах не бегал со всеми, а сидел в уголке, уткнувшись то в «Швейцарского Робинзона»,[2] то в «Остров сокровищ» или «Двадцать тысяч лье под водой». Мартин мечтал о приключениях и твердо верил, что в его груди бьется отважное сердце героя. Увы, в Уэст-Холле не было пиратов, с которыми нужно было сражаться, да и перспектива потерпеть кораблекрушение и быть выброшенным на необитаемый остров выглядела достаточно туманно. Вместо этого Мартину приходилось работать на семейной ферме — косить сено, доить коров, швырять вилами навоз. От этой монотонной, ежедневной рутины можно было сойти с ума, но Мартин продолжал считать, что появился на свет вовсе не для того, чтобы стать простым фермером, и что когда-нибудь он все же отправится навстречу настоящим, головокружительным приключениям. Нужно просто подождать, думал он и… продолжал грезить наяву и хватать плохие оценки в школе. Мартин не успевал почти по всем предметам, тогда как его брат Лусиус считался гордостью школы. Он был не просто старше, но и сильнее, ловчее, храбрее, целеустремленнее и… привлекательнее чисто внешне. Во всяком случае, именно за него мечтали когда-нибудь выйти замуж все девчонки, и только Сара Харрисон почему-то обратила свое внимание на него, на Мартина… Непонятно было только, что она в нем нашла.

Тогда Мартину было невдомек, что одним из талантов Сары было умение видеть будущее. Не постоянно, нет, но иногда с ней случалось что-то вроде коротких прозрений, и тогда она, словно заглянув в какой-то волшебный телескоп, твердо и без тени сомнения предсказывала события, которые сумела в нем разглядеть.

«Ты никогда не уедешь из Уэст-Холла, Мартин», — сказала она на пикнике в честь праздника Четвертого июля, когда ему было двенадцать. В этот день почти весь город собрался на засеянной травой городской площади — перед только что построенной крытой эстрадой для оркестра. Кто-то танцевал, но большинство расстелили на траве одеяла и расставили корзины со снедью. Мартин и Сара тоже собирались перекусить, но сначала они поболтали с Лусиусом, который ради них ненадолго спустился с эстрады (в городском оркестре, состоявшем из полудюжины мужчин, он играл на трубе). Осенью ему предстояло отправиться в Берлингтон — Лусиус только что закончил школу и, благодаря отличным оценкам, получил полную стипендию в университете Вермонта.

«Откуда ты знаешь?» — спросил Мартин, поворачиваясь к Саре, которая опустилась на одеяло рядом с ним.

«А ты никогда не думал о том, что приключения, к которым ты так стремишься, могут ждать тебя здесь?» — ответила она вопросом на вопрос.

Это предположение показалось Мартину настолько нелепым, что он от души расхохотался. Сара тоже улыбнулась — несколько снисходительно, потом сунула руку в кармашек своей вязаной кофты и достала какой-то предмет. Это был тот самый желто-оранжевый шарик — Юпитер. Опустив шарик в карман его рубашки, Сара наклонилась вперед и поцеловала Мартина в щеку.

«С праздником тебя, Мартин Ши!»

Именно тогда Мартин решил, что Сара была права — что именно на такой девчонке он хотел бы когда-нибудь жениться и что она, возможно — только возможно! — и была тем самым захватывающим приключением, которое ждало его на жизненном пути.

«Знаешь, Мартин, — шепнула Сара в их первую брачную ночь, легко касаясь губами его уха и запустив пальцы ему в волосы, — когда-нибудь у нас будет девочка».

И, разумеется, это предсказание тоже сбылось.

Семь лет назад, потеряв трех младенцев еще в утробе и похоронив сына Чарли, который прожил всего два месяца, Сара произвела на свет Герти. Девочка родилась совсем крошечной, и Лусиус сказал, что она, скорее всего, не жилец.

К этому времени брат Мартина уже закончил учебу в университете и вернулся из Берлингтона дипломированным врачом. Поначалу он работал вместе со старым доктором Стюартом, но тот вскоре ушел на покой, и Лусиус остался единственным врачом в городе.

«Мне очень жаль, брат», — добавил он, закрывая свой медицинский саквояж, а потом положил руку на плечо Мартину.

Но Лусиус ошибся: умирать Герти не собиралась. Напротив, она с жадностью сосала материнскую грудь и набиралась сил буквально с каждым днем. Герти стала их «чудесным ребенком», и Сара буквально лучилась счастьем. По ночам девочка спала у нее на груди, а Сара смотрела на мужа взглядом, который яснее ясного говорил: «Вот теперь в мире действительно все в порядке!». Мартин испытывал те же чувства. Пожалуй, ни одно приключение, о которых он когда-то мечтал, не могло бы иметь более счастливого исхода.

Материнскую грудь Герти давно уже не сосала, однако ее привязанность к матери с годами только крепла. Они никогда не разлучались больше, чем на несколько минут, всюду ходили вместе и все время переписывались своим секретным способом, выводя пальцем какие-то слова друг у друга на ладонях. Мартин, впрочем, был абсолютно уверен: слова были им не особенно нужны, потому что мать и дочь давно научились читать мысли друг друга. Бывало, сидя с ними за обеденным столом, он наблюдал, как они беседуют с помощью улыбок, смеха и легких кивков, и чувствовал, как внутри него разгорается что-то похожее на ревность. Тщетно он пытался разделить с женой и дочерью их секреты и маленькие шутки — смеялся Мартин всегда невпопад, и Герти смотрела на него снисходительно, словно это она была взрослой, а он — маленьким и глупым ребенком. Со временем Мартин смирился, поняв, что между Сарой и Герти существует особого рода связь, которая ему попросту недоступна, и что он никогда не сможет стать полноправным членом их союза. Его, впрочем, это почти не расстроило, поскольку он уже давно считал себя самым счастливым мужем и отцом на свете. Иметь в доме двух таких женщин было все равно, что жить вместе с феями и русалками — сказочно прекрасными, но непостижимыми существами.

Иногда, однако, Мартин задумывался о том, что из-за череды выкидышей и смерти новорожденного сына Сара чрезмерно балует и опекает Герти. Это было понятно и естественно, и все же ему не слишком нравилось, когда жена не пускала дочь в школу только из-за того, что ей казалось, будто у Герти начинается насморк или поднимается температура. Порой же Мартин и вовсе начинал думать, что в глубине души Сара обвиняет его в смерти тех своих детей, которые так и не появились на свет. Каждый выкидыш действительно давался ей тяжело — Сара неделями не вставала с постели, постоянно плакала и почти ничего не ела, но Мартин всегда старался быть с ней рядом, чтобы жена видела: он разделяет ее горе.

Потом появился Чарльз. Он родился здоровым и крепким мальчиком с густыми темными кудряшками на голове и сморщенным личиком маленького, мудрого старичка. Ничто не предвещало беды, но однажды утром они нашли его в колыбельке бездыханным и уже остывшим.

Все дальнейшее Мартин до сих пор вспоминал как кошмар. Крепко прижав к себе тело сына, Сара не выпускала его из рук буквально ни на минуту. Прошел день, прошла ночь, снова наступило утро, но она по-прежнему баюкала на руках мертвое дитя. Когда же Мартин попытался забрать тело, Сара ответила, что Чарльз вовсе не умер.

«Я слышу, как он дышит, — сказала она убежденно. — Слышу, как бьется его маленькое сердечко».

И Мартин в страхе попятился от жены.

«Сара, пожалуйста…» — только и сказал он.

«Не подходи! — прорычала она. — Убирайся! Оставь нас в покое!» — С этими словами Сара еще крепче прижала мертвого ребенка к груди, а в ее глазах сверкнуло пламя безумия.

В конце концов Лусиусу пришлось дать ей сильное снотворное. И только когда Сара заснула, Мартин сумел вырвать мертвого сына из ее судорожно сжатых рук.

Именно после этого Мартину стало казаться, что и в череде выкидышей, и в смерти его первенца виновата земля, на которой они жили — сто двадцать акров, доставшихся Саре по наследству (если не считать ее старшей сестры Констанс, которая давно вышла замуж и уехала в Грэнитвиль, Сара была единственной прямой наследницей своего отца). Да, думал он, во всем виновата эта бесплодная, каменистая глина, на которой неохотно росли даже сорняки, а вода немногочисленных сбегавших с холма ручьев была солоноватой на вкус и припахивала серой даже весной, в пору таяния снега. Выжить здесь было нелегко — для этого требовалось немало сил, поэтому и смерть маленького Чарли, и три предыдущих выкидыша со временем перестали казаться ему чем-то из ряда вон выходящим и необъяснимым.

Сейчас, сжимая в руках ружье, Мартин двигался по следу лисицы на восток. Его путь лежал через заснеженное поле, по которому он ни за что бы не прошел, если бы не снегоступы, сплетенные им из ивовых прутьев и обшитые понизу оленьим камусом. Дыхание клубами вырывалось у него изо рта. Четкая лисья стежка поднималась на склон и вела через заброшенный сад, который много лет назад посадил еще дед Сары. За деревьями никто не ухаживал, и они дичали и болели. Немногочисленные груши и яблоки, которые они давали далеко не каждый сезон, были твердыми, червивыми, изуродованными гнилью и паршой.

Сара и Герти, наверное, уже встали, думал Мартин, машинально переставляя обутые в снегоступы ноги. Встали и гадают, куда он подевался… Кофе, наверное, уже готов, а в духовке поспевают пресные лепешки. На мгновение ему захотелось вернуться, но он знал, что должен довести дело до конца и убить лису, которая в противном случае так и будет наведываться в курятник, пока не передушит последних птиц. Кроме того, Мартину хотелось показать жене и дочери, что он в состоянии их защитить, как и подобает настоящему мужчине. Лиса угрожает их благополучию? Что ж, он убьет лису, снимет с нее шкуру и подарит Саре. То-то она удивится!.. Быть может она даже сумеет сшить из нее теплую шапку для Герти — Сара на редкость ловко управлялась с иголкой и ниткой, и эта работа была ей вполне по плечу.

В саду Мартин ненадолго остановился, прислонившись плечом к старой, скрюченной яблоне. Прежде чем двигаться дальше, ему нужно был перевести дыхание. Снег, который еще недавно падал ленивыми, редкими хлопьями, пошел сильнее; он кружился и танцевал в воздухе, мешая как следует рассмотреть окружающее, и на мгновение Мартину показалось, что он заблудился. Куда идти дальше? В какой стороне его дом?

Позади него послышался шорох, словно сквозь сугробы быстро пробиралось что-то большое. Мартин стремительно обернулся, но там никого не было, и он, до боли прикусив губу, прикоснулся к теплому кольцу в кармане.

В десяти ярдах перед ним сдвинулась с места скрюченная старая яблоня. Присмотревшись, Мартин различил сгорбленную старуху, одетую в одежды из звериных шкур. Ее седые волосы были спутаны и напоминали змеиное гнездо.

— Эй! — крикнул Мартин.

Старуха обернулась и посмотрела на него. Внезапно она улыбнулась, обнажив мелкие, острые зубы в коричневых пятнах. Мартин моргнул — и старуха пропала. Перед ним снова была старая яблоня, согнувшаяся под тяжестью налипшего снега. Из-за ее ствола неожиданно выскочила лисица, все еще державшая в зубах недоеденную куриную тушку. На мгновение она замерла, глядя на Мартина своими золотыми глазами, и он, затаив дыхание, вскинул к плечу ружье и прицелился. Лисица продолжала смотреть на него огненными глазами, и на мгновение ему показалось, что вместо обыкновенного зверя он видит перед собой Сару.

«Я выйду замуж только за тебя, Мартин Ши!»

«Когда-нибудь у нас будет девочка».

Мартин снова сморгнул, пытаясь отогнать наваждение. В конце концов, перед ним была не хитрая кумушка-лиса из детских сказок, а мелкий лесной хищник, который повадился таскать его кур. Это все воображение виновато — воображение, да еще книги, которые он так любил в детстве.

И действительно, когда Мартин открыл глаза, перед ним снова была обычная лиса. Выронив курицу, она метнулась в сторону за мгновение до того как Мартин спустил курок.

— Проклятье! — выругался он, поняв, что промазал.

Но нет — бросившись в погоню, Мартин увидел на снегу капли свежей крови. Похоже, он все-таки ранил воровку. Наклонившись, Мартин коснулся следов на снегу, и его пальцы окрасились красным. Зачем-то он поднес их к губам и лизнул. Кровь имела резкий, солоновато-медный вкус, и его рот наполнился слюной.

Держа ружье наготове, Мартин двинулся по следу, который вел через сад к Чертовым Пальцам, переваливал через каменистый гребень холма и снова спускался в лес. Капли крови попадались теперь реже, и преследовать раненую лисицу стало труднее, к тому же в лесу его со всех сторон обступили буки и клены. Сбросившие листву и одевшиеся в снежные шубы деревья казались незнакомыми, и Мартину снова подумал, что он заблудился. В течение почти целого часа он продирался сквозь чащу, путаясь в засыпанных снегом кустах. Прошлогодние стебли лесной малины и ежевики цеплялись за одежду, царапали руки и, казалось, так и норовили хлестнуть по лицу, но Мартин упрямо шел по следу, старясь не думать о том, что с каждым шагом он уходит от дома все дальше. А снег посыпал еще сильнее, и Мартин несколько раз спросил себя, не отказаться ли ему от погони, пока не началась настоящая метель.

В конце концов, Мартин все же решил, что повернуть назад именно сейчас, когда он потратил на преследование столько времени, было бы просто глупо. Стараясь не замечать усилившуюся боль в ноге, Мартин ускорил шаг.

О том, что случилось с его ногой, он старался думать как можно реже, но подробности несчастного случая сами собой всплывали в памяти именно в самые тяжелые минуты, когда Мартину казалось, что весь мир обернулся против него.

Это произошло в конце августа, примерно через год после того, как они с Сарой поженились. В тот злополучный день Мартин с утра отправился в лес, чтобы нарубить дров. Ему повезло — он почти сразу набрел на обширную прогалину, где лежало несколько поваленных ветром деревьев, успевших как следует высохнуть. Ему оставалось только заготовить поленья подходящего размера и погрузить их в фургон.

Он проработал все утро, потом сел на лошадь верхом и съездил домой пообедать, а затем снова вернулся на поляну. Мартин был очень доволен тем, как много он успел сделать — и рассчитывал сделать еще больше. Сару Мартин предупредил, чтобы она держала ужин на огне, поскольку он вернется сразу же, как только наполнит фургон доверху или когда стемнеет.

Услышав эти слова, Сара нахмурилась. Она не любила, когда муж задерживался в лесу после наступления темноты.

«Постарайся не слишком задерживаться, ладно?» — попросила она.

Но работа шла так хорошо, что Мартин увлекся и сам не заметил, как пали сумерки, как настал и закончился вечер. Он пилил и пилил, и хотя натруженные плечи и руки давно ныли, это была приятная боль. Наконец настал момент, когда в фургон нельзя было больше впихнуть и самое маленькое поленце. Только тогда Мартин отложил пилу, снова впряг лошадь в фургон и начал медленно спускаться по извилистой, каменистой тропе. К этому времени стало уже совсем темно, и он вел лошадь под уздцы, направляя фургон в обход канав, корней и валявшихся прямо на тропе камней. Они уже миновали Чертовы Пальцы, когда лошадь внезапно встала как вкопанная.

«Ну, давай, пошла!» — прикрикнул на нее Мартин и, потянув поводья, слегка подстегнул лошадь подобранной по пути хворостиной, но она только фыркнула и продолжала упираться. Беспокойно прядая ушами, лошадь уставилась в темноту впереди, словно почуяв на тропе зверя, и рука Мартина потянулась к рукоятке заткнутого за пояс топора.

«Но-о!» — Он сильнее потянул повод, но лошадь мотнула головой, захрапела и попятилась — и в тот же миг где-то впереди громко хрустнул во мраке сухой сучок.

«Ну-ну, не бойся! — проговорил Мартин и попытался успокоить испуганную лошадь, ласково похлопывая ее по шее. — Постой-ка здесь, а я пойду, посмотрю, что там такое». — И, выпустив поводья, он достал топор и шагнул вперед.

Он так и не узнал, что так напугало лошадь в ту ночь — зверь или, может быть, человек. Впоследствии, когда Лусиус расспрашивал его о подробностях, Мартин ответил, что ничего не видел. Быть может, предположил он, лошадь напугал резкий звук или запах какого-то хищного зверя.

«Вообще-то, мне не очень верится, что твоя старая кобылу могла напугаться звука сломавшейся ветки, — покачал головой Лусиус. — Она ведь у тебя спокойная, как… как я не знаю что. Должно быть, она и в самом деле почуяла медведя или рысь. В противном случае она бы не испугалась неизвестно чего».

Мартин только кивнул. Он так и не признался ни брату, ни даже Саре, что́ он разглядел в темноте. Белесоватое пятно, похожее по цвету на брюшко совы, только намного больше. И оно двигалось. На его глазах оно сорвалось с нижних ветвей дерева и спикировало на тропу, издавая на лету чуть слышное шипение. Это пятно… оно чем-то напоминало очертания человеческой фигуры, вот только ни один человек не мог двигаться так быстро и проворно. И от него пахло — пахло чем-то вроде сгоревшего на сковородке сала или горелых тряпок.

Для лошади это было уже слишком. Тоненько, тревожно заржав, она сорвалась с места и ринулась вперед, увлекая за собой тяжелый фургон. Мартин услышал за спиной топот копыт и грохот колес, но страх, который он испытал при виде серого пятна, буквально парализовал его, поэтому отскочить с дороги он не успел. В последний момент Мартин все же рванулся в сторону, но опоздал. Прямо над ним сверкнули вылезшие из орбит глаза лошади, потом она толкнула его плечом, и он полетел на землю. Удар копытом пришелся в бедро, и Мартин услышал, как с хрустом сломалась кость. Еще через миг он с силой ударился виском о камень, но сознания не потерял и успел почувствовать, как колесо фургона наехало на его и без того пострадавшую ногу, раздробив лодыжку и ступню. Он буквально ощущал, как со скрежетом трутся друг о друга осколки костей. Боль была невероятной, но она существовала как бы отдельно, словно все это происходило не с ним. Потом в лесу снова хрустнул сучок, Мартин обернулся на звук и успел увидеть, как белесая фигура быстро отступает в лес и тает между деревьями.

Только после этого мир перед его глазами окончательно померк.

На половине спуска с холма фургон налетел на большой камень и развалился, а взмыленная лошадь приволокла к стойлам то, что от него осталось: дышло и переднюю ось. Даже окованные железом колеса — и те разлетелись вдребезги, усыпав склон обломками ободьев и спиц.

Как только Сара увидела, что осталось от фургона, она схватила фонарь и отправилась на поиски.

«Я была уверена, что найду только твое изуродованное тело, — призналась она ему много позднее. — Я… я едва заставила себя подняться по тропе — настолько мне не хотелось видеть то, что могла сделать с тобой взбесившаяся лошадь».

Но она нашла его живым, хотя и без сознания. Подобрав валявшийся рядом топор, Сара сумела смастерить из двух молодых деревьев и мужниной куртки что-то вроде волокуши. Взвалив на нее неподвижное тело, она потащила его вниз.

Лечение заняло несколько недель. Лусиус, как мог, вправил раздробленные кости и наложил лубки. Сара, стараясь ускорить выздоровление, прикладывала к больной ноге припарки и компрессы из целебных трав, но дело шло медленно. И все это время Мартин снова и снова спрашивал жену, как она, такая хрупкая и слабая, сумела в одиночку дотащить его с холма домой.

«Наверное, это Бог мне помог, — отвечала она. — Иначе я, конечно, не смогла бы этого сделать».

Сейчас Мартин продолжал быстро ковылять по следу лисицы. Где он находится, и сколько времени прошло с тех пор, как он отправился в погоню, Мартин сказать не мог. По привычке он поднял голову, чтобы взглянуть на солнце, но небо было затянуто такими плотными облаками, что определить положение светила на небосводе было невозможно даже приблизительно. Похоже, он и в самом деле ухитрился заплутать, хотя леса вокруг фермы, где Мартин на протяжении многих лет охотился, рубил дрова или добывал сладкий кленовый сок, были ему хорошо знакомы. Увы, сейчас он не видел ни одного ориентира, который помог бы ему определить свое местоположение. Сбросившие листву деревья казались незнакомыми, а их скрюченные, узловатые стволы наводили на мысли о неведомых лесных тварях. В довершение всего снег повалил гуще, засыпав или изменив до неузнаваемости даже самые приметные камни. Лисьи следы на снегу были единственной реальностью — единственным, в чем он мог быть уверен, поэтому когда они повернули назад к гребню холма, Мартин вздохнул с облегчением, хотя подниматься в гору было еще труднее, чем спускаться. Он устал, проголодался и продрог, нога болела, а во рту пересохло. Несколько раз Мартин наклонялся, чтобы зачерпнуть пригоршню снега и отправить ее в рот, но талая вода почти не утоляла жажду.

Вскоре он пересек свои собственные, уже наполовину занесенные снегом следы, и стал карабкаться на самую вершину холма. Эта часть подъема была особенно крутой; несколько раз он оскальзывался и не падал только потому, что успевал вовремя схватиться за торчащие из-под снега стволы молодых буков. Пот струился по его спине рекой, однако Мартин продолжал подъем. Еще одно усилие — и вот он уже вступил на верхушку холма, где высились Чертовы Пальцы — пять черных гранитных обелисков, одетых в перчатку из свежего снега. Снег покрывал ровным слоем и все пространство между ними, и только у подножья центральной скалы он был слегка сдвинут в сторону. Присмотревшись, Мартин разглядел под камнем что-то вроде лаза, которого раньше здесь не было, хотя, возможно, он его просто не замечал.

Лаз вел в небольшую пещеру.

Стараясь ступать как можно осторожнее, Мартин подкрался ближе. Вход в пещеру был очень узким — таким, что взрослый человек едва мог в него протиснуться, зато сама пещера оказалась достаточно просторной, хотя не слишком глубокой. Скорее это было просто небольшое, уютное углубление под скалой.

Лисица прижалась к дальней стене пещеры. Она тяжело дышала, но не двигалась с места: вероятно, ей казалось, что в полутьме враг не сможет ее разглядеть, но Мартин увидел ее почти сразу. Выпущенный им в яблоневом саду заряд дроби попал лисице в бок, вырвав изрядный кусок меха. Теперь там виднелась кровавая рана величиной с пол-ладони; кровью пахло и в пещере, и Мартин с удовольствием втянул носом этот густой, медный запах.

Лисица искоса наблюдала за ним и, дрожа всем телом, ожидала, что он предпримет.

Мартин поднял ружье и, направив его на зверя, тщательно прицелился. Он метил в голову, не желая еще больше испортить шкурку.

Грянул выстрел — и лисица замертво упала на каменный пол.

Прислонив ружье к скале, Мартин опустился на четвереньки и стал протискиваться в пещеру, чтобы забрать добычу.

* * *

— Где Герти?! Ты ее не видел? — выкрикнула Сара, когда Мартин вышел из хлева. Он только что снял с лисицы шкуру и прибил гвоздями к стене, чтобы она просохла. Мартин очень старался сделать все как следует, и все же подрезал мездру в нескольких местах — слава Богу, обошлось без сквозных дырок! Сара справилась бы с этой работой гораздо быстрее и аккуратнее, но он по-прежнему хотел сделать ей сюрприз.

После полутьмы хлева свежевыпавший снег едва не ослепил его, поэтому, прежде чем ответить на вопрос, Мартин несколько раз моргнул.

— Ее здесь нет, — сказал он наконец и вздохнул. Мартин устал, продрог до костей, и теперь ему не терпелось оказаться за столом в теплой кухне. Да, он прикончил лисицу, но вместо ожидаемой гордости и удовлетворения им неожиданно овладело какое-то странное беспокойство. Возможно, дело было в том, что финал его утренней охоты слишком напоминал обыкновенное убийство — убийство напуганного, загнанного в угол зверя. Запертая в пещере лиса ничего не могла сделать, и это казалось ему… нечестным.

Только потом Мартин обратил внимание на выражение лица Сары. Она была бледна и напугана, в глазах плескалась подступающая паника. Несмотря на холод, она даже не надела куртку, и сейчас крупно дрожала в тонкой кофте, наброшенной поверх домашнего платья. Крупные хлопья снега ложились ей на плечи и застревали в волосах, но Сара этого не замечала.

— Где ты был? — Она окинула взглядом его ссутулившуюся фигуру, промокшие башмаки и свежие пятна крови на коленях и по́лах куртки. — Где ты был, Мартин?!

— Лиса вернулась, — пояснил он. — Она задушила трех наших несушек. К счастью, мне удалось выследить ее и убить… — Произнося эти слова, Мартин с гордостью выпрямился. Посмотри, словно хотел он сказать, я еще на что-то способен, не так ли. Я защитил то, что принадлежит нам, нашей семье. Разве я не молодец, а?..

— Я принес лисицу домой и освежевал, — добавил он. — Из шкуры получится отличная теплая шапка для нашей Герти.

Сара вскинула руку и с неожиданной силой вцепилась в рукав его куртки.

— Значит, Герти не с тобой?

— Разумеется, нет, — покачал головой Мартин. — Когда я уходил, вы обе были еще в постели, — нетерпеливо добавил он. Ему хотелось поскорее переодеться в сухое, позавтракать и выпить чашку горячего кофе, поэтому стремление жены постоянно держать Герти в поле зрения раздражало его больше обычного.

— Я думал, что она с тобой, — добавил он.

— Герти убежала, когда увидела в окно, что ты вышел во двор. Она хотела помочь тебе собрать яйца и… — Сара неожиданно всхлипнула. — Накинула пальто — и была такова. Ты ее правда не видел?

Мартин покачал головой.

— Нет.

— Но ведь это было несколько часов назад!.. — Сара бросила испуганный взгляд в сторону заснеженного поля, но там никого не было. Снег и поднявшийся сильный ветер давно уничтожили все утренние следы.

Мартин тоже посмотрел в сторону поля, потом обвел взглядом пустой двор. Только сейчас он встревожился.

Даже более искусный следопыт, чем он, не мог бы сказать, куда направилась девочка.

Мартин

12 января 1908 г.

Они обыскивали поля и лес на протяжении еще нескольких часов. Ближе к вечеру снегопад прекратился, но холод с каждым часом усиливался. Снег был сухим, сыпучим, и ветер намета́л сугроб за сугробом, отчего и двор, и поля стали похожи на волнующееся море, в одно мгновение схваченное жестоким морозом в лед.

Сколько времени может прожить ребенок, оказавшись в такую погоду под открытым небом? Мартин старался не думать об этом, сосредоточившись на том, чтобы шагать вперед, время от времени выкрикивая имя дочери. Он не ел весь день, только заскочил в дом, чтобы выпить кружку воды, и теперь голод немилосердно терзал его внутренности, а отчаяние, словно ледяными тисками, сжимало сердце. В довершение всего, у него нещадно разболелась голова, и он почти потерял способность мыслить разумно и логично. Теперь все его силы уходили на то, чтобы держать под контролем панику, грозившую захлестнуть его с головой, как волна захлестывает обессилевшего пловца. Мартина поддерживало лишь сознание того, что ради Сары он обязан сохранять хотя бы видимость спокойствия, ибо только так он мог убедить ее в том, что все закончится хорошо. Сам Мартин, однако, в это уже почти не верил, и только надежда толкала его все дальше и дальше через заснеженные поля и лес.

Сара с ним не пошла. Она старалась не отходить слишком далеко от дома на случай, если Герти вдруг вернется. Мартин слышал, как она зовет дочь, и даже когда он перевалил за холмы, ветер время от времени доносил до него ее исполненные отчаяния крики. «Герти! Герти! Герти!» — Бесконечное повторение имени девочки накладывалось на завывания и свист ветра, так что в конце концов Мартину начало слышаться издевательское «Хрен тебе! Хрен тебе!». К счастью, вскоре и эти слова превратились в абракадабру, в бессмысленный набор звуков, однако он продолжал инстинктивно напрягать слух, пытаясь вычленить имя дочери в доносящихся до него криках. От этого у него еще сильнее разболелась голова. Искалеченная нога тоже пульсировала болью, и Мартин боялся, что она попросту откажется ему служить. И то сказать — если считать с утра, то он прошел, наверное, уже несколько десятков миль, и теперь переставлял обутые в снегоступы ноги чисто машинально. Увы, никаких следов Герти Мартин так и не обнаружил.

«Хрен тебе!..»

Внезапно он вспомнил лисицу, которая удирала прочь, держа в зубах окровавленную куриную тушку.

Мертвая птица…

…Представил, как дочь идет по его следам все дальше и дальше в лес…

Мертвая Герти…

«Хрен тебе!..»

Мартин зажал уши руками, зажмурился — и, оступившись, рухнул в снег. Он знал, что его обязанность мужчины и главы семьи заключается в том, чтобы оберегать жену и дочь, сражаться с угрожающими им опасностями, защищать их общее имущество и так далее… И вот теперь он беспомощно валялся в снегу, не в силах спасти себя самого.

— Герти!!! — закричал Мартин во всю силу легких.

Но в ответ услышал только вой ветра.

Наконец он поднялся и, оберегая покалеченную ногу, которая при каждом шаге грозила подогнуться под его весом, стал спускаться с холма. Короткий зимний день близился к концу, и Мартин знал, что ему пора возвращаться. Скоро должно было стемнеть, а он не представлял, как продолжать поиски ночью.

Когда Мартин двигался через поле, он заметил Сару, которая вышла из хлева. Поверх кофты она накинула толстый шерстяной платок, но даже издалека ему было хорошо видно, что жена сильно замерзла. То и дело проваливаясь в снег, она неверными шагами кружила по двору, продолжая выкрикивать хриплым, осипшим голосом:

— Герти! Герти! Герти!

Перчаток на ней не было, руки посинели от холода, и только кончики пальцев были окрашены подсыхающей кровью — каждый раз, когда Сара нервничала или волновалась, она принималась жестоко грызть ногти, обкусывая их почти до мяса.

Точно такие же руки были у нее, когда Сара прижимала к себе мертвое тельце малыша Чарли.

«Я слышу, как бьется его маленькое сердечко».

Если теперь они потеряют и Герти, подумал Мартин, Сару это убьет.

Заметив мужа, Сара бросилась к нему навстречу. В ее широко раскрытых глазах горел огонек надежды.

— Ну, ты что-нибудь нашел?!

Мартин отрицательно покачал головой.

Она смотрела на него почти целую минуту как человек, который не в силах поверить собственным ушам, и Мартин снова вспомнил золотистые лисьи глаза во мраке пещеры, которые смотрели на него, сквозь него…

— Скоро стемнеет, — сказала наконец Сара. — Возьми лошадь и скачи в город. Расскажи обо всем Лусиусу и шерифу Дею — пусть соберут людей с фонарями и факелами. Как можно больше людей, слышишь?! И загляни по дороге к Бемисам — вдруг они видели нашу девочку. Она могла пойти к ним, чтобы поиграть с Ширли…

— Хорошо, я отправлюсь сейчас же, — пообещал Мартин, опустив руку на плечо жены. — А ты ступай в дом, ты замерзла, тебе нужно согреться. Я приведу помощь.

Мартин проголодался и хотел пить, но зайти в дом — хотя бы только для того, чтобы попить воды, — казалось ему проявлением эгоизма. Да и Сара бы его не поняла: она наверняка считала, что их девочка еще жива, и что каждая лишняя минута, проведенная на морозе, может стоить ей жизни. Увы, сам Мартин уже почти не верил в благополучный исход, однако ему не хотелось лишать Сару последней надежды, и он решил, что по дороге в город остановится у ручья, который сбегал с холмов и замерзал только в самые сильные морозы. Он спешится, ляжет в снег на берегу и станет пить, как животное, пока от холода не заломит зубы и затылок.

— Мартин, — сказала вдруг Сара, беря его за руки. — Помолись со мной. Пожалуйста!

Мартин никогда не был особенно набожным человеком. Сара и Герти каждый вечер молились перед сном, но он никогда не принимал в этом участия. Правда, каждое воскресенье Мартин ходил с ними в церковь и слушал, как преподобный Эйерс читает Священное Писание, но это было, пожалуй, все. При этом он не был неверующим, просто ему казалось, что Бог вряд ли обратит внимание на его молитвы. Миллионы людей молятся Ему каждый день, так с какой стати Он станет прислушиваться к просьбам какого-то Мартина Ши из затерянного в глуши Уэст-Холла? И только сейчас, когда последняя искра надежды в его душе погасла, сменившись безысходностью и отчаянием, Мартин готов был испробовать это последнее средство. Вот почему в ответ на просьбу жены он кивнул и, сняв шляпу, склонил голову, а Сара крепко сжала его руку своими окровавленными пальцами.

— Господи, пожалуйста… Прошу Тебя… — начала она хриплым, срывающимся голосом, и Мартин, не утерпев, бросил на нее быстрый взгляд. Глаза Сары были закрыты, лицо покрылось красными пятнами, из носа текло. — …Прошу Тебя, спаси нашу Герти, огради от опасности и возврати ее нам. Она — хорошая, добрая девочка, и… — Голос ее снова прервался. — Она — все, что у нас есть. Если мы ее потеряем, я… я больше не смогу… — Сара не договорила — рыдания сотрясли ее тело, и Мартин быстро закончил:

— Аминь.

Сара открыла глаза, выпустила его руку и медленно пошла к дому. Голова ее по-прежнему была опущена, а губы беззвучно шевелились, словно она продолжала разговор с Богом, упрашивая, умоляя — или пытаясь заключить с Ним сделку. Проводив ее взглядом, Мартин повернулся и распахнул дверь хлева.

Не успел он войти, как стоявшие в стойлах животные дружно напомнили ему, что сегодня их так и не покормили. Корова, к тому же, осталась недоенной; когда Мартин проходил мимо нее, она жалобно замычала, но сейчас ему было не до молока. Сняв со столба старое, потрескавшееся седло, он двинулся туда, где стояли обе их лошади, но вдруг остановился. Что-то привлекло его внимание — что-то такое, отчего сердце Мартина едва не выпрыгнуло из груди. Седло, которое он держал в руках, вдруг показалось ему таким тяжелым, что он с трудом удерживал его в ставших скользкими от пота руках.

Лисья шкура исчезла.

Всего несколько часов назад он собственноручно растянул ее на северной стене и, прибив гвоздями, некоторое время любовался плодами своего труда, во всех подробностях представляя роскошную лисью шапку, которую сошьет для Герти Сара. Когда он уходил, шкура была на месте, но сейчас она пропала.

Вместо нее…

Мартин не сразу разглядел, что́ висит на одном из торчащих в стене гвоздей. Это было что-то длинное, и оно слегка поблескивало в тусклом вечернем свете, проникавшем в хлев сквозь маленькое окошко. Мартин шагнул вперед, чтобы получше рассмотреть это, и вдруг, задохнувшись, выронил седло.

На гвозде, вбитом в грубую бревенчатую стену хлева, висела длинная прядь белокурых волос.

Это были волосы Герти.

Горячая волна поднялась из пустого желудка, обжигая гортань. Мартин покачнулся, широко раскрыв рот, и его вырвало.

Не сразу он пришел в себя. Перед глазами плыли черные пятна, голова гудела, как церковный колокол, и Мартин крепко обхватил ее руками, словно боясь, что она вот-вот расколется.

Опустив взгляд, он увидел пятна крови на своей одежде. Он изрядно испачкался, пока свежевал лису, но сейчас ему показалось, что это кровь его дочери.

— Мартин?..

Он с трудом сглотнул и, обернувшись, увидел Сару, которая медленно шла к нему по проходу.

— Что ты делаешь?

Он поспешно выпрямился и встал так, чтобы заслонить собой стену. «Господи! — мысленно взмолился он во второй раз за сегодняшний день. — Пожалуйста, сделай так, чтобы она не увидела волосы!».

— Я… Мне нужно было взять седло, — ответил он. Сара ни в коем случае не должна была увидеть прядь волос на стене — Мартин знал, что это ее убьет. Он должен что-то сделать: спрятать волосы, закопать в снег или выбросить в ручей, чтобы их унесло потоком как можно дальше. Что угодно, лишь бы они не попали Саре на глаза.

— Поторопись! — предупредила она. — Скоро станет совсем темно.

С этими словами Сара повернулась и вышла из хлева, и Мартин тихонько с облегчением вздохнул. Убедившись, что жена вернулась в дом, он сорвал со стены прядь волос, которая оказалась довольно толстой, и затолкал как можно глубже в карман куртки.

Оседлав лошадь и выведя ее на заснеженный двор, Мартин сразу понял, что поездка будет нелегкой. Ему оставалось только надеяться, что дороги близ города уже укатали, иначе он рисковал добраться до Уэст-Холла только к утру. Что касалось пропажи шкуры, то Мартин почти сумел убедить себя в том, что ее унес пробравшийся в хлев койот, однако стоило ему снова нащупать в кармане прядь светлых волос, как его умопостроения тут же рассыпались в прах. Никакого объяснения тому, как волосы дочери оказались на гвозде, Мартин придумать не мог.

— Мартин!

Это снова была Сара. Выйдя из дома, она стояла на крыльце рядом с входной дверью и, раскачиваясь взад и вперед, грызла ногти. Взгляд у нее был растерянным и почти безумным.

— Иди в дом, Сара, — сказал Мартин жене. — Ты совсем раздета, а на улице мороз. Герти… Ты ничем ей не поможешь, если простудишься и заболеешь.

Она кивнула и, повернувшись, шагнула к двери, но снова остановилась.

— Мартин?..

— Что? — В горле вдруг пересохло, и он с трудом сглотнул. Неужели она видела волосы?

— Это все из-за кольца.

— Что-что?

— Из-за кольца, которое ты нашел в поле. — Сара смотрела не на него, а на снег у себя под ногами, и на мгновение Мартину показалось, что она стоит на крыльце босиком. — Из-за кольца, которое ты хотел подарить мне на Рождество. Я знаю, что оно до сих пор у тебя.

Мартин вздрогнул. Значит, Сара все время знала, что он не нашел в себе сил расстаться с кольцом! Что он был слишком эгоистичен, чтобы выполнить ее просьбу и выбросить его. И вот обман раскрылся, и ему нечего было сказать.

Сара тоже молчала. Дыхание, вырывавшееся у нее изо рта, превращалось на морозе в облака густого пара. Оно было слишком частым, словно Сара никак не могла отдышаться после быстрого бега, но лицо ее было бледным, а губы посинели от холода.

— Напрасно ты его не выбросил, — проговорила она после довольно продолжительной паузы. — Я говорила тебе, чтобы ты не подбирал… вещи, которые найдешь в земле, но ты меня не послушал, и теперь… В общем, я хочу, чтобы ты как можно скорее от него избавился. Верни его назад — может быть, еще не поздно.

— Вернуть назад? — переспросил Мартин.

— Отвези его туда, где ты его нашел, и закопай. Это… это единственный способ вернуть Герти.

Мартин долго смотрел на жену. Он не мог поверить, что она говорит серьезно, но выражение ее лица очень быстро убедило его в обратном. Сейчас он припомнил, что Сара никогда не шутила, когда речь заходила об окружавших ферму полях и лесах — о том, что́ там происходило или могло произойти. Сколько раз она просила его не заходить в лес слишком далеко, быть осторожным, не пахать слишком близко к холмам, никогда не подбирать странные предметы, которые выносил на поверхность земли лемех плуга. Мартин всегда думал, что говорить так ее заставляют старинные семейные предания, которые Сара слышала с детства — те суеверия и предрассудки, которым были подвержены ее родители и родители ее родителей. Ее веру в слепые и враждебные силы, населявшие лес, который окружал их уединенную ферму, Мартин не одобрял, но старался не заострять внимания на некоторых странностях жены. Ему казалось — он понимает, откуда это у Сары, и все же… все же ее уверенность в том, что Герти пропала только потому, что несколько месяцев назад он подобрал в поле странное костяное кольцо, казалась ему несообразной и нелепой.

И почти безумной.

— Сделай это сейчас, до того, как отправишься в город, — добавила Сара твердо, и в ее глазах вспыхнул упрямый огонь. — Прошу тебя, Мартин! Пожалуйста!..

— Как скажешь… — Мартин вовремя вспомнил, что́ говорил ему брат, когда после смерти маленького Чарльза Сара на время как будто сошла с ума. «Никогда не спорь с человеком, который испытывает временное помрачение рассудка, — сказал Лусиус. — Ты все равно его не переубедишь и только усугубишь ситуацию».

— Как скажешь, — еще раз повторил он и, кивнув Саре, вскарабкался в седло и погнал лошадь в поле.

Мартин хорошо помнил, где он нашел кольцо — на краю последнего из своих полей, почти у самой опушки. Лошадь на каждом шагу увязала в снегу, но все же шла довольно быстро, так что уже через несколько минут он был на месте. Здесь Мартин спешился и оглянулся. С этого расстояния Сара казалась просто серым пятном, едва различимым, на фоне крыльца в ранних зимних сумерках, и все же он не сомневался, что она смотрит в его сторону. Тяжело вздохнув, Мартин снял промокшие насквозь рукавицы и сунул руку в правый карман штанов, где лежало кольцо. В кармане, однако, его не оказалось, и он похлопал себя по левому карману. Ничего… Сдерживая нетерпение, Мартин обследовал швы в поисках дыры, но карманы были целы. В левом кармане куртки лежало только полдюжины патронов к ружью. Сунув руку в правый карман, Мартин наткнулся на мягкую прядь волос и содрогнулся от отвращения.

Где же кольцо?! Он не мог его потерять, в этом Мартин был уверен. Оно должно быть здесь! Мартин отчетливо помнил, что кольцо лежало у него в кармане, когда он преследовал лису — раз или два он даже прикоснулся к нему, рассчитывая, что красивая безделушка принесет ему удачу. Куда же оно могло подеваться?

Он беспомощно обернулся через плечо. Сара продолжала маячить на крыльце. Мартину даже показалось, словно она слегка покачивается под порывами ветра, словно торчащие из снега стебли прошлогодней травы.

Несмотря на холод, лоб Мартина покрылся испариной. Что же делать?!

И тут его осенило. Он снова засунул руку в правый карман куртки и нащупал прядь волос, свернувшуюся там подобно мягкой змее. Опустившись на колени, Мартин стал разгребать снег пальцами. От холода они очень быстро потеряли чувствительность, но он копал и копал, пока не наткнулся на погребенную под снегом прочную ледяную корку, оставшуюся от какой-то давнишней оттепели. Лед Мартин разбил каблуком, потом снова стал разгребать снег руками. Вскоре он добрался до замерзшей земли — твердой, как камень. Ни топора, ни ножа у него с собой не было, поэтому Мартин вынужден был остановиться. Бросив волосы в яму, он забросал их снегом и поднялся. На ходу вытирая мокрые руки о штаны, Мартин вернулся к гарцующей на ветру лошади.

Чтобы выехать на дорогу, ведущую в город, ему пришлось снова проехать мимо дома.

— Ты сделал, что я просила? — крикнула ему Сара, когда Мартин скакал чрез двор.

Он кивнул в ответ, но так и не нашел в себе сил посмотреть жене в глаза.

— Иди в дом, Сара, — отозвался он. — Тебе нужно согреться. Я вернусь и приведу помощь.

Гости с другой стороны

Секретные дневники Сары Харрисон Ши

13 января 1908 г.

Кларенс Бемис нашел Герти только сегодня утром — почти через сутки после того, как она выбежала из дома, чтобы помочь отцу собрать в курятнике яйца. Когда в десять минут девятого, даже не отряхнув башмаков от снега, Кларенс, Мартин и Лусиус вошли в дом, я все поняла по их лицам еще до того, как кто-то из них успел произнести хоть слово.

Первым моим побуждением было выгнать их вон, запереть двери и ждать. Они должны понять, что ошиблись, думала я. Поиски не закончены. Отправляйтесь обратно в лес, хотела крикнуть я, и не возвращайтесь, пока не найдете Герти живой и здоровой.

Но в глубине души я понимала, что это не ошибка. Я молча смотрела на вошедших мужчин и ненавидела всех троих. Кларенса я ненавидела за излишне длинные, растрепанные волосы и резкий запах виски; Лусиуса — за его серьезное лицо записного ханжи, за аккуратно подстриженные усики и дорогие сапоги, а Мартина — за его дурацкую хромоту, за бессильно опущенные плечи и печать поражения во взгляде.

«Прочь! — хотелось мне сказать. — Ступайте прочь из моего дома!»

Ах, если бы только я могла повернуть время вспять! Я бы ни за что не выпустила Герти из своих объятий, и тогда ничего плохого не случилось бы. Разве может произойти что-то плохое с девочкой, которая лежит в постели рядом с мамой, с головой укрывшись одеялом?

Мартин взял меня за руку и попросил сесть.

«Мы нашли ее», — сказал он, и я невольно зажала рот рукой, чтобы не закричать. Все трое стояли передо мной, держа шляпы в руках. Их печальные взгляды были устремлены на меня, словно это я была мужчиной, который в состоянии все исправить и вернуть время вспять.

На самом дальнем краю участка Бемисов есть старый колодец, который пересох много лет назад. Я хорошо помню, как однажды, когда я была не старше Герти, мы с Тетей ходили к нему. Мы бросали в колодец камни, а потом слушали, как они ударялись о дно через довольно долгий промежуток времени. Я даже перегнулась через сложенный из грубого камня бортик и заглянула внутрь, надеясь рассмотреть дно, но не увидела ничего, кроме темноты. Из колодца пахло сыростью, а еще мне показалось, что моего лица коснулся ледяной сквозняк, который дул как будто из самого сердца земли.

«Как ты думаешь, Тетя, — спросила я, — этот колодец очень глубокий?»

Она улыбнулась.

«Не удивлюсь, если окажется, что он ведет на другую сторону нашей планеты — например, в Японию».

«Но это невозможно!» — возразила я.

«Тогда, быть может, он ведет в какой-то совсем другой мир», — сказала она, бросая в колодец еще один камешек.

Я еще сильнее перегнулась через бортик — уж больно мне хотелось рассмотреть этот другой мир, о котором говорила Тетя, но она крепко схватила меня сзади за платье и оттащила назад.

«Осторожнее, Сара! Куда бы ни вел этот колодец, я не думаю, что ты действительно хочешь там оказаться».

Кларенс сказал, что Герти лежала на дне, свернувшись калачиком, словно спала.

«Она совсем не страдала», — поддакнул Лусиус. Его голос звучал негромко, успокаивающе, и таким же успокаивающим был жест, каким он взял меня за руку. Его ладонь была теплой и сухой, словно он ее припудривал, и на ней не было ни шрамов, ни мозолей. Лусиус подъехал как раз тогда, когда Герти доставали из колодца, и мне показалось несправедливым и жестоким, что он там был, а я — нет. Еще Лусиус сказал, что Джереми Бемис спустился на дно на веревке и затянул Герти петлю на талии, а остальные тянули. Услышав об этом, я крепко закрыла глаза, пытаясь не думать о том, как маленькое тельце моей девочки раскачивалось из стороны в сторону, стукаясь о каменные стенки колодца, пока ее тащили из темноты на свет.

Вот только этого света она уже не увидела.

«Она умерла мгновенно», — добавил Лусиус, пытаясь меня утешить, но никакого облегчения я не испытала. Я слишком хорошо помнила, как бросала в колодец камни, и как долго мне приходилось ждать, прежде чем снизу доносился звук удара.

Я попыталась представить себе, каково это было — падать в колодец.

Падать и падать, бесконечно проваливаться в холодный, сырой мрак, не видя вокруг ничего, кроме грубых каменных стен с разводами плесени и ледяных кристаллов.

Наши дни

2 января

Рути

Снежинки плясали в свете фар пикапа, описывая кривые, пьяные круги и затейливые спирали. Шипованная резина хорошо держала заснеженную дорогу, но на поворотах Базз почти не снижал скорость, и тогда машину заносило так сильно, что она оказывалась в опасной близости к обочине, на которой громоздились высокие, косматые сугробы, какие можно увидеть только в сельской местности вдоль проселочных дорог с одной полосой движения.

— Выключи фары, — сказала наконец Рути. Они подъехали уже достаточно близко к ее дому, а она не хотела, чтобы мать опять устроила скандал из-за того, что она возвращается так поздно. Черт!.. В конце концов, ей уже исполнилось девятнадцать, и она может возвращаться, когда захочет. Кто дал матери такое право — указывать ей, во сколько она должна быть дома?

Повернувшись к Баззу, Рути схватила бутылку мятного джина, которую он держал, зажав между бедрами, и сделала хороший глоток прямо из горлышка. Потом она отыскала в кармане теплой зимней парки флакончик «Визина» и, запрокинув голову, попыталась закапать в каждый глаз по одной капле, но на ходу это было сделать непросто. Рути облила себе лекарством все лицо, прежде чем в глазах защипало.

Рути и Базз возвращались с вечеринки, которую их друзья устроили в амбаре у Трейсеров. Сначала они прикончили десятигаллоновый бочонок пива, оставшийся от встречи Нового года, а потом забили по косяку из травы, которую принесла Эмили. Усевшись в кружок вокруг керосинового обогревателя, они долго толковали о том, какая мерзость эта зима, как она успела им надоесть, и как всё чудесным образом изменится, когда наступит весна. И Рути, и Базз, и Эмили, и остальные участники попойки закончили школу еще в прошлом июне, и вот — застряли в осточертевшем Уэст-Холле — в этой черной дыре на задворках Вселенной, вырваться из которой оказалось намного сложнее, чем представлялось когда-то каждому из них. А обиднее всего было то, что многим их одноклассникам и друзьям это удалось, и сейчас они блаженствовали в больших южных городах, где снега и холодов в глаза не видели — в Майами, в Санта-Круз и прочих центрах цивилизации.

Рути, разумеется, тоже мечтала уехать. Больше того, она сделала все, чтобы ее мечта осуществилась, подав документы сразу в несколько учебных заведений в Калифорнии и Нью-Мехико. Рути хотелось изучать деловое администрирование, которое она считала самой подходящей возможностью для карьерного роста, но мать сказала, что в этом году ничего не выйдет — у них просто нет столько денег, чтобы платить за учебу.

Да, они с матерью и сестрой всегда жили очень скромно — много ли выручишь, продавая на рынке свежие яйца и овощи? Кроме того, мать подрабатывала, продавая шерстяные носки, шапки и шарфы ручной вязки. Вещи ее работы расходились хорошо: их охотно брали и ремесленные лавки, и магазины, специализировавшиеся на продаже продукции фермерских хозяйств, но и это занятие приносило не слишком много, поэтому мать часто не продавала, а меняла продукты и вязаные вещи на что-то, что было им необходимо. Новой одежды они почти не покупали, а если в доме вдруг ломалась какая-то вещь, ее ремонтировали, а не заменяли. С раннего детства Рути привыкла не выпрашивать у матери ничего, что они не могли себе позволить. Если она все-таки заикалась о том, как хорошо было бы ей иметь такие же кроссовки или ветровку, в каких ходило большинство одноклассников, мать смотрела на нее с нескрываемым неодобрением и напоминала, что у нее хватает вполне приличной одежды (пусть даже эта одежда была приобретена в магазине ношеных вещей и иногда на ней еще сохранялись нашитые внутри метки с именами других детей).

И вот теперь мать решила, что будет лучше всего, если Рути останется в Уэст-Холле и отучится хотя бы год в местном муниципальном колледже. Она даже предложила платить дочери какие-то деньги, если та поможет ей с продажей яиц. Отныне Рути должна была вести учетные книги, кормить кур, собирать яйца и поддерживать чистоту в курятнике.

«Ты ведь хочешь изучать бизнес, — сказала ей мать. — Разве практическая работа не лучший способ чему-то научиться?»

«Знаешь, мама, — ответила на это Рути, — торговля яйцами на фермерском рынке — это не совсем то, о чем я мечтала всю жизнь».

«Но ведь это только для начала, — возразила мать. — Кроме того, когда умер твой отец, мне совершенно некому помочь, а помощь, — видит Бог! — мне очень нужна. Потерпи хотя бы год, — добавила она. — Будущей весной ты сможешь снова подать документы куда захочешь, а я постараюсь накопить денег, чтобы помочь тебе оплатить учебу».

Рути пыталась спорить. Она рассказывала матери о студенческих займах, грантах и стипендиях, которые получают лучшие студенты, но та решительно отказывалась заполнять соответствующие формы, считая, что бумажные документы — это только еще один способ, с помощью которого Большой брат осуществляет тотальную слежку за гражданами. Федеральной власти, твердила мать точно заклинание, нельзя доверять, даже когда она дает ссуды студентам университетам и колледжей. Ты и оглянуться не успеешь, как окажешься винтиком Системы. А Системы отец и мать Рути избегали всю свою сознательную жизнь.

«Если бы твой отец был сейчас с нами, все было бы иначе», — сказала она, и Рути подумала, что это похоже на правду, хотя ее всегда нервировало, когда мать говорила об отце так, словно он не скончался от сердечного приступа два года назад, а уехал куда-то далеко, бросив их без средств к существованию.

Да, если бы папа был жив, все было бы иначе! Он понимал Рути как никто другой, знал, как сильно ей хочется уехать подальше от Уэст-Холла. Уж наверное, он постарался бы сделать все, чтобы ее заветная мечта осуществилась.

«Разве это так плохо — прожить в родном доме еще один год?» — ласково спросила мать, погладив Рути по непокорным черным кудряшкам.

«Еще как плохо!» — хотела ответить Рути, но ей вдруг вспомнился Базз, который вообще не подавал никуда никаких документов. Вместо этого, сразу после школы он начал работать в мастерской своего дяди, которая занималась приемом и утилизацией металлолома. Работа была тяжелая и грязная, зато у Базза всегда водились деньги, к тому же сданные в лом древние автомобили, комбайны, сеялки и другое сельхозоборудование служило для него неисчерпаемым источником самых причудливых деталей, из которых Базз с помощью электросварки создавал свои «скульптуры»: чудовищ, роботов, пришельцев. Просторная площадка перед дядиным домом была вся уставлена творениями Базза, и, надо сказать, что большинство из них были по-своему интересны. Несколько скульптур Базз даже ухитрился продать заезжим туристам, заработав на каждой чуть ли не больше своей недельной зарплаты.

С Баззом Рути познакомилась, когда училась в выпускном классе — на пивной вечеринке, которая проходила в начале октября на Земляничном лугу. На вечеринку Рути пригласила ее одноклассница Эмили Смит, которая была влюблена в парня по имени Эдам. Эдам закончил школу годом раньше и поступил в технический колледж штата. Базз был его двоюродным братом, и в тот день Эдам привез его с собой.

Когда вечеринка была в самом разгаре, Рути, ее одноклассница, Эдам и Базз оставили друзей допивать пиво у костра, а сами отправились на старое городское кладбище, которое находилось поблизости. Пока Эдам и Эмили обжимались под покосившимся гранитным крестом, Рути, чувствовавшая себя в обществе малознакомого парня крайне неловко, попыталась завести с Баззом светский разговор. Тот, впрочем, отвечал на ее расспросы довольно охотно. Так Рути узнала, что хотя отец и дядя Базза были местными, сам он жил с матерью в Барре, ходил там в школу и посещал курсы автомехаников при Баррском техническом центре.

«Мне нравятся автомобили, — сказал он, пожимая плечами, пока они пили из пластиковых стаканчиков дешевое пиво, большую пластмассовую бутылку которого Базз захватил с собой на кладбище. — Но еще больше я люблю их чинить. Говорят, у меня талант — я что хочешь могу отремонтировать. Эдам участвует в автогонках на Громовой Тропе, в этом году он пригласил меня в свою команду в качестве механика. Ты когда-нибудь видела эти гонки?».

Рути отрицательно покачала головой и сделала несколько шагов по тропе. Насколько она могла судить, у Эмили и Эдама дело сладилось, и ей захотелось поскорее вернуться к костру. Неотесанный автомеханик, пусть и талантливый, мало ее интересовал.

«Я так и думал, — сказал Базз. — Слушай, а ты когда-нибудь слышала о Чертовых Пальцах? Здесь рядом с городом есть холм с таким названием, и он…»

Рути невольно замедлила шаг.

«Я там живу. Совсем рядом».

«Да ты что, правда? Говорят, это очень странное место — сами Чертовы Пальцы, я имею в виду. Ты никогда не думала, что эти скалы выглядят так, будто их там кто-то установил?» — Базз тоже остановился и прислонился плечом к поросшему лишайником могильному камню.

Рути пожала плечами. Она никогда не задумывалась о подобных вещах. Для нее Чертовы Пальцы были вещью вполне привычной, хотя и жутковатой, и она никогда не думала об их возможном происхождении.

«А ты веришь в пришельцев?» — спросил Базз, заговорщически понизив голос.

«Ты имеешь в виду — в пришельцев из космоса? — уточнила она и снова покачала головой. — Скорее, нет, чем да».

Базз задумчиво вертел в пальцах опустевший стаканчик.

«Это моя теория, — сказал он несколько смущенно, но тут же выпрямился и с вызовом взглянул на Рути. — Лично я абсолютно уверен, что эти пять камней поставили на вершине холма именно пришельцы! — заявил он. — Я несколько раз поднимался туда, и… По-моему, это должно быть очевидно. У дяди в мастерской я работаю над скульптурной композицией, которая так и называется — «Чертовы Пальцы». Не хочешь как-нибудь на нее взглянуть?».

«Над скульптурной композицией? — Рути и удивилась, и заинтересовалась. Остановившись, она отступила назад и внимательно посмотрела на Базза. — Ты увлекаешься скульптурой?..»

Остаток ночи они проговорили об искусстве, о НЛО, о фильмах, которые они видели, о перспективах, которые открывает перед человеком диплом по специальности «деловое администрирование», о том, что́ они оба чувствовали, живя в семьях, где их никто не понимал и не мог понять. Разговаривая, они бродили по старому кладбищу, время от времени останавливаясь, чтобы прочесть высеченные на камнях имена и даты, и пытаясь представить, какую жизнь прожили лежавшие под ними люди, как и отчего они умерли.

«Посмотри-ка, — говорил Базз, проводя кончиками пальцами по полустершимся буквам на простом гранитном обелиске. — Ее звали Эстер Джемисон, и ей было только девять, когда она умерла. Как грустно, правда? Она же, по сути, была еще ребенком — и вот, оказалась в могиле!..»

«Да», — соглашалась Рути. Ей и в самом деле было жаль неведомую Эстер, умершую, по всей видимости, от какой-то болезни чуть не за век до ее собственного рождения.

После этой вечеринки они начали встречаться достаточно регулярно и вскоре стали настоящей «парочкой». Остаться дома еще на год, если это означало продолжать встречаться с Баззом — против этого Рути нисколько не возражала. Сидеть с ним рядом в теплой кабине пикапа и потягивать пиво или джин, пока машина мчится сквозь ночь и пургу — ради таких моментов она готова была пожертвовать многим. О том, что́ ждет ее дома, Рути думать не хотелось, и она не думала, наслаждаясь тем, что было здесь и сейчас.

Базз словно прочитал ее мысли.

— Как думаешь, твоя мама уже легла? — осторожно спросил он.

— Хорошо бы, — кивнула Рути. — Это решило бы половину проблем. — О том, что другая половина все равно настигнет ее утром, она предпочла не упоминать.

— Да, она у тебя ранняя пташка — ложится с курами, встает в петухами, — заметил Базз, и Рути засмеялась: сравнение ей понравилось. Базз, впрочем, был прав, причем его слова относились не только к ее матери, но и ко всему городу: не успевало на улицах по-настоящему стемнеть, а большинство жителей Уэст-Холла уже покрепче запирали двери и ложились спать. Детей укладывали еще раньше. Дело, однако, было вовсе не в том, что Уэст-Холл находился в сельскохозяйственном районе, и большинство его обитателей, хоть и величали себя горожанами, но продолжали придерживаться крестьянского уклада жизни. В последнее время город жил в постоянном напряжении, причиной которого стало таинственное исчезновение шестнадцатилетней Уиллы Люс.

Это случилось сравнительно недавно — в начале декабря. Уилла пропала, возвращаясь от подруги, жившей всего-то в полумиле от ее дома. Никаких следов девушки так и не нашли. А незадолго до этого кто-то перерезал глотки двум овцам и одной корове, остававшимся на ночь на одном из зимних пастбищ. Туши остались нетронутыми, значит, это сделал не зверь, но кто?.. Никаких следов на снегу пастухи не видели и объяснить происшедшее не могли.

Этого хватило, чтобы город встревожился. Старожилы, к тому же, сразу припомнили похожие случаи из прошлого, отчего владевшее всеми напряжение только усилилось. Насколько было известно Рути, таких случаев было несколько. Так, в 1952 году в окрестностях городка пропал десятилетний мальчишка, который на глазах приятелей забрался в какую-то пещеру, да так и не вернулся назад. Ни следов, ни тела так и не нашли, хотя пропавшего искала полиция с собаками.

Почти два десятилетия спустя, в 1973-м, точно так же бесследно пропал в лесу отбившийся от товарищей охотник. Он так и не вышел к лагерю, хотя был едва ли не самым опытным следопытом и, к тому же, отлично знал окрестности.

Самым известным было исчезновение в 1982 году студентки колледжа, которая отправилась со своим бойфрендом на прогулку в холмы. Молодой человек вернулся домой один. Он был с ног до головы забрызган кровью, но рассказать ничего не мог: что-то настолько потрясло его, что он лишился дара речи и в ответ на все вопросы только бессмысленно мычал. От потрясения парень так и не оправился. Судя по всему, он не только утратил способность говорить, но и повредился в уме, но, несмотря на это, — а также на то, что тело его подружки так и не было найдено, — ему все же предъявили обвинение в убийстве. Из этого, однако, ничего не вышло: прямо из зала суда парня увезли в психиатрическую больницу штата.

«Уэстхолльский треугольник» — так люди прозвали прилегающую к городу холмистую, поросшую густыми лесами местность. Исчезновения объясняли то происками секты сатанистов, то появлением в окрестностях безумного маньяка-убийцы, то прилетом инопланетян (как делали это Базз и несколько его друзей), то наличием где-то между холмами таинственного портала, ведущего не то в параллельную вселенную, не то вообще Бог знает куда.

Рути, однако, не верила ни в одну из этих версий, считая их просто дерьмовыми выдумками спятивших от страха взрослых. Все имеет естественное объяснение, думала она. Пожалуй, только насчет коровы и овец Рути испытывала сомнения, однако ей казалось, что несчастных животных могли зарезать городские хулиганы — в Уэст-Холле хватало безбашенных молодых подонков, которым некуда было девать время и силы. Мальчишка и охотник, скорее всего, просто заблудились в лесах, занимавших многие сотни акров. Этот вариант казался ей вполне вероятным — она неплохо представляла себе, как это бывает. Сбившись с дороги, человек рано или поздно устает шагать неизвестно куда; отчаявшийся, замерзший, проголодавшийся, он находит укромное местечко, где можно прилечь или даже поспать. Заснуть в лесу и впрямь легко, а вот проснуться… Летом ослабевшего путника прикончат дикие звери, а зимой до него доберется мороз. В лучшем случае, от человека останется лишь несколько костей, которые не успели растащить койоты и другие хищники, да и те могут попасться на глаза лесникам, охотникам или грибникам лишь через много лет. А могут вообще никогда не попасться. Что же касалось студента и его подружки, то Рути полагала: парень действительно сошел с ума и прикончил девушку. Звучало это, конечно, дико, но она знала, что подобные вещи случаются — и гораздо чаще, чем принято считать.

Исчезновение Уиллы Люс и вовсе не было для нее загадкой. Рути казалось — она точно знает, как было дело. В тот день, выйдя от подруги, Уилла пошла вовсе не домой, а в другую сторону. Пятнадцати минут ей должно было хватить, чтобы добраться до федерального шоссе и остановить попутку, движущуюся на запад (или в любую другую сторону, лишь бы подальше от Уэст-Холла). Именно так не раз поступала в своем воображении сама Рути, когда город, ферма, куриные яйца, безденежье и прочее доставали ее буквально до печенок. Да и какой подросток в Уэст-Холле не мечтал смыться отсюда? Ни в городке, ни в его окрестностях не было ровным счетом ничего, что могло бы заставить Рути остаться. Самая маленькая в мире бакалейная лавка?.. Самый убогий универсальный магазин с не обновлявшимся несколько лет ассортиментом?.. Книжная давка, предлагавшая читателям в качестве новейшей литературы бестселлеры шестидесятых?.. Кафе с непомерными ценами?.. Антикварный магазинчик, где продавались ободранная мебель казенного вида, относившаяся все к той же эпохе «незабвенных шестидесятых»?.. А может, ее должен был соблазнить ветхий танцпол, где подгнившие доски пола каждую минуту готовы были провалиться (именно по этой причине в последнее время зал чаще всего использовался для собраний пожилых леди, которые не танцевали, а тихо-мирно играли в бинго и бридж)?.. Ну уж нет, думала Рути. Она была уверена — ей совершенно нечего делать в городке, где единственными развлечениями были редкие свадьбы, да субботний фермерский базар.

Глубоко вздохнув, Рути нащупала лежащую на руле руку Базза и положила сверху свою теплую ладонь. Ладонь Базза была грубая, покрытая мозолями и следами от ожогов, а с кожи не сходили пятна машинного масла, хотя руки Базз мыл достаточно часто — иногда даже со специальным мылом, которое, как она знала, продавалось в магазине автозапчастей. В призрачном зеленоватом свете, исходившем от приборной доски, Рути хорошо видела его лицо: надвинутую на лоб бейсбольную кепку с изображением головы инопланетянина, прищуренные глаза, устремленные на заснеженную дорогу впереди, четко очерченные губы, упрямый подбородок, который не скрывал даже поднятый воротник потрепанной рабочей куртки со множеством карманов, битком набитых всякими мелкими предметами, из которых, как ей порой казалось, и состоял сам Базз. Здесь были сигареты, зажигалка, ледерменовский мультитул в чехле, бандана, миниатюрный, но сильный бинокль, ручка-фонарик, мобильник и много чего еще.

Пожалуй, больше всего Рути любила, когда они вдвоем ездили кататься на его мощном пикапе-внедорожнике. Уже несколько раз Базз возил ее в холмы «охотиться на НЛО», как он сам это называл. Остановив машину где-нибудь на склоне, они пили из большого термоса горячий кофе с бренди или пиво из жестяных банок, и Базз снова и снова рассказывал, как однажды он ездил со своим лучшим другом Трейсером на «охоту» к ферме Бемисов, и как в темноте они заметили странный огонек. «Он подмигивал и пульсировал, становясь все ярче и все заметнее, — говорил Базз. — Сначала огонек оставался на месте, потом поднялся вверх по склону холма, а затем снова спустился к кукурузному полю». Именно тогда, утверждал Базз, они с Трейсером заметили небольшое существо, точнее — какой-то светло-серый силуэт, который с непостижимым проворством двигался сквозь заросли кукурузы». По его словам, он буквально летел, лавируя между стеблями; ни один человек не мог бы бежать с такой скоростью, к тому же траектория его движения менялась совершенно непредсказуемым образом.

«Я точно знаю, это был инопланетянин! — торжественно заявил Базз, возбужденно сверкая глазами. — Серые человечки — слыхала о таких? Трейсер, кстати, тоже его видел. Этот пришелец был совсем невысоким — фута четыре с половиной, а еще на нем было что-то вроде накидки, которая развевалась во время бега. Я абсолютно уверен, что это он разделался с овцами и коровой. Инопланетяне часто используют домашний скот для своих экспериментов — они выкачивают из животных кровь и забирают органы для исследования, причем проделывают это с хирургической точностью. Ни один хищник не способен на подобное».

Слушая Базза, Рути кивала, а сама думала о том, что Трейсер, конечно, неплохой парень, только слишком любит забить косячок. Лично она не понимала, как человек может употреблять столько дури и при этом не спятить раз и навсегда. Рути не сомневалась, что «серый человечек» привиделся Баззу и Трейсеру именно после того, как они несколько раз пыхнули.

И, тем не менее, даже без рассказанной Баззом истории, о Чертовых Пальцах и окрестных лесах ходило немало слухов — странных, порой даже жутковатых.

— Ну вот, приехали, — сказал Базз, сворачивая на подъездную дорожку, которая вела к дому Рути.

— Отлично… о, черт! — пробормотала Рути, увидев, что окна кухни и гостиной ярко освещены. — Черт!.. — повторила она, доставая из кармана упаковку мятных таблеток и отправляя в рот сразу три штуки. Похоже, мать не спала — даже шторы на окнах были отдернуты, словно она то и дело поглядывала на дорожку, дожидаясь возвращения блудной дочери.

Поддернув рукав куртки, Рути нажала кнопку подсветки своих дешевых электронных часов и всмотрелась в крупные, угловатые цифры. Дисплей показывал один час и двенадцать минут пополуночи. Ого!.. Похоже, ей здорово влетит!

Повернувшись к Баззу, она небрежно поцеловала его в губы. От парня резко пахло травой и джином, и Рути подумала, что и от нее, должно быть, разит не меньше, только в отличие от Базза она будет дышать на мать не только спиртным, но и мятой.

— Пожелай-ка ты мне удачи, — проговорила она упавшим голосом.

— Удачи, — эхом откликнулся Базз и подмигнул. — Позвони завтра, мне хочется знать, сильно ли твоя мать на тебя орала.

Отворив дверцу, Рути спрыгнула на землю и тут же провалилась в свежевыпавший снег по самые лодыжки. Прощально махнув Баззу рукой, она повернулась и зашагала к дому, изо всех сил стараясь ступать твердо и не шататься. Дышала Рути широко раскрытым ртом, надеясь хоть немного ослабить запах спиртного. Воздух был холодным и свежим, однако она сомневалась, что успеет проветриться. Эх, не нужно ей было пить джин после пива, да и трава, которую принесла Эмили, оказалась по-настоящему убойной. Если мать и не почует идущий от дочери запах, то догадается обо всем по неверным, раскоординированным движениям… А-а, все равно!..

Все же Рути несколько раз хлопнула себя по щекам руками в перчатках с обрезанными пальцами.

«А ну-ка, соберись! — приказала она себе. — Возьми себя в руки!».

Но все было тщетно, и Рути вздохнула, подумав о том, что теперь мать съест ее живьем. Вот возьмет да и запрет ее дома на месяц — с нее станется. Что она тогда будет делать? Сидеть столько времени в четырех стенах, не имея возможности даже встретиться с Баззом — от одной мысли об этом можно было рехнуться.

Не отрывая взгляда от освещенных окон, Рути поднялась на крыльцо. За окнами не было никакого движения, и это показалось ей странным. Лечь спать, не погасив свет, мать не могла — в их доме к экономии электричества относились очень серьезно. Непогашенный свет в туалете, где стояла лампочка всего-то в двадцать пять свечей, мог повлечь за собой самые серьезные санкции.

В последний раз поглубже вдохнув воздух, Рути медленно отворила входную дверь, шагнула в прихожую и бесшумно притворила за собой дверь. Мысленно она уже приготовилась возражать и отругиваться, но, к ее огромному удивлению, мать вовсе не поджидала ее на пороге, чтобы читать нотации.

Ненадолго остановившись, Рути прислушалась.

Ничего. Ни шороха, ни звука шагов, ни вопроса: «Ты хоть знаешь, который сейчас час?», произнесенного ядовито-обличительным тоном. В доме было тихо, словно все его обитатели спали крепким сном.

Пока все складывалось удачно.

Рути сняла парку, сбросила с ног башмаки и в одних носках прокралась на кухню. Там она налила стакан воды и с жадностью выпила, облокотившись о буфет. Резкий свет горевшей под потолком лампы заставил ее несколько раз моргнуть.

Интересно, почему мать не погасила свет?

Оглядываясь по сторонам, Рути увидела, что оставшаяся от ужина посуда была вымыта и убрана на место, и только на столе стояла нетронутая чашка чая. Чай успел остыть — когда она потрогала чашку, та показалась ей холодной, как камень. На блюдце рядом с чашкой лежал кусок яблочного пирога, его край был надломлен, а рядом валялась вилка. Мамин яблочный пирог Рути очень любила, поэтому сейчас она доела остатки, а блюдце поставила в раковину.

Погасив свет в кухне, она отправилась в гостиную, чтобы выключить свет и там. Дровяная печь прогорела, в топке остались одни угли. Они еще тлели, и Рути подложила в печь пару поленьев и прикрыла вьюшку на ночь.

По лестнице она поднималась в темноте, стараясь ступать как можно тише и держась за перила, чтобы не потерять равновесие. Голова у нее еще кружилась от выпитого, ноги словно свинцом налились, но Рути этого почти не замечала. Она думала о том, как ей повезло — мать легла, не дождавшись ее возвращения. Сегодня обошлось без скандала, быть может, обойдется и завтра… Эта мысль привела ее в такое приподнятое расположение духа, что она едва не рассмеялась.

Примерно на середине лестницы Рути неожиданно наступила на что-то холодное и мокрое. Присмотревшись, она разглядела на ступеньках несколько небольших лужиц, словно бы от растаявшего снега. Можно было подумать — кто-то поднялся наверх, не сняв уличной обуви. О том, кто это мог быть, Рути почему-то не подумала; в данный момент ее занимали только собственные промоченные носки. Прошипев вполголоса какое-то ругательство, она поспешно преодолела оставшиеся ступеньки и оказалась в застеленном ковровой дорожкой коридоре второго этажа.

Дверь в спальню матери была плотно закрыта, и под ней не видно было никакого света. Дверь в спальню Фаун, напротив, была распахнута, и Рути услышала, как ее младшая сестренка громко вздыхает во сне. Потом из комнаты Фаун появился большой серый кот. Громко мурлыча, он затрусил к Рути и стал тереться о ее ноги, высоко подняв пушистый хвост, похожий на восклицательный знак. «Давай, гладь!» — вот что это означало на кошачьем языке.

Улыбнувшись, Рути наклонилась и погладила кота по спине.

— Привет, Роско, старина, — прошептала она и юркнула к себе в комнату. Кот последовал за ней. Кровать Рути была не разобрана, на столе громоздились тетради и учебники: первый семестр только что закончился, и она не успела их убрать. Здесь были и «Английское сочинение», и «Введение в социологию», и «Счет», и «Приложения для микрокомпьютера», и много чего еще. Оценки за семестр еще не выставляли, но Рути знала, что получила высший балл по всем предметам — даже по тем, которые ей не нравились или были скучны.

«Примитив, — жаловалась она матери. — Это не образование, а одна видимость. Среднюю «четверку» в нашем колледже могла бы получить и дрессированная обезьяна».

«Но ведь ты будешь учиться в нем всего год», — в очередной раз напомнила мать, и Рути недовольно поморщилась. Это заклинание, которое мать повторяла по любому поводу, начинало действовать ей на нервы.

Сейчас Рути поплотнее закрыла дверь, сняла джинсы и мокрые носки и забралась под одеяло. Роско устроился рядом: выбрав местечко поудобнее, он трижды повернулся на одном месте и только потом улегся, блаженно зажмурившись и запустив когти в одеяло.

Рути снова приснилась кондитерская, над дверями которой было написано крупными буквами: «Фицджеральдс бейкери». Сама же кондитерская была небольшой, с запотевшими изнутри оконными витринами, от которых аппетитно пахло свежей выпечкой и кофе. Маленький торговый зал был перегорожен длинным застекленным прилавком, перед которым Рути стояла буквально часами (во всяком случае, именно такое ощущение появлялось у нее во сне), разглядывая ряды маленьких кексов в гофрированных корзиночках из разноцветной бумаги, пирогов с яблочной начинкой, разнообразных пирожных и булочек, покрытых глазурью или припорошенных сахарной пудрой, которая сверкала в свете ламп, словно свежевыпавший снег.

«Чего бы тебе хотелось, милая?» — спрашивала у Рути мать, сжимавшая пальцы дочери рукой в перчатке из мягкой, тонкой лайки. В ответ Рути молча показывала на кекс с разноцветными цукатами и курагой, покрытый мерцающей розовой глазурью, и ее пальчики оставляли на стекле прилавка легкие следы.

Потом Рути поднимала голову, чтобы взглянуть на мать. Увы, именно в этом месте сон, который до этого она воспринимала как вполне реальную реальность, начинал приобретать свойственные всем снам фантастические черты, поскольку вместо матери на Рути с улыбкой смотрела совершенно незнакомая женщина — высокая, изящная леди в очках в толстой черепаховой оправе необычной формы. Откуда-то Рути знала, что такая форма очков называется «кошачий глаз».

«Прекрасный выбор, детка!», — говорила женщина и ласково трепала ее по волосам.

А еще мгновение спустя сон начинал приобретать свойства кошмара. Каким-то образом Рути оказывалась в крохотной, полутемной комнатке, освещенной лишь колышущимся пламенем масляной лампы. Здесь она была не одна — в самом дальнем и темном углу совершенно неподвижно стояла маленькая девочка со спутанными белокурыми волосами и измазанным землей личиком. С каждой минутой комната словно сжималась, становясь все меньше и меньше, и Рути начинала задыхаться, всхлипывая и жадно хватая ртом воздух…

Рути открыла глаза. Роско перебрался ей на грудь; его тяжелое тело сдавливало ей шею, а длинный мех залепил рот и нос.

— Слезай с меня, жирдяй! — сонно пробормотала Рути, отпихивая кота.

Но это оказался вовсе не Роско, а рука ее младшей сестры Фаун. Девочка была в теплой серой пижаме с начесом, которая по цвету и фактуре действительно напоминала кошачью шерсть. Заморгав, Рути увидела, что рядом с ней и впрямь лежит Фаун, и что в окно вливается яркий дневной свет. Кроме того, она обнаружила, что голова у нее трещит с похмелья, а во рту сухо, как в Сахаре. Джин, пиво и травка не прошли бесследно, и сейчас Рути было не до игр с сестрой.

— Эй, ты что здесь делаешь? — грубо осведомилась она. Кровать Рути была двуспальной, и она привыкла к простору. Фаун, которая во сне постоянно ворочалась и иногда просыпалась с ногами на подушке, ее стесняла, поэтому сестры почти никогда не спали вместе. По утрам Фаун частенько пробиралась в кровать к матери, но беспокоить Рути не осмеливалась; должно быть, случилось что-то из ряда вон выходящее, если она решилась лечь с сестрой.

Фаун не ответила, притворяясь спящей, и Рути повернулась в ее сторону. Простыня была горячей и мокрой.

— О, черт! — завопила Рути, окончательно просыпаясь. — Ты что, опи́сала мою постель?! — Ощупывая пятно, она обнаружила, что промокла не только простыня, но и матрас. Пижама сестры тоже была мокрой. Сестра продолжала притворяться спящей, и Рути безжалостно толкнула ее в бок.

— Ступай к маме!

Фаун перевернулась на живот, зарывшись лицом в подушку.

— Ма-мо-му… — промычала она невнятно.

— Что? — Рути перевернула сестру на бок. — Говори членораздельно!

— Я и говорю… Я сказала — я не могу к маме… — Лицо Фаун раскраснелось и блестело от легкой испарины. Запах мочи был таким сильным, что Рути почувствовала приступ тошноты.

— Почему?

— Потому что ее нет. Она ушла.

Приподняв голову, Рути посмотрела на циферблат дешевого пластмассового будильника, стоявшего на тумбочке. Будильник показывал половину седьмого, а ее мать никогда не вставала раньше семи. Кроме того, чтобы окончательно проснуться и приняться за дела, ей, требовалось не меньше трех чашек крепкого кофе, а на это тоже уходило какое-то время.

— Что значит — ушла?..

Фаун немного помолчала, глядя на сестру круглыми как блюдца глазами.

— Такое иногда случается, — ответила она явно где-то подслушанной «взрослой» фразой.

— Ты что, издеваешься?! — возмутилась Рути, выпрыгивая из мокрой постели. Пол показался ей ледяным — похоже, печь в гостиной снова погасла, и она поспешно накинула кофту и натянула теплые лыжные штаны. Выйдя в коридор, Рути зашагала к дверям материнской спальни. Несмотря на то, что она проспала почти пять часов, ступала Рути по-прежнему нетвердо, а ее дыхание все еще отдавало джином (особенно сильным запах стал когда она, не сдержавшись, рыгнула). Похоже, опьянение еще не совсем прошло — именно этим Рути объяснила охватившее ее ощущение нереальности происходящего. Еще немного, и она могла бы поверить, что продолжает спать и видит очередной странный сон.

Нажав на дверную ручку, Рути осторожно толкнула дверь, стараясь действовать как можно тише — меньше всего ей хотелось, чтобы мать услышала скрип петель и проснулась. Но когда дверь открылась достаточно широко, Рути увидела, что кровать матери аккуратно застелена, а ее самой нигде нет.

— Я же говорила!.. — шепнула Фаун, которая выбралась в коридор вслед за сестрой.

— Иди переоденься и приведи себя в порядок, — сердито отозвалась Рути, продолжая разглядывать пустую кровать. Почему-то ей показалось, что мать вовсе не ночевала дома, хотя подобного еще никогда не случалось.

Пока она, пошатываясь, стояла в дверях, Фаун медленно двинулась по коридору в направлении своей комнаты.

— Какого черта?!.. — громко сказала Рути. В самом деле, куда девалась мама? Куда она могла отправиться в половине седьмого утра?

Проводив взглядом сестру, она повернулась и стала не спеша спускаться по лестнице, мысленно пересчитывая ступеньки. Рути всегда поступала так когда была маленькой: ступенек было тринадцать, но нижнюю она перепрыгивала. Двенадцать ступенек означали, что день будет удачным.

— Мама! — громко позвала Рути, оказавшись внизу. — Ты где?..

Ответа не последовало, и она отправилась на кухню. Нетронутая чашка с чаем все так же стояла на столе, плита была холодной. Холодной как лед оказалась и дровяная печь в гостиной: заглянув внутрь, Рути увидела, что подложенные ею вчера поленья так и не занялись.

Печь была большой, сложенной из сероватого мыльного камня. Еще до рождения Рути ее построили на месте старого кирпичного очага. Дровяная печь была их единственным источником тепла — мать и отец принципиально не пользовались ни газом, ни керосином, ни любыми другими видами ископаемого топлива.

С трудом наклонившись (прилив крови вызвал у нее головокружение), Рути вытащила из печи обгоревшие поленья и, вооружившись совком, выгребла золу в подставленное жестяное ведерко. Освободив топку, она засунула внутрь несколько газетных жгутов, картон от старых коробок и сосновые щепки, и чиркнула спичкой.

Пока она возилась с печью, сверху спустилась Фаун, одетая в красный комбинезон и красный свитер с высоким воротом. На ногах у девочки были связанные матерью толстые шерстяные носки — разумеется, тоже красные.

— Терпеть не могу монохромные изображения, — пробормотала Рути, закрывая печь. За слюдяным окошком дверцы металось оранжевое пламя, потрескивали дрова, и Рути подумала, что через полчасика в гостиной можно будет сидеть, не рискуя ничего себе отморозить.

— Что-что? — переспросила сестра. Ее большие глаза странно блестели, словно у Фаун поднялась температура, и на мгновение Рути испугалась, что сестра снова заболела. Но нет, выглядела Фаун нормально, и только взгляд ее оставался каким-то отстраненным, словно обращенным внутрь.

— Не обращай внимания, это я так, — ответила Рути, продолжая внимательно разглядывать сестру.

Как и Рути, Фаун появилась на свет в этом же доме, и принимала ее та же самая акушерка. Вспомнив об этом, Рути невольно задумалась, будет ли дальнейшая жизнь сестры такой же, как у нее. Сама она оставалась на домашнем обучении почти до третьего класса, и только потом, уступая ее бесконечным просьбам, родители согласились отправить дочь в уэстхолльскую среднюю школу. Рути очень хотелось учиться вместе с остальными детьми, однако переход к школьным будням оказался довольно трудным и болезненным. Полученных от отца и матери знаний (читать, писать, складывать и вычитать она умела неплохо) оказалось недостаточно. Современная школьная программа включала и другие предметы, о которых Рути имела весьма приблизительное представление, поэтому ей с самого начала пришлось приналечь на занятия, чтобы догнать остальных. Одноклассники смеялись над ее яркой и пестрой одеждой домашней вязки, над ее слишком явным деревенским выговором, даже над тем, что она не имела никакого представления о таблице умножения. Стиснув зубы, Рути корпела над домашними заданиями и старалась произносить хотя бы некоторые слова так, как делали это другие дети. Надо сказать, ее усилия не пропали даром. К концу первого же учебного года она добилась отличных оценок по всем предметам, да и в дальнейшем не сдавала позиций, из года в год оставаясь лучшей ученицей в классе.

Но трудности, которые она испытала в самом начале, не забылись, поэтому как только Фаун исполнилось пять, Рути настояла, чтобы ее отдали в детский сад.

«Фаун не должна чувствовать себя чужой в обществе других детей, — убеждала она мать. — В конце концов, ей все равно придется идти в школу, а я не хочу, чтобы Фаун было так же трудно, как мне. И потом, детский сад, школа — ничего страшного в них нет. Все это совершенно нормальные вещи!».

Мать долго смотрела на нее, потом изрекла:

«Кто тебе сказал, что «нормально» и «хорошо» — это одно и то же?»

В конце концов, она все же капитулировала и отвела Фаун в детский сад при городской школе. Сидя на занятиях в своем выпускном классе, Рути частенько поглядывала в окно на игровую площадку, где ее взгляду представала одна и та же картина: Фаун неизменно сидела в одиночестве и что-то рисовала на земле, оживленно разговаривая сама с собой. Никаких друзей у нее, похоже, не было. Когда Рути попыталась осторожно поговорить об этом с девочкой, Фаун ответила, что другие дети постоянно зовут ее поиграть, но она просто не хочет.

— Но почему? — удивилась Рути.

— Потому что я очень занята, — ответила Фаун.

— Чем же?

— У меня уже есть друзья и подруги, и я играю с ними, — непонятно пояснила девочка и убежала, прежде чем Рути успела спросить, что же это за друзья: муравьи или, может быть, мелкие камешки?

Засунув руки в карманы своего красного комбинезона, Фаун с отсутствующим видом уставилась на светящееся оранжевым светом окошко печной дверцы.

— Когда ты видела маму в последний раз? — спросила Рути, в изнеможении падая на диван. После возни с дровами голова у нее разболелась не на шутку, и сейчас она ожесточенно терла виски, тщетно пытаясь прийти в себя.

— Мы вместе поужинали. Мама приготовила суп из чечевицы. Потом она поднялась наверх и уложила меня в постель. И почитала сказку… — Голос Фаун звучал все тише и тише как у робота, у которого садятся батарейки. — …Про Красную Шапочку.

Рути кивнула. Теперь она поняла, почему сестра с самого утра вырядилась во все красное: к сказкам Фаун относилась очень серьезно. Нередко она требовала, чтобы понравившуюся историю читали ей снова и снова. При этом девочка нисколько не уставала от повторений: даже выучив сказку наизусть, она всякий раз слушала ее с неослабевающим интересом. Нередко Рути казалось, что какая-то часть Фаун остается на страницах прочитанной книги навсегда. Даже днем, когда она не слушала очередную захватывающую историю, Фаун прокладывала по всему дому дорожки из хлебных крошек, строила во дворе крошечные хижины из глины, соломинок и обломков кирпичей, или болтала со своей старой тряпичной куклой Мими, совершенно серьезно спрашивая у нее, какой доро́гой, по ее мнению, мог отправиться Серый Волк и действительно ли лягушка, если ее поцеловать, может превратиться в прекрасного принца.

— Что мы будем делать? — без всякого перехода спросила Фаун, так что Рути не сразу поняла, что она имеет в виду.

— Я… я сейчас оденусь и поищу маму во дворе, — проговорила она наконец. — И загляну в гараж, проверю, на месте ли машина. А может быть она почему-то задержалась в амбаре, и…

— Мими думает, что мы ее не найдем.

Рути глубоко вздохнула и с шипением выпустила воздух сквозь стиснутые зубы.

— Мне наплевать, что думает твоя глупая кукла, ясно?!

Фаун опустила голову, и Рути стало стыдно. Пусть ее мучает похмелье, сейчас не время вести себя как последнее дерьмо. Девочке всего шесть, и ее мать куда-то пропала. Как старшая сестра, она должна подбодрить Фаун и позаботиться о ней, пока… пока мать не найдется.

— Эй, извини, ладно? — быстро проговорила она, опускаясь перед девочкой на корточки и беря ее за подбородок, чтобы заглянуть в лицо. — Я просто немного устала, о'кей?.. Сходи-ка лучше наверх за Мими. Спускайтесь вниз… обе, а я пока приготовлю вам отличный завтрак. Как ты отнесешься к яичнице с беконом и горячему шоколаду?

Фаун не ответила. Она выглядела очень бледной и несчастной. Ее кожа была горячей на ощупь, и Рути снова подумала, уж не поднялась ли у сестры температура.

Этого только не хватало!

— Не переживай, Олененок, — сказала Рути, намеренно используя прозвище, которое придумала для Фаун мать. — Все будет хорошо. Мама обязательно отыщется. Или мы ее найдем, обещаю!..

Фаун кивнула и, повернувшись, направилась к лестнице. Рути посмотрела сестре вслед… и вдруг, без всякой очевидной связи, вспомнила о Уилле Люс. Когда она пропала, поисковые команды прочесали не только город и окрестности, но и чуть ли не весь долбаный Вермонт, но не нашли никаких следов пропавшей девушки.

Интересно, как может человек исчезнуть, не оставив после себя ровным счетом ничего? Ведь не испарилась же она, в самом деле?

«Иногда такое случается…», — сказала ей Фаун полчаса назад. В ее устах эта фраза прозвучала как-то особенно зловеще, и сейчас, вспомнив эти слова, Рути протестующе тряхнула головой. Она продолжала считать, что люди не могут просто исчезнуть, не оставив никаких следов. Возможно, подобное было бы под силу Гарри Гудини, но никак не Уилле Люс и тем более не Элис Уошберн — заурядной фермерше, матери двух дочерей и владелице трех десятков породистых кур-несушек, которых нужно было кормить три раза в день. Как она могла исчезнуть, если даже из дома мама выезжала не чаще двух раз в неделю: по субботам она отправлялась в город на фермерский базар, где продавала яйца и свое вязанье, а по средам, когда в магазинах для экономных бывали самые большие скидки по купонам, посещала бакалейную лавку.

Это просто какое-то недоразумение, решила наконец Рути. Мать вот-вот вернется, и они все вместе славно посмеются над собственными страхами.

Нет, Элис Уошберн была не из тех людей, которые могут бесследно исчезнуть. Рути знала это так же твердо, как дважды два — четыре.

Рути

На то, чтобы обыскать дом, двор и амбар, Рути потратила почти час, однако никаких следов матери она так и не обнаружила. Правда, куртка и башмаки Элис отсутствовали, но машина была на месте, в пристроенном к амбару гараже, да и ключи от зажигания как всегда лежали за солнцезащитным козырьком. Снег вокруг дома тоже выглядел не тронутым, но как раз это ничего не значило — отпечатки ног Элис (при условии, что они здесь были) наверняка замела метель.

Стоя посреди амбара, Рути беспомощно оглядывалась по сторонам. Вдоль стен громоздились сломанная газонокосилка, комплект летних шин от пикапа, летние оконные рамы с сетками от москитов, мешки с куриным кормом и прочие хорошо знакомые ей вещи. Ничего не пропало, никаких посторонних вещей тоже не появилось, да и откуда им было взяться?.. Все было на месте, все было как всегда, но беспокойство не оставляло Рути.

Закрыв глаза, она словно наяву увидела мать, которая строго глядела на нее сквозь свои купленные в аптеке «читальные» очки. «Чтобы найти потерянную вещь, — сказала она однажды, — нужно просто обыскать все места, где ее нет». Сейчас Рути вспомнила эти слова и улыбнулась.

— О'кей, мама, — проговорила она, открывая глаза. — Попробуем выяснить, где тебя нет.

И Рути отправилась в дальний конец амбара, представлявший собой огороженный частой металлической сеткой загон. Внутри загона была сделана большая деревянная клетка, в которой сидели куры. Войдя в загон, Рути отперла клетку, выпуская несушек.

— Ну что, девочки, как прошла ночь? — тихонько проговорила она. Куры отозвались беспечным кудахтаньем, и Рути высыпала им в кормушку ведро покрошенной кукурузы. Убедившись, что корма хватит на всех, и что в поилке есть подогретая вода, она убрала ведро и некоторое время смотрела, как куры едят.

— Вы случайно не видели, куда пошла наша мама? — спросила она у них.

В ответ снова раздалось кудахтанье, и Рути покачала головой.

— Я так и думала, — пробормотала она и выбралась из загона, тщательно заперев за собой дверцу.

Выйдя из амбара, Рути остановилась на пороге. Должно быть, снег шел до самого утра, поскольку и двор фермы, и поле, и близкий лес превратились в подобие лунного ландшафта — однообразного и однотонного.

Мысленно Рути перечислила места, где не было ее мамы: ни в доме, ни во дворе, ни в амбаре, ни в курятнике она ее не нашла. Машину Элис не взяла, а значит…

— Мама! — прокричала она так громко, как только смогла, но ей не ответило даже эхо. Да и какое тут может быть эхо, спохватилась Рути. Глубокий, рыхлый снег поглощал все звуки; с тем же успехом она могла кричать, уткнувшись лицом в подушку или пуховую перину.

Еще раз покачав головой, она посмотрела в сторону заснеженного леса. Сама мысль о том, что ее мать могла зачем-то отправиться туда посреди ночи, да еще в снегопад, была абсурдной. Элис вообще не любила ходить в лес. Ее ежедневные маршруты пролегали исключительно по двору: от дома к амбару и курятнику, от дома к поленнице, от дома к огороду, а от огорода — к компостной куче на краю фруктового сада. От этих натоптанных дорожек она почти никогда не отклонялась, считая, что любая прогулка по окрестностям, предпринятая из любопытства или даже просто отдыха ради, является бесполезной тратой времени, которое можно потратить на то, чтобы получше протопить дом, полить огород или собрать свежие яйца. И, тем не менее, Рути считала, что должна исключить все возможности, какими бы невероятными они ни казались, поэтому она шагнула вперед, но сразу одумалась и вернулась в амбар. Там она схватила со столба пару снегоступов и надела их на ноги, крепко привязав к обуви сыромятными ремешками.

На то, чтобы пересечь двор, ей понадобилось немало времени и усилий, поскольку без привычки двигалась она медленно и неуклюже, однако довольно скоро Рути удалось поймать нужный ритм. Убедившись, что навык хождения в снегоступах к ней вернулся, она довольно бодро зашагала через поле по направлению к лесу.

Рути тоже не любила лес; даже летом ей становилось не по себе, стоило ей только приблизиться к молчаливым, настороженным зарослям. Именно в лесу, правда — не здесь, на окраине, а дальше, на склоне холма, — она когда-то нашла отца, скончавшегося от сердечного приступа. И все же Рути чувствовала, что должна осмотреть хотя бы лесную опушку на случай, если на ветвях кустов осталась потерянная матерью варежка или цветная нитка из ее свитера.

От матери Рути знала, когда-то вся область к северу и востоку от фермы представляла собой вспаханные поля, но сейчас бо́льшая их часть заросла молодыми буками, ясенями, кленами и канадской сосной. Год за годом лес понемногу наступал, медленно, но неумолимо приближаясь к дому, грозя поглотить не только разбитые на остатках пахотной земли огороды и сад, но и сам двор. Правда, на бывших полях деревья росли пока не слишком часто, но пройти по переплетенным корнями и заросшим колючей лесной малиной тропкам, было не просто. Помимо корней из земли то тут, то там торчали довольно большие камни. Сейчас их припорошил снег, что делало их вдвойне опасными: наткнувшись на них, Рути рисковала не только сломать снегоступы, но и повредить ногу. Камней в здешней глинистой почве вообще хватало: каждую весну, стоило сойти снегу, как они появлялись в буквальном смысле из-под земли даже у них во дворе — увесистые булыжники, которые приходилось выковыривать ломом, грузить в тачки и либо укладывать на стену, ограждавшую двор с восточной стороны, либо отвозить подальше в лес.

Нет, Рути не любила лес и почти в нем не бывала. Даже в детстве она никогда не приближалась к нему одна — ей казалось, что заросшие деревьями склоны холмов населены ведьмами, троллями и другими сказочными чудовищами, о которых она читала в книжках.

Как ни странно, родители не делали ничего, чтобы рассеять ее страх. Напротив, они нередко рассказывали Рути о рысях и медведях, которые живут в лесу, и пугали страшными вещами, которые могут случиться с непослушной маленькой девочкой, если она забредет в лес одна.

«Меня что, съедят?» — спросила однажды Рути, и мать совершенно серьезно ответила:

«Да, съедят. В лесу водятся вечно голодные твари с огромными зубами, для которых маленькие девочки — лучшее лакомство». — И она осторожно прикусила зубами кончики пальцев дочери.

Этого оказалось достаточно, чтобы Рути расплакалась. Тогда мать крепче прижала ее к себе и, вытирая ей слезы кончиком фартука, сказала:

«Никогда не уходи со двора, и тогда никто тебя не тронет».

Впрочем, однажды Рути все же заблудилась в лесу — правда, тогда она была совсем маленькой, чтобы запомнить подробности, поэтому ей иногда казалось, что это мог быть просто кошмарный сон. Она долго скиталась между стволами деревьев, пока не попала в какое-то темное и холодное место, где обитало нечто ужасное — такое, что она боялась на него смотреть. Еще у нее было ощущение, что она не просто заблудилась, но и потеряла что-то очень важное… Или это что-то было у нее отнято?.. Единственное, в чем она не сомневалась, так это в том, что папа в конце концов ее нашел, взял на руки и отнес домой. Рути до сих пор отчетливо помнила, как ее щека прижималась к грубому сукну его куртки, и как, взглянув назад поверх отцовского плеча, она увидела высокие, черные скалы, которые быстро удалялись, словно бежали прочь.

«Это был всего-навсего дурной сон», — сказал отец, когда они вернулись домой и поднялись в его кабинет, где знакомо пахло старыми книгами, кожей и влажной шерстью. Мать кивнула в знак согласия и принесла Рути чашку травяного чая, от которого исходил аромат меда и луговых цветов. Чай был сладким — большая редкость! — но ей все равно показалось, что он имеет легкий лекарственный привкус.

«Это был просто дурной сон, — повторил отец и погладил дочь по голове. — Теперь ты в безопасности».

Снегоступы почти не проваливались в снег, и Рути легко пересекла небольшое поле за амбаром и свернула на тропу, которая вела через лес к вершине холма. Прежде чем углубиться в заросли, Рути немного постояла на месте, потом набрала в грудь побольше воздуха и сделала шаг вперед — словно в холодную воду прыгнула. В глубине души Рути не переставала удивляться, с какой легкостью ей удалось найти эту узкую тропку, по которой уже много лет никто не ходил. По идее, она давно должна была зарасти ежевикой, малиной и молодыми деревцами, но по какой-то причине тропа оставалась свободной. Казалось, даже кусты по бокам и нависавшие над тропой ветки деревьев были аккуратно подрезаны, вот только кем? Уж конечно, это сделала не Элис, в этом Рути была уверена на все сто.

Шагая между деревьями, она внимательно осматривала заросли с левой и с правой стороны, выглядывая оранжевую куртку матери, следы или еще что-то, что могло бы помочь ей понять, куда направилась Элис. Увы, никаких следов на снегу не было.

Вскоре она добралась до подножия холма и стала подниматься по склону. С каждым шагом тропа все круче уходила вверх, и Рути пошла медленнее. На огромном раскидистом клене тревожно застрекотала белка, где-то далеко простучал дятел, и снова все стихло.

Это просто безумие, рассуждала Рути. Переться в гору — ранним утром, с похмелюги, после каких-нибудь пяти часов сна… Больше всего ей сейчас хотелось повернуть назад. Она даже позволила себе помечтать, как вернется домой и обнаружит, что мать давно вернулась, сварила кофе, испекла булочки с корицей, и сидит за столом в теплой кухне, поджидая свою старшую дочь. В конце концов, Рути, наверное, так бы и поступила, но ей мешала мысль о Фаун, которая, конечно, сразу спросит, нашла ли она маму. Что она ей скажет? Нет, думала Рути, она должна продолжать поиски. Она просто не может вернуться, не осмотрев окрестности, пусть даже для этого придется подняться к самим Чертовым Пальцам.

Минут через десять тропа привела Рути в заброшенный фруктовый сад. Скрюченные, поломанные груши и яблони с перепутанными ветвями еще больше согнулись под тяжестью снеговых шапок, напоминая закутанных в платки жилистых, злых старух. Когда-то деревья были высажены ровными рядами, но теперь дорожки между ними заросли ежевикой и худосочной кленовой порослью. Лет семь назад отец Рути пытался привести сад в порядок: он аккуратно обрезал каждое дерево, опрыскал химикатами от вредителей и болезней, выкорчевал дички и ежевику, и удобрил почву, но груши и яблоки, которые появились на деревьях осенью, были мелкими, твердыми и такими кислыми, что не годились даже в компот. Так повторялось несколько раз, и отец махнул рукой. С тех пор садом никто не занимался, и выросшие в нем плоды гнили на земле, служа пищей для оленей, кабанов и изредка забредавших в холмы медведей.

На краю сада Рути остановилась, чтобы перевести дух, и вдруг отчетливо почувствовала, что она здесь не одна.

— Мама? — позвала она, и сама поразилась, каким пронзительным и напряженным стал ее голос. Ответа не было, и она внимательно огляделась.

Снег, соскользнувший с ветвей ближайшей яблони, обрушился вниз с глухим хлопком, и Рути подскочила от неожиданности и страха. Что это?.. Что-то шевельнулось в тени между рядами деревьев, или ей это просто почудилось? Затаив дыхание, она ждала. Тишина была такой, что у нее зазвенело в ушах. Только сейчас Рути обратила внимание, что не слышит ни птиц, ни белок. Куда, черт побери, все они подевались?

Снег вокруг был девственно-чистым, на нем не отпечаталось ни заячьих, ни птичьих следов. Она не видела даже робкой мышиной стежки, а ведь ей казалось, что в саду, где под снегом лежит весь прошлогодний урожай яблок и груш, полевки должны были встречаться во множестве. Можно было подумать — в саду она была единственным живым существом.

И не только в саду, а в целом мире.

О том, что случилось с отцом, Рути старалась думать как можно реже, но сейчас его смерть припомнилась ей во всех подробностях.

Это произошло два года назад. Стояла поздняя осень. Отец с утра отправился в лес, чтобы нарубить дров — и не вернулся к ужину. Уже начинало темнеть, когда Рути отправилась на поиски.

Мать в тот раз никуда не пошла.

«Вот глупый старик, — сказала она, качая головой. — Если ему не хватает ума следить за временем, мог бы хотя бы прислушаться к бурчанию в собственном животе!»

Осень выдалась дождливой и сырой, и, поднимаясь по склону холма, Рути несколько раз едва не упала, поскользнувшись на глине и гнилых листьях. В конце концов, она все же свалилась и расшибла коленку о торчащий из земли камень, а продираясь сквозь заросли ежевики, до крови расцарапала руки. Один шип пропахал довольно глубокую борозду у нее на подбородке. К счастью, в кармане платья нашелся клочок бумаги, который она приклеила к ране, чтобы остановить кровь.

Отца она нашла уже на обратном пути, на северной окраине фруктового сада. Сначала она увидела аккуратно уложенные в поленицу дрова, к которым была прислонена пила, и только потом заметила распростертое на земле тело. Отец лежал на боку в десяти футах от поленицы, крепко сжимая в руках топор. Его глаза были открыты, но казались безжизненными, а губы посинели.

В школе Рути изучала приемы оказания первой медицинской помощи, поэтому она не медля опустилась на колени, чтобы сделать отцу массаж сердца. Время от времени она испускала пронзительный крик в надежде, что мать услышит ее призыв и поспешит на помощь.

Потом Рути не могла вспомнить, сколько она провозилась с неподвижным телом отца, ритмично нажимая ему на грудь. Ей казалось, что несколько часов, хотя на самом деле прошло от силы минут тридцать. О времени она не думала, сосредоточившись на том, чтобы все сделать правильно — так, как ее учили. Руки прямые, локти зафиксированы, ладони лежат одна на другой в области сердца, нажать — отпустить, нажать — отпустить.

«И-и-раз, и-и-два, и-и-три, и-и-четыре…» — считала Рути вполголоса, как она делала, когда отрабатывала реанимацию на резиновом манекене.

В конце концов, на холм прибежала мать — и сразу убежала обратно, чтобы вызвать по телефону скорую помощь. Рути продолжала массаж до тех пор, пока на место не прибыли медики-добровольцы из департамента пожарной охраны Уэст-Холла. Руки у нее тряслись от усталости, мышцы сводило судорогой, пот заливал лицо, но она считала и считала, пока мать не взяла ее за плечи и не оттащила в сторону.

Только на обратном пути, уходя с поляны, на которой осталось неподвижное тело отца, она увидела на влажной глинистой почве отпечатки его башмаков, и подумала, что это были последние шаги, которые он сделал в жизни. Но, — вот странность! — рядом с его большими следами Рути заметила следы куда меньшего размера. Казалось, что здесь прошел ребенок. Впоследствии она спросила Фаун, не поднималась ли она в тот день на холм, чтобы проведать папу, но сестра отрицательно затрясла головой и, крепче прижав к груди куклу, серьезно ответила:

«Мы с Мими не ходим в лес. Мы не хотим, чтобы нас съели».

Сейчас Рути вспомнила эти слова сестры и давние предостережения матери, и почувствовала, как по ее спине пробежал холодок.

— Мама, это ты?! — снова позвала она, но ее голос прозвучал так по-детски жалобно, что Рути не выдержала и поморщилась. Надо взять себя в руки, решила она и быстро зашагала дальше к вершине. Вскоре Рути поймала себя на том, что почти бежит, неловко переставляя ноги в снегоступах. Фруктовый сад как-то внезапно закончился, и Рути снова углубилась в лес. Лишенные листьев буки, клены и ясени тянулись к ней костлявыми пальцами, десятки враждебных глаз следили за ней из чащи, но до вершины было совсем недалеко, и она продолжала свой неуклюжий бег, хотя подъем стал настолько крутым, что впору было опуститься на четвереньки.

Родители много раз говорили, чтобы она никогда не ходила к Чертовым Пальцам одна — мол, на тропе легко вывихнуть ногу или сломать лодыжку. Как-то отец обмолвился, что нашел в лесу за холмами старый заброшенный колодец — огражденную невысоким бортиком из камней дыру в земле, в которую легко было провалиться. Колодец был настолько глубок, что он так и не разглядел дна, а, бросив вниз камень, не услышал звука падения. Возможно, отец немного преувеличивал, но Рути и без того поняла, что опасность была реальной. Каждый, кто упадет в колодец, мог считать себя покойником, причем покойником, уже лежащим в могиле.

Кроме того, в городке рассказывали о пещере, в которой много лет назад жила самая настоящая ведьма. По слухам, именно в эту пещеру в 1952 году забрался десятилетний школьник — да так и не вернулся назад. Когда его друзья пришли с подмогой, они не смогли даже найти вход в пещеру: там, где зияло похожее на нору отверстие, спасатели увидели скалу, в которой не было ни малейшей трещинки, в которую могло бы протиснуться живое существо размером больше муравья.

История эта походила на сказку, но в Уэст-Холле многие воспринимали ее всерьез. Рути тоже была склонна считать, что нечто опасное в лесу было. Именно поэтому она не особенно удивилась, когда отряды добровольцев, прочесывавшие окрестности в поисках Уиллы Люс, вернулись ни с чем. В конце концов, заброшенный колодец в лесу мог быть не один.

Да, каждый житель городка мог бы многое рассказать о Чертовых Пальцах, и хотя эти истории разнились в деталях, в одном рассказчики были единодушны: это злое, нехорошее место, и ходить туда не стоит. Люди, впрочем, все равно там бывали. Мальчишки на спор поднимались на холм, некоторые сорвиголовы даже ночевали на площадке между пятью вертикальными скалами-столбами (впрочем, и самые отважные не гнушались предварительно выпить для храбрости или захватить бутылочку «жидкой отваги» с собой). Тот же Базз и его приятели регулярно приезжали сюда, чтобы забить косячок и понаблюдать, не покажется ли в небе долгожданный НЛО, и все же Рути ни за что не отправилась бы в холмы одна без крайней необходимости.

Сегодня такая необходимость у нее появилась, однако храбрости ей это не прибавило. По коже все так же бежали мурашки, а подспудное ощущение, что в лесу она не одна, становилось сильнее.

— Эй, кто здесь? — позвала Рути, но тут же выругала себя за глупость и прибавила шагу, торопясь поскорее покончить с поисками, которые, как она давно подозревала, все равно не принесут никакого результата. Поднимусь на вершину, осмотрюсь по сторонам — и назад, решила она.

Но к тому моменту, когда Рути добралась, наконец, до Чертовых Пальцев, она совершенно выбилась из сил и вынуждена была остановиться, чтобы перевести дух. Глядя на торчащие из снега черные гранитные столбы, Рути невольно подумала, что они похожи на выросшие здесь омерзительные грибы-мутанты — именно выросшие, а не установленные инопланетянами, как казалось Баззу и его друзьям. Столбов было пять — пять пальцев, чуть наклоненных от центра площадки, которую они окружали, что еще больше усиливало сходство с рукой, готовой схватить что-то («Или кого-то», — мысленно поправила Рути саму себя.). Центральная площадка или «ладонь» также была сложена из обломков гранита. Сейчас большинство камней оказались погребены под снегом, но несколько острых кромок торчали наружу, напоминая уже не пальцы, а почерневшие от времени зубы ископаемого чудовища.

Бабушка, для чего тебе такие большие зубы?..

Для того, чтобы тебя съесть!!!

Стоя у подножья самого высокого (не ниже двадцати футов!) столба, выполнявшего роль среднего пальца, Рути в последний раз крикнула «Мама!..» — и замерла в ожидании ответа. Она так напряженно прислушивалась, что звук ее собственного дыхания стал казаться ей слишком громким, словно какое-то чудовище хрипело и сопело прямо у нее за спиной.

«Это лес, — подумала Рути, борясь с подступающей паникой. — Он живой и дышит!»

Ей потребовалось все ее мужество, чтобы обернуться, но позади, разумеется, никого не было, и она, вытирая со лба пот, наклонилась, чтобы потуже затянуть ремни снегоступов. В последний раз окинув взглядом заснеженный лес по обе стороны холма, Рути заскользила вниз по склону так быстро, как только могла. Несколько раз она не удержала равновесие и упала, но странное, иррациональное ощущение того, что за ней гонятся, помешало ей проявить благоразумие и двигаться помедленнее. К счастью, обошлось без травм (несколько ссадин не в счет), так что минут через двадцать она снова была на поле позади знакомого амбара.

— Мама уехала на машине? — спросила Фаун, увидев входящую в дом сестру, и Рути отрицательно покачала головой. В амбаре, куда она зашла, чтобы повесить снегоступы на место, Рути заглянула в курятник. В набитых сеном ящиках-гнездах она отыскала полтора десятка свежих яиц и рассовала добычу по карманам куртки. Сейчас Рути прошла на кухню и осторожно выложила яйца на буфет. Она замерзла, устала и проголодалась: подъем на снегоступах на вершину холма вымотал ее физически и морально.

— Где же мама?.. — Подбородок Фаун жалобно задрожал, глаза выпучились, как у лягушки, и наполнились слезами. — Где она?!

— Я не знаю, — устало покачала головой Рути.

— Но… как же мы будем без мамы? Надо ее найти! Надо кому-нибудь позвонить!.. — срывающимся голоском проговорила сестра.

— Ты имеешь в виду — позвонить в полицию? — Рути снова покачала головой. — Боюсь, ничего не выйдет. Насколько я знаю, заявить об исчезновении можно только после того как человек отсутствует больше двадцати четырех часов, а мама пропала… меньше десяти часов назад. А если она не пропала… Ты сама знаешь, что будет, если мы поднимем на ноги полицию, а потом выяснится, что мама никуда не исчезала. Она ужасно рассердится, и нам с тобой попадет.

— Но ведь… ведь на улице ужасно холодно! Что если мама заболеет?

— Я осмотрела все места, куда она могла пойти, — рассудительно сказала Рути. — Нет, мама не заблудилась в лесу, это точно. Можешь мне поверить.

— Что же нам делать? — спросила Фаун.

— Мы должны ждать. Я уверена, что именно так в подобной ситуации поступила бы и мама, — добавила Рути. — Если к вечеру она не вернется, тогда, быть может, мы и позвоним в полицию, хотя… В общем, я пока не знаю. — Она внимательно посмотрела на сестру и улыбнулась, как могла, уверенно, ласковым жестом взъерошив Фаун волосы. — Не бойся, все будет в порядке.

Девочка крепко прикусила губу, и на мгновение Рути показалось, что сестра все-таки разревется, но Фаун только сказала:

— Я знаю, мама ни за что нас не бросит.

Крепко обняв сестру за плечи, Рути прижала ее к себе.

— Конечно, не бросит. Ничего, мы обязательно узнаем, куда она подевалась. Вот позавтракаем и начнем искать… искать подсказки. Люди не исчезают бесследно, знаешь ли… — (Тут Рути снова вспомнила про Уиллу Люс, но ведь их мама — совсем другое дело, правда?). — По этим подсказкам мы сможем узнать, где наша мама. Как Нэнси Дрю[3].

— Как кто?

— Не важно. Ты, главное, верь мне, хорошо? Все будет в порядке. Мы найдем нашу маму, обещаю.

Кэтрин

Каждый раз, когда Кэтрин просыпалась среди ночи, ей казалось, будто оба ее мужчины — большой и маленький — снова с ней. Она почти физически ощущала тепло их тел, а стоило ей особым образом скосить глаза и прищуриться, и она начинала различать вмятину на подушке, где когда-то лежали их головы. Иногда, уже ближе к рассвету, она не выдерживала и, повернувшись на бок, прижимала подушку к лицу, пытаясь уловить их запах.

Почти всегда ей это удавалось. Она чувствовала, как к запахам шампуня, лосьона после бритья и машинного масла примешивается нечто головокружительно-пьянящее, острое и свежее — едва уловимый мужской аромат, который, как казалось Кэтрин, был квинтэссенцией Гэри, в полной мере выражая его характер и его существо.

Запах Остина был другим. Липовый мед, теплое молоко, специи — эту душистую амброзию Кэтрин готова была вдыхать без конца. Порой в сладостной предрассветной дреме ей казалось, будто запах человека — это и есть его душа, и пока она способна ощущать этот аромат, дорогие ей люди продолжают жить.

Но стоило ей полностью проснуться и, натянув на себя одну из старых маек Гэри, выйти на кухню с чашкой крепкого и горького французского кофе, как она понимала, что ее мечты были глупыми, и что ее ощущение, будто Гэри и Остин лежат с ней в кровати — обычный самообман, галлюцинация, память тела… это было чем угодно, но только не реальностью. Кэтрин приходилось слышать, что человек, лишившийся руки или ноги, продолжает чувствовать боль в ампутированной конечности. То, что испытывала она, было явлением того же ряда. «Фантомные мечты о Гэри» — вот как это называлось.

И все же Кэтрин не могла не мечтать. Сколько новых дней они встречали вот так, лежа в кровати втроем: они с Гэри по краям, Остин в своей байковой пижамке — посередине. Сколько раз они слушали, как мальчик рассказывает им свой сон: «…А еще там был один дядя с волшебной шляпой, из которой он мог достать все, что захочешь: леденцы на палочке, надувной плавательный бассейн и даже живого Спарки! Ты представляешь, мама?!..»

Она представляла, и, ероша сыну волосы, думала о том, как хорошо, что хотя бы в снах Остин способен оживить их погибшего под колесами автобуса далматина.

Горький и горячий кофе, провалившись в ее пустой желудок, подействовал как едкая кислота. Казалось, он вот-вот прожжет ей дыру в животе, и Кэтрин отодвинула от себя кружку. При этом она слегка задела за нее кольцом, которое Гэри подарил ей за пару недель до смерти. Повернув его вокруг пальца, Кэтрин увидела, что на коже осталась довольно глубокая вмятинка. Можно было подумать — кольцо стремится проникнуть сквозь кожу, раствориться, стать частью ее плоти и крови.

Ей необходимо было поесть — так сказать, заправить организм бензином, чтобы продолжать нормально функционировать. Вчера вечером она так и не поужинала как следует, да и пообедала Кэтрин за рабочим столом, обойдясь баночкой оливок и стаканом шираза. В этом не было ничего необычного: с тех пор как погиб Гэри, она питалась, в основном, крекерами и консервированными супами. Сама мысль о том, чтобы приготовить себе что-нибудь горячее, казалась Кэтрин не стоящей затраченных усилий. А если ей приспичит поесть как следует, она просто отправится в кафе или ресторан. Кэтрин, впрочем, думала, что до этого не скоро дойдет: консервированные супы ей неожиданно понравились. Особенно хороши были суп из омара, ореховый сквош и томатный суп-пюре с обжаренным красным перцем.

И все же выйти из дома ей придется, поняла Кэтрин, обнаружив, что запасы крекеров и супов подходят к концу. В магазин она еще не ходила; сразу после переезда она распаковала коробку с овсянкой, крупами, мукой, яичным порошком и хлебопекарной содой, но кастрюльки и сковородки лежали в других ящиках, до которых у нее пока не дошли руки. За три дня на новом месте Кэтрин успела оборудовать только свое рабочее место и спальню. Все остальное могло и подождать, да и устраиваться как следует ей не хотелось. Быть может, как-нибудь потом она попробует сделать свое жилище более уютным, а пока… пока сойдет и так.

Ей, впрочем, нравился аскетизм пустых подоконников, рабочих поверхностей и буфетных полок, нравились оклеенные светлыми обоями стены, на которых еще не было ни фотографий, ни картин. Они как будто приглашали начать жизнь с чистого листа, поэтому при одном взгляде на них у нее непроизвольно улучшалось настроение.

Именно по этой причине Кэтрин долго колебалась, прежде чем повесить в стенной шкаф часть привезенной с собой одежды. Ей хотелось хотя бы в первое время пожить по-походному, «на чемоданах». Мысль о том, что она в любой момент может сняться с места и двинуться дальше, давала ощущение свободы. Да и по большому счету, рассуждала Кэтрин, что на самом деле нужно человеку для жизни? Минимум еды, минимум одежды… Провести подобный эксперимент было бы любопытно. Быть может, ей даже удастся изменить свою жизнь настолько, что боль от потери немного притупится, хотя полностью забыть о том, что она утратила, не удастся ей, наверное, никогда.

Размышляя подобным образом, Кэтрин разглядывала штабель картонных ящиков, на которых было написано крупно: «КУХНЯ». Чуть ниже — буквами помельче — перечислялось содержимое каждой коробки: миски, разделочные ножи, машина для приготовления мороженого, электрическая хлеборезка. Кому они нужны, подумала Кэтрин. Будь у нее семья из двенадцати человек, электрическая хлеборезка, возможно, и понадобилась бы, но теперь, когда она осталась одна… Нет, от этого барахла придется избавиться, решила она. И чем скорее, тем лучше.

В гостиной стояли еще коробки. Здесь были, главным образом, компакт-диски, книги, кассеты с фильмами, фотоальбомы, альбомы по искусству. Когда-то она думала, что эти вещи играют важную роль в ее жизни, но сейчас они казались чужими, принадлежащими какой-то другой женщине. Когда-то она даже знала эту женщину. Ее звали Кэтрин, и у нее были муж Гэри и сын Остин, были альбомы с семейными фотографиями, был любимый свадебный сервиз, и даже электрическая точилка для ножей. Сейчас она воспринимала эти вещи как игрушки; Кэтрин как будто стала ребенком, который пытается играть во взрослую жизнь, но плохо представляет, для чего на самом деле нужны все эти многочисленные предметы.

Остин… Он умер от лейкемии два года и четыре месяца назад. Тогда ему было всего шесть. Со дня гибели Гэри прошло чуть больше двух месяцев, но Кэтрин иногда казалось, будто он умер только вчера, а иногда — что двадцать лет назад. Ее решение перебраться из Бостона в Уэст-Холл — городок в вермонтской глуши с населением всего 3 163 человека по данным трехлетней давности родители и друзья сочли безумием чистой воды, но Кэтрин твердо стояла на своем, утверждая, что ей хочется начать жизнь с нуля. В этом смысле очень кстати пришелся Пэкхемовский грант, который она получила совсем недавно — тридцать тысяч долларов, предназначенных на текущие расходы и на приобретение необходимых материалов. Благодаря этим деньгам, которые словно с неба свалились, Кэтрин могла посвятить все свое время художественному творчеству. Если точнее, то ей предстояло закончить серию шкатулок в технике ассамбляжа[4], над которой она работала весь последний год. Впервые в жизни Кэтрин могла позволить себе быть художником и только художником, а не женой, матерью или директором галереи. Именно ради этого, утверждала она, и был задуман этот переезд в Вермонт, где ничто не будет отвлекать ее от творчества.

Об истинных причинах, побудивших ее перебраться в небольшую квартирку на третьем этаже старого дома в викторианском стиле, стоявшего на центральной улице Уэст-Холла, она не сказала никому.

Ни единой живой душе.

Началось, как водится, с пустяка. Примерно через месяц после смерти Гэри она получила его последний счет по кредитной карточке «Америкэн экспресс». Средства с карты были списаны 30 октября. Именно в этот день Гэри погиб. Расход был невелик — всего тридцать один доллар и тридцать девять центов. Именно во столько обошелся Гэри завтрак или обед в кафе «Лулу», находившемся в Уэст-Холле, штат Вермонт (сама Кэтрин никогда там не была и даже не слышала, что в Вермонте есть такой городок. Гэри, во всяком случае, никогда о нем не упоминал).

Должно быть, обострившееся восприятие всего, что было связано с Гэри, с его последними днями и часами, и заставило Кэтрин задуматься, что же заставило ее мужа проделать трехчасовой путь до Вермонта, поесть там в кафе (наверняка паршивом) и практически сразу отправиться в обратную дорогу. В Бостон Гэри возвращался не по магистрали И-91, а по живописному Пятому шоссе, которое петляло по склонам холмов. В тот день пошел первый в этом сезоне снег, густой и мокрый, и на одном из поворотов Гэри не справился с управлением. Его машина вылетела с дороги и врезалась в каменную глыбу. Полицейские сказали, что он умер мгновенно.

И Кэтрин была склонна поверить этому. Когда она ездила на полицейскую стоянку в Уайт-Ривер, чтобы забрать оставшиеся в машине вещи Гэри, ей хватило одного взгляда на сработавшие подушки безопасности, разбитое вдребезги лобовое стекло и смятый гармошкой передок, чтобы убедиться — именно так все и было. В следующую минуту она потеряла сознание.

Вещей в машине оказалось немного — кое-какие документы из перчаточницы, запасные солнечные очки, любимая кружка Гэри, которую он всегда брал с собой в дорогу и другие мелочи, но Кэтрин ездила в Уайт-Ривер не за этим. На самом деле она рассчитывала найти небольшой черный рюкзак Гэри, в котором он обычно возил свой навороченный фотоаппарат и все необходимое для съемок, но как раз его-то в машине не оказалось. Тщетно она расспрашивала сотрудников стоянки, полицейских, страхового агента и врачей из больницы, в которую доставили тело. Никто так и не признался, что видел рюкзак с фотопринадлежностями, а между тем она отлично помнила, что, уезжая утром из дома, Гэри взял его с собой, заявив, что собирается в Кембридж, чтобы снимать какую-то свадьбу.

Почему он солгал?

Этот вопрос не давал Кэтрин покоя. Уподобившись ревнивой жене, она даже обыскала ящики его стола, перерыла бумаги и залезла в компьютер, но не обнаружила ничего необычного или подозрительного. Обзвонив приятелей Гэри, она спросила у каждого, не знает ли он, были ли у ее мужа какие-то знакомые в Вермонте, но ответы были отрицательными. Никто не мог назвать ей ни одной сколько-нибудь вразумительной причины, по которой Гэри отправился в этот штат — в этот крохотный городок на самом севере. Кто-то предполагал, что Гэри прослышал о только что открывшемся в Уэст-Холле новом антикварном магазине, кто-то считал, что он решил просто прокатиться. «Ты сама знаешь, Гэри никогда не раздумывал, если считал, что может узнать что-то новое и интересное, — сказал Кэтрин его лучший друг Рей. — Он просто вскакивал в седло и мчался туда, где ему хотелось быть. Приключения — вот ради чего он жил!».

В конце концов, Кэтрин не выдержала и, вооружившись картами Вермонта, села в машину, и отправилась на север. Вскоре она уже въезжала в Уэст-Холл, который располагался в пятидесяти милях к северу от того места, где Гэри попал в аварию.

Уэст-Холл оказался типичным новоанглийским[5] городком — маленьким и по-провинциальному скучным. Единственными его достопримечательностями могли служить три церкви, каменное здание библиотеки и засеянная травой центральная площадь, в самой середине которой стояло что-то вроде покосившейся беседки, которая при ближайшем рассмотрении оказалась крытой эстрадой для выступлений городского оркестра. Сразу за площадью Кэтрин увидела школьное здание. Несколько малышей в зимних куртках и теплых шапках играли во дворе в снежки или карабкались на ярко-оранжевую горку, с которой тут же скатывались по наклонному пластиковому желобу. Глядя на них, Кэтрин сразу вспомнила Остина. Он тоже любил кататься с горки и никогда не боялся взбираться на самый верх. На мгновение ей даже показалось, что среди малышей она видит сына — худого, жилистого, с непокорным вихром светлых волос на макушке, но стоило ей моргнуть, как она поняла свою ошибку. Это был какой-то другой, совсем не похожий на Остина мальчишка.

Главная улица или Мэйн-стрит, по которой ехала Кэтрин, довольно скоро вывела ее на окраину городка — к огороженному ржавым забором из кованого железа старому кладбищу, полному покосившихся крестов и гранитных надгробий. Дорога охватывала кладбище кольцом и, проехав по ней, Кэтрин снова вернулась в центр города. Там она довольно скоро отыскала на Мэйн-стрит кафе «Лулу», разместившееся на первом этаже старого кирпичного здания, которое, помимо него, занимали книжный магазин, банк и адвокатская контора.

В кафе никого не было. Кэтрин заказала кофе и села за столик у окна. Глядя в большое зеркальное окно, выходившее на городскую площадь, она невольно подумала, что именно эту картину видел Гэри, когда ел здесь в последний раз в жизни.

День выдался безоблачным и ясным. Деревья, росшие вокруг городской площади, стояли обнаженными, но два месяца назад, когда Гэри здесь побывал, их багряная с золотом листва, несомненно, служила главным украшением унылой травянистой площадки с обшарпанной эстрадой в центре. Кэтрин даже попыталась представить себе эту картину, вообразить, что чувствовал Гэри, пока смотрел, как на его глазах золото листвы облетает с деревьев под ударами усиливающегося ветра, а на небо наползают снеговые тучи.

— Но что ты здесь делал?! — проговорила она вслух и покачала головой. Ответа на этот вопрос у нее не было.

Потом она занялась изучением меню. Проставленные в нем цены убедили ее в первоначальном подозрении, что Гэри с кем-то встречался. Самое дорогое блюдо стоило чуть больше десяти долларов. Даже если бы Гэри брал пиво, — а он этого не делал, иначе в полиции ей сказали бы, что в момент аварии в его крови находился алкоголь, — заказ обошелся бы не дороже двадцатки. Значит…

— Прошу прощения… — обратилась Кэтрин к проходившей мимо официантке. — Не могли бы вы мне помочь?.. — С этими словами она достала фотографию Гэри, которую носила в бумажнике вместе с водительскими правами и кредитными карточками. — Вы не припоминаете этого мужчину? Он побывал здесь, у вас, месяца два тому назад.

Официантка, — молодая девушка с голубой челкой и вытатуированными на внутренней поверхности руки китайскими символами Инь и Ян, — отрицательно покачала головой.

— Спросите лучше у Лулу, — ответила она, кивком головы показав на женщину за стойкой. — Она помнит многих наших клиентов.

Поблагодарив, Кэтрин поднялась с места.

— Простите, это вы Лулу? — спросила она, подходя к стойке.

Хозяйка кафе, женщина с короткими огненно-рыжими волосами, с ног до головы увешанная украшениями из серебра с бирюзовыми вставками, утвердительно кивнула, и Кэтрин снова достала фотографию.

Гэри Лулу узнала сразу.

— Да он здесь был, это точно. Не могу сказать — когда, но, кажется, не слишком давно. Месяца полтора. Может — два.

— А вы не припомните, он был один или с кем-то?

Лулу с любопытством взглянула на нее, и Кэтрин с трудом удержалась, чтобы не выпалить всю правду. «Это мой муж, — хотела сказать она. — Он разбился на машине через считанные часы после того, как поел в вашем кафе. Я никогда не слышала про ваш город, и теперь мне очень нужно узнать, зачем он сюда приехал. Пожалуйста, скажите, если знаете, иначе я не смогу спать спокойно!» Лишь в последний момент Кэтрин справилась с наплывом эмоций и сказала только:

— Пожалуйста, скажите. Это очень важно.

Лулу кивнула.

— Он был здесь с женщиной. Я не знаю, как ее зовут, но она из местных. Я несколько раз видела ее в городе, только никак не припомню где.

— Не могли бы вы ее описать?

«Она была красивой? Красивее меня?» — Вот что означал ее вопрос, и Лулу, похоже, это поняла. Немного подумав, она сказала:

— Ну, она была лет на десять постарше нас с вами. Волосы длинные, с проседью, заплетены в косу… Говорю вам, я видела ее раньше. У меня очень хорошая память на лица.

Кэтрин просидела в кафе почти два часа. Она выпила кофе, потом заказала суп и сэндвич, а на десерт взяла кусок торта «Красный бархат»[6]. И все это время она гадала, что ел в свой последний день Гэри, где сидел. Эти мысли помогали ей чувствовать себя так, словно Гэри был сейчас рядом — сидел за тем же столиком и ковырял ложечкой торт.

«Кто была эта женщина с косой, Гэри? О чем вы разговаривали?»

Краем глаза Кэтрин поглядывала в окно на проходивших мимо людей. Большинство местных носили джинсы, флисовые куртки и теплые шерстяные свитера, мужчины помоложе щеголяли в охотничьих куртках из красной шотландки. Двое мальчишек в толстовках пронеслись по тротуару на скейтбордах. Ни одного человека в костюме и галстуке, ни одной женщины на высоких каблуках… Встречаясь друг с другом, жители Уэст-Холла здоровались и приветливой улыбались, и Кэтрин подумала, что Гэри здесь, наверное, понравилось.

Когда Остин был жив, они часто говорили о том, чтобы уехать из Бостона и перебраться в какой-нибудь маленький провинциальный городок вроде этого. Сам Гэри вырос именно в таком — он был из Айдахо. Как он утверждал, его родной город был настоящим раем для мальчишки в возрасте Остина: чистый воздух, почти не тронутая цивилизацией природа, лес, река, рыбалка, приветливые, дружелюбные соседи. А главное, говорил Гэри, человек может чувствовать себя там в полной безопасности. В его родном городе никогда ничего не случалось, поэтому родителям даже в голову не приходило загонять детей домой с наступлением темноты, разве что в то случае, если на следующий день нужно было рано вставать.

Выходя из кафе, Кэтрин ненадолго задержалась у доски объявлений. «Продается горный велосипед»… — прочитала она. — «Уроки йоги»… Взгляд ее скользнул по листовке, гласившей, что зимой фермерский рынок будет работать в школьном атлетическом манеже, по самодельному плакату, призывавшему желающих вступать в группу «Охотников за НЛО», и наконец остановился на аккуратном листке бумаги в самом центре доски. «Сдается квартира. Перестроенный дом викторианской эпохи в городском центре. Одна спальня. Без животных. 700 долларов в месяц, включая отопление».

Именно в этот момент она снова ощутила близость Гэри. Казалось, он стоит у нее за спиной и шепчет:

«Давай, действуй. Поверь, это именно то, что тебе нужно».

Не раздумывая больше, Кэтрин оторвала полоску бумаги с телефонным номером и сунула в карман джинсов.

«Вот и молодец!» — одобрительно прошептал ей на ухо Гэри. Он по-прежнему оставался невидимым, но ей показалось, что она чувствует тепло его дыхания.

«Хватит лентяйничать, Кэти. Не пора ли взяться за работу?» — спросил Гэри сейчас, и она кивнула. Его голос звучал насмешливо, но знакомые интонации успокаивали. Поднявшись из-за кухонного стола, Кэтрин налила себе еще кофе и, держа кружку в руках, двинулась в гостиную. Протиснувшись мимо штабеля коробок, она оказалась перед своим рабочим столом.

Этот массивный деревенский стол Кэтрин купила сразу после того как закончила колледж. Он был пяти футов в длину и три в ширину, и прекрасно подходил для ее целей. За прошедшие годы сделанная из толстых сосновых досок столешница покрылась следами от пилы, дрели и ножа, пятнами краски и черно-коричневыми подпалинами от паяльника. Справа к ней были прикручены небольшие тиски, там же стоял ящик, в котором Кэтрин держала инструменты: молоток, пилу, шило, лобзик, мини-дрель с набором насадок, паяльник, пинцет, шуруповерт и органайзер с разнокалиберными гвоздями, шурупами, крючками и петлями. Из большой кофейной жестянки торчали карандаши, кисти, фломастеры, шпатели. С левой стороны стола, в шкафчике со множеством снабженных ярлычками и наклейками ящичков, хранились краски и различные лаки.

В центре стола под мощной тензорной лампой лежала готовая шкатулка, над которой Кэтрин работала последние несколько дней или, точнее, ночей. Она представляла собой деревянную коробочку размером четыре на шесть дюймов и называлась «Священные брачные обеты». Вместо крышки Кэтрин приделала к коробочке двойные створки, стилизованные под витражные окна, какие бывают в церкви. В глубине располагался крошечный деревянный алтарь, над которым она укрепила их с Гэри уменьшенную свадебную фотографию. На снимке оба выглядели неправдоподобно молодыми и бесконечно счастливыми, и ни тот, ни другой не замечали размытый силуэт ворона, который поглядывал на них из-за раздутой ветром занавески. «Пока смерть не разлучит нас!» — было написано каллиграфическим почерком на розовом облачке, плывущем над головами брачующихся.

Если верхняя часть композиции была исполнена оптимизма и светлых ожиданий, то ее нижняя часть должна была символизировать жестокую реальность жизни. В тени у ног новобрачных можно было разглядеть блестящую от дождя узкую, извилистую дорогу, прочерченную следами автомобильных шин. Игрушечный автомобильчик с расплющенным ударом молотка передком Кэтрин разместила слева. Он как будто застрял в стенке шкатулки, так что уцелевший багажник выступал наружу (для этого ей пришлось выпилить в дереве отверстие довольно сложных очертаний, но она не жалела труда: собственная идея казалась ей крайне удачной или, лучше сказать, крайне выразительной). В самом низу размещалась заключенная в кавычки цитата: «Я еду в Кембридж снимать свадьбу. Вернусь к ужину».

Сегодня утром Кэтрин доделала шкатулку. Она обвела серебряной краской переплеты окон, позолотила крест на алтаре и потом покрыла шкатулку последним слоем матового лака. За день лак высох, и она осторожно отставила готовое изделие в сторону. Ее следующей работой должна была стать композиция под названием «Его последняя трапеза». Какой она будет, Кэтрин пока представляла себе довольно смутно. Единственное, что она знала, это то, что крышку шкатулки она превратит в дверь, за которой разместится стилизованный интерьер кафе Лулу. Там за столиком будут сидеть Гэри и неизвестная женщина. Как изобразить таинственную незнакомку Кэтрин пока не знала (портретного сходства, считала она, в данном случае будет недостаточно, внешность женщины должна символизировать собой Тайну и Рок), но надеялась на подсказку. Гэри, который понемногу превращался в источник ее вдохновения, в ее Музу, должен был нашептать ей, какие черты следует придать незнакомке.

Кэтрин вздохнула. Близость Гэри она ощущала только когда с головой уходила в работу. Тогда, как только она закрывала глаза, Гэри снова оказывался рядом. Он нашептывал ей на ухо свои секреты, шутил, поддразнивал, давал советы. В своем воображении — в воображении ли? — она почти видела его: темно-каштановые волосы с забавными вихрами на затылке, сверкающие весельем глаза, россыпь веснушек на носу и на щеках. Каждый раз, когда Гэри случалось слишком долго пробыть на солнце, веснушек становилось в несколько раз больше, и тогда она говорила, что он стал рябым, как кукушкино яйцо.

Ах, Гэри… Гэри, который обожал истории о духах и привидениях. Гэри, который любил поддразнивать ее, говоря: «Уж ты постарайся помереть первой, потому что если я вдруг откину копыта раньше, мой призрак будет надоедать тебе каждую ночь».

Вспомнив эти слова, Кэтрин грустно улыбнулась и взяла со стола голубую пачку «Америкэн спирит» — последнюю из блока, который она нашла в фотостудии Гэри. Сама она не курила с тех пор как закончила колледж и регулярно надоедала Гэри, жалуясь, что от его одежды и волос пахнет табаком. Но сейчас табачный дым приносил ей утешение и облегчение, и она выкуривала по сигарете каждый вечер. Иногда по две.

Вытряхнув сигарету из пачки, Кэтрин щелкнула зажигалкой и закурила. До вечера было еще далековато, но ей было наплевать.

— Что же ты там делал, в этом кафе? — спросила она вслух, глядя, как дым голубоватой струйкой поднимается к потолку. В глубине души Кэтрин надеялась, что получит ответ на свой вопрос, когда начнет продумывать детали композиции следующей шкатулки. — Кто эта женщина с косой? И как мне ее найти?..

Рути

— …Восемнадцать, девятнадцать, двадцать! — громко досчитала Рути и отняла ладони от глаз. Поднявшись с кровати, она прокричала: — Пора — не пора, я иду со двора!

Прятки были любимой игрой Фаун. Сегодня они играли почти час, начав сразу после того, как вымыли и убрали оставшуюся от завтрака грязную посуду. Рути сама предложила прятки, надеясь, что это отвлечет Фаун от мыслей об исчезновении матери. Кроме того, ей казалось, что эта игра представляет собой интересный и весьма эффективный способ еще раз обыскать дом в поисках ключа, который помог бы им узнать что-либо о судьбе Элис.

Каждый раз, когда сестры играли в прятки, обе старательно придерживались двух основных правил. Первое состояло в том, что в маминой комнате, в подвале и вне дома прятаться было нельзя. Второе заключалось в том, что Рути всегда водила. Она была подвержена клаустрофобии, и терпеть не могла находиться в темном замкнутом пространстве, поэтому спрятаться даже под кроватью было для нее невыполнимой задачей.

Зато Фаун в этом отношении никаких трудностей не испытывала. Больше того, прятаться она любила и умела. Каждый раз, когда Рути не могла ее найти (а это случалось достаточно регулярно), ей полагалось крикнуть, что она сдается, и Фаун со смехом появлялась из какого-нибудь неожиданного места — из корзины для белья или из шкафчика под кухонной мойкой. Как она там помещалась, оставалось загадкой: правда, Фаун была достаточно миниатюрной даже для своего возраста, но шкафчик под мойкой был еще меньше, к тому же там стояло мусорное ведро и многочисленные коробки со стиральным порошком и бутылки и средствами для мытья посуды.

— Где же она может быть, эта хитрюга? — вслух рассуждала Рути, обыскивая гостиную. Она заглянула за диван, потом вышла в прихожую и распахнула дверцы стенного шкафа. Оттуда Рути перешла в кухню. В первую очередь она проверила шкафчик под раковиной, потом заглянула в нижние отделения обоих буфетов. Ничего. На всякий случай Рути проверила и ящики, хотя была уверена, что уж туда-то Фаун не втиснется, как бы ни старалась.

— Может, она превратилась в маленькую мышку и залезла в какую-нибудь щелку, где я никогда ее не найду? — громко произнесла Рути. Подобные фантастические предположения, высказываемые вслух, тоже были частью игры. Порой Рути удавалось выдумать нечто настолько нелепое, что Фаун не выдерживала и начинала хихикать.

Рути обыскивала дом почти полчаса. Она заглянула во все излюбленные «прятальные места» сестры, но на этот раз Фаун, похоже, нашла новое укрытие.

— Где же ты, Фаун? Может, под папиным столом?.. Нет. Неужели ты превратилась в пылинку, и тебя унесло сквозняком?

Фаун не было ни в стенных шкафах, ни под кроватями, ни под столами. Не пряталась она даже в ванной комнате за занавеской. На всякий случай Рути заглянула под старинную чугунную ванну на львиных лапах, но увидела там только нетронутый слой пыли.

Часто, не в силах отыскать сестру, Рути начинала испытывать раздражение и досаду, но сегодня ею вдруг овладел страх, который становился все сильнее по мере того, как она не находила Фаун ни в одном из укромных уголков старого дома. Что если девочка исчезла на самом деле, невольно подумала Рути. Что если с ней случилось то же, что и с мамой?..

«Прекрати! — одернула она себя. Ведь это просто игра».

— Фаун! — позвала она. — Ты где? Я сдаюсь, слышишь? Игра окончена, выходи!

Но Фаун не откликнулась. Быть может, она просто не наигралась, а может… Переходя из комнаты в комнату, Рути звала сестру, напряжено прислушиваясь, не раздастся ли где-нибудь шорох или сдавленное хихиканье, и, чувствуя, как по спине стекают холодные струйки пота. Наконец она снова оказалась в гостиной, откуда начинала свои поиски, и опустилась на четвереньки перед диваном.

— Фаун!

— Я ТЕБЯ СЪЕМ!!! — раздалось у нее за спиной, и Рути вскрикнула от неожиданности.

— Господи, как ты меня напугала! — сказала она, поворачиваясь. При виде чумазой мордашки сестры, она испытала такое сильное облегчение, что ей захотелось крепко расцеловать малышку. — Где ты была?

— Мы с Мими прятались. — Фаун продемонстрировала куклу с безвольно болтающимися ногами, которую она прижимала к себе.

— И где вы прятались?

Фаун замотала головой.

— Это секрет. Мы больше не будем играть? — спросила она без перехода.

— Я придумала новую игру, — сказала Рути. — Идем, я тебе расскажу… — И, крепко взяв Фаун за руку, она отвела ее в комнату матери.

— Зачем мы сюда пришли? — спросила девочка, тревожно озираясь по сторонам. Элис Уошберн неизменно требовала от девочек «уважать частную жизнь» тех, с кем они живут в одном доме и «никогда не вторгаться в личное пространство друг друга без крайней необходимости». С практической точки зрения это означало никогда не входить в чужую комнату, не постучавшись, и не рыться в чужих вещах. Сама Рути уже не помнила, когда она заходила в мамину комнату в последний раз. Наверное, еще тогда, когда жив был папа.

Спальня Элис была самой большой в доме. Рути она всегда казалась огромной, должно быть — из-за спартанской обстановки: в комнате стояли лишь кровать, туалетный столик и прикроватная тумбочка. На голых оштукатуренных стенах (когда-то они были белыми, но от времени штукатурка пожелтела и местами потрескалась) не было ни картин, ни фотографий, на тумбочке и туалетном столике не лежали расчески и шпильки, а на выгоревшем шерстяном коврике возле кровати не валялся забытый чулок.

Вид из окна в маминой спальне тоже был самым лучшим. Окно выходило на север — на двор и на далекий лесистый склон. Осенью и зимой, когда с деревьев опадала листва, отсюда можно было даже увидеть пять гранитных столбов на вершине холма. Бросив взгляд в том направлении, Рути действительно разглядела торчащие из снега черные камни. На мгновение ей даже показалось, будто между ними промелькнула какая-то тень, но она сразу пропала, и Рути решила, что ее подвело зрение.

— Сейчас будем играть в новую игру, — объявила она, отворачиваясь от окна, и глаза Фаун удивленно расширились.

— В какую?

— Мы будем кое-что искать.

— Это как прятки, да?

— Немного похоже, — согласилась Рути. — Только мы будем искать не друг друга, а ключи.

— Ключи? — переспросила Фаун. — Но мамины ключи, наверное, остались у нее. Она…

— Мы будем искать другие ключи, — поспешно объяснила Рути, которой вовсе не хотелось, чтобы сестра лишний раз вспоминала об исчезновении матери. — Понимаешь, ключ — это что-то такое, что поможет нам узнать, где искать маму. Это может быть какая-то вещь или даже что-то необычное или странное… Понимаешь?

Фаун с воодушевлением кивнула.

— Мы с Мими понимаем. — Сейчас она держала сшитую матерью куклу за руку. Сделанные из желтой пряжи волосы Мими давно свалялись, тряпичные руки и ноги засалились и блестели, на теле красовалось несколько заплаток, но улыбка, обозначенная несколькими стежками, сделанными тонкой ниткой красного цвета, была на месте. Рути эта улыбка всегда немного пугала, напоминая то ли свежий шрам, то ли накрепко зашитый рот. Несмотря на это, Мими была довольно разговорчивой: она постоянно нашептывала девочке на ухо какие-то секреты, а та ей отвечала. Однажды, несколько лет назад, когда Фаун была еще совсем маленькой, она куда-то исчезла. Рути и Элис проискали ее часа два и обнаружили в стенном шкафу, где она сидела на полу и, держа куклу на коленях, увлеченно с ней беседовала.

— Значит, вы обе готовы? — Рути улыбнулась.

— Сейчас я спрошу, — серьезно ответила Фаун и поднесла кукольное личико к уху. Некоторое время она слушала, изредка кивая, потом снова опустила куклу.

— Мими готова, только она хочет знать, можно мы потом снова поиграем в прятки?

— Разве мы сегодня мало играли?

— Мими говорит, что мало.

— Ну, хорошо, потом можно будет сыграть в прятки еще разок, — согласилась Рути. — Да, забыла тебе сказать… В игре, в которую мы будем играть сейчас, есть призы. Один «шоколадный поцелуй» за каждый найденный ключ.

— «Шоколадный поцелуй» за каждый ключ? Из маминой секретной коробочки?

Рути кивнула. Мать прятала коробку шоколадных конфет «Херши» в глубине холодильника. Брать их ни Фаун, ни Рути не разрешалось; Элис сама выдавала девочкам по конфете, когда хотела поощрить их за хорошее поведение — или к хорошему поведению подтолкнуть. В целом, мать не одобряла сладости — даже обычный рафинад появлялся в их доме достаточно редко, поэтому небольшие шоколадки действительно были желанным призом для обеих девочек.

В первую очередь, конечно, для Фаун.

— Ну, раз-два-три, начали! — скомандовала Рути, но сестра не двинулась с места.

— Я… я не знаю, что я должна искать. И где, — сказала она упавшим голосом, и в глазах ее заблестели слезы. Ей очень хотелось шоколада.

— Но ведь ты еще маленькая девочка. Используй свое воображение. Ну вот, например: если бы ты хотела что-то спрятать в этой комнате, куда бы ты это положила?

Фаун огляделась по сторонам.

— Может, под кровать? — неуверенно предположила она.

— Отличная идея! — одобрила Рути. — Давай проверим… — И обе девочки, опустившись на четвереньки, заглянули под кровать, но там не было ничего интересного, кроме нескольких пушистых пыльных катышков. На всякий случай Рути все же ощупала пол под кроватью в поисках секретной дверцы или разболтанной половицы. Когда ей было столько же лет, сколько Фаун, она обнаружила в своей комнате — и тоже под кроватью — отличный тайник, который находился как раз под такой половицей. Впоследствии и она, и Фаун нашли еще немало мест, где было очень удобно хранить «сокровища» — в том числе, потайной люк в стене за буфетом, в котором лежали кухонные тарелки, и небольшую нишу за отошедшим дверным косяком между кухней и гостиной. Какой-нибудь тайник, считала Рути, может оказаться и в маминой комнате, нужно только его найти.

«Раньше в нашем доме, наверное, тоже жили дети, — сказала она однажды сестре. — Все эти секретные места… взрослым они не особенно нужны».

«Хорошо бы найти в одном из них что-нибудь интересное, — размечталась Фаун. — Например, записку. Или игрушку».

Увы, до сих пор все найденными ими тайники оказывались пустыми.

Когда под кроватью ничего интересного не обнаружилось, Рути завернула матрас и пошарила под ним. Ничего. В нижнем отделении прикроватной тумбочки лежала только стопка детективных романов в мягкой обложке — мать была большой поклонницей Рут Ренделл. В ящике нашлись потрепанный блокнот, шариковая ручка, фонарик и несколько шпилек. На отцовской стороне кровати никогда не было ни тумбочки, ни лампы — он не любил чтения на ночь, считая, что кровати созданы для сна, а не для чего-то еще. Читал он, в основном, у себя в кабинете, и не художественную литературу, а какие-то удручающе толстые книги, в которых рассказывалось о глобальном потеплении или об опасностях, которые несет человечеству бурное развитие фармацевтической промышленности. Иногда, впрочем, на его столе оказывались яркие цветные журналы о садоводстве. Больше всего Рути нравились изящные старинные книги-определители животных и растений Новой Англии — в кожаных переплетах и с цветными картинками. Отец всегда просматривал их только на столе, хотя все остальные книги листал, сидя в удобном кожаном кресле, стоявшем в углу кабинета. Он утверждал, что если читать книги на весу, они могут испортиться.

Только теперь Рути поняла, что на самом деле папа любил читать и любил книги: ему нравилось перелистывать страницы, вдыхать их запах. Много лет назад, — еще до того, как Рути родилась, до того, как они переехали в Вермонт, — он торговал антикварными книгами, но это, по-видимому, было в таком далеком прошлом, что она узнала об этом совершенно случайно.

Ей вообще было мало что известно о том, как жили раньше ее родители. Рути знала только, что папа и мама познакомились в колледже Колумбийского университета: Элис училась там на отделении истории искусств, а Джеймс Уошберн специализировался на литературе. Вообразить их студентами было нелегко; сама мысль о том, что когда-то ее родители тоже были молодыми и деятельными, что они тоже мечтали и строили планы на будущее, казалась Рути абсурдной.

После колледжа родители открыли небольшой букинистический магазин. Дела шли, похоже, не шатко не валко, но оба были довольны. Все изменилось, когда они прочли книгу Скотта и Хелен Нирингов «Как правильно жить». Именно тогда они перебрались в Вермонт с твердым намерением сделать свою семью настолько самодостаточной и независимой, насколько это возможно. Дом и землю они купили за гроши («Прежние владельцы отдавали их практически даром», — говорили родители), потом приобрели породистых кур и овцу, а на бывшем поле разбили огород. Рути тогда было три с небольшим. Фаун появилась через девять лет, когда их матери было сорок три, а отцу — сорок девять.

«Вы это серьезно?» — спросила Рути, когда родители объявили, что у нее скоро будет маленький братик или сестричка. Она, впрочем, догадывалась, что что-то происходит — на протяжении нескольких недель отец и мать были необычайно сдержанны и часто о чем-то шептались, но ничего подобного Рути не ожидала.

«Разве ты не рада?» — спросила мать.

«Конечно рада, — ответила Рути. — Просто… просто это довольно неожиданно».

Мать кивнула.

«Я понимаю, милая. Честно говоря, для нас это тоже был большой сюрприз, но… Мы с твоим папой думаем, что так должно было случиться, и что этот ребенок — он наш… в смысле, тоже член нашей семьи. Подумай об этом, Рути. Я уверена — из тебя получится отличная старшая сестра».

Если не считать сегодняшнего исчезновения, решение Элис завести второго ребенка так поздно было, наверное, самым удивительным ее поступком. Настолько удивительным, что больше походило на случайность, нежели на сознательный выбор.

— Мне не нравится быть в маминой комнате, когда ее нет, — пожаловалась Фаун, растерянно оглядываясь. Она только что закончила шарить под подушкой и покрывалами, но с кровати не слезла. Сейчас Фаун с некоторым беспокойством следила за сестрой, которая водила руками по грубой штукатурке стен в надежде найти тайник.

Рути испытывала примерно то же самое. Ей все время казалось, будто она вторглась в частную жизнь матери, которой та всегда так дорожила. Тем не менее, она сказала:

— Это ничего, Фауни. Я знаю, тебе немного неловко, но я думаю — мама поймет, что мы были вынуждены так поступить, потому что очень волновались. Нам ведь надо ее найти!

С этими словами она повернулась и направилась к стенному шкафу. Фаун вытянула шею, продолжая следить за сестрой. Ее пальцы крепко сжимали тряпичную ручку Мими.

Тем временем в комнату бесшумно проник Роско. На пороге он, однако, нерешительно потоптался и принялся крутить головой, словно не зная, чего ожидать. Кот в мамину спальню тоже не допускался — Элис говорила, что не хочет спать на простынях и подушке, облепленных кошачьей шерстью, на которую у нее аллергия. Сейчас Роско настороженно прислушивался, слегка подергивая поднятым вверх хвостом. Наконец он сдвинулся с места, подошел к стенному шкафу и тщательно обнюхал дверцу. Внезапно кот громко зашипел, выгнув спину, и отскочил от дверцы. Через секунду его уже не было в комнате.

— Трусишка! — крикнула Рути вслед Роско и, взявшись за ручку шкафа, попыталась ее повернуть. Ручка повернулась, но дверь не открывалась, как она ее ни тянула. Рути попробовала толкать, но дверь снова не поддалась.

Это было странно. Отступив назад, она внимательно осмотрела шкаф и только теперь заметила две деревянные планки, прикрученные шурупами к дверной раме вверху и внизу двери. Именно они не давали ей открыться.

Но зачем маме понадобилось заколотить дверь в собственный шкаф?

Придется спуститься вниз за отверткой, подумала Рути. Или даже взять из амбара гвоздодер.

— Я, кажется, что-то нашла, — дрожащим голосом сообщила Фаун, и Рути даже слегка подпрыгнула. Обернувшись, она увидела, что сестра сдвинула в сторону лежащий возле кровати половичок и открыла в полу небольшой тайник. Лицо у девочки было испуганным.

— Что там? — спросила Рути, делая шаг к сестре.

Фаун не ответила. Она продолжала пристально разглядывать содержимое тайника, и в ее больших глазах читалась тревога.

Рути тоже заглянула в небольшое — примерно фут на полтора — углубление в полу. Аккуратно выпиленные деревянные половицы на потемневших латунных петлях закрывали его так плотно, что заметить потайную дверцу было нелегко. Тайник был неглубок — всего-то около шести дюймов. Внутри Рути увидела серую обувную коробку, на крышке которой лежал небольшой револьвер с деревянными накладками на рукояти.

Рути растерянно моргнула. Ее родители, как все хиппи, были пацифистами и терпеть не могли любое оружие. Отец, к примеру, мог часами разглагольствовать об опасности пистолетов и револьверов. В подтверждение своих слов он приводил данные статистики, согласно которым даже приобретенное для самозащиты оружие гораздо чаще убивало не воров и бандитов, а ни в чем не повинных людей. Не говоря уже о том, что девяносто процентов самых жестоких преступлений совершаются с применением огнестрельного оружия, говорил отец, сокрушенно качая головой.

Мать лекций не читала — у нее был свой бзик. Каждый раз, собравшись резать курицу или индейку, она заставляла дочерей долго благодарить обреченную птицу за вкусное мясо и просить мать-природу поскорее переселить куриную душу на иной, высший план бытия.

— Это не мамин! — громко сказала Рути и посмотрела на сестру. Она была абсолютно уверена, что это какая-то ошибка. Фаун продолжала неподвижно стоять над тайником, и только Мими, которую она держала за руку, слегка раскачивалась из стороны в сторону, точно маятник.

— Не надо это трогать, — проговорила она. — Давай поскорее закроем крышку и оставим все как есть.

Рути была полностью согласна с сестрой, однако она вовремя вспомнила, что свои поиски они начали вовсе не ради пустого любопытства. Им нужно было выяснить, что случилось с мамой, а раз так, значит, она просто обязана проверить, что лежит в коробке. Что если ключ к маминому исчезновению находится именно там?

И Рути опустилась на колени рядом с тайником. Стоя в этой молитвенной позе, она потянулась к револьверу, но в последний момент заколебалась.

— Не трогай его, пожалуйста! — жарко зашептала ей на ухо Фаун. — Это опасно! Он может выстрелить и убить нас обеих…

— Он выстрелит только если нажать на курок, а я ничего такого делать не собираюсь, — ответила Рути. — Может, он вообще не заряжен.

С этими словами она достала револьвер из тайника, и Фаун испуганно зажмурилась и зажала уши руками.

Револьвер оказался намного тяжелее, чем думала Рути. Боясь случайно нажать на спусковой крючок, она взяла его за ствол — и едва не выронила. В конце концов? ей все же удалось удержать его в руках; оглядевшись, Рути аккуратно положила оружие на пол рядом с собой, но так, чтобы ствол смотрел в сторону от них с Фаун. Потом она достала из тайника обувную коробку. «Найк» — было написано на боку.

В коробке она обнаружила прозрачный пластиковый пакет с застежкой, а в пакете — два бумажника: черное мужское портмоне и несколько больший по размеру бумажник из светло-бежевой кожи, по виду — женский. Разглядывая пакет, Рути неожиданно снова заколебалась — ей не хотелось его открывать. По пальцам, которыми она его держала, даже побежали мурашки, которые быстро поднялись по руке к плечу, и сердце Рути сжалось от какого-то неясного предчувствия.

«Глупости! — одернула она себя. — Это просто бумажники, и ничего такого в них нет».

Открыв пакет, она достала черное портмоне. Внутри лежали несколько кредитных карточек и водительское удостоверение, выданное в Коннектикуте на имя некоего Томаса О'Рурка. Судя по фото на удостоверении, Томас был русоволос и кареглаз, имел рост шесть футов, весил около 170 фунтов, был зарегистрированным донором и жил в Вудхевене на Кендалл-лейн, дом 231.

Большой бежевый бумажник принадлежал Бриджит О'Рурк. Водительских прав в нем не было — только накопительная карточка универмагов «Сиэрс», кредитка «Мастер кард» и талон на посещение салона красоты «Пери». Кроме того, в каждом бумажнике оказалась небольшая сумма денег. В бумажнике Бриджит, в специальном отделении на молнии, лежало несколько мелких монет и тонкий золотой браслет со сломанной застежкой. Вытащив его, Рути увидела, что он был слишком мал, чтобы принадлежать взрослой женщине. Даже на ее руке он не сходился — носить его могла бы разве что Фаун.

Убрав браслет обратно в бумажник, она посмотрела на сестру и покачала головой.

— Ничего не понимаю!

— Кто они — эти люди? — спросила Фаун.

— Понятия не имею.

— Но почему их кошелечки оказались здесь?

— Я не знаю, Фаун, — раздраженно повторила Рути. — Я тебе не ясновидящая!

Губы девочки запрыгали, и Рути стало стыдно.

— Извини, — проговорила она, чувствуя себя последней мерзавкой. В конце концов, после исчезновения мамы у Фаун не осталось никого, кроме нее.

Рути знала, что никогда — даже в самом начале — она не была девочке «отличной старшей сестрой». Отчасти это происходило потому, что ее заставили присутствовать при появлении Фаун на свет. Когда у матери начались роды, акушерка всучила ей барабан — ритмичные удары, сказала она, должны помочь Элис тужиться. Рути била в барабан не слишком охотно — ситуация ее крайне смущала, и она чувствовала себя так, словно застала мать за чем-то противоестественным и постыдным. Когда же вопящая Фаун, наконец, оказалась в руках акушерки, Рути испытала острое разочарование: личико младшей сестры оказалось красным и сморщенным, как сушеный изюм. В нем не было ровным счетом ничего прекрасного; Рути новорожденная сестра напоминала личинку насекомого, хотя и родители, и акушерка в один голос утверждали, что Фаун — настоящая красотка.

Пока Фаун росла, Рути иногда играла с ней — в куклы, в наряжалки, в прятки, но делала это только потому, что на этом настаивали родители. Никакой сестринской привязанности к Фаун она не испытывала. Нет, не то, чтобы Рути совсем не любила сестру, однако из-за большой разницы в возрасте у них не было, да и не могло быть никаких общих интересов, не говоря уже о родстве душ.

— Извини, ладно?.. — повторила Рути. — От всего этого у меня просто голова кругом идет, понимаешь? — Она снова повертела в руках водительское удостоверение Томаса О'Рурка. — А права-то совсем старые, — заметила она. — Их нужно было продлить или обменять еще лет пятнадцать назад… — Покачав головой, Рути положила права назад в портмоне, потом засунула оба бумажника в пакет, а пакет положила в коробку.

— Если мама вернется, мы должны сделать вид, будто мы ничего не находили, понятно? — предупредила она. — Пусть это будут наш секрет, хорошо?

Личико Фаун вытянулось — похоже, она была готова разрыдаться.

— Ну, в чем дело? — Рути улыбнулась фальшивой улыбкой капитана школьной команды болельщиц. — Я уверена, ты не проболтаешься — я же знаю, как хорошо ты умеешь хранить секреты! Ведь ты так и не сказала мне, где вы с Мими прятались.

— Ты сказала — «если»!..

— Что-что?

— Ты сказала — если мама вернется! — Подбородок Фаун задрожал, а по щеке скатилась одинокая слеза.

Рути со вздохом поднялась с пола и, обняв сестру, крепко прижала к себе, чувствуя, как ее собственные глаза подозрительно защипало. В эти мгновения Фаун показалась ей какой-то очень маленькой и хрупкой. И очень горячей. Похоже, девочка заболевала, и Рути от бессилия сама едва не зарыдала в голос, но сумела справиться с собой. Первым делом нужно измерить Фаун температуру, решила она. И если та действительно окажется высокой — дать сестре тайленол и уложить в постель.

Бедная малышка! Заболела, да еще так не вовремя!..

Порывшись в памяти, Рути попыталась припомнить все, что делала мать, когда Фаун заболевала. Теплые носки с горчицей, тайленол, обильное теплое питье (в основном, настои трав, которые Элис собирала и сушила сама), дополнительное одеяло и, конечно, книжка сказок: только они могли примирить девочку с подобным издевательством. Впрочем, средства Элис обычно помогали — в свое время Рути испытала их на себе.

— Я просто оговорилась, на самом деле я хотела сказать — «когда». Когда мама вернется… — поспешно поправилась Рути. — Потому что она точно вернется! — добавила она самым оптимистичным тоном, но Фаун не отреагировала, не обняла ее в ответ.

— А вдруг она… не вернется? Вдруг она… не сможет?

— Сможет. Обязательно сможет. Она должна, потому что у нее есть мы… — Слегка отстранив сестру, Рути всмотрелась в ее лицо. — Как ты себя чувствуешь? Горлышко не болит?

Фаун не ответила. Ее глаза лихорадочно блестели, но смотрела она не на сестру, а на тайник в полу.

— Мне кажется, там есть что-то еще… — сказала она, и Рути снова опустилась на колени.

При ближайшем рассмотрении тайник оказался несколько глубже, чем она думала. Запустив в него руку, Рути извлекла на свет Божий что-то вроде небольшой книги.

«Гости с другой стороны: секретные дневники Сары Харрисон Ши».

Это действительно была книга в полинявшей, потрепанной суперобложке.

— Странно, — сказала Рути. — Хотела бы я знать, зачем кому-то понадобилось прятать в тайник книгу?

Рассмотрев обложку, она стала машинально перелистывать страницы. Внезапно ее внимание привлекли слова в самом начале: «Мне было всего девять, когда я впервые увидела «спящего»…» Заинтересовавшись, она пробежала глазами весь абзац.

— Что там? — спросила Фаун.

— Похоже, — медленно проговорила Рути, — та леди, которая написала эту книгу, считала, что существует какой-то способ оживлять мертвых. — Тема была мрачноватой, но Рути по-прежнему не понимала, почему мать предпочла держать книгу в тайнике.

— Рути, — неожиданно оживилась Фаун, — посмотри-ка скорей на эту картинку!.. — И она показала пальцем на последнюю страницу суперобложки.

Рути перевернула книгу и впилась взглядом в черно-белый снимок, под котором было написано: «Сара Харрисон Ши возле своего дома в Уэст-Холле, Вермонт».

На снимке была запечатлена какая-то женщина с растрепанными волосами и тоскливым взглядом, стоявшая перед белой дощатой стеной типичного фермерского дома, который Рути узнала почти мгновенно.

— Не может быть! Это же наш дом! — воскликнула она. — Выходит, эта леди жила здесь до нас.

Кэтрин

Кэтрин всегда считала, что если она все делает правильно, работа начинает спориться, а детали композиции, словно по волшебству, сами собой складываются в единственно возможном порядке. Раскрыться полностью, выпустить на волю инстинкты и интуицию — вот в чем, по ее глубокому убеждению, состояла задача каждого истинного художника.

Но сегодня все шло наперекосяк. Тщетно Кэтрин пыталась начать работу над новой шкатулкой — все, что она ни делала, было не то и не так, а любое решение давалось ей с огромным трудом. Например, Кэтрин никак не могла сообразить, что лучше — использовать фотографию Гэри, как она поступила в предыдущей работе, или сделать похожую на Гэри крошечную куклу, которая будет сидеть за столиком напротив женщины с косой? И что поставить на сам столик, какие блюда? Выбрать меню для последнего обеда Гэри казалось ей делом очень ответственным и важным, ведь от этого зависит настроение. Что он ел в действительности, она не знала, как не знала и многого другого, а это означало, что при изготовлении шкатулки ей придется полагаться на свое воображение буквально во всех деталях, тогда как раньше она многое воспроизводила по памяти.

Правда, на протяжении всего утра Кэтрин отчетливо ощущала присутствие Гэри, который как будто следил за ее жалкими потугами создать реалистичную композицию — и высмеивал каждое принятое ею решение. Она чувствовала его запах, слышала его дыхание, ощущала в воздухе его тепло, но почему-то сегодня близость Гэри не становилась для нее источником вдохновения.

«Хотел бы я знать, что за ерундой ты тут занимаешься?» — Вертя в руках заготовку шкатулки, пока — увы — пустую, Кэтрин буквально услышала этот вопрос и машинально ответила на него вслух:

— Пытаюсь понять, почему последние слова, которые ты мне сказал в жизни, оказались ложью! — проворчала она сердито.

На самом деле ее беспокоила не только его последняя ложь, но и многое другое — то, что происходило незадолго до того, как Гэри отправился в свою последнюю, роковую поездку. Тогда она не придала этому особого значения, но теперь ей стало совершенно ясно, что муж что-то от нее скрывал.

За две недели до катастрофы они отправились на уик-энд в Адирондакские горы[7]. Стояла середина ноября, но осень уже обрядила леса в багрянец и золото, а воздух был насыщен предчувствием зимы. В путь они отправились на принадлежащем Гэри «Харлее», а ночевали в сельском доме в лесу. С тех пор, как умер Остин, они выбрались из города чуть ли не в первый раз, и Кэтрин возлагала на эту поездку большие надежды.

Они действительно неплохо провели время, сумев ненадолго забыть о своем горе. Сидя перед горящим камином, они потихоньку потягивали вино, болтали и даже шутили. Кэтрин рассмешила Гэри, когда сказала, что у владельца дома нос похож на свеклу, а он в свою очередь поддержал шутку, поочередно сравнивая их друзей и знакомых с теми или иными овощами. Кэтрин тоже не выдержала и расхохоталась, когда он сравнил ее сестру Хейзл с артишоком: ее голова с торчащими во все стороны волосами действительно напоминала овощ, и Кэтрин оставалось только гадать, как она — художник, который должен обладать и наблюдательностью, и воображением — не замечала этого раньше. Они смеялись, пока у них не заболели животы, а потом занялись любовью прямо на полу. Именно тогда Кэтрин подумала, что они сумели, наконец, пробиться на поверхность из мрачных пучин отчаяния и сделать глоток живительного воздуха. Теперь они не утонут — они найдут способ жить дальше без Остина, и может быть — только может быть — когда-нибудь у них будет еще один ребенок. Гэри сам заговорил об этом, заговорил первым еще накануне вечером.

«Ну, что ты думаешь?» — спросил он, и она кивнула, улыбаясь и плача одновременно.

«Может быть, — сказала она. — Может быть».

В эти два коротких дня она чувствовала себя так, словно их близость с Гэри, которая начала разрушаться после смерти сына, снова вернулась. И ей казалось, что у нее были для этого основания. Втайне Кэтрин даже гордилась, что их брак оказался таким прочным. В конце концов, они оба пережили страшную трагедию, оба побывали в бездне, на самом дне, но сумели выдержать и выйти к свету — по-прежнему вместе, как супруги и как самые близкие друг другу люди.

По пути домой они ненадолго остановились у крошечной антикварной лавки. Там Гэри купил целую коробку старинных фотографий и ферротипов[8] для своей коллекции. Среди фотографий попалось также несколько сложенных пополам пожелтевших листов с каким-то текстом, а также несколько старых конвертов. Внутри одного из них, Гэри обнаружил странное кольцо, вырезанное из кости. Кольцо он надел Кэтрин на палец, сказав:

«Попробуем начать сначала, ты не против?»

В ответ Кэтрин поцеловала его так, как не целовала, наверное, с тех пор, когда они оба учились в колледже. Это был страстный, пьянящий поцелуй, от которого кружилась голова, а мир вокруг начинал казаться ярким и светлым, исполненным новых обещаний. Они сумеют начать все сначала, думала Кэтрин, разглядывая костяное кольцо у себя на пальце. Ведь иначе просто не может быть.

Но когда они вернулись из своей поездки, Кэтрин почувствовала, что что-то не так. Гэри снова начал отдаляться, еще сильнее замкнувшись в себе. По утрам он куда-то уходил — очень рано, а вечером допоздна засиживался в своей студии, которую отгородил в глубине их квартирки на чердачном этаже. Когда же Кэтрин спрашивала, над чем он работает, Гэри только качал головой. «Ни над чем», — говорил он, но она с каждым днем верила ему все меньше. Тем не менее, Кэтрин не оставляла попыток вернуть ту близость, которую она ощутила во время их уик-энда в Адирондакских горах. Она готовила его любимые блюда, предлагала съездить еще куда-нибудь пока позволяет погода, упрашивала рассказать какую-нибудь историю о людях, изображенных на фотографиях, которые он реставрировал. Когда-то Гэри очень любил выдумывать подобные истории, но в этот раз он отвернулся и сказал:

«Сейчас я ничего не реставрирую, детка. И вообще, мне не до фотографий».

Так чем же он занимался, ночами напролет просиживая у себя в студии, запершись на ключ и включив на полную мощность музыку, от которой пол ходил ходуном?

Маленькое костяное колечко, которое он ей подарил, Кэтрин носила, не снимая. Оно напоминало ей о двух счастливых днях, которые они провели в маленькой лесной хижине. Больше всего на свете ей хотелось пережить что-то подобное еще раз, но Гэри продолжал держаться отчужденно, почти холодно.

Кэтрин очень боялась, что муж снова замкнется в себе, снова уйдет в тот беспросветный мрак, в котором он жил с тех пор, как умер Остин. В таком состоянии Гэри переставал быть похожим на человека, которого она знала и любила. Он утрачивал волю, слишком много пил, становясь одновременно и чрезмерно ранимым, и склонным к безумным вспышкам ярости, во время которых мог уничтожить дорогое фотооборудование стоимостью несколько тысяч долларов или расколотить вдребезги их телевизор с большим экраном. Однажды, примерно через два месяца после смерти Остина, Гэри перебил все бокалы в кухне, а потом попытался вскрыть себе вены осколком стекла. К счастью, он не задел никаких крупных сосудов, так что кровотечение было не сильным, но она все равно испугалась — ведь в другой раз Гэри мог и преуспеть в своем намерении покончить с собой.

«Гэри, дорогой, — сказала она так спокойно, как только смогла в данных обстоятельствах, — положи, пожалуйста, стекло. Прошу тебя, положи!»

И она шагнула вперед, но муж посмотрел на нее так, словно видел впервые в жизни, да и Кэтрин, по совести говоря, тоже не узнавала Гэри в эти минуты. В его глазах не было ни малейшей тени того человека, которого она полюбила и за которого вышла замуж.

«Гэри?!» — снова окликнула она, словно пытаясь пробудить его от кошмара. Но он внезапно двинулся ей навстречу и взмахнул рукой с зажатым в ней стеклянным осколком. Кэтрин не стала ждать, что будет дальше, и в ужасе выбежала из квартиры.

До сих пор она не могла забыть, какие у него тогда были глаза — совершенно пустые, мертвые — не глаза, а глазницы, в которых клубилась тьма.

Примерно через неделю после этого случая они стали вместе ходить на консультации к психологу, специализировавшемуся на поддержке людей, потерявших близких в результате несчастного случая. Со временем Гэри немного пришел в себя, несколько раз он со слезами на глазах просил у нее прощения за свою безумную выходку и обещал держать себя в руках. Приступы неконтролируемой ярости действительно стали реже и продолжались не так долго, как раньше: Гэри понемногу научился владеть собой. Потом они и вовсе прекратились; требующее выхода отчаяние сменилось глубокой печалью, и он снова стал прежним. Правда, печаль не покидала его ни на мгновение, и Кэтрин снова поверила, что с ними все будет в порядке.

Но после поездки в горы ей стало казаться, что тревожные признаки вернулись. Неистовая ярость снова подняла голову, понемногу овладевая Гэри, и Кэтрин впервые спросила себя, как долго она еще сможет это выдерживать.

Как-то утром Гэри уехал на съемку. Вечером он не вернулся, и Кэтрин всю ночь проплакала, вцепившись обеими руками в подушку. Утром в ее дверь позвонили. Это была полиция — оказывается, Гэри задержали, когда на автостоянке он крушил припаркованные машины, и Кэтрин пришлось внести за него залог. Впоследствии выяснилось, что он не успел причинить серьезный ущерб, поэтому дело закончилось штрафом, и все же этот случай не на шутку ее напугал. Кэтрин даже предложила Гэри возобновить консультации у психолога, и он согласился, но попасть на прием к врачу они и не успели: Гэри отправился в свою роковую поездку в Уэст-Холл.

Подумав об этом, Кэтрин тяжело вздохнула и отложила пинцет, который уже минут десять неподвижно держала в руке. Работа над «Последней трапезой» никак не ладилась — она по-прежнему не знала, как оформить внутреннюю часть шкатулки, и в конце концов решила начать с наружной стороны. Переднюю крышку Кэтрин оформила достаточно быстро, довольно точно скопировав кирпичную стену кафе, но когда ей понадобилось изобразить вывеску над входом, оказалось, что она никак не может найти свои самые тонкие кисти. Кэтрин была уверена, что, готовясь к переезду, положила их в одну из коробок, однако в ящике с надписью «Худ. принадл.» их не оказалось. Разочарованно вздохнув, Кэтрин отправилась разыскивать принадлежавший Гэри в раскладном металлическом ящике, в котором он держал химикаты и другие принадлежности для реставрации старых фотографий. Насколько она знала, там должны были быть и тонкие кисточки для ретуши — эту работу Гэри предпочитал делать вручную, хотя другие фотографы давно пользовались специальными компьютерными программами.

Ящик она отыскала довольно быстро. Открыв крышку, Кэтрин разложила укрепленные на шарнирах секции и стала перебирать содержимое. Баллончик со сжатым воздухом, белые хлопчатобумажные перчатки, ватные палочки, несколько пушистых косметических кистей, мягкая фланель для удаления грязи, спирт, флакончики с красками и тонерами — все это было необходимо Гэри для работы. Кисточки лежали, разумеется, в самом низу — в отдельном пластиковом пенале. Потянувшись за ним, Кэтрин заметила на дне ящика какую-то книгу небольшого формата. Это было странно — читать Гэри любил, но никогда не держал книги вместе с инструментом, если только это не был какой-нибудь специальный справочник.

Кэтрин бросила взгляд на обложку: «Гости с другой стороны: Секретные дневники Сары Харрисон Ши» и ухмыльнулась. Ей казалось, что это — шутка, правда, не слишком смешная. Казалось, Гэри оставил книгу в ящике нарочно, чтобы она нашла ее именно сейчас. «Вот во что я превратилась — в гостя…» — с горечью подумала Кэтрин, машинально раскрыв книгу. Взгляд ее невольно зацепился за номер страницы — 13-й, несчастливое число. Так же автоматически она прочитала несколько абзацев:

«…С тех пор я утратила надежду. Опустила руки. Откровенно говоря, я не видела смысла жить дальше. Если бы у меня хватило сил встать с постели, я бы сошла вниз, взяла ружье мужа, засунула в рот ствол и спустила курок. Несколько раз мне снилось, как я это делаю. Наяву я часто представляла себе это во всех деталях. Я мечтала об этом. Привкус сгоревшего пороха во рту преследует меня уже несколько дней, но мне он кажется сладким.

Во сне я убиваю себя каждую ночь…

…И просыпаюсь со слезами разочарования, потому что мне это опять не удалось, потому что я осталась жива — пленница в своем собственном слабом теле, заложница своей искалеченной жизни.

И я по-прежнему одна…»

Позабыв про пенал с кистями, Кэтрин попятилась от железного ящика. Странную книгу она крепко сжимала в руке. Взяв с кофейного столика зажигалку и сигареты, она закурила и, свернувшись на диване, открыла книгу на первой странице.

Рути

— Он заряжен, — уверенно сказал Базз, вертя револьвер в руках. Он держал его за рукоятку, но Рути заметила, что указательный палец Базза лежит вдоль длинного ствола, подальше от спускового крючка.

Рути и Базз сидели на кровати в спальне Элис. Она держала в руках бутылку пива, он поставил свою на тумбочку. Бутылка запотела и покрылась каплями влаги, и Рути испугалась, что на тумбочке останется след, по которому мать сможет узнать, что они здесь побывали. В конце концов, она не выдержала и переставила бутылку на пол, а тумбочку вытерла рукавом.

На часах было десять вечера, и Фаун давно спала. Когда Рути измерила ей температуру, градусник показал 102 градуса[9], поэтому она каждые четыре часа давала сестре тайленол, чтобы сбить жар, и даже заварила один из маминых травяных сборов — ромашку с ивовой корой, а потом заставила Фаун это выпить, что оказалось непросто. В конце концов, девочка все же уснула, и Рути тут же позвонила Баззу и попросила приехать. Через полчаса он уже был у нее с упаковкой пива.

— Смотри, — сказал Базз, протягивая ей револьвер, чтобы нагляднее продемонстрировать работу механизма. — В барабане находится шесть патронов — это означает, что из револьвера можно выстрелить шесть раз, потом его придется перезаряжать. Модель довольно старая, но в отличном состоянии. Похоже, твоя мама регулярно его чистила и смазывала.

— Ты уверен? — переспросила Рути. Она по-прежнему сомневалась, что у ее матери могло быть огнестрельное оружие.

— Она или кто-то еще… — Базз пожал плечами. — Но раз он был в ее комнате… На самом деле, это не так уж необычно, Рути. Женщина, которая живет на уединенной ферме одна с двумя детьми, не может не думать о самозащите. Мои отец торгует огнестрельным оружием, и он говорит, что женщины покупают у него пистолеты даже чаще, чем мужчины.

Рути содрогнулась, но все же наклонилась, чтобы получше разглядеть револьвер.

— Ну и как им пользоваться?

— Все очень просто, — сказал Базз, заметно оживившись. Ему очень нравилось, когда его просили что-то объяснить или показать: во всем, что касалось разного рода механизмов, он считал себя крупным специалистом. Кроме того, его отец владел магазином оружия на шоссе № 6, и Базз с детства привык иметь дело с револьверами, пистолетами, дробовиками. Даже на охоту он начал ходить лет с восьми-девяти, когда отец подарил ему малокалиберную винтовку и научил стрелять.

— Это револьвер Кольта с ударно-спусковым механизмом одинарного действия, — сказал Базз с умным видом. — Это значит, что перед каждым выстрелом курок нужно взводить вручную. А это предохранитель, перед стрельбой его нужно сдвинуть назад… вот так… Теперь большим пальцем оттягиваешь курок назад до щелчка… готово. После этого остается только прицелиться и нажать на спуск: курок ударит по капсюлю патрона и произойдет выстрел. — Базз просунул палец в скобу и покрутил револьвер на пальце.

— Если хочешь, можем завтра его испытать. Я покажу тебе, как надо стрелять.

Рути покачала головой.

— Если я сама себя не убью, значит, это сделает моя мама.

— Как хочешь. — Базз кивнул и осторожно положил револьвер в обувную коробку. — Мне до сих пор не верится, что твоя мама могла вот так просто исчезнуть… — проговорил он, снимая бейсбольную кепочку и проводя рукой по своим коротко остриженным волосам.

— Мне и самой не верится, — кивнула Рути. — На нее это совершенно непохоже. Я знаю, постороннему человеку мама может показаться немного… странной, но на самом деле на нее можно положиться. Всю жизнь она делала только то, что считала правильным, и никогда не совершала никаких неожиданных действий или поступков — ничего такого, что выходило бы за рамки привычного. Мама даже в город ездила редко, и вдруг бац! — взяла и исчезла, словно испарилась. И главное — никаких следов… Вот этого я вообще не понимаю!

— И что ты собираешься делать? Я имею в виду, если твоя мама не… не найдется?

— Не знаю. — Рути вздохнула. — Сначала я хотела позвонить в полицию, если мама не вернется до вечера, но потом мы с Фаун нашли все эти странные вещи — револьвер и прочее. Теперь я уже вообще ни в чем не уверена! Что если мама была замешана в… в чем-то нехорошем?

Базз кивнул.

— Может и правильно, что ты не успела позвонить легавым. Ведь придется объяснять, как в тайнике оказалось оружие и чужие документы.

— Я тоже так подумала, — вяло согласилась Рути. Она все еще не верила, что ее мать — мягкая, хорошо воспитанная, уже не молодая женщина, любившая травяной чай и трудившаяся не покладая рук, чтобы прокормить двух дочерей, — могла быть замешана в каком-то преступлении. С другой стороны, о прошлом родителей ей было известно явно недостаточно, чтобы судить наверняка. Кто знает, что еще может найтись в тайниках под полом, если она вызовет полицию, а копам придет в голову обыскать дом?

Базз некоторое время молчал, потом изрек:

— Не исключено, что твою маму похитили пришельцы.

— Черт тебя возьми, Базз, что ты несешь?! — Рути чуть не плюнула. — Как ты не поймешь, что мне сейчас не до пришельцев?!

— Нет, в самом деле!.. — не отступал он. — Эти похищения… они случаются гораздо чаще, чем ты думаешь. Пришельцы захватывают людей специальным лучом и утаскивают к себе на корабль. Там они проводят над ними всякие эксперименты, исследования, берут биологические образцы и так далее, а потом отправляют людей обратно. Довольно часто человек возвращается на землю в десятках миль от того места, где его захватили — и при этом, как правило, ничего не помнит, потому что пришельцы умеют стирать память. — Базз пристально посмотрел на нее. — А мы с Трейсером видели пришельца всего в полутора милях от твоего дома. Или ты забыла?..

Рути подумала о сумрачных лесах, об острых камнях, торчащих из земли словно зубы, о настороженной тишине сумерек, в которых словно таилась какая-то невидимая угроза. По спине у нее снова пробежал холодок, но она справилась с собой.

— Прекрати, Базз. Мне сейчас нужен разумный совет, а не…

— О'кей, о'кей. — Он немного подумал. — Тогда я скажу, что́ я думаю на самом деле. Ты не против?

Рути пожала плечами, но возражать не стала.

— Ты никогда не задумывалась о том, как вы здесь живете? Да вы просто отрезаны от всего мира! К вам никто не приезжает, у вас незарегистрированный номер телефона, повсюду знаки «Не входить. Частная собственность» и так далее…

— Ты же знаешь маму… — Рути вздохнула. — В молодости она была хиппи и просто помешана на всяком таком… Свобода, буддизм, колесо этой… сансары, жизнь в гармонии с природой и прочее. Именно поэтому они с папой переехали сюда из Чикаго. Они не хотели быть частью государственной машины, не хотели с ней даже соприкасаться. Насколько я знаю, они мечтали вернуться к корням и осуществить хипповскую утопию о счастливой жизни хотя бы для себя и своей семьи. Даже странно, что мы не вегетарианцы, потому что настоящий хиппи должен питаться исключительно цельнозерновым хлебом, пить чай из трав и не убивать ни птиц, ни животных даже ради пропитания.

— Но что если это не все? — осторожно уточнил Базз. — Или не совсем все?

— Что ты имеешь в виду?

— Если люди хотят затеряться в сельской глуши, у них может быть для этого достаточно серьезная причина.

Некоторое время оба молчали, потом Рути встала.

— Пойду посмотрю, как там Фаун, — сказала она. — Когда я вернусь, давай попробуем открыть стенной шкаф, хорошо?

И она отправилась в комнату сестры. В неярком свете ночника она увидела, что Фаун спит, свернувшись под теплым шерстяным одеялом. Роско расположился рядом. Увидев вошедшую Рути, он лениво потянулся и заурчал. Мими валялась на полу рядом с кроватью, и Рути наклонилась, чтобы подобрать куклу и положить на кровать рядом с девочкой.

— Приглядывай за нашей Фаун, хорошо? — вполголоса обратилась она к коту и погладила его по спине. Потом она потрогала лоб девочки. Он был теплым, но температура явно снизилась. Рути поправила на сестре одеяло и вернулась в спальню матери.

— Кажется, ей лучше, — сообщила она.

— Это хорошо. — Базз кивнул.

— Да, — согласилась Рути. — Вот бедняжка! Заболеть как раз тогда, когда мамы нет рядом!..

Базз улыбнулся.

— У нее есть ты.

— Да, конечно. — Рути кивнула. — И все-таки, без мамы мне не справиться. Я совершенно не умею заботиться о больных детях. Когда мне нужно было дать Фаун тайленол, я никак не могла рассчитать нужную дозу — ведь я даже не знала, сколько она весит. Мне пришлось спросить у нее самой.

Базз взял ее за руки.

— А мне кажется — у тебя неплохо получается. Главное, перестань сомневаться в себе, и тогда все будет вообще отлично.

— Как скажешь. — Рути слегка пожала плечами. — А теперь давай посмотрим, что там со шкафом.

— Я готов. — Вооружившись гвоздодером, который Рути нашла в гараже, Базз взялся за работу. Рути стояла рядом и смотрела. Отчего-то ей вдруг стало не по себе, словно она боялась того, что́ может оказаться в мамином стенном шкафу. На ум ей пришла известная поговорка о спрятанных в шкафах скелетах, но испугаться еще больше она не успела: Базз с треском отодрал от дверцы обе доски и повернулся к ней.

— Предоставляю тебе честь самой открыть эту дверь в Зазеркалье! — пошутил он, отступая в сторону, но Рути решительно затрясла головой.

— Лучше ты.

— Ладно. — Держа наготове увесистый ломик («Просто на всякий пожарный!», — пояснил он.) Базз повернул ручку и осторожно потянул скрипнувшую дверцу.

— Ничего, — сообщил он, заглядывая в шкаф. — Никакого Буки. Тут только одежда и туфли. — С разочарованным видом он вернулся к кровати и уселся, снова взяв в руки свое пиво.

Рути шагнула вперед и пошире отворила дверь шкафа. Базз был прав — внутри не было ничего необычного или подозрительного. На плечиках висели хорошо ей знакомые отцовские рубашки из теплой шотландки, мамины свитеры и фланелевые ночнушки. Еще несколько свитеров, аккуратно сложенных, лежали на верхней полке, а на полу аккуратными рядами стояли кроссовки и сабо.

Насколько знала Рути, мать сохранила почти всю отцовскую одежду, словно ждала, что он вот-вот вернется. Сейчас, предварительно убедившись, что Базз ее не видит, она зашла внутрь и, зарывшись лицом в одну из отцовских рубашек, с силой втянула ноздрями воздух, надеясь почувствовать его запах, но от шотландки пахло только пылью и нафталином.

Потом она подумала, что находится в шкафу ей достаточно тяжело. Даже широко открытая дверца почти не помогала. Тесные, темные помещения всегда нагоняли на нее необъяснимый ужас. Самые худшие ночные кошмары Рути всегда были связаны с крошечными каморками или с необходимостью протискиваться сквозь узкие и темные коридоры или подземные ходы, похожие на кротовые норы. В конце концов, она непременно в них застревала — и просыпалась от собственного испуганного крика.

Сейчас Рути отступила назад, так что большая часть ее тела находилась вне шкафа, и еще раз осмотрела одежду на вешалках. Как странно, снова подумала она, что мама заколотила дверцы. Рути никак не могла взять в толк, зачем ей это могло понадобиться. А еще — когда именно мама это сделала, хотя… Вон тот зеленый кардиган — Рути была уверена, что мать надевала его буквально на прошлой неделе. Значит, дверцу шкафа она заколотила за считанные дни до своего исчезновения. Но связано ли одно с другим, и как?

На всякий случай она проверила содержимое карманов и даже пошарила в туфлях и башмаках, но нашла только несколько полупустых спичечных коробков и леденцы «Лайфсейверс», облепленных скопившейся в кармане пылью. На этом Рути, однако, не успокоилась и, вытащив из шкафа всю обувь, стала ощупывать пол в поисках еще одного тайника.

— Все-таки это довольно странно… — проговорил Базз, который тоже подошел к шкафу и встал у нее за спиной, прихлебывая пиво. — Зачем твоей маме могло понадобиться…

— Я и сама никак не пойму, — отдуваясь, ответила Рути. — Чтобы никто не залез внутрь? Но ведь там нет ничего интересного, кроме старой обуви и растянутых свитеров!

Базз покачал головой.

— А ты не думала, что твоя мама забила дверь вовсе не для того, чтобы в шкаф никто не забрался, а для того, чтобы не выпустить что-то, что находилось внутри?

Рути неуверенно хохотнула и посмотрела на него. Базз рассеянно ковырял размокшую этикетку на бутылке, и она невольно подумала, как странно, что он находится в ее доме, в особенности — в маминой комнате, и при этом чувствует себя достаточно непринужденно. Элис была не в восторге от Базза и не раз намекала Рути, что она могла бы найти себе кого-то получше этого обкуренного паренька, которому интеллекта хватает только на то, чтобы работать в дядином пункте приема металлолома.

«Твой Базз, конечно, довольно смазливый, — сказала она однажды, — но он, определенно, не тот человек, с которым я тебя представляла».

«А с кем ты меня представляла?» — огрызнулась Рути.

Мать ненадолго задумалась.

«Во всяком случае, это должен быть человек, которые не тратит все свое свободное время на то, чтобы выглядывать в небе летающие тарелочки, — сказала она. — А твой Базз… Я думаю, что для него это только способ привлечь побольше внимания к своей персоне. На рынке я видела объявление — похоже, он организовал что-то вроде кружка «Охотников за НЛО». В объявлении, кстати, упоминались Чертовы Пальцы. Похоже, Базз считает, что пришельцы причаливают там каждое воскресенье».

Рути только пожала плечами в ответ.

«Только этого нам не хватало, — продолжала мать. — Не знаю, как тебе, а мне вовсе не хочется, чтобы Базз и его обкуренная банда шныряли по нашему лесу».

«Это не наш лес», — возразила Рути.

«И тем не менее… — Мать поджала губы. — Я считаю, парню кто-то должен вправить мозги».

«Ты его совсем не знаешь!» — отрезала Рути, выходя из комнаты. Для нее Базз был самым разумным и самым надежным из всех ее знакомых. Да, некоторые его идеи выглядели несколько странными, ну так что с того? Базз знал, чего он хочет в жизни; на него можно было положиться. Она понимала, конечно, что мать не склонна доверять тем, кого не знает, но ее все равно задевало, что Элис не доверяла и ей — ее суждениям и ее здравому смыслу.

Но теперь, когда мать исчезла, все их прошлые споры и стычки казались ей глупыми и несерьезными. Если мама вернется, рассуждала Рути, все будет иначе. Она уговорит ее пригласить Базза на ужин, и тогда она сама увидит, какой он умный и воспитанный. Возможно, она даже пригласит маму взглянуть на его скульптуры. Они ей наверняка понравятся, и тогда, кто знает, — быть может Элис использует свои связи среди торговцев кустарными изделиями, которым она сдавала свои носки и свитера, чтобы помочь Баззу продать еще несколько «скульптур» роботов и инопланетян. Базз станет знаменитым и, возможно, когда-нибудь он сможет бросить работу у дяди и начнет зарабатывать на жизнь исключительно изготовлением «скульптур».

Вернувшись к кровати, Рути взяла с покрывала «Гостей с другой стороны» и перевернула книгу, чтобы показать Баззу фотографию дома и Сары Ши.

— Вот, оказывается, где она жила! — сказал Базз. — Я знал, что она родом из Уэст-Холла, но…

— Эй, погоди-ка! Ты что, слышал о ней раньше?

Базз выпрямился.

— Конечно. Сара Харрисон Ши — едва ли не самый известный человек, который когда-либо жил в Уэст-Холле. Я даже читал эту ее книгу, но это было давно — еще до того, как я познакомился с тобой. Наверное поэтому я и не узнал твой дом, когда увидел его своими глазами, а не на картинке.

Рути покачала головой. Насколько она знала, в школе Базз учился далеко не блестяще, но вовсе не потому, что был тупым или неспособным. Просто он был из тех, кто обучается, когда делает что-нибудь руками. Даже в старшей школе вызубрить положенные параграфы, а потом отбарабанить их у доски, ему было нелегко, зато лабораторные по физике и химии он всегда выполнял лучше других. В автомобилях — моторах, топливных и тормозных системах — он и вовсе разбирался блестяще, но затруднялся написать самый обычный словарный диктант. Читал Базз тоже довольно медленно, так что одно время Рути даже считала, что у него что-то вроде дислексии в легкой форме. Она, однако, никогда не заговаривала об этом с самим Баззом, боясь, как бы он не вообразил, будто и она вслед за школьными учителями считает его тупым.

— И она прославилась тем, что написала эту книгу? — уточнила Рути.

— Да, что-то вроде того. — Базз кивнул. — В определенных кругах Сара Харрисон Ши довольно знаменита.

Рути снова задумалась. Со временем она убедилась, что, несмотря на некоторые проблемы с восприятием печатного текста, Базз прочел довольно много книг, в которых рассказывалось о пришельцах, теории заговора и разных сверхъестественных феноменах. Вполне естественно, что он знал о женщине, видевшей духов, намного больше, чем сама Рути.

— В каких это кругах? — уточнила она. — Ты имеешь в виду людей, которые верят в духов? Значит, эта Сара Харрисон была медиумом?

— Она была не просто медиумом. То есть, не была медиумом в обычном смысле. Она утверждала, что мертвецы могут возвращаться по-настоящему — не как бестелесные голоса, а как реальные люди из плоти и крови.

Рути невольно вздрогнула и бросила еще один взгляд на фотографию на обороте издания.

— …Но известность она приобрела не столько благодаря книге, — продолжал Базз, — сколько благодаря тому, как она умерла. Именно поэтому дневники Сары, которые опубликовала ее племянница, читаются как хроники реального убийства.

— Во введении говорится только, что ее убили, — согласилась Рути. — Но никаких подробностей…

— Ничего удивительного. — Базз ухмыльнулся.

— Что же с ней случилось?

— Ты действительно хочешь знать? — Он состроил зверскую гримасу. — Пожалуй, я лучше промолчу, иначе сегодня ночью ты вообще не заснешь.

— Давай, выкладывай. — Рути отлично видела, что на самом деле Баззу не терпится посвятить ее в подробности, какими бы ужасными они ни были. Кроме того, она сомневалась, что смерть Сары Ши действительно была настолько жуткой.

— О'кей. — Базз набрал в легкие побольше воздуха. — Сару нашли в поле неподалеку от ее дома — неподалеку от того самого дома, где мы сейчас находимся… — Он выдержал драматическую паузу, словно хотел напугать Рути как можно сильнее. — С нее содрали кожу, — продолжил он голосом Винсента Прайса из фильма «Главный охотник на ведьм». — Освежевали, как кролика, представляешь?.. Но самое интересное заключалось в том, что кожу так и не нашли!

Рути поежилась. Она едва не взвизгнула от страха, но в последний миг спохватилась — в конце концов, ей же не шесть лет, как Фаун; она уже взрослая, и ее такими штучками не проймешь. Глотнув пива из своей бутылки, она покачала головой и произнесла:

— Что-то не верится. По-моему, это все выдумки.

— Ничего не выдумки, честное скаутское! — Базз приложил руку к груди. — В конце концов, все решили, что это сделал ее муж, Мартин Ши. Брат Мартина, который был в те времена единственным в городе врачом, застал его рядом с телом: он был весь в крови и держал в руках ружье. Похоже, прежде чем убить жену, Мартин спятил, потому что, увидев брата, он выстрелил в себя.

Глаза Базза округлились и возбужденно блестели, и Рути подумала, что так он выглядит каждый раз, когда рассказывает очередную небылицу о своих любимых пришельцах.

— …Но и это еще не все! Мой дед как-то проболтался, что уже после смерти Сары многие жители Уэст-Холла якобы видели, как она под покровом темноты разгуливает по улицам. Деду рассказывал об этом еще его отец.

— Видели ее саму или ее призрак? — уточнила Рути. В призраков она верила не больше, чем в НЛО.

— Нет, не призрак. Это был настоящий человек или еще кто-то, кто напялил на себя ее кожу.

— Знаешь, Базз, по-моему, это уже чересчур! — возмутилась Рути. — Что за гадости ты мне тут рассказываешь? Я не знаю, кто из вас болен, ты или твой дед, но эти ваши фантазии…

— Это не фантазии, это правда! — с горячностью перебил Базз. — Кого хочешь спроси! Несколько человек в городе умерли при весьма странных обстоятельствах, и люди решили, что в этом виновата Сара или тот, кто расхаживал по улицам в ее коже. Именно тогда местные жители начали оставлять для нее на крыльце маленькие подарки — еду, несколько монет, горшочек с медом и тому подобное. Она собирала подношения по ночам, а если кто-то жадничал, такого человека ждали неприятности. Спустя какое-то время неверующих в городе не осталось: каждое полнолуние все без исключения оставляли для Сары подарки. Кстати, некоторые старики — например, Салли Дженсен с Буллраш-роуд — делают это до сих пор.

Рути недоверчиво покачала головой.

— Не может быть!

— Я тебе докажу. В следующий раз, когда настанет полнолуние, мы с тобой проедемся по городу, и ты сама увидишь выставленные на ступеньки корзиночки с подарками.

— Тогда почему я никогда об этом не слышала?

Базз пожал плечами и, убедившись, что в его бутылке не осталось ни глотка пива, поставил ее на пол. Закинув руки за голову, он откинулся на кровати и сказал:

— Быть может, все дело в том, что люди предпочитают об этом не болтать. Местные и так знают, а чужим это ни к чему. Мой дед упомянул об этом только один раз, когда хорошо подвыпил на День благодарения. Все остальное время он… он просто боялся. Как и остальные.

Рути снова покачала головой, потом вытянулась на кровати рядом с Баззом и закрыла глаза. Сегодняшний день получился очень долгим, и ей нужно было немного перевести дух. Дрема подкралась незаметно, так что уже через минуту Рути снова очутилась в кондитерской «Фицджеральдс бейкери».

«Чего бы тебе хотелось, моя милая?» — раздался у нее над головой голос ее мамы, и Рути обрадовалась, что Элис нашлась, хотя, если честно, мать сжимала ее детские пальцы, пожалуй, немного сильнее, чем подразумевала ситуация. Стены кондитерской дрогнули и начали медленно двигаться навстречу друг другу, а потолок опустился, но Рути ничего этого не замечала — все ее внимание было по-прежнему приковано к пирамидам кексов и пирожных в стеклянной витрине.

«Вот этот!» — Рути показала на кекс с мерцающей розовой глазурью и подняла глаза, чтобы увидеть улыбку матери, но вместо Элис Уошберн перед ней снова была высокая, худая незнакомка в очках в черепаховой оправе. К этому моменту вся кондитерская съежилась до размеров стенного шкафа, вокруг стало темно, и только застекленный прилавок-витрина продолжал источать робкий, мерцающий свет.

Горло Рути стиснула знакомая паника, дыхание участилось, а ладони вспотели. Она не хотела, не могла находиться в таком тесном пространстве!

«Прекрасный выбор, детка!», — сказала женщина и, подняв руку к затылку, зажужжала невидимой молнией. В ту же минуту кожа стала сползать у нее с головы, обнажая кровоточащую плоть с черной дырой рта посередине. — «Прекрасный выбор, детка…».

Рути хотела закричать — и не смогла. В следующее мгновение она очнулась, задыхаясь и жадно хватая ртом воздух.

Она лежала поверх покрывала на кровати своей матери. Рядом негромко похрапывал Базз. Лампа на тумбочке была включена и напоминала большой горящий глаз. В ее свете Рути заметила неясный промельк — в стенном шкафу что-то было! Она повернулась в ту сторону, и тень снова шевельнулась, отпрянув вглубь шкафа. Может, это Роско?.. Нет, для кота тень была слишком большой. Что же это может быть?!..

Рути села на кровати, резко втянув воздух приоткрытым ртом. В дальнем углу шкафа сверкнули в темноте глаза.

— Что там? — Базз тоже проснулся и сразу вскочил, и Рути дрожащей рукой показала ему на стенной шкаф.

— Ты видишь? Там что-то есть! — с трудом произнесла она мгновенно пересохшим горлом. — И оно… оно смотрит!

Базз спустил ноги на пол и схватил ломик. Ринувшись к шкафу, он одним движением сдвинул в сторону плечики с одеждой.

— Ничего, — проговорил он спустя секунду.

Рути покачала головой и, в свою очередь скатившись с кровати, с опаской приблизилась к распахнутой дверце в стене. В шкафу действительно никого не было: обувь стояла аккуратно, как она и поставила ее полчаса назад, и даже одежда на вешалке висела в том же порядке. И все-таки, что-то изменилось, Рути чувствовала это каждой клеточкой своего тела. Мгновение спустя она поняла, в чем дело. Казалось, самый воздух в шкафу стал теплым и немного затхлым, как будто им долго дышало какое-то большое животное. И еще запах — странный запах, как будто что-то сгорело… Он казался знакомым, но когда, при каких обстоятельствах она его слышала раньше, Рути припомнить не могла.

— Может, все это нам просто приснилось? — неуверенно проговорил Базз.

— Может быть, — согласилась Рути, захлопывая дверцу шкафа. Больше всего ей хотелось, чтобы Базз снова забил ее досками, но попросить его об этом она не решилась.

1908

ГОСТИ С ДРУГОЙ СТОРОНЫ

{Секретные дневники Сары Харрисон Ши}

15 января 1908 г.

Я чувствую себя очень странно. Порой мне кажется, будто я отделилась от собственного тела и парю где-то над ним, глядя на себя и на тех, кто меня окружает с тем же отстраненным любопытством, с каким я наблюдала бы за актерами на сцене.

Наш кухонный стол завален едой, которую натащили знакомые и соседи. Здесь и домашний хлеб, и мясной пирог, и запеченные бобы, и картофельный суп, и копченая грудинка, и яблочная запеканка и пропитанные ромом кексы. Все это источает запахи, от которого меня тошнит. Единственное, о чем я способна думать, это о том, как счастлива была бы Герти, если бы могла все это попробовать. Но Герти больше нет, а еды становится все больше.

Я продолжаю наблюдать за собой со стороны и вижу, как мое тело склоняется, пожимает руки, позволяет себя обнимать, принимает новые и новые блюда и несет их на кухню. Клаудия Бемис вымыла весь дом, и теперь варит на кухне кофе для гостей. Мужчины накололи лучины для растопки, наносили в кухню дров и вскопали весь палисадник.

Лусиус ни на минуту не оставляет Мартина одного. Вчера они весь день провели в хлеву, сколачивая гроб для Герти.

За эти дни в нашем доме побывало огромное количество народа. Люди приходили, чтобы лично передать нам свои соболезнования, сказать, как им жаль маленькую Герти, но их слова пусты. Они ничего не значат. Для меня они как пузыри воздуха, поднимающиеся к поверхности воды.

«Герти теперь с ангелами».

«Ей там хорошо».

«Мы молимся за вас».

Школьная учительница Герти Делайла Бэнкс тоже пришла.

«У вашей дочери было много замечательных, оригинальных идей, — сказала она сквозь слезы. — И вообще, она была такая… особенная. Не могу выразить, как мне будет ее не хватать».

Плачет не только она. Плачут почти все женщины и некоторые мужчины. Круговорот заплаканных лиц и покрасневших глаз сопровождается повторяющимся снова и снова рефреном: «Нам жаль… Нам так жаль… Такая кроха…».

Но мне не нужно их сочувствие. Я хочу только одного — вернуть мою Герти. Увы, никто не может мне в этом помочь, а раз так, все они могут убираться к черту вместе со своими пирогами и грудинкой.

Бедный старый Шеп лежит на кухне под стулом, на котором всегда сидела Герти. Он почти не двигается и поднимает голову только когда открывается входная дверь, но каждый раз это оказывается не Герти, и огонек надежды в его глазах гаснет.

«Вот бедняжка!» — говорит моя племянница Амелия и, опустившись на колени, гладит Шепа по голове и скармливает ему лакомые кусочки. Пожалуй, она — единственный человек, чье присутствие мне не совсем безразлично. Амелия сама предложила пожить у нас несколько дней, чтобы помочь со всеми приготовлениями, и она действительно помогала, а не просто проливала слезы. Недавно ей исполнился двадцать один год, она очень красива и немного похожа на Герти, поэтому я могу терпеть ее присутствие. У Амелии сильная воля, и в этом она тоже напоминает Герти. Вчера вечером Амелия принесла мне в постель стаканчик подогретого бренди и уговорила выпить. «Дядя Лусиус сказал, это поможет вам уснуть», — сказала она. Когда я выпила бренди, она взяла гребень и принялась расчесывать мои волосы, аккуратно разделяя спутанные пряди. Не скрою, это было приятно — в последний раз мне расчесывали волосы, когда я была маленькой.

«Я хочу открыть тебе один секрет, можно» — сказала Амелия, и я кивнула.

«На самом деле мертвые нас вовсе не покидают, — шепнула она мне на ухо, наклонившись так близко, что я почувствовала тепло ее дыхания. — В Монпелье есть несколько леди, которые встречаются каждый месяц, чтобы говорить с теми, кто ушел. Я была на этих собраниях уже несколько раз и своими ушами слышала стук — так духи умерших отвечают живым. Если хочешь, тетя, я как-нибудь возьму тебя с собой».

Я покачала головой.

«Мартину это не понравится».

«А мы ничего ему не скажем», — шепнула Амелия.

Я задумалась. Мартин совсем не умел утешать. Для этого он был слишком застенчив и неловок. Когда-то эти его качества мне даже нравились, но теперь они меня только раздражали — в этот тяжелый период моей жизни мне хотелось, чтобы мой муж был другим — сильным и уверенным в себе. Я сразу заметила, что он избегает смотреть в глаза тем, кто приходил в наш дом, чтобы высказать свои соболезнования, и почти разозлилась. Разве на такого человека можно положиться в трудную минуту? А эта его кошмарная хромота… Еще недавно она меня нисколько не смущала, напоминая мне о том, что́ Мартин сделал и продолжает делать для нашей семьи. Он действительно старался обеспечить нас дровами и пропитанием, и делал все, чтобы наша ферма продолжала давать все необходимое для жизни, но сейчас, глядя, как беспомощно он ковыляет, приволакивая больную ногу, я начинала его презирать. Хромота Мартина стала для меня символом поражения и слабости.

Нет, я знаю, что думать так — неправильно, и ненавижу себя за это, но я ничего не могу с собой поделать. Каждый раз, когда я слышу его шарканье в коридоре или в соседней комнате, я чувствую, как меня затопляет черная злоба, которая поселилась во мне в тот день, когда я узнала о гибели Герти.

В глубине души я понимаю, в чем дело. На самом деле, я виню в смерти дочери именно Мартина. Если бы Герти не побежала за ним в лес, думаю я, она не упала бы в колодец и сейчас была бы рядом со мной.

«Мы ведь справимся, старушка? — говорит мне Мартин. — Мы сдюжим, правда?». Он пожимает мне руку, а я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать. Никогда раньше Мартин не называл меня «старушкой». Руки у него влажные и холодные, как рыба, и я чувствую, что его прикосновения мне отвратительны. Он тепло улыбается, но за этой улыбкой я вижу снедающее его беспокойство и неуверенность, и не отвечаю. Я не хочу (и не вижу смысла) говорить ему, что я больше не хочу ни с чем «справляться». Больше всего мне хочется незаметно ускользнуть из дома, побежать в лес и броситься в тот же самый колодец, чтобы снова быть с Герти.

Нет, никто мне не поможет — ни Мартин, ни даже преподобный Эйерс. Чертов святоша заявился сегодня, чтобы обсудить детали панихиды и похорон. Я, как могла, откладывала этот разговор, но Мартин и Лусиус сказали, что мы и так слишком затянули, и что этот вопрос давно пора решать.

Мы вчетвером сидели на кухне. Клаудия налила нам кофе, но никто из нас не притронулся к своей кружке. Преподобный привез корзину булочек с черникой, которые напекла его жена Мэри, но и к ним никто не прикоснулся. Сначала разговор шел о том, чтобы похоронить Герти на Земляничном лугу — на церковном кладбище, где были похоронены предки Мартина, но я сказала — нет.

«Ее место здесь», — заявила я, с вызовом глядя на мужчин, и Мартин поспешно кивнул. Лусиус открыл было рот, чтобы что-то возразить, но, поймав мой взгляд, сразу передумал. Что касалось преподобного Эйерса, то его мнение не имело особого значения, и он, кажется, это понимал. Таким образом было решено, что Герти будет лежать на маленьком семейном кладбище за домом, где уже покоились маленький Чарльз, мои родители и мой брат.

Прежде чем уйти, преподобный Эйерс взял меня за руку и прочувствованно произнес:

«Не забывайте, Сара, что Герти теперь в лучшем из миров. Она с нашим Господом».

И тут я плюнула ему в лицо.

Я сделала это, не размышляя, совершенно машинально и так же естественно, как если бы я попросила подать мне стакан воды.

Только представьте: я — и вдруг плюнула в священника! И не в какого-нибудь, а именно в преподобного Эйерса. Я знала его всю свою жизнь: он крестил меня, венчал нас с Мартином и отпевал Чарльза. Всю жизнь я честно старалась поверить в то, во что верил он, и жить по заповедям Господним, но сейчас я поняла: с меня довольно.

«Сара!..» — воскликнул Лусиус и, достав чистый носовой платок, предложил священнику. Преподобный Эйерс вытер лицо и отступил назад. Он… нет, он не сердился и не беспокоился обо мне. Я ясно видела: преподобный боится того, что́ я могу сделать дальше.

«Если Бог, в которого вы верите и которому молитесь — это тот самый Бог, который привел Герти к колодцу и отнял у меня мою дочь, тогда я не хочу иметь с вашим Богом ничего общего! — выкрикнула я. — Убирайтесь из моего дома и заберите вашего злого и жестокого Бога с собой!»

Бедный Мартин от моих слов пришел в такой ужас, что даже не сумел как следует извиниться перед священником.

«Простите ее, ваше преподобие…» — бормотал он, пока они с Лусиусом торопливо вели священника к двери. — Сара просто не в себе… Такая потеря!.. Она помешалась от горя».

Это я-то помешалась?!..

Насколько я могу судить, со мной все в порядке. Я — в здравом уме, и только в сердце у меня зияет пустота — пустота, которая имеет форму лица Герти, улыбки Герти, го́лоса Герти. И эта пустота никогда не заполнится. Что касается горя, то оно лишь помогает мне видеть вещи более ясно, чем раньше.

Теперь я понимаю, что Мартин никогда не знал меня настоящую. В моей жизни был только один человек, который видел меня насквозь, знал меня и с хорошей, и с дурной стороны.

И этого человека мне сейчас очень не хватает.

Я имею в виду Тетю…

На протяжении многих лет я очень старалась ее не вспоминать. Всю свою взрослую жизнь я убеждала себя — она получила то, что заслуживала, и ее смерть, какой бы ужасной она ни была, явилась прямым следствием ее собственных поступков. Теперь я поняла, что на самом деле никогда так не считала. Больше того, мне кажется, что все потери и несчастья, которые я пережила, как-то связаны с тем, что́ я сделала, когда мне было девять, и что сумей я тогда найти способ ее спасти, моя дальнейшая жизнь сложилась бы иначе.

Даже немного странно, что именно Тети мне не хватает сейчас, когда мое сердце разбито, и жить дальше нет никакого смысла. А впрочем, ничего странного… Уж она-то знала бы, что нужно сказать. Тетя смогла бы утешить меня по-настоящему. И конечно, она очень веселилась бы, если бы узнала, как я плюнула преподобному в лицо.

Она бы запрокинула голову и расхохоталась, обнажая мелкие зубы в пятнах табачной жвачки.

«Преподобный Эйерс говорит, что есть только один Бог», — сказала я ей однажды. Это было вскоре после того как я встретила в лесу Эстер Джемисон, и мне, конечно, хотелось узнать о «спящих» побольше. — «И еще он говорит, что молиться кому-то или чему-то другому грешно».

Услышав эти слова, Тетя рассмеялась, потом сплюнула на землю коричневой от табака слюной. Мы как раз ехали в ее старом фургоне, битком набитом звериными шкурками, к скупщику пушнины в Сент-Джонсбери: Тетя говорила, что он дает за шкуры справедливую цену. Она ездила к нему уже много лет, но раньше папа не отпускал меня с Тетей, поскольку ехать нужно было с ночевкой. Дорога и впрямь была длинная, но я не боялась: прежде чем мы отправились в путь, Тетя посыпала табаком землю вокруг фургона и помолилась духам леса, духам воды и Четырем Ветрам о благополучном путешествии.

«Преподобный Эйерс еще очень молод, — сказала Тетя, отвечая на мой вопрос. — Он смотрит в озеро, но видит только свое отражение на поверхности воды. Это и есть его Бог. Преподобный не в состоянии увидеть ни рыб, которые живут в глубине, ни лягушку на листе кувшинки, ни стрекозу, которая парит над водой. — Она покачала головой с насмешкой и, как мне показалось, с сожалением, и снова сплюнула. — Его сердце и разум закрыты, он не замечает ни истинной красоты озера, ни того волшебства, которое делает его по-настоящему живым».

Крепко держа вожжи, Тетя уверенно направляла лошадь по узкой грунтовой дороге, изрытой глубокими колеями от других фургонов. Иногда мне казалось, что вожжи ей вовсе не нужны, и что достаточно ей просто сказать лошади, что́ от нее требуется, и та сразу ее послушается. Тетя действительно обладала редкой способностью договориться с любым живым существом: она могла заставить птиц слетаться на ее голос и садиться ей на плечи, могла убедить рыбу плыть прямо в сети и даже выманить из логова рысь. А если уж рысь ее слушалась и сама лезла в силки, то что говорить об обычной лошади?

Фургон, подпрыгивая на ухабах, медленно катился все дальше и дальше. Теплый воздух, напоенный ароматов трав и цветов, звенел от птичьего щебета. Мы отъехали от Уэст-Холла уже на несколько миль, и по сторонам дороги зеленели отлогие холмы, на склонах которых паслись овцы — белые, как свежие сливки. Овцы щипали яркую и сочную весеннюю траву, время от времени издавая довольное блеяние.

«Но ведь преподобный, наверное, очень умный, — сказала я. — Он много лет учился, к тому же, он каждый день читает Библию».

«Ум бывает разный, Сара», — возразила Тетя, и я кивнула. Я хорошо поняла, что она имела в виду. Из всех, кого я знала, самой умной была, конечно, сама Тетя. Люди не только из нашего города, но и с отдаленных ферм приходили к ее маленькой хижине в лесу, чтобы купить лечебные травы и настои, талисманы, обереги и приворотные зелья. Правда, те, кто побывал у Тети, предпочитали не распространяться о том, что именно они приобретали, и сколько им пришлось заплатить за лекарство для больного ребенка или за амулет, который должен был приворожить любимого или любимую, но я-то знала все подробности, что называется, из первых рук.

«Преподобный говорит, что когда мы умираем, наши души отправляются на Небо, чтобы быть с Богом», — сказала я.

«Так вот, значит, во что ты веришь!..» — усмехнулась Тетя, глядя на дорогу впереди.

«Я просто… Просто ты говорила по-другому, вот я и…».

«А что я тебе говорила?» — Тетя повернулась ко мне и слегка приподняла бровь.

Она довольно часто задавала мне подобные «проверочные» вопросы, словно хотела убедиться, что я хорошо усвоила урок. Обычно мне удавалось дать правильный ответ, так что Тетя оставалась мною довольна, и все же я никогда не спешила, тщательно обдумывая каждое слово. Если я отвечала неправильно, Тетя на протяжении нескольких часов могла со мной не разговаривать, делая вид, будто меня и вовсе нет рядом. Когда Тетя бывала особенно сердита, она могла даже оставить меня без обеда или ужина, что в те времена было довольно суровым наказанием, поэтому я с самого раннего детства усвоила: тому, кто разозлит Тетю, придется худо. Вот почему я изо всех сил старалась ее не сердить, и в большинстве случаев мне это удавалось.

«Ты всегда говорила, что смерть — это не конец, а начало, и что мертвые не исчезают, а просто переходят в мир духов и продолжают существовать рядом с нами», — отчеканила я.

Тетя кивнула и искоса взглянула на меня, ожидая продолжения.

«Мне… мне очень нравится эта идея. Ну, что мертвые окружают нас со всех сторон, что они видят нас, наблюдают за нами…» — добавила я несколько менее уверенно.

К моему огромному облегчению, Тетя улыбнулась и кивнула.

Заросшие травой холмы исчезли; теперь слева от дороги сверкал на солнце быстрый и узкий ручей. Погода стояла ясная, и вдали мы могли различить даже очертания Верблюжьей горы, которую назвали так потому что ее двойная вершина напоминала горбы верблюда. Справа от дороги тянулись высаженные в ряд яблони. Они были сплошь покрыты нежно-розовыми цветками, а воздух был насыщен их тонким ароматом. Над цветами с хмельным гудением вились отяжелевшие от нектара пчелы.

Я придвинулась ближе к Тете и прижалась к ее теплому боку. Ее руки, державшие вожжи, были самыми сильными и надежными в мире, и я чувствовала себя в полной безопасности. Что еще нужно для счастья?.. Очень мало, а в эти минуты я чувствовала себя по-настоящему счастливой.

Мы удачно продали меха торговцу в Сент-Джонсбери, и вечером того же дня двинулись в обратный путь. Вскоре начало темнеть, и мы остановились на ночлег на берегу реки — на покрытой мягкой травой поляне у корней старой ивы. Тетя устроила нам в фургоне что-то вроде постели из старой медвежьей шкуры и нескольких одеял, а потом разожгла костер. Когда он прогорел, мы поджарили на углях несколько форелей, которых Тетя поймала прямо в реке, и вскипятили в эмалированной кастрюльке сладкий душистый чай из трав и корней. После ужина Тетя подбросила в костер еще дров, и когда они разгорелись, улеглась у огня, тщательно обсасывая рыбьи косточки. Обычно она съедала рыбу целиком, включая глаза. Только кишки Тетя бросила Патрону, но он побрезговал требухой и удалился в лес, откуда вскоре вернулся с добычей — довольно большим сурком, который оказался недостаточно проворен, чтобы успеть юркнуть в нору.

Луны еще не взошла, и ночь за границами оранжевого светового круга, отбрасываемого костром, казалась непроглядно черной. Я, во всяком случае, не видела ничего; весь окружающий мир словно исчез, остались только звуки — кваканье лягушек, далекий крик совы, журчание воды в реке, которое днем казалось успокаивающим, а теперь напоминало потустороннее бормотание каких-то таинственных бесплотных существ.

«Предскажи мне будущее», — попросила я, от нечего делать выщипывая вокруг себя травинки.

Тетя покачала головой и с улыбкой потянулась, словно большая кошка.

«В другой раз. Сегодня неподходящий день для таких вещей».

«Ну, пожалуйста!» — стала упрашивать я, нетерпеливо дергая ее за рукав куртки, как я делала, когда была совсем маленькой. Мне очень нравилась эта куртка или, точнее, длинная рубашка из мягкой коричневой замши. Вдоль подола были вышиты яркие, причудливые цветы, плечи и лиф украшали узоры из ярких бусин и раскрашенных иголок дикобраза.

«Ладно, так и быть», — нехотя согласилась Тетя и, швырнув в костер рыбьи кости, вытерла пальцы о подол. Сунув руку в небольшой мешочек, который она носила подвешенным к поясу, она достала щепотку какого-то порошка.

«Что это?»

«Т-с-с!» — шикнула на меня Тетя и, наклонившись вперед, шепотом произнесла несколько фраз, которых я не разобрала. Наверное, это была еще одна молитва, а может, какое-то заклинание. Как бы там ни было, некоторое время ничего не происходило, потом Тетя вдруг выпрямилась и бросила порошок в костер. В костре сразу затрещало и зашипело, а вверх взлетел сноп искр необычного синего и зеленого оттенков. На мгновение мне показалось, что нависавшие над нашими головами ветви ивы тоже вспыхнули странным огнем и потянулись к нам словно живые, а со стороны реки донесся громкий всплеск. Не сразу я сообразила, что это просто села на воду утка или цапля.

Тетя пристально вглядывалась в огонь, словно пытаясь прочитать в его отблесках мою судьбу.

Внезапно она чуть заметно вздрогнула (или мне это показалось) и, отпрянув от костра, отвернулась. Я даже услышала как она коротко и резко вздохнула, как человек, который получил сильный удар под дых.

«Что там, Тетя? Что там было? — спросила я, наклоняясь к ней. — Что ты увидела?»

«Ничего», — Тетя продолжала смотреть в сторону, и я догадалась, что она лжет. Должно быть, Тетя увидела в моем будущем что-то ужасное, но не хотела заранее меня пугать.

«Ну, расскажи, что там было! — снова попросила я, хватая ее за руку и пытаясь развернуть лицом к себе. — Пожалуйста!»

Тетя отмахнулась от меня как от надоедливого насекомого.

«Нечего там рассказывать», — отрезала она.

«Нет, есть! — не сдавалась я, снова хватая ее за рукав. — Я знаю, ты что-то увидела!»

Тетя насупилась и пребольно ущипнула меня за руку. От неожиданности я вскрикнула и отдернулась.

«Как я уже сказала, сегодня неподходящий день для гадания, — проговорила она холодно. — Быть может, в следующий раз ты будешь слушать меня внимательнее».

И она снова стала смотреть в огонь, который уже успокоился: синие и зеленые языки пламени исчезли, и костер выглядел как обычно. Я отодвинулась от Тети подальше и сидела, обняв колени. Рука, которую она ущипнула, здорово ныла. Я даже подумала, что Тетя ногтями расцарапала мне кожу, но посмотреть не решилась. Лучше потерпеть, думала я. Лучше сделать вид, будто ничего не случилось, чем лишний раз раздражать Тетю.

Несколько минут прошли в неловком молчании, наконец, Тетя снова взглянула на меня.

«Я могу сказать тебе только одно, Сара Харрисон. Ты — очень необычная девочка, но ты и без меня это знаешь. У тебя внутри есть что-то такое, что делает тебя особенной, не похожей на других… — Она посмотрела на меня, и взгляд у нее был такой, что мне стало не по себе. — У тебя есть Дар, — продолжала Тетя. — Я ясно вижу его свет в твоих глазах. Ты чувствуешь волшебство и способна видеть много такого, что не видят другие… И знаешь, что я тебе скажу, Сара Харрисон?.. — Она улыбнулась и, наклонившись вперед, подбросила в костер еще несколько сухих веток, которые сразу же занялись огнем. — Если у тебя когда-нибудь будет дочь, твой Дар не просто перейдет к ней, но станет вдвое сильнее. Твоя дочь сможет перемещаться между мирами и будет такой же могущественной, как я… может быть даже еще могущественнее. Вот о чем рассказал мне огонь».

Сейчас мне очень хочется, чтобы Тетя снова оказалась рядом. У меня накопилось к ней немало вопросов, но если бы произошло чудо, и Тетя вернулась, в первую очередь я сказала бы ей, что тогда, много лет назад, она не ошиблась. Моя Герти была особенной. Она видела вещи, недоступные другим — ту же голубую собаку и Людей зимы, а это значит, что Герти действительно умела перемещаться между мирами.

Уже поздно, и я лежу в постели. Некоторое время назад в спальню заходил Лусиус, который принес мне стаканчик рома на ночь. В другой руке он держал коробку разноцветных рождественских леденцов.

«Это от Эйба Кашинга», — пояснил он. Я кивнула, и Лусиус поставил коробку на ночной столик рядом с кроватью.

Эйба я знаю — он управляет единственным в Уэст-Холле универсальным магазинам. Человек он суровый и немногословный, но он любил мою Герти. Каждый раз, когда мы приезжали в город за сахаром и мукой, Эйб незаметно совал девочке пакетик ирисок или лимонных леденцов, а на последний день рождения даже подарил ей отрез ткани на новое платье и несколько катушек с нитками.

Лусиус тем временем внимательно смотрел на меня. Ясный, спокойный взгляд, белоснежная сорочка накрахмалена, на брюках ни морщинки… Хотела бы я знать, как ему это удается — при любых обстоятельствах выглядеть таким ухоженным и аккуратным?

«Где Амелия?» — спросила я.

«Она внизу, — ответил он. — Сегодня я решил сам тебя проведать». — С этими словами Лусиус положил мне на лоб прохладную, чистую руку, потом взял двумя пальцами за запястье, проверяя пульс.

«Как ты себя чувствуешь?»

Я не ответила. Интересно, какого ответа он ожидал?

«Мартин очень за тебя волнуется, — продолжал Лусиус. — А с преподобным Эйерсом ты обошлась… совершенно непростительно».

В ответ я только прикусила губу.

«Сара… — Лусиус наклонился так низко, что его лицо оказалось прямо надо мной. — Я понимаю, у тебя большое горе… Мы все очень переживаем, и все-таки я прошу тебя немного постараться…»

«Постараться?..» — переспросила я.

«Постараться держать себя в руках. Герти уже не вернуть, а вам с Мартином нужно жить дальше».

После этого он ушел, а я одним глотком допила ром и откинулась на подушку. Одеяло, которым я была укрыта, казалось невероятно тяжелым. Еще немного, и оно бы меня просто расплющило.

«Герти уже не вернуть», — звучат у меня в ушах слова Лусиуса.

Потом я вспоминаю, как Амелия сказала, что на самом деле мертвые нас вовсе не покидают. Вспоминаю и думаю о том, как когда-то давно Тетя учила меня, что смерть — это не конец, а начало. Те, кто умер, просто переходят в мир духов, но остаются рядом с нами.

«Герти!.. — произношу я вслух. — Если ты здесь, пожалуйста, дай мне знак!»

Я жду. Лежу под одеялом и жду, пока от напряжения у меня не начинает ломить виски. Я надеюсь услышать тихий шепот или просто стук по столу, о котором упоминала Амелия, ощутить легкое прикосновение детских пальцев, которые напишут у меня на ладони слова.

Но ответа нет.

Я по-прежнему одна.

Гости с другой стороны

Секретные дневники Сары Харрисон Ши

23 января 1908 г.

Мы похоронили Герти шесть дней назад. Накануне похорон Мартин весь день жег огромный костер, отогревая землю на кладбище, чтобы в ней можно было выкопать яму для ее маленького гробика. Я следила за костром из кухонного окна и видела, как языки пламени бросают багровые отблески на лицо Мартина, а пепел сыплется на его непокрытую голову и плечи. Костер нагонял на меня ужас, ибо означал конец всего, что было мне дорого, сигнализировал о беде, которую я была не в силах предотвратить. Да и предотвращать, в общем-то, было уже нечего: Герти умерла, и мы собирались закопать ее тело. И все равно Мартин, озаренный пламенем костра, казался мне похожим на дьявола, который, злорадно ухмыляясь, бросает в огонь не поленья, а мои мечты и надежды. Он был небрит, щеки его ввалились, глаза запали, но мне его почти не было жалко. Впрочем, и отвернуться от окна я не могла — так я и простояла в кухне весь день, глядя, как огонь пожирает все, что осталось от моей жизни.

На похороны явился чуть не весь город — всем было охота посмотреть, как мы будем хоронить нашу маленькую девочку. Преподобный Эйерс устроил для них настоящее шоу, с умным видом рассуждая о Боге, о Его маленьких, невинных агнцах и неизъяснимой красоте и величии Его Царствия. Я его почти не слушала и даже не смотрела в его сторону. Мой взгляд был прикован к простому сосновому гробу, в который положили мою Герти. День выдался ясным, но на редкость холодным, с пронзительным ветром, и я непрерывно дрожала, но вовсе не оттого, что замерзла. Мартин попытался обнять меня за плечи, но я его оттолкнула, потом сорвала с себя куртку и накрыла ею гроб, чтобы Герти было хоть немного теплее.

Похороны стали последней каплей. Вместе с Герти в могилу ушло все, ради чего я жила. С тех пор я утратила надежду. Опустила руки. Откровенно говоря, я не видела смысла жить дальше. Если бы у меня хватило сил встать с постели, я бы сошла вниз, взяла ружье мужа, засунула в рот ствол и спустила курок. Несколько раз мне снилось, как я это делаю. Наяву я часто представляла себе это во всех деталях. Я мечтала об этом. Привкус сгоревшего пороха во рту преследует меня уже несколько дней, но мне он кажется сладким.

Каждую ночь во сне я убиваю себя…

…И просыпаюсь со слезами разочарования, потому что мне это опять не удалось, потому что я осталась жива — пленница в своем собственном слабом теле, заложница своей искалеченной жизни.

И я по-прежнему одна — одна в своей спальне с белыми стенами, покрывшимися от времени желтыми пятнами пыли, дыма и жира из кухни. В комнате больше ничего нет — только моя деревянная кровать, ветхая перина, стенной шкаф, где висит потрепанная одежда, небольшой комод с нижним бельем, да еще стул, на который Мартин садится, чтобы снять башмаки. Пока Герти была жива, эта комната — да и весь дом тоже — была приветливой и радостной. Теперь она напоминает склеп, такая она холодная, грубая и мрачная.

Да, теперь я точно знаю, что не могу и не хочу жить дальше без Герти, без моей девочки, без моего маленького головастика. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу, как она проваливается в этот проклятый колодец, только в моем воображении падение длится и длится без конца. Словно наяву я вижу, как Герти уносится все дальше в темноту, превращается в крошечную искорку, в пылинку света, которая в конце концов гаснет во мраке. И — ничего. Ее больше нет, и я в страхе открываю глаза, но вижу только эту пустую комнату, вижу пустую кровать и чувствую пустоту в своем сердце, которое когда-то было целиком заполнено моей дочерью.

Всю эту неделю я ничего не ела — мне просто не хотелось. Мне вообще ничего не хотелось, даже вставать с кровати. Я лежала, то задремывая, то снова просыпаясь, чувствуя, как уходят силы и мечтая умереть, чтобы оказаться рядом с Герти.

Сначала Мартин пытался кормить меня с ложечки. Он уговаривал меня мягко, но настойчиво, ворковал надо мной, как над больным птенцом, но я так и не позволила ему себя накормить. Тогда он попробовал орать, полагая, очевидно, что от крика и угроз я быстрее приду в себя. «Черт побери, женщина! Это Герти умерла — Герти, а не ты! Нам с тобой нужно жить дальше, так какого дьявола ты решила уморить себя голодом?!» — Вопил он так, что тряслись стекла, но и это не помогало.

Несколько раз меня навещал Лусиус. С собой он привозил какие-то лекарства, которые должны были укрепить мое тело и разбудить аппетит. Лекарства оказались густыми, как сироп, и очень горькими, и я сумела проглотить их, только представив, что это — смертельный яд.

Амелия тоже пыталась меня растормошить. Однажды она приехала к нам в новом, ярком платье и с новой прической — ее волосы были заплетены в косу и уложены вокруг головы короной. Она принесла мне чай и песочное печенье в красивой жестяной коробке. По ее словам, печенье прибыло морем из самой Англии.

«Я попросила Эйба Кашинга заказать его специально для тебя», — сообщила она, открывая коробку и протягивая мне печенье. Мне не хотелось обижать племянницу, поэтому я откусила кусочек и даже сумела его проглотить. Румяное печенье в сахарной пудре показалось мне безвкусным, как прессованные опилки.

Пока Мартин находился с нами в комнате, Амелия болтала о всякой ерунде — о пожаре в доме Уилсонов, о том, что Теодора Гранта уволили с лесопилки за то, что он явился на работу пьяным и едва не угодил рукой под пилу, что Минни Абар носит своего пятого ребенка и надеется, что это будет девочка, поскольку четыре мальчика у нее уже есть. В конце концов, Мартину, видимо, надоело слушать всю эту чушь, поэтому минут через десять он под каким-то предлогом вышел, оставив нас одних.

«Мертвые не покидают нас, — шепнула Амелия мне на ухо и погладила меня по волосам. — На днях я ездила к тем леди, о которых я тебе рассказывала, и мы пытались говорить с духами. Мы вызвали Герти, и она пришла! Я сама слышала, как она стучала по столу. Герти говорит, что ей хорошо там, где она находится, только она очень скучает по тебе. Главная леди-медиум сказала, что ты обязательно должна к нам присоединиться. Если хочешь, они могут даже сами приехать в Уэст-Холл. Мы соберемся у меня, и ты сама все увидишь. А главное, ты сможешь поговорить с Герти!»

«Все ты врешь!», — подумала я. Мне хотелось закричать, но вместо этого я закрыла глаза и незаметно для себя уснула.

Проснулась я от того, что Герти снова была рядом. Я чувствовала ее присутствие, чувствовала ее запах, но когда я открыла глаза, она уже исчезла.

Разочарование, которое я испытала, было слишком горьким. После того как ушла моя девочка, жизнь стала казаться мне особенно жестокой. Жестокой и грубой. И пустой.

В конце концов, я стала молиться. Я молилась Богу, от которого отреклась при всех несколько дней назад, я просила Его забрать и меня, чтобы мы с Герти снова были вместе. Когда из этого ничего не получилось, я начала молиться дьяволу, чтобы он пришел и забрал мою душу. Но и на эту мою молитву никто не отозвался.

И вот вчера утром Мартин вошел ко мне в спальню и, нежно поцеловав меня в лоб, сказал:

«Я собираюсь в лес, чтобы немного поохотиться. Вчера я ходил на разведку и видел следы. Это олень и довольно крупный; быть может, мне повезет, и я сумею его подстрелить. Извини, что бросаю тебя, но без запасов мы до весны не протянем. Впрочем, после обеда к нам снова приедет Амелия; она приготовит тебе поесть и посидит с тобой, пока я не вернусь. Я постараюсь управиться до темноты, хорошо?»

Я ничего не ответила, даже не кивнула в ответ. Повернувшись на другой бок, я снова задремала.

Мне снилось, что Мартин преследует в лесу огромного оленя. Потом этот олень каким-то образом оказался у нас в доме: он стоял у моей кровати и смотрел на меня. Я подняла голову и вдруг увидела, что это Тетя.

Она постарела, ее лицо высохло и покрылось густой сетью морщин, но на ней была все та же хорошо мне знакомая длинная рубашка из оленьей замши, расшитая бусами и иглами дикобраза. От Тети знакомо пахло кожей, табаком и лесом, и я с облегчением вздохнула. Я знала, что теперь все будет хорошо. Тетя вернулась, Тетя все поправит.

И тут она со мной заговорила. Сначала я не могла понять ни слова и даже решила, что Тетя разговаривает на оленьем языке. С моей стороны это было глупо, потому что я отлично знала, что олени говорить не умеют. Потом я обратила внимание, что в спальне довольно темно, хотя утро уже наступило, и вокруг колышутся, движутся в хороводе странные, изогнутые тени. Моя кровать тоже как будто стала выше; она словно парила над полом, поднимаясь к самому потолку, и только фигура Тети по-прежнему возвышалась в изножье, словно мачта на корабле.

«Откуда ты взялась?» — спросила я.

«Из твоего стенного шкафа», — ответила она, и я обрадовалась, что Тетя заговорила на человеческом языке.

«Моя Герти ушла, — сказала я, и мои глаза наполнились слезами. — Моя малышка — ее больше нет!»

Тетя кивнула и долго смотрела на меня черными как угольки глазами.

«А хотела ты бы увидеть ее еще раз? — спросила она. — Увидеть, чтобы попрощаться?»

«Да! — всхлипнула я. — Конечно. Я готова все отдать, лишь бы увидеть мою Герти хотя бы еще один разочек!»

«Тогда, ты готова… — медленно проговорила Тетя. — Ты слышишь меня, Сара Харрисон? Ты готова!»

И в тот же миг моя кровать плавно опустилась обратно на пол, а в комнате сразу посветлело. Тетя повернулась и, войдя в шкаф, плотно закрыла за собой дверь. Я зажмурила глаза, снова открыла — и обнаружила, что не сплю. В комнате стоял странный запах — так пахнет после сильной грозы. Судя по вливающемуся в окна свету, снаружи все еще было утро, а значит, Мартин не успел уйти далеко.

Еще несколько минут я лежала в постели, вспоминая свой сон, и вдруг мне на память пришли слова, которые Тетя сказала мне давным-давно:

«Я запишу все, что знаю… все, что мне известно о «спящих», потом уберу бумаги в конверт и запечатаю пчелиным воском. Ты спрячешь конверт в надежное место, и однажды, когда ты будешь готова, ты вскроешь его и прочтешь».

В одно мгновение я вскочила с кровати и бросилась по коридору в комнату Герти — когда я была маленькой, эта комната была моей. Я очень ослабела, мои колени дрожали и подгибались, а тело казалось легким, как пух одуванчика, но внутри меня горел какой-то новый огонь — странная энергия, которая заставляла мои руки и ноги двигаться так быстро и ловко, как никогда раньше.

Я не была в спальне Герти с того самого дня, как она пропала, и теперь на секунду замешкалась перед дверью. Потом я повернула ручку и вошла. Все в комнате было по-прежнему — так, как она оставила: незастланная постель, скомканное одеяло, под которым мы вместе лежали в то последнее утро, ночная рубашка, небрежно брошенная на спинку кровати. Дверь стенного шкафа была распахнута, и я увидела, что одного платья не хватает — того самого, которое Герти надела, чтобы бежать за отцом во двор.

«Берегись, папа! Самый большой тигр в джунглях уже близко!»

Платье, которое она надела, было ее самым любимым: голубым с мелкими белыми цветочками. Мы сшили его вместе, когда Герти пошла в первый класс — сшили из материала, который она сама выбрала в магазине. Она действительно мне помогала — выреза́ла детали попроще и даже сшивала их, с трудом нажимая тугую педаль ножной швейной машинки.

В этом платье мы ее и похоронили.

На правой от входа стене Мартин сделал из досок несколько полок, на которых лежали несколько игрушек и детских книг. Там же Герти хранила свои сокровища: причудливой формы камешки, большое увеличительное стекло, которое подарила ей Амелия, несколько фигурок животных, которые она вылепила из найденной у реки глины, набор для игры в «шарик и гнезда», который я купила ей в городе (Мартин просил меня не тратить деньги на пустяки, но разве могла я устоять?)

Мое горло снова сжалось от подступивших рыданий. Здесь, в комнате Герти, я особенно ясно чувствовала ее запах; казалось, даже самый воздух в спальне все еще был согрет теплом ее маленького сердца. Для меня это было слишком тяжело, и я едва не выбежала оттуда, лишь в последний момент вспомнив, зачем я пришла в эту комнату.

Не без труда сдвинув в сторону тяжелую кровать, я отыскала в полу — там, где находилась задняя левая ножка — половицу, которая не была прибита гвоздями. Сжатая соседними досками, половица держалась довольно прочно, и я сорвала ноготь, когда, запустив пальцы в щель, пыталась ее приподнять. Наконец мне это удалось, и я отшвырнула половицу в сторону. Под ней, в небольшом углублении, лежал тетин конверт; от времени плотная оберточная бумага стала серой, но желтая восковая печать была цела.

Этот конверт я спрятала в тайник, когда мне было девять лет.

Засунув конверт под ночную рубашку, я уложила половицу на место, задвинула на прежнее место кровать и вернулась к себе. Забравшись под одеяло с головой, как часто делали мы с Герти, я вскрыла конверт, зная, что теперь никто не застанет меня врасплох.

В конверте лежало несколько аккуратно сложенных тетрадных страниц, но под одеялом было слишком темно, и мне пришлось приподнять один край, чтобы впустить в мое укрытие немного света. Потом я стала читать.

При виде хорошо мне знакомого скачущего тетиного почерка, я почувствовала, как на меня волной нахлынули воспоминания. Вот Тетя показывает мне, как писать буквы, вот она учит меня отличать ядовитые грибы от съедобных… На мгновение я даже почувствовала ее запах — сложную смесь еловой смолы, табака и кожи, услышала ее негромкий, напевный голос, который так любила.

«Моя дорогая Сара! Я обещала рассказать тебе все, что мне известно о «спящих», и сдержу свое слово. И все же, прежде чем ты станешь читать дальше, я хочу предостеречь тебя еще раз: это очень сильная и опасная магия, к которой следует прибегать только в крайнем случае. А если ты все же решишься действовать, знай: пути назад не будет. Эти заклинания невозможно отменить или повернуть вспять.

Итак, главное: если ты все сделаешь правильно, «спящий» проснется и придет к тебе. Когда это произойдет, предсказать невозможно — никаких заранее определенных сроков не существует. Иногда они возвращаются через несколько часов, иногда на это уходят дни.

И еще: разбуженный «спящий» остается в мире живых ровно неделю. После этого они уходят из нашего мира навсегда…»

Семь дней, подумала я, не замечая, что зловещее колесо волшебства со скрипом стронулось с места. Целых семь дней Герти будет со мной! За это мне не жаль отдать все что угодно!

Мартин

25 января 1908 г.

Вскоре после полуночи его разбудил странный шум — шорох, громкое царапанье, торопливые шаги чьих-то маленьких ног. Он открыл глаза и некоторое время лежал неподвижно, глядя в потолок и напряженно прислушиваясь.

В покрытое морозными узорами оконное стекло вливался бледный свет луны, отчего все предметы вокруг казались голубоватыми. Дрова в печи прогорели, и в спальне было холодно. Он глубоко вдохнул, выдохнул — и ему показалось, что комната вздохнула вместе с ним.

Снова послышалось царапанье, словно кто-то скреб ногтями по дереву. Мартин затаил дыхание. Может, это мыши?.. Нет, слишком громко. Казалось, что-то большое пытается проложить себе путь сквозь стену. Царапанье стало громче, но напряженный слух Мартина уловил еще какой-то звук, похожий на шорох больших крыльев.

Невольно Мартин подумал о еще одной украденной курице, которую он нашел утром, когда ходил на охоту. На этот раз, однако, лиса была ни при чем. Тушка не была обгрызена — кто-то свернул курице шею, рассек грудь и вырезал сердце. Какое животное могло бы это сделать, Мартин не знал. Человек — мог, но зачем?.. Если кому-то понадобилась курица, он унес бы ее целиком, а не стал вырезать сердце и бросать остальное.

Курицу Мартин закопал на холме — просто завалил снегом и камнями, и попытался выбросить странное происшествие из головы. Ему это почти удалось, но сейчас он снова о нем вспомнил.

Чувствуя, как громко стучит в груди его собственное сердце, Мартин протянул руку, чтобы разбудить жену, но Сары рядом не оказалось. Простыня на ее половине кровати тоже была холодной, и Мартин снова вздохнул. Неужели она снова отправилась в спальню Герти, и теперь они лежат рядом и хихикают, укрывшись одеялом с головой?

Нет. Герти умерла. Он сам похоронил ее в неглубокой могиле на семейном кладбище.

Невольно Мартин подумал о том, как Герти выглядела, когда они достали ее из колодца. Она как будто спала, но в ее холодном теле уже не было жизни. Потом он вспомнил, как его рука в кармане касалась шелковистых волос дочери, и содрогнулся. Эту загадку он тоже не разгадал, но теперь это уже не имело значения.

— Сара?! — окликнул Мартин.

В эти последние несколько дней он очень беспокоился. Сара перестала есть, не мылась и почти не вставала с постели. С каждым днем она все больше слабела и не сразу отзывалась, когда он к ней обращался. Самые простые вопросы заставляли ее надолго задумываться; порой она вовсе ему не отвечала, и Мартину оставалось только догадываться, что творится у нее на душе. Казалось, Сара медленно угасает, угасает у него на глазах.

«Откровенно говоря, мы мало что можем сделать, — сказала ему Лусиус, когда Мартин поделился с братом своими опасениями. — Только ждать. — Он покачал головой и некоторое время смотрел в заиндевевшее кухонное окно, у которого они стояли. — В данном случае время не только лучшее лекарство, но и, пожалуй, единственное. Постарайся, чтобы она хоть немного ела и пила, давай ей тонизирующее, которое я привез, и не забывай побольше с ней разговаривать, пусть даже она ничего не отвечает. Сара должна знать, чувствовать, что у нее есть ты, и тогда со временем она справится…»

«Почти то же самое творилось с ней, когда мы потеряли Чарли, — сказал Мартин. — Тогда она буквально заболела от горя, но теперь…» — Он на полуслове замолчал, не в силах признаться не только брату, но и себе самому, что теперь дела обстоят намного хуже. Мартин боялся, что Сара может не справиться со своим горем. А если он потеряет еще и ее, то и ему самому жить незачем. Без Сары он просто не сможет.

«Не хочу заранее тебя пугать, — проговорил Лусиус, — но если в ближайшее время Сара не придет в себя, нам придется поместить ее в клинику для душевнобольных в Уотербери.»

Мартин резко выпрямился.

«В клинику для душевнобольных?» — переспросил он.

«Там не так плохо, хотя клиника и находится в ведении штата, — сказал Лусиус. — В Уотербери есть своя ферма, где больные ухаживают за животными и птицами. Сара сможет работать там хоть каждый день. А, главное, в клинике ей будут обеспечены лечение и уход».

Мартин покачал головой.

«Она справится, — с нажимом произнес он. — Я ее муж, уж наверное, я смогу ухаживать за ней лучше, чем санитары из этой твоей клиники для сумасшедших. К тому же, здесь Сара будет находиться в знакомой обстановке, а это тоже что-нибудь да значит!.. Как говорится, дома и стены помогают».

И он буквально выбивался из сил, стараясь сделать так, чтобы Сара поскорее забыла о потере и пришла в себя, но пока что не особенно преуспел. С каждым часом жена уходила от него все дальше, хотя и не покидала пределов спальни, и вот теперь — исчезла в буквальном смысле слова, отправившись посреди ночи неизвестно куда.

— Сара! — снова позвал Мартин и прислушался.

В ответ снова раздалось царапанье, топот и хлопанье крыльев.

Сев на кровати, Мартин огляделся. В лунном свете он различал резное изножье и тумбочку с Сариной стороны кровати. Дальше лунные лучи не проникали, но ему показалось, что в углу комнаты скорчилась какая-то темная тень. И она чуть заметно шевелилась, ритмично раздуваясь и опадая.

Сначала Мартин решил, что его просто подводит зрение, но потом понял, что дело вовсе не в слабом освещении.

Она дышала. Тень — дышала!

Мартин хотел закричать, но крик застрял у него в горле, и он издал только громкое шипение. В панике он огляделся, ища что-нибудь, что могло бы сойти за оружие, но тень снова шевельнулась, подняла голову, и Мартин различил в темноте очертания человеческого тела, а потом узнал и сверкнувшие в лучах луны золотисто-каштановые волосы жены.

— Сара?.. — прохрипел он. — Что… что ты там делаешь?

Теперь он видел, что Сара, одетая в одну ночную рубашку, сидит на полу перед дверцей стенного шкафа. Ее босые ноги на фоне темных досок пола казались белыми, как мрамор. Сара дрожала от холода, но вставать не спешила. Казалось, она вовсе его не слышала, и Мартин почувствовал, как тревога с новой силой стиснула его сердце.

— Ты совсем замерзла, — проговорил он. — Иди в постель, согрейся.

И тут Мартин снова услышал это. Царапанье, шорох, стук.

И доносились эти звуки из шкафа.

— Сара!.. — Мартин спустил ноги с кровати и встал, мимолетно удивившись тому, что колени у него дрожат. Кровь в ушах стучала так громко, что он почти не слышал собственного голоса. Комната перед глазами дрогнула и поплыла, она словно вытягивалась в длину, и фигура Сары вдруг оказалась очень далеко. Невероятно далеко.

Пятно лунного света упало на дверцу шкафа, и Мартин с ужасом увидел, как повернулась ручка, как между дверцей и косяком появилась темная щель.

— Сара, иди скорее сюда! — крикнул он с тревогой и страхом. — Там что-то есть!

Но Сара даже не пошевелилась.

— Это Герти, — спокойно откликнулась она. — Наша дочь вернулась.

Наши дни

3 января

Рути

Вот уже полтора часа они объезжали улицы в пригороде Вудхевена и успели основательно замерзнуть, хотя печка в пикапе работала на полную мощность. Весь пол кабины был сплошь завален пакетами из Макдональдса, пластиковыми кофейными стаканчиками и бутылками от «Маунтин дью» — фруктовой шипучки, которую Базз предпочитал всему остальному, когда не было пива.

Между Баззом и Рути сидела Фаун. Она выглядела слабой и бледной, хотя температура больше не поднималась. Они одели девочку в длинный пуховик, а потом еще завернули в шерстяное одеяло, и все равно Рути беспокоилась, что сестре может быть холодно.

«Ты точно хочешь поехать с нами, Олененок?» — спросила она у Фаун, когда они только собирались в дорогу, и девочка с воодушевлением кивнула. Рути очень не хотелось тащить больного ребенка невесть куда, к тому же ей было совершенно очевидно, что подобный поступок мама точно не одобрила бы, однако другого выхода она не видела. Не оставлять же, в самом деле, Фаун в доме одну!

С тех пор, как пропала Элис, прошло лишь немногим больше суток, однако Рути уже успела понять, как много домашних дел успевала переделать их мать. Приготовить завтрак обед и ужин, вымыть посуду, прибраться, постирать одежду и белье, покормить кота, расчистить от снега и утрамбовать подъездную дорожку и двор, принести дров и наколоть лучины для растопки, покормить кур, дать сестре лекарство — всего и не перечислить! Элис, однако, проделывала все это и многое другое без видимых усилий, и сейчас Рути спрашивала себя, как ей это удавалось. Похоже, мама вовсе не была такой уж неорганизованной и эксцентричной, как она часто думала. Сама Рути довольно быстро поняла, что не может с ней равняться, и постаралась сосредоточиться только на тех домашних делах, сделать которые было совершенно необходимо, однако и это ей не очень-то удавалось. К вечеру она буквально валилась с ног от усталости, и все равно в раковине громоздилась гора грязной посуды, Роско остался без молока, а Фаун пришлось лечь спать в слишком большом (и, к тому же, колючем) мамином свитере, потому что Рути не удалось разыскать для нее в шкафу чистую пижаму.

И все же поездку в Коннектикут она не отменила. Напротив, Рути считала, что они обязательно должны туда поехать: вдруг им удастся разузнать что-то о маме — о том, куда она могла подеваться. Ради такого случая Базз одолжил у дяди GPS-навигатор, который должен был помочь им отыскать в этом штате город Вудхевен, а в нем — улицу Кендалл-лейн, на которой когда-то жил мистер О'Рурк — обладатель найденных в тайнике просроченных водительских прав.

Самому Баззу в Коннектикут ехать не очень хотелось, и он попробовал отговорить Рути от этой затеи.

«Эти права были выданы сто лет назад! — заявил он. — Откуда ты знаешь, что этот О'Рурк все еще живет по прежнему адресу? Да за это время он мог миллион раз переехать! Я захватил с собой ноут, давай я хотя бы поищу этого О'Рурка в Сети, может, он давно умер. Срываться с места и лететь сломя голову невесть куда — это, знаешь ли, не самая лучшая тактика».

Но Рути стояла на своем. Она не особенно доверяла Интернету и считала, что они должны именно сорваться с места и поехать в Вудхевен, чтобы выяснить все на месте.

«Даже если сам мистер О'Рурк переехал или умер, — сказала она, — мы можем расспросить его соседей или родственников».

«Все равно я считаю — у нас слишком много шансов вернуться ни с чем, а ведь Коннектикут не за углом расположен. Туда ехать и ехать!»

«Я уверена, что эти бумажники имеют какое-то значение, не зря же мама хранила их столько лет, — возразила Рути. — И потом, эти О'Рурки — наш единственный шанс что-то выяснить. Если для этого надо ехать в Коннектикут, значит, поедем в Коннектикут. Я одна поеду, если ты не хочешь».

Ее слова положили спору конец. Базз больше не возражал, и сразу после завтрака они погрузились в пикап и отправились в путь.

Сидя на переднем сиденье рядом с Фаун, Рути молчала, погрузившись в размышления. Она знала, что Базз считает ее глупой и упрямой, но что-то ей подсказывало: в Вудхевене они сумеют кое-что узнать. Да и ничего другого им просто не оставалось, разве что позвонить в полицию и сообщить о таинственном исчезновении Элис. Обращаться к властям Рути, однако, по-прежнему не хотелось, и она оставила это на крайний случай, когда все остальные возможности разыскать маму будут исчерпаны.

— И что мы будем делать, если найдем этих О'Рурков? — спросил Базз, когда они добрались до Вудхевена и углубились в лабиринт окраинных улочек.

— Я спрошу, знали ли они моих родителей, — решила Рути. — В зависимости от того, что́ они мне ответят, я покажу им оба бумажника. Возможно, они сумеют объяснить, как их вещи попали к маме.

— И это поможет нам ее найти? — с надеждой поинтересовалась Фаун, которая всю дорогу дремала или шепталась с Мими, сидевшей у нее за пазухой.

— Этого я не знаю, — призналась Рути, играя со сломанной защелкой перчаточного отделения. — Но лучше что-нибудь делать, чем просто сидеть дома и ждать.

Рути никогда не бывала в Коннектикуте. Она и из Вермонта-то ни разу в жизни не выезжала, и теперь разглядывала огромные рекламные плакаты, рестораны быстрого обслуживания, большие универсальные магазины и ряды одинаковых типовых коттеджей с восторженным интересом, к которому примешивалось странное беспокойство. От волнения Рути то и дело принималась скрипеть зубами (вредная привычка, от которой ей никак не удавалось избавиться), так что у нее даже заныла челюсть.

Улицы, по которым ехал Базз, пересекались под прямым углом, располагаясь в виде аккуратной решетки — так, во всяком случае, они выглядели на экране навигатора. Дома были почти без задних дворов; крошечные палисадники перед фасадом отделяли друг от друга лишь чахлые живые изгороди. Снег лежал вдоль тротуаров грязноватыми сугробами. Дома стояли так тесно, что заглянуть в окно соседу можно было, не выходя из собственной гостиной, и Рути невольно задумалась, каково это — жить в таком месте. Похоже, ее родители совершили не такую уж большую глупость, когда поселились на уединенной ферме на краю самого настоящего леса.

— Вот и Кендалл-лейн, — объявил Базз с таким видом, словно Рути была не в состоянии сама прочитать надпись на указателе. Он много раз ездил с отцом на стрелковые соревнования и шоу, побывал почти во всех Северо-восточных штатах и считал себя опытным путешественником. — Нужный нам дом должен быть с левой стороны… — Базз некоторое время изучал номера домов. — Смотри, вот 229-й, значит, следующий — наш.

Приятный, но лишенный всякого выражения женский голос, раздавшийся из навигатора, подтвердил его правоту, и Базз, включив поворотник, свернул на подъездную дорожку дома номер 231 по Кендалл-лейн. Сам дом представлял собой приземистое одноэтажное бунгало, отделанное дешевым светлым сайдингом, который местами потрескался и покрылся толстым слоем грязи. На заднем дворе — размером с носовой платок, не больше, — стоял пластмассовый детский бассейн: его очертания едва угадывались под слоем недавно выпавшего снега. Перед крыльцом был припаркован старый белый «понтиак» с помятым задним бампером. Кто бы ни жил сейчас в этом коттедже, он был явно не богат. Рути поняла это сразу; уж она-то знала, каково это — покупать только ношеную одежду, сидеть на диванах, покрытых самоткаными ковриками, скрывающими пятна и прорехи в обивке, есть мясо не чаще двух раз в неделю и при этом знать, что денег на поездку в Диснейленд у мамы нет и никогда не будет.

— Вы подождите здесь, а я схожу на разведку, — сказала Рути, хватая с сиденья свою сумочку, в которой лежали бумажники О'Рурков.

— Я буду рядом, — пообещал Базз.

— Я тоже, — пискнула Фаун, выглядывая из одеяла, в которое она была закутана.

Пройдя по скользкой, обледеневшей дорожке, Рути поднялась на крыльцо и нажала на кнопку электрического звонка. Ей показалось, что звонок не прозвонил, поэтому, немного подождав, она распахнула сетчатую противомоскитную дверь и громко постучала в дверь входную. На двери висел пасхальный венок — картинка с изображением кролика, окруженная выгоревшими пасхальными яйцами, и Рути, испугавшись, что в доме давно никто не живет, постучала еще раз.

За дверью послышались шаги, щелкнул замок, и из двери выглянула какая-то женщина с сожженными перманентом светлыми волосами и плохой кожей.

— Вы кто? Что вам надо?

Прихожая за спиной женщины была маленькой, темной, насквозь провонявшей сигаретным дымом, и Рути от души надеялась, что ее не пригласят внутрь.

— Здравствуйте! — Рути улыбнулась своей самой приветливой улыбкой. — Я ищу Томаса и Бриджит О'Рурк.

— Кого-кого?

— Они когда-то жили по этому адресу. Мистер Томас О'Рурк… и Бриджит…

Женщина недоуменно уставилась на нее.

— Никогда о таких не слышала, извините.

И дверь с пасхальным венком захлопнулась перед самым носом Рути.

Ничуть не обескураженная неудачей, Рути решила обойти соседей, но в ближайших домах либо никого не было, либо ей просто не открыли. Только на противоположной стороне улицы дверь отворил какой-то старик в толстом банном халате. Он разговаривал с Рути достаточно вежливо, но, увы, — никаких О'Рурков старик не знал и даже не слышал о соседях с такой фамилией.

— Тупик! — сообщила Рути, вернувшись в машину. — Женщина, которая теперь живет по нашему адресу, вообще не поняла, о ком речь, а пожилой джентльмен в доме напротив никаких О'Рурков не знает. — Она вздохнула. — Похоже, мы действительно зря проездили.

— Зря! — подала голос Фаун из глубин одеяла.

— Ну что, поехали домой? — сказала Рути, и Базз улыбнулся.

— Не хочешь попробовать по-моему?

Рути только пожала плечами и откинулась на спинку сиденья, и Базз тронул пикап с места.

Выбравшись из лабиринта одинаковых улиц обратно на шоссе, они свернули в направлении городского центра. За окнами машины промелькнули пожарное депо, банк, пиццерия, и большой гастроном, потом по обеим сторонам улицы потянулись многоэтажные торговые центры. Стоянки перед ними были буквально забиты машинами, и Рути удивилась, что столько людей делают покупки как раз в то время, когда они, по идее, должны быть на работе.

Базз припарковал пикап на стоянке возле «Старбакса» и, повернувшись, достал с заднего сиденья свою сумку.

— Почему мы стоим? — сразу спросила Фаун, и Рути покачала головой.

— Базз попробует найти О'Рурков в Интернете, — пояснила она. — Собственно говоря, нам следовало сделать это еще сегодня утром, до того как мы отправились в путь, — добавила Рути и, виновато улыбнувшись, посмотрела на приятеля.

— Может и следовало, — согласился Базз. — Но и теперь еще не поздно. Заодно можно выпить горячего кофе и шоколада.

— А ты правда сможешь найти этих людей? — спросила Фаун, когда все трое выбрались из кабины. — Просто зайти в Интернет и все-все о них узнать?

— Конечно, — подтвердила Рути. — Наверное, в Сети можно найти сведения о каждом, нужно только уметь искать.

— Ух ты!.. — От удивления глаза девочки широко открылись. — Жалко, что у нас дома нет Интернета!

Мысленно Рути в стотысячный раз прокляла родителей за то, что те не захотели обзавестись компьютером. Мать и отец постоянно твердили, что современные технологии служат главным инструментом, с помощью которых власти ограничивают права и свободы граждан, и что Большой брат отслеживает каждый поиск, читает каждый мейл. Мать также утверждала, что мобильные телефоны и беспроводные модемы вредно влияют на здоровье и могут привести к раку и другим тяжелым заболеваниям. Словом, компьютер у них так и не появился, поэтому если Рути нужно было приготовить сообщение или написать эссе, ей приходилось приходить в школу на час раньше или задерживаться после уроков, чтобы воспользоваться школьным компьютерным кабинетом.

Фаун училась только в первом классе и с компьютерами еще не сталкивалась. В школьный компьютерный кабинет их водили только на экскурсию, поэтому для нее виртуальный мир был волшебным, сказочным местом, где возможно все, что угодно.

В «Старбаксе» Рути заказала два кофе для себя и Базза, и горячий шоколад для Фаун.

— Смотри, не обожгись, — предупредила она. — Дай ему сначала немного остыть.

— Мама наливает в горячий шоколад холодное молоко, — подсказала девочка, и Рути, кивнув, попросила продавщицу разбавить шоколад примерно наполовину. Убедившись, что теперь его вполне можно пить, она протянула стакан сестре.

— Бери и топай за нами. Только не разлей.

Базз уже занял столик у окна и даже успел загрузить свой ноутбук, сплошь облепленный наклейками с изображениями пришельцев и логотипами организаций, занимающихся «изучением» НЛО. Примерно минуту он что-то сосредоточенно набирал на клавиатуре, и Фаун переставила свой стул таким образом, чтобы видеть экран.

— А игры у тебя в компьютере есть? — спросила она.

— Полно́, — отозвался Базз.

— А ты можешь показать мне хотя бы в одну? Ну, пожалуйста!..

Базз улыбнулся.

— Хорошо, обещаю. Только давай немного попозже, ладно?

Фаун с готовностью кивнула и, не отрывая глаз от экрана, глотнула шоколад. Базз продолжал колотить пальцами по клавишам, время от времени нажимая «Ввод».

— В США проживает несколько десятков тысяч Томасов и Бриджит О'Рурк, — сообщил он наконец. — Врачей, адвокатов, актеров, спортсменов и прочих… Боюсь, выбрать из этого количества тех, кто нам нужен, будет трудновато. А вот в Вудхевене людей с такими именами не зарегистрировано… — Он отпил кофе и набрал на клавиатуре еще несколько слов. — Впрочем, двое О'Рурков в городе, все-таки, есть. Это некие Уильям и Кендайс. Я не знаю, приходятся ли они родственникам нашим О'Руркам, но их адреса и телефоны я записал. Боюсь, на данный момент это — наша единственная ниточка.

— Так поехали скорее к ним! — воскликнула Рути.

— А как же поиграть в компьютер? — вмешалась Фаун. — Базз мне обещал!..

— Когда вернемся в Вермонт, — покачал головой Базз. — Сейчас нам нужно проверить адреса, которые я нашел.

— Потому что люди, которые там живут, могут что-то знать о маме? — уточнила девочка.

— Вот именно. Мы, во всяком случае, на это надеемся, — сказала Рути. — Надевай-ка куртку, и пойдем. Шоколад возьми с собой.

Базз записал найденные адреса в блокнот, и все трое вернулись в кабину пикапа.

Пока они ехали по центральной улице, то и дело останавливаясь на светофорах, Рути внимательно разглядывала вывески магазинов и ресторанов: «Вудхевен стейкхаус», «Пицца Донни», «Виски и вина», «Розовый фламинго — подарки и сувениры». Уже на самой окраине торгового квартала она вдруг увидела довольно старое здание, в котором когда-то размещалось что-то вроде торгового центра. Его окна были заколочены досками и фанерой, а перед входом красовалась табличка «Здание сдается», но вовсе не это привлекло ее внимание.

На мгновение Рути даже показалось, будто это ей снится, и она поскорее прикусила губу, чтобы убедиться: это не сон, это происходит на самом деле.

— Стой! — выкрикнула она, и взмахнула рукой, показывая на вход в здание. — Остановись вон там, на парковке!

Базз машинально крутанул руль в указанном направлении и так резко затормозил, что Рути повалилась на Фаун, а та в свою очередь толкнула Базза. Кофе, который Рути держала в руках, выплеснулся из стаканчика и залил ей джинсы, но она этого даже не заметила.

— Какого черта?! — завопил Базз, но Рути уже выскочила из кабины и, увязая в снегу, бросилась туда, где над заколоченными дверями краснела старая, выгоревшая вывеска. Нет, зрение ее не подвело — на вывеске крупными буквами было написано: «Фицджеральдс бейкери».

Подойдя к двери почти вплотную, Рути в растерянности остановилась. Она вдруг утратила всякую уверенность в себе и не знала, действительно ли ей так хочется убедиться, что перед ней — та самая кондитерская, которая снилась ей на протяжении всей жизни. Наконец она медленно, словно сомнамбула, сделала шаг, тщетно пытаясь понять, как получилось, что кондитерская Фицджеральда существует на самом деле.

Сердце в ее груди билось часто-часто, кровь шумела в ушах, но ноги продолжали нести Рути вперед. Вот она осторожно взошла на крыльцо и, подняв руку, коснулась застекленной входной двери. Витрины кондитерской были закрыты фанерными листами, а дверное стекло — заклеено изнутри газетой, однако Рути заметила, что один уголок отклеился, и сквозь дыру можно заглянуть внутрь. Плотно прижавшись лицом к холодному стеклу, она прикрыла глаза руками от дневного света и прищурилась, напряженно всматриваясь в полутьму.

Сначала Рути ничего не увидела, но потом ее глаза различили длинный застекленный прилавок, в котором когда-то были выставлены кексы, пироги, пирожные. Сейчас прилавок был пуст, если не считать разбитой лампы и нескольких пыльных, смятых салфеточек. Даже пол, выложенный черной и белой плиткой, был тот же самый, и на мгновение Рути показалось, будто она снова ощущает аппетитный запах горячей выпечки и дрожжей, чувствует на языке сахарную пудру и кисловатую от брусничного сока глазурь.

«Чего бы тебе хотелось, моя милая?..» — Голос матери прозвучал в ее ушах как наяву, а рука ощутила податливую мягкость лайковой перчатки.

— Не может быть! — воскликнул Базз, подходя к ней сзади, и Рути вздрогнула от неожиданности. — Неужели это та самая кондитерская, которая все время тебе снится?

Рути покачала головой.

— Да, это она, только… Только этого не может быть! — пробормотала девушка. — Может, это просто совпадение? — Но Рути и сама не особенно верила в то, что сказала. Она точно знала: таких совпадений не бывает, и все же какая-то часть ее мозга — рациональная, здравомыслящая часть — не давала ей признать очевидное.

— Совпадение? Ерунда! Сколько может существовать кондитерских с таким названием?! Кстати, как она выглядит внутри? Похоже на то, что́ ты видела во сне?

— Не знаю, не могу сказать, — ответила Рути и отвернулась. Ложь далась ей нелегко — в горле пересохло, а голова слегка закружилась. — Ладно, поехали отсюда… Надо же все-таки проверить наши адреса.

Пока Базз разворачивался в глубоком снегу на парковке, Рути продолжала смотреть на заколоченные витрины кондитерской. Она пыталась найти хоть какое-то объяснение, но в голову ей приходили только совершенно невероятные предположения, которые мог бы сделать Базз, но не она. Фрагмент воспоминаний из предыдущей жизни, которую она прожила в другом теле, телепатическая связь с другой девушкой и так далее… В подобный бред Рути не могла бы поверить, даже если бы другого объяснения не было.

Наконец они вырулили на улицу, и Рути, прислонившись виском к холодному боковому стеклу, закрыла глаза.

Она была совершенно уверена, что никогда раньше не бывала в Вудхевене.

Интересно, как можно увидеть во сне место, где ни разу не был?

Тем не менее, кондитерская существовала — в этом не было никаких сомнений.

Означало ли это, что незнакомая женщина в очках «кошачий глаз» тоже была реальной?

Кэтрин

Кэтрин торопливо шагала по покрывавшей тротуар скользкой слякоти, думая о том, что ее тонкие городские сапожки с гладкой подошвой вряд ли подходят для жизни в Уэст-Холле. Она успела уже много раз пожалеть, что не поехала на машине. Правда, идти было не далеко, и, собираясь в путь, Кэтрин решила, что прогулка на свежем воздухе будет ей полезна. Хорошо, если ошибка закончится лишь легким насморком, а ведь все еще может закончиться сломанной ногой, мрачно подумала она и пошла медленнее, но вскоре снова ускорила шаг, прыгая через самые глубокие лужи и чертыхаясь каждый раз, когда брызги талой воды взлетали вверх и оседали на промокших до колен джинсах.

Кэтрин шла в книжный магазин. После того, как вчера вечером она дочитала «Гостей с другой стороны», Кэтрин включила ноутбук и стала искать Сару Харрисон Ши в Сети, но почти ничего нового не узнала. Теперь она надеялась, что в местной книжной лавке найдется хоть что-то о самой известной жительнице городка.

Кэтрин чувствовала: книга Сары оказалась среди вещей Гэри не случайно. И точно также не был случайностью тот факт, что Сара Харрисон жила в городе, который Гэри посетил в свой последний день.

Кроме того, существовало кольцо. Она была уверена, что покрытое загадочной резьбой костяное колечко когда-то принадлежало женщине, которую Сара в своих дневниках называла Тетей. Оставленное ею подробное описание не оставляло места для сомнений: именно это кольцо Гэри подарил Кэтрин, и именно это кольцо она носила сейчас на пальце рядом с обручальным. Вчера, когда она впервые это поняла, ее как обухом по голове хватили: сердце бешено стучало, а Кэтрин сидела на диване, крутила кольцо на пальце, прикасалась к вырезанным на нем символам и буквам и думала, как такое могло случиться?

Кольцо, спрятанное в ящике с фотопринадлежностями, книга — что́ все это может означать, Кэтрин не представляла, но рассчитывала найти ответы на свои вопросы в книжном магазине Уэст-Холла.

Квартира Кэтрин располагалась в доме на северном конце Мэйн-стрит, неподалеку от перекрестка с шоссе № 6. Это был район солидных викторианских особняков, перестроенных под многоквартирные дома и офисы: Кэтрин уже прошла мимо пары стоматологических кабинетов, нескольких адвокатских контор, офиса компании экологического аудита, похоронного бюро и частного пансиона. Ближе к центру ей попался довольно большой магазин спортивных товаров, в витринах которого были выставлены снегоступы, лыжи, лыжные костюмы и теплые куртки. На боковой стене магазина, — как раз над витриной, в которой висело несколько горных велосипедов, — Кэтрин заметила облезлую жестяную вывеску, на которой еще можно было прочитать название: «Овес и Упряжь Джемисона».

С современным спортивным магазином соседствовала древняя антикварная лавка. Кэтрин не сомневалась, что в ней нет ничего интересного, кроме множества старинных, раскрашенных сепией фотографических портретов давно умерших мужчин и женщин. Гэри, однако, был одержим старыми фото. Он питал к ним самую настоящую страсть, природу которой Кэтрин так и не сумела понять до конца.

«Понимаешь, — говорил ей Гэри, — каждый такой снимок — это как роман, который я никогда не смогу прочитать. Я могу только держать его в руках и представлять, что написано на его страницах, и какую жизнь прожили все эти люди».

Иногда, впрочем, на обороте фотографии можно было обнаружить кое-какую дополнительную информацию: дату, имя и фамилию, название места. В этих случаях Гэри предпринимал самое настоящее расследование. Он подолгу рылся в архивах, в старых газетах, а потом за ужином увлеченно пересказывал ей и Остину историю жизни какого-нибудь массачусетского бондаря по имени Захария Тернер, погибшего в одном из сражений Гражданской войны. Остин слушал очень внимательно и порой задавал такие вопросы, что можно было подумать: мальчик не сомневается, что всех этих людей его отец знал лично. «Скажи, папа, а у него была собака?.. А какой масти была его лошадь?..». Гэри на ходу выдумывал ответы, так что к концу ужина им удавалось создать для давно умершего незнакомца подробную биографию — историю простой и счастливой жизни, в которой находилось место и для собак, и для лошадей, и для жены с детьми, которых покойник любил без памяти.

В сапожках у Кэтрин давно хлюпало, но она все же задержалась перед грязноватой витриной антикварной лавки, где были выставлены граммофон с позеленевшей трубой, старинные детские санки, серебряный кавалерийский горн и портновский манекен с прорехой в боку, на котором висела лисья горжетка. Маленькая и печальная лисья мордочка с острыми зубками и поцарапанными стеклянными глазами смотрела прямо на Кэтрин. Казалось, зверек знает все ее секреты, и она покачала головой, стараясь прогнать наваждение. Возможно, подумала она, Гэри заходил в лавку в поисках своих любимых фотографий, а значит, нужно будет расспросить о нем продавца. Кроме того, в лавке могло найтись что-то, что она могла бы использовать при изготовлении одной из своих шкатулок, однако входная дверь оказалась заперта, и Кэтрин, решив, что заглянет сюда как-нибудь потом, поспешила дальше.

Судя по карте, книжный магазин находился всего в полумиле от ее дома, но сейчас Кэтрин казалось, что она никогда до него не доберется. Ее лицо и руки в тонких перчатках замерзли, ноги окоченели, глаза слезились от сильного ветра, и Кэтрин приходилось часто моргать, чтобы не смерзались ресницы. На мгновение она даже вообразила себя кем-то вроде полярного исследователя, который, сгибаясь под ударами пурги, с трудом преодолевает бескрайние заснеженные пространства, но потом оставила эту игру — холодно ей было по-настоящему.

На мосту через реку Кэтрин ненадолго остановилась, чтобы перевести дух. Крепко держась за перила, она посмотрела вниз. Несмотря на холод, река замерзла только у берегов, посередине же оставалась довольно широкая, бурая от глины, полоса воды. Внимание Кэтрин привлекло какое-то движение у правого берега. Всмотревшись пристальнее, она увидела почти под самым мостом какое-то животное, которое медленно, с опаской, двигалось по льду. Бобер или ондатра, решила она (в чем между ними разница Кэтрин представляла довольно смутно). Тем временем животное пересекло ледяную закраину, соскользнуло в воду и пропало из вида. Его последнее движение было таким стремительным и вместе с тем — таким точным, что на поверхности не осталось даже волн, Кэтрин ему невольно позавидовала. Вот живое существо, подумала она со вздохом, которое идеально приспособлено к своей среде обитания. Ей тоже предстояло адаптироваться, приспособиться к новым условиям жизни, чтобы чувствовать себя уверенно, свободно, раскованно. Кэтрин, правда, не была уверена, что сумеет этого добиться, но попробовать, во всяком случае, стоило.

А начнет она с того, что отправится в спортивный магазин и купит себе теплую куртку, зимние ботинки и перчатки, а еще меховую шапку. Без них она рисковала простудиться или даже замерзнуть насмерть еще до того, как столкнется с настоящими трудностями.

Перейдя мост, Кэтрин пошла дальше. Она миновала зал йоги, кафе-мороженое и закрытый цветочный магазин — похоже, его владелец недавно обанкротился. Здесь она впервые обратила внимание на наклеенные на столбы, витрины и заборы объявления с фотографией шестнадцатилетней девушки, пропавшей без вести меньше месяца назад. Девушку звали Уилла Люс и она была жительницей Уэст-Холла. Пятого декабря она вышла от подруги, чтобы вернуться домой, но дома так и не появилась.

Кэтрин некоторое время рассматривала улыбчивое лицо, короткие каштановые волосы, россыпь веснушек, ортодонтические скобы на зубах. Быть может, Уилла еще найдется, думала она, а может, и нет. Иногда с шестнадцатилетними девушками случаются поистине ужасные вещи — такие, что о них не хочется думать даже при свете дня.

Наконец, усталая и замерзшая, Кэтрин добралась до книжного магазина. Колокольчик на двери весело звякнул, и она немного приободрилась. В магазине было тепло и сухо, в воздухе пахло полированным деревом и старой бумагой, потертые половицы негромко поскрипывали под ногами, и Кэтрин стащила с рук перчатки и пошевелила закоченевшими пальцами, пытаясь вернуть им чувствительность.

Миновав столы, на которых были выложены новинки и бестселлеры, она приблизилась к расположенному в глубине торгового зала прилавку. Она уже собиралась заговорить с продавцом — бородатым мужчиной в зеленом жилете, который что-то сосредоточенно печатал на компьютере, когда ее внимание привлекла поэтическая секция. Бывало, по утрам, еще лежа в постели, они с Гэри читали друг другу стихи Рильке, Фрэнка О'Хары и Бодлера. «Великие мертвецы» — так называл их Гэри. Он любил поэзию и даже сочинил короткий белый стих, который стал частью их брачных обетов:

«Раньше я боялся, что ты мне просто снишься,

Но теперь я просыпаюсь и вижу тебя рядом.

Твоя рука — как морская звезда на фоне голубых простыней.

Я целую ее и чувствую морскую соль,

Яблоки в сахаре,

Вкус винограда.

Если ты сон, моя любовь,

То я не хочу просыпаться».

Гэри… Его голос… Кэтрин услышала его так ясно, словно муж стоял у нее за спиной. Она даже обернулась, думая, что если сделает это достаточно быстро, то успеет его увидеть, но позади никого не было — ни Гэри, ни даже его тени.

Зато она увидела висящую на стене фотографию. Подойдя ближе, она поняла, что на снимке запечатлена старая уэстхолльская гостиница — длинное кирпичное здание с белыми ставнями и полотняными навесами над каждым окном. Внизу стояла дата — 1889 год. Здание казалось странно знакомым. Где она могла его видеть?..

— Когда-то гостиница занимала весь квартал, — сказал бородатый продавец, который перестал печатать и увидел, что она как завороженная уставилась на фото. — Наш магазин, к примеру, когда-то был обеденным залом. Окна, кстати, остались еще с тех времен… — Он махнул рукой куда-то в направлении входной двери. — Но все остальное, к сожалению, изменилось.

Кэтрин обернулась. Окна по обеим сторонам входной двери действительно были почти такими, как на старой фотографии.

— Если я могу вам чем-нибудь помочь, только скажите, — предложил продавец.

— Вообще-то, можете, — ответила она, доставая из сумочки «Гостей с другой стороны». — У вас есть еще какие-нибудь книги Сары Харрисон? Или книги о ней?

Продавец покачал головой.

— Боюсь, что это все — она больше ничего не написала. Ходят слухи, что несколько страниц дневника, которые не были найдены племянницей Сары, не вошли в издание, но… — Глаза продавца слегка заблестели. — …Но это только слухи, не более того. Видите ли, история Сары Харрисон — это что-то вроде местной легенды, поэтому верить всему, что́ о ней рассказывают, не стоит.

— Значит, она жила здесь, в Уэст-Холле?

— Ну да, жила.

— И у нее остались здесь родственники?

Продавец почесал в затылке. Похоже, напряжение, прозвучавшее в голосе Кэтрин, поставило его в тупик. Этого только не хватало, мимолетно подумала она. Собираясь в магазин, Кэтрин надела свою лучшую куртку и сапожки, однако сейчас она заметила, что руки у нее все еще в краске, к тому же, выходя из дома, она забыла причесаться. Нужно быть поосторожнее, решила Кэтрин, иначе вскоре по городу поползет еще один слух о сумасшедшей женщине из Бостона, которая разыскивает родственников Сары Харрисон.

— Увы. Насколько мне известно, все Ши и Харрисоны либо умерли бездетными, либо перебрались в другие места.

— И других книг о Саре нет? — снова спросила Кэтрин.

— К сожалению, нет, хотя это, конечно, немного странно. История ее жизни могла бы стать сценарием для настоящего блокбастера: тут вам и личная драма, и тайна, и призраки, и загадочное убийство, но… До сих пор единственными, кто приезжал сюда, чтобы побольше разузнать о Саре, были студенты-дипломники, разного рода оккультисты, да еще любопытные, которых привлекли мрачные подробности ее жизни. — Продавец окинул Кэтрин пристальным взглядом, словно пытаясь решить, к какой категории можно отнести ее.

— Очень жаль, — сказала Кэтрин. — Ну а вы — что вы могли бы рассказать о Саре?

— А что именно вам хотелось бы узнать? — Продавец посмотрел на нее с таким выражением, словно в ее вопросе он почувствовал какой-то подвох.

Кэтрин задумалась. В самом деле, что́ она хотела узнать? Чего ради она вышла из теплой квартиры и потащилась сюда через весь город? Неужели исключительно ради сомнительных баек и слухов о женщине, о существовании которой она узнала только позавчера?

По жилам Кэтрин пробежала волна жгучего разочарования. Нечто подобное она испытывала каждый раз, когда, работая над очередной шкатулкой, вдруг обнаруживала отсутствие ключевого элемента, который связал бы всю композицию воедино и придал бы ей смысл. Она не знала, как связаны Сара, подаренное Гэри кольцо и книга, которую он прятал среди своих инструментов, но чувствовала, что это может быть важно и что ей придется приложить все силы, чтобы, наконец, выяснить, куда приведут ее вопросы, на которые она пока не знала ответов.

— А эти страницы… над которыми Сара работала непосредственно перед смертью и которые потом пропали… Их нашли? — спросила она.

Продавец покачал головой.

— Нет. Возможно, никаких страниц вовсе не было. О том, что они существовали, известно только со слов племянницы Сары — Амелии. В предисловии она утверждает, что перерыла весь дом, но так ничего и не нашла. Лично я считаю, что это мог быть просто издательский ход. Ну, вы понимаете, что я имею в виду?.. — Он посмотрел на Кэтрин, и та кивнула.

— Разумеется, — продолжал продавец, снимая очки и протирая их кончиком рубахи, — в городе вы услышите немало слухов относительно того, где могут находиться эти потерянные страницы, и что́ было на них написано. Некоторые утверждают, будто видели их своими собственными глазами. Якобы, они были проданы с аукциона еще в восьмидесятых — проданы за миллион с лишним долларов — и угодили в собрание какого-то коллекционера, любителя старинных рукописей.

Кэтрин рассмеялась.

— Нужно быть очень большим любителем старинных рукописей, чтобы заплатить миллион долларов за несколько страничек из дневника простой фермерши, — сказала она.

Продавец криво улыбнулся.

— Вы же прочли книгу, правда? Помните, что там говорилось насчет «спящих»? Кое-кто считает, что Сара Харрисон Ши оставила подробные инструкции, с помощью которых можно оживлять мертвецов.

— Ух ты!

— Вот именно. — Продавец кивнул. — С моей точки зрения это, конечно, самый настоящий бред, но… люди верят в то, во что хотят верить, не так ли? Как бы там ни было, даже если Сара владела подобными знаниями, никакой пользы ей это не принесло. Ни один колдун не может оживить самого себя.

— Говорят, Сару убил собственный муж. Это действительно так?

— Трудно сказать, что там произошло на самом деле… — Продавец пожал плечами. — Этот вопрос остается открытым… как и многие другие, впрочем.

— Открытым? — Кэтрин слегка подалась вперед.

— Судите сами, мисс… Ее муж так и не предстал перед судом, да и никакого расследования тоже не было. Все, чем мы располагаем, это свидетельства очевидцев, которые дошли до нас даже не в письменном виде, а благодаря рассказам их потомков. Никаких документов, никаких улик — одно сплошное устное творчество. Версия, которая выглядит наиболее правдоподобно, гласит, что в день гибели Сары брат ее мужа, городской врач Лусиус Ши отправился к ним на ферму с рутинным визитом. После гибели дочери Сара была нездорова, и находилась на его попечении. Когда он приехал на ферму, то увидел, что дверь дома распахнута настежь, и ни Сары, ни Мартина поблизости нет. Лусиус отправился на поиски и почти сразу увидел обоих на поле за домом. Сара… — Продавец слегка замялся и отвел взгляд. — Она…

Кэтрин вопросительно взглянула на него.

— Не беспокойтесь, я не собираюсь падать в обморок.

Продавец набрал в грудь побольше воздуха.

— Кто-то содрал с нее кожу. Мартин сидел рядом и бормотал что-то неразборчивое; его лицо и одежда были сплошь залиты кровью, а в руках он держал ружье. Мартин сказал брату, что он этого не делал. «Это не я, это Герти…» — вот его точные слова, о которых, как видите, мы можем судить только со слов Лусиуса. Правда, мистер Ши пользовался в городе безупречной репутацией, но ведь он мог и ослышаться.

От удивления Кэтрин даже приоткрыла рот.

— Герти?.. Но ведь она…

— Да, она погибла еще раньше, и, конечно, не могла этого сделать. Если только… — Продавец выразительно посмотрел на Кэтрин. — …Если только не принимать во внимание историю, которую Сара поведала в своем дневнике. И если вы, к примеру, верите, что Сара могла оживить дочь, то… — Он наклонился ближе, совсем как мальчишка, который рассказывает друзьям «страшную историю». Одновременно, продавец пристально вглядывался в лицо Кэтрин, пытаясь понять, верит ли она в то, что подобное может случиться.

Кэтрин притворилась, будто услышанное не произвело на нее особенного впечатления.

— Что еще сказал Мартин? — спросила она.

— К сожалению, ничего. Он застрелился до того, как Лусиус успел его расспросить.

— Ну а что вы думаете обо всем этом? — поинтересовалась Кэтрин, пытаясь сохранить на лице бесстрастное выражение, хотя от услышанного голова у нее шла кру́гом.

— Я?.. — Продавец слегка откинулся назад и рассмеялся. — Я всего лишь продавец книжного магазина, который увлекается историей города, в котором живет. На мой взгляд, существует довольно большая вероятность, что Мартин Ши убил свою жену — такие вещи случаются сплошь и рядом, особенно в больших городах. — При этих словах он слегка покосился в сторону Кэтрин. — Однако и тогда, и даже сейчас хватает людей, которые считают иначе.

— И что же они считают?

— Они считают, что в глухих лесах за городской окраиной есть что-то, что не поддается рациональному объяснению. Что-то злое, какая-то темная сила… — На этот раз продавец покосился в сторону входной двери, и Кэтрин поняла, что он тоже принадлежит к тем, кто «считает иначе», но пытается это скрывать. Как и большинство провинциалов, продавец, с одной стороны, был достаточно сдержан в разговоре с незнакомым человеком, а с другой — стремился поразить приезжего, сообщив ему о своих родных местах что-нибудь необычное. По-видимому, это стремление одержало верх, поскольку он сказал:

— Знаете, в городе хватает странных историй. Взять хотя бы людей, которые исчезают, да так, что потом не находят никаких следов. Кто-то видел в холмах удивительные огни, кто-то слышал плач или замечал в лесу странную, бледную фигуру. Когда я был мальчишкой, я сам видел что-то похожее на человеческое лицо, которое смотрело на меня из расселины в камнях, однако стоило мне приблизиться, и оно сразу исчезло. — Поняв, что его занесло куда-то не туда, продавец попытался усмехнуться. — Ну что, сильно я вас напугал?..

Кэтрин отрицательно покачала головой.

— Тогда позвольте мне добавить еще несколько фактов, которые не вошли в книгу. Говорят, что вскоре после убийства Сары в городе начали происходить странные события. Странные и страшные.

— Какие же именно?

— Кларенс Бемис — ближайший сосед Ши — в одну ночь потерял всех своих коров. Вечером он, как обычно, оставил их в загоне, а когда проснулся утром, все они лежали на земле с перерезанными глотками. Самого большого быка и вовсе разорвали чуть не пополам и забрали сердце… А еще какое-то время спустя брат Мартина Лусиус ни с того ни с сего вылил на себя галлон керосина, вышел на Мэйн-стрит и чиркнул спичкой.

— Я не совсем понимаю, при чем тут…

— Говорят, что перед тем, как Лусиус покончил с собой, люди видели женщину, которая тайком выскользнула из его дома. И эта женщина якобы была как две капли воды похожа на Сару Харрисон…

Кэтрин невольно вздрогнула.

— Да-да… — Продавец, видимо, заметил, что его рассказ начинает производить впечатление. — В том году было еще немало смертей от несчастных случаев, болезней и прочего. То ребенок свалится прямо под колеса фургона, то пожар уничтожит какой-нибудь дом вместе с его обитателями. Так сгорел единственный в городе универсальный магазин, погибли владелец и его семья… И каждый раз люди утверждали, будто видели Сару или кого-то очень на нее похожего. — Он улыбнулся. — Такова в двух словах история Уэст-Холла: причудливые легенды, истории о призраках и приведениях, ожившие мертвецы — и очень мало фактов.

Некоторое время Кэтрин молчала, разглядывая сложенные стопкой возле кассового аппарата книги большого формата в мягком переплете. «Уэст-Холл: прошлое и настоящее. С иллюстрациями» — было написано на обложке.

— Это книги по местной истории? — спросила она, беря в руки верхний экземпляр.

Продавец кивнул.

— Это издание местного исторического общества, — подтвердил он. — Но там, главным образом, старые фотографии. Никаких сведений о Саре вы там не найдете.

— Все-таки, я куплю одну, — сказала Кэтрин. Ей было немного неловко, что она отняла у продавца столько времени, поэтому она считала, что должна хоть что-нибудь купить. — Сколько она стоит?

Продавец назвал цену. Она протянула деньги, и мужчина пробил чек.

— Спасибо за покупку, — проговорил он, вручая ей бумажный пакет с книгой.

— Нет, это вам спасибо, — ответила Кэтрин. — Вы мне очень помогли, правда.

Она уже собиралась уходить, но вдруг остановилась.

— Скажите, вы верите в то, что писала Сара в своем дневнике? Ну, в воскрешение мертвых и прочее?

Продавец улыбнулся и сложил руки на груди.

— Люди видят то, что хотят увидеть, — сказал он. — История Сары довольно драматична: ей пришлось пережить много горя, но… С другой стороны, если вы потеряли кого-то, кого без памяти любили, разве вы не отдали бы все что угодно, лишь бы увидеть этого человека живым?

На обратном пути Кэтрин застегнула куртку до самого верха и так плотно замотала вокруг шеи тонкий шарф, что он почти душил ее. Несмотря на это она мерзла так сильно, что не могла сосредоточиться ни на чем, кроме своей теплой квартиры, в которой ей не терпелось оказаться. Даже история Сары занимала ее не так сильно, как мысли о горячей ванне и чашке кофе с капелькой бренди. Она так замечталась, что не отреагировала, когда дорогу ей преградила какая-то темная фигура.

— Я так и думала, что снова вас увижу!

От неожиданности Кэтрин подпрыгнула и едва не выронила пакет с книгой. Подняв голову, она узнала рыжеволосую Лулу. Она стояла, загородив весь тротуар и сверкая своими бирюзовыми украшениями. Оглядевшись, Кэтрин увидела, что находится прямо напротив кафе, в котором побывала накануне.

— Я только на минутку подняла голову, чтобы посмотреть в окно, и увидела вас. Ну, я и выскочила, — пояснила Лулу, обхватив себя руками за плечи. Надеть куртку она, видимо не успела, и сейчас отчаянно мерзла. — Это очень удачно, что я вас заметила. Я кое-что вспомнила, только не знала где вас искать.

— Вспомнили? — переспросила Кэтрин, пытаясь сосредоточиться.

— Ну да. Я вспомнила, где я видела ту седую леди с косой. Она — местная яичница.

— Яичница? — удивилась Кэтрин.

— Ну да. Эта леди торгует яйцами. Как ее зовут, я не знаю, но она каждую неделю бывает на фермерском рынке и продает отличные яйца — голубые и даже зеленоватые. «У меня пасхальные куры, вот они и несут пасхальные яйца», — вот как говорит эта леди. Впрочем, она продает и другие вещи — свитера, шапки, носки, пинетки и чепчики для малышей. Она сама их вяжет. Однажды я купила у нее неплохой шарф… Завтра как раз суббота, так вы ступайте на рынок — там вы обязательно ее увидите. Эта леди носит очень яркие свитера и платки, ее трудно не заметить. Ну а если вдруг вы ее не найдете — спросите у кого-нибудь: на рынке, ее всякий знает. Все продавцы уж точно… Ну ладно, я пошла, о то холодно… — С этими словами Лулу юркнула обратно в кафе, а Кэтрин еще некоторое время стояла на тротуаре, пытаясь переварить услышанное. Лулу назвала незнакомку «яичницей»… это ж надо такое придумать! Но зачем Гэри понадобилось встречаться с местной торговкой яйцами?.. Странно. Впрочем, того, что́ она узнала, было достаточно, чтобы разыскать загадочную женщину и расспросить ее обо всем. Если, конечно, она захочет отвечать…

Кэтрин пошла дальше. Почему-то она больше не обращала внимания ни на ветер, ни на пронизывающий холод: в ее воображении уже складывался яркий художественный образ Яичной Королевы (называть ее, как Лулу, «яичницей», Кэтрин почему-то не хотела). Решено: она сделает куклу. Да, куклу, которая будет миниатюрной копией женщины с косой. Яркий свитер можно будет связать из тонкой пряжи — где-то у нее была целая коробка цветных ниток.

И Кэтрин почти бегом бросилась домой, не обращая внимания ни на лужи, ни на скользкий тротуар. Голова у нее слегка гудела, пальцы на руках непроизвольно подергивались, словно она уже сидела за рабочим столом. Свою новую шкатулку под названием «Его последняя трапеза» Кэтрин представляла во всех деталях, теперь ей оставалось только изготовить ее из дерева и других материалов.

Ворвавшись в квартиру, Кэтрин швырнула сумочку и пакет с книгой на журнальный столик, стащила куртку и сапожки, и, усевшись за стол, принялась нарезать кусачками кусочки проволоки, которые станут каркасом для крошечной куклы из папье-маше. Закончив с Яичной Королевой, Кэтрин изготовила куклу Гэри. Усадив обоих за крошечный столик, она разыскала самые яркие нитки и принялась вязать маленький свитер. У нее все получалось, все шло как надо, и Кэтрин почти поверила, что сто́ит ей приложить ухо к распахнутым дверцам шкатулки, и она услышит, о чем говорили Гэри и таинственная женщина в его последний день.

А главное, она узнает, что привело ее мужа в Уэст-Холл.

Рути

В доме, где жил Уильям О'Рурк, никого не было, и Рути, оставив в почтовом ящике записку, в которой просила хозяина перезвонить ей, если ему что-то известно о людях по имени Томас и Бриджит О'Рурк, вернулась в машину.

По дороге к дому Кендайс О'Рурк никто не проронил ни слова; в кабине раздавался только женский голос из навигатора, извещавший о том, где и куда им надо свернуть. Загадочная Кендайс жила в недавно построенной части города: дома здесь были больше и стояли не так тесно, как на окраинах, а улицы были шире и носили более изысканные названия — Вестминстер-авеню, бульвар Рузвельта и так далее. Вдоль улиц стояли многочисленные знаки, призывавшие водителей снизить скорость и предупреждавшие о возможном появлении детей на дорогах. Фасады большинства домов все еще были украшены красивыми рождественскими гирляндами, а в просторных палисадниках, огороженных штакетником, стояли улыбчивые, пузатые снеговики с морковными носами.

Дом Кендайс О'Рурк оказался довольно большим, чисто выбеленным и с новенькими автоматическими ставнями на окнах.

— Неплохой домишко, — заметил Базз, сворачивая на длинную подъездную дорожку. У парадного входа он затормозил, и Рути, не дожидаясь, пока пикап полностью остановится, соскочила на землю и бросилась к крыльцу.

Дверной звонок оказался музыкальным. Когда Рути нажала на кнопку, внутри зазвучала какая-то мелодия, но дверь никто не открыл, и она позвонила снова. Рути была уже готова сдаться, но замок неожиданно щелкнул, и тяжелая дверь приоткрылась. На пороге стояла какая-то женщина с усталым, худым лицом, одетая в розовый с черными вставками тренировочный костюм. Ее светлые волосы были подстрижены по последней моде, но с одной стороны прическа замялась, и Рути решила, что когда она позвонила, женщина, должно быть, дремала после обеда.

— Вам кого? — спросила женщина, сонно моргая глазами.

Прихожая позади нее была ярко освещена, и Рути разглядела чисто-белые стены и терракотовую плитку на полу. Слева в стену были вделаны несколько хромированных крючков для одежды, под которыми стояла деревянная скамья-калошница.

— Извините за беспокойство, но… Это вы — Кендайс О'Рурк?

— Да. — Женщина настороженно кивнула. — А что?

— Возможно, я напрасно вас побеспокоила, но… Дело в том, что я ищу других О'Рурков — Томаса и Бриджит. Когда-то они жили на Кендалл-лейн, но теперь…

Женщина прищурила один глаз, словно прицеливаясь. Под ее взглядом Рути стало не по себе.

— А вы вообще кто? — спросила она.

— Меня зовут Рути. Рути Уошберн.

Еще несколько мгновений женщина напряженно вглядывалась в лицо гостьи, словно никак не могла проснуться, потом вдруг ожила и заулыбалась.

— Ну конечно!.. Рути!.. — воскликнула она таким голосом, словно увидела близкую подругу, с которой не встречалась Бог знает сколько лет. — Разумеется, это ты! Готова спорить — я знаю, зачем ты приехала.

— И зачем? — переспросила Рути. Вопрос прозвучал достаточно глупо, но ничего другого ей просто не пришло в голову — настолько она была ошарашена происшедшей с Кендайс внезапной переменой.

— Ты уж сама скажи, дорогая. Своими словами…

— Дело в том, что… — Рути замялась, пытаясь собраться с мыслями. — Видите ли, мои родители когда-то знали людей, которых звали Томас и Бриджит О'Рурк. Недавно я нашла в… в маминых вещах кое-что, что принадлежало Томасу и Бриджит. Вот я и подумала…

— Вот что, — перебила Кендайс, — пожалуй, тебе лучше войти, чтобы мы могли поговорить обо всем подробно. — С этими словами она отступила в сторону, Рути машинально шагнула в прихожую, и Кендайс захлопнула за ней дверь.

В доме было тепло и чисто, но воздух показался Рути немного затхлым, словно комнаты давно не проветривали. Следом за Кендайс, она прошла по коридору и оказалась в гостиной. Там стояли удобный кожаный диван и два кресла, а в углу упиралась макушкой в потолок высокая рождественская елка, сплошь увешанная голубыми и серебряными бусами и шарами. Таких красивых елок Рути не видела еще никогда. Сами они рубили елки в лесу; это были невысокие корявые деревца, украшать которые приходилось самодельными игрушками, склеенными из цветной бумаги цепями и бусами из нанизанных на нитки ягод и кукурузных зерен.

Кендайс О'Рурк опустилась на диван и жестом предложила Рути садиться рядом. Та нерешительно повиновалась. У нее было такое ощущение, словно она угодила внутрь какого-нибудь глянцевого каталога или журнала по интерьерам. Все в гостиной казалось ей безупречным и… дорогим. Еще она заметила, что в доме, похоже, был ребенок — аккуратный и самый счастливый в мире ребенок. Фаун лопнула бы от зависти, если бы увидела разложенные рядом с елкой игрушки: старомодную лошадь-качалку, игрушечный кухонный набор с плитой и крошечными кастрюльками и сковородками, большой деревянный кукольный театр. Все игрушки выглядели чистыми и новенькими, словно недавно из магазина.

— Хочешь чего-нибудь выпить? — спросила Кендайс. — Или, может, перекусишь?

— Нет, спасибо, — отказалась Рути.

— У меня есть вкусное печенье.

— Нет, благодарю вас.

Кендайс встала.

— Все-таки я принесу печенье и согрею чай. Ты пьешь чай?

— Спасибо большое, но не надо. Я не голодна.

— Тогда подожди секундочку, я сейчас вернусь.

Сидя на краешке дивана, Рути прислушивалась к шагам Кендайс. Когда они затихли где-то в глубине дома, она выждала минутку, потом тоже поднялась и стала осматриваться. В первую очередь она шагнула к елке и с удивлением обнаружила, что та была не такой уж безупречной, как казалось издали. Иголки высохли и осыпа́лись от малейшего прикосновения, шары и игрушки были побиты и держались только благодаря прозрачной липкой ленте, которой они были обмотаны — довольно небрежно на взгляд Рути. Да и сама елка, как она теперь хорошо видела, сильно накренилась и едва держалась в крестовине. Пыльная звезда, которой полагалось быть на макушке, была надета на одну из верхних боковых веток и напоминала выпавшую из гнезда птицу.

Увиденное заставило Рути забеспокоиться, хотя, если бы кто-нибудь спросил ее, в чем дело, она не смогла бы дать никакого внятного объяснения. Отступив от елки, она склонилась над игрушками и увидела в одной из стоящих на плите игрушечных кастрюлек настоящий апельсин — сморщенный и покрытый плесенью. Заглянув за кулису кукольного театра. Рути обнаружила там перепутанные нити и несколько сломанных марионеток: короля без короны, лягушку без головы и голую принцессу с раскрашенным синим маркером лицом. Из груди принцессы торчал длинный желтый карандаш, странно похожий на кол для умерщвления вампиров.

Стараясь справиться с нервной дрожью, Рути подняла руки над головой и несколько раз потянулась. Подождав еще немного, она вышла в коридор и двинулась туда, где, как ей казалось, должна была находиться кухня. В коридоре Рути обратила внимание на большое количество вбитых в стены крючков для картин, но все они были пусты: ни одной картины или рисунка она так и не увидела.

Еще через несколько шагов Рути услышала хлопанье буфетных дверец и скрип открываемых и закрываемых ящиков. Похоже, она выбрала правильное направление. И действительно, свернув за угол, она оказалась на пороге кухни.

Кендайс была там. Она стояла напротив большой газовой плиты, слегка опираясь на гранитный разделочный столик. Отполированные до зеркального блеска подвесные шкафчики и буфет были сделаны из очень красивого темного дерева и выглядели очень богато и стильно… и все же, что-то в кухне было не так. Через секунду Рути поняла, что ее смутило. Ни на столах, ни на буфете не было ни забытого куска хлеба, ни вазы с фруктами, ни тостера или кофемашины, а шкафчики, дверцы которых Кендайс почему-то не закрыла, оказались почти пусты: в одном Рути увидела одинокую банку консервированного тунца, а в другом — коробку галет и упаковку сухого концентрата для приготовления фруктового сока.

— Я точно помню, где-то у меня должно быть печенье… — пробормотала Кендайс, не глядя на Рути. — «Фиг ньютон». Это любимое печенье Люка.

— Люка?

— Это мой сын, — сказала Кендайс, суетливым движением поправляя смятую прическу.

Рути подумала о пронзенной карандашом принцессе и решила, что ей не особенно хочется знакомиться с мальчиком, способным сотворить подобное.

— Он сейчас с отцом, — добавила Кендайс, продолжая беспокойно теребить волосы. Накручивая светлую прядь на палец, она несколько раз дергала ее, потом отпускала — и все начиналось сначала. — Видишь ли, мы развелись, и Рэндалл сумел добиться полной опеки. Он… Ладно, не важно. Может, присядем?..

И она первой опустилась за большой дубовый стол, столешница которого была покрыта тонким слоем пыли.

— Ты сказала — твои родители дружили с Томом и Бриджит?

— Я точно не знаю, может быть, они были просто хорошими знакомыми. — Повозившись с застежкой сумки, Рути запустила внутрь руку и коснулась лежащих там бумажников, но доставать не спешила. — Так вы их знали? — Ее сердце забилось быстрее. — Я подумала, может быть, вы мне поможете… Я знаю, это звучит странно, но моя мама… В общем, она пропала.

— Пропала? — переспросила Кендайс, слегка подаваясь вперед.

Рути торопливо кивнула.

— Ну да. А когда мы стали перебирать ее вещи, чтобы понять, что могло случиться, мы нашли вот это… — Она вынула бумажники и положила на стол.

Дрожащими руками Кендайс придвинула бумажники к себе и открыла. Глаза ее наполнились слезами.

— Извини, я просто… Это было так давно. Том — мой брат. Он и его жена пропали без вести шестнадцать лет назад. И их дочь тоже…

— Их дочь? — Рути почувствовала, как от непонятного волнения у нее перехватило горло.

— Подожди немного, я сейчас… — И Кендайс, громко скрипнув подошвами кроссовок по каменной плитке пола, выбежала из кухни.

Оставшись одна, Рути попыталась разобраться в причинах своей тревоги. Казалось, во всем происходящем не было ничего необычного или угрожающего, и все же она беспокоилась. «Беги отсюда! — подсказывал ей внутренний голос. — Беги пока не поздно!».

Не в силах принять решение, Рути все же встала из-за стола, но тут в кухню вернулась Кендайс. В руках она держала фотографию в золотой рамке.

— Это они, — сказала она, протягивая ей рамку.

Рути взглянула на лицо Томаса, который выглядел точно так же, как на фото в своих водительских правах, потом перевела взгляд на Бриджит. В следующее мгновение ей вдруг перестало хватать воздуха, в глазах потемнело, а каменный пол под ногами зашатался. Не отрывая взгляда от снимка, она непроизвольно схватилась свободной рукой за грудь.

Рядом с Томасом О'Рурком Рути увидела женщину с темными вьющимися волосами и в черепаховых очках «кошачий глаз».

Это была женщина из кондитерской Фицджеральда.

«Чего бы тебе хотелось, моя милая?..»

Фотография была ростовая, и между Томасом и Бриджит Рути увидела маленькую — не старше трех лет — девочку с темными волосами и глазами, которая крепко держала обоих родителей за руки. На девочке было платьице из темно-красного бархата, волосы подвязаны красной бархатной лентой, на запястье блестел тонкий золотой браслет. Щечки у малышки были румяными, волосы — блестящими, а улыбка — безмятежной и радостной. Улыбаться так мог только самый счастливый ребенок на свете.

Рути внезапно поняла, что не дышит уже почти целую минуту.

— Я… мне пора идти, — сделав над собой усилие, пробормотала она, шагнула назад на непослушных ногах, повернулась и бросилась к выходу. Промчавшись по коридору с пустыми крючками для картин, Рути выбежала в прихожую и толкнула тяжелую входную дверь.

— Стой! Не уходи! — крикнула ей вслед Кендайс. — Мы еще не договорили!

Но Рути была уже на крыльце. Не снижая скорости, она подбежала к пикапу и, запрыгнув в кабину, захлопнула за собой дверцу.

— Гони! — крикнула она Баззу, жадно хватая воздух широко раскрытым ртом.

— Что случилось? Ей что-нибудь известно? — спросил Базз, запуская двигатель.

— Эта Кендайс — сумасшедшая. Она ничем нам не поможет.

В зеркале заднего вида Рути видела, как Кендайс выскочила на крыльцо и некоторое время бежала за пикапом.

— Подожди! Ты должна узнать кое-что важное!.. — услышала Рути ее крик.

Рути

— Хотел бы я знать, что именно ты ищешь, — сказал Базз лениво.

— Я сама точно не знаю, — ответила Рути, качая головой.

Домой они вернулись только к восьми. После чая с печеньем Рути принялась обыскивать книжные шкафы, полки и ящики, а Базз поставил на кухонный стол ноутбук и стал показывать Фаун какую-то компьютерную игру, в которой нужно было охотиться на инопланетян. С игрушкой девочка освоилась довольно быстро: с помощью стрелок она уверенно направляла свой космический корабль в нужную сторону и сбивала чужие звездолеты выстрелами из лазерной пушки, нажимая на клавишу «шифт». Внимание Фаун было целиком поглощено игрой, но Базз время от времени поглядывал на Рути.

— Нет, Фаун, зеленые пришельцы — наши союзники, их не надо сбивать. Вот если увидишь красных — сразу стреляй, — сказал он, и Рути с признательностью ему улыбнулась.

— Спасибо, — произнесла она одними губами, и Базз улыбнулся в ответ. Рути действительно была ему благодарна — он взял отгул, чтобы свозить ее в Коннектикут, а теперь сидел и развлекал Фаун, благодаря чему у нее появилась возможность проверить одну свою догадку.

В конце концов, она отыскала в комоде единственный семейный фотоальбом и пару обувных коробок с фотографиями. Все это она перенесла на кухню, чтобы внимательно просмотреть.

— Нажми F6 для перехода в подпространство, — подсказал Базз девочке.

— А что такое «подпространство»? — тут же спросила она.

— Это такое пространство, в котором можно двигаться со скоростью света и даже быстрее. Это очень удобно, когда надо уйти от погони.

Рути тем временем листала альбом, который начинался с младенческих фотографий Фаун. Вот она в коляске, вот ее первые самостоятельные шаги, ее первый трехколесный велосипед, ее первый зуб… На снимках изредка попадались родители или сама Рути, но было совершенно очевидно, что главная звезда этой бесконечной фотосессии была именно Фаун и никто иной.

В конце концов, Рути снова вернулась к первой странице альбома — к фотографии, на которой отец и мать держали на руках ее новорожденную сестру. У Фаун было красное сморщенное личико, большие, как у совы, глаза с удивлением взирали на мир. Здесь же в углу была и сама Рути — нескладная и некрасивая (это впечатление еще больше усиливалось благодаря уродливой стрижке, которую сделала ей мать) девочка-подросток, глупо ухмыляющаяся в объектив. Кроме них четверых на фотографиях больше никого не было. Мамины и папины родственники давно умерли, и Рути никогда не было ни бабушки, к которой можно было бы поехать на День благодарения, ни двоюродных братьев и сестер, с которыми можно было подраться на Рождество.

Отложив в сторону альбом, Рути высыпала на стол фотографии из коробок.

— Ты ищешь фотографии О'Рурков? — поинтересовался Базз, ненадолго оторвавшись от экрана компьютера. Фаун, не отводя взгляда от экрана, продолжала азартно молотить по клавишам.

Рути не ответила. Она перебирала фотографии, многие из которых все еще были в лабораторных конвертах, словно их никогда не доставали и не разглядывали. Одну за другой Рути откладывала в сторону размытые, нечеткие, неудачно сделанные снимки, на которых верхняя часть изображения часто оказывалась за белой рамкой. Вот они с Фаун на фоне кособокой рождественской елки, вот они играют в снегу, копаются в огороде, позируют с цыпленком на руках. В коробках попадались и детские фотографии Рути, на которых она была одна: например, здесь она стоит в бейсбольной кепочке — тогда ей было десять, и она впервые отправилась с мамой и папой в туристический поход. А здесь ей четырнадцать, и они с мамой демонстрируют новые, только что связанные свитера одинаковой расцветки. На этой фотографии Рути впервые увидела себя рядом с матерью со стороны, и поразилась тому, насколько они были несхожи. Сама она была высокой, худой, с темными волосами и глазами, тогда как мать была коренастой, чуть полноватой, с ярко-голубыми глазами и спутанными светлыми волосами.

Потом Рути попалась фотография, где ей было восемь. На ней она держала в руках химический набор, который выпросила на Рождество. Рядом сидел на корточках папа, он показывал Рути картинку с периодической таблицей химических элементов и объяснял, что все в мире — в том числе люди, морские звезды, камни, велосипеды и самые далекие планеты — состоит из комбинаций этих самых элементов.

«Разве это не удивительно, Рути?» — спрашивал он, однако идея, согласно которой все люди были составлены из одинаковых кирпичиков, отчего-то не пришлась Рути по душе. Даже в восемь лет ей хотелось, чтобы картина мира была более сложной.

Ей пришлось перебрать почти все фотографии, прежде чем она нашла свой самый ранний снимок. На нем она стояла на подъездной дорожке перед домом и прижимала к груди зеленого плюшевого медвежонка. На снимке ей было года три, не больше. Судя по всему, снимок был сделан весной: на траве рядом с дорожкой все еще лежали сметенные с нее кучи подтаявшего снега, но сквозь ледяную корку уже проглядывали первые крокусы. Сама Рути тоже была одета не по-зимнему: шерстяное двубортное пальтишко расстегнуто, шапка сдвинута на затылок, и из-под нее торчат две тонкие смешные косички.

Медвежонка она помнила. Рути назвала его Шерстюнчиком и повсюду таскала с собой, не расставаясь с игрушкой буквально ни на минуту. Не помнила она только одного — куда он девался потом. Большинство ее старых игрушек перешли к Фаун, но не Шерстюнчик — его она не видела уже довольно давно.

Неожиданно Рути так сильно захотелось снова прижать зеленого медвежонка к груди, что она едва не расплакалась.

— Слушай, Базз, — проговорила она, украдкой вытерев кулаком глаза и откашлявшись, — скажи мне одну вещь. Как ты думаешь, чьих фотографий у твоих родителей больше: твоих или твоей сестры?

Вопрос ненадолго поставил Базза в тупик. Он немного подумал, потом сказал:

— Пожалуй, фотографий Софи больше… Даже точно больше — она ведь была первым ребенком. Отец с матерью снимали буквально все, что она делала — даже как Софи в первый раз сама покакала в горшок. К тому времени, когда появился я, подобные вещи интересовали их уже не так сильно. Разумеется, меня тоже фотографировали, но снимков Софи больше раза в три. А что?

Рути кивнула. Базз только что подтвердил ее догадку.

— А где твои детские фотографии? Ну, когда ты была совсем крошечная? — спросила Фаун, глядя на сестру большими круглыми глазами поверх крышки ноутбука.

— Их нет, — призналась Рути.

— Ох… — Фаун разочарованно прикусила губу. — Жалко. Я хотела бы на них посмотреть. — Она снова уткнулась взглядом в экран, но, похоже, больше не играла.

Базз, кажется, начал что-то подозревать.

— Может быть, они лежат где-нибудь в другом месте? — предположил он, но Рути покачала головой.

— Я везде смотрела, их нет. И, похоже, никогда не было — я, во всяком случае, ни разу их не видела. Когда я была помладше, я часто просила маму показать мне мои детские фото, но она каждый раз отвечала, мол, обязательно — они где-то здесь, нужно их только найти. Но ни одного снимка я так и не увидела. Вот эта фотография с медведем — самая ранняя, какую я нашла. Здесь мне года три… — И Рути бросила на снимок еще один взгляд. Ее рука любовно обнимала медведя, счастливый взгляд был устремлен прямо в объектив, пальто и платьице под ним выглядели чистыми и новыми. Вот бы вернуться в прошлое, подумалось ей, усесться вместе с этой девочкой на качели, да расспросить ее обо всем. «Что ты помнишь? — спросила бы она. — И где ты была раньше?».

Закрыв глаза, Рути попыталась оживить в памяти свои самые ранние воспоминания, но ничего нового ей припомнить так и не удалось. Она помнила, как каталась на велосипеде по подъездной дорожке, и за ней погнался один из маминых петухов, помнила, как субботними утрами ездила с отцом на городскую свалку, помнила, как родители предупреждали ее никогда не убегать в лес одной, потому что с маленькими девочками, заблудившимися в чаще, могут произойти ужасные вещи.

И, разумеется, одним из самых ярких, хотя и недостаточно отчетливым, было ее воспоминание о том, как папа нашел ее где-то в лесу и несет домой на руках. Он почти бежал вниз по холму, а она прижималась мокрым от слез лицом к его колючей шерстяной куртке. «Это был просто дурной сон, — сказал ей потом отец, пока мать заваривала успокаивающий травяной настой. — Теперь ты в безопасности».

Рути снова посмотрела на снимки: вот они с матерью в одинаковых свитерах, вот она с химическим набором, и отец рассказывает ей о периодической таблице.

Лжецы!..

* * *

— Алло?..

— Привет, Рути. Это Кендайс. Кендайс О'Рурк.

Рути уже уложила Фаун спать, а Базз поехал в город, чтобы купить пива. Как только он отъехал, телефон начал звонить, и Рути поспешно схватила трубку, думая, что это мама.

— Ты сегодня приезжала ко мне домой, — продолжала Кендайс, — и привезла бумажник моего брата. Помнишь?..

Рути молчала. Не то, чтобы она нуждалась в напоминаниях. Звонок слишком потряс ее, чтобы она могла говорить. Как?.. Откуда?.. Их номер не был зарегистрирован, и найти его обычным путем было невозможно. Так как же?..

Сжимая в руках беспроводную трубку, Рути на цыпочках пробралась в прихожую и вышла на крыльцо. Холода она не замечала.

— Откуда… откуда у вас этот номер?

— Извини, если я тебя напугала, — сказала Кендайс почти весело. — Но я была просто потрясена, когда увидела бумажники и услышала твой рассказ. Я очень рада, что дозвонилась — я о многом не успела тебя расспросить.

Только теперь Рути почувствовала, как холод пробирается под свитер и ползет по спине. Ночь была морозная и ясная, и в черном небе сверкали звезды. Подняв голову, она увидела созвездие Ориона и вспомнила, как отец учил ее находить звезды, составляющие Пояс Ориона, и проводить через них линию, указывающую на Альдебаран, который в свою очередь находился в глазу Быка — так называлось еще одно созвездие. Бык был знаком, под которым родился отец, и Рути нравилось думать (хотя она ни за что в этом бы не призналась), что папа продолжает следить за ней с небес.

Большую и Малую Медведицу она знала хорошо, знаком ей был и Млечный Путь, протянувшийся через все небо почти по самой середине.

— Элис еще не отыскалась? — спросила Кендайс.

— Элис? — растерянно переспросила Рути. Она никак не могла сосредоточиться на разговоре.

— Твоя мама, глупышка! — Кендайс рассмеялась. — Ты ведь говорила, что она пропала…

— Но я, кажется, не говорила, как ее зовут.

— Значит, ее до сих пор нет? — В голосе Кендайс прозвучала какая-то странная надежда, словно отсутствие Элис Уошберн ее почему-то устраивало.

— Я сейчас повешу трубку! — выкрикнула Рути, чувствуя, как ею овладевает чувство, весьма похожее на панику. — Извините, что побеспокоила вас сегодня, но… Я, очевидно, ошиблась. Даже точно — ошиблась!

— Никакой ошибки не было, милая. — Теперь Кендайс говорила медленно и ровно, отчетливо произнося каждое слово, как разговаривают с несмышленым и, к тому же, сильно напуганным ребенком. — Прошу тебя, не вешай трубку. Мне нужно рассказать тебе о чем-то очень важном…

— О чем, например? — Пар, вырвавшийся вместе с этими словами изо рта Рути, ненадолго заслонил звездное небо.

— Например, о Ханне… — Теперь голос Кендайс дразнил, заманивал, искушал. — О моей милой малышке Ханне. В последнее время не проходит и дня, чтобы я о ней не думала. Я знаю, это звучит… глупо, но на самом деле я никогда не верила, что ее больше нет, и она никогда не вернется ко мне. Иногда я просто чувствую, что она где-то там, ждет, пока ее отыщут. — Она немного помолчала. — Ну как, будешь слушать?

— Да. — Это слово сорвалось с губ Рути почти помимо ее воли. Подавшись назад, она привалилась спиной к входной двери и снова стала смотреть на звезды, чувствуя, как от вида их сверкающих россыпей у нее начинает немного кружиться голова. Глядя в небо и прижимая к уху трубку телефона, она думала о химических элементах из периодической таблицы, из которых сделано буквально все: маленькие кексы, розовая глазурь, зеленые медведи. Все в мире тесно связано, поняла Рути. А раз все связано, значит, случайностей в мире почти не бывает.

— Да, — повторила она.

И дала отбой.

1908

ГОСТИ С ДРУГОЙ СТОРОНЫ

{Секретные дневники Сары Харрисон Ши}

25 января 1908 г.

Герти обожала стенные шкафы. Каждый из них был для нее, малышки, большим, как дом, как пещера, как сказочный за́мок. Она готова была сидеть там часами, чтобы, когда я полезу за одеждой или бельем, выскочить мне навстречу из-под кучи белья, застав меня врасплох. Однажды она так и заснула — в углу, на куче одежды, предназначенной в починку.

«Что ты здесь делаешь, моя козочка?» — спросила я.

«Я не козочка, — ответила Герти. — Я медведь в берлоге, который залег в зимнюю спячку».

Вот почем, проснувшись утром, я первым делом встала с кровати и направилась к стенному шкафу.

— Герти?! — позвала я. — Ты там?

Ответа не последовало, и я осторожно постучала.

Я была в одной ночной рубашке, и мне было холодно стоять босыми ногами на голом полу. В окно светило солнце, которое только что поднялось над холмами; его лучи заливали всю спальню мягким, розовым светом. В зеркале туалетного столика я увидела бледную, изможденную, болезненную женщину со спутанными волосами и темными кругами под глазами, горевшими лихорадочным огнем. Не удивительно, что Лусиус счел меня сумасшедшей.

Затаив дыхание, я ждала.

Прошла почти минута, прежде чем я услышала робкий ответный стук.

Герти!!!

Это была она, и никто другой!

Схватившись за ручку дверцы, я потянула ее на себя, но Герти крепко держала дверь изнутри. Я даже удивилась, откуда у такой маленькой девочки может быть столько силы.

— Герти, детка, пожалуйста… Выйди хоть на минуточку, я хочу на тебя посмотреть!

Но дверь по-прежнему не открывалась. Из шкафа донесся только негромкий шорох, и все стихло.

— Не бойся, — продолжала уговаривать я. — Папы нет. Он отправился в лес на охоту.

Я знала, что Герти не выйдет пока Мартин находится поблизости. Ночью мне пришлось подчиниться его настойчивым увещеваниям и вернуться в кровать, хотя я знала, что Герти уже здесь. Спать я, разумеется, не могла. Всю ночь я пролежала на боку, глядя на дверцу шкафа, и под утро увидела, как она приоткрылась примерно на дюйм, и в щели блеснули ее глаза.

Стараясь не разбудить мужа, я осторожно помахала Герти рукой.

«Здравствуй! — вот что означал мой жест. — Здравствуй, моя милая! Добро пожаловать домой, моя дорогая, любимая девочка!».

Наутро Мартин встал очень рано и сразу стал одеваться.

«Куда ты? — спросила я. — Еще даже не рассвело».

«Хочу подстрелить того большого оленя, — ответил он. — В лесу полно его следов, значит, он где-то близко. Хоть бы мне повезло, тогда нам хватит мяса до весны… Ты не волнуйся, прежде чем идти в лес я сам покормлю скотину и сделаю все, что надо. Ну а на обратном пути мне надо будет заглянуть в город — у меня там кое-какие дела, так что вернусь я только часам к восьми».

«Хочешь, я приготовлю тебе завтрак?» — спросила я и даже слегка приподнялась на локте. Я знала — ему будет приятно увидеть, что я не только могу встать с постели, но и готова заботиться о нем, как раньше.

Но Мартин покачал головой.

«Отдыхай. Я возьму с собой галет и кусок солонины», — сказал он и, прихрамывая, спустился в гостиную. Я слышала, как он выпустил собаку и стал возиться с дровами, разжигая огонь в печи. Потом Мартин собрал еду, снял с крючка ружье и, наконец, вышел, захлопнув за собой дверь. В окно я видела, как он идет через двор к хлеву. Как только Мартин исчез из вида, я выпрыгнула из постели и бросилась к шкафу.

Трудно передать, какое облегчение я испытала, когда убедилась, что все это не сон.

Но, как я уже говорила, дверь не открывалась.

— Ну хорошо, дорогая, — сказала я и, немного отступив от шкафа, села на пол. — Тебе виднее. Можешь не выходить, главное — я знаю, что ты там… — Я немного подумала и добавила: — Но мне, все-таки, очень хочется с тобой поговорить. Давай сделаем вот как: я буду задавать вопросы, а ты в ответ будешь стучать по двери. Один раз — «да», два раза — «нет». Хорошо?..

Тут я задумалась, что же мне спросить. Мне так много хотелось узнать у Герти: запомнила ли она, как падала в колодец? Было ли ей страшно? Больно?..

Нужно задавать такие вопросы, на которые она сможет ответить «да» или «нет», напомнила я себе.

— С тобой все в порядке, дочка? У тебя ничего не болит?

Нет ответа. Я вздохнула и попробовала снова, решив про себя, что не буду касаться последнего дня и ужасных подробностей ее смерти.

— Тебе что-нибудь хочется? Может, ты голодна?

Не успела я договорить, как раздался один сильный удар.

— Ну да, конечно!.. Прости меня, милая. Сейчас я принесу тебе что-нибудь поесть.

Я сбежала по лестнице, нашла в буфете пресные лепешки и варенье, достала из кладовки кусок сыра, потом подогрела молока и развела в нем ложечку меда, как любила Герти. Мое сердце пело от радости — ведь я снова готовила еду для моей девочки, но когда я возвращалась в спальню, меня неожиданно охватил страх. Я боялась, что найду шкаф пустым, боялась, что все это мне просто приснилось, и Герти по-прежнему мертва.

— Ну, вот и я! — громко сказала я, подходя к шкафу. — Я принесла тебе поесть. Я оставлю еду здесь, у дверцы, ладно?.. — Я прислушалась. — Хочешь, я уйду, пока ты будешь есть?

Один удар.

Всего один — но сколько радости он мне принес!

Я поставила тарелки на пол перед дверцей шкафа.

— Я буду в коридоре, — пообещала я, пятясь к двери.

Выскользнув из спальни, я плотно закрыла за собой дверь и затаила дыхание. От беспокойства и волнения я принялась обгрызать заусеницы на пальцах, и спохватилась, только когда из ранок проступили капельки крови. Чтобы отвлечься, я стала вспоминать, как мы с Герти когда-то играли в прятки в доме или во дворе. Тогда я точно так же ждала, закрыв глаза, и громко считала до двадцати. Наконец я выкрикивала последнее предупреждение «Пора-не пора, я иду со двора!» — и отправлялась на поиски. Когда мне удавалось ее найти, я крепко обнимала ее, поднимала на руки, а Герти смеялась и кричала мне: «Скажи, разве я не лучшая прячунья?»

«Да, милая. Конечно, ты — лучшая в мире!» — отвечала я.

Иногда, впрочем, игра начиналась без предупреждения, в том числе даже когда мы ездили за покупками в город. Бывало, в универмаге я оборачивалась, думая, что Герти идет следом, и обнаруживала, что она исчезла. Я, конечно, немного нервничала, но старалась не подавать виду и терпеливо, как делала дома, ходила между рядами и искала мою девочку. Дощатый пол слегка поскрипывал у меня под ногами, а я заглядывала под полки и стеллажи с мукой, сахаром, солью, содой и крупами, искала в углу за бочками с патокой, за прилавком, и даже в закутке возле угольной печки, где зимой старики любили посидеть, погреть свои старые кости и почесать языки. Я окликала Герти по имени, а другие покупатели — фермеры в комбинезонах или городские леди, зашедшие в магазин за нитками или коробкой стирального порошка — посмеивались и цокали языками. Многие даже принимали участие в игре, вставая так, чтобы закрыть убежище Герти своим телом, а Эйб Кашинг однажды позволил ей спрятаться за прилавком — прямо под кассовым аппаратом. Пока я ходила по всему залу, он знай посмеивался в усы, да кормил Герти ирисками и лакричными леденцами.

Но сегодня мы с Герти играли в новую игру, и я не была уверена, что знаю все правила.

Текли минуты. Я стояла неподвижно и прислушивалась.

Наконец я услышала скрип петель отворяемой дверцы, потом по полу заскребла тарелка, которую кто-то тащил. Мне ужасно хотелось увидеть Герти хоть одним глазком — увидеть и убедиться, что она действительно восстала из мертвых, но я не посмела. Собрав все силы, я сумела удержаться и не приоткрыть дверь. Я даже не попыталась заглянуть в замочную скважину, потому что не знала, к чему это может привести.

На некоторое время в спальне снова воцарилась тишина, потом раздался звон бьющегося стекла. Для меня это оказалось уже слишком, и я рывком распахнула дверь, но успела увидеть только, как закрывается шкаф. Тарелка была перевернута, лепешки, варенье и сыр валялись на полу, а стакан с молоком оказался разбит вдребезги.

— Мне очень жаль, что тебе не понравилась еда, — сказала я, прижав ладонь к дверце шкафа. — Но мы можем попробовать еще раз. Я приготовлю что-нибудь, что тебе точно понравится. Хочешь, я испеку для тебя твое любимое печенье с патокой?

Еще один удар — тише и слабее, чем первый.

Я снова села на пол, не обращая внимания на разлитое молоко, которое промочило мне ночную рубашку.

— Я очень рада, что ты здесь, что ты вернулась. Ведь ты здесь, правда?

Один удар.

Я снова прижала руку к дверце и погладила шершавое дерево.

— Ты останешься? Я имею в виду — останешься, насколько сможешь?

Удар.

Я знала, как отреагирует Мартин, если я все ему расскажу. Знала, но мне было все равно. Меня не волновала даже мысль о том, что, возможно, я действительно сошла с ума, как и предполагал Лусиус, и все это мне только мерещится. Главное, Герти вернулась.

Моя Герти!

Все остальное не имело значения.

Мартин

25 января 1908 г.

Все утро Мартин проблуждал в лесу. Он без труда обнаружил свежие следы крупного оленя и двинулся по ним, но зверь как будто дразнил его. Он выписывал круги и петли, но ни разу не показался Мартину на глаза, хотя каждый раз казалось, что стоит только охотнику прибавить шагу, и он увидит добычу вон за тем кустом, вон за той группой деревьев. Порой ноздри Мартина ловили даже запах — густой и острый, чуть мускусный запах дикого животного, но, увы — олень оставался недосягаем. А добыча была бы знатная, думал Мартин, разглядывая цепочку следов на снегу. Копыта у оленя были не меньше четырех дюймов длиной, значит, он действительно мог бы обеспечить их мясом надолго.

Не забывал Мартин и о Саре. Его пугала уверенность жены, что Герти жива и сидит в стенном шкафу в спальне, но что́ с этим можно поделать, он не представлял. Надо будет посоветоваться с Лусиусом, решил он наконец и, посмотрев на солнце, повернул назад, к дому. Торчать в лесу и дальше было, скорее всего, бессмысленно: олень не давался в руки, а Мартин действительно собирался в город по делам. Заодно можно и потолковать с братом.

Когда он вернулся домой, был, наверное, уже час пополудни, и Мартин понял, что должен спешить. Не заходя домой, он оседлал лошадь и вывел ее из хлева. Взгляд его непроизвольно устремился к окну их с Сарой спальни на втором этаже. На душе у Мартина было неспокойно; наверное, ему следовало бы проведать жену, но она, скорее всего, спала, а ему действительно нужно было поторапливаться. В конце концов, его разговор с Лусиусом может принести Саре большую пользу, а если он сейчас ее разбудит… Нет, лучше ее не беспокоить, подумал он и, сев в седло, выехал со двора.

До города было больше трех миль, но погода стояла ясная, хотя и морозная, а снег на дорогах был давно сметен или укатан, так что он мог ехать рысью и даже скакать галопом, если бы, разумеется, ему это понадобилось.

Поначалу дорога шла через лес, который подступал к ней почти вплотную. Светило солнце, зеленела хвоя молодых сосен, в ветвях перекликались синицы и белки. Потом навстречу Мартину попался фургон с тентом; возница приподнял шляпу в знак приветствия, и он помахал в ответ, хотя и не понял, кто перед ним: лицо мужчины было замотано шарфом чуть не до самых глаз. Вскоре лес кончился, и Мартин миновал ферму Тернеров, а затем и кузницу Лестера Джуитта, которая находилась уже на окраине Уэст-Холла. Еще немного, и впереди показалась центральная городская площадь с эстрадой для оркестра, на крыше которой лежала толстая снеговая шапка. Здесь Мартин свернул налево и поехал по Мэйн-стрит. Напротив единственной городской гостиницы, которой владели Карл Гони и его жена Ссали, он невольно придержал лошадь: на первом этаже гостиницы находился бар, в котором каждый вечер собирался за стаканчиком виски своеобразный «мужской клуб». Увы, денег на подобное времяпрепровождение у Мартина уже давно не было.

Сразу за гостиницей находилась лавка Джемисона «Овес и Упряжь», а рядом — швейная мастерская его жены. «ПЕРЕШЬЕМ. ПЕРЕЛИЦУЕМ. СОШЬЕМ НА ЗАКАЗ» — гласила вывеска. В витрине стоял старый портновский манекен, утыканный булавками, и висело детское бархатное платьице с отделанным кружевом подолом и крошечными перламутровыми пуговичками. Пустые рукава платья, казалось, тянулись к чему-то, что вечно оставалось недосягаемым. Говорили, когда-то это платье принадлежало маленькой Эстер Джемисон. Платье было очень красивым, наверное, ее бы в нем и похоронили, если бы к моменту смерти она из него не выросла. Мастерская была закрыта — как, впрочем, почти всегда в последнее время. Считалось, что мать Эстер страдает «периодическими недомоганиями», но Мартин знал, что после смерти дочери Кора Джемисон стала заглядывать в бутылочку.

Напротив «Овса и Упряжи» находился универсальный магазин. Когда Мартин посмотрел в ту сторону, из дверей как раз вышли Уильям Флери с сыном Райаном. Оба были тяжело нагружены ящиками с гвоздями и рулонами рубероида.

— Добрый день, Мартин, — поздоровался Уильям.

— Добрый день, Уильям. Привет, Райан. — Мартин слез с лошади. — Строиться собрались?

— Да нет. — Старший Флери покачал головой. — Ветер повалил один из старых дубов, и тот упал точнехонько на наш коровник. Слава Богу, ни одну корову не задавило, но стены и части крыши как не бывало.

— Вот незадача… — Мартин покачал головой. — Ладно, у меня тут есть одно дельце, как закончу — загляну к вам. Может, чем-то помочь нужно?..

Уильям тоже покачал головой.

— Думаю, мы и сами управимся. Младшие Бемисы обещали прийти. Для четверых там работы всего-то на пару часов. Скажи лучше, как поживает наша Сара? — В его голосе звучала искренняя забота, но в глазах горели любопытные огоньки, и Мартин невольно задумался, что́ болтают о его жене в городе. Догадаться, впрочем, было нетрудно, достаточно было вспомнить, как развивались события. Преподобный Эйерс, несомненно, рассказал жене, как Сара плюнула ему в лицо, а Мэри Эйерс поделилась с дамами в вышивальном кружке, так что теперь о том, что Сара Ши сошла с ума, наверняка знал весь город.

— Неплохо, спасибо, — ответил он сдержанно, но перед его мысленным взором сама собой предстала картина, которую он видел сегодня ночью: Сара в одной рубашке сидит на полу и прижимается щекой к дверце стенного шкафа.

«Наша Герти вернулась к нам!».

Он до боли прикусил губу, заставив картину исчезнуть.

Уильям кивнул.

— Рад это слышать. Ну, до встречи. Держись там, ладно?.. — Они с Райаном начали грузить рубероид и гвозди в фургон, а Мартин двинулся по улице дальше, ведя лошадь в поводу.

— Мартин?! — окликнул его еще кто-то. Голос был женский, и, обернувшись, он увидел Амелию, которая только что вышла из гостиницы. На ней был меховой жакет, щеки раскраснелись, глаза блестели.

— Привет, дядя Мартин! — сказала Амелия, подходя вплотную и целуя его в щеку. — Я обедала в гостинице с несколькими леди и увидела тебя в окно. Как поживает тетя Сара?

— Ей лучше, — ответил он. — Сегодня утром она даже хотела приготовить мне завтрак, но я сказал, чтобы она лежала, набиралась сил.

— О, это замечательная новость! — обрадовалась Амелия. — Пожалуй, завтра или послезавтра я ее навещу. Если тетя Сара будет хорошо себя чувствовать, мы, быть может, немного прокатимся по округе. Или даже заедем ко мне на чашку чая… Как тебе кажется, тетя Сара выдержит поездку в город и обратно?

Мартин кивнул.

— Я думаю, она будет очень рада. Мне кажется, ей будет полезно выбраться из дома и побыть на свежем воздухе. Пожалуй, я предупрежу ее, что ты приедешь… Когда, ты говоришь?.. Завтра?

— Да, лучше всего завтра, если вам обоим это удобно. Я приеду утром и приглашу ее на ланчеон, хорошо?

Мартин снова кивнул, с трудом спрятав недовольную гримасу. Он хорошо знал, что такое ланчеон. Так в городе называли обед, на котором присутствовали все богатые леди Уэст-Холла — леди в модных шляпках и тонких кружевных перчатках, леди, которым не нужно ни доить коров, ни печь хлеб. Бездельницы — вот как он их называл.

— Значит, будем ждать тебя завтра, — сказала он и слегка поклонился. Амелия тоже кивнула и вернулась в гостиницу к своим подругам.

Врачебный кабинет Лусиуса находился на первом этаже его трехэтажного дома на Мэйн-стрит. Это был чисто выбеленный особняк с резными ставнями и выскобленной кирпичной дорожкой перед входной дверью, на которой висела табличка: «Лусиус Ши, хирург и терапевт, доктор медицины». Привязав лошадь к коновязи, Мартин вошел и, повесив куртку на вешалку в прихожей, прошел в малую гостиную, переоборудованную под приемную.

Ему повезло: в приемной не было ни одного пациента, да и сам Лусиус был на месте. Сидя за столом в смотровом кабинете, он что-то писал, но, увидев брата в открытую дверь, отодвинул бумаги и поднялся ему навстречу.

— Входи, входи! — сказал он и улыбнулся. — Надеюсь, все в порядке?

Мартин машинально огляделся. Кабинет представлял собой просторную квадратную комнату с двумя высокими окнами, благодаря которым в ней было достаточно светло, хотя оба окна были до половины закрыты плотными белыми занавесками. Вдоль стен стояли стеклянные медицинские шкафчики, в которых лежали бинты, вата, различные флаконы и склянки с лекарствами, медицинские щипцы и пинцеты, зажимы, деревянные шпатели для отдавливания языка и другие инструменты. Центр комнаты занимал массивный диагностический стол из темного дерева, застеленный синей клеенкой. В углу стоял письменный стол из светлого клена, за которым Лусиус вел записи или читал. Над столом висели полки, прогибавшиеся под тяжестью медицинских справочников, а справа Мартин увидел картотечный шкаф со множеством ящичков.

— У тебя усталый вид, — сказал он, не ответив на вопрос брата. В самом деле, волосы Лусиуса были взлохмачены, а глаза покраснели.

— Я сегодня почти не спал. Бесси Эллисон никак не могла разродиться. Ягодичное предлежание, чтоб его!.. Пришлось, конечно, попотеть, зато теперь и она, и младенец в полном порядке. У нее мальчик, кстати…

Мартин покачал головой.

— Тебе нужно отдохнуть.

Лусиус кивнул.

— Как Сара?

Мартин опустил взгляд и стал смотреть на свои руки, которые он сложил перед собой. Пальцы рук были так крепко сплетены между собой, что побелели костяшки.

— Я боюсь за нее, Лус, — сказал он откровенно. — Очень боюсь.

— Вот как? А почему? Что-нибудь случилось? — С этими словами Лусиус вернулся за свой стол и сел, упираясь локтями в столешницу и слегка подавшись вперед.

— Этой ночью я проснулся и понял, что ее нет рядом. Сара… Она сидела на полу рядом с дверцей стенного шкафа. Она сказала… — Он неловко переступил с ноги на ногу, потом потер ладонью лицо. — Она сказала, что в шкафу — Герти.

Лусиус глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

— И что ты сделал?

Мартин пожал плечами.

— Велел ей снова лечь. Как ни странно, она послушалась.

Его брат немного помолчал.

— Мы с тобой уже говорили о психиатрической клинике, — сказал он и погладил свои аккуратно подстриженные усики. — Ты не передумал?

— Сара… С ней уже было что-то похожее, когда умер Чарльз. Но тогда она поправилась.

— Я знаю. — Лусиус кивнул. — Как и ты, я надеюсь, что и на этот раз Сара выкарабкается, но… но если этого не произойдет, если твоя жена будет все глубже уходить в эти свои мрачные фантазии, мы… мы должны быть готовы действовать. Не хочу тебя пугать, но ей может стать хуже, Мартин. В конце концов, она может потерять всякую связь с окружающим миром, с реальностью, и тогда… тогда Сара может стать опасной.

Лусиус порывисто встал из-за стола и подошел к одному из стеклянных шкафчиков. Открыв звякнувшую стеклом дверцу, он достал небольшой флакон из темного стекла с плотно притертой стеклянной пробкой.

— Я дам тебе одно очень сильное лекарство. Каждый вечер ты должен будешь растолочь одну пилюлю из этого флакона и добавить ей в чай. С этим лекарством она сможет быстрее засыпать, да и спать будет крепко, без сновидений. В ближайшее время я постараюсь заехать к вам и посмотреть Сару, ну а до тех пор… В общем, если ей станет хуже — немедленно дай мне знать, договорились?

Мартин нехотя кивнул, и Лусиус покачал головой.

— Ты думаешь, что сможешь сам с этим справиться, верно? На твоем месте я бы не был так уверен. Положение довольно серьезное. Возможно, даже мне не удастся тебе помочь, так что… В общем, подумай насчет клиники.

Вернувшись домой, Мартин обнаружил Сару в кухне. На плите томилось овощное рагу, на столе лежали только что испеченные румяные лепешки, прикрытые полотенцем, а в воздухе пахло чем-то сладким. Заглянув в духовку, Мартин увидел почти готовое печенье с патокой.

— Я рад, что тебе лучше, — сказал он, целуя жену в щеку. — Да и насчет ужина, должен признаться, ты здорово придумала — я сто лет не ел горячего!

На самом деле ему казалось, что он видит чудо. Еще утром Сара лежала в постели исхудавшая, бледная, слабая, а сейчас щеки ее порозовели, и на губах появилась легкая улыбка. Мартин даже пожалел, что этого не видит Лусиус — уж тогда бы он сразу позабыл все свои дурацкие разговоры про сумасшедший дом.

Мартину не хотелось признаваться даже себе, что прошлой ночью Сара всерьез его напугала. И дело было даже не в том, что она вела себя странно, просто каждый раз, когда она совершала подобные необъяснимые поступки, Мартин чувствовал, что перестает для нее существовать. А сейчас он больше всего на свете боялся потерять Сару — пережить это Мартин бы не смог.

Но ведь в стенном шкафу что-то было! И оно скреблось и царапалось, пытаясь выбраться наружу.

Ерунда, подумал Мартин. Это была мышь. Или белка.

Но ведь он своими глазами видел, как повернулась дверная ручка!

Показалось, решил Мартин. Просто свет играл на металле, вот и все.

И он выбросил из головы все сложные вопросы, способные испортить ему настроение. Все это не важно, думал он. Главное — Сара вернулась, Саре стало лучше, и она снова с ним. Теперь все будет хорошо.

— Я встретил Амелию в городе, — сказал Мартин. — Она обещала заглянуть к нам завтра и отвезти тебя покататься. А если ты будешь хорошо себя чувствовать, она отвезет тебя к себе на ланчеон.

— Это замечательно, — кивнула Сара. — Просто замечательно. Я рада.

Потом Мартин сел на стул и постелил на колени салфетку, а Сара взяла большую тарелку, положила туда порцию рагу и поставила на стол блюдо с лепешками и сливочное масло. Мартин смотрел, как она хлопочет. Довольно скоро он заметил, что движения и жесты Сары стали какими-то странными — излишне суетливыми, и в то же время угловатыми, дерганными, как у подвешенной на ниточках марионетки. Казалось, ею владеет сильнейшее возбуждение, как изредка бывало накануне праздников: тогда Сара тоже не могла усидеть на месте. Вот она присела к столу и взяла в руки лепешку, но тотчас вскочила снова. Стоя возле буфета, она отламывала от лепешки маленькие кусочки и отправляла в рот. Куски Сара глотала, не жуя, что тоже было на нее не похоже. Еще какое-то время спустя, она принялась нервно расхаживать по кухне из стороны в сторону, засыпая пол крошками.

— Расскажи мне про Герти. Как она выглядела? — внезапно попросила Сара, и Мартин почувствовал, как у него по спине побежал холодок.

— Ты и сама прекрасно знаешь, как она выглядела, — пробормотал он с полным ртом.

— Я имею в виду — когда вы нашли ее в колодце, — уточнила Сара. Ее голос звучал как-то очень по-деловому, и это тоже очень не понравилось Мартину. В свое время он не разрешил жене даже взглянуть на тело, зная, что она слишком чувствительна, и подобное зрелище может ее добить. «Я хочу видеть мою маленькую девочку! Мою дочь!» — кричала Сара и все порывалась приоткрыть крышку маленького гроба, но Мартин помнил, как долго она не выпускала из рук труп Чарльза.

«Нет, Сара, — сказал он как можно тверже и покачал головой. — Нет. Поверь, так будет лучше для тебя».

«Но я хочу посмотреть на нее в последний раз. Ради Бога, Мартин, пожалуйста!.. Неужели ты не понимаешь?», — взмолилась она.

«Послушай, Сара, — вмешался Лусиус и взял ее за руку. — Мы только хотим, чтобы ты запомнила Герти такой, какой она была всегда. Живой. Поверь, так действительно будет лучше».

И сейчас, когда Сара столь неожиданно вернулась к этому тяжелому моменту, Мартин не нашелся, что ответить. Некоторое время он смотрел в свою тарелку, словно надеялся увидеть там какую-то подсказку, потом сказал:

— Она выглядела так, словно… словно уснула. Личико было такое спокойное… Лусиус сказал правду — Герти ни секунды не страдала.

Он зачерпнул ложкой рагу и отправил в рот, но проглотить не смог. Горло сжало судорогой, и ему пришлось приложить усилие, чтобы справиться с собой и успокоиться.

— А она… она сильно расшиблась?

Мартин поднял голову и посмотрел Саре в глаза.

— Конечно, она расшиблась. Колодец очень глубок — футов пятьдесят, не меньше. — Он зажмурился. Сам Мартин в колодец не спускался, но Джереми Бемис, который обвязывал тело веревкой, сказал ему, что Герти лежала на дне как живая. В первую минуту он даже подумал, что девочка жива и просто спит. Никаких ран Джереми не увидел, но когда Герти подняли наверх, им пришлось нести ее, взявшись за одежду, поскольку ни одной целой косточки в ее маленьком теле, похоже, не осталось.

Сара быстро кивнула несколько раз подряд.

— Но ведь Лусиус, кажется, ее осматривал. Он не заметил ничего… необычного? Я имею в виду повреждения, которые… которые появились не в результате падения?

Мартин открыл глаза и долго смотрел на жену. Наконец он спросил:

— Что ты имеешь в виду?

Она глубоко вздохнула и слегка вскинула голову.

— Мне кажется, Герти погибла вовсе не от того, что упала в колодец.

— Но…

— Я думаю, ее убили.

Мартин выронил ложку, и она, гремя, покатилась по столу и свалилась на пол.

— Ты… ты серьезно? — проговорил он, тщетно пытаясь взять себя в руки.

— Совершенно серьезно, Мартин.

— Но… С чего ты взяла?

Сара безмятежно улыбнулась.

— Так сказала мне сама Герти.

Мартин с шумом выдохнул воздух. В кухне как будто потемнело, а Сара вдруг отдалилась, стала совсем крошечной, словно до нее было несколько миль. Старый сосновый стол, тарелку с почти нетронутым рагу, керосиновую лампу и пляшущие в плите языки огня Мартин тоже видел будто издалека. Окошко над раковиной подернулось морозными узорами, и за стеклом стояла непроглядная, беззвездная зимняя ночь.

Привстав на стуле, Мартин потянулся к Саре, но она все еще была очень далеко. Ее лицо белело в сгущающейся темноте, словно взошедшая над горизонтом луна, а он все тянулся и тянулся к ней, пока ему не начало казаться, будто он, кувыркаясь, летит, проваливается куда-то в бездонный мрак…

В пропасть.

Или в пятидесятифутовый колодец.

Гости с другой стороны

Секретные дневники Сары Харрисон Ши

26 января 1908 г.

Сегодня утром я дождалась, пока Мартин выйдет из дома, и только потом бросилась к стенному шкафу и постучала в дверь, но ответа не было.

«Герти! — позвала я. — Это мама!..»

Тишина — и я нерешительно взялась за ручку шкафа, которая показалась мне холодной как лед.

Повернула.

Потянула на себя…

Дверь, скрипнув, приоткрылась, и я увидела, что внутри никого нет.

Герти ушла.

В отчаянии я сдвинула в сторону свои тускло-коричневые платья и клетчатые рубахи Мартина, уронила на пол стопку постельного белья, но Герти не было. Больше того, в неверном утреннем свете, проникавшем в шкаф сквозь открытую дверцу, я не видела никаких признаков того, что она здесь была.

Неужели мне это приснилось?

Нет, не может быть!

Но шкаф выглядел таким пустым…

«Герти! — крикнула я. — Где ты?! Куда ты подевалась?».

Нет ответа.

Я обыскала дом и двор, заглянула в хлев и в курятник, и даже доковыляла до леса, но так и не обнаружила никаких следов Герти. Ничего удивительного, утешала я себя. Моя девочка всегда умела прятаться; порой она забиралась в такие узкие щелки, куда не втиснулась бы и намыленная мышь, а значит, она может быть где угодно.

Потом мне пришло в голову, что Герти решила сыграть со мной в прятки, которые всегда были ее любимой игрой, и я продолжила поиски, заглядывая под кровати и столы, открывая дверцы шкафов и чуланов. Все это время я громко разговаривала с ней, а сама ждала, что Герти вот-вот выскочит мне навстречу из какого-нибудь укромного местечка, и мы с ней славно посмеемся над тем, какая я была глупая, что не догадалась заглянуть именно туда, где она спряталась на этот раз.

Время близилось к полудню, но я не сдавалась. Я как раз выгружала одежду из шкафа в прихожей, когда приехала Амелия.

«Здравствуй, тетя Сара, — сказала она, целуя меня в щеку, и покосилась на сваленную в кучу одежду и обувь. — Как я рада, что ты уже встаешь. А это что? Неужели ты затеяла уборку?»

«Нет. Просто я потеряла… одну важную вещь, — солгала я. — На обычном месте ее нет, вот я и решила проверить карманы наших курток».

«Иногда важные вещи находятся сами — стоит только перестать их искать, — заметила Амелия, и в ее глазах заплясали веселые искорки. — Разве ты не знаешь, что подобное случается достаточно часто?»

«Быть может, ты и права», — согласилась я.

«А раз так, давай я помогу тебе убрать эти вещи обратно, и мы с тобой поедем ко мне на ланчеон. Я приготовила тебе сюрприз. Это нечто совершенно удивительное!.. Я уверена — ты будешь довольна».

«Ну, не знаю… — проговорила я задумчиво. — Что если Герти вернется, пока меня не будет?»

Если мои слова и показались Амелии странными, она никак этого не показала.

«Но ведь нас не будет всего пару часов, — заметила она. — Мне кажется, тебе было бы полезно немного развеяться. И дядя Мартин тоже так считает… — Она немного понизила голос, хотя в доме мы были одни. — Только ты ничего не говори ему насчет сюрприза, а то он на меня рассердится».

Поездка в город и в самом деле доставила мне удовольствие. Солнце светило почти по-весеннему ярко, к тому же у Амелии был новенький экипаж с мягкими сиденьями из красной кожи. Племянница усадила меня назад, убедилась, что я застегнула все пуговицы на куртке, и, вдобавок, укутала меня теплым шерстяным одеялом, словно я была тяжело больной и совершенно беспомощной. Сама она села на козлы и взяла в руки вожжи. По пути Амелия без умолку болтала обо всяких пустяках и пересказывала городские сплетни, но я ее почти не слушала. Вместо этого я пристально смотрела на тянувшийся по обеим сторонам дороги лес, надеясь заметить под деревьями следы моей маленькой Герти или уловить движение в чаще.

«…Ты меня слушаешь, тетя?»

«Да, конечно, — солгала я. — Потрясающе интересная история!»

Обернувшись, Амелия странно посмотрела на меня, и я подумала, что впредь мне придется притворяться более убедительно.

Амелия вышла замуж за Теда Ларкина прошлой весной. Тед был сыном владельца единственной в округе паровой лесопилки и принадлежал к одной из самых богатых семей города. Теперь Амелия и Тед жили в большом викторианском особняке в конце Мэйн-стрит и, кажется, жили дружно, хотя, возможно, все дело было в том, что Тед часто отлучался по делам, предоставляя жене развлекаться так, как ей больше нравилось.

Когда мы подъехали, нас уже ждали другие гостьи — четыре хорошо одетых дамы в кружевных платьях и украшенных перьями шляпках. Я сразу поняла, что они очень богаты, хотя и видела их впервые в жизни. Держались они, однако, настолько приветливо и доброжелательно, что я даже слегка растерялась. Амелия представила меня, потом назвала имена дам: мисс Кнапп и миссис Кобб были из Монпелье, а миссис Джиллспи приехала из Барре. Четвертую леди — совсем пожилую, с желтым высохшим лицом и крючковатым носом — звали миссис Уиллард, и она была из Берлингтона.

«Мы очень рады познакомиться с вами, миссис Ши. Амелия так много о вас рассказывала!» — щебетали дамы, пока мы шли через роскошно обставленную гостиную в столовую, где был накрыт ланчеон: на застеленном накрахмаленной скатертью столе, на серебряных и фарфоровых блюдах лежали горы крошечных треугольных бутербродиков, стояли хрустальные салатницы с маринованными деликатесами и высокие бокалы с какой-то прозрачной желтоватой жидкостью, к поверхности которой поднимались тонкие цепочки перламутровых пузырьков. Как и в гостиной, на стенах столовой висели огромные картины в позолоченных рамах, а обои были очень красивого темно-синего цвета с узором из мелких золотых цветов.

«Вот как?» — только и сказала я и, сев за стол, стала накладывать себе на тарелку все, что мне передавали. Интересно, думала я, как только Амелии пришло в голову, что я смогу запросто общаться с такими важными леди? О чем я буду с ними говорить? И в лучшие времена мне было бы не по себе в таком блестящем обществе, а теперь… теперь мне и вовсе было не до болтовни. Больше всего на свете мне хотелось вернуться домой, чтобы продолжить поиски Герти.

«Ну да», — подтвердила мисс Кнапп, которая, похоже, была за столом самой младшей. На мой взгляд, ей едва ли исполнилось восемнадцать.

Я откусила кусочек сэндвича с цыпленком. Во рту у меня было сухо, поэтому жевать и, тем более, глотать, я могла с трудом. Отложив сэндвич, я подцепила вилкой кусочек маринованной свеклы, но она оказалась слишком острой, к тому же темно-красный маринад был слишком похож на свежую кровь.

«Не хотите ли чаю, миссис Ши?» — спросила миссис Кобб — полная женщина с круглым, румяным лицом.

Я подняла голову и увидела, что все женщины, включая Амелию, смотрят на меня.

Мне стало еще более неловко.

«Большое спасибо, — сказала я. — Но я, пожалуй, лучше…»

«Я хочу домой!» — вот, что хотелось мне сказать, но миссис Кобб уже наливала мне чай в красивую чашку из костяного фарфора.

«Нам рассказывала о вас не только миссис Ларкин, — проговорила она, явно продолжая начатый мисс Кнапп разговор. — Но и кое-кто еще… Не так ли, дамы?» — обратилась она к своим товаркам, и те согласно закивали.

«Боюсь, я не очень хорошо понимаю…» — проговорила я, опуская вилку на тарелку. Я не рассчитала движения: вилка звякнула слишком громко, и я почувствовала, что у меня начинают дрожать руки. Я была уверена, что эти богатые леди надо мной насмехаются. И зачем только Амелия притащила меня сюда?

Теперь заговорила миссис Уиллард. За столом она сидела напротив меня и вот уже несколько минут довольно беззастенчиво меня разглядывала.

«Вы только не волнуйтесь, милая, но… У нас есть для вас послание».

«Послание? — переспросила я, поднося к губам накрахмаленную салфетку. — От кого?».

«От вашей дочери. — Миссис Уиллард так и впилась в меня взглядом своих маленьких, острых глазок. — От Герти».

Я негромко ахнула и выронила салфетку.

«Вы… вы ее видели?» — Так вот куда отправилась моя Герти! К этим дамам! Но зачем?..

Миссис Кобб негромко хихикнула, и ее щеки порозовели еще больше.

«Слава Богу — нет, мы ее не видели, — сказала она. — Ду́хи никогда нам не показываются. Мы общаемся с ними несколько иначе».

«Но как же…»

«Ду́́хи могут проявлять себя по-разному, тетя, — мягко произнесла Амелия, и я с благодарностью взглянула не нее. — Наш спиритический кружок собирается примерно раз в месяц. Обычно мы усаживаемся вокруг стола и просим духов, которые к нам расположены, присоединиться к нам. Но иногда мы вызываем вполне определенный дух…»

«Но как они с вами разговаривают?» — спросила я.

«Чаще всего духи стучат по столу, за которым мы сидим. Один удар означает «да», два — «нет».»

Услышав эти слова, я невольно вздрогнула. Только вчера я разговаривала с Герти с помощью именно такой нехитрой азбуки.

«Иногда духи разговаривают с нами через миссис Уиллард, — продолжала объяснять Амелия. — Она — медиум, и очень одаренный».

«Медиум?» — Я посмотрела на старуху с крючковатым носом, которая не сводила с меня глаз.

«Мертвые разговаривают со мной. Я слышу их голоса с детства», — проговорила миссис Уиллард. Ее темные, почти черные глаза обладали почти гипнотической силой, они прожигали меня насквозь. Под их взглядом у меня начинала кружиться голова, во рту снова пересохло, и я поспешно поднесла к губам бокал с прозрачным вином, которое оказалось до приторности сладким.

«Вот что велела передать вам ваша Герти, — сказала миссис Уиллард. — «Голубая собака шлет привет»».

Я невольно ахнула и прижала ладонь к губам.

Миссис Уиллард, внимательно следившая за моей реакцией, удовлетворенно кивнула.

«Еще она сказала: то, что вы делаете — вы делаете неправильно. Герти это не нравится». — Ее собственные глаза стали сердитыми, но я уже не обращала на лицо старухи никакого внимания. В ее словах, в том, как она их произнесла, я узнала интонацию Герти и почувствовала, как стул, на котором я сидела, покачнулся. В панике я поставила бокал на стол, он опрокинулся, и я, вскочив, попыталась вытереть лужу салфеткой, но покачнулась и едва не задела чайник. В глазах у меня потемнело, воздуха не хватало, а по спине ручьями стекал пот.

«Что с тобой, тетя?! Ты так побледнела! Тебе нехорошо?..» — услышала я встревоженный голос Амелии.

«Я… Можно мне воды?» — пробормотала я слабым голосом.

«Ну конечно! Я сейчас… Миссис Джиллспи, помогите, пожалуйста, тете Саре сесть».

Чьи-то руки подхватили меня и усадили обратно на стул, который, к счастью, больше не качался, но накренился так сильно, что я все время с него сползала. Потом я увидела перед собой встревоженное лицо Амелии. В одной руке она держала стакан с водой, а другой протирала мне лоб влажной салфеткой.

«Я… я что-то плохо себя чувствую, — прошептала я и выпила несколько глотков воды. — Отвези меня поскорее домой, ладно?»

«Конечно, отвезу. Ты только не спеши, тетя, я сейчас тебе помогу… вот так…» — Поддерживая меня под руку, Амелия помогла мне подняться и, извинившись перед дамами, повела к выходу.

Оказавшись на улице, я несколько раз глубоко вдохнула холодный свежий воздух. Головокружение почти сразу прошло, и я почувствовала себя настолько бодрой, что сумела сделать несколько шагов по направлению к экипажу. Увы, взобраться на сиденье сил у меня не хватило, и Амелии пришлось меня подсадить. Откинувшись на мягкую спинку, я с удивлением заметила, что солнце все еще стоит довольно высоко — похоже, в гостях я пробыла совсем недолго.

«Ты уж прости, что я так тебя подвела, — сказала я. — Но мне действительно стало немного нехорошо».

«Нет, тетя Сара, это я виновата, — ответила Амелия. — Наверное, ты еще не совсем поправилась, и подобные прогулки тебе пока не под силу».

«Наверное». — Оглянувшись, я увидела, что все четыре гостьи высыпали на крыльцо и машут нам на прощание руками. Лица у них были озабоченные; похоже, они всерьез за меня беспокоились. Я хотела помахать им в ответ, но и на это у меня не хватило сил.

Пока мы ехали в обратную сторону по Мэйн-стрит, я увидела немало знакомых. Эйб Кашинг вышел из своего универсального магазина и почтительно приподнял шляпу. Салли Гони, вытиравшая столы в ресторане гостиницы, выпрямилась и глядела на нас сквозь витрину, сурово сжав губы. Эрвин Джемисон тоже смотрел на меня в окно своей лавки с противоположной стороны улицы. Наткнувшись на мой взгляд, он поспешно отвернулся и даже отошел от окна, сделав вид, будто перекладывает что-то на прилавке, но я знала, что все они думают: «Бедная Сара Ши! Она совсем свихнулась от горя!»

Когда мы вернулись на ферму, Амелия чуть не силой уложила меня в постель и предложила разыскать Мартина.

«Он, наверное, снова отправился на охоту, так что ты все равно его не найдешь, — сказала я. — К тому же, в этом нет никакой необходимости — мне уже намного лучше. Вот отдохну немного, и вечером снова буду в полном порядке».

Должно быть, я действительно выглядела неплохо. Амелия, во всяком случае, не стала настаивать и скоро уехала. Убедившись, что она не вернется, я выскочила из постели и снова обыскала дом от чердака до подвала. «То, что ты делаешь — ты делаешь неправильно», — сказала мне Герти через старуху Уиллард, но я понятия не имела, что она могла иметь в виду. В чем была моя ошибка? Что именно не понравилось моей Герти?

До темноты оставалось еще довольно много времени, и я, надев куртку и снегоступы, отправилась в лес. Я дошла до старого колодца, но Герти не было и здесь.

Заглядывать в колодец было жутко. Выложенные камнем круглые стены уходили в темноту, напоминая глотку голодного великана.

Все время, пока я продиралась через лес на гребне холма, — сначала по направлению к колодцу, потом обратно, — меня не оставляло ощущение, будто на меня кто-то смотрит. Поблизости, однако, не было ни единой живой души, и мне казалось, будто за мной наблюдают камни и деревья, благодаря какому-то злому волшебству обретшие глаза. Их ветки, словно тонкие, кривые пальцы, пытались вцепиться мне в лицо или схватить за одежду, чтобы не пустить меня дальше, камни так и норовили поставить подножку…

«Герти! — несколько раз громко позвала я, остановившись посреди небольшой полянки сразу за Чертовыми Пальцами. — Где ты?!..»

Тишина в ответ. Пять огромных каменных столбов отбрасывали длинные тонкие тени, которые тянулись через горбатые сугробы, превращая пальцы в когти. И из этих когтей мне было не вырваться.

Потом я услышала за спиной хруст веток и тяжелые шаги. Затаив дыхание, я резко обернулась, разведя руки как можно шире, чтобы обхватить, обнять мою девочку.

«Герти?..»

На поляну выступил Мартин. В руках он держал ружье, и выражение лица у него было странным.

«Герти умерла, — сказал он. — Тебе придется с этим смириться».

С этими словами Мартин двинулся ко мне. Шагал он осторожно, почти крадучись, словно я была добычей, которую он боялся вспугнуть.

«Ты что, следил за мной?» — спросила я, не в силах сдержать раздражение и злобу. Да как он только посмел?!

«Я… беспокоюсь о тебе, Сара. В последнее время ты… сама на себя не похожа».

Я расхохоталась.

«Не похожа сама на себя?!» — Я попыталась припомнить ту Сару Ши, какой я была несколько месяцев назад, когда Герти была жива, и поняла, что муж прав. Я изменилась. Мир вокруг изменился, и теперь я смотрела на него широко открытыми глазами.

«Идем домой, — сказал Мартин. — Я уложу тебя в постель и позову Лусиуса, чтобы он тебя осмотрел».

Он обнял меня за плечи, и я поморщилась.

По правде говоря, я едва не отдернулась, настолько неприятным показалось мне прикосновение собственного мужа. Должно быть, Мартин почувствовал мое движение, поскольку обхватил меня крепче, словно я была упрямой лошадью, и повел по тропе вниз.

Пока мы спускались с холма, пока шли через старый сад, через лес и поля, ни он, ни я не произнесли ни слова. Наконец мы добрались до дома, и Мартин сразу отвел меня наверх.

«Я знаю, ты плохо спишь по ночам. Приляг, отдых пойдет тебе на пользу, — говорил Мартин, продолжая крепко держать меня за руку. — Я думал, поездка в город с Амелией поможет тебе отвлечься, но, похоже, у тебя еще слишком мало сил».

Он открыл дверь спальни, и мы оба увидели это. Я ахнула, а Мартин застыл, и только его пальцы сильнее впились в мое плечо.

Дверь стенного шкафа была распахнута настежь. Вся одежда была разбросана по полу, словно через комнату пронесся ураган. Я, впрочем, довольно скоро заметила, что из шкафа были выброшены только рубашки и брюки Мартина. И не просто выброшены: прочная ткань была разодрана в клочья, словно здесь бесновался какой-то большой зверь с острыми когтями.

Я перехватила взгляд Мартина. В его глазах я прочла удивление и ярость. Наклонившись, он подобрал с пола оторванный рукав своей лучшей воскресной рубашки, и я увидела, что пальцы его дрожат.

«Зачем ты это сделала, Сара?» — тихо спросил он.

Именно в этот момент я поняла, чем я для него стала. Я больше не была его женой и матерью его детей, превратившись в тяжелобольную, безумную женщину, способную на самые дикие выходки.

«Это не я!» — воскликнула я и попыталась заглянуть в шкаф, но внутри никого не было. Потом, воспользовавшись тем, что Мартин выпустил мою руку, я шагнула к кровати, чтобы заглянуть под нее. Там, среди остатков располосованного рабочего комбинезона Мартина, я увидела клочок бумаги, на котором детским почерком было накарябано:

«Спроси, что́ он закопал в снегу!».

Осторожно, словно хрупкую бабочку, я взяла записку двумя пальцами и протянула Мартину. Он выхватил у меня бумагу, поднес к глазам и побледнел.

«Кольцо… — пробормотал он и как-то странно съежился, словно пытаясь укрыться от моего взгляда за этим крошечным обрывком бумаги. — Это было кольцо… Я все сделал, как ты мне велела…».

Но я уже знала, что он лжет. Его выдало непроизвольное дрожание какого-то мускула в уголке левого глаза. Точно так же глаз Мартина подергивался и тогда, когда он поклялся, что закопал кольцо в поле. Значит, он обманул меня и тогда, как обманывал сейчас.

Интересно, в чем еще Мартин мне солгал?

Наши дни

4 января

Кэтрин

Никто на рынке не знал, куда девалась торговка яйцами, и где ее можно найти. Кэтрин несколько раз обошла школьный манеж, но не увидела ни одной женщины, которая подходила бы под описание Лулу.

Манеж был невелик, а продавцов и покупателей собралось столько, что в толпе было не протолкнуться. Деревянные полы были застелены резиновыми матами, чтобы предохранить окрашеную поверхность от мокрых башмаков. Гомон множества голосов оглушал; люди в сырых пальто и громоздких пуховиках налетали на Кэтрин, кричали, громко обменивались приветствиями, обнимались и хохотали. Казалось, все они друг друга хорошо знают, и только она, Кэтрин, была здесь чужой. На нее, впрочем, почти не обращали внимания, и она словно тень скользила в своем темном кашемировом пальто между группами покупателей, прислушиваясь и присматриваясь.

В первый раз она прошла манеж из конца в конец, пристроившись за семейной парой с двумя сыновьями. Старший из мальчишек выглядел лет на восемь — столько могло бы сейчас быть Остину. Он долго выпрашивал у отца пончик с медом; в конце концов, тот уступил. Купив лакомство, он заставил сына разломить его пополам и поделиться с братом. Мальчишка нехотя подчинился; протянув младшему брату половинку пончика, он поспешно запихал остатки в рот, засыпая крошками яркий свитер.

В конце прохода, слева от двойных дверей, внимание Кэтрин неожиданно привлекли несколько выставленных на продажу картин. Написаны они были кричаще-яркими красками, их сюжеты по большей части тоже были пародийно-шутливыми, однако, несмотря на это, картины вызывали смутное ощущение тревоги. На одной картине была изображена парочка, отплясывающая на крыше хлева под полной луной, на поверхности которой угадывался рельеф волчьего лика. На другой — мужчина в гребном ялике и с оленьими рогами на голове тоскливо вглядывался в далекий берег. От подобных картин Кэтрин пробрала дрожь, и она, развернувшись, торопливо зашагала в обратном направлении.

У дверей в противоположном конце манежа собралась небольшая группа подростков, которые, хихикая, ели из одного пакета сахарную вату, приготовленную, судя по цвету, из подкрашенного кленового сиропа. Одетые в высокие ботинки и яркие спортивные куртки, подростки были до странности похожи друг на друга; даже выражение лиц у них было одинаковое, туповато-удивленное, и Кэтрин невольно задумалась, не совершила ли она ошибку, поселившись в столь глухой провинции. Ей даже пришлось напомнить себе, что в Уэст-Холл она приехала вовсе не затем, чтобы заниматься психоанализом местной молодежи. Ее задача состояла в том, чтобы выяснить, что привело сюда Гэри, и почему он предпочел ничего не говорить ей о своей поездке.

Слегка пожав плечами, Кэтрин двинулась в обратную сторону. Она миновала ларек с деревянными игрушками, стол с медом и медовухой (продукция местной пасеки), прилавки с корнеплодами и кабачками, контейнеры-охладители с сосисками и сардельками домашнего изготовления, витрину со сладкими кексами и печеньем, а также раскладной столик унитариев-универсалистов[10] с вращавшимся лотерейным барабаном. Увы, с кем бы из торговцев Кэтрин ни заговаривала, никто, похоже, не знал о женщине с косой никаких подробностей, кроме тех, что были ей уже известны: что она каждую субботу торгует здесь яйцами и вяжет отличные шерстяные носки. Это последнее обстоятельство навело Кэтрин на новую мысль, и она разыскала в углу пожилую фермершу, которая прямо за прилавком пряла шерсть, превращая ее в толстую коричневую нитку. Ее догадка оказалась верной.

— А-а, вы имеете в виду Элис!.. — воскликнула фермерша, когда Кэтрин спросила ее, не покупала ли у нее торговка яйцами шерсть для своих замечательных изделий. — Да, она часто у меня берет… Правда, сегодня я ее что-то не видела. Даже странно — обычно Элис не пропускает ни одной субботы.

— А ее фамилию вы случайно не знаете? — поинтересовалась Кэтрин, напуская на себя безразличный вид. Кто их знает, этих провинциалов, еще вообразят себе невесть что! Ладно, если они решат, что она из полиции, а то ведь, могут подумать, будто она представляет интересы яичной мафии и явилась в тихий Уэст-Холл, чтобы устранить конкурентку.

— Нет, ее фамилии я, к сожалению, не знаю, — покачала головой пряха. — Наверное, вам стоило бы расспросить Бренду Пирс. Бренда — директор рынка и, конечно, должна знать, кто и чем здесь торгует. К сожалению, она недавно уехала во Флориду — ее отцу предстоит операция на сердце, и Бренда хотела побыть с ним хотя бы недельку. Приходите в следующую субботу, мисс; она как раз вернется и расскажет вам все, что вы хотите узнать. Да Элис, наверное, и сама здесь будет — как я помню, она каждую субботу приходит сюда.

— Значит, тебя зовут Элис… — сказала Кэтрин вслух, когда, вернувшись домой, села за рабочий стол и взяла в руки крошечную куколку в ярком бирюзовом свитере с желтыми полосками, которую она накануне сделала из проволоки и папье-маше. — Быть может, я тебя пока не нашла, но имя у тебя уже есть.

Она приклеила кукле длинную седую косу, сплетенную из серых шелковых ниток для вышивания, поправила свитер и, натянув на нее крошечные синие джинсы, усадила на стульчик в шкатулке-кафе, а сама отправилась на кухню, чтобы выпить кофе и перекусить.

— Элис, Элис, Яичная Королева Элис… Где ты прячешься, Элис? Или, как твоя тезка Алиса, ты провалилась в кроличью нору?..

Кэтрин понимала, что ей, скорее всего, придется запастись терпением и дождаться следующей субботы. Тогда она снова отправится на рынок, отыщет там Элис и задаст ей все интересующие ее вопросы. Ну а если Яичной Королевы почему-либо снова не будет (мало ли, вдруг на ее подданных-кур напала какая-нибудь эпидемия?), она потолкует с директором рынка, с этой… как ее… с Брендой, и выяснит полное имя и адрес таинственной Элис. Быть может, ей повезет, и она сумеет узнать даже номер ее мобильного телефона.

На обед Кэтрин подогрела банку консервированного супа и приготовила чашку растворимого кофе. Пока она возилась, за окнами заметно стемнело. Сначала Кэтрин удивилась, поскольку время было еще не позднее, но потому увидела, что снаружи пошел сильный снег.

Пообедав, Кэтрин порылась в сумочке, достала сигарету и с наслаждением закурила. Убирая сумочку на место, она вдруг заметила на полу возле кухонной двери бумажный пакет, который принесла вчера из книжного магазина. И как она только могла забыть, что приобрела не больше, не меньше, как монументальное исследование по истории Уэст-Холла — плод многолетних трудов местного кружка историков-любителей, которые скрупулезно и с любовью подбирали пожелтевшие фотокарточки, найденные среди пыльной рухляди в антикварной лавчонке (мимо которой она тоже проходила вчера)?.. Ну-ка, посмотрим, какие потрясающие научные открытия удалось сделать местным геродотам, издавшим за свой счет столь такой толстый том.

Вытряхнув книгу из пакета, Кэтрин перенесла ее на стол, налила себе свежего кофе, закурила вторую, сверхлимитную сигарету, и приготовилась насладиться чтением.

Как и предупреждал продавец в книжном, это бы, скорее фотоальбом по истории городка, нежели серьезное научное исследование. На первом же развороте Кэтрин наткнулась на карту Уэст-Холла, датированную 1850 годом. На следующей странице была помещена карта современного города. Судя по этим двум картам, за полтора с лишним столетия Уэст-Холл почти не изменился, прибавив всего несколько улиц, пару церквей и школ. Центральная площадь, во всяком случае, осталась на прежнем месте; правда, на первой карте не была обозначена эстрада для выступлений городского оркестра, но Кэтрин это не смутило: судя по некоторым деталям архитектуры, эстраду воздвигли намного позже.

Разглядывая нерезкие, черно-белые фотографии городка и его давно умерших жителей, Кэтрин несколько раз вздохнула. Гэри, наверное, был бы в восторге от альбома: он обожал издания со старыми картами и фотографиями, наглядно иллюстрировавшими, как рос и развивался тот или иной город. Сама Кэтрин предпочитала более академический подход, однако и ей было интересно взглянуть и на фотографию лавки Джемисона «Овес и Упряжь», вывеска которой каким-то чудом сохранилась до сегодняшнего дня, и на городскую гостиницу, в одном из помещений которой разместился нынешний книжный магазин, и на сгоревший в двадцатых универмаг некоего Кашинга. Составители альбома пошли самым простым путем, поместив напротив старых фото современные снимки спортивного магазина, антикварной лавки, кафе «Лулу» и других, и Кэтрин невольно поразилась тому, насколько узнаваемыми были столетние здания, пусть и облепленные рекламой, изуродованные неоновыми вывесками, электрическими жалюзи и прочими приметами современности.

Затянувшись сигаретой, Кэтрин глотнула кофе и продолжила листать альбом. На одной странице ей попалась фотография, на которой упряжка могучих лошадей тянула массивный деревянный каток для трамбовки снега. На снимке напротив был запечатлен современный гараж с двумя роторными снегоочистителями ярко-оранжевого цвета. Целая серия фотографий была посвящена семье потомственных сборщиков кленового сока: представители первых поколений позировали с жестяными ведрами, а их отдаленные потомки — с длинными пластиковыми шлангами.

На следующей странице Кэтрин увидела группу рабочих на фоне городской лесопилки (сначала, правда, она решила, что это шахтеры, уж больно они были чумазыми); на снимке рядом было изображено то же самое здание — теперь в нем разместился городской музей ремесел.

Полюбовавшись группой детей с серьезными мордашками, снятых на фоне деревянной школы с единственным учебным классом, Кэтрин бросила беглый взгляд на нынешнее школьное здание, выстроенное в 1979 году (два этажа, кирпичные стены, игровая площадка перед фасадом, а в глубине двора — атлетический манеж, в котором она сегодня побывала), и, раздавив в блюдце окурок, перевернула очередную страницу.

Фотография, которую она увидела следующей, была довольно старой и сильно выцветшей, несмотря на тонировку сепией[11], однако на ней все же можно было различить группу молодых мужчин и женщин, расположившихся на клетчатом одеяле на фоне пяти могучих каменных столбов, сразу напомнивших Кэтрин британский Стоунхендж. Подпись под фотографией гласила: «Пикник у Чертовых Пальцев. Июнь, 1898 г.». На странице справа помещалась современная цветная фотография тех же камней, но на этот раз никаких отдыхающих у их подножья не было, а лес на заднем плане выглядел выше и гуще. «Чертовы Пальцы сегодня» — было напечатано внизу, но Кэтрин поняла это и без подписи. Чертовы Пальцы никакого особого интереса у нее не вызвали — будь на ее месте геолог, он, быть может, и нашел бы, чем восхититься, но она только отметила про себя, что место, изображенное на фотографии, действительно выглядит довольно живописно и прекрасно подходит для пикников — если только местные власти не устроили там что-то вроде природного заказника.

На следующей странице Кэтрин порадовал сельский пейзаж — аккуратный фермерский домик с длинной подъездной дорожкой, просторный двор, амбар, хозяйственные постройки поменьше и распаханные поля вокруг. По нижней части снимка шла рукописная надпись выцветшими чернилами: «Дом Мартина и Сары Ши. Бикон-хилл-роуд, 1905 г.».

Та-ак… Кэтрин торопливо потянулась к сумочке и достала книгу Гэри, которую повсюду носила с собой. Перевернув ее задней стороной вверх, она сравнила дом, на фоне которого снялась Сара Харрисон, с фотографией в альбоме. Ошибки быть не могло: дом был один и тот же.

Ненадолго отложив «Гостей с другой стороны…», Кэтрин снова заглянула в альбом. На правой странице была свежая фотография дома Сары. За прошедшее столетие он почти не изменился: те же прочные, черные ставни, тот же кирпичный дымоход, то же крыльцо — разве что теперь к дому тянулись электрические провода. Амбар тоже стоял на прежнем месте, хотя и врос в землю, а вот окрестные поля почти сплошь заросли молодым лесом. Свободным оставался лишь участок слева от подъездной дорожки. Там был разбит большой огород, а в огороде…

Едва не опрокинув на себя кофе, который, к счастью, успел остыть, Кэтрин бросилась в комнату и схватила с рабочего стола сильное увеличительное стекло. С его помощью она сумела разглядеть, что три фигурки, которые она заметила в огороде, принадлежат женщине и двум маленьким девочкам, которые что-то сажали. Снимок был сделан не очень умело и, к тому же, с большого расстояния, и все же Кэтрин показалось, что она различает у склонившейся над грядками женщины длинную косу. Пестрый платок, который женщина накинула на плечи, окончательно убедил Кэтрин в том, что перед ней Яичная Королева — таинственная Элис, с которой Гэри встречался в кафе «Лулу» за несколько часов до смерти.

Сердце Кэтрин билось часто-часто, но вовсе не от кофе, и она, отложив увеличительное стекло, выпрямилась на стуле и постаралась успокоиться. Не исключено, что она всего лишь выдает желаемое за действительное, и все же… все же интуиция подсказывала ей, что это не совпадение и не ошибка. Бросив взгляд в направлении рабочего стола, где в игрушечном кафе сидела крошечная кукла с длинной седой косой, Кэтрин снова придвинула к себе альбом в полной уверенности, что на фотографии никакой женщины не окажется. Но нет — Яичная Королева все так же склонялась над грядкой, а рядом с ней копошились в земле две девочки: малышка в комбинезоне и высокая, темноволосая девочка-подросток.

Неужели она все-таки напала на след таинственной Элис?

— Бикон-хилл-роуд… Бикон-хилл-роуд… — бормотала Кэтрин, возвращаясь к первым страницам альбома, где были помещены карты города. Бикон-хилл-роуд она нашла без труда — чтобы попасть на нее, нужно было проехать по Мэйн-стрит в западном направлении, потом свернуть на Лоуэр-роуд и ехать до ручья. Первый поворот направо после моста и был искомой Бикон-хилл-роуд, тянувшейся довольно далеко за пределы города. На карте 1850 года ферма Мартина и Сары Ши была только обозначена, но не подписана: небольшой прямоугольничек располагался близ Бикон-хилл-роуд примерно на середине между городом и пересечением с Маунтин-роуд. К северу от фермы тянулась цепочка холмов. Над точкой, обозначавшей вершину самого высокого из них, было написано: «Чертовы Пальцы».

Сверившись с современной картой, Кэтрин обнаружила и Бикон-хилл-роуд, и ферму, и холмы, и только Маунтин-роуд превратилась в шоссе № 6. Ну, разумеется…

Потом Кэтрин подумала, как ей повезло. Благодаря удачно сложившимся обстоятельствам, она узнала почти все, что ей было нужно, чтобы разыскать женщину, с которой разговаривал Гэри. Уж она-то должна знать, что ему понадобилось в Богом забытом Уэст-Холле… Главное, теперь Кэтрин не нужно было терять время, дожидаясь следующей субботы, чтобы снова разыскивать на фермерском рынке торговку яйцами. Других способов выследить загадочную Элис-как-ее-там у нее не было, но судьба преподнесла ей Яичную Королеву буквально на блюдечке.

Вернувшись в гостиную, она выглянула в окно. Снаружи окончательно стемнело, снег валил еще пуще; теперь он летел сплошной стеной, тускло поблескивая в бьющем из окна свете. Сквозь снежную пелену можно было с трудом разглядеть огни ползущих по проезжей части редких машин; что касалось противоположной стороны улицы, то ее и вовсе не было видно.

Продолжая смотреть на улицу, Кэтрин машинально подбрасывала на ладони ключи от машины, которые достала из сумочки и уже несколько минут держала в руке. Погода была явно не для путешествий, к тому же она все же могла ошибиться. Что если в доме Сары Харрисон Ши живет теперь вовсе не Элис, а какая-то другая женщина? Да и в любом случае, разумнее было бы дождаться утра. Глядишь, и буран к тому времени уляжется…

Но ждать было выше ее сил. Нетерпение подгоняло Кэтрин в дорогу, и она снова взвесила на руке ключи от машины. У нее был настоящий «ровер» — внедорожник, способный справиться и с более серьезными снежными заносами, так что застрять она не боялась. План у нее был самым простым: она отыщет нужный дом на Бикон-хилл-роуд, постучится в двери и скажет, что сбилась с пути… или что у нее забарахлил двигатель. Ее, конечно, впустят, может быть даже предложат горячего чая, и тогда, осторожно расспрашивая — и разглядывая — хозяев, она попытается выяснить, туда ли она попала и там ли живет Элис.

Кэтрин была уверена, что ее план должен сработать именно так, как она задумала, поэтому больше не колебалась. Отвернувшись от окна, она отправилась одеваться.

Рути

Утро субботы было совершенно обычным, не отмеченным никакими из ряда вон выходящими событиями, но именно эта обычность нервировала Рути больше всего. Да, все было нормально, рутинно, однако отсутствие матери придавало всему окружающему оттенок нереальности. Можно было подумать — они с сестрой спят и снятся друг другу, вот только сон этот был не слишком приятным, оставлявшим горькое послевкусие. Присутствие Базза могло бы отвлечь Рути, но сегодня он должен был отрабатывать в дядиной мастерской взятый накануне отгул. Завтра Базз обещал снова приехать, но до тех пор ей предстояло справляться самой.

Увы, Рути не имела даже приблизительного представления о том, что она должна — и что может — сделать. По субботам мать обычно отправлялась в город, чтобы продавать яйца, и поначалу Рути собиралась отправиться в Уэст-Холл вместо нее, но потом передумала. За день на рынке она могла бы выручить пару сотен долларов, но с ее точки зрения это была не слишком высокая цена за множество неудобных вопросов, которые ей, конечно, станут задавать все, кто знал Элис. Деньги Рути были нужны, но она подумала, что еще неделю они с Фаун как-нибудь протянут, а дальше будет видно.

В результате все утро сестры беспокойно слонялись по комнатам, то и дело поглядывая в окна и вздыхая, а Рути, к тому же, поминутно проверяла свой мобильник. Сразу после завтрака она перемыла всю посуду и подмела пол, потом покормила кур и собрала свежие яйца. Чтобы в доме было тепло, она решила поддерживать огонь не только в печи, но и в кухонной плите, а для этого пришлось принести со двора запас дров. Нашлись у нее и другие дела, так что в какой-то момент Рути поняла: она делает все то, чем обычно занималась мать, причем делает так, как сделала бы сама Элис. Эта мысль заставила ее немного приободриться; значит, подумала Рути, она вполне способна позаботиться не только о себе, но и о младшей сестре, а также об их домашнем хозяйстве. И если мама вдруг не вернется…

Впрочем, об этом ей думать не хотелось.

Что касалось Фаун, то она пока не доставляла Рути никаких особых хлопот, хотя по всему было видно, что девочка глубоко переживает отсутствие матери и боится, как бы и с сестрой не случилось чего-нибудь столь же непонятного и страшного. Она следовала за Рути буквально по пятам, не желая выпускать сестру из вида хотя бы на минуту. Даже когда та запиралась в туалете, Фаун караулила под дверью, так что в конце концов Рути не выдержала.

— Слушай, что ты за мной все время ходишь? Не беспокойся, никуда я не исчезну!

В ответ Фаун состроила плаксивую гримасу, но ничего не ответила… и продолжала ходить за Рути как тень.

Несколько раз Рути едва не позвонила в полицию, но каждый раз успевала вовремя остановиться. Что если Базз прав, и ее отец и мать все же были вовлечены в какие-то противозаконные махинации? Как минимум, они имели какое-то отношение к исчезновению Томаса и Бриджит О'Рурк — в этом Рути почти не сомневалась. Вопрос заключался в том, какова была степень их причастности к этому исчезновению. Иными словами, были ли ее отец и мать лишь невольными свидетелями этого исчезновения, или… А что если, внезапно подумала она, спятившая дамочка из Вудхевена, назвавшаяся сестрой Томаса О'Рурка, уже позвонила в полицию и сообщила о ее приезде? В таком случае, полицейские следователи вот-вот постучат в двери их дома, чтобы задать ей, Рути, вопросы, на которые она не сможет ответить. Кроме того, тогда ей просто придется рассказать представителям власти о револьвере, который, конечно, не был приобретен на законном основании и вполне мог оказаться орудием преступления, о котором она тоже не имела понятия. Не исключено, что ее арестуют и посадят в тюрьму, а главное — полицейские непременно заберут Фаун и отправят в приют. Они ни за что не оставят шестилетнюю девочку одну в таком подозрительном доме, где полно тайников и припрятанных револьверов, и где о ней совершенно некому заботиться.

Хоть бы мама скорей вернулась, подумала Рути, наверное, уже в тысячный раз за сегодняшнее утро. Несмотря ни на что, она верила, что Элис вот-вот войдет в дверь и, стряхивая с башмаков снег, все им объяснит. «Простите, мои милые, что я заставила вас так волноваться, но мне пришлось срочно…» — Что могло заставить маму «срочно» исчезнуть, Рути не представляла, но не сомневалась, что объяснение будет простым и обыденным. И конечно, Элис ужасно разозлится, если узнает, что Рути не выдержала и позвонила копам.

«Завтра утром», — пообещала себе Рути. Если к этому сроку мать не вернется или не даст о себе знать, она точно позвонит в полицию. Ну, а пока…

На ужин Рути потушила говядину, которую нашла в большом холодильнике в подвале. В холодильнике было еще много замороженного мяса, которого должно было хватить им с Фаун на несколько месяцев. В овощном погребе также хватало картофеля, кабачков, моркови и лука, следовательно, пройдет еще довольно много времени, прежде чем они начнут голодать.

Вместе с тем, Рути по-прежнему не представляла себе, как они будут жить без матери. Да, какое-то время они продержатся, но что потом? Что они будут делать, если Элис никогда не вернется домой, как не вернулись Уилла Люс и другие пропавшие? В подвале, в жестянке из-под кофе, Рути нашла двести пятьдесят долларов — немного, но им с Фаун много и не нужно. Закладная за дом была давно выплачена, так что тратить деньги им придется только на сахар и муку, мыло и соль, бензин для машины и корм для кур. Продавать яйца она сумеет и без матери, кроме того, у них есть огород. Рути не особенно любила возиться с землей — главным образом, потому, что мать ее заставляла, а она терпеть не могла работать из-под палки, но не сомневалась, что в случае нужды они сумеют получить неплохой урожай. И сама Рути, и даже Фаун знали, как проращивать семена весной, как ставить шпалеры для фасоли и гороха, когда копать чеснок и картофель. Того, что они сумеют вырастить, им двоим за глаза хватит, а если будут излишки, их тоже можно будет продать. Печь хлеб, консервировать помидоры и бобы Элис их тоже научила, причем Фаун справлялась с этой работой ничуть не хуже старшей сестры. Конечно, она была еще маловата, но годика через три-четыре Фаун станет уже вполне самостоятельной, и тогда Рути попробует найти себе в городе подходящую работу — хотя бы на полставки. Ничего, они справятся… Если придется, они сумеют найти выход из любой, самой сложной жизненной ситуации.

Тушеная говядина продолжала томиться на краю горячей плиты, наполняя кухню аппетитным запахом, от которого Рути еще сильнее затосковала по матери.

Им ведь не придется искать этот выход, правда?.. Мама скоро вернется, и все пойдет по-старому: они опять заживут втроем, заживут лучше прежнего.

Часам к шести у Фаун снова поднялась температура, и Рути пришлось еще раз дать ей тайленол. Ложиться спать было еще рано, и она устроила сестру на диване в натопленной гостиной — закутала в одеяло, принесла ей кукол и несколько книжек-раскрасок.

— Как ты себя чувствуешь, Олененок?

— Хорошо, — ответила Фаун, но щечки у нее были красными, волосы слиплись от пота, а глаза поблескивали от жара.

— Ты, главное, не волнуйся. Думаю, к завтрашнему утру тебе станет полегче. Главное, не выходи на улицу и постарайся побольше пить, ладно?

— Ладно, — покладисто согласилась девочка, скармливая ложечку воображаемой микстуры Мими, у которой, конечно, тоже была температура.

— И твоя Мими пусть тоже не переживает, — сказала Рути, устраивая для куклы постель из подушки и пары кухонных полотенец. Фаун постель понравилась, но она считала, что Мими необходима подушка, и Рути завернула в носовой платок моток самой мягкой маминой шерсти.

Снаружи валил снег, ветер свистел в ветвях деревьев, наметая у крыльца высокие сугробы, но в доме было уютно и тепло. Фаун с головой ушла в игру, и Рути, усевшись у печки в кресле с откидной спинкой и накрыв ноги маминым лоскутным одеялом, взяла в руки «Гостей с другой стороны…».

Откровенно говоря, книга Сары Ши пугала Рути — пугала по-настоящему, без дураков. Не то, чтобы она безоговорочно верила всему, что было там написано, и все же каждый шорох, каждая промелькнувшая за окном тень заставляли ее вздрагивать. Особенно сильное впечатление на нее произвели страницы, в которых описывалось появление «спящей» Герти в стенном шкафу. Рути не сомневалась, что это был тот самый стенной шкаф, который находился в маминой спальне и который ее мать зачем-то забила досками.

Уже ближе к концу дневника Рути узнала, откуда в доме столько потайных местечек.

«…Еще ребенком я устроила в доме несколько десятков тайников за расшатанными половицами и кирпичами, за дверными косяками или дощатой обшивкой стен. Большинство из них сравнительно легко обнаружить даже случайно, но есть несколько мест, которые — я уверена — не найдет никто и никогда. Это — мои самые надежные тайники, которым я могу доверить свой главный секрет…».

Прочтя эти строки, Рути опустила книгу на колени, чтобы взглянуть на сестру. Фаун, что-то бормоча, сосредоточенно бинтовала кукле ногу. Бедная Мими: сначала простуда, а теперь еще и сломанная нога, подумала Рути и прислушалась.

— …А ведь я тебе говорила никогда не ходить в лес одной! — строго выговаривала кукле Фаун. — В лесу с маленькими девочками может случиться все, что угодно!..

Подняв голову, Фаун увидела, что Рути смотрит на нее.

— Поиграй со мной, — попросила девочка, и в ее глазах заблестело отражение оранжевого огонька, плясавшего за слюдяным окошком печной заслонки.

— Хорошо. — Рути кивнула. — А во что?

— В прятки! Давай в прятки!

— Может, лучше сыграем во что-нибудь другое? В карты, например. Или в куклы?

Фаун с серьезным видом затрясла головой, потом подняла Мими. Кукла тоже качнула головой, и исцарапанные пуговичные глаза уставились прямо на Рути.

— Мими хочет играть только в прятки, — сообщила Фаун. — У нее есть новое прятальное место. Очень хорошее.

Рути с сомнением кивнула.

— В последний раз я и тебя-то не смогла найти, — сказала она. — А уж Мими я тем более не смогу отыскать. Какой тогда мне интерес играть?

— Ну, может быть, если ты постараешься как следует… — Глаза Фаун озорно блеснули.

— Ну ладно, — вздохнула Рути, уступая. — Только уговор: если я скажу, что сдаюсь, ты… то есть, Мими, должна немедленно вылезти из своего прятального места. Хорошо?

— Хорошо, — сказала Фаун.

Рути еще раз вздохнула и, закрыв глаза ладонями, принялась громко считать:

— Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Я иду искать!.. — Одновременно она напряженно прислушивалась, пытаясь по звуку определить, в какую часть дома направится сестра. Судя по всему, Фаун двигалась по коридору в направлении лестницы…

Внезапно Рути подумала о Саре и ее дочери, которые точно так же играли в прятки в этом доме, о том, как хорошо умела прятаться маленькая Герти. Сара, впрочем, ей почти не уступала; во всяком случае, свои бумаги она спрятала очень хорошо.

— …Десять, одиннадцать, двенадцать…

Тут Рути услышала, как открывается и закрывается дверца стенного шкафа в прихожей. Это, однако, ничего не значило: Фаун была умной девочкой и часто проделывала подобные трюки, чтобы обмануть сестру. Иногда даже чересчур умной.

— …Восемнадцать, девятнадцать, двадцать… — скороговоркой досчитала Рути. Отчего-то у нее вдруг стало неспокойно на душе. — Пора-не пора, я иду со двора.

Поднявшись с кресла, она прислушалась. В печке стрельнули дрова, потом раздалась серия мягких ударов — это Роско, разбуженный их возней, прыжками спускался по лестнице.

— Ну что, серый котище, ты видел, куда пошла наша Фаун? — спросила Рути, когда кот появился в дверях гостиной.

— Мур-рр… — отозвался Роско и потерся о ее ноги.

Как бы там ни было, начала Рути все-таки со шкафа в прихожей. Распахнув дверцу, она сдвинула в сторону пальто и куртки, и даже пошарила среди сваленных на полу башмаков.

— Гм-м, в шкафу ее нет! — сказала она громко и, обернувшись через плечо, посмотрела на улицу сквозь стеклянное окошко входной двери. Снаружи было совсем темно, а, включив свет, Рути убедилась, что снег и не думал прекращаться. Прогноз погоды она не слышала — за погодой всегда следила мать, и Рути оставалось только слушать, что она скажет: будет ли тепло или холодно, пойдет ли дождь или снег.

— Хотела бы я знать, куда девался мой Олененочек? — проговорила Рути, возвращаясь в гостиную. Оттуда она прошла в отцовский кабинет, потом проверила кухню и заглянула в ванную. Когда она включила свет, чисто вымытая розовая плитка на полу засверкала мягким отраженным светом, а в зеркале над раковиной отразилось ее лицо — пожалуй, чересчур бледное и напуганное. В старой ванне на львиных лапах никого не было, если не считать купального утенка из желтой резины и бутылки маминого ромашкового шампуня.

— И здесь нет!.. — с притворным разочарованием вздохнула Рути и, вернувшись в коридор, двинулась к лестнице. Игра ей уже надоела, и она решила, что быстренько проверит верхние комнаты, а потом крикнет, что сдается.

Нехотя осмотрев свою комнату, она заглянула в спальню Фаун и в верхнюю ванную комнату. Каждый раз она громко сообщала, где именно находится, и так же громко сетовала, что никак не может отыскать спрятавшуюся сестру. Наконец она вошла в спальню матери, хотя с ее точки зрения Фаун едва ли стала бы здесь прятаться. Под кроватью девочки не было — это Рути видела и с порога; единственным местом, где могла спрятаться Фаун, был стенной шкаф, но, шагнув к нему, Рути неожиданно заколебалась. Некоторое время она прислушивалась, потом, чувствуя себя полной дурой, подняла руку и постучала по дверце согнутым пальцем. Из шкафа не доносилось ни звука, и Рути, набрав полную грудь воздуха, резким рывком распахнула дверь.

Шкаф был пуст, и она с облегчением выдохнула.

— Фаун! Я сдаюсь! — крикнула Рути. — Вылезай!

Но девочка не откликнулась. Сколько Рути ни прислушивалась, ей никак не удавалось уловить ни шороха, ни скрипа дверных петель. Ничего. Не переставая звать сестру, она заново обошла комнаты верхнего этажа и, никого не найдя, почти бегом бросилась вниз.

Фаун исчезла! Исчезла по-настоящему!.. Рути старалась отогнать от себя эту мысль, но та возвращалась снова и снова, и она ощутила холодок подступающей паники. Фаун исчезла, и в этом виновата только она! Нельзя было играть с девочкой в прятки — только не в этом доме, где в стенных шкафах скрываются мертвые дети, оживленные невесть каким волшебством.

— Фаун, я не шучу! — крикнула Рути еще раз. — Я больше не играю!

Она снова прислушалась и, не дождавшись ответа, добавила сердито:

— Если ты немедленно не вылезешь, я больше никогда не буду играть с тобой в прятки, клянусь!

Незаметно для себя Рути забрела в отцовский кабинет. Отец любил порядок, поэтому все вещи здесь всегда стояли на своих местах, на старом письменном столе красного дерева не валялись бумаги и огрызки карандашей, аккуратные ряды книг на полках поблескивали золотым тиснением корешков, а пол был застелен вязаным ковриком. Теперь в кабинете хозяйничала Элис, поэтому в комнате царил слегка упорядоченный хаос: книги, бумаги, образцы вязания, птицеводческие справочники и каталоги были стопками навалены на столе и на полу, а между ними были разбросаны пакеты и мешки с шерстяными нитками разных цветов и незаконченными свитерами, носками и шапками.

Опустившись в отцовское кресло, Рути взяла со стола почти готовую вязаную шапочку, над которой мать трудилась, когда она видела ее в последний раз.

Это было в канун Нового года. Элис сидела в гостиной, вывязывая затейливый узор в средней части шапки. Спицы так и мелькали, а по полу перед ней, постепенно разматываясь, перекатывались клубки яркой шерсти — лимонно-желтой, ярко-красной, неоново-голубой и бирюзовой.

«Куда это ты собралась?» — спросила Элис, когда Рути вышла в прихожую, чтобы достать из шкафа теплую парку. Вязать она не перестала, хотя и смотрела прямо на дочь.

«Я сегодня встречаюсь с кое-какими друзьями, — ответила Рути. — Базз обещал за мной заехать».

На несколько секунд мать и дочь встретились взглядами. Спицы продолжали мелькать, укладывая петли одна к другой.

«Чтобы к десяти была дома», — сказала Элис и опустила глаза, возвращаясь к вязанию.

Рути ничего не ответила и даже не попрощалась с матерью. Отворив дверь, она вышла на холод, чтобы дождаться Базза на подъездной дорожке.

Крошечная рука — тонкая, грязная, чем-то похожая на рыбий плавник — легла ей на плечо. Рути видела ее уголком глаза. Вздрогнув, она резко обернулась, но это была всего лишь Мими. Звонко расхохотавшись, Фаун прижала любимую куклу к груди.

— Господи, Фаун! Это не смешно! — резко сказала Рути. — Почему ты не вышла когда я крикнула, что сдаюсь? Ведь мы же договаривались!.. Где ты была?

— Пряталась, — с вызовом сказал сестра.

— Где? Немедленно покажи — где! — потребовала Рути. Один раз Фаун уже проделала подобную штуку, и она твердо решила, что заставит сестру показать ей свое секретное место.

— Нет. — Фаун затрясла головой.

— Честное слово, Фаун, если ты не скажешь, где пряталась, я больше не буду играть с тобой в прятки. Никогда.

Некоторое время сестра смотрела на нее испытующе, словно пытаясь понять, говорит ли Рути серьезно или просто пугает. Потом она что-то пошептала на кукле на ухо и притворилась, будто слушает ответ. Наконец Фаун кивнула.

— Хорошо, мы тебе покажем… — И она первой вышла из кабинета в коридор. Пройдя мимо гостиной, она остановилась перед шкафом в прихожей и открыла дверцу.

— Вот здесь.

— Но я сюда заглядывала, здесь никого не было.

Фаун сдвинула в сторону куртки и пальто, потом вытащила из шкафа высокие войлочные сапоги.

— Смотри… — И она показала на деревянную панель, которая служила задней стенкой шкафа. Панель состояла из четырех широких досок и, казалось, была надежно прибита к стене. — Вот эта доска вынимается… — Фаун просунула пальцы в едва заметную щель у самого пола и потянула крайнюю доску. Ей пришлось дернуть несколько раз, пока та не выскочила из паза. За доской угадывалось пыльное, темное пространство, в котором с легкостью могли бы поместиться три Фаун.

— О, Господи! — выдохнула Рути. — Как ты узнала, что здесь можно прятаться?

Сама она на протяжении всей жизни заглядывала в этот шкаф чуть не каждый день, доставая оттуда то куртку, то зонтик, то туфли, но ей и в голову не приходило, что за задней стенкой может находиться тайник. Интересно, сколько еще таких потайных мест можно найти в этом странном доме?

— Я однажды уже пряталась в этом шкафу, — пояснила Фаун. — И случайно заметила, что доску можно вытащить… — Она просунула голову в узкое, темное отверстие. — Там столько места, что даже ты можешь спрятаться, — услышала Рути глухой, как из подземелья, голос сестры. — Если, конечно, пролезешь в щель.

— Дай-ка посмотреть… — Как только Рути шагнула в шкаф и опустилась на колени, клаустрофобия сразу дала о себе знать. Рути затошнило, ладони стали мокрыми от пота, а сердце забилось быстрее, но отступать она не собиралась. Только не в этот раз.

«Это всего лишь стенной шкаф, — твердо сказала себе Рути. — И здесь тебе ничего не грозит, так что успокойся. В конце концов, ты же каждый день вешаешь сюда свою куртку!».

Она просунула голову в щель, но за досками было так темно, что она ничего не видела.

— Принеси из кухни фонарик, — попросила она сестру.

Фаун кивнула и, явно гордясь важным поручением, вприпрыжку умчалась. Рути слышала, как она роется в ящике буфета. Потом снова раздался топот — девочка возвращалась.

— Вот, — сказала Фаун и, щелкнув кнопкой, направила луч света прямо в глаза Рути.

— Прекрати! — Рути поморщилась и, отобрав у сестры фонарь, направила луч в темное пространство за досками.

— Здесь что-то есть! — воскликнула она через несколько секунд. — Я вижу какой-то сверток. Он там, в глубине!

Что именно лежит в дальнем углу тайника, — действительно очень большого, — Рути разобрать не могла, но почему-то не сомневалась, что это что-то важное, а не забытый строителями мусор.

— Сверток? — заинтересовалась Фаун.

— Посмотри сама. Ты не видишь, что это?

— Давай я за ним слазию. — И Фаун, протиснувшись в щель, потянулась к свертку.

На мгновение Рути стало так страшно, что она чуть было не окликнула сестру, не приказала ей немедленно выбираться обратно. Кто знает, думала она, что может лежать в этом тайнике? После того, как Фаун нашла револьвер и бумажники, Рути ожидала чего угодно.

— Это просто рюкзак! — крикнула Фаун, подтаскивая сверток к щели. — Тяни, а то мне неудобно.

Рути схватилась за лямку и потащила рюкзак на себя. Рюкзак застрял, но она дернула сильнее, Фаун продолжала толкать изнутри, и вскоре Рути уже вытащила его из шкафа. Снова оказавшись в коридоре, она с облегчением вздохнула и стала осматривать находку.

Рюкзак из плотной ткани черного цвета со множеством карманов и молний был не таким большим, как ей показалось в начале, но довольно тяжелым. И он нисколько не походил на обычные школьные рюкзачки, с какими ходили на занятия сначала Рути, а теперь и Фаун.

— Как ты думаешь, что в нем? — спросила Фаун, прикусив от волнения губу.

Рути вздохнула.

— Есть только один способ это узнать. — Снова ухватив рюкзак за лямку, она отнесла его в гостиную и, взвалив на кофейный столик, некоторое время рассматривала, задумчиво ощупывая молнии пальцами. Ее мозг лихорадочно работал, прикидывая различные варианты. Что если в рюкзаке кокаин, оружие, детская порнография или части расчлененного трупа?

Нет, решила она, тряхнув головой, чтобы отогнать глупые мысли. Хватит трястись. Это просто рюкзак — и все.

И Рути резко дернула застежку. Фаун поспешно отвернулась и даже закрыла глаза ладонями.

— Не бойся, это просто фотопринадлежности, — сказала Рути, тщетно пытаясь скрыть прозвучавшее в голосе облегчение. В самом деле, внутри рюкзака было несколько отделений разного размера, в которых лежали цифровой «Никон», три сменных объектива, коробка со светофильтрами, вспышка, экспонометр, зарядное устройство для аккумулятора и складной штатив-тренога. Рути знала, для чего нужны почти все эти предметы — что-то похожее она видела у Базза, который мечтал заснять пришельцев и поэтому часто брал с собой фото- или видеооборудование. Впрочем, вещи, которые лежали в рюкзаке, выглядели достаточно дорого, и она догадалась, что это не любительское, а профессиональное оборудование.

Вот только как оно попало в тайник?

В том, что «Никон» не может принадлежать ее родителям, Рути была уверена. Ее отец и мать пользовались исключительно одноразовыми пленочными «мыльницами», которые можно было купить в городской аптеке. Там же проявляли отснятые пленки и печатали фотографии.

Фаун на всякий случай отошла подальше.

— Осторожнее, — шепнула она Мими. — Это вещи из леса, они могут быть опасными!

— Что с тобой, Олененок? — Рути повернулась к ней.

— Ничего. Просто мы с Мими разговариваем.

Рути достала из рюкзака фотоаппарат, сдвинула выключатель и посмотрела на экран на задней панели, но тот остался темным. Некоторое время Рути вертела «Никон» в руках, пытаясь найти еще какой-то выключатель или кнопку, но не нашла. Надо будет показать фотоаппарат Баззу, когда он приедет, решила она. Он-то разберется с этой штукой скорее, чем она.

— Рути! — окликнула ее Фаун, которая успела взобраться на подоконник и теперь прижималась лицом к стеклу.

— Что?

— Там кто-то есть. И он идет сюда…

Рути

— Он идет сюда, — повторила Фаун. Ее голос звучал странно спокойно, почти равнодушно, словно гости приходили к ним домой постоянно.

Рути бросилась к окну в надежде, что это может быть мама. Она уже несколько раз во всех подробностях представляла, как мама входит в дом, вешает куртку в шкаф и обнимает обеих своих дочерей. «Я не очень напугала вас своим исчезновением?» — спросит она. На мгновение Рути даже почувствовала прикосновение ее теплых, сильных рук, почувствовала запах сырой шерсти, идущий от материного шарфа, но наваждение быстро исчезло, и она прижалась к холодному стеклу рядом с Фаун.

Ей пришлось прищуриться, чтобы что-то разглядеть сквозь отражение собственной головы в стекле. К счастью, снег почти прекратился, на небо вышла луна, и в ее лучах сугробы на дворе и подъездной дорожке замерцали призрачным голубым светом. Через двор двигалась какая-то темная фигура, закутанная в «дутый» пуховик с капюшоном. Фигура слегка сутулилась то ли оттого, что приходилось идти против ветра, то ли от усилий, которые ей приходилось прилагать, чтобы шагать по глубокому — почти по колено — снегу. Лицо незнакомца было закутано шарфом, так что казалось, будто никакого лица у него нет вовсе, и Рути невольно подумала о человеке-невидимке, который был вынужден точно так же заматывать бинтами открытые части тела.

Одного беглого взгляда ей хватило, чтобы понять: это не их мать. Уверенную, стремительную походку Элис она узнала бы и за милю. Мама вообще делала все уверенно, порывисто — эту ее манеру Рути никогда бы не перепутала. Незнакомец, напротив, двигался маленькими, почти робкими шажками, оглядываясь как человек, который попал в незнакомое место. Похоже, это кто-то чужой, подумала Рути. Но кто мог приехать к ним так поздно, да еще в такую погоду? Может, все-таки, полиция?.. Но полицейских было бы как минимум двое.

— Кто это? — прошептала Фаун. Похоже, ее тоже наконец проняло.

Рути только плечами пожала.

— Откуда он взялся?

Но и на этот вопрос у Рути не было ответа. Она не видела поблизости ни машины, не снегохода, к тому же пришелец двигался не по подъездной дорожке, а пересекал двор под таким углом, словно явился из леса.

— Не знаю.

Фаун повернула голову и посмотрела на сестру, ожидая указаний, а Рути… Рути испытывала только одно желание: защитить сестру любой ценой. «Спаси Фаун. Не дай этому человеку приблизиться к ней даже на несколько шагов!» — стучало у нее в мозгу, хотя откуда могла взяться подобная мысль, она сказать не могла.

Между тем незнакомец добрался до парадной двери и постучал. От этого звука сердце Рути сбилось с ритма и забилось неровно и быстро. «Я здесь и я не уйду!» — вот что означал этот стук, и она пожалела, что у нее под рукой нет револьвера, хотя пользоваться оружием Рути все равно не умела.

— Можно я открою? — спросила Фаун, и Рути покачала головой.

— Нет, подожди… — «Думай!.. Думай!.. Думай!..» — пульсировало у нее в голове. Что делать? Как быть? Родители учили их никогда не открывать дверь незнакомым людям, но родителей больше не было: папа умер, мама пропала. Кроме того, неожиданно подумала Рути, этот человек вовсе не обязательно маньяк-убийца. Что если он знает что-то такое, что поможет им напасть на след матери?

Но почему он вышел из леса?

— Мы не будем открывать? — шепотом спросила Фаун и, соскочив с подоконника, пригнулась как можно ниже. Именно так велела им поступать Элис, если возле дома появится незнакомый человек, и сейчас девочка вспомнила полученные инструкции. «Если вы когда-нибудь увидите, что из леса вышел кто-то, кого вы не знаете, поскорее, заприте дверь и ложитесь на пол, чтобы вас не увидели. Не отзывайтесь и ни в коем случае не открывайте дверь. Рано или поздно незнакомец уйдет — или вернусь я или папа». — Эти слова мать повторяла снова и снова, пока они не отпечатались в головах девочек, словно высеченные в камне. И Рути, и Фаун можно было разбудить среди ночи, и каждая повторила бы эти слова даже толком не проснувшись. Сейчас Фаун сделала все правильно, только немного поздновато: незнакомец все равно видел их в окне, да и свет в комнатах все равно выдавал присутствие в доме людей. Похоже, мамины указания относились, главным образом, к светлому времени суток.

Рути тоже не потребовалось никаких особых усилий, чтобы припомнить, как надо себя вести. Никогда не открывать дверь, каким бы безвредным или добродушным ни выглядел незнакомец… Запереть замок и задвинуть засов… Спрятаться… Правда, ей пока ни разу не приходилось действовать подобным образом, но она готова была, не задумываясь, выполнить заученные инструкции. Вот только задуматься Рути как раз успела… Неожиданно ей пришло в голову, что мать была, пожалуй, излишне настойчива, подготавливая их к появлению незнакомого человека. Можно было подумать — она с самого начала ждала, что рано или поздно из леса выйдет кто-то, кто может быть опасен для ее дочерей.

Впрочем, до сегодняшнего дня посторонние в окрестностях фермы появлялись редко — не чаще одного-двух раз в год. Миссионеры-иеговисты, мормонские проповедники, сотрудники статистического бюро, чиновники городской налоговой службы — кроме них, никто сюда и не добирался, и со временем Рути стало казаться, что мать, как это часто бывало, делает из мухи слона.

В дверь снова постучали, и Рути бросила быстрый взгляд на будильник на столе. Было ровно семь часов вечера субботы, следовательно, незнакомец не мог быть официальным лицом, явившимся к ним по долгу службы. Правда, Рути имела довольно смутное представление о том, как функционируют различные федеральные органы, но была уверена, что даже сборщик налогов (если, к примеру, предположить, что Элис что-то недоплатила в федеральную казну, и об этом стало известно) не явился бы к ним в такую погоду, да еще и без машины.

На мгновение Рути вспомнила о «Гостях с другой стороны…» — о разбуженных «спящих» или, если выражаться языком современной массовой культуры, об «оживших мертвецах». Когда она перечитывала дневники Сары, сама мысль о том, что умерший человек может восстать из могилы, так сказать, во плоти, казалась ей в достаточной степени невероятной, но сейчас Рути готова была поверить, что к ним в дверь стучится именно «спящий» — не зря же он явился из леса, где может случиться все, что угодно, — и не только с маленькими девочками. Почему бы нет?.. Вдруг это призрак Мартина Ши, который явился сюда в поисках своей жены и ребенка?

«Ну-ка, прекрати! — одернула себя Рути. — Призраков не бывает! И никаких «спящих» тоже!»

— Может, он заблудился? — шепотом предположила Фаун. В отличие от сестры, шестилетняя крошка мыслила куда более реалистичными категориями.

— Может быть, — так же шепотом ответила Рути. — Только мы все равно не будем ему открывать.

И тут стук раздался в третий раз — сильнее, громче, и кто-то крикнул:

— Эй вы! Я знаю, что вы дома!

Голос был женский, и сестры переглянулись. Обе сразу поняли, что это не мама, и все же испытали облегчение оттого, что там, за дверью — не мужчина. Почему-то обеим казалось, что женщины гораздо реже бывают маньяками-убийцами.

— Рути? — снова раздался из-за двери тот же голос. — Открой. Это я, Кендайс О'Рурк.

— О, дьявол! — негромко выругалась Рути.

— Можно я открою? — Фаун уже направлялась к двери, чтобы отодвинуть засов.

— Нет!.. — хрипло прошептала Рути. Хотелось бы мне знать, думала она, как эта чертова Кендайс их нашла?

— Мне кажется, я знаю, что могло случиться с вашей мамой! — продолжала Кендайс. — Откройте, и я вам все расскажу. Быть может, я даже помогу вам ее искать.

Эти слова сработали: прежде чем Рути успела вмешаться, Фаун сдвинула засов, распахнула дверь, и в прихожую ворвался порыв ледяного ветра, который принес с собой целое облако шелестящих снежинок.

— Привет, Рути!.. — поздоровалась Кендайс, откидывая с головы капюшон пуховика и разматывая закрывавший лицо шарф. Щеки у нее были ярко-розовыми, словно она их обморозила. — Рада тебя видеть. Можно мне войти?

Несмотря на ветер, продолжавший врываться в открытую дверь, Рути почувствовала исходящий от Кендайс запах дорогих духов, сигарет и виски.

— Вы уже вошли, — буркнула она и покосилась на Фаун, которая попятилась от входа и встала рядом с ней. — И закройте дверь, пожалуйста. Дует.

Кендайс захлопнула дверь и тоже посмотрела на Фаун.

— А кто это тут у нас?.. — просюсюкала она с широкой, фальшивой улыбкой. — Кто это тут у нас такой маленький?

Фаун не ответила. Крепче прижав к груди Мими, она повернулась и скрылась в гостиной.

— Ух ты! Она стесняется, да?! Не привыкла к незнакомым тетям?

Рути пожала плечами. «К незнакомым сумасшедшим тетям», — хотелось ей сказать, но она сдержалась.

— На улице-то подмораживает!.. — заметила Кендайс и, сделав вид, будто дрожит от холода, окинула взглядом прихожую. — Как я понимаю, ваша мама еще не вернулась?

И снова Рути промолчала. Она просто не знала, что от них понадобилось этой чокнутой.

— Я видела в гараже пикап. Это ваша единственная машина?

В ответ Рути только неопределенно откашлялась. Она уже решила, что не станет отвечать, пока не получит ответов на свои вопросы.

— Откуда вы взялись? — несколько грубовато поинтересовалась она. — И как вы нас нашли?

На этот раз не ответила Кендайс. Она только улыбнулась и расстегнула молнию пуховика.

— Вы только что сказали, что знаете, где может быть наша мама, — не отступала Рути. — Где она?

— Всему свое время, детка. — Кендайс снова улыбнулась и, обогнув Рути, прошла вглубь прихожей. — О, это как раз то, что мне сейчас нужнее всего! — воскликнула она и, на ходу стаскивая с рук перчатки, направилась прямо в гостиную — к печке. — А у вас тут уютненько… — Держа руки как можно ближе к печной дверце, Кендайс окинула комнату внимательным взглядом, и Рути попыталась представить, какой должна казаться незваной гостье их обстановка. Грубо обтесанные дощатые полы, выцветшие самотканые коврики, продавленный диван и облезлый кофейный столик… Убожество. Нищета.

— Послушайте… Я не знаю, как вы нас нашли, — сказала она, входя в гостиную вслед за Кендайс, — но вы выбрали для визита не самое удачное время.

Опустив взгляд, Рути увидела, что Кендайс натащила на ботинках довольно много снега, который успел растаять и превратился в грязные лужи. Если бы Элис была сейчас здесь, с ней, наверное, случился бы припадок. Одно из основных установленных ею правил, неукоснительного соблюдения которых она требовала от всех без исключения, гласило, что уличную обувь следует снимать в прихожей.

Фаун настороженно следила за гостьей из-за дивана. Заметив ее, Кендайс кивнула.

— Еще раз здравствуй, детка, — проговорила она. — Если не хочешь, можешь не говорить, как тебя зовут, но свою куколку ты должна мне представить. У нее ведь есть имя, правда?

Фаун промолчала. Щеки ее пылали, и Рути подумала, что у сестры снова поднялась температура. Красный комбинезончик, который Фаун носила уже несколько дней, был в грязи и в пыли, на груди темнело жирное пятно, волосы спутались и слиплись. Девочка выглядела как беспризорница, но Кендайс это, похоже, не смущало.

— У меня есть сын, ему примерно столько же лет, сколько тебе, — сообщила она. — Его зовут Люк. Тебе ведь шесть, правда?

Фаун нерешительно кивнула.

— Готова спорить, ты ни за что не догадаешься, какая у моего Люка любимая игрушка, — продолжала Кендайс. — Он просто обожает своего плюшевого утконоса! А знаешь, как он его назвал?!

Фаун отрицательно покачала головой.

— Спайк[12]! — Кендайс негромко хохотнула.

Фаун тоже рассмеялась и, покинув свое убежище за диваном, подошла ближе к печке.

— Глупо, правда? — спросила Кендайс. — Назвать утконоса — Спайком!

— А где он сейчас, этот ваш Люк? — заинтересовалась Фаун, и Кендайс перестала улыбаться.

— Он… он сейчас со своим отцом. Видишь ли, мы развелись, а его отец — он один из тех мужчин, которые норовят все сделать по-своему. Люк теперь живет с ним… — Кендайс провела рукой по своим светлым волосам. — Но если мне повезет, ситуация скоро изменится. Коренным образом изменится! Я еще не сказала своего последнего слова. В конце концов, это неправильно — не разрешать ребенку видеться с родной матерью!

Услышав эти слова, Фаун посмотрела на Кендайс с сочувствием.

— Это Мими, — сказала она, демонстрируя гостье куклу. — А меня зовут Фаун. Мне шесть с половиной лет.

— Шесть с половиной? Да ты уже совсем большая! И, похоже, совсем не глупая. Как ты думаешь, Фаун, куда могла отправиться твоя мама?

Девочка немного подумала.

— Далеко. Очень далеко.

— Фаун, — вмешалась Рути. — Ступай к себе.

— Ах ты, бедняжка!.. — Теперь Кендайс обращалась исключительно к Фаун, почти демонстративно игнорируя Рути. — Должно быть, ты очень расстроилась, когда твоя мама вдруг взяла и исчезла. Так ты точно не знаешь, куда она могла подеваться?

Фаун опустила голову и уставилась на куклу, которую продолжала держать в руках.

— Нет.

— Я знаю, что вы нашли бумажники Тома и Бриджит где-то здесь, в доме, — продолжала Кендайс доверительным тоном. — Скажи мне, Фаун, а там было что-нибудь еще кроме бумажников?

Фаун бросила быстрый взгляд на сестру. «Сказать ей?» — безмолвно спрашивала она, и Рути чуть заметно качнула головой, надеясь, что этого будет достаточно. Она по-прежнему не знала, что означали спрятанные в тайник бумажники и пистолет, но ей все чаще казалось, что Базз был прав — ее мать могла быть замешана в чем-то противозаконном. Вот только обсуждать это с Кендайс О'Рурк Рути хотелось меньше всего.

— Там больше ничего не было, — сказала она, шагнув вперед.

Кендайс, однако, продолжала смотреть только на Фаун, не обращая на Рути ни малейшего внимания.

— Иногда, — произнесла она доверительным тоном, — старшие братья и сестры не говорят всей правды. Нет, это не делает их врунами или дурными людьми; они поступают так, как считают правильным. Но ты-то, Фаун — ты всегда говоришь правду, я по глазам вижу. Ну, что еще вы там нашли? Может, там были какие-то бумаги? Или еще что-нибудь?

— Я вам уже говорила: там больше ничего не было! — резко сказала Рути. — И вообще, мне кажется, что вам лучше уйти.

— Извини, Рути, но мне кажется, что ты меня обманываешь, — возразила Кендайс. Она наконец подняла голову и скользнула по ней холодным взглядом.

— Если вы не уйдете, я… я позвоню в полицию.

Кендайс покачала головой, всем своим видом демонстрируя, что разочарована несговорчивостью Рути. Не отрывая взгляда от ее лица, она не торопясь просунула руку под пуховик и достала из висевшей под мышкой кобуры револьвер — несколько меньшего размера и чуть более угловатый, чем тот, который Рути и Фаун нашли наверху. Ручка у револьвера была черной, а ствол — серебристым. Судя по не слишком уверенным движениям, Кендайс вряд ли была профессионалкой: с оружием она обращалась, скорее, как актриса, которой попал в руки малознакомый предмет реквизита.

— Я надеялась, что до этого не дойдет, — сказала она и притворно вздохнула.

О, дьявольщина!..

Рути снова вспомнила наставления матери — никогда не открывать дверь незнакомому человеку. Потом она подумала о Сером Волке, который обманул Красную Шапочку, переодевшись в бабушкину одежду.

Глаза Фаун еще больше округлились.

— Вы из полиции? — спросила она.

Кендайс рассмеялась громким, неприятным смехом.

— Вот уж нет! Честно говоря, я терпеть не могу огнестрельное оружие… И мне бы очень не хотелось его применять, — сказала она и, посмотрев на Рути, снова повернулась к Фаун. — Поэтому мы поступим вот как: сейчас вы обе расскажете все, что вам известно о ваших родителях и о Томе с Бриджит, а потом покажете мне, где вы нашли бумажники… и все остальное, что лежало вместе с ними, тоже покажете.

Рути посмотрела на Кендайс, на револьвер в ее руке, и попыталась справиться с подкатившей к горлу паникой. Ей не верилось, что эта женщина их действительно застрелит — то есть, застрелит намеренно. С другой стороны, Кендайс явно была не в своем уме, и ожидать от нее можно было чего угодно.

— Зачем вам пистолет, если вы не любите оружие? — спросила Фаун.

— Затем, детка, что я не могу уйти отсюда, не получив того, за чем пришла. Просто не могу — и все! Понятно? — Револьвер в руке Кендайс немного опустился и теперь был направлен в пол. Свободной левой рукой она снова поправила волосы.

— И что вам нужно? — уточнила Рути, и Кендайс по-волчьи оскалилась.

— Мне нужно то, что было у Тома и Бриджит — то, что сейчас находится у вашей матери, где бы она ни была. В общем, мои крошки, пора вам начинать отвечать на мои вопросы.

Но ни Рути, ни ее сестра не проронили ни слова. Фаун словно остолбенела, а Рути ничего не соображала, словно загипнотизированная видом револьвера в руке безумной женщины.

— Пожалуйста, не вынуждайте меня направлять эту штуку на кого-нибудь из вас, — сказала Кендайс, смерив сестер испытующим взглядом. — Он может случайно, выстрелить и тогда… — Она слегка приподняла револьвер и некоторое время переводила ствол с Рути на Фаун и обратно. При этом ее палец лежал на спусковом крючке, и Рути стало страшно по-настоящему.

— Итак, вы готовы отвечать? — спросила Кендайс. — Не стоит упрямиться: в конце концов, и вы, и я хотим одного и того же — найти вашу маму. Не так ли, мои дорогие?..

Фаун придвинулась к Рути, прижалась к ее ногам, и Кендайс снова взмахнула револьвером.

— Не так ли? — повторила она.

— Да, — хором подтвердили Рути и Фаун.

— Вот и отлично. — Кендайс улыбнулась и опустила оружие. На ее лице отразилось некоторое облегчение. — Умные девочки. Теперь, когда мы все на одной стороне, я думаю — мы сумеем чего-то добиться. Итак, я повторяю свой вопрос: что вы нашли вместе с бумажниками?..

Кэтрин

Снеговые заряды с воем кружили за лобовым стеклом «ровера»: снег летел параллельно земле то слева направо, то справа налево, то вообще снизу вверх. Свет фар будто упирался в сверкающую белую стену; дороги почти не было видно, и Кэтрин ориентировалась главным образом по сугробам на обочине. Казалось, сама природа взбунтовалась, решив во что бы то ни стало помешать ей добраться до дома Сары Харрисон.

Ехать куда-то в такую погоду, да еще в темноте, было самым настоящим безрассудством, но Кэтрин не собиралась сдаваться, и в конце концов сумела добраться до Бикон-хилл-роуд. Здесь снег был еще глубже, и она медленно ползла вперед на пониженной передаче, мертвой хваткой вцепившись в рулевое колесо. Ее упорство было вознаграждено — скоро снег немного ослабел, а еще какое-то время спустя она увидела справа от дороги светящиеся окна. Разглядеть их как следует не удавалось, поскольку снег все еще падал достаточно плотно, но Кэтрин решила, что это и есть старая ферма Сары.

Ведущая к дому подъездная дорожка оказалась не расчищена, но огни в дальнем ее конце горели ярко, к тому же за домом Кэтрин разглядела темные очертания большого амбара.

«Ну вот, ты нашла ее дом, — сказала она себе. — А теперь разворачивайся и поезжай назад. Вернешься сюда завтра, когда будет светло». Именно такой порядок действий подсказывал ей здравый смысл, но Кэтрин не прислушалась к доводам рассудка. Вместо этого она проехала по Бикон-хилл-роуд еще немного, высматривая в темноте другой дом. Она допускала, что могла ошибиться, но в снежном мраке не сверкнул больше ни один огонек, зато примерно через полмили Кэтрин увидела припаркованный на обочине «шевроле-блейзер» с коннектикутскими номерами. От машины уходили в лес полузаметенные следы.

Насколько Кэтрин помнила карту, именно здесь начиналась ведущая к Чертовым Пальцам туристская тропа. Правда, погода для прогулок не особенно подходила, да и час был поздний, но она решила, что, возможно, скучающие городские подростки решили устроить на холме что-то вроде пикника. А подросткам, насколько знала Кэтрин, ни темнота, ни холод не помеха. Она представила, как они лежат в снегу, передавая друг другу косяк или бутылку, и, глядя в ненастное ночное небо, воображают, будто настала ядерная зима, а они — последние уцелевшие люди. Или что они — заблудившиеся в космосе путешественники, и вокруг нет ничего, кроме сыплющихся бесконечным потоком ледяных осколков далеких звезд.

Примерно так могли бы вести себя и они с Гэри, разумеется, когда были моложе и учились в колледже. Лежать в снегу, держась за руки и представляя, будто они — последние живые люди во вселенной или астронавты, привязанные только друг к другу и ни к чему больше, было и увлекательно, и романтично.

О том, что в лес уходили следы только одного человека, Кэтрин не стала даже задумываться. Мало ли на свете чудаков, любящих мечтать в одиночестве.

Кое-как развернувшись рядом с «блейзером» (ее «ровер» едва не сполз в кювет, но вырвался, натужно ревя мотором), Кэтрин медленно поехала назад к ферме. Приблизившись к повороту на подъездную дорожку, она притормозила, пытаясь высмотреть в темноте какие-то дополнительные подробности, но, несмотря на почти утихший снег и луну, проглянувшую в прорехи темных облаков, ничего интересного не разглядела.

— Я вернусь сюда завтра, — сказала она вслух. Это было разумное, взрослое, правильное решение, и Кэтрин снова тронула машину с места, однако, проехав не больше пятисот ярдов, резко свернула к обочине, выключила фары и заглушила мотор.

«Ну и что ты делаешь, идиотка?..».

Плотнее застегнув куртку, Кэтрин открыла дверцу «ровера» и спрыгнула в глубокий снег. Она постарается потихоньку заглянуть в окна, и если это окажется именно тот дом, который ей нужен, — постучится в дверь. Она скажет, что у нее сломалась машина, что мобильник она забыла дома, а потом попросит позволения воспользоваться телефоном. Кстати… Кэтрин достала мобильник и положила в отделение для перчаток. Она была крайне довольна, что подумала об этой детали: некстати раздавшийся звонок или сигнал о поступившей эс-эм-эм мог ее подвести. Заперев дверцу машины, Кэтрин повернулась и пошла назад — к повороту на подъездную дорожку.

Темнота и тишина окружали ее. Машин на дороге не было, а все прочие звуки тонули в глубоком снегу, как в вате. Сейчас Кэтрин слышала только негромкий свист ветра, скрип снега под ногами, да собственное затрудненное дыхание. Идти было тяжело, ботинки тонули в пушистом, сухом снегу, но она не останавливалась, торопясь подобраться как можно ближе к дому, в котором жили женщина с косой и две девочки с фотографии в альбоме. К дому, в котором Сара Харрисон Ши разбудила свою погибшую дочь.

Когда из темноты выступили чисто выбеленные стены, Кэтрин вздохнула с облегчением. Теперь у нее не оставалось ни малейших сомнений — это был тот самый дом, который она видела на снимках: небольшой, но уютный и функциональный фермерский домик с тремя окнами внизу и тремя — во втором этаже. К парадной двери, расположенной точно посередине фасада, вело небольшое кирпичное крыльцо, а из дымохода поднимался горьковатый дымок.

Сойдя с подъездной дорожки, она двинулась к угловому окну, стараясь держаться подальше от бьющего из него желтоватого света. Адреналин бурлил в жилах, а в висках пульсировала кровь: Кэтрин знала, что вторгаться на чужую территорию и подглядывать в окно — противозаконно, но именно это служило для нее источником приятного возбуждения. Значит, она все еще способна на безумные, безрассудные поступки — совсем как в юности.

Я только загляну разочек — и все, пообещала себе Кэтрин. Почему-то она была уверена, что сразу увидит в окне свою Яичную Королеву, и тогда ей останется только действовать по заранее намеченному плану: постучать в дверь и рассказать свою сказочку о сломавшейся машине. Ее, конечно, впустят, а уж там она найдет способ узнать, действительно ли женщину зовут Элис, а потом незаметно заведет разговор на интересующую ее тему.

Преодолев последние несколько ярдов, Кэтрин прижалась к стене рядом с окном. Выброс адреналина подстегнул ее воображение, поэтому она была практически готова увидеть в комнате Сару, которая сидит в старом кресле-качалке с Герти на коленях… Но зрелище, открывшееся Кэтрин, когда она осторожно заглянула в окно, превзошло ее самые буйные фантазии. Ей даже пришлось зажать себе рот, чтобы не закричать.

В просторной гостиной с облезлым дощатым полом, застеленным простыми вязаными ковриками, она увидела вовсе не Элис. Светловолосая женщина в пуловере цвета слоновой кости сидела напротив топящейся кирпичной печки и держала в руке револьвер, который она поочередно направляла то на вцепившуюся в старую тряпичную куклу девочку в красном комбинезончике и свитере, то на высокую темноволосую девушку с испуганно вытянутым лицом. Девушка часто кивала, видимо, соглашаясь с тем, что́ говорила ей женщина.

Девочка и девушка — должно быть, те самые, которых она видела на фотографии, подумала Кэтрин. Но где же их мать?..

Проворно отпрянув в сторону, она сунула руку в сумочку, чтобы достать телефон и позвонить в Службу спасения, но вспомнила, что оставила мобильник в машине.

— Ч-черт! — негромко прошипела Кэтрин, от волнения прикусив солоноватую кожу перчатки. Первым ее побуждением было как можно скорее вернуться к машине, но она не могла оставить девочек, которым явно грозила опасность. Ей необходимо срочно что-то предпринять!

Потом Кэтрин подумала — теперь она знает, как объяснить цепь совпадений, которые привели ее сюда именно в этот час. И найденная среди вещей книга Сары, и увиденная ею в альбоме фотография старой фермы, и решение отправиться на Бикон-хилл-роуд, принятое почти вопреки здравому смыслу — все было не случайно. Все это должно было произойти, чтобы сейчас она оказалась здесь. Какая-то сила привела ее под окна этого дома, чтобы она — быть может, впервые в жизни — сделала что-то действительно по-настоящему полезное.

Перед мысленным взором Кэтрин стремительно промелькнули дни и недели, которые она провела у постели Остина. Она держала его слабую, с синими прожилками руку, кормила кусочками «Джелло», рассказывала сказки и смешные истории собственного сочинения, но не смогла остановить ужасную болезнь, которая пожирала изнутри его маленькое тело. И точно так же она не сумела спасти Гэри. Ее даже не было рядом, когда он разбился… а ведь окажись Кэтрин на соседнем сиденье, и она, быть может, успела бы сказать ему что-то вроде «Не торопись, притормози. Дорога очень скользкая». И тогда, наверное, все было бы иначе.

Нет, Кэтрин понимала, конечно, что управлять всем, держать события под контролем выше человеческих сил. Иногда непоправимое все же случается, и мы не можем этому помешать.

Но сейчас ей представился шанс что-то изменить.

И она обязана им воспользоваться.

Рути

— Наша мама исчезла в ночь с первого на второе января, — сказала Рути. — Она приготовила ужин, уложила мою сестру в постель и заварила чай. В тот день я вернулась домой, гм-м… очень поздно. Мамы уже не было, но я поняла это только утром.

Кендайс кивнула с довольным видом. Девочки начали отвечать, и она спрятала револьвер обратно в кобуру.

— А вы знаете, что с ней случилось? — спросила Фаун, глядя на нее умоляющим взглядом.

— Я не уверена, но у меня есть одна догадка, — ответила Кендайс, в очередной раз проведя рукой по волосам. «Нервное это у нее, что ли?!» — подумала Рути.

— Если вы что-то знаете, скажите нам. Мы…

Кендайс улыбнулась.

— Не волнуйся, Рути, мы найдем вашу маму. Я, во всяком случае, не уйду отсюда, пока не отыщу Элис. Но сначала вы должны рассказать мне все, что вам известно о Томе и Бриджит.

Рути покачала головой.

— Я почти ничего о них не знаю. Я даже не слышала этих имен, пока мы не увидела их документы.

— Значит, ваша мама никогда о них не упоминала?

— Никогда, — твердо сказала Рути, а Фаун кивнула.

— А как вы нашли бумажники?

— Я ведь уже говорила… Мы решили осмотреть дом — хотели найти хоть что-то, что подсказало бы нам, куда исчезла мама. Ну и…

— Вы точно не звонили в полицию?

— Нет. Я думала об этом, но решила не торопиться. Если бы мама вдруг вернулась, ей бы это не понравилось. Она терпеть не может полицию.

— Умная женщина. — Кендайс снова улыбнулась. — И где же вы нашли бумажники?

Рути на мгновение задумалась.

— В стенному шкафу. Там, за задней стенкой, был тайник… — Рути бросила на Фаун быстрый взгляд, чтобы сестра не вздумала ее поправить.

— Покажите-ка мне этот тайник, — потребовал Кендайс, и Рути, выйдя в прихожую, отворила стенной шкаф. Широкая доска из задней панели по-прежнему стояла прислоненная к стене — там, где девочки ее оставили.

— Если хотите, посмотрите сами, — предложила Рути, протягивая Кендайс фонарик.

— Обязательно посмотрю. — Кендайс опустилась на четвереньки и, щелкнув кнопкой, направила луч света в темное отверстие. Момент был удобный, и Рути быстро огляделась по сторонам в поисках чего-нибудь тяжелого. Она могла бы стукнуть Кендайс по спине или по голове, пока та находилась в столь уязвимой позиции, но, увы — в пределах досягаемости не было ничего, кроме пары зонтов, а они совсем не походили на оружие. Кроме того, Рути понятия не имела, как сильно нужно треснуть человека по голове, чтобы вырубить его наверняка.

— И здесь больше ничего не было? — с подозрением осведомилась Кендайс из шкафа.

— Ничегошеньки! — подтвердила Рути.

Выбравшись обратно в коридор, Кендайс направила луч фонаря ей в лицо.

— Ты, случаем, меня не обманываешь?

— Кендайс, я вам клянусь!.. — Рути приложила руку к сердцу. — Там были только бумажники в пластиковом пакете с застежкой — и больше ничего.

— Эй, а куда подевалась твоя сестра? — внезапно спросила Кендайс, и Рути оглянулась. Фаун действительно куда-то исчезла, хотя она была уверена, что девочка вышла из гостиной следом за ними.

— Понятия не имею, — честно сказала она, и Кендайс издала короткое сердитое шипение.

— Позови ее. Сейчас же!

— Фаун! Ты где?! — крикнула Рути, от души надеясь, что сестре не пришло в голову побежать за помощью. До ближайших соседей было мили две, а машины по этому участку Бикон-хилл-роуд даже днем проезжали исключительно редко. Больная, одетая только в комбинезон и домашние туфли, по пояс в снегу, Фаун могла замерзнуть насмерть, прежде чем добралась бы до соседней фермы.

Потом Рути подумала о маленькой Герти, которая забрела в лес и упала в колодец.

Неужели маленькую Фаун ждет то же самое?

Рути как раз собиралась снова окликнуть сестру, когда по лестнице затопали маленькие ножки, и она вздохнула с облегчением. Фаун спускалась сверху, держа на руках куклу.

— Не смей больше никуда убегать! — рявкнула на нее Кендайс. Ее щеки стали свекольно-красными и блестели от пота. — Я должна постоянно видеть вас обеих. Тебе понятно?

Рути ничего не сказала — только крепко взяла Фаун за руку, пообещав себе, что больше никуда не отпустит ее от себя.

Фаун несколько раз кивнула.

— Я только ходила за одеялом для Мими, — пояснила она, продемонстрировав куклу, завернутую в старое детское одеяло. Она больна, и у нее высокая температура. Мне нужно было дать ей лекарство.

Кендайс выдавила из себя улыбку, но Рути было ясно, что ее терпение начинает иссякать.

— Мне жаль, что твоя куколка больна, — сказала Кендайс, — но… Больше никуда не уходи, о'кей?

— О'кей. — Фаун кивнула, широко улыбаясь. Ее улыбка могла бы растопить айсберг, и Кендайс, похоже, тоже сменила гнев на милость.

— Ладно, проехали… — проговорила она и устало потерла ладонями лицо. — У вас, случайно, не найдется кофе? Я бы выпила чашечку.

— Кофе? — переспросила Рути, не веря своим ушам. Эта психопатка взяла их в заложники, а теперь как ни в чем не бывало требовала кофе. — Наверное, найдется. Я пойду поищу и, заодно, поставлю чайник… — Ах, если бы только ей удалось попасть в кухню раньше Кендайс! Она могла бы позвать на помощь, схватить из буфета кухонный нож…

— Мы пойдем с тобой, — твердо сказала Кендайс и первой двинулась к кухонной двери. — Я не хочу, чтобы ты тоже пропала неизвестно куда.

В кухне она опустилась на стул и некоторое время наблюдала за тем, как Рути насыпает кофе в кофе-машину. Фаун устроилась на своем обычном месте напротив окна. Мими она держала на коленях.

Запустив кофеварку, Рути села рядом сестрой, и Фаун тут же взяла ее за руку. Пальцы у нее были горячими, и Рути подумала, что девочке нужно было бы еще раз дать тайленол.

— Когда у тебя день рождения? — спросила Кендайс, пристально глядя на нее.

— Тринадцатого октября.

Фаун осторожно потянула Рути за руку, направив ее пальцы к одеялу, в которое была завернута кукла, но вместо тряпочного тела Мими Рути почувствовала под тканью что-то твердое.

— И сколько тебе лет?

— Девятнадцать.

Стараясь действовать как можно незаметнее, Рути просунула руку под одеяло и ощупала спрятанный предмет. Ей потребовалась вся ее сила воли, чтобы сохранить на лице бесстрастное выражение.

Револьвер…

Фаун достала оружие из тайника в маминой комнате и завернула в одеяло вместе с куклой. Что ж, теперь, по крайней мере, у них появился шанс.

— Ты очень похожа на свою мать, Рути…

Фаун громко рассмеялась, недоверчиво качая головой.

— Рути совсем не похожа на маму!

— Это потому, что Элис Уошберн ей не мать, — отрезала Кендайс.

Ее слова подействовали на Рути, как удар в грудь. Внутри все перевернулось, дыхание сперло, а свет перед глазами померк, но и сквозь наступившую темноту она видела, что Кендайс О'Рурк пристально наблюдает за выражением лиц своих пленниц.

— Мои настоящие родители — О'Рурки? — проговорила Рути, когда вновь обрела способность видеть и дышать. Она произнесла эти слова с вопросительной интонацией, но на самом деле это был не вопрос, а утверждение. Рути знала правду, знала с той самой минуты, когда увидела женщину из своих снов на фотографии в доме Кендайс.

Бриджит О'Рурк…

С каким-то непонятным спокойствием Рути вспомнила, как в детстве она играла, будто папа и мама ее не настоящие родители. В воображении она представляла себя дочерью какой-то очень богатой пары — короля и королевы из очень далекой тропической страны. Рути мечтала, что когда-нибудь они приедут, чтобы заявить о своих правах — приедут и увезут ее туда, где ей уже не придется убирать за курами, возить навоз или носить платья с чужого плеча. Ее мечты обернулись явью, но она отнюдь не чувствовала себя стоя́щей на пороге новой, прекрасной жизни. Напротив, Рути казалось, будто у нее одним ударом вышибли землю из-под ног.

— Умная девочка, — покачала головой Кендайс.

Фаун под столом схватила Рути за руку, и она вдруг осознала, что крепко сжимает завернутый в одеяло револьвер. Еще минуту назад Рути всерьез сомневалась, сможет ли она выстрелить в живого человека, но сейчас ей хотелось выхватить оружие и разрядить его прямо в лицо Кендайс.

— Это значит, что вы… что вы — моя тетя? — проговорила она. Ничего более умного ей просто не пришло в голову.

— Я… я не понимаю… Какая тетя? Чья? — пролепетала Фаун, с тревогой переводя взгляд с Кендайс на сестру и обратно.

— Разобраться кто здесь кто действительно, гм-м… непросто, — проговорила Кендайс, сочувственно глядя на девочку. — Для этого нам придется вернуться к тем временам, когда мы с Томми были маленькими и жили в этом самом доме. Да-да, — добавила она, заметив недоверие на лице Рути. — Когда Сара Харрисон Ши умерла, эта ферма перешла по наследству к ее племяннице Амелии Ларкин. А мы с Томми — ее правнуки.

Рути машинально кивнула. Эти слова означали, что она тоже дальняя родственница загадочной и безумной Сары Харрисон Ши. Если, конечно, она действительно дочь Томаса О'Рурка…

— В детстве, — продолжала Кендайс, — мы с Томми обнаружили в доме несколько тайников: в том числе в стенных шкафах, под полом в спальне родителей, в стенах, за дверными наличниками, в других местах. Один из них находился вот здесь, за задней стенкой этого буфета… — Она показала на старинный резной буфет, в котором хранились стаканы и кружки. — Именно в этом тайнике мы нашли потерянные страницы дневника Сары Харрисон — те самые, которые в свое время не сумела отыскать наша прабабка Амелия. В них подробно рассказывалось, как разбудить «спящего» и позвать его наш мир.

— А кто такой «спящий»? — поинтересовалась Фаун, и в лице Кендайс снова проступило что-то волчье.

— «Спящий» — это мертвец, которого можно оживить.

Фаун испуганно прикусила губу.

— Но ведь люди умирают насовсем! Они не оживают, то есть — не оживают взаправду. Да? — робко спросила Фаун и посмотрела на сестру.

— Разумеется, они не оживают. Это такая игра, — ответила Рути, но ее слова, похоже, почти не успокоили девочку.

— Игра? Как пришельцы? — уточнила она.

— Да, как пришельцы, — подтвердила Рути и выдавила из себя улыбку, которая, как она надеялась, немного подбодрит Фаун. — Значит, — продолжила она, поворачиваясь к Кендайс, — эти потерянные страницы все время были у вас?

— Не спеши. — Кендайс подняла руку ладонью вперед. — Дай мне закончить. — Да, у нас были подробные инструкции, но не хватало еще одной важной вещи — карты, на которой было бы обозначено место, где нужно читать заклинания. Сколько мы ни искали, мы ее так и не нашли, и в конце концов нам стало казаться, что она потеряна навсегда. Видишь ли, Рути, нашим родителям не терпелось поскорее избавиться от барахла безумной Сары, поэтому они вывезли из дома несколько коробок с разной рухлядью, которая когда-то ей принадлежала. Часть, несомненно, попала на свалку, часть осела в антикварных лавчонках, которые торгуют разным старьем… Карта вполне могла оказаться в одной из коробок, а значит, для нас она была потеряна.

Представь себе наше положение! Мы с Томми знали, что́ нужно делать и как, но не знали — где. Судя по записям Сары, портал находился где-то в окрестностях дома, может быть даже в само́м доме. В инструкциях было четко сказано: заклинание может сработать, только если прочитать его в непосредственной близости от портала, но без карты мы не могли его найти.

— А что вы сделали со страницами, которые были у вас? — спросила Рути.

— Снова спрятали. — Кендайс слегка пожала плечами. — Потом, когда мы стали взрослыми, бумаги забрал Томми. Он утверждал, что даже без карты их можно будет продать за огромную сумму, и обещал, что когда он найдет покупателя, деньги мы поделим. У него был друг, с которым он когда-то учился в колледже и который торговал антиквариатом…

— Наш папа! — воскликнула Рути.

— Точно. Это был Джеймс Уошберн. Шестнадцать лет назад Том и Бриджит договорились встретиться с ним и с его женой Элис здесь, в этом доме. Томми хотел показать им недостающие страницы дневника и попытаться в последний раз отыскать портал. Потом, говорил он, бумаги будут проданы с аукциона, а мы все станем очень богатыми людьми.

— Что же было дальше? — поинтересовалась Рути. История, рассказанная Кендайс, невольно захватила ее.

Кендайс поджала губы.

— Томми и Бриджит были убиты.

— Убиты?! — ахнула Рути. В течение всего нескольких минут она сначала обрела родителей, а потом потеряла их снова. — Но кто это сделал?!

— Элис и Джеймс утверждали, что на них, якобы, напала какая-то тварь, которая обитала в лесу. Чудовище, которое убило обоих и утащило их тела.

Фаун заметно напряглась.

— В нашем лесу нет никаких чудовищ, — твердо сказала Рути и, взяв сестру за руку, слегка сжала. — И никогда не было.

— Совершенно с тобой согласна, — кивнула Кендайс. — Но… Поначалу я была до такой степени потрясена смертью брата, что поверила в историю, которую рассказали мне Джеймс и Элис. Нет, я никогда не думала, что в лесу действительно было какое-то чудовище, но не исключала несчастный случай — трагическое происшествие, которое унесло жизнь моего брата и его жены. И только с годами мне стало ясно, насколько я тогда была наивна и глупа. Теперь я знаю, что случилось с Томми на самом деле, знаю правду…

— Правду?.. — переспросила Рути.

Кендайс кивнула.

— По-моему, это должно быть очевидно всякому здравомыслящему человеку. Джеймс и Элис убили моего брата и его жену, чтобы завладеть бумагами. Они лучше всех понимали, сколько могут стоить странички из дневника Сары Харрисон, которые все искали на протяжении почти целого столетия, и решили их присвоить.

Рути яростно затрясла головой.

— Этого не может быть! Мои родители никого не убивали! — Она скорее поверила бы в чудовище, чем в то, что папа и мама могли…

Кендайс с горечью усмехнулась.

— Твои родители действительно никого не убивали, это их убили. Что касается Джеймса и Элис… Я вполне допускаю, что тебе они могли казаться людьми достойными, заслуживающими всяческого уважения и даже любви, но… Ты, Рути, еще очень молода и совсем не знаешь жизни. Любой может превратиться в убийцу, если ставки достаточно высоки. А ведь речь шла не о сотнях долларов — о миллионе как минимум. — Она немного помолчала и добавила: — Если тебе нужны доказательства, далеко ходить не нужно. Я здесь, в твоем доме, и я угрожаю чертовым револьвером своей собственной племяннице, лишь бы вернуть эти бумаги.

— А зачем они вам так нужны? Вы же не верите, что все эти заклинания, оживляющие мертвецов, действительно работают? К тому же, как вы сами сказали, вы не знаете, где находится портал, а без него…

Кендайс снова рассмеялась.

— Я-то, может быть, и не верю, но существует довольно много людей, которые верят. И эти люди готовы заплатить мне за потерянные листки из дневника Сары Харрисон очень большие деньги. На эту сумму я найму лучших адвокатов, чтобы вернуть себе сына.

Рути кивнула. Теперь она понимала, что к чему, но спокойствия ей этого не прибавило. Она видела, что Кендайс одержима своей идеей, что, вкупе с очевидной психической неуравновешенностью, делало ее вдвойне опасной. Терять ей все равно было нечего, а приобрести она могла очень много.

— Значит, вы считаете, что эти бумаги находятся у моей мамы? — спросила Рути.

— Я в этом уверена. Твои родители всегда утверждали, что страницы из дневника Сары пропали вместе с телами моего брата и его жены, но я ждала — терпеливо ждала шестнадцать лет, чтобы они где-нибудь всплыли. Я не сомневалась, что рано или поздно Джеймс или Элис захотят их продать, и, похоже, как раз сейчас именно это и происходит. Видимо, твоя мать решила, что сейчас самое подходящее время… Может быть, она их уже продала и сбежала с деньгами.

Фаун покачала головой.

— Мама не могла… Она бы ни за что нас не бросила.

— Фаун права, — подтвердила Рути. — Мама никогда бы не поступила так с нами. Если эти бумаги действительно были у нее, она могла бы их продать, но… Если бы она и сделала это, то только ради нас. — Рути вспомнила, как мать обещала помочь ей с платой за колледж. Может, в этом и состоял ее план: продать единственную ценную вещь, которая у нее была, чтобы дочь могла учиться там, где захочет?

— Может, ты и права. А может, твоя мать пыталась их продать, но что-то пошло не так. Знаешь, когда ты вдруг приехала ко мне и сообщила, что Элис пропала, я удивилась. Четное слово — удивилась! — Кендайс в задумчивости принялась накручивать на палец прядь волос. — Элис всегда говорила, что хочет жить только здесь, хочет вырастить тебя как своего собственного ребенка. Да и Джеймс был таким же… Когда-то я обещала, что не стану им мешать, что буду держаться подальше и никогда не расскажу тебе о твоих настоящих родителях. Мы решили, что так будет лучше: тебя все равно некуда было девать, а мой муж — мой бывший муж — не хотел кормить лишний рот. Да и вообще, вся эта история ему очень не нравилась, но больше всего ему не нравилось то, насколько близки были мы с братом. Я только теперь поняла: Рэндалл то ли ревновал меня к Томми, то ли просто хотел, чтобы я принадлежала ему одному как какая-то вещь. Что касается Джеймса и Элис, то они решили остаться жить на ферме, чтобы чудовище, которое, как они утверждали, обитает в лесу, никому больше не причинило вреда. Я, впрочем, думаю — они настолько увлеклись собственной выдумкой, что в конце концов сами в нее поверили, как всегда верили в Сару и «спящих». Джеймс однажды сказал, что им, мол, кажется, будто их привели сюда высшие силы — привели и поставили охранять мир от тех ужасов, которые могут явиться из леса… — Она небрежно пожала плечами. — Вообще-то, немного смахивает на манию величия — считать себя кем-то бо́льшим, чем ты есть на самом деле, но тогда мне казалось, что это не мои проблемы.

Рути подумала о тех предупреждениях, которые ее родители не уставали повторять снова и снова. «Никогда не ходи в лес одна. Это может быть опасно».

Неужели в лесу и в самом деле что-то есть?

Рути припомнила странное, беспокойное чувство — постоянное ощущение чужого, недоброго взгляда — которое она испытывала каждый раз, когда оказывалась в лесу; вспомнила, как отец нес ее с холма, убеждая на ходу, что она видела просто дурной сон; вспомнила, как нашла его в саду с топором в мертвых руках. Вот только что за всем этим стояло?..

Ее мысли прервал громкий треск, донесшийся откуда-то из глубины дома. Рути вздрогнула, а Кендайс выхватила револьвер и так резко вскочила, что едва не опрокинула стол. Взгляд ее стал совсем диким, глаза метались из стороны в сторону, и в них вспыхивали безумные огоньки.

— Что это? Где?!..

Теперь она держала револьвер обеими руками, направив ствол в потолок.

— Кажется, в ванной что-то упало… — ответила Рути.

Кендайс двинулась было из кухни, но на пороге обернулась на девочек, которые по-прежнему сидели за столом.

— Идите за мной, — приказала она. — Я с вами еще не закончила.

В ванной комнате первого этажа они увидели разбитое окно. Пол был засыпан осколками стекла и начинающим подтаивать снегом. Среди осколков алели капельки свежей крови.

Фаун схватила Рути за руку и сжала с неожиданной силой. Ее пальцы были сухими и горячими. Второй рукой она прижимала к себе завернутую в одеяло Мими.

— Держитесь за мной! — прошипела Кендайс, показывая себе за спину. Сама она развернулась и медленно направилась по следу из капелек крови, который тянулся вдоль коридора и сворачивал в гостиную. Рути шагала за ней и, стараясь закрыть Фаун своим телом, напряженно прислушивалась, но слышала только глухие удары собственного сердца. «Это — чудовище! — почему-то подумала она. — Оно существует, и сейчас оно здесь, в доме!». В глубине души Рути понимала, что этого не может быть, но никакого рационального объяснения происходящему ее взбудораженный ум найти не мог.

В гостиной, склонившись над журнальным столиком, стояла какая-то женщина. В руках она держала фотоаппарат, который достала из найденного девочками рюкзака. Высокая, худая, очень бледная, она была одета в дорогую зимнюю куртку и испачканные краской старенькие джинсы. С правой руки в тонкой кожаной перчатке капала кровь.

— Где вы нашли это? — спросила она, показывая вошедшим «Никон». Ее голос был хриплым, срывающимся, руки тряслись, а в глазах стояли слезы. — Где вы нашли фотоаппарат Гэри?

Кэтрин

— Положи его на стол. Живо! — скомандовала блондинка, целясь в Кэтрин из револьвера. Две девочки стояли позади нее, и лица у обеих были такими же испуганными, как и пять минут назад, когда она заглядывала в окно.

Кэтрин не отреагировала. Едва увидев на столике знакомый черный рюкзак, она позабыла обо всем — об оружии в руках неизвестной женщины, о двух девочках, которых она собиралась спасти.

— Кто это? Вы ее знаете? — спросила блондинка у девочек.

— Нет, — ответила старшая. — Никогда ее не видела.

— Может быть она — «спящая»? — предположила младшая девочка, прижимая к груди завернутую в одеяло куклу.

Кэтрин растерялась. Что она могла им сказать? Как объяснить свое присутствие? Впрочем, даже думать об этом она не могла, все ее мысли занимал черный рюкзак. Это они должны были объяснить, как к ним попали вещи Гэри — вещи, которые она тщетно искала в разбитом автомобиле.

«Спроси… — прозвучал в ее ушах голос мужа. — Спроси, где они его взяли».

Сжав в пальцах «Никон», Кэтрин взмахнула им в воздухе.

— Это вещь моего мужа, — громко сказала она срывающимся голосом. — И рюкзак… тоже…

— Положи фотоаппарат и отойди от стола, — велела блондинка, подкрепив свои слова движением револьверного ствола. — Ну?.. Повторять не буду!

— Моего мужа звали Гэри, — сказала Кэтрин, опуская фотоаппарат на стол. Теперь в ее голосе звучали отчаяние и мольба, но обращалась она только к девочкам. — Вы его знали? Может быть, он приходил к вам домой?

— Нет. — Старшая из девочек покачала головой, младшая повторила ее жест.

— Он умер… — продолжала Кэтрин. — Разбился на машине, когда возвращался домой из Уэст-Холла. Дороги были скользкие, и на повороте он… — Она всхлипнула и не смогла продолжать. Мысли ее путались, боль потери с новой силой вцепилась в сердце кривыми, острыми когтями. — Я… — Кэтрин снова посмотрела на рюкзак. — Гэри…

— Мне очень жаль, мэм, — сказала старшая девочка, и блондинка обернулась к ней.

— Что это за история с фотоаппаратом, Рути? И кто, наконец, эта женщина?

— Я действительно не знаю, — ответила старшая. — Мы… мы его просто нашли.

— Нашли фотоаппарат? — переспросила Кэтрин.

Женщина с револьвером прищелкнула языком и покачала головой.

— Как я погляжу, у этих девчонок просто талант находить вещи, которые принадлежали мертвым или пропавшим без вести, — сказала она. — И где, интересно, вы его нашли? Случайно не в шкафу в прихожей?.. А ведь вы утверждали, что там больше ничего не было, кроме бумажников моего брата и его жены!

Рути — Кэтрин уже поняла, что старшую из сестер зовут Рути — покачала головой.

— Нет. Рюкзак был в… в стенном шкафу, в маминой спальне наверху. Мы нашли его только сегодня вечером. Где мама его взяла, я не знаю — раньше я его не видела, а она ничего такого не говорила. Кстати, фотоаппарат, кажется, испорчен — я пыталась его включить, но он не работал.

Кэтрин кивнула.

— Наверное, батареи разрядились.

— А в фотоаппарате… Там же должны сохраняться последние фотографии, верно? — неожиданно заинтересовалась блондинка. — Мы сможем их увидеть, если вставим новые аккумуляторы?

Кэтрин пожала плечами.

— Можно подключить зарядное устройство, тогда аппарат быстро зарядится. А фотографии… они должны быть там, если, конечно, их никто не стер.

Последние фотографии Гэри… Руки Кэтрин снова затряслись.

Блондинка кивнула.

— Так и сделаем. Мне очень любопытно взглянуть, что там наснимал твой муж. Да и девочкам, я думаю, тоже интересно. — Не переставая целиться в Кэтрин, она слегка отступила в сторону. — Бери рюкзак и фотик, и топай в кухню. Пока батареи заряжаются, ты расскажешь нам, кто ты такая, и как ты узнала, что вещи твоего мужа находятся в этом доме.

— Я… я даже не знаю, с чего начать, — сказала Кэтрин, когда все четверо уселись за кухонный стол, и блондинка велела старшей девочке сварить всем кофе. При этом она продолжала целиться в Кэтрин, отчего ей казалось, будто она попала внутрь старого артхаусного фильма, который они с Гэри видели много лет назад, еще когда учились в колледже. Интересно, как можно спокойно пить кофе, когда в тебя целятся?.. «Сахар или сливки?» — вежливо спросила Рути, и Кэтрин снова ощутила абсурдность ситуации.

— Начинай с самого начала, — велела блондинка.

— Хорошо. — Кэтрин глубоко вздохнула, стараясь не думать о револьвере, направленном в ее грудь. Она рассказала, как Гэри погиб в автокатастрофе, и как она получила его последний счет, который и привел ее в Уэст-Холл.

— Вы действительно переехали в Уэст-Холл только потому, что это было последнее место, которое ваш муж посетил перед смертью? — спросила Рути, недоверчиво глядя на нее. Она, впрочем, сразу смутилась и поспешила объясниться: — Я почему спрашиваю… В наш городок мало кто приезжает… жить, я имею в виду. По правде говоря, таких людей вообще нет. Я, во всяком случае, не знаю никого, кому бы захотелось…

— Не перебивай ее, — приказала блондинка, качнув револьвером в сторону Рути. — А ты продолжай… И смотри, не пропускай ничего, ни одной мелочи. Кто знает, быть может, тебе известно что-то важное.

Кэтрин рассказала, как нашла в вещах мужа «Гостей с другой стороны», как Лулу узнала Гэри по фотографии и припомнила, что он обедал в ее кафе с местной фермершей, которая продавала на рынке яйца.

— Продавала яйца?! — На этот раз заговорила младшая девочка, имени которой Кэтрин пока не знала. — Это, наверное, наша мама!

Кэтрин кивнула. Значит, она не ошиблась, и эти девочки были дочерьми Яичной Королевы. Но где же она сама? Что связывало ее с Гэри?

— Скорее всего, — подтвердила Кэтрин. — Правда, Лулу не знала ее имени — она вообще ничего о ней не знала, кроме того, что эта женщина каждую субботу торгует яйцами на фермерском рынке. Утром я сама оправилась на рынок, но вашей мамы там не было… Другие продавцы, которых я пыталась расспрашивать, тоже ничего о ней не знали, кроме того, что ее зовут Элис. Тогда я поехала домой и случайно обнаружила снимок вашего дома в фотоальбоме, который купила в книжном магазине…

— Вы, наверное, имеете в виду книгу, которое выпустило местное Историческое общество? — снова вмешалась Рути. — Мама ужасно разозлилась, когда узнала, что этот снимок будет опубликован. Она даже пыталась заставить Историческое общество исключить его из проекта, но опоздала: книгу уже напечатали тиражом несколько сот экземпляров.

— На снимке я увидела вашу маму — вы втроем работали в огороде. Она показалась мне похожей на женщину, которую описывала Лулу — во всяком случае, у нее была такая же коса. Вот почему я решила сама приехать сюда и проверить, действительно ли ваша мама встречалась с моим мужем в последний день. Машину я оставила на шоссе, а к дому… пришла пешком. Я не хотела подглядывать, но… так получилось, что сначала я заглянула в окно и увидела эту ле… эту женщину, которая грозила вам оружием, — сказала Кэтрин, окидывая блондинку неприязненным взглядом. — И я решила, что должна действовать.

Блондинка зло рассмеялась.

— Вы отлично справились, мисс, не-знаю-как-вас-по-имени, — проговорила она насмешливо. Что касалось обеих сестер, то они не произнесли ни слова — только смотрели на нее, и в их лицах Кэтрин почудились разочарование и упрек. Как же так, словно хотели они сказать: вы были нашей последней надеждой. Неужели вы не могли действовать умнее?

— Но зачем нашей маме понадобилось встречаться с вашим мужем в кафе? — спросила наконец Рути, потирая глаза, под которыми залегли темные круги. — И как у мамы оказался его рюкзак? Все это как-то… непонятно.

— С этим рюкзаком Гэри уехал из дома в тот день, когда… когда он разбился, — ответила Кэтрин. — Впоследствии я осматривала его машину — полиция велела мне забрать личные вещи Гэри, но рюкзака там не было. Ни полицейские, ни санитары скорой помощи, которых я расспрашивала, тоже его не видели. Получается, что Гэри сам отдал рюкзак вашей маме, но… зачем? Это мне тоже хотелось бы узнать.

Последовала долгая пауза. Ни Кэтрин, ни девочки не прикоснулись к кофе, который успел остыть, и только блондинка, успевшая осушить свою чашку, потребовала еще. Рути налила ей полчашки — все, что оставалось в кофе-машине, и снова вернулась на свое место за столом. Ее сестра не шевелилась, и только продолжала прижимать к груди завернутую в одеяло куклу.

— Значит, в фотоаппарате должны храниться последние фотографии, которые сделал твой муж? — проговорила, наконец, блондинка.

— Да, — подтвердила Кэтрин. — Они хранятся на карте памяти, если только их никто не стер.

— Что ж, давайте на них взглянем, — решила женщина. — Батареи, наверное, уже зарядились.

— А вам-то какая разница? — удивилась Кэтрин. — Или вы знаете, что́ может быть на этих фотографиях?

— Я не знаю, что на них может быть, — отрезала та. — Но надеюсь, что эти фото подскажут нам, куда могла отправиться Элис Уошберн, и что она сделала с бумагами.

— С какими еще бумагами?

— Кендайс… Кендайс считает, что наша мама нашла недостающие страницы из дневника Сары. Сары Харрисон Ши, — пояснила Рути. — Она утверждает, что на них записаны подробные инструкции, как вернуть умершего в мир живых.

Кэтрин слегка пожала плечами и, отсоединив аккумуляторы от зарядного устройства, вставила их в гнездо фотоаппарата. Пока она разбиралась с меню и вызывала на экран с тыльной стороны «Никона» сделанные Гэри снимки, Кендайс, Рути и ее сестра слегка подались вперед, чтобы лучше видеть.

— Нам повезло, — объявила, наконец, Кэтрин. — Фотографии целы, их никто не стер.

Нажимая кнопку со стрелкой, Кэтрин быстро пролистала старые фото, где она была снята на мотоцикле Гэри. Эти снимки он сделал за две недели до гибели, когда они вместе ездили на выходные в Адирондакские горы. Тогда на ней были джинсы и кожаная куртка, волосы убраны в конский хвост, на губах — счастливая улыбка. Она действительно была почти счастлива, когда, держась за рукоятки мотоциклетного руля и глядя в объектив фотоаппарата, делала вид, будто мчится на огромной скорости, распевая песню «Рожденная жить на воле».[13] В конце концов, Гэри даже рассмеялся и сказал: «Будь осторожнее, ты же знаешь — я неровно дышу к сексапильным байкершам».

На паре снимков Кэтрин сидела перед домиком в горах, в котором они останавливались, еще на одном — стояла перед крошечной антикварной лавочкой, куда они заглянули на обратном пути. Именно там Гэри купил целую коробку старых фотографий, писем, пожелтевших бумаг — и необычно костяное колечко, которое он ей подарил, и которое стоило целых семь долларов. «Попробуем начать сначала, ты не против?»…

«Антиквариат и винтаж» — было написано на вывеске над входом.

Потом она перешла к более поздним снимкам и сразу увидела, что они какие-то необычные. На экране были видны слегка размытые фотографии каких-то страниц, исписанных мелким, аккуратным почерком.

— А это еще что такое? — спросила Кэтрин, ни к кому в особенности не обращаясь.

Рути, которая успела подняться со своего места и встать рядом с ней, прищурилась.

— Похоже на… страничку из дневника, — сказала она. — Смотрите, вот дата: 1 января 1908 года.

Кэтрин нажала еще несколько кнопок, увеличивая изображение, и сумела прочитать несколько первых строк прямо под датой:

«Портал — это двери, которые соединяют наш мир и мир духов. Такие двери есть и здесь, в Уэст-Холле…».

— Ох ты, Господи! — ахнула у нее над ухом Рути. — Похоже, это и есть потерянные страницы из дневника Сары!

Кэтрин переключилась на следующий снимок.

— Здесь какая-то карта… — проговорила она. В самом деле, на грубо нарисованной карте были изображены дом, амбар, поля и тропинка, которая вела сквозь лес на вершину холма — к Чертовым Пальцам. Рядом с пятью камнями-обелисками было что-то написано, но так мелко, что даже при сильном увеличении они не смогли ничего разобрать. Нижнюю половину листа с картой занимал еще один рисунок: какие-то круги, закорючки, прямые линии, сплетавшиеся в затейливый орнамент. Кэтрин они почему-то напомнили каналы, но, быть может, это были дороги? Здесь тоже были какие-то надписи или комментарии, но прочесть их также было невозможно.

— Дай-ка мне взглянуть! — Кендайс выхватила у нее фотоаппарат. — Это же карта, на которой обозначен путь к порталу! Я абсолютно в этом уверена! Ты не можешь сделать изображение покрупнее, чтобы можно было разобрать, что тут написано?

Кэтрин покачала головой.

— Это максимальное увеличение, какое дает фотоаппарат. Но на компьютере можно увеличить еще больше и даже сделать распечатки.

— У нас нет компьютера, — подала голос Фаун. — Мама в них не верит.

— Ну разумеется, не верит… — пробормотала Кендайс и прищурилась. — Я не все разбираю, но похоже — портал находится рядом с Чертовыми Пальцами. Но что это за рисунок здесь, внизу?

— Может, увеличенный фрагмент последнего участка пути? — предположила Рути. — Рисунок, который уточняет местонахождение этого вашего портала?

— Ладно, потом разберемся, — буркнула Кендайс. — Что там еще есть, на фотографиях?

Кэтрин, не отвечая, показала ей на кнопку со стрелкой, служившую для «пролистывания» хранящихся в памяти снимков.

— Похоже, здесь действительно продолжение дневника, — проговорила Кендайс, быстро просматривая одно фото за другим. — А вот здесь — смотрите!.. Похоже на факсимиле письма Тети, в котором она описывала, как можно разбудить «спящего». Хотела бы я только знать, где ваш Гэри все это нашел?

— Дайте-ка на минуточку… — Забрав у Кендайс фотоаппарат, Кэтрин еще раз просмотрела последние фотографии. На некоторых снимках, помимо страниц дневника, виднелся угол черной жестяной коробочки, из которой торчало несколько ферротипов.

— Недели за две до своей гибели, — медленно начала она, — Гэри купил коробку старых фотографий в одной антикварной лавочке… Сейчас я даже не помню, как назывался этот поселок, знаю только, что это было недалеко от Адирондакских гор. Гэри очень любил возиться со старыми фотографиями, восстанавливать их, рассматривать… Это было его хобби. Должно быть, эти странички случайно оказались среди снимков, которые он тогда приобрел.

— И вы ни разу не видели их раньше? — спросила Рути. — Ваш муж вам ничего не говорил?

— Нет… — Кэтрин почувствовала, как от внезапной догадки у нее начала кружиться голова. — Он ничего не говорил, но… После того, как мы съездили на отдых в Адирондакские горы и купили эти фото, он начал вести себя… странно. Ну, так, словно он что-то от меня скрывал. Гэри часто куда-то уезжал, а потом говорил, что он, мол, был там-то и там-то, хотя на самом деле… Постойте!.. — воскликнула она, слегка приподнимаясь на стуле. — Я, кажется, поняла, в чем дело… У нас был сын, Остин. Он умер два года назад, когда ему было всего шесть.

Ее руки затряслись, и она крепче сжала фотоаппарат, чтобы не уронить. Сейчас Кэтрин отчетливо вспомнила, как однажды ночью, когда она в очередной раз расплакалась, вспоминая Остина, Гэри крепко обнял ее и прошептал: «Я мог бы сделать все, что угодно, чтобы его вернуть. Я мог бы продать собственную душу, заключить сделку с самим дьяволом… Все что угодно, лишь бы вернуть нашего мальчика, но мир, к сожалению, устроен иначе. Подобный шанс не выпадает никому и никогда».

Но что если Гэри ошибался?

Кэтрин хорошо знала мужа и могла представить, как он мог поступить, обнаружив среди старых фото листки из дневника Сары. Сначала Гэри, несомненно, решил, что это чушь и бред, но потом, когда он прочел бумаги внимательнее и выяснил, кто такая Сара Харрисон Ши — вот тогда он начал сомневаться. Скорее всего, именно это в конце концов и привело его в Вермонт. Нет, это была вовсе не уверенность в том, что «спящего» можно разбудить. Это была надежда, безумная надежда, что может быть — только может быть! — что-то из прочитанного может оказаться правдой, и способ вернуть Остина все-таки существует.

И действительно, на самых последних фотографиях, сохранившихся на карте памяти, Кэтрин увидела и уже знакомую ей ферму, и амбар, и заросшие поля, и лес, и несколько сделанных с близкого расстояния снимков петляющей между деревьями тропы, и старые, скрюченные яблони на склоне холма, и, наконец, — пять зловещих, черных камней, упиравшихся прямо в небо.

— Он здесь был, — уверенно сказала Рути, продолжавшая рассматривать снимки через ее плечо. — Эти пять камней и есть Чертовы Пальцы. Они находятся на холме за нашим домом.

Кэтрин не собиралась спорить. Теперь и она знала: да, Гэри побывал здесь за несколько часов до гибели, чтобы заснять дорогу, ведущую к Чертовым Пальцам. К порталу.

— Ну-ка, постой… Вернись-ка на несколько снимков назад, — приказала Кендайс.

Кэтрин подчинилась.

— Вот, — сказала Кендайс, ткнув пальцем в экран. — На что, по-твоему, это похоже?

Кэтрин всмотрелась в фотографию одного из пяти обелисков. Судя по всему, Гэри снимал его, когда небо уже заволокло облаками, света не хватало, поэтому разобрать, что же увидела на фото Кендайс, было довольно трудно.

— Кажется, здесь внизу что-то есть, — сказала Рути, показывая на темное пятно в форме неправильного прямоугольника, находившегося у самого подножья скалы намного левее середины.

— Похоже на лаз, — согласилась Кендайс. — Может, это вход в какую-то пещеру? Помните рисунок в нижней части карты?.. Это может быть план подземных ходов и тоннелей.

— Но там нет никакой пещеры, — возразила Рути, в свою очередь наклоняясь к экрану. — Я, во всяком случае, ни о чем таком не слышала.

Следующие четыре снимка оказались очень темными и размытыми.

— Почему здесь ничего не видно? Неужели он спускался в пещеру?! — воскликнула Кендайс.

— Не знаю. — Кэтрин пожала плечами. — Как я уже сказала, если бы здесь был компьютер, я могла бы попытаться осветлить фото, а так…

— Обойдемся без компьютера, — внезапно сказала Кендайс, обводя остальных взглядом лихорадочно заблестевших глаз. — Думаю, мне не надо объяснять, каким будет наш следующий шаг?..

Кэтрин и девочки вопросительно уставились на нее. Револьвер по-прежнему был у Кендайс в руках, но сейчас она держала его стволом вниз.

— Мы все отправимся в лес, — торжественно объявила Кендайс. — И если там есть пещера, потайная дверь или что-то в этом роде, мы ее найдем. Кто знает, быть может ваша мать скрывается именно там, а если нет — мы почти наверняка отыщем следы, которые подскажут нам, где она может быть. И когда мы ее найдем… я практически уверена, что мы найдем и бумаги Сары. В этом случае каждый из нас получит то, что хотел: я получу недостающие страницы из дневника, вы вернете себе мать, а Кэтрин узнает, что делал в Уэст-Холле ее Гэри.

— Мне кажется, это не слишком разумная идея… — начала было Рути, но Кендайс ее перебила.

— У тебя нет выбора, — сказала она, взмахнув револьвером. — Мы идем все.

— Но моя сестра простужена, — не сдавалась Рути. — У нее сейчас высокая температура.

Кендайс посмотрела на Фаун.

— А, по-моему, с ней все в порядке. Во всяком случае, больной она не выглядит. Ты ведь хорошо себя чувствуешь, правда, Фаун? Хочешь пойти с нами с лес, чтобы поскорее увидеть маму?

Фаун с воодушевлением кивнула.

— Вот видишь! — Кендайс с торжеством посмотрела на Рути. — Мы пойдем все, здесь никто не останется.

Кэтрин подумала, что Кендайс права: ответы на вопросы, которые они искали, вполне могли оказаться спрятаны под гранитными обелисками, в пещерах и подземных ходах, в которых побывал Гэри…

Машинально она снова стала прокручивать на экране фотоаппарата последние снимки. Ничего, сплошная муть и темнота.

— Ну, что стои́м? — рявкнула Кендайс и еще раз взмахнула револьвером, напоминая, кто хозяин положения. — Живо одеваться. Теплые куртки, теплые ботинки, фонарики… Возможно, нам понадобится веревка. В амбаре я видела снегоступы и лыжи — их тоже возьмем, поскольку снег в лесу очень глубокий. Давайте, шевелитесь… Только не забывайте: вы должны держаться так, чтобы я вас всех видела. Сюрпризы мне не нужны — я застрелю любого, кто попытается сбежать. Это ясно?..

Кэтрин как раз добралась до последней фотографии, когда Рути внезапно ткнула в экран пальцем.

— Вот тут что-то есть!

Как и остальные, этот снимок был мутным, темным, расплывчатым, но Кэтрин сразу поняла, что он был сделан снаружи. В самом центре виднелся все тот же лаз под скалой, но на этот раз на снимке было что-то еще. Что-то или кто-то. Маленькая фигурка, скорчившаяся на голой земле у са́мой пещеры.

— Это еще что за хрень? — проговорила Кендайс, которая тоже наклонилась посмотреть.

Фигурка тоже была расплывчатой и неясной, но Кэтрин почти не сомневалась, что это…

— Мне кажется, что это — маленькая девочка, — сказала Рути.

1908

ГОСТИ С ДРУГОЙ СТОРОНЫ

{Секретные дневники Сары Харрисон Ши}

27 января 1908 г.

«Ты куда?» — спросил меня Мартин, увидев, что я надеваю теплую куртку и теплые войлочные ботинки.

«Хочу немного пройтись. Мне нужно подышать свежим воздухом».

В ответ Мартин коротко кивнул. При этом он как-то странно поежился. Можно было подумать, что он меня боится.

А ведь, наверное, это мне следовало его бояться.

Снова и снова я ломала голову над запиской, которую мы нашли под кроватью.

«Спроси, что́ он закопал в снегу»…

С тех пор, как мы ее нашли, Мартин ведет себя очень странно — он избегает смотреть мне в глаза и вздрагивает от каждого звука. Прошлой ночью он долго ворочался в постели, потом встал и, спустившись вниз, до самого утра сидел перед очагом. Я слышала, как он время от времени кашляет или встает, чтобы подбросить в огонь еще одно полено. Когда рассвело, Мартин покормил Шепа и уговорил нашего старичка пойти с ним в хлев, чтобы задать корм скотине и насыпать зерна курам.

Дом я обыскивала, наверное, уже раз сто, но так и не нашла никаких следов Герти, и в конце концов решила поискать снаружи. Где именно снаружи, мне стало ясно, как только я приняла это решение. Конечно же, там, куда я ни разу не ходила с тех пор, как была маленькой, но дорогу к этому месту я помнила.

Да и как я могла забыть?..

Утро выдалось ясное, но холодное. Солнце освещало засыпанные снегом поля и лес. Казалось, будто за ночь природа укрылась драгоценным пологом, сплошь расшитым сверкающими бриллиантами и жемчугом. Где-то там — я знала — была и моя Герти, моя единственная, драгоценная жемчужина, ради которой я готова была отдать все самое дорогое.

Плотнее запахнув старую шерстяную куртку, я надела снегоступы, которые достала из хлева, и двинулась через поле к лесу. Как только я углубилась в чащу, дорога потянулась вверх, но я все ускоряла шаг. Я миновала старый сад с его скрюченными, поломанными деревьями, обогнула Чертовы Пальцы и, перевалив через вершину холма, стала спускаться по едва различимой под снегом тропинке, которая вела на север. Идти, хоть и под гору, сразу стало труднее: за годы тропа заросла малиной, ежевикой и молодыми деревцами, которые торчали из снега и все время цепляли меня за ноги. Несколько раз я даже упала, но продолжала упрямо идти вперед. Думаю, теперь, — да еще под снегом, — эту тропу не отыскал бы и самый искусный следопыт, но я ни разу не сбилась, потому что точно знала, куда идти. Невидимая дорожка петляла сквозь чащу, как змея, но я отлично помнила каждый ее изгиб, каждый поворот.

Пока я шла, воздух заметно потеплел. Я расстегнула верхнюю пуговицу куртки и остановилась, чтобы немного передохнуть. Стайка клестов облепила ближайшие кусты тсуги и, громко попискивая, выклевывала из шишек семена своими необычной формы клювами с перекрещивающимися кончиками.

Отдохнув, я двинулась дальше, и вскоре вышла на небольшую поляну. Она показалась мне совсем крошечной — куда меньше, чем в моих воспоминаниях. Поляна, разумеется, тоже заросла ежевикой и молодыми деревцами, но я все же смогла разобрать проступавшие из-под снега обугленные остатки стен маленькой хижины.

Когда-то здесь жила Тетя.

Как-то раз, вскоре после того, как мы поженились, Мартин спросил меня о ней. «Кажется, когда ты была маленькая, с вами жила какая-то женщина, — сказал он. — Что с ней случилось? Я слышал — она вроде утонула…».

«От кого ты слышал подобную ерунду?» — удивилась я.

«Не помню. От кого-то городе, — пожал плечами Мартин. — Мой отец тоже пару раз о ней упоминал. Он говорил, что она жила в лесу — в хижине, неподалеку от вашей фермы, и что многие городские женщины ходили к ней за всякими… средствами».

«Ты же сам не раз бывал в этих лесах, исходил их, можно сказать, вдоль и поперек. Там нет никакой хижины, — ответила я, улыбаясь так, словно его простодушие меня позабавило. — Ну а то, что болтают в городе, это просто… сказки. Городские кумушки обожают всякие выдумки. — Я покачала головой. — Нет, нас было всего четверо: папа, Констанс, Джейкоб и я, и никакая женщина из леса с нами не жила».

Ложь далась мне на удивление легко — я даже сама удивилась.

«В лесу не было никакой хижины…».

Можно было подумать, будто никакой Тети действительно никогда не существовало — настолько естественно я произнесла эти слова. А ведь когда-то я любила ее, как родную мать!

Мартин принял мою ложь так же легко, как я ее произнесла. Во всяком случае, больше он про Тетю не расспрашивал.

Ногой я стала разбрасывать снег, под которым, как я точно знала, находились обугленные остатки ее старого дома. Одновременно я припоминала, что входную дверь Тетя всегда красила только в зеленый цвет. Когда я спросила — почему, она ответила, мол, в зеленую дверь не проникнет ни один злой дух. Теперь я сомневалась, что зла можно избежать столь простым способом, но тогда…

Под снегом скрывались не только обгоревшие бревна, старые гвозди, обугленное тряпье и осколки глиняной посуды. Где-то среди этого мусора лежали останки самой Тети, хотя за столько лет от них, наверное, мало что осталось: то, что не растаскали лисы, вороны и прочие лесные обитатели, давно превратилось в прах. Где-нибудь под грудами углей могли сохраниться череп, зубы, пара самых крупных костей, но я пришла сюда вовсе не за ними.

Я вообще не представляла, что именно я надеялась здесь найти.

Но если быть откровенной до конца…

Если быть откровенной до конца, я надеялась, что не найду здесь ничего. Когда Мартин выкопал из земли старое тетино кольцо, я не на шутку испугалась — мне казалось, что этим поступком он мог вызвать в наш мир ее дух.

Злобный, пылающий мщением дух…

Насколько велика могла быть эта злоба, я даже представить себе не могла, но мне представлялось вполне вероятным, что жажда мести могла заставить дух Тети заманить в лес маленькую девочку, а потом столкнуть ее в колодец.

Моя мама умерла через несколько часов после моего рождения. Роды принимала Тетя. Она помогла мне появиться на свет, и она же присутствовала при последних минутах моей матери. Моей сестре Констанс было тогда двенадцать, а моему брату Джейкобу — восемь. Впоследствии они рассказали мне, что мама недолюбливала Тетю, но папа настоял, чтобы роды принимала именно она.

«Я ей не доверяю!», — говорила мама моим сестре и брату, но папа твердил, что ее страхи абсолютно необоснованны.

«Ваша мама, — говорил он, — так сложена, что при родах ей обязательно нужна помощь опытной повивальной бабки. А Тетя уже помогла многим женщинам — благодаря ей, они произвели на свет совершенно здоровых младенцев. Вашей маме она тоже поможет…».

По правде говоря, у папы действительно были основания считать, что родить маме будет нелегко. Даже в молодости — на свадебных снимках, которые я видела, она не производила впечатления абсолютно здорового человека, к тому же меня она рожала достаточно поздно — ей было уже под сорок, и Тетя регулярно поила ее укрепляющими и тонизирующими отварами, которые должны были помочь маме благополучно выносить и родить. До сих пор не знаю, что это были за отвары; быть может, в них не было ничего страшного, но мама, как однажды признался мне Джейкоб, была уверена, что Тетя пытается ее отравить.

«Пожалуйста! — умоляла она детей, когда отца и Тети не было поблизости. — Вы должны мне помочь! Эта женщина хочет моей смерти!».

«Но, мама, зачем ей тебя убивать?» — спросила ее Констанс. Как я теперь понимаю, сестра отчасти разделяла отцовскую уверенность в том, что беременность сделала маму недоверчивой, подозрительной и даже слегка безумной.

«У нее есть свои резоны», — ответила мать.

Моя мать свободно говорила по-французски, поэтому Тетю она называла не иначе, как La Sorcière — ведьма. Тетя, впрочем, тоже знала этот язык; отчасти поэтому папа и решил, что для мамы будет большим утешением, если рядом с нею окажется кто-то, с кем она может поболтать на родном языке. Тем не менее, Констанс и Джейкоб утверждали, что никаких особых разговоров мама и Тетя между собой не вели, а если и обращались друг к другу по-французски, то голоса их звучали негромко, почти угрожающе. Что именно говорили друг другу мама и Тетя, так и осталось тайной, поскольку ни отец, ни мои брат с сестрой не знали по-французски ни слова.

Когда-то я часто расспрашивала Тетю о маме, задавая ей вопросы, которые почему-то никак не могла заставить себя задать отцу. Какого цвета у нее были глаза? Как звучал ее голос? («Глаза у нее были карими, с золотыми искорками в самой глубине, — отвечала Тетя, — а голос был звонким, как у жаворонка».) Должно быть, именно поэтому Тетя мне так нравилась: она не считала, что от детей необходимо что-то скрывать, и готова была ответить на любой мой вопрос. Для нее я была чем-то вроде ученицы или даже воспитанницы, и она действительно делала все, чтобы я узнала об окружающем мире как можно больше. Именно Тетя научила меня искать грибы, сажать растения в соответствии с лунными циклами, использовать древесную кору и травы от простуды, лихорадки, кровотечения и других болезней.

«А отчего умерла моя мама?» — спросила я однажды. Мне тогда было лет семь или восемь, и я пришла к Тете, чтобы она научила меня вышивать (мне хотелось вышить на маленькой подушечке фиалку и подарить сестре на день ангела).

Мы сидели в хижине перед невысокой чугунной печкой. В печи горели дрова, а на конфорке потихоньку закипал котелок с олениной, от которого по всей комнате распространялся удивительно уютный, домашний запах.

«Она истекла кровью, — ответила Тетя ровным голосом. — Иногда после трудных родов кровь не удается остановить, и тогда роженица умирает».

Я кивнула. Мне иногда снилось, будто я снова стала младенцем, зародышем — маленьким, пищащим комочком, который пробивается к свету, захлебываясь в океане крови, и только сильные руки Тети не дают мне утонуть.

Когда Констанс исполнилось девятнадцать, она обручилась с одним из городских парней и почти сразу выскочила за него замуж. Как-то сестра призналась мне, что своего будущего мужа она любила не так уж сильно, и согласие дала только потому, что хотела как можно скорее уехать из нашего дома. Тетю она к этому времени по-настоящему возненавидела, и хотя говорить об этом вслух Констанс не осмеливалась, я замечала в ее взгляде отвращение, а фальшивые улыбки, которые она адресовала отцу, когда тот оказывался поблизости, лишь подтверждали мою догадку. Несколько раз я слышала, как Констанс называла Тетю на мамин манер: La Sorcière — Ведьма.

Что касалось Джейкоба, то он обожал Тетю едва ли не сильнее меня. Он из кожи вон лез, чтобы доставить ей удовольствие, и был готов на все, лишь бы провести с ней побольше времени. Тетя учила нас обоих охотиться и устраивать ловушки, свежевать добычу и дубить шкуры. Джейкобу наука пришлась по душе: очень скоро он научился самостоятельно ставить силки и сооружать ловчие ямы, выбирать подходящее дерево для изготовления охотничьего лука и вытачивать стрелы.

«Посмотри, Тетя, у меня хорошо получается?» — спрашивал он, вставляя острый осколок камня в расщепленный конец стрелы, выточенной из молодого побега ясеня.

«Очень хорошо. Эта стрела полетит оленю прямо в сердце», — отвечала Тетя, одобрительно похлопывая его по плечу, и брат буквально расцветал.

Не совру, если скажу, что Тетя любила нас как родных.

В те времена моя настоящая тетка Пруденс, приходившаяся моей матери сестрой, была еще жива. Она навещала нас довольно часто, и каждый раз привозила нам маленькие подарки: новые платья для меня и Констанс, бриджи и красивые курточки для Джейкоба. Именно Пруденс первой подняла шум из-за Тети. Они с папой часто разговаривали в кухне, а я подслушивала в коридоре, но могла уловить только отдельные слова: «грешно», «непорядочно», «грязная дикарка», «так дальше продолжаться не может», «моя сестра в гробу переворачивается». По-видимому, ее доводы и угрозы на отца не действовали или действовали очень слабо, поскольку спустя какое-то время Пруденс убедила преподобного Эйерса и других мужчин городка явиться к нам для «серьезного разговора». Уж не знаю, что именно стало последней каплей, заставившей тетю Пруденс обратиться к преподобному и остальным; не знаю я и того, как именно она сумела убедить их в необходимости подобного разговора, но появление на нашем пороге полудюжины мужчин выглядело довольно внушительно и даже зловеще.

Это было в середине июля — через несколько месяцев после того, как я встретила у Чертовых Пальцев умершую Эстер Джемисон.

«Что привело вас ко мне, ваше преподобие?» — поинтересовался отец, когда, открыв дверь, он увидел во дворе не только священника, но и других: Эйба Кашинга, хозяина гостиницы Карла Гони, десятника на лесопилке Бена Диммока и старого Таддеуса Бемиса — главу многочисленного семейства Бемисов, обитавшего на ферме милях в двух от нас.

«Мы пришли поговорить с тобой, сын мой», — ответил преподобный.

Отец кивнул и шире распахнул дверь.

«Проходите. Думаю, в гостиной мы все поместимся. А ты, Сара, — обратился он ко мне, — принеси из кухни бренди и стаканы».

Когда я принесла бутылку, все уже сидели в гостиной на стульях, составленных полукругом напротив камина. Дедушка Бемис и Бен Диммок достали трубки и закурили. Никто из них не произнес ни слова.

«Спасибо, Сара, — поблагодарил меня отец. — А теперь, позови Джейкоба, и ступайте в хлев — покормите корову и лошадей. Когда закончите, сложите в поленницу дрова, которые я наколол».

«Хорошо, папа», — кивнула я.

Мы с Джейкобом действительно отправились в хлев, но нам было не до скотины. Брат, заламывая в отчаянии руки, расхаживал взад и вперед перед лошадиными стойлами, то и дело бросая беспокойные взгляды в направлении дома.

«Как ты думаешь, в чем дело?» — спросила я.

«В Тете, — ответил он. — Они хотят, чтобы папа ее прогнал».

«Они не могут!.. — воскликнула я. — Кто дал им такое право?!».

Джейкоб покачал головой.

«Папа зависит от людей из города. Они покупают наши овощи, молоко и яйца. Что мы будем делать, если они не станут у нас ничего покупать или менять продукты на сахар, муку и прочее? У них в руках сила».

Я не сдержалась и фыркнула.

«Тетя владеет куда большей силой!».

Больше мы не разговаривали.

Наконец мужчины вышли на крыльцо. Отец шел последним; он был бледен и выглядел как человек, переживший крушение всех надежд. Коротко попрощавшись с преподобным и другими мужчинами, он вернулся в дом. Войдя в гостиную следом за ним, я увидела, как он налил себе полный стакан бренди и залпом выпил. А потом еще один.

Вечером, когда Тетя вернулась из леса с парой кроликов для рагу, отец встретил ее во дворе. В дом они не входили и поначалу разговаривали совсем тихо. Нам с Джейкобом отец велел оставаться в гостиной, поэтому мы не слышали ни слова. Но постепенно они стали говорить громче:

«Да как ты смеешь!..» — воскликнула Тетя.

«Прости. Мне очень жаль», — ответил папа и, повернувшись к ней спиной, вошел в дом, закрыл за собой дверь и запер ее на засов. Еще некоторое время мы сидели в гостиной втроем и слушали, как Тетя кричит во дворе:

— Жаль? Тебе жаль?! Открой дверь, трус, мы еще не договорили!

Я встала с дивана, чтобы отодвинуть засов, но отец поймал меня за руку и крепко прижал к себе. Джейкоб прикусил губу и смотрел в пол: казалось, он был готов заплакать.

«Как ты смеешь так поступать со мной?! — снова взвизгнула Тетя. Она перешла от двери к окну и смотрела на нас сквозь стекло. Лицо ее было некрасивым и злым — я еще никогда не видела Тетю в таком гневе. — Как ты смеешь прогонять меня, Джозеф Харрисон? Ну, ничего, ты еще пожалеешь! Я уйду, но ты дорого за это заплатишь!»

Поздно вечером, когда отец уснул в гостиной рядом с пустой бутылкой из-под бренди, Джейкоб пробрался в мою комнату.

«Я хочу поговорить с Тетей, — шепнул он. — Я должен уговорить ее вернуться. Быть может, есть какой-то способ…». — В глазах брата стояли слезы, и я вдруг поняла, как сильно он любит Тетю, и как сильно нуждается в ней. Впрочем, Тетя была нужна не только ему, но и всем нам. Всей семье. Даже не знаю, как бы мы выжили, если бы не она.

Джейкоб тихонько спустился на первый этаж и вышел из дома. Я не спала до самого рассвета, дожидаясь его возвращения, но в конце концов мои веки отяжелели, и незаметно для себя я заснула.

Меня разбудил папа, который тряс меня за плечо. Комнату заливал солнечный свет, где-то весело перекликались птицы. От папы пахло перегаром, его щеки были мокрыми от слез.

— Джейкоб… — только и сказал он.

— Что случилось? — спросила я, выскакивая из постели и натягивая платье прямо на ночную рубашку.

Не отвечая, папа вышел из комнаты и стал спускаться вниз. Следом за ним я вышла из дома и босиком зашагала по прохладной, мокрой от росы траве к хлеву. Меня одолевали недобрые предчувствия, и я старалась держаться поближе к отцу.

С толстой потолочной балки свисало тело Джейкоба. Крепкая пеньковая веревка, захлестнутая вокруг шеи, глубоко врезалась в кожу.

Отец зарыдал.

Не переставая плакать, он разрезал веревку, снял тело Джейкоба и прижал к себе, баюкая его в объятиях. Он ничего не говорил, но я видела, каким глубоким было его горе.

Сказать, что я тоже была потрясена, значит ничего не сказать. Я была убита, раздавлена, и ничего не соображала. Должно быть, именно поэтому я рассказала отцу все, что знала.

Я до сих пор не уверена, стоило ли мне так поступать или нет. Быть может, если бы я тогда промолчала, сейчас все было бы по-другому, но я не промолчала.

«Ночью Джейкоб ходил к Тете, — сказала я. — Он хотел с ней поговорить».

Глаза отца потемнели от гнева, а лоб пересекла глубокая складка.

Он бережно перенес тело Джейкоба в его в постель, словно мой брат снова стал маленьким мальчиком, которого нужно уложить спасть.

Потом отец взял ружье, жестяной анкерок с керосином и решительно зашагал через поле.

Я пошла за ним. Я еще не понимала, что он задумал, но когда папа приказал мне вернуться, я не послушалась — только немного отстала, чтобы он меня не видел.

Так мы вошли в лес и стали подниматься на холм. В саду висели на ветках неспелые яблоки и груши — мелкие, кривобокие, изуродованные паршой и изъеденные червями. Несмотря на середину лета, многие яблоки уже опали; они расстилались на земле коричневым ковром, и над ними вились осы, привлеченные кисло-сладким запахом гнили. Наверху, у самых Чертовых Пальцев, на нас напали мелкие мухи-жигалки. Они облачком вились над головой, то и дело опускаясь на лицо, на шею, на руки, и больно жалили, а земля была почти сплошь покрыта колониями темно-лиловых грибов-поганок.

Потом тропа пошла под гору, и я еще больше отстала от отца, боясь, что он меня прогонит, но папа словно вовсе забыл о моем существовании. Он шагал и шагал вперед, будто влекомый какой-то невидимой силой, и довольно быстро достиг небольшой поляны, где стояла тетина хижина — приземистый, покосившийся домик, который Тетя построила себе сама из грубо обтесанных бревен и древесной коры. Из жестяной трубы над крышей поднимался легкий дымок.

Ни стучать, ни окликать Тетю папа не стал. Он просто распахнул хлипкую зеленую дверь, шагнул внутрь и захлопнул ее за собой.

Приблизиться к хижине я не осмелилась. Присев за толстым древесным стволом, я ждала и молилась, чувствуя, что мое сердце готово выскочить из груди.

Из хижины раздались крики и треск, словно на пол швырнули что-то тяжелое. Со звоном разлетелось оконное стекло, а потом грянул одиночный выстрел.

Спустя какое-то время на пороге снова показался отец. Почему-то я сразу заметила, что у него в руках больше нет жестянки с керосином. Обернувшись, он чиркнул спичкой и бросил ее в дверной проем.

«Не-ет!» — закричала я, выскакивая из своего укрытия, но из двери и окон уже рванулись к небу языки пламени. Огонь ревел и метался, а жар был такой, что я попятилась.

«Тетя!!!» — снова закричала я, вглядываясь в пламя и надеясь разглядеть среди оранжево-красных языков какое-то движение. Я ничего не увидела, но сквозь рев огня до меня донесся голос Тети, которая звала меня по имени.

«Сара! — кричала она. — Сара, помоги!»

Я бросилась к хижине, но отец схватил меня за плечи и удержал на месте. Он так крепко прижимал меня к себе, что я услышала гулкий, как удары молота, стук его сердца.

Так мы стояли, обнявшись, на краю поляны, а нам на плечи и на головы сыпались пепел и хлопья жирной черной сажи.

Когда стало ясно, что спасать больше некого, отец выпустил меня из объятий, и я без сил повалилась на опаленную траву. Сам он сделал несколько шагов вперед и встал так близко к пылающим развалинам, что его волосы и брови затрещали, а лицо покрылось волдырями (брови, кстати, он тогда спалил начисто, да так, что они больше не отросли). Отец долго смотрел в огонь, и даже не всхлипывал, а тихонько подвывал, как человек, который потерял все.

За спиной я услышала шорох травы. Приподнявшись с земли, я обернулась и увидела Патрона, который показался мне совершенно седым. Только потом я поняла, что его спина и голова были сплошь усыпаны пеплом. Пес посмотрел на меня своим молочно-белым незрячим глазом, которым, как говорила когда-то Тетя, он мог видеть духов.

«Патрон! Патрончик! — позвала я. — Иди сюда!»

Но наш старый пес только презрительно фыркнул и, прыгнув в сторону, исчез в зарослях.

Больше мы никогда его не видели.

Мартин

28 января 1908 г.

Мартин не спешил вставать — начавшийся день настолько его страшил, что он никак не мог решиться подняться с постели. Последние два дня Сара безостановочно обыскивала сначала дом, потом — окрестные леса; спала она очень мало, но в ее глазах горел какой-то странный огонь, который не давал ей свалиться без сил.

«Ты что-то потеряла?» — спросил Мартин вчера днем, когда на его глазах она в двадцатый раз заглянула в стенной шкаф в прихожей.

«Возможно», — загадочно ответила Сара.

Вчера же, но уже ближе к вечеру, Мартин снова побывал в городе, чтобы еще раз поговорить с Лусиусом. Едва заслышав топот копыт, брат вышел ему навстречу и, вместо того, чтобы пригласить в дом, повел в бар при гостинице. Там они заняли место за стойкой, и Карл Гони налил им по кружке эля.

«Рад тебя видеть, Марти, — сказал Карл, сердечно пожимая ему руку. — Как там Сара?»

«Хорошо, — ответил Мартин и через силу улыбнулся. — С ней все в порядке, спасибо».

«Потерять ребенка — это, конечно, ужасно, — проговорил Карл, сокрушенно качая головой. — Да еще от несчастного случая… По-моему, это гораздо хуже, чем от болезни. Мы все очень вам сочувствуем».

«Спасибо, Карл», — снова сказал Мартин, глядя в пол, и Карл, кивнув, отправился в обеденный зал, чтобы обслужить кого-то из постояльцев.

Когда он ушел, Мартин поднял голову и огляделся. Гостиничный бар был отделан полированным деревом и выглядел по-настоящему шикарно. Стойка, за которой они сидели, матово поблескивала, верхние части выходящих на Мэйн-стрит окон были сделаны из витражного стекла, и на начищенном паркетном полу лежали разноцветные пятна света. Пять или шесть столиков перед стойкой, пустовавших по случаю перерыва между обедом и ужином, были накрыты белыми крахмальными скатертями. На скатертях сверкали серебряные приборы, а на полках за стойкой выстроились в ряд бутылки. Казалось, все они с нетерпением ожидают вечернего наплыва клиентов, у которых в карманах будет не так пусто, как у Мартина.

«Ну что, брат, — первым нарушил затянувшуюся паузу Лусиус. — Расскажи мне про Сару: как она себя чувствует. Только рассказывай правду, хорошо?»

«Я для этого и приехал». — Слегка наклонившись вперед, Мартин подробно, ничего не утаивая, поведал Лусиусу обо всем, что его беспокоило и пугало. Говорил он совсем тихо, не забывая поглядывать, не идет ли Карл, но Лусиус слушал очень внимательно, ничего не упуская. Он даже не задавал вопросов, и только время от времени хмурился, и Мартин невольно преисполнился благодарности к брату. Что бы он без него делал? Лусиус был единственным, кому Мартин мог довериться полностью, к тому же теперь, когда ему все чаще казалось, что Сару он потерял, брат был единственным близким человеком, который у него остался. Да что говорить — Лусиус всегда был терпелив, великодушен и умен; рядом с ним Мартин сразу начинал чувствовать себя так, словно ему передавалась часть внутренней силы брата. Кроме того, Лусиус нередко одалживал ему деньги — немного, но достаточно, чтобы пережить самые трудные времена. Мартин отлично знал, что, стоит ему только попросить, и брат даст ему гораздо больше, как, собственно, он сам не раз предлагал, но брать у Лусиуса деньги ему казалось неправильным.

Выслушав Мартина, Лусиус вполне согласился с тем, что физически Сара приходит в себя — на это указывало, в частности, то, что она начала вставать с постели и есть, однако ему не нравилось, что ее восприятие окружающей действительности до сих пор остается искаженным. Ему казалось, что навязчивое состояние должно было пройти или ослабеть, и то, что оно усиливалось, внушало Лусиусу серьезные опасения.

«Я видел ее в лесу, — сказал Мартин. — Она звала Герти, словно… словно Герти еще жива и просто заблудилась в чаще».

Лусиус кивнул.

«Продолжай за ней присматривать, но постарайся делать это так, чтобы она тебя не заметила, — посоветовал он. — Человек, который, как твоя Сара, когда-то пережил приступы безумия, может очень легко впасть в него вновь. И, как я уже говорил, она даже может стать опасной… Боюсь, нам все-таки придется отправить ее в клинику штата. Согласен, это крайняя мера, но такая необходимость может возникнуть, и тогда нам придется действовать без промедления. В этом случае мешкать нельзя».

При мысли о том, что Сара может быть опасна, Мартин содрогнулся.

Но это было вчера, а сегодня Мартин все же заставил себя встать и одеться. Спустившись вниз, он застал Сару в кухне, где она жарила яичницу с беконом. Большой кофейник, полный свежего кофе, уже дымился на столе. Сара показалась Мартину еще более изможденной, чем вчера; во всяком случае, темные круги у нее под глазами проступили резче, а щеки еще больше ввалились. Сколько она спала этой ночью и спала ли вообще? — спросил себя Мартин. Почему-то ему казалось, что Сара не ложилась вовсе (когда он заснул, ее еще не было), и всю ночь просидела на кухне, поджидая его.

— Доброе утро, — пробормотал он и невольно сжал зубы, готовясь услышать в ответ что-то неприятное и тревожащее.

— Ты случайно не знаешь, где лопата? — вместо приветствия спросила Сара. — В хлеву ее нет.

— Она должна быть там, — возразил Мартин. — В углу, где лежат садовые инструменты. — Налив себе горячего кофе, он посмотрел на жену сквозь поднимавшийся над кружкой пар. — А зачем тебе? Снега выпало немного, его можно не сгребать, а просто утоптать ногами.

Странный вопрос, подумал он. Сгребать снег было его обязанностью. Может быть, Сара так шутит? Дразнит его?..

— Я вовсе не собиралась сгребать снег, — отрезала Сара, и на ее лице появилось такое выражение, какое бывает у проказливого мальчишки, замышляющего очередную шалость.

Мартин глотнул кофе.

— Тогда зачем тебе лопата?

— Копать! — с вызовом ответила Сара, внимательно следя за его реакцией.

Мартин уже жалел, что задал ей этот вопрос. На самом деле, он вовсе не хотел знать, зачем ей могла понадобиться лопата, однако прежде чем Мартин успел прикусить язык, его губы сами произнесли:

— Что именно ты собираешься копать?

— Я собираюсь выкопать тело Герти.

Мартин вздрогнул так сильно, что горячий кофе выплеснулся ему на рубашку и обжег грудь.

— Ты хочешь… — проговорил он дрожащим голосом. — …Хочешь выкопать, гх-х..? Но зачем, ради всего святого?!..

Сара лукаво улыбнулась.

— Герти оставила мне новую записку, — пояснила она, доставая из кармана фартука еще один обрывок бумаги и протягивая его мужу. Развернув его, Мартин прочел:

«Посмотри в кармане моего платья. Там лежит Вещь. Она принадлежит тому, кто меня убил».

Мартин сглотнул, но застрявший в горле комок никуда не исчез. «Посмотри в кармане платья…». Когда Герти достали из колодца, на ней была теплая шерстяная курточка, толстые вязаные чулки и… Да, голубое платье с карманами. Еще Мартин заметил, что прядь волос девочки была отрезана, но, кроме него, на это никто не обратил внимания. Он, однако, не сомневался, что именно эту прядь он сначала прятал в кармане, а потом закопал в снегу на дальнем поле — закопал вместо кольца.

— Но… но ведь Герти никто не убивал, — возразил Мартин, однако его голос прозвучал не слишком убедительно. Он и сам это понял и попытался исправить положение: — Она погибла, потому что упала в колодец, — добавил Мартин как можно тверже. — Сама упала, и никто в этом не виноват.

На этот раз его голос прозвучал точь-в-точь как голос уравновешенного, рассудительного взрослого, который уговаривает испуганного, закапризничавшего ребенка, и все же в нем чего-то не хватало. Должно быть, все дело было в том, что подсознательно Мартин с самого начала сомневался в том, что смерть Герти можно объяснить несчастным случаем? Как вообще Герти оказалась возле колодца? А главное, кто отрезал ей прядь волос, а потом повесил в хлеву на стене, предварительно сняв оттуда шкуру убитой лисицы?

В ответ на его слова Сара холодно улыбнулась и покачала головой.

— Я должна узнать, что это за Вещь, — сказала она. — Ведь мы похоронили Герти в том же платье, в котором она была, когда… когда вы ее нашли, не так ли? Я проверю карманы и… Вдруг это она…

— Она??.. О ком ты говоришь?!

— О ней — о Тете… Правда, она умерла много лет назад, но ее дух… Одним словом, я не успокоюсь, пока не узнаю, кто расправился с нашей девочкой.

— То есть, ты уверена, что Герти мог убить… дух?..

— Да не знаю я!.. — воскликнула Сара, теряя терпение. — Именно поэтому мы должны раскопать могилу и посмотреть… Или ты не согласен?

И она посмотрела на него долгим, пристальным взглядом. Сара ждала ответа, а он… он не знал, что сказать.

— Ну же, Мартин! Неужели ты не хочешь узнать правду?

Но он продолжал молчать. Герти они похоронили на маленьком семейном кладбище за домом, где уже лежали родители Сары, ее брат Джейкоб и младший брат Герти — Чарльз. Земля там была мягкой, к тому же недавняя оттепель могла облегчить им работу, но вскрывать могилу ему все равно не хотелось.

— Послушай, Сара, — сказал он, — мы похоронили нашу девочку уже две недели назад. За это время она… То есть, я хотел сказать — подумай, в каком состоянии может быть тело… — Говорить об этом сейчас было, наверное, жестоко. Даже наверняка жестоко, но он не видел других способов остановить Сару.

Она кивнула.

— Я знаю, но ведь это всего лишь тело. Пустая оболочка. Настоящая Герти, которую я люблю, здесь, с нами.

Мартин глубоко вздохнул.

«Спокойнее!» — приказал он себе, но успокоиться никак не получалось. Уши у него горели, сердце стучало в груди так, словно он только что пробежал пять миль, а глаз непроизвольно подергивался. Совершенно некстати ему вспомнилось, что как раз в тот день, когда пропала Герти, он видел, как Сара выходила из хлева, и что когда он туда вошел, — сразу после нее, между прочим, — то обнаружил, что лисья шкура исчезла, а на гвозде висит прядь волос дочери.

Страшная догадка пронзила его мозг. До сих пор он не позволял себе даже думать о подобной возможности, но теперь…

Неужели Герти убила Сара?..

Нет, невозможно!..

«Она может стать опасной…»

Опустив взгляд, Мартин еще раз взглянул на записку, нацарапанную нетвердой детской рукой, и попытался припомнить почерк Герти, но никак не мог сосредоточиться. Тем не менее, с каждой секундой ему все сильнее казалось, что записка была написана взрослым, пытавшимся копировать манеру ребенка.

Что если это было признание? Что если Сара знала, что в кармане платьица Герти лежит какая-то ее вещь?

Пол под ногами Мартина покачнулся, и он поспешно схватился за стол, чтобы не упасть. Он смотрел на Сару — на свою самую близкую и родную женщину — и ему хотелось заплакать. Мартин готов был на коленях умолять ее не бросать его, не уходить в разверзшийся перед ней мрак безумия, а сражаться с ним. Внезапно он вспомнил, как еще в детстве подарил Саре красивый мраморный шарик, выигранный у брата. Она была так свежа, так прекрасна, что он отдал его без раздумий и без сожаления. Тогда Мартин был готов отдать ей все, чем он владел, а сейчас, не колеблясь, отдал бы еще больше, лишь бы прежняя Сара вернулась к нему.

Она была его приключением и его наградой; любовь к ней возносила Мартина на такие вершины, которых иначе он никогда бы не достиг.

— Если ты мне не поможешь, я сделаю это сама, — сказала Сара и решительно выпрямилась. Это движение было хорошо знакомо Мартину, оно означало, что ни переспорить, ни уговорить ее ему не удастся.

— Ну хорошо, — вздохнул он, понимая, что проиграл. — Я тебе помогу, но… давай сделаем все по правилам. Я съезжу в город и привезу Лусиуса. Он тоже должен при этом присутствовать, как ты считаешь?

Сара кивнула.

— И шерифа. Привези обоих.

— Значит, так и поступим. — Мартин направился было в прихожую, чтобы взять из шкафа куртку и шапку, но остановился на полушаге. — Только ты дождись нас, ладно? Не начинай сама — эта работа не для матери… Потерпи еще немного, мы все сделаем сами.

И он наклонился, чтобы поцеловать жену в щеку. Ее щека показалась ему горячей, сухой и шершавой, как старая оберточная бумага, и Мартин снова подумал о том, что Сара с каждым днем становится все более далекой и чужой.

Гости с другой стороны

Секретные дневники Сары Харрисон Ши

31 января 1908 г.

В последние три дня я была пленницей в собственном доме.

Скандал разразился, когда Мартин и Лусиус, наконец, приехали и застали меня стоящей над могилой Герти с лопатой в руках. Я замерзла, пальцы рук и ног успели онеметь, но лопату я держала крепко.

Выбравшись из щегольского докторского экипажа, Мартин и Лусиус приблизились ко мне и увидели, что я успела расчистить снег вокруг большого деревянного креста, на котором было вырезано имя Герти. Эта надпись дразнила меня, сводила с ума; мне очень хотелось вонзить лопату в комковатую землю и копать, копать, копать, и я сдерживалась из последних сил. В конце концов, я же обещала Мартину, что дождусь его возвращения, и мне хотелось сдержать слово. Хотя бы ради нашей прошлой любви.

«Что ты задумала, Сара?» — спросил Лусиус таким тоном, словно разговаривал с маленьким, капризным ребенком.

Стараясь говорить как можно спокойнее, я объяснила ему ситуацию — насколько я сама ее понимала. Я рассказала ему о записке и о Вещи, которая лежала в кармане платья моей дочери и могла стать ключом к истине.

Или уликой.

«Положи лопату и ступай в дом, — сказал Лусиус и приблизился ко мне еще на пару шагов. — Мне нужно серьезно с тобой поговорить».

«Но мы должны ее выкопать», — возразила я.

«Нет, никого мы выкапывать не будем». — Он снова шагнул вперед, и я поняла, что Лусиус намерен мне помешать. В отчаянии я сделала первое, что пришло мне в голову — замахнулась на него лопатой. В последний момент Лусиус сумел отскочить, и лопата лишь слегка чиркнула по его пальто.

В то же самое мгновение Мартин бросился на меня, сбил с ног и вырвал инструмент из рук.

В дом они меня буквально тащили.

«Я должна узнать, что у нее в кармане! — кричала я. — Или вам наплевать, что мою девочку убили?!»

В доме Лусиус разорвал простыню и привязал меня к кровати, как привязывают сумасшедших. И Мартин ему позволил это сделать. Больше того, он даже удерживал меня, пока его брат привязывал мои ноги и руки к кроватным спинкам.

Лусиус считает, что я страдаю от острой меланхолии. Как он объяснил, смерть Герти слишком сильно на меня подействовала, и в результате я утратила связь с реальностью, увлекшись собственными бредовыми фантазиями. В таком состоянии, добавил он, я могу представлять опасность и для себя самой, и для окружающих. Мне хотелось сказать, что это он потерял связь с реальностью, поскольку не желает замечать очевидного, но я промолчала, хотя для этого мне пришлось до крови прикусить себе язык. Если бы я стала спорить, Лусиус счел бы мои доводы еще одним признаком того, что от горя я окончательно свихнулась.

«А как быть с записками, которые оставляет нам Герти?» — спросил Мартин, беспокойно теребя лацканы куртки.

Поначалу я даже обрадовалась, что он сумел задать брату правильный вопрос, но у Лусиуса на все был готов ответ.

«Никакой Герти нет, — пояснил Лусиус. — Она сама их пишет, а потом «находит»». Для людей, страдающих расстройством психики, это достаточно типично: такие больные часто предпринимают разнообразные действия, с помощью которых они пытаются убедить себя в том, будто все, что они себе вообразили, происходит на самом деле. К счастью, подобные состояния чаще всего обратимы… — Он ненадолго замолчал, задумчиво теребя свои щегольские усики. — Саре необходим полный покой. Смена обстановки тоже пошла бы ей на пользу — в этом доме слишком многое напоминает ей о потере. В этом отношении наилучший вариант — психиатрическая клиника в Уотербери. Как только Сара перестанет на каждом шагу получать подтверждения того, что ее фантазии могут быть реальны, перевозбужденный мозг начнет успокаиваться. А как только наступит улучшение…

Тут Мартин вывел брата в коридор.

«Пожалуйста… — услышала я его голос… — Пусть она еще немного побудет здесь. Я уверен, через какое-то время ей станет лучше…».

В конце концов, Лусиус согласился, но только при условии, что он сможет держать меня под более или менее регулярным наблюдением. Теперь он приезжает каждый день и делает мне какие-то уколы, от которых мне хочется спать, спать, спать… И я сплю, сплю целыми днями, а когда просыпаюсь, Мартин кормит меня с ложечки супом и яблочным пюре.

«Ты обязательно поправишься, вот увидишь… — твердит он как заклинание. — Ты должна поправиться. А теперь поешь и отдыхай».

Не спать очень трудно, но я стараюсь изо всех сил. Я знаю, что не должна спать. Иначе я могу не увидеть мою Герти, когда она вернется.

Сегодня — седьмой день с тех пор как я ее «разбудила». У меня осталось всего несколько часов, потом Герти исчезнет навсегда. Пожалуйста, беззвучно молю я неизвестно кого, позволь ей вернуться ко мне!

«Как ты себя чувствуешь?» — спрашивает Лусиус каждый раз, когда приезжает делать свои уколы.

«Лучше. Намного лучше», — отвечаю я и снова засыпаю.

Сегодня утром меня, наконец, отвязали от кровати.

«Ну вот, — сказал Лусиус. — Будешь хорошо себя вести, и такие меры больше не понадобятся».

Тем не менее, я должна оставаться в комнате. Мне нельзя выходить во двор, нельзя принимать гостей. Даже Амелии, которая приезжала меня навестить, Мартин не позволил подняться наверх. Лусиус сказал, что это может меня слишком взволновать, и тогда все начнется сначала, а Мартин очень этого боится — боится, что если я не пойду на поправку, ему придется отправить меня в психиатрическую лечебницу, из которой я могу уже никогда не выйти.

«Запомни, больше никаких записок от мертвых, никаких разговоров о том, что Герти убили!» — предупреждает он меня, и я киваю, как марионетка, изображая послушную жену.

«И перестань вести этот свой дневник! — заявил мне Мартин сегодня. — А лучше — дай его сюда, я его сожгу!». К счастью, я предвидела, что такое может произойти, и протянула ему свой старый дневник, который я вела когда-то много лет назад, и в который записывала разные пустяки — как я научилась печь бисквитный торт, как ходила на торжественный ужин в городскую церковь и так далее. Трюк сработал: даже не заглянув в тетрадь, Мартин на моих глазах швырнул его в огонь. Я, конечно, притворилась, будто ужасно расстроилась, зато Мартин был до крайности доволен своим героическим поступком: как же, ведь он проявил твердость и спас свою несчастную сумасшедшую жену от еще большего безумия!

Тем не менее, в его движениях мне почудилась и какая-то лихорадочная торопливость. В последние дни в Мартине стало проявляться нечто такое, чего я никогда прежде за ним не замечала. Обреченность, отчаяние, неубывающая тревога и страх. Самый настоящий страх. Можно подумать, будто все свои «решительные» действия он совершает вовсе не для того, чтобы спасти меня от безумия, а для того, чтобы помешать мне узнать правду.

Вот только какую правду он от меня скрывает?..

И другой, пожалуй, самый главный вопрос: что именно заставляет меня так думать — моя паранойя, в которую Мартин с Лусиусом изо всех сил пытаются заставить меня поверить, или все дело в том, что я — единственный человек, который способен видеть вещи ясно — видеть то, что происходит на самом деле?

Свои настоящие дневники и заметки, в которых подробно описано все, что происходило со мной со дня гибели Герти, я надежно спрятала. В этом отношении у меня есть перед Мартином огромное преимущество: я выросла в этом доме, я знаю каждый его уголок, каждую доску, каждую щель в обшивке стен. В детстве я отыскала — и устроила сама — немало тайников под рассохшимися половицами и за выпавшими из стен кирпичами. Несколько тайников настолько надежны, что я уверена — их никто и никогда не найдет. Туда-то я и убрала свои бесценные записи, предварительно разделив их на несколько частей. Теперь, если Мартин вдруг застанет меня с поличным, когда я буду проверять содержимое тайника или что-то в него докладывать, ему не достанутся все мои записи. Впрочем, это маловероятно: после того, как он сжег мой старый, никому не нужный и не интересный дневник, я стала проявлять особую осторожность. Теперь я пишу только тогда, когда Мартин работает в поле или уходит в лес на охоту, к тому же каждые пять минут я выглядываю в окно, чтобы его возвращение не застало меня врасплох.

Сегодня вечером — всего несколько минут назад — случилось нечто удивительное! Я лежала, делая вид, будто крепко сплю, когда дверь бесшумно приоткрылась, и в комнату заглянул Мартин. Он пристально посмотрел на меня, но я не шевелилась, и он, успокоенный, стал спускаться вниз. Я слышала, как он прошаркал в прихожую, надел куртку и вышел на улицу. Снаружи уже начинало темнеть, и в спальне сгустился мрак, в котором лишь с большим трудом можно было разглядеть туалетный столик и стоящий возле кровати стул. Должно быть, из-за этого мне показалось, что час достаточно поздний, но, немного подумав, я сообразила, что сейчас не может быть позже шести вечера. А раз так, решила я, значит, Мартин просто отправился в хлев, чтобы покормить скотину и запереть ее на ночь.

И тут из-за дверцы стенного шкафа донеслись тихое царапанье и возня.

Неужели я не ослышалась, и моя любимая девочка вернулась?

«Герти?» — позвала я, садясь на постели.

Дверца шкафа медленно, со скрипом отворилась. В шкафу было еще темнее, чем в комнате, но я была уверена, что там что-то шевелится. Потом в щели промелькнуло бледное лицо и такие же бледные руки, которые, впрочем, почти сразу исчезли в глубине шкафа.

«Девочка моя, не бойся! — проговорила я, собрав всю свою волю, чтобы не броситься к дверце и не распахнуть ее во всю ширь. — Милая, пожалуйста, выйди хоть на минутку. Покажись своей бедной маме!».

Снова послышалась возня, потом я уловила звук тихих шагов: босые ноги слегка зашлепали по доскам пола, когда она выбралась из шкафа в комнату.

Двигалась она медленно, ощупью, время от времени подолгу замирая на месте, как механизм, в котором что-то разладилось. Ее золотистые волосы поблескивали во мраке, а дыхание было хриплым и частым. И еще запах… Я помнила его с тех самых пор, когда повстречала Эстер Джемисон. Пахло палеными тряпками, перегоревшим жиром и немного — землей.

Когда Герти опустилась на кровать рядом со мной, я чуть не потеряла сознание от счастья. Лампа на тумбочке не горела, и в комнате было совершенно темно, но я не сомневалась, что это она: этот смутно обрисованный во мраке силуэт я узнала бы где угодно, хотя сейчас моя Герти была… немного другой.

«Может, я все-таки сошла с ума? — проговорила я, наклоняясь к Герти, чтобы разглядеть ее получше. В темноте я увидела хорошо знакомый профиль, хотя она слегка отвернулась в сторону. — Может, ты мне привиделась?».

Герти отрицательно качнула головой.

«Скажи мне правду, — попросила я. — Что случилось с тобой на самом деле? Как ты оказалась в колодце?» — От желания обнять ее, приласкать, погладить по шелковистым волосам (они показались мне короче, чем раньше, но, возможно, меня просто подвело зрение) у меня даже заныло в груди, но я откуда-то знала, что не должна прикасаться к Герти. Кроме того, сейчас, наедине со своим дневником я, пожалуй, могу признаться себе, что я ее боялась. Немного, но все-таки боялась…

Герти повернулась в мою сторону, и улыбнулась, сверкнув ровными зубами. Потом она поднялась и, подойдя к окну, прижала к покрытому морозными узорами стеклу бледные ладошки. Немного помедлив, я тоже встала и, подойдя к ней сзади, вгляделась в темноту снаружи. Небо стало совсем черным, но на нем сверкал молодой месяц. В свете этого месяца я увидела Мартина, который вышел из хлева с лопатой в руках. На мгновение он поднял голову, чтобы поглядеть на окно нашей спальни, и я торопливо пригнулась как ребенок во время игры в прятки. Должно быть, Мартин все же меня не заметил, поскольку продолжал медленно шагать через двор.

Я знала, куда он идет.

И зачем…

Я повернулась к Герти, чтобы спросить, что мне делать дальше, но ее уже не было, и только на замороженном стекле остались подтаявшие следы двух узких детских ладошек.

Мартин

31 января 1908 г.

Пот струйками сбегал у него по спине, но Мартин швырял и швырял снег, заново укрывший могилу Герти после того как Сара попыталась ее раскопать. Снега было много, не меньше восемнадцати дюймов по его расчетам, но он был достаточно рыхлым и сухим, и Мартин надеялся быстро с ним справиться. Копать землю будет потруднее, но останавливаться он не собирался, хотя от холода больная нога разболелась не на шутку, а морозный воздух буквально застревал в горле, не давая дышать. В свете взошедшего на небо тонкого месяца двор казался голубым.

«Быстрее, Мартин, — поторопил он себя. — Ты должен сделать все быстро. Колебаться и мешкать нельзя, иначе ты струсишь и вообще не доведешь дело до конца».

— Я знаю, — сказал он вслух и продолжал копать.

Казалось, темный дом смотрит ему в спину глазницами окон. В доме спала Сара — спала и видела свои безумные сны. За хлевом, вдали, едва угадывались очертания холма. На фоне укрывшего вершину снега, Чертовы Пальцы казались крошечными черными крупинками.

Обернувшись через плечо, Мартин бросил взгляд на деревянный крест. Он сделал его сам, и сам же вырезал на нем имя Герти.

«Гертруда Харрисон Ши. Любимая дочь. 1900–1908».

Руки его задрожали. От страха ладони стали влажными, и черенок лопаты скользил, а в рукавицах работать было неудобно.

Быстрее!..

Косые тени соседних надгробий тоже наблюдали, как он работает. Временами Мартину даже казалось, будто они слегка раскачиваются, словно тяжелые камни от нетерпения переступали с ноги на ногу. Под ними покоились маленький брат Герти, ее дядя, дед и бабка, в честь которой ее назвали, и Мартин буквально слышал их невысказанный вопрос: «Что ты собираешься сделать с Герти? Она больше не твоя дочь. Теперь она одна из нас!».

«То, что должен был сделать давно», — мысленно ответил им Мартин. Вот уже несколько дней он постоянно возвращался взглядом к могиле дочери, но решиться не мог. И только сегодня он, наконец, осмелился потревожить ее покой.

Мартин должен был узнать, что лежит в кармане голубого платья Герти.

Во время очередного припадка безумия Сара сказала Лусиусу, что их дочь была убита, и что доказательство лежит в кармашке платья, в котором ее похоронили. Доказательство, а возможно и улика… И хотя, помимо этого, она наговорила еще немало ерунды насчет ду́хов и призраков, которые могли расправиться с девочкой, Мартин не обольщался: рано или поздно Сара расскажет свою историю кому-то еще. Сколько пройдет времени, прежде чем кто-то выслушает ее и поймет, что за безумием и бредом может скрываться жуткая правда? Сколько времени пройдет, прежде чем Сару обвинят в убийстве собственной дочери?

Вот поэтому-то ему необходимо выяснить, что именно лежит в кармане Герти — если, конечно, там вообще что-то есть.

В снегу, который Мартин отбрасывал лопатой, появились черные комья, и он крепче сжал в ладонях черенок. Как ни странно, земля под слоем снега оставалась достаточно мягкой и рыхлой, и штык лопаты вонзался в нее сравнительно легко. Мимолетно Мартин подумал, что так быть не должно, но так было, и он не стал отвлекаться на посторонние мысли и снова налег на лопату.

Две недели назад, когда Мартин копал могилу, он развел на этом месте большой костер. Ему пришлось поддерживать огонь почти весь день, чтобы земля оттаяла. Каждые несколько минут он подбрасывал в костер щепки, обрезки досок, даже срубленные ветки из сада. Языки пламени сразу взвивались выше, треща и рассыпая искры, а среди раскаленных углей Мартину начинали мерещиться странные тени и образы: колодец, лисица, свисающая с крюка в хлеву прядь золотых волос, костяное кольцо. Торопясь, он бросал в костер новую порцию дров, в надежде, что жадное пламя сожжет, уничтожит привидевшиеся ему картины, но это не помогало, и причудливые видения продолжали смущать его неповоротливый, отупевший от горя ум.

Земля на могиле Герти все еще была черной от золы, и в ней попадались твердые комочки остывших углей.

На какой глубине лежит гроб, внезапно спросил себя Мартин. Шесть футов? Семь?..

Семь. По футу за каждый год ее коротенькой жизни.

Потом Мартин припомнил свои же собственные слова, которые он сказал Саре всего несколько дней назад. «Только подумай, в каком состоянии может быть тело»… Сам он думал об этом постоянно, и не только думал, но и видел во сне. Не раз и не два Мартину снилось, будто из ямы в земле появляется голова Герти, которая смотрит на него и говорит: «За что, папа? За что?!», а гниющая плоть отваливается от костей, и только зубы по-прежнему блестят, точно речной жемчуг.

— Ничего не поделаешь, я должен это сделать, — сказал Мартин вслух и подналег, стараясь вонзать лопату как можно глубже, чтобы захватить больше земли. Черная куча рядом с могилой росла быстро, а он все копал и копал, не давая себе даже самой короткой передышки.

Работа, впрочем, не мешала ему размышлять, и Мартин снова и снова спрашивал себя, что именно он рассчитывает найти в кармане Герти? И что он будет делать, если эта вещь будет принадлежать Саре или указывать на нее?

Должен ли он спрятать доказательства, чтобы защитить жену?

Или, напротив, ему придется показать улику шерифу, чтобы Сару либо отправили в тюрьму, или же до конца жизни заперли в сумасшедшем доме?

Нет, решил Мартин. Пусть Сара безумна, но кроме нее, у него все равно никого не осталось.

Вот уже несколько недель подряд он снова и снова оживлял в памяти тот страшный день, пытаясь припомнить все подробности: лисицу, кровавый след на снегу, погоню… Действительно ли он не слышал, как Герти звала его, или просто не обратил внимания? Слышал ли он вообще что-нибудь? Был ли кто-то в заброшенном фруктовом саду, или древняя старуха ему только почудилась?..

Во что Мартин категорически не верил, так это в то, что Сара даже в припадке безумия была способна причинить Герти хоть какой-нибудь вред.

Дочь была для нее всем.

Лопата с глухим стуком ударилась обо что-то твердое, и Мартин понял, что его работа почти закончена. Он наткнулся на гроб. Этот гроб они с Лусиусом сделали из отличных сосновых досок, которые Мартин берег, чтобы весной построить из них новый курятник.

— Что ты делаешь, Мартин?

Он резко обернулся. Позади него стояла Сара в накинутой на ночную рубашку куртке и войлочных сапогах. В руках у нее было его ружье — прижав приклад к плечу, Сара целилась Мартину в грудь.

Мартин застыл, сжав в руках черенок лопаты.

— С-сара?.. — пробормотал он. — Что ты здесь…? Я думал, ты спишь.

— Ай-я-яй!.. — Она покачала головой и несколько раз прищелкнула языком. — Бедная, больная, свихнувшаяся Сара должна отдыхать, не так ли? Иначе придется снова привязать ее к кровати. — Она сплюнула.

— Мне… — Мартин осекся, не в силах продолжать. «Мне очень жаль, — хотелось ему сказать. — Жаль нас обоих».

— Так что ты ищешь, Мартин? Может, ты и так знаешь, что́ лежит у Герти в кармане?

Опустив взгляд, Мартин посмотрел на испачканные землей доски, из которых была сколочена крышка гроба.

— Нет, этого я не знаю.

Сара ухмыльнулась и, не опуская ружья, шагнула вперед.

— Тогда давай посмотрим. — Она кивком показала на могилу. — Что же ты остановился, копай!

Мартин осторожно выбрал из ямы остатки земли, потом зажег принесенный с собой фонарь и, поставив его на край могилы, спрыгнул вниз. Упираясь ногами в землю по бокам от гроба, Мартин достал молоток, собираясь выдернуть державшие крышку гвозди, но к его огромному удивлению они вынимались без малейшего усилия. Пару раз он едва не уронил молоток и не упал сам, но сумел вовремя схватиться за край ямы.

Наконец Мартин отложил молоток и, взявшись руками за крышку гроба, потянул.

То, что он увидел внутри, заставило его сначала похолодеть, а потом — зарыдать как младенца.

Гроб был пуст.

Но когда Сара успела украсть тело?

Он поднял голову, чтобы посмотреть на жену. Сара стояла над ним на краю могилы и качала головой из стороны в сторону. Мартину это движение почему-то напомнило движение змеиной головки. В лунном свете кожа жены казалась белой, как алебастр.

— Видишь, Мартин?.. Ты хотел тайком от меня посмотреть, что в кармане у Герти, но, к счастью, нашей девочки здесь нет. Она в другом месте. Совсем-совсем в другом… — Держа ружье в правой руке, Сара подняла левую и, растопырив пальцы, показала ему. На ее безымянном пальце рядом с обручальным кольцом Мартин разглядел маленькое костяное колечко. Пока он смотрел, Сара несколько раз повернула кольцо большим пальцем, словно любуясь затейливыми узорами и странными символами, хотя раньше, насколько Мартин помнил, она этого кольца боялась.

— Где… где ты его взяла? — спросил он.

— Там, где оно лежало. В кармане Герти.

— Но ведь… Это невозможно! — Он взмахнул рукой, пытаясь сорвать кольцо с ее руки, но не достал и принялся карабкаться из ямы. В следующее мгновение холодный ствол ружья уперся ему в грудь.

— Стой, где стоишь, Мартин, — приказала Сара. — Я еще не все сказала… Откровенно говоря, я была уверена, что нашу девочку прикончил дух Тети, но все оказалось гораздо проще. Обидно только, что правда с самого начала была под самым моим носом, но я ее не замечала… Я просто не могла заставить себя посмотреть на вещи непредвзято и понять, как все случилось.

С этими словами она слегка отступила назад и, поудобнее расставив ноги, снова подняла ружье к плечу.

— Это сделал ты, Мартин? — спросила она, глядя на него поверх ружейного ствола. — Это ты причинил зло нашей Герти?

Мартин в свою очередь попятился и, налетев спиной на стенку ямы, сполз по ней на дно, словно Сара уже выстрелила ему в грудь. Обвинение, которое бросила ему в лицо жена, было настолько чудовищным и настолько не укладывалось в голове, что Мартин даже не подумал оправдываться. Он слишком хорошо помнил, как держал Герти на руках, когда она была совсем крошкой, как гулял с ней за ручку по окрестностям, как всего месяц назад они вместе ходили в лес, чтобы выбрать к Рождеству самую красивую, самую стройную и пушистую елку. Тогда они нашли деревце с покинутым птичьим гнездом на ветвях, и Мартин срубил именно его. «Мы теперь самые счастливые люди на свете, папа, — сказала ему Герти. — Потому что только у нас будет Рождественское дерево с птичьим гнездышком! Может быть, я даже попрошу маму, чтобы она помогла мне сшить из обрезков ткани птицу-маму и ее деточек, и тогда наше гнездышко не будет пустым!»

— Я… я ничего ей не делал, — пробормотал он наконец. — Да как тебе только в голову могло прийти такое?!.. Господь свидетель, Сара, я ее и пальцем не тронул!

Сара пристально смотрела на него. В свете луны Мартин отчетливо видел, как дрожит ее палец на спусковом крючке. «Ну и пусть, — внезапно подумалось ему. — Пусть стреляет. Наверное, я это заслужил, хотя даже знаю — чем… Тем, что не сумел уберечь нашу маленькую девочку от смерти — вот чем!»

— В тот день, — сказала Сара, — когда ты уходил из дома, кольцо лежало у тебя в кармане, не так ли?

— Сара, перестань… — устало проговорил он. — Я не мог убить Герти, и ты это знаешь.

Она немного помолчала, словно раздумывая над его словами.

— Может и нет, — наконец проговорила она. — В конце концов, это ее кольцо, а, значит, она могла это сделать.

— О чем ты, Сара? Опять о Тете, о ее духе, который хочет за что-то нам отомстить?.. Но ведь это невозможно! Дух не способен… на то он и дух! Ты просто навоображала себе невесть чего, и теперь тебе кажется, будто…

— Навоображала? — Сара хрипло рассмеялась и, опустив ружье, обернулась туда, где под стеной дома лежала особенно густая тень. — Ты слышишь, Герти? — сказала она громко. — Твой отец считает, что я спятила, и у меня галлюцинации. Выйди к нам, дорогая, покажись. Пусть твой отец своими глазами увидит, какова она — правда.

Поднявшись во весь рост, Мартин наступил на угол пустого гроба и выглянул из ямы. В темноте под стеной дома, с усилием пробираясь сквозь снег, двигалось что-то еще более темное.

«Иисусе милосердный, нет! Пожалуйста — нет!» — Крепко зажмурившись, Мартин стал считать до десяти в надежде, что видение исчезнет. Наконец он открыл глаза и, стараясь не смотреть туда, где ему померещилось нечто, стал карабкаться из могилы.

— Сара, я… — Встав на краю ямы на колени, он машинально ухватился за ствол ружья и потянул. Сара, которая по-прежнему стояла, глядя в сторону дома, вздрогнула от неожиданности, — и ружье выстрелило.

Мартин услышал звук выстрела, увидел вспышку и почувствовал, как пуля вошла ему под ребра с левой стороны. От острой боли он едва не потерял сознание, но страх оказался сильнее, и Мартин, вскочив на ноги, бросился бежать.

— Мартин! Куда ты? Вернись, ты ранен!.. — крикнула ему вслед Сара, но он даже не обернулся. Зажимая ладонью рану, из которой обильно текла кровь, Мартин в два прыжка пересек двор и помчался к лесу. Оглянуться он так и не осмелился.

Гости с другой стороны

Секретные дневники Сары Харрисон Ши

31 января 1908 г.

От редактора:

Перед вами — последние (и самые поздние с точки зрения хронологии) страницы дневника Сары Харрисон, которые попали мне в руки. Страшно подумать, что эти строки были написаны ею за считанные часы до смерти! Между тем, несколько раз моя тетка ссылается и на другие сделанные ею записи, однако мне так и не удалось их отыскать. Не исключено, что они потеряны для нас навсегда.

Да, мертвые могут возвращаться. И не только как духи и привидения, но и во плоти, как обычные живые существа. В доказательствах я не нуждаюсь, потому что своими глазами видела Герти, которая вернулась ко мне после смерти. Больше того, я уверена, что должна рассказать свою — нашу — историю, чтобы о последствиях такого возвращения узнали как можно больше людей.

Последние несколько часов я просидела в гостиной. Разложив на столе свои бумаги и принеся из кухни масляную лампу, я подробно записала на отдельных листах все, что нужно сделать, чтобы разбудить «спящего». Первым делом я слово в слово скопировала письмо Тети, а потом добавила несколько замечаний из своего личного опыта. Наконец я закончила и тщательно спрятала написанное в три разных тайника.

Я в доме одна. Двери надежно заперты, занавески плотно задернуты, а у моих ног лежит Шеп и чутко прислушивается. К столу прислонено заряженное ружье. В то, что Герти убил Мартин, мне не очень-то верится. Мне просто не хочется верить, что человек, которого, как мне казалось, я хорошо знала — мужчина, с которым я прожила столько лет, которому я готовила и с которым каждую ночь спала под одним одеялом — мог оказаться таким чудовищем.

Где он сейчас, я понятия не имею. Когда ружье выстрелило, Мартин был тяжело ранен, и все-таки он убежал — убежал куда-то в лес. На таком холоде раненый человек долго не протянет; я это знаю, и все-таки мне неспокойно. Я боюсь, что Мартин мог добраться до Бемисов, и вся эта семейка вот-вот явится сюда в поисках сумасшедшей с ружьем.

Впрочем, их пока нет, и я рада, что успела записать все, что со мной случилось, пока события еще свежи в моей памяти. Еще больше я рада тому, что сумела надежно спрятать свои бумаги. Теперь их никто не уничтожит, даже если меня отправят в сумасшедший дом.

Когда-нибудь, когда меня уже не будет, кто-нибудь найдет мои записи, и тогда весь мир узнает правду о «спящих».

Сегодня заканчивается последний из семи дней, прошедших с того момента, когда Герти «проснулась». Она по-прежнему прячется, но уже совсем скоро моя девочка снова исчезнет, а я так и не нагляделась на нее вдосталь. За эту неделю я видела ее считанное количество раз, да и то неотчетливо, промельком — или в полной темноте. Она очень побледнела, моя крошка, и больше похожа на тень, чем на человека из плоти и крови, каким она была когда-то, но все равно Герти не дух, не призрак и не галлюцинация. Одета она так же, как в то последнее утро — в черную курточку, теплые чулки и голубенькое платьице. Чудесные золотистые волосы Герти перепутались, на щечке засохла грязь, да и пахнет от нее так, как пахнет сальная свеча, которую только что погасили, но все равно она — моя дочь.

А вот Шепа ее присутствие пугает. Он то и дело рычит на тени в углу и скалит зубы, а шерсть у него на загривке встает дыбом.

Поскольку я закончила записывать нашу историю, я могу поговорить с Герти еще раз, спеть ей песенку, могу даже попробовать напоследок выманить ее на открытое место. «Помнишь?.. — говорю я ей. — Ты помнишь?..»

Помнишь, как по утрам мы с тобой валялись под одеялом и рассказывали друг другу наши сны?

Помнишь наши рождественские утра, подарки и праздничное угощение? Помнишь, как ты болела свинкой, и я не отходила от тебя ни на шаг? Помнишь, как ты рассказывала мне про голубую собаку? Как, едва придя из школы, сразу бежала на кухню, если я пекла печенье с патокой?

Помнишь?.. Помнишь?..

Но Герти не отвечает. Ее снова нет. Да и приходила ли она на самом деле, или Мартин был прав, и мне это только привиделось?

«Герти, милая, — прошу я, — у нас осталось так мало времени! Покажись мне хотя бы на прощание!»

Обернувшись, я смотрю в дальний угол комнаты, где залегли самые густые тени.

Взгляд мой падает на кирпичную облицовку очага, где горит огонь. На кирпиче обгорелой палочкой нацарапано еще одно послание.

«Не папа».

Я сама не заметила, как оказалась на ногах. Стоя перед очагом, я снова и снова читаю эти слова, и тут кто-то громко стучит кулаком в дверь.

Потом за дверью раздается голос, который я помню с детства, — голос, который я уже не ожидала когда-нибудь услышать снова.

Этот голос окликает меня по имени…

1886

2 мая 1886 г.

Моя дорогая Сара!

Я обещала рассказать тебе все, что мне известно о «спящих», и сдержу слово, но прежде чем ты станешь читать дальше, я хочу предостеречь тебя еще раз: это — очень сильная и опасная магия, к которой следует прибегать только в крайнем случае. А если ты все же решишься действовать, знай: пути назад не будет. Эти заклинания невозможно отменить или повернуть вспять.

Итак, главное: если ты все сделаешь правильно, «спящий» проснется и придет к тебе. Когда это произойдет, предсказать невозможно — никаких определенных заранее сроков не существует. Иногда они возвращаются через несколько часов, иногда на это уходят дни.

Разбуженный «спящий» остается в мире живых ровно неделю. После этого они уходят из нашего мира навсегда. Разбудить «спящего» можно только один раз. Пытаться будить его во второй и третий разы строжайше запрещено, да и бесполезно — проку от этого все равно не будет.

Если ты готова, тебе необходимо строго следовать моим указаниям.

Чтобы разбудить «спящего», тебе понадобятся следующие вещи:

• лопата;

• свеча;

• сердце любого живого существа (оно должно быть свежим — извлечь его необходимо не раньше, чем за двенадцать часов до того, как ты начнешь действовать);

• любой предмет, принадлежавший «спящему», которого ты намерена разбудить. Это может быть одежда, украшение, игрушка и так далее.

Все эти вещи необходимо отнести к порталу. Портал — это двери, которые соединяют наш мир и мир духов. Такие двери есть и здесь, в Уэст-Холле. Я нарисовала карту, на которой указала их точное местоположение — храни эту карту как зеницу ока, чтобы она ни в коем случае не попала в чужие руки.

Ты должна войти в портал.

Зажечь свечу.

Взять в левую руку принадлежащую «спящему» вещь.

После этого ты должна семь раз произнести следующие слова: «Такой-то или такая-то, я призываю тебя к себе. «Спящий» — пробудись!».

Закопай сердце в землю и скажи (один раз): «Это чтобы твое сердце снова забилось».

Закопай рядом принадлежащую «спящему» вещь и скажи (тоже один раз): «А это, чтобы тебе легче было найти дорогу».

Вот и все. Теперь тебе остается только ждать. Иногда они возвращаются в течение считанных минут, но иногда, как я уже писала, на это могут уйти дни.

В заключение должна предупредить тебя вот о чем. После того, как «спящий» вернется в наш мир, его невозможно убить. Что бы с ним ни делали, он будет ходить по земле, пока не подойдет к концу его семидневный срок.

И, пожалуй, еще одна вещь, о которой я, правда, только слышала, но никогда не видела своими глазами. Говорят, что если в течение этих семи дней «спящий» кого-нибудь убьет, пролитая кровь привяжет его к нашему миру навсегда.

Прошу тебя, Сара, будь осторожна и используй эти знания только в крайнем случае — только если ты будешь уверена, что не можешь иначе.

Я люблю тебя, Сара Харрисон.

Вечно твоя,

Тетя.

Наши дни

4 января

Кэтрин

Снег в лесу был глубоким и рыхлым. К счастью, перед выходом они заглянули в амбар и надели старые снегоступы ручной работы, сплетенные из тонких ивовых прутьев и подбитые облезлой оленьей шкурой. Привязав их к ногам сыромятными ремнями, маленький отряд пересек двор и углубился в заросли, держа курс к подножью холма. Кендайс, нацепив на голову налобный фонарик, шла первой; за ней — Рути и Фаун, которая так и не рассталась с завернутой в одеяло тряпичной куклой, а замыкала процессию Кэтрин. С непривычки ходьба на снегоступах давалась ей нелегко, поэтому она быстро запыхалась и все время отставала.

— Эй, Кэтрин, пошевеливайся! — крикнула Кендайс, обернувшись назад, отчего яркий луч ее» фонаря полоснул Кэтрин прямо по глазам, и та зажмурилась. — Ты ведь не хочешь заблудиться и остаться в этом лесу одна?

Нет. Заблудиться она не хотела.

Была и еще одна причина, по которой Кэтрин все время отставала от остальных. Держа в руках фотоаппарат Гэри, она на ходу вызывала на экран снятые им страницы из дневника Сары и до боли в глазах всматривалась в мелкий текст, пытаясь разобраться в том, как надо оживлять мертвых. Или «будить спящих», если пользоваться терминами, которые употребляла в своих инструкциях таинственная Тетя. Многие слова ей не удалось разобрать даже при максимальном увеличении, однако примерный порядок был ясен.

— Ну, на что ты там уставилась? — нетерпеливо бросила Кендайс, видя, что Кэтрин не отвечает. Налобный фонарь делал ее похожей на страшного циклопа с единственным пылающим глазом.

— Ни на что. Просто я пытаюсь понять, где именно находится вход, который мы ищем, — ответила Кэтрин и, выключив фотоаппарат, убрала его в рюкзак, висевший у нее за спиной. У Рути и Кендайс тоже были рюкзаки, наскоро набитые всем, что могло понадобиться в походе: фонариками, запасными батарейками, упаковками спичек, свечами, веревками, питьевой водой в пластиковых бутылках, шоколадными батончиками и яблоками. Налобный фонарь, который они нашли на крюке рядом с входной дверью (с ним Рути и ее мать ходили за дровами после наступления темноты), Кендайс сразу надела на себя, поэтому девочки взяли обычные ручные фонарики из кухни. Что касалось Кэтрин, то она взяла рюкзак Гэри со всеми фотопринадлежностями, поэтому влезло в него немного — несколько свечей, спички и бутылка воды. В отдельном кармане лежал старый швейцарский нож, с которым Гэри никогда не расставался. Сначала Кэтрин хотела потихоньку переложить его в карман джинсов, но потом передумала — она сомневалась, что сумеет воспользоваться им как оружием даже в самом крайнем случае.

— Это правильно… — неожиданно согласилась Кендайс. — И вообще, я рада, что ты не забыла фотоаппарат. Он может нам пригодиться.

«А уж я как рада!..» — подумала Кэтрин, но вслух ничего не сказала.

Маленький отряд двинулся дальше, и она попыталась сосредоточиться на своих снегоступах. Ей приходилось рассчитывать каждый шаг, и все равно она то и дело спотыкалась и едва не падала, зацепившись за торчащие из-под снега плети ежевики. В довершение всего снова начался сильный снегопад, и идти стало еще труднее — особенно, когда тропа пошла на подъем. Теперь Кэтрин слышала только скрип снега под снегоступами и затрудненное дыхание своих спутниц. Кроме этих звуков, ничто больше не нарушало тишину зимней ночи — ни шум автомобилей, ни далекие гудки поездов, и ей казалось, будто какой-то великан накрыл весь мир толстым ватным одеялом.

Еще какое-то время спустя отряд преодолел сравнительно молодой и редкий лес, выросший на захваченных им много лет назад кукурузных и картофельных полях, и добрался до склона холма. Тропа здесь сразу сделалась круче, к тому же на склоне холма рос настоящий, густой лес, состоящий из деревьев с толстыми, перекрученными стволами. Огромные шапки снега пригибали их ветви к самой земле, еще больше затрудняя путь, но самым неприятным было ощущение, будто деревья смотрят на людей — смотрят недоброжелательно, почти враждебно. Можно было подумать, что все они только и ждут подходящего момента, чтобы вцепиться в их одежду или нанести удар толстой веткой по лицу.

«Ты почти на месте, осталось немного!..» — зазвучал в ушах Кэтрин тихий шепот Гэри. Как и раньше, она отчетливо ощущала его близость, чувствовала его запах и тепло его дыхания, и ничего удивительного в этом не было. В конце концов, еще совсем недавно — в конце октября — Гэри шагал по этой же тропе с тем же самым рюкзаком за плечами.

«Неужели это возможно, Гэри? Неужели мертвых действительно можно вернуть?».

В ответ раздался его негромкий смех.

«Разве не за этим ты пришла сюда, Кэти?»

И тут она поняла, — поняла окончательно, без тени сомнений, — зачем она здесь. Или, точнее, что ее сюда привело. Кэтрин коротко вздохнула… и почувствовала, как теплые пальцы Гэри слабо сжали ее руку. Теперь он шагал рядом с ней — невидимый, но вполне осязаемый.

Почти как живой.

«Тсс! Ты слышишь, Кэти?..»

Она закрыла глаза и услышала знакомую мелодию, звучавшую даже не в ушах, а в ее голове — в каком-то самом дальнем уголке памяти. Под эту старую джазовую композицию они с Гэри однажды танцевали… давным-давно. Непроизвольно она крепче стиснула его теплые пальцы, а он коснулся губами ее щеки. Не открывая глаз, не замечая, что ноги ее утопают в снегу, Кэтрин исполнила несколько танцевальных па.

«Мы снова будем вместе, — шепнул ей Гэри. — И вернем нашего Остина».

Его последние слова подействовали на Кэтрин, как удар по голове. Потеряв равновесие, она повалилась в снег, но тут же приподняла голову и стала лихорадочно озираться в поисках Гэри, однако он уже исчез.

Исчез…

Лежа на спине, она смотрела в небо, с которого, словно крошечные звезды, сыпались и сыпались сверкающие ледяные кристаллы снежинок. Вернуть Гэри и Остина, пусть даже всего на семь дней, было очень… заманчиво. Они могли бы, как раньше, лежать втроем под одеялом, гулять у озера, кататься на аттракционах, перечитывать любимые книжки. «Скажи, ты видел сны пока… пока был мертвым?» — спросит она у сына, и он ответит: «Конечно. Ведь смерть — это только один большой сон».

— Эй, чего разлеглась? — услышала она крик Кендайс.

— Все в порядке. Я… я просто упала, — отозвалась Кэтрин и попыталась подняться, но это оказалось нелегко из-за больших неуклюжих снегоступов. Она барахталась в снегу до тех пор, пока Рути, вернувшись на несколько шагов назад, не протянула ей руку и не помогла встать.

— Спасибо, — пропыхтела Кэтрин, стряхивая с джинсов снег. Впрочем, толку от этого было немного, поскольку ткань успела промокнуть.

— К снегоступам нужно привыкнуть, — сказала Рути, окидывая ее критическим взглядом.

— Ничего, дойду как-нибудь, — ответила Кэтрин. — В конце концов, мне в них не марафон бежать.

В ответ Рути только улыбнулась и вернулась к сестре. Наклонившись, она что-то шепнула ей на ухо, но девочка отрицательно покачала головой и крепче прижала к себе куклу.

Чем выше они поднимались, тем круче становилась тропа и тем толще стволы деревьев. Их кроны, хотя и безлистные, смыкались над головой, отчего казалось, будто путники движутся в каком-то мрачном тоннеле. Темноту вокруг разгонял только свет налобного фонарика Кендайс, но и без него Кэтрин узнавала некоторые приметы и ориентиры. Они приближались к порталу — в этом не было никаких сомнений. «А что если?..» — снова подумала Кэтрин. Инструкции Сары она выучила наизусть, к тому же аппарат Гэри по-прежнему был у нее, так что она всегда могла перечитать их заново. Свеча у нее была. Вещей, которые принадлежали Гэри, у нее был полный рюкзак. Единственное, чего ей не хватало, это…

— О, Господи! — раздался впереди крик Кендайс. Луч ее фонаря метнулся с тропы в сторону и осветил жуткую картину: лису, которая сжимала в зубах только что пойманного зайца. Несчастный зверек еще трепыхался, но его движения становились все слабее, и вот он уже безвольно обвис в пасти хищника.

Кендайс выхватила револьвер и прицелилась в лису.

— Не стреляй! — крикнула Кэтрин. Лиса была очень красива: в свете фонаря ее густой мех сверкал и переливался, а глаза, блестевшие как два опала, смотрели, казалось, прямо на нее. «Мы знаем друг друга, ты и я, — словно говорил лисий взгляд. — Мы знаем, что такое голод, что такое нужда и отчаяние».

Кендайс спустила курок. В тишине леса выстрел прозвучал оглушительно, и Кэтрин подскочила от испуга и неожиданности. К счастью, Кендайс промахнулась: испуганная лиса, выронив добычу, метнулась под деревья, и Кэтрин проводила ее взглядом. Да, лиса убегала, спасалась, и все же каждое ее движение, каждый прыжок были исполнены такого изящества, такого непревзойденного совершенства, что у нее невольно защемило сердце.

Прежде чем нырнуть в чащу, лисица на миг обернулась, чтобы снова посмотреть на Кэтрин, и ей показалось, что сверкающие глаза зверя передали ей еще одно послание:

«Посмотри-ка, что́ я тебе принесла!».

В совпадения Кэтрин больше не верила. Произошедшее отдавало, скорее, предначертанностью, нежели случайным стечением обстоятельств.

— Рути, Рути, иди сюда!.. — позвала сестру Фаун, которая, сойдя с тропы, наклонилась над неподвижным тельцем. — Посмотри, может быть зайчика еще можно вылечить?!..

— Нет, — отозвалась Рути. — Его нельзя вылечить. Зайчик умер. Ты только не трогай его, ладно?

— Эй, не отвлекайтесь! Мне кажется, мы уже прошли половину пути, но осталось еще порядочно! — одернула обеих Кендайс, пряча револьвер в кобуру под курткой. Отвернувшись, она снова осветила своим фонарем тропу впереди. На тропе еще виднелись заметенные снегом следы — их оставила сама Кендайс, когда несколько часов назад спускалась с холма к ферме. Уклон стал еще больше; теперь все четверо не столько шли, сколько карабкались вверх, помогая себе руками, благо снега здесь было меньше, и из-под него торчали камни и пучки травы, за которые можно было ухватиться.

Кендайс снова шла первой. Она выбирала путь, остальные тянулись следом, и Кэтрин невольно подумала, что со стороны они, наверное, выглядят как альпинисты, которые, перевязавшись веревкой, чтобы никого не потерять, штурмуют один из склонов Эвереста. К счастью, мысль о веревке не пришла Кендайс в голову, и Кэтрин этим воспользовалась. Убедившись, что ее спутницы слишком заняты подъемом и не глядят в ее сторону, она бросилась туда, где лежал мертвый заяц. Стянув с руки перчатку, она прикоснулась кончиками пальцев к мягкому, белому меху зверька и обнаружила, что он еще не остыл.

Что ж, раз она решила — нужно действовать. Торопливо сбросив с плеч рюкзак Гэри, Кэтрин расстегнула молнию и взяла зайца в руки, мимолетно удивившись тому, каким легким он оказался. Аккуратно уложив податливое мертвое тельце в рюкзак, она снова застегнула клапан и, закинув рюкзак на плечо, побежала догонять остальных. Сердце Кэтрин стучало как бешеное, кровь шумела в ушах, но она этого даже не замечала. Заяц очень маленький, думала Кэтрин. Уж, наверное, ей будет легко нащупать под мехом ребра, вскрыть грудную клетку и достать сердце.

Она справится.

Должна справиться.

Рути

— Он должен быть где-то здесь, — сказала Кендайс, один за другим обходя камни-обелиски на вершине холма.

— Какие они огромные! — удивилась Кэтрин, глядя вверх. — Вот в этом, самом высоком, никак не меньше двадцати футов! На фотографиях они выглядят не такими большими.

— Это потому, что черт очень большой, а значит и пальцы у него должны быть гигантскими, — авторитетно заявила Фаун, которая продолжала баюкать завернутую в одеяло Мими. В одеяле был спрятан револьвер — Рути не забывала об этом ни на минуту, но воспользоваться им не решалась. Стрелять в Кендайс она будет только в самом крайнем случае — это она знала точно.

Подъем на вершину занял у них без малого час. После этого Кендайс еще минут пятнадцать осматривала подножья каменных обелисков, то и дело принимаясь лихорадочно разрывать снег то в одном, то в другом месте.

— Вход в пещеру находится под одним из камней, — заявила она. — Только под каким? Они выглядят совершенно одинаковыми, так что я даже не знаю… — Она хмуро оглядела спутниц. — Ну а вы что стоите? Копайте!

Снегопад, начавшийся, когда они шли через лес, так и не прекратился, и Чертовы Пальцы оделись белым покрывалом. Слой снега на земле был еще толще, и Кендайс, которая разгребала его руками в тонких перчатках, приходилось нелегко, но она не сдавалась.

— Дайте-ка мне взглянуть на фото пещеры… — сказала Рути и, сунув в карман фонарик, потянулась к фотоаппарату, который Кэтрин снова достала из рюкзака и держала в руках, в очередной раз перечитывая на маленьком экране инструкции Сары.

Кэтрин несколько раз нажала на кнопку со стрелкой, разыскивая фотографию камня с подозрительным пятном у подножья. Этот снимок был сделан при дневном свете — в октябре, когда снега еще не было, однако Рути все равно внимательно его изучила. Потом она снова достала из кармана фонарь и направила на ближайший гранитный столб.

Кендайс ошиблась — камни только казались одинаковыми.

— Я думаю, — сказала Рути после непродолжительной паузы, в течение которой она внимательно изучала все пять обелисков, — искать надо вот здесь, под самым большим камнем. Ну, под тем, который в центре… Видите, по сравнению с соседними камнями он немного наклонен влево. А вон и дерево на заднем плане!.. — И она поочередно показала пальцем сначала на экран, где действительно был виден старый клен, одетый в осенний багряно-золотой убор, а потом — на заснеженную корягу на дальнем краю площадки.

Пока остальные рассматривали дерево и центральный «палец», воздетый к темному небу, с которого продолжали падать сверкающие снежинки, Рути вернула фотоаппарат Кэтрин и сняла снегоступы. Используя один из них вместо лопаты, девушка стала отгребать снег от подножья скалы и вскоре наткнулась на странную кучу камней, состоявшую из одного большого валуна диаметром около двух футов, который был подперт десятком камней поменьше. Рути попыталась раскачать валун, но он словно примерз к земле и даже не шелохнулся.

— Помогите мне кто-нибудь… — попросила она.

Кендайс первой пришла к ней на помощь. Вместе они толкали камень изо всех сил, и он в конце концов сдвинулся с места — сдвинулся и откатился в сторону. За камнем открылся ход, который уходил куда-то под скалу.

— Это она! Та самая пещера! — воскликнула Кэтрин, посветив в дыру фонариком.

Вход в пещеру был достаточно узким — протиснуться в него взрослому человеку было бы нелегко. Больше всего он походил на нору какого-то животного — лисицы или скунса. Так, во всяком случае, казалось Рути, поэтому она тоже включила фонарик и направила луч света на темное отверстие, желая убедиться, что не ошиблась, и что это действительно вход в подземный ход или пещеру.

Ничего особенного она, однако, не увидела. Луч фонаря словно завяз в кромешном мраке, царившем внутри, поэтому Рути даже не смогла разглядеть, насколько далеко уходит пещера или тоннель.

— Вы уверены, что это именно то, что мы ищем? — с сомнением в голосе спросила она. «Ни за что туда не полезу!» — думала Рути про себя. В какой-то момент ей даже показалось, что все происходящее — это какой-то дурацкий розыгрыш, и что остальные вот-вот расхохочутся, потешаясь над ее легковерием, и начнут хлопать по спине, приговаривая: «А здорово мы тебя разыграли?». Не исключено, мрачно подумала она, что из-за скалы вот-вот выйдет мама и присоединится к общему веселью. Насколько Рути знала, Элис и сама могла придумать что-то подобное, желая преподать дочери урок и научить ее быть более ответственной.

— Думаю, существует только один способ это узнать, — откликнулась Кендайс. — Я полезу первой, но если вы вдруг не последуете за мной, можете быть уверены — я мигом вернусь, и тогда вы очень пожалеете, что не послушались… — С этими словами она похлопала себя по куртке, под которой была спрятана кобура с револьвером. — Надеюсь, всем все понятно?

— Я… Честное слово, я не знаю… — пробормотала Рути, непроизвольно отступая подальше от скалы.

— Рути не любит тесные темные пространства, — со знанием дела пояснила Фаун. — Это называется — клос… клострофобия.

«Не очень любит — это еще мягко сказано», — мрачно подумала Рути.

— Я очень сочувствую твоей сестре, — холодно заявила Кендайс. — Но, нравится ей это или нет, ей придется лезть туда вместе с нами.

С этими словами она просунула в дыру свой рюкзак, потом сняла куртку и тоже протолкнула в пещеру. Оставив снегоступы прислоненными к скале, Кендайс опустилась на четвереньки и, подсвечивая себе налобным фонариком, стала протискиваться внутрь. Ее голова и плечи довольно быстро исчезли из вида, но потом Кендайс застряла — во всяком случае, так показалось Рути.

— По-моему, лаз узковат, — проговорила она дрожащим голосом, чувствуя, как по спине побежали струйки холодного пота. — А вдруг там вообще тупик?

Кендайс дергалась, дрыгала ногами и вообще вела себя как оказавшийся на суше пловец. Из-под скалы послышалось сдавленное проклятье, потом Кендайс рванулась — и проскользнула в дыру. Перед глазами Рути мелькнули облепленные снегом подошвы, а еще через мгновение изнутри донесся крик:

— Я пролезла! Места здесь достаточно, так что давайте за мной, да поживее! Вы не поверите, это… это что-то потрясающее!

Кэтрин шагнула к дыре, но остановилась и, повернувшись к девочкам, быстро проговорила вполголоса:

— Сейчас полезу я, — сказала она. — Я сделаю вид, что застряла, и постараюсь потянуть время. А вы… — Порывшись в кармане куртки, она достала небольшую связку ключей. — …А вы тем временем спускайтесь вниз, к дороге. Мой автомобиль стоит примерно в четверти мили от поворота на вашу подъездную дорожку. В перчаточнице лежит мобильный телефон. Возьмите его и вызовите полицию или Службу спасения. Если телефон вдруг разрядился, садитесь в машину и поезжайте в город — или в ближайшее место, где живут люди. Главное, уезжайте отсюда подальше. Эта женщина — Кендайс — настоящая сумасшедшая, и я боюсь, что она кого-нибудь ранит из своего револьвера. Я… я постараюсь ее задержать, чтобы у вас было побольше времени.

— Ну, где вы там? — закричала Кендайс из пещеры. — Кто следующий?

— Я! — крикнула Кэтрин, наклоняясь к лазу. — Я сейчас!..

На мгновение Рути представила, как они с Фаун спускаются с холма и звонят в полицию, которая, конечно, их спасет. Но ведь Кендайс считала, что мама может прятаться в пещере… Что если она права? Что если мама ранена?.. Кендайс в любом случае успеет добраться до нее первой, и если она обнаружит, что девочек нет, маме не поздоровится. В конце концов, у Кендайс револьвер, поэтому даже если мама жива-здорова, ей вряд ли удастся справиться с этой свихнувшейся теткой…

Рути затрясла головой.

— Я никуда не пойду, — ответила она шепотом. Взяв из рук Фаун Мими, Рути развернула одеяло и, достав спрятанный там револьвер, протянула его Кэтрин.

— Я думаю, что наша мама действительно может быть где-то там, — добавила она. — А поскольку она никогда не оставила бы нас с сестрой по своей воле, очень может быть, что с ней стряслась какая-то беда. Сами понимаете, если эта Кендайс до нее доберется…

Кэтрин посмотрела на револьвер и со вздохом кивнула, а Рути повернулась к Фаун.

— Бери ключи и спускайся к дороге. Когда найдешь машину — сразу вызови по телефону помощь. Ты уже большая, и я уверена, что ты справишься.

— Мы с Мими останемся с тобой! — упрямо возразила девочка. — Должен же кто-то помочь тебе найти маму!

Рути хорошо знала Фаун и видела, что спорить бесполезно, поэтому она только кивнула с обреченным видом. Скорее всего, подумалось ей, она совершает ошибку, но другого выхода Рути просто не видела. Да и времени придумывать что-то еще у них просто не было — пока они тут обсуждали возможные варианты действий, Кендайс уже находилась в пещере, и у нее был револьвер.

Кэтрин испытующе посмотрела на девочек.

— Ладно, только будьте осторожны. Обе, — сказала она. — И постарайтесь не наделать глупостей.

— Вы тоже… будьте осторожнее, — сказала Рути. Она видела, как внимательно Кэтрин изучает на экране фотоаппарата инструкции Сары, да и ее стремление отослать их обеих подальше тоже выглядело… подозрительно.

— Ну, в чем дело? Что вы там возитесь?! — услышали они недовольный голос Кендайс.

— Мы не возимся, просто я… я никак не могла развязать ремни на снегоступах, — крикнула в ответ Кэтрин. — Но теперь все в порядке, я иду. — И, забросив рюкзак в темное отверстие лаза, она юркнула следом. Кэтрин была хрупкой женщиной, поэтому ей даже не понадобилось снимать куртку: секунда, и она исчезла в темноте.

— Теперь мы с Мими, — сказала Фаун, и Рути протянула ей фонарик.

— Я за тобой, — пообещала она и, поставив револьвер на предохранитель, (как научил ее Базз), опустила оружие в карман куртки.

Фаун была самой маленькой, поэтому в пещеру она проникла вообще без всяких усилий. На мгновение луч ее фонарика осветил неровные, сырые стены пещеры, потом погас где-то в глубине за поворотом.

Глубоко вздохнув, Рути стиснула зубы и полезла в дыру. Она тоже проникла в нее без труда и оказалась в каменном тоннеле, где пахло мокрым камнем, землей и… костром? Она была уверена, что не ошибается — где-то совсем близко горел огонь. Тоннель оказался не слишком высоким, и ей пришлось двигаться на четвереньках, опустив голову и обдирая колени. Буквально в десятке футов от входа тоннель круто сворачивал, и Рути, обогнув выступ скалы, увидела впереди — довольно далеко — светлые от набившегося в протектор снега подошвы башмачков Фаун. Стараясь не спускать с них глаз, Рути поползла быстрее, хотя ее сердце готово было выпрыгнуть из груди, а дыхание стало таким частым, что казалось — еще немного, и она потеряет сознание.

— Эй, ты в порядке? — крикнула Фаун, ненадолго остановившись, благодаря чему Рути еще немного сократила разделявшее их расстояние.

— Но… нормально! — слабым голосом отозвалась Рути, в котором помимо ее воли прозвучали панические нотки. Действительно ли тоннель сделался у́же, или ей это просто кажется? Холодный камень обступал ее со всех сторон, и Рути отчетливо, во всех подробностях, представила, как эти сочащиеся влагой стены сдвинутся, сжимая ее тело, как затрещат ее ребра, как вывалится изо рта язык, а глаза полезут из орбит. В эти мгновения она почти хотела, чтобы матери не оказалось в подземелье: в противном случае Рути могла бы сама убить Элис за то, что из-за нее ей пришлось пройти через подобное испытание. Еще никогда в жизни Рути не было так страшно, и во всем была виновата ее мать!

— Не бойся, здесь тоннель расширяется! — приободрила ее Фаун.

— А я и не боюсь… — пробормотала Рути себе под нос. Она была уверена, что с ней вот-вот случится сердечный приступ, но продолжала ползти вперед, хотя ободранные ладони и колени немилосердно ныли.

Внезапно отсвет фонаря Фаун погас, и все вокруг погрузилось в чернильный мрак.

— Что такое?! Почему темно?!! — из последних сил выкрикнула Рути, борясь с мгновенно подступившей к горлу паникой.

— Кажется, батарейки сели, — донесся из мрака голос Фаун. Потом послышался такой звук, словно фонарик немилосердно трясли. Рути отчетливо слышала, как батарейки глухо стучат внутри пластмассового корпуса.

Темнота в пещере была абсолютной. Рути и вообразить себе не могла, что где-то может быть настолько темно. Мрак казался плотным, почти осязаемым… Вечным.

«Так вот каково это — быть похороненным заживо!» — пронеслась в голове Рути еще одна паническая мысль.

— Да не возись ты с ним! — крикнула она сестре, стараясь не выдать своего страха. — Главное, не останавливайся, ползи скорее дальше!

Фаун была права: тоннель действительно расширялся, но через несколько ярдов сузился снова, и Рути закрыла глаза, пытаясь убедить себя в том, что когда она их откроет, вокруг будет светло. Двигаться на четвереньках стало совершенно невозможно, и Рути поползла на животе, отталкиваясь от камней израненными локтями и мысками башмаков, и толкая перед собой рюкзак. К счастью, после того как погас фонарик, подземный ход довольно круто пошел вниз, и ползти было не так уж тяжело, однако острые камни под животом и локтями причиняли Рути сильную боль.

— Стой! — крикнула она. — Мне нужно передохнуть!

— Мы почти пришли! — отозвалась Фаун. Ее голос звучал приглушенно, и Рути догадалась, что сестра намного ее опередила. — Я вижу впереди свет!

Рути все же остановилась, чтобы перевести дух. Уткнувшись лбом в рюкзак, она некоторое время прислушивалась к затихающим шорохам, которые производила Фаун, продолжавшая двигаться вперед, а потом поползла дальше. Какое-то время спустя Рути отважилась открыть глаза и действительно увидела впереди желтоватый свет, похожий на свет сильного фонаря. Еще через несколько футов она обнаружила, что может подняться на четвереньки. Последнее усилие — и Рути оказалась в большой, уютной пещере.

Встав на ноги, она с удовольствием потянулась, распрямляя затекшую спину, потом надела на плечи рюкзак, а заодно убедилась, что револьвер по-прежнему лежит в кармане куртки, а не выпал по дороге.

«Главное, не думать о том, что я под землей!», — приказала себе Рути, оглядываясь по сторонам. Взгляд ее упал на Фаун, которая протягивала ей фонарик.

— Смотри, он снова работает! — сказала девочка. — Наверное, я неправильно его включала. Извини, ладно?

— Ничего страшного, — ответила Рути. Теперь, когда узкий тоннель остался позади, она и в самом деле боялась куда меньше. — Мы же добрались сюда, правда? И, кстати, тебе известно, что ты — самая храбрая девочка на свете?!

Фаун с признательностью улыбнулась.

— Ты тоже, — великодушно ответила она.

Только после этого Рути увидела, что пещера освещена не только светом электрических фонарей Кэтрин и Кендайс, которые добрались сюда первыми. По углам и под потолком комнаты, — а это была самая настоящая комната с полками, столом и дровяной печкой, жестяная труба которой была выведена в какую-то расщелину в каменной стене, — горело несколько масляных светильников. В небольшой нише даже стояла кровать, застеленная несколькими старыми одеялами, а в печи тлел огонь. Дрова потрескивали почти по-домашнему уютно, и на мгновение Рути действительно забыла, что находится глубоко под землей.

В целом эта странная комната почему-то казалась ей знакомой, словно она уже бывала тут раньше.

В задумчивости, Рути шагнула к полкам и увидела на них кувшины и бутыли с водой, пакеты с мукой и сахаром, жестянки с чаем и кофе, банки консервированных сардин, овощей и супов. Под полками у стены стояла большая корзина с яблоками.

Наклонившись, Рути взяла одно яблоко. Его румяная кожица была упругой и сочной, и на ней не было ни пятнышка гнили.

— Когда я сюда попала, лампы уже горели, — сообщила Кендайс. Держа револьвер перед собой, она внимательно осматривала комнату с помощью своего налобного фонаря. Проследив взглядом за движущимся по стенам световым пятном, Рути заметила, что кроме тоннеля, по которому они только что спустились, в подземную пещеру-комнату вели еще три неосвещенных коридора.

— Рути, смотри!.. — воскликнула Фаун, бросаясь к кровати. Через секунду она уже держала в руках вязаную шерстяную накидку-пончо красного цвета с яркими желтыми полосами.

— Это мамина накидка, — кивнула Рути, и Фаун широко улыбнулась.

— Она была на ней в тот вечер, — сказала девочка. — Ну, когда она исчезла!

Рути шагнула вперед, чтобы получше рассмотреть накидку (больше всего она боялась увидеть на ней кровь — засохшую или свежую), и вдруг встала как вкопанная. В изголовье кровати, рядом с подушкой, сидел зеленый плюшевый медвежонок.

Ее любимый Шерстюнчик!

Схватив медвежонка, Рути прижала его к сердцу, и в то же мгновение в ее памяти ожили детские воспоминания… только это были совсем не те воспоминания, которых она ожидала. Ей вдруг стало ясно, почему эта странная подземная комната кажется ей такой знакомой. Она уже бывала здесь раньше.

Давно.

Кто-то привел ее сюда, чтобы…

Рути закрыла глаза, надеясь, что воспоминания станут более отчетливыми и ясными. Да, она была здесь много лет назад. Тогда в этой комнате жила другая девочка ненамного старше нее, но Рути она не понравилась. Совсем. Девочка показывала ей что-то мрачное. Что-то по-настоящему ужасное, а потом…

…А потом папа сказал, что это был просто дурной сон, и она поверила, потому что хотела поверить.

Открыв глаза, Рути еще раз огляделась. Нет, это невозможно, подумала она. Никакая девочка не могла бы жить в пещере под Чертовыми Пальцами одна!..

— Это твой мишка? — спросила Фаун. — Я видела его на твоей старой фотографии, когда ты была совсем маленькая.

Рути кивнула. Она по-прежнему крепко прижимала игрушку к себе, надеясь разбудить еще какие-то давние воспоминания.

Что же показывала ей та странная девочка?

— Здесь есть еще что-то… Вон там, под кроватью, — сказала Фаун. Сама она почему-то под кровать не полезла, хотя была любопытным ребенком. Похоже, в этот раз осторожность пересилила, и Рути пришлось самой заглянуть под кровать, подсвечивая себе фонариком.

На каменном полу под кроватью лежал красно-белый лыжный костюм. Он был сильно разорван и покрыт бурыми пятнами давно засохшей крови.

— Такая же курточка была на девушке, которая пропала, правда? — шепотом проговорила Фаун. — На Уилле Люс…

Рути нехотя кивнула и… отвернулась. При виде изодранного в клочья лыжного костюма она вспомнила рассказ Кендайс, утверждавшей, что отец и мать Рути пытались свалить смерть ее настоящих родителей на какое-то существо, которое якобы обитает в здешних лесах. Сама Кендайс, похоже, не особенно верила в то, что с Томми и Бриджит О'Рурками могло расправиться какое-то таинственное чудовище. Рути, честно говоря, — тоже, однако теперь, когда она увидела окровавленный лыжный костюм Уиллы, ее скепсис оказался поколеблен. Кроме того, теперь, — благодаря все той же Кендайс, — Рути знала о своем прошлом намного больше, чем раньше, и поэтому не могла не задаться вопросом, не была ли она сама невольной свидетельницей гибели своих настоящих родителей?

При одной мысли о том, что, возможно, дела обстояли именно так, Рути замутило. Просторная подземная пещера вдруг показалась ей тесной и душной, к тому же она вдруг начала вращаться, и ей пришлось схватиться за спинку кровати, чтобы не упасть.

— Элис Уошберн, выходи! — крикнула Кендайс во все горло, и ее слова вернулись неожиданно громким эхом, от которого у Рути заболели уши. — Хватит прятаться! У меня твои дети. Покажись, если не хочешь, чтобы я их прикончила!..

Услышав эти слова, Рути отложила медвежонка в сторону, сунула руку в карман куртки и нащупала револьвер. Бесшумно сняв оружие с предохранителя, она затаила дыхание, приготовившись действовать.

В течение нескольких минут все, кто был в комнате, напряженно прислушивались, но единственными звуками, нарушавшими глубокую тишину подземелья, были потрескивание дров в печи, да далекий звук мерно падающих капель.

— Мне здесь не нравится, — прошептала наконец Фаун, придвигаясь поближе к сестре.

— Мне тоже, — ответила Рути и крепче сжала в кармане револьвер.

Тишина длилась еще примерно минуту, потом Кендайс громко выругалась и, шагнув к дальней стене, по очереди заглянула в каждый из трех проходов, подсвечивая себе фонариком. В последний она даже углубилась на несколько шагов, но, пробормотав что-то, чего Рути не расслышала, сразу же вернулась обратно.

— Ну и что мы будем теперь делать? — спросила Рути, не отрывая взгляда от оружия в руке Кендайс. Она была почти уверена, что ее грозные слова — просто блеф, и что на самом деле она никого из них не собирается «приканчивать». Нет, Кендайс оставит их в живых, чтобы — когда придет время — использовать для достижения своих целей.

— Нам придется обследовать каждый из этих коридоров, — ответила ей Кендайс.

«О, Господи! — мысленно взмолилась Рути. — Сделай так, чтобы эти проходы были достаточно широкими и высокими, и мне не пришлось ползти по ним, как червяку в норе. Второй раз я этого просто не выдержу!».

— Мы могли бы разделиться… — предложила она. — Или лучше мы с Фаун останемся здесь на случай… на случай, если мама вдруг появится.

— Нет! — отрезала Кендайс. — Мы пойдем все вместе. — Она оглядела комнату и неожиданно прищурилась. — Постойте, а где Кэтрин?..

Рути только пожала плечами, и Кендайс снова бросилась ко входам в тоннели, освещая их своим фонарем.

— Ах ты, мать твою!.. — выругалась она.

Кэтрин исчезла.

1908

Сара

31 января 1908 г.

Тетя…

Я несколько раз моргнула, но она по-прежнему стояла на пороге, упираясь рукой в притолоку. Судя по всему, она была нормальным, живым человеком из плоти и костей, а отнюдь не призраком. Снег таял на ее одежде, собираясь под ногами в маленькие лужицы, а на полу лежала длинная, узкая тень.

Герти исчезла, как только за дверью раздался тетин голос — наверное, снова спряталась в шкафу, зато рядом со мной сразу оказался Шеп. Пес зарычал на Тетю и оскалил зубы, но ей достаточно было лишь посмотреть на него, и мой неусыпный страж поджал хвост и убрался на кухню.

— Ты… — пробормотала я. — Ты — одна из них? Я хочу сказать — тебя тоже кто-то разбудил?

Наверное, подумалось мне, я все-таки сошла с ума, и у меня начались видения.

Ружье Мартина было у меня в руках — я схватила его, когда пошла открывать, и готова была пустить оружие в ход, даже если Тетя — просто призрак, но она лишь скользнула по нему взглядом и рассмеялась. Смех у нее был странный — словно порыв ветра пронесся над полем сухой кукурузы.

Еще я заметила, что она постарела. Ее волосы, когда-то иссиня-черные, поседели и стали серо-стальными, спутанные пряди были небрежно перевязаны обрывками кожаных шнурков и цветными тряпочками, а кое-где в них были вплетены перья, бусины и маленькие блестящие камни. Смуглая кожа стала коричневой, как обоженная глина, и покрылась сеткой мелких морщин, но темные глаза смотрели все так же внимательно и пронзительно. На плечи Тети была накинута цельная лисья шкура с головой и лапами.

— Думаешь, если бы я была «спящей», тебе было бы легче?.. — спросила она.

— Я…

— …Легче поверить, что ты была права, и что все эти годы мой прах лежал среди пепла и золы, которые остались от моего дома?

— Но… как?.. Как тебе удалось спастись?! — Я хорошо помнила, каким жарким было пламя, и как мне на голову и на опаленную траву сыпались пепел и сажа. Когда огонь, наконец, улегся, на поляне не осталось ничего — только тлеющие угли и закопченная чугунная печь. — Я… я же слышала выстрел! И видела, как твоя хижина сгорела дотла!..

Тетя с горечью усмехнулась.

— Ты считаешь, меня так легко убить?..

Я подумала о Патроне — как он метнулся в заросли и пропал. Может быть, он почуял Тетю и последовал за ней?

— …Убить и бросить мои останки гнить среди пепла и золы?

Мне вдруг стало страшно, и я попятилась.

— Я… я хотела его остановить, — проговорила я дрожащим голосом. — Когда дом вспыхнул, я хотела… хотела тебя вытащить, но папа меня не пустил.

Сара шагнула в дом.

— Значит, не очень сильно хотела, — сказала она и с разочарованным видом покачала головой.

— А ты… ты все это время была жива? Где же ты пряталась?

— Я отправилась домой. Назад, к моему народу. Я хотела оставить прошлое в прошлом, забыть и вас, и все, что случилось, но оказалось, что я не умею забывать. Иногда мне казалось, что я почти сумела выбросить вас из памяти, но стоило мне взглянуть на мои руки… — Тетя стянула с рук перчатки, и я увидела, что ее пальцы покрыты белыми, уродливыми шрамами от ожогов. — Еще один след остался у меня на животе — там, куда попала дробь из ружья твоего отца. В рану попала инфекция, она загноилась, и я едва не умерла. Но я не умерла… — Она потерла живот искалеченной рукой, потом подняла голову и посмотрела на меня. Ее глаза были как два бездонных, черных колодца.

— Иногда шрамы, которые болят сильнее всего, увидеть нельзя. Не так ли, Сара?..

Я не ответила, не в силах оторвать взгляда от ее изуродованных пальцев.

— Я знала, что однажды я вернусь, чтобы сдержать свое слово. Чтобы заставить тебя заплатить за все зло, которое причинила мне твоя семья. За то, что ты отвернулась от меня, хотя я любила тебя сильнее, чем любила бы собственного ребенка. Я стала для тебя второй матерью, а ты хотела сжечь меня заживо!

— Но это не я! Это папа! От горя он совсем обезумел, и…

Тетя улыбнулась, но от этой улыбке меня мороз пробрал.

— Безумие — отличный предлог, тебе не кажется? Им можно оправдать любой, самый ужасный поступок, любое зло, которое ты сделала своим самым близким людям… — Ее глаза как-то странно блеснули. — …Или их детям.

И снова я похолодела. Мне показалось — я догадываюсь, что имеет в виду Тетя.

— Ты давно в городе? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно.

— Давно. Достаточно давно, чтобы понять, что дела у тебя не очень… Я знаю, что твой колченогий муж не работает на земле, а сражается с ней. И что твоя дочь… Знаешь, она была очень похожа на тебя шестилетнюю.

— Герти, — сказала я. — Ее зовут Герти.

Тетя неприятно улыбнулась.

— О, я знаю. Мы хорошо знали друг друга — Герти и я.

Сделав над собой усилие, я еще раз заглянула в ее глаза и прочла в них правду. На этот раз никаких сомнений у меня не оставалось.

Отступив еще на полшага, я подняла ружье и прицелилась Тете в грудь.

— Значит, это был не Мартин. Это ты убила Герти!

Запрокинув голову, Тетя хрипло захохотала.

— Но ведь все улики указывали на него, на бедного хромоножку, не так ли? В кармане Герти должно было лежать его кольцо — мое кольцо, которое он нашел, когда пахал на дальнем поле. Нет, я не виню тебя за то, что ты его застрелила. На твоем месте я бы поступила точно так же.

— Я в него не стреляла. Это получилось случайно.

Тетя снова расхохоталась, демонстрируя острые зубы в коричневых пятнах.

— Это ты подложила кольцо в карман платья Герти, — продолжала я. — Ты украла его у Мартина и сунула в карман моей дочери, чтобы я подумала… И это ты оставляла записки, якобы написанные Герти…

Она улыбнулась широкой, зловещей улыбкой.

— Молодец, Сара. Ты всегда была умненькой девочкой.

Я шагнула вперед, так что ствол ружья уперся ей прямо в грудь, но Тетя только смеялась, укоризненно качая головой, словно я снова стала ребенком — маленькой девочкой, которая может только вопить и топать ногами.

— Разве тебе станет легче, если ты меня убьешь? Да, свою жажду мести ты на какое-то время утолишь, но моя смерть не поможет тебе вернуть ни дочь, ни мужа, ни брата, ни отца.

— Ты не убивала моего отца.

— Не убивала. Твой отец сам убил себя с помощью виски. Он просто не мог жить после того, что́ он сделал со мной.

Я смотрела в ее глаза, глубокие и черные, как самая черная ночь. Они притягивали меня, уносили сквозь время в то далекое, далекое прошлое, когда я была совсем маленькой — когда мы с Тетей гуляли возле ручья, и она держала меня за руку и рассказывала, рассказывала… В прошлое, в котором я была счастлива.

«Ты не такая как все, Сара. Ты — как я…».

«Может быть, — подумала я. — Может быть, я действительно похожа на нее и, так же, как она, способна на месть, на убийство. Если я сейчас застрелю Тетю, это не поможет мне вернуть то, что́ она у меня отняла, но это будет справедливо. Я должна сделать это ради Герти. Ради Мартина. Ради моего брата и отца».

Я слишком долго раздумывала. Неуловимо быстрым движением Тетя отступила в сторону и, выдернув у меня из рук ружье, направила его на меня. За прошедшие годы я успела позабыть, какая она ловкая и сильная, и сейчас Тетя мне об этом напомнила.

— А теперь давай попробуем найти твою Герти, — сказала она таким тоном, словно у меня был выбор. — Ей осталось всего несколько часов, потом она снова вернется в небытие. Я хочу своими глазами увидеть, как это случится. Я хочу видеть твое лицо, когда жалкий маленький призрак, которого ты вызвала в наш мир, исчезнет навсегда.

Наши дни

4 января

Кэтрин

Поначалу Кэтрин двигалась ощупью, боясь, что Кендайс заметит свет ее фонаря и бросится в погоню. Да и в любом случае, никому не понадобится много времени, чтобы ее настичь, а значит, она должна действовать как можно быстрее.

Коридор, в который она, улучив момент, юркнула, был длиной футов двадцать или чуть больше, и полого уходил куда-то вниз. Каменные стены сочились сыростью, которая собиралась на полу в небольшие лужи, на которых Кэтрин то и дело оскальзывалась. В очередной раз едва не упав, она была вынуждена еще больше замедлить шаг, и теперь едва брела, придерживаясь рукой за стенку и переступая через невидимые в темноте камни.

Скорость, с которой она теперь перемещалась, страшно ее нервировала. Не добавлял Кэтрин уверенности и тот факт, что она даже не представляла, куда идет. Ей нужен был портал, но где именно он находится, она не знала. А главное, из записок Сары, которые она прочла очень внимательно, вовсе не следовало, что портал был каким-то конкретным местом — комнатой или коридором в подземелье под Чертовыми Пальцами. Кэтрин склонялась к мысли, что само подземелье и есть портал, и что ритуал пробуждения «спящих» можно проводить в любом месте, но полной уверенности у нее не было, а рисковать она не хотела.

Добравшись до места, где коридор сворачивал, Кэтрин остановилась, чтобы перевести дух. Сзади доносились голоса ее спутниц, но они были достаточно далеко, к тому же они, похоже, пока не заметили ее исчезновения. Кроме того, за изгибом коридора они не могли бы увидеть свет, и Кэтрин включила фонарик. В первое мгновение яркий свет ослепил ее привыкшие к темноте глаза, но потом она поняла, что добралась не до поворота, а до развилки. Немного поколебавшись, она свернула налево. Буквально через несколько шагов потолок коридора опустился так низко, что ей пришлось ползти на четвереньках, а еще футов через шесть Кэтрин уперлась в глухую каменную стену. Пятясь задом, поскольку развернуться в тесном пространстве было совершенно невозможно, она вернулась к перекрестку и пошла по правому тоннелю.

Второй проход оказался довольно извилистым. Он сворачивал то налево, то направо, становясь порой настолько узким, что даже Кэтрин при всей ее худобе приходилось протискиваться боком, держа куртку и рюкзак в руках. Несмотря на то, что теперь у нее был фонарик, двигалась она по-прежнему медленно. Кэтрин успела пройти не больше пятнадцати футов, когда в ушах у нее снова зазвучал голос Гэри.

«Не останавливайся, ты на правильном пути! — шептал он. — Ты уже почти пришла. Еще немного — и ты на месте!»

Голосов своих спутниц Кэтрин уже не слышала, да она не особенно и прислушивалась. Лихорадочное желание во что бы то ни стало исполнить задуманное толкало ее вперед, и только услышав голос Гэри, обещавший скорое исполнение ее заветных желаний, Кэтрин задумалась, сумеет ли она найти обратную дорогу? В мгновение ока перед ее мысленным взором развернулась дорожка ярких образов, знакомых ей по фильмам и книгам, в которых рассказывалось о людях, заблудившихся в пещерах. Тому Сойеру и Бекки удалось найти выход, вспомнила Кэтрин, а как насчет нее?.. Или, как герой другой книги, она будет скитаться в подземелье до тех пор, пока не упадет без сил в глубокой пещере, полной скелетов тех, кто так и не сумел отыскать путь на поверхность?

Ах, напрасно она не делала на стенах никаких пометок! Сколько раз она уже сворачивала? Дважды или трижды? И куда — налево или направо?

«Не волнуйся, я выведу тебя отсюда!» — совсем рядом прозвучал горячий шепот Гэри. На секунду Кэтрин отвлеклась, и в ту же секунду пол ушел у нее из-под ног. Нелепо взмахнув руками, она выронила фонарик и полетела куда-то вниз, сильно ударившись о камни коленом и локтем.

— Черт!.. — выругалась Кэтрин. Фонарик от удара погас, и она некоторое время шарила в темноте, пока не наткнулась на ребристый корпус.

К счастью, фонарь не разбился. Стоило ей щелкнуть кнопкой, и лампочка снова вспыхнула. Направив луч света на себя, Кэтрин осмотрела повреждения. Джинсы на колене были порваны, из расцарапанной кожи сочилась кровь, но рана не выглядела серьезной. Перетянув колено носовым платком, она огляделась по сторонам, пытаясь понять, куда попала.

Судя по тому, что́ Кэтрин увидела в свете фонаря, она находилась в небольшой пещерке. В центре находился сложенный из камней круглый очаг, полный золы, из которой торчало несколько не до конца сгоревших деревяшек. Земляной пол был местами засыпан щебенкой, а стены покрывали примитивные рисунки, сделанные углем и какой-то красно-коричневой краской (Кэтрин от души надеялась, что это не кровь). На рисунках были изображены мертвецы, которые вставали из могил, возвращаясь в мир живых. Все пространство между изображениями было сплошь исписано многократно повторяющейся фразой: «СПЯЩИЙ ПРОСНУЛСЯ».

— Вот оно! — сказала Кэтрин вслух. — Вот оно — то самое место!

Кто-то — возможно даже сам Гэри — привел ее туда, куда она так стремилась.

Не тратя времени даром, она достала свечу, спички, тушку зайца и фотоаппарат. Положив зайца на подходящий плоский камень, Кэтрин ощупала его мягкую, пушистую грудку и отсчитала нужное количество ребер. Немного поколебавшись, она открыла малое лезвие армейского ножа Гэри и аккуратно вскрыла грудную клетку зверька сверху донизу, мимолетно удивившись тому, как мало усилий это потребовало. Припомнив школьные и университетские занятия по биологии, Кэтрин сдвинула в сторону легкие и с осторожностью отделила крошечное сердце. Как ни странно, оно все еще было теплым.

Еще неделю назад ее наверняка замутило бы, но сегодняшняя Кэтрин была совсем другим человеком. Во всяком случае, окровавленное сердце она держала в руке совершенно уверенно, словно проделывала подобные вещи каждый день.

Свободной рукой Кэтрин зажгла свечу, потом, липкими от крови пальцами прикоснулась к фотоаппарату.

— Гэри, я призываю тебя к себе. Спящий — пробудись! — Эти слова она повторила семь раз, и с каждым разом ее голос звучал все настойчивее, требовательнее, громче, так что под конец Кэтрин уже почти кричала.

Потом она открыла большое лезвие ножа и вонзила в землю, которая оказалась довольно рыхлой. С помощью ножа Кэтрин быстро выкопала небольшую ямку. Опустив в нее сердце, она засыпала его землей и слегка утрамбовала ладонью.

— Это чтобы твое сердце снова забилось, — проговорила Кэтрин уверенно и громко.

Потом она стала копать другую яму — побольше, чтобы поместился фотоаппарат. Разрыхлив землю клинком, она выгребала ее руками, и снова принималась копать. Наконец все было готово.

— А это, чтобы тебе легче было найти дорогу домой, — проговорила Кэтрин и несколькими движениями засыпала лежащий в яме фотоаппарат, потом села на землю и стала ждать. «Поторопись, — мысленно уговаривала она мужа. — То, что зависело от меня, я сделала; теперь твой черед».

От волнения Кэтрин даже затаила дыхание, но ничего не происходило, и она стала думать о Гэри, вспоминая их первый поцелуй в пропахшей краской и скипидаром художественной мастерской колледжа. Как же ей тогда хотелось, чтобы этот поцелуй никогда не кончался, и чтобы они могли всегда оставаться молодыми, сильными и влюбленными до такой степени, что порой от этого даже становилось больно. Теперь Кэтрин понимала, что этот поцелуй стал краеугольным камнем их отношений, центром, вокруг которого вращалось все, что пришло потом — своеобразным «глазом бури»,[14] где тишина и покой неизменны и вечны.

Потом она попыталась представить себе, каково это будет — снова увидеть Гэри, прижать его к себе, почувствовать его запах, тепло, прикосновение его рук. А главное, у них будет шанс сказать друг другу главное — то, что они не успели или не захотели сказать друг другу раньше.

Семь дней! У них будет целых семь дней! Это настоящее сокровище, щедрый дар, которого они, конечно, не заслуживают. Но за эти семь дней они смогут прожить целую жизнь. А если принести сюда, в пещеру, что-то из игрушек Остина, они смогут разбудить и его, и тогда у них снова будет полная, счастливая семья.

Смела ли она еще недавно мечтать о таком счастье?

Но чем дольше Кэтрин ждала, тем сильнее становились ее сомнения.

Что если заклинание не сработало?

Или наоборот — оно сработало, но Гэри, который вернется к ней, будет не таким, каким она его помнила?

Тут же, как по заказу, ее мозг заполнился картинками из фильмов про зомби — про бледных, гниющих на ходу живых мертвецов, которые, теряя пальцы и носы, с протяжными стонами ковыляют по притихшим от страха улицам. Это было настолько ужасно, что Кэтрин поскорее спрятала в рюкзак нож и свечу, решив убраться отсюда как можно скорее. Ждать можно и другом месте, подумала она, — там, где будет светло и безопасно. Тишина, темнота и сырость подземной пещеры, стены которой были изрисованы странными картинками, нагоняли на нее страх. Нет, надо уходить отсюда, да побыстрее.

Закинув рюкзак за плечо, Кэтрин повернулась к проходу, по которому пришла, и вдруг замерла, услышав доносящиеся из темноты неторопливые, шаркающие шаги. Шаги приближались, и вскоре Кэтрин различила еще какой-то посторонний звук, словно кость скребла по камню.

Не раздумывая больше, она развернулась и бросилась в другой коридор, выходивший в пещеру с противоположной стороны. Не смея зажечь фонарик, Кэтрин выставила перед собой руки, чтобы на что-нибудь не налететь. Так она бежала сквозь темноту — бежала почти вслепую, не зная куда, а в ушах ее продолжали раздаваться мерные шаркающие шаги и скрип костей.

1908

Мартин

31 января 1908 г.

Спускаясь с холма, Мартин то и дело оступался и чуть не падал, но каждый раз упрямо продолжал шагать дальше, пробиваясь сквозь глубокий снег. Домой… Он возвращался домой.

Он провел в лесу почти четыре часа. Сначала он бежал, потом — шел, и, наконец — рухнул в снег и лежал довольно долго, пытаясь убедить себя, что фигура, появившаяся из тени за спиной Сары, ему только почудилась, и что, сбежав, он повел себя как последний трус.

Жить ему оставалось недолго. Мартин знал это твердо и не сомневался, что Лусиус, окажись он сейчас рядом, подтвердил бы этот диагноз. И все же умирать в этих проклятых Богом лесах Мартину не хотелось. Он мечтал в последний раз увидеть Сару, сказать ей, как сильно он ее любит, а главное — он должен был убедить ее в том, что не сделал Герти ничего плохого. Мартин не мог позволить себе умереть, зная, что Сара считает его виноватым в смерти дочери, поэтому он заставил себя встать и начал медленно спускаться с холма.

Мартин шел домой…

Рана в боку отзывалась болью при каждом вдохе. Пуля попала ему в левую сторону живота чуть ниже ребер, и вытекавшая из раны кровь пропитала не только рубашку, но и толстую шерстяную куртку. От слабости и холода Мартин крупно дрожал, но не останавливался. Он должен дойти.

Но вот лес закончился, впереди лежали заснеженные поля. Шатаясь, Мартин двинулся дальше, жалея, что не догадался выломать в лесу палку, чтобы использовать ее как костыль. Впрочем, никаких инструментов у него с собой не было, а голыми руками он бы с этой работой уже не справился. Оставалось только стиснуть зубы и шагать, шагать, шагать… Про́клятая земля, думал он, тяжело дыша. Никогда здесь ничего не росло. Год за годом он вспахивал это поле, удобрял навозом и прелой соломой, засевал отборными семенами, но так и не дождался хорошего урожая. Посаженные здесь кукуруза и картофель оказывались чахлыми, больными, и чаще всего погибали еще до цветения. Эта земля никогда не давала ничего, кроме бесчисленных камней, осколков дешевых тарелок, расплющенных жестяных кружек и прочего бесполезного мусора. Только однажды она подарила ему прекрасное костяное кольцо, которое почему-то так напугало Сару…

С трудом подняв голову, Мартин посмотрел вперед — на показавшийся из-за пригорка дом. Через порог этого дома он перенес Сару на руках, когда они только-только поженились. Как же сильно он ее любил — свою Сару, красавицу из красавиц с непослушными огненными волосами и сверкающими глазами. Сару, которая умела видеть будущее… Ведь это она, еще будучи школьницей, сказала ему однажды: «Я выйду замуж только за тебя, Мартин Ши. И ни за кого другого». Это было в тот день, когда он подарил ей выигранный у брата красивый мраморный шарик. Насколько он знал, шарик до сих пор хранился у Сары в шкатулке вместе с несколькими молочными зубами Герти и старинным серебряным наперстком, который принадлежал еще ее матери.

Картины из прошлой, счастливой жизни нахлынули теплой волной, заполняя разум и сердце. Мартин вспоминал, как они вместе встречали Рождество, как ездили на танцы в Барре, и как на обратном пути сломалось колесо, и им пришлось ночевать в фургоне, крепко прижавшись друг к другу, чтобы согреться.

Но не все воспоминания были счастливыми. Череда выкидышей, смерть маленького Чарльза, которого Сара долго не хотела отдавать, не желая смириться с неизбежностью, и, конечно, гибель их дорогой, любимой Герти…

— Сара… — простонал Мартин сквозь зубы, проходя через заваленный снегом двор. — Моя Сара… — У дверей хлева он не удержался на ногах и упал, но сумел подняться. На снегу осталось большое красное пятно, словно там ненадолго приземлился раненый ангел. Быть может, подумалось ему, Сара уже ждет его на пороге с ружьем в руках… Ну и пусть, решил он. Наверное, я этого заслуживаю.

«Ну, вот я и дома…».

Он действительно был почти дома. Сейчас Мартину больше всего хотелось войти внутрь, в последний раз подняться по ступенькам в спальню и лечь в кровать — и чтобы Сара укрыла его теплым одеялом, а сама села рядом и гладила по голове.

Несбыточные мечты!..

«Расскажи мне сказку, — попросит он. — Сказку о приключениях и о волшебстве… О нашей с тобой жизни…».

Он уже почти пересек двор, когда увидел за домом, рядом с черневшей на снегу разрытой могилой, какую-то фигуру. Присмотреться как следует он не успел — фигура проворно спряталась за стволом старого клена.

Мартин приблизился и сделал еще три-четыре неуверенных шага вперед.

— Эй! — слабо позвал он. — Сара?..

Но за деревом никого не было. Должно быть, фигура ему просто привиделась.

Да, когда-то он был мальчишкой с живым и буйным воображением. И с отважным сердцем. Мальчишкой, который не сомневался: в жизни его ждут приключения и подвиги.

Потом позади него стукнула входная дверь дома, и Мартин обернулся. По ступенькам спускалась Сара. Ослепительная и прекрасная, как всегда. Его Сара…

Только потом он заметил, что что-то не так. Движения Сары были какими-то неуверенными, скованными, а лицо побледнело, словно от ужаса. Следом за ней в дверях появилась какая-то старуха. В руках старая карга держала ружье, которое было направлено Саре в спину.

— Сара?.. — Мартин сделал шаг по направлению к крыльцу. — Что случилось? Кто эта женщина?

Сара подняла голову и посмотрела на него со смертной мукой в глазах.

— Это — та самая женщина, которая убила нашу маленькую Герти. — Она всхлипнула. — Прости меня, Мартин! Как я только могла подумать, что это ты!..

«И ты меня прости, ведь я был уверен, что это сделала ты!..» — подумал Мартин.

На лице старухи появилась торжествующая гримаса, и он понял, что должен что-то предпринять. Он должен спасти жену, пусть даже это будет последним, что он совершит в этой жизни. Сара… И как только ему могло придти в голову, что женщина, которую он так любил, могла причинить зло их единственной дочери?! Ну, ничего… Сейчас он исправит эту свою ошибку.

Собрав последние силы, Мартин бросился вперед и прыгнул, протянув руки к ружью, но его растопыренные пальцы схватили воздух. Почему-то он промахнулся.

Проклятье!.. Он снова подвел Сару, и, похоже, в последний раз.

Мартин тяжело рухнул в снег, и старуха, демонстрируя поразительные силу и проворство, с хриплым хохотом взмахнула ружьем как дубинкой. Удар прикладом пришелся Мартину точно под ребра — в то место, куда попала пуля.

Мартин громко вскрикнул. Лежа на земле, он попытался отрешиться от боли, которая словно молния пронзила все тело от пяток до макушки — отрешиться, чтобы вновь собраться с силами и повторить свою отчаянную попытку. В конце концов, ему удалось подняться на колени, но на большее Мартина не хватило. Он как раз пытался перевести дух, когда перед самым его лицом снова мелькнул исцарапанный ружейный приклад. Удар — и Мартин почувствовал, что проваливается куда-то в темноту. На несколько секунд ему стало тепло и хорошо, словно он лежал в их общей постели, и Сара снова была в его объятиях. Мартин хотел бы остаться здесь навсегда, но сознание отчего-то не покинуло его, хотя кровь из рассеченного лба заливала глаза, а в ушах стучали молоты.

— Перестань! — всхлипнула Сара. — Пожалуйста!..

— Нет! — каркнула старуха. — Сначала ты увидишь, как исчезнет последнее, что у тебя осталось!

«Сара…» — Мартину хотелось в последний раз окликнуть жену по имени, сказать, что все в порядке, и что он заслуживает смерти за то, что так ее подвел. Что он не достоин такой женщины, как она… Он хотел попросить у нее прощения — и попрощаться, потому что знал: ни на что большее ему просто не хватит сил. С трудом открыв глаза, Мартин поднял голову — и вдруг увидел, что через двор к ним быстро приближается кто-то еще. Кто-то маленький и хрупкий, очень похожий на…

Ребенок. Это был ребенок.

Маленькая светловолосая девочка в длинном голубом платье…

…И в руках у девочки был топор. Его топор. Этим топором Мартин когда-то колол лучину и рубил головы курам, поэтому он был смазан и наточен до остроты бритвенного лезвия. Им можно было резать бумагу — до того он был острым.

При мысли об этом Мартин почувствовал что-то похожее на удовлетворение. Он всегда умел беречь вещи.

Вот только жену и дочь уберечь не сумел.

Девочка приближалась, держась за спиной старухи, которая теперь снова целилась в Сару. Вот она уже совсем рядом… замахивается топором, держа его обеими руками над головой…

На мгновение ее лицо попало в полосу лунного света, и Мартин ахнул.

Этого не могло быть!

— Герти?!..

Топор со свистом опустился. Острое лезвие вонзилось старухе точно в затылок, и на лицо девочке брызнула кровь. Выронив ружье, старуха рухнула на колени, потом упала ничком. Через мгновение девочка уже сидела на ней верхом, раздирая ногтями одежду и кожу.

Мартин закрыл глаза. Сейчас ему больше всего хотелось, чтобы все это поскорее закончилось.

* * *

— Мартин! Мартин!.. — Он почувствовал, что кто-то трясет его за плечо и хлещет по щекам. Нехотя Мартин открыл глаза и увидел, что по-прежнему лежит во дворе возле крыльца. Его тело наполовину вмерзло в снег, но холода он не чувствовал.

— Мартин? — Над ним склонилось лицо Лусиуса. Брат смотрел на него с таким ужасом и отвращением, что Мартин даже слегка удивился. Лусиус, даром, что был врачом, всегда умел держать себя в руках, сохраняя спокойствие в любых обстоятельствах, но сейчас его буквально трясло. Пальто Лусиуса было расстегнуто, выбившаяся из-под сюртука рубашка запачкана в крови.

— Господи, Мартин, что ты натворил?!..

«Это была случайность. Я нечаянно выстрелил в себя», — хотел сказать Мартин, но не сумел издать ни звука. Он знал, что умирает; каждый вдох давался ему с огромным трудом, в горле что-то клокотало и булькало, а когда он закашлялся, изо рта у него вылетели кровавые брызги.

— Са… ра… — прохрипел Мартин и, нащупав руку брата, крепко сжал. — Обещай… что позаботишься о ней.

— Слишком поздно, Мартин… — Лусиус вырвал руку. При этом его взгляд устремился на что-то, лежавшее немного дальше и чуть в стороне.

Собрав последние силы, Мартин приподнялся на локте и повернул голову. Луна поднялась высоко и светила вовсю, заливая двор ярким бело-голубым сиянием. Футах в десяти от того места, где лежал Мартин, валялась на снегу груда разорванной, окровавленной одежды. С ужасом он узнал куртку и платье Сары.

— Не-ет!.. — простонал Мартин.

Рядом с одеждой, на пропитанном кровью снегу, лежало тело женщины. Сначала Мартину показалось, что оно сплошь залито кровью, но потом он сообразил в чем дело: кто-то содрал с него кожу. В свете луны мокро поблескивали мускулы, белели сухожилия и кости.

Мартин отвернулся, и его вырвало кровью.

Потом он увидел ружье.

— Как ты мог?!.. — невнятно произнес Лусиус. Язык у него заплетался, как у пьяного. — Как ты мог?!! — Он заплакал, и Мартин молча удивился: в последний раз он видел брата плачущим в далеком детстве, когда они оба были совсем маленькими.

— Это не я… — Подтянув к себе ружье за ремень, Мартин развернул его так, что ствол уперся ему прямо в сердце. Пальцы правой руки неловко легли на спусковой крючок. — Это не я, — повторил он. — Это сделала Герти.

Закрыв глаза, Мартин выстрелил. Грохот оглушил его, и на мгновение ему снова показалось, будто он лежит на мягкой перине рядом с Сарой. В коридоре что-то весело напевала Герти, ее голосок звенел, как весенняя песня ласточки, а в окна врывались ласковые солнечные лучи. Потом Мартин почувствовал, как Сара прижалась к нему, и ее такой знакомый и родной голос произнес:

— Скажи, Марти, разве это плохо — наконец-то вернуться домой?..

Наши дни

4 января

Рути

— Пошевеливайтесь там! — сердито прикрикнула Кендайс. — Хватит с меня, что одна смылась! Больше я этого не допущу.

Они двигались по узкому и темному коридору: Кендайс с револьвером в руке шла впереди, Фаун и Рути пристроились следом. Никто из них не знал, в какой из проходов направилась Кэтрин, поэтому они просто выбрали коридор, который был ближе всего к тому месту, где Кендайс видела ее в последний раз.

— Кэтрин! — крикнула Кендайс, чуть замедлив шаг. — Элис!..

Коридор, похоже, шел вниз — все глубже в недра земли, все дальше от поверхности. Воздух в нем был спертым и влажным, каменные стены и пол — неровными, но, по крайней мере, они могли идти во весь рост. Несмотря на это, Рути чувствовала себя не слишком уверенно, хотя изо всех сил старалась дышать как можно ровнее. «Один, два, три», — считала она про себя, делая вдох, потом так же медленно выдыхала. Счет тоже отвлекал от мыслей о тоннах земли и камней над головой. Рути очень старалась сосредоточиться только на том, что она должна сделать: спасти Фаун и найти маму, но получалось не очень хорошо. Совсем не думать о том, что она находится в подземелье, Рути не могла.

— Э-э… Кендайс… Кэтрин все равно не отзовется, раз уж она решила сбежать, — проговорила она. — Может, не стоит звать ее так громко? Вдруг здесь, внизу, и в самом деле кто-то есть? Зачем лишний раз привлекать к себе внимание?

Кэтрин резко обернулась, и луч ее налобного фонаря ударил прямо в лицо Рути.

— Кто здесь командует, я или ты?

Прежде чем ответить, Рути сунула руку в карман куртки и нащупала рукоятку револьвера.

— Ты, — сказала она достаточно кротко, решив лишний раз не раздражать Кендайс. — Ну а ты как, справляешься? — тихонько спросила она у Фаун, когда Кендайс, презрительно фыркнув, отвернулась.

— Со мной все в порядке, — ответила девочка и кивнула, но нездоровый румянец на ее щеках был заметен даже в слабом свете фонарика Рути.

— Точно? — Рути приложила ко лбу Фаун тыльную сторону ладони. Как она и думала, лоб девочки был очень горячим — похоже, у нее снова поднялась температура.

Черт. Взять с собой тайленол Рути не догадалась, а сейчас он бы очень пригодился. Что будет с Фаун, если температура и дальше будет расти? Судороги, потеря сознания, смерть?.. Насколько она знала, подобный сценарий был вполне возможен (однажды, сидя на приеме у дантиста, она листала какой-то медицинский журнал, в котором как раз рассказывалось, чем опасна высокая температура), а значит, ей нужно как можно скорее вывести Фаун на поверхность, привести домой, уложить в постель и дать лекарство. Потом Рути позвонит подруге и попросит посидеть с девочкой, пока она… А потом можно вызвать Базза, чтобы спуститься в пещеру вместе с ним и отыскать маму.

— Мими говорит, это плохое место, — серьезно сказала Фаун, и ее глаза лихорадочно заблестели в полутьме. — Она говорит, что не все из нас выберутся на поверхность.

Наклонившись к сестре, Рути посмотрела ей прямо в глаза.

— Мы выберемся, — сказала она серьезно. — Обещаю.

— Эй, тихо там! — шепотом прикрикнула на них Кендайс. Пока Рути разговаривала с Фаун, она сделала по коридору еще несколько шагов, но снова остановилась, подняв руку в знак предостережения.

Рути тоже прислушалась.

— Вы слышите? — еще тише прошептала Кендайс. — Шаги! Кажется, это где-то наверху… А ну, за мной! — И она чуть не бегом двинулась дальше. Рути схватила Фаун за руку и поспешила следом, светя под ноги фонариком, чтобы не споткнуться. Через несколько шагов она увидела в стене узкий лаз, который вел в какой-то боковой коридор. Кендайс его, судя по всему, не заметила; она уже намного опередила девочек, и Рути решила воспользоваться моментом. Крепче сжав горячие пальчики Фаун, она подтолкнула ее к щели. Сестра поняла ее без слов — секунда, и она уже скользнула в боковой коридор, а вот Рути пришлось наклониться, чтобы не задеть головой за низкий потолок.

— Быстрее! — шепнула она, подталкивая сестру в спину.

— Куда мы идем? — спросила Фаун. — Я думала, мы должны держаться вместе…

— Мы — да, должны, — подтвердила Рути. — А Кендайс пусть как-нибудь сама… У нее в башке винтиков не хватает.

— Винтиков? — Фаун, заинтересовавшись, замедлила шаг.

— Это такое выражение. Оно означает, что у нее не все дома… короче, она сумасшедшая, — пояснила Рути. — Вот почему я думаю, что нам лучше держаться от нее подальше. Ты только не стой на месте, идем. Мне кажется, я сумею вывести нас отсюда — в конце концов, у этой пещеры может быть несколько входов, правда?

— Наверное, — сказала Фаун и, склонившись к Мими, добавила еще что-то, чего Рути не расслышала.

К счастью, коридор, в котором они оказались, был достаточно высоким (наклоняться Рути пришлось только у входа), однако с каждым шагом он все больше сужался. Вскоре Рути, которая теперь шла первой, пришлось буквально протискиваться между острыми выступами стен. Куртку она сняла и бросила, но это практически не помогло, и дальше она двигалась боком, втянув живот и стараясь вдыхать не слишком глубоко. Револьвер она держала в правой руке, направив стволом вниз, а в выставленную перед собой левую руку взяла фонарик. От усилий Рути вспотела, исцарапанные о камни плечи и живот немилосердно щипало, но она заставила себя двигаться вперед.

— Как у тебя дела, Олененок?.. — пропыхтела она, не имея возможности обернуться и посмотреть на сестру.

— Хорошо, — отозвалась Фаун. Судя по ее ровному дыханию, ширины коридора ей пока хватало.

— Держись за мной, не отставай, — предупредила Рути на всякий случай.

— Ага, не буду.

Еще минут через пятнадцать коридор сделался чуть шире, да и темнота впереди стала не такой плотной. Правда, сначала Рути решила, что ей это кажется, но когда она выключила фонарик, то увидела, что не ошиблась. Где-то впереди совершенно определенно находился источник света; он был чуть желтоватым, похожим на свет масляной лампы, и в первый момент Рути решила, что они каким-то образом сделали под землей круг и вернулись в первую пещеру.

От радости ее сердце подпрыгнуло в груди. Неужели это правда, и они вернулись ко входу? Уж оттуда-то она точно найдет дорогу на поверхность.

— Тсс, тише! — шепнула она, обернувшись к Фаун, и засунула фонарик в задний карман джинсов. Дальше они буквально крались на цыпочках — очень медленно и осторожно. Желтоватые отсветы на стенах с каждым шагом становились ярче, а коридор — шире, и Рути пришлось сдерживать себя, чтобы не броситься бегом. Кто знает, что может поджидать их впереди?

Увы, тоннель привел их совсем не туда, куда она рассчитывала. Увидев впереди проем, Рути сразу поняла, что пещера — не та. Прижавшись спиной к стене, она обернулась к сестре и приложила палец к губам. Фаун кивнула, и Рути жестом велела ей оставаться на месте. В ответ девочка снова кивнула (в темноте блестящие, круглые глаза Фаун делали ее похожей на лемура), и Рути стала бесшумно красться вперед, держа револьвер наготове.

Пещера, куда они вышли, была меньше по размеру и с более низким потолком, чем та большая комната, откуда они отправились на поиски Кэтрин. Кроме того, она была не прямоугольной, а имела форму грубого треугольника. Никакой мебели здесь также не было, если не считать единственного стола, на котором горела масляная лампа. Возле стола стоял стул, а на стуле сидела спиной ко входу какая-то женщина. Ее фигуру, ее волосы и застиранный серый свитер Рути узнала мгновенно… Мама! От радости ее сердце подпрыгнуло в груди, но окликнуть мать она не решилась — что-то в открывшейся картине казалось ей неправильным.

— Стой здесь и никуда не ходи! — шепнула Рути, заставив сестру плотнее прижаться к стене за каменным выступом. — Я должна кое-что проверить… И если что-то пойдет не так, беги отсюда со всех ног!

От страха Фаун вздрогнула, но все же несколько раз кивнула, и Рути пришлось этим удовлетвориться, хотя она и сомневалась, что сестра послушается, если ей будет угрожать реальная опасность.

Двигаясь совершенно бесшумно, Рути скользнула в треугольную пещеру. Шестое чувство буквально кричало о близкой опасности, и глаза Рути метались из стороны в сторону, высматривая ловушку, но все было спокойно. В тенях по углам никто не прятался, да и никакой мебели, за которой могла бы скрываться та же Кендайс (хотя в данной ситуации Кендайс Рути боялась меньше всего), здесь не было. Наибольшие опасения вызывал у нее второй проход, который находился на остром конце треугольной пещеры. Он был слишком похож на темную, зияющую пасть, и Рути подумала, что если кто-то или что-то собирается на нее наброситься, нападения следует ждать именно с той стороны.

— Мама?.. — проговорила она наконец и сделала шаг вперед, не забывая, впрочем, вполглаза присматривать за темным провалом напротив и держа в руке револьвер.

Элис не обернулась на голос. Она не ответила и вообще никак не отреагировала, и Рути, затаив дыхание, сделала еще один шаг. Только теперь она заметила, что ее мать сидит на стуле как-то слишком прямо, и что по всему ее телу, словно маленькие волны, пробегают какие-то странные судороги.

Рути замерла в нерешительности. Она вдруг подумала, что женщина на стуле — вовсе не мама, и что стоит ей обернуться, и она увидит зеленое, пучеглазое лицо инопланетянки или бледную, слюнявую морду какого-то подземного чудовища.

— Мама, это ты? — снова спросила Рути и, с трудом переборов свой страх, приблизилась еще немного, хотя ноги отказывались ей повиноваться.

Только подойдя достаточно близко, она поняла, в чем дело: ее мать была крепко привязана к стулу, а изо рта торчал кляп. Волосы Элис были растрепанными и грязными, но глаза смотрели пристально и внимательно, да и физически она, похоже, не пострадала!

— Мамочка! Наконец-то мы тебя нашли! — воскликнула Рути. — Потерпи немного, сейчас я тебя освобожу! — Положив револьвер на стол, она первым делом вытащила изо рта Элис скомканный, грязный платок.

— Кто тебя связал? И как ты сюда попала? — Она сыпала вопросами, а сама пыталась развязать узлы на толстой пеньковой веревке, которой мать была привязана к стулу.

— Тише!.. — прошипела Элис. — Не шуми! Нам нужно убраться отсюда как можно скорее!

— Мама, мамочка!.. — Фаун выскочила из прохода и, обхватив мать за шею, уткнулась лицом ей в грудь. — Ура-а!..

Увидев младшую дочь, Элис сильно побледнела и повернулась к Рути.

— Зачем ты притащила сюда сестру? Это опасно!

— Я знаю, — ответила та. — Но… так получилось. Я потом все тебе объясню, хорошо?

— Ладно, только развяжи меня скорее. Нам нужно уходить.

Но Рути никак не удавалось справиться с крепкими узлами. В конце концов она выхватила маленький складной ножик, который лежал у нее в кармане, и принялась пилить толстую веревку коротеньким, тупым лезвием.

— Быстрее, быстрее! — торопила ее мать. — Она возвращается!

— Кто? — спросила Рути.

Ответить Элис не успела. Из коридора, по которому они пришли, донесся звук шагов. Прислушавшись, Рути поняла, что шаги приближаются.

— Бросьте меня! — срывающимся от страха голосом прошептала Элис. — Забирай сестру и уходи по другому тоннелю. Бегите отсюда!..

— Нет, мама, — твердо возразила Рути, — мы тебя не оставим. Не для того мы спускались в эту преисподнюю. Мы тебя нашли, и просто так не уйдем.

Сквозь страх на лице Элис проступило какое-то новое выражение. Рути даже показалось, что это… гордость. Похоже, мама на самом деле гордилась ими — своими дочерьми!.. Мысль об этом настолько вдохновила Рути, что она перестала пилить веревку и схватила со стола револьвер. Держа оружие двумя руками, как в кино, она направила ствол на выход из коридора, откуда должна была появиться неведомая опасность. Руки ее дрожали, но Рути поклялась себе, что если нужно, она будет стрелять!

Шаги тем временем стали громче и чаще, и к ним прибавился звук тяжелого дыхания.

— Стрелять бесполезно, — негромко сказала Элис с ноткой обреченности в голосе. Казалось, она смирилась с тем, что их ждет. К счастью, Фаун не поддалась страху и, подхватив брошенный сестрой ножик, занялась веревками на ногах матери.

Спросить, почему револьвер им не поможет, Рути не успела. Топот ног стал оглушительным, из коридора кубарем вылетела какая-то взлохмаченная темная фигура. Рути невольно ахнула — и едва не выстрелила прямо в лицо Кэтрин.

— О, Господи!.. — воскликнула она, опуская револьвер. — Откуда вы взялись?

Кэтрин не отвечала — она никак не могла отдышаться. Ее руки были в крови, а блестящее от пота лицо выражал крайний ужас.

— Что-то идет сюда! — выдавила она наконец. — Нам надо… надо бежать!

«Что-то, — мысленно отметила Рути. — Кэтрин сказала: «что-то»»… — Додумать свою мысль до конца она не успела. Фаун наконец перепилила последние волокна неподатливой пеньки, и Элис поднялась со стула, стряхивая с себя веревки и с трудом распрямляя затекшие члены.

— Идемте, — сказала она. — Я знаю, где выход.

Откуда-то из глубины пещер до них донесся леденящий душу вопль, который вдруг резко оборвался.

«Это Кендайс, — подумала Рути. — Что-то добралось до Кендайс…»

1910

Сара

23 сентября 1910 г.

«Люди зимы» — так называет нас Герти, хотя я-то как раз еще жива. Впрочем, наша жизнь действительно протекает за пределами известного людям мира, точнее, на самой его границе. А если быть откровенной до конца, то сама я давно чувствую себя не столько человеком, сколько призраком.

Герти по-прежнему не может говорить, но говорить ей хочется, поэтому время от времени она, как в детстве, чертит слова пальцем у меня на ладони. Когда я закрываю глаза, она выходит из сумрака, садится рядом со мной и берет меня за руку. Ее пальцы холодны, как сосульки, поэтому каждый раз, когда она прикасается ко мне, я невольно стискиваю зубы.

«К-У-Ш-А-Т-Ь», — пишет Герти, и я прошу ее потерпеть. «Когда стемнеет, — говорю я, — я попробую что-нибудь придумать».

Иногда ее прикосновения бывают столь легки, что я невольно начинаю сомневаться, здесь ли она, или мне это только кажется.

Мы поселились в пещерах под Чертовыми Пальцами — в том самом месте, куда я впервые пришла два года назад, чтобы «разбудить» Герти. В первое время мы проводили в подземелье почти все время, выбираясь в лес только для того, чтобы поохотиться или набрать воды из ручья. И всегда — ночью, только ночью или поздним вечером. При дневном свете Герти вообще не показывается — только по ночам я иногда замечаю промелькнувшую в темноте бледную руку, лицо или волосы. Длится это мгновения, потом она снова исчезает. Порой мне даже кажется, что Герти существует только в моем воображении: она всегда рядом, всегда со мной, но увидеть ее я могу только случайно, промельком.

По мере того как подходили к концу наши припасы, — я имею в виду сахар, муку, чай и прочее, что мы не могли добыть в лесу, — я стала все чаще наведываться в город, где меня давно считали мертвой.

Приходила я, естественно, ночью, под покровом темноты. Признаюсь честно: шагая по темным ночным улицам, я и впрямь ощущала себя самым настоящим привидением, и сознание собственной неуязвимости согревало мне душу. Те, кто случайно замечал меня в окно, начинали креститься и спешили задернуть занавески. Жители городка запирались на замки и засовы, рисовали на дверях вписанные в круг звезды и другие магические знаки, которые, по их мнению, должны были отогнать меня от их порогов, но самое главное — они оставляли на ступеньках маленькие приношения, которые должны были умилостивить меня и отвратить мой гнев: горшочки с медом, деньги, мешки с мукой и фасолью и прочее. Однажды на крыльце одного из домов я нашла даже небольшую бутылочку бренди, но такое случалось не часто.

Какую же огромную власть мы, мертвые, имеем над живыми!..

Навестила я и Лусиуса — просто не смогла удержаться. Я пробралась в его дом перед самым рассветом, встала возле кровати и тихонько окликала его по имени, пока он не проснулся. Увидев меня, он насмерть перепугался, а я прошептала ему на ухо: «Пока я была жива, ты считал меня сумасшедшей, но безумие мертвых гораздо страшнее. Главное, теперь ты не найдешь такой кровати, к которой меня можно было бы привязать!».

Иногда, впрочем, я не захожу в город, а отправляюсь на Земляничный луг, чтобы посидеть у могилы Мартина. Порой я разговариваю с ним часами — до тех пор, пока заря не окрасит небо на востоке в розовый и золотой цвета. Я рассказываю ему обо всем, что происходит в моей жизни, и о том, какой я стала, а потом прошу у него прощения за то, что все получилось именно так.

Бываю я и на своей могиле, которая находится рядом с могилой Мартина. Это очень странно — видеть на надгробном камне свое имя. Еще более странно знать, что под этим камнем лежит совсем другой человек.

Тетя…

Это я придумала — снять с нее кожу. Одно время я даже гордилась этой своей идеей. Когда Герти покончила с Тетей, я сразу поняла: нам срочно нужно что-то придумать, чтобы скрыть, что же произошло на самом деле. Больше всего меня беспокоили глубокие рваные царапины и укусы на теле Тети — укусы, которые были и похожи, и непохожи на следы от зубов зверя. Кроме того, мне хотелось, чтобы люди, нашедшие тело, решили, будто оно принадлежит мне. Правда, Тетя была намного старше, но телосложение у нас было примерно одинаковое, и мне казалось, что без кожи и волос ее будет легко принять за меня.

В общем, я принялась за работу.

Снимать кожу с человека оказалось не труднее, чем свежевать крупное животное, а снимать шкуры со зверей я умела хорошо. Сама Тетя когда-то научила меня, что и как нужно делать. Самым главным было не думать, что перед тобой именно человек, и относиться к тому, что делаешь, просто как к работе, которую необходимо выполнить.

Кстати, слухи, которые когда-то слышала Тетя, оказались верны: пролив кровь, Герти не вернулась в мир мертвых. Теперь ей придется остаться в нашем мире навсегда.

На целую вечность.

К сожалению, разбуженный «спящий» не так сильно похож на человека, как я когда-то думала и надеялась. Нынешняя Герти — лишь бледное подобие той очаровательной маленькой девочки, какой она когда-то была. Редко, очень редко я замечаю тень своей дочери в тусклых глазах существа, в теле которого она теперь обитает.

Если бы я могла освободить ее, я бы это сделала.

Увы, это не в моих силах. Мне остается только оберегать мою девочку от опасностей внешнего мира — и защищать мир от нее.

От нее и от других.

Насколько мне известно, Герти пока единственная, однако время от времени на холм поднимаются те, кто потерял любимого мужа или ребенка — люди, которым каким-то образом стали известны секреты «спящих» и точное местонахождение портала. В основном это женщины, но я помню одного-двух мужчин. В большинстве случаев одного моего присутствия оказывается достаточно, чтобы навсегда отпугнуть их от этого места, но бывает и так, что никакие мои усилия не могут заставить его или ее отказаться от намерения вернуть любимого человека хотя бы на семь коротких дней.

В этих случаях мне приходится предоставить дело Герти.

Да, посылать человека на верную гибель жестоко. Так, во всяком случае, это выглядит со стороны. Но стоит мне взглянуть в пустые, голодные глаза существа, которое когда-то было моей дочерью, и я вспоминаю, что есть вещи хуже смерти.

Гораздо хуже…

Наши дни

4 января

Рути

Голова Рути раскалывалась от боли, тело не слушалось, но она бежала и бежала, кое-как переставляя словно налившиеся свинцом ноги и стараясь только не отстать от матери, которая уверенно прокладывала дорогу по узким подземным коридорам и извилистым тоннелям.

В отличие от Рути, Фаун чувствовала себя значительно бодрее. Во всяком случае, она не переставала задавать вопросы: «От кого мы бежим?» и «Кто тебя привязал к стулу, мама?».

— Тише, дорогая, — отвечала на бегу Элис. — Не сейчас.

У Кэтрин, похоже, тоже было к Элис немало вопросов.

— Я знаю… вы встречались с моим мужем… с Гэри… — отрывисто говорила она, жадно хватая ртом спертый, застоявшийся воздух, в котором висел густой запах сальных свечей. — Как его фотоаппарат… оказался у вас дома?

Но и от нее Элис отмахнулась.

— Тише, мисс. Мы все должны вести себя очень тихо, иначе…

Рути помалкивала, но это не означало, что у нее не было вопросов. Где Кендайс, хотелось ей спросить, и отчего она так страшно кричала?

«Что-то приближается».

Бежать становилось все труднее. Тоннели стали совсем узкими, и их то и дело преграждали груды острых камней или большие валуны, через которые им приходилось буквально переползать. Фаун засунула Мими под куртку, чтобы не потерять, разом приобретя донельзя комичный вид шестилетки, которая играет в беременность, но никто не смеялся. Рути, во всяком случае, было не до смеха.

Элис по-прежнему шла впереди, держа в одной руке фонарик, а в другой — револьвер, но Рути заметила, что на перекрестках и развилках мать колеблется чуть дольше, чем подобает человеку, хорошо знающему дорогу. У нее уже давно появилось ощущение, что они движутся по кругу, но она гнала от себя эти мысли: думать о том, что мама могла заблудиться в этом мрачном подземелье, было слишком страшно. Наконец, Рути не выдержала:

— Мне кажется, один раз мы здесь уже проходили, — заметила она, когда на развилке мать готова была нырнуть в очередной узкий коридор.

— Нет. Наверное — нет… — проговорила Элис, с несколько растерянным видом рассматривая коридор при свете фонаря.

— Вы говорили, что знаете дорогу, — с упреком бросила Кэтрин.

— Я… в этой части подземелья я бывала всего пару раз, — нехотя призналась Элис. — Но…

— Может быть нам лучше… — начала Рути. Она собиралась предложить всем вернуться назад и попытаться отыскать первую пещеру, в которой они оказались, когда только спустились в подземелье, но мать на нее шикнула:

— Тише. Дайте мне подумать.

Рути послушно замолчала. Ее одежда насквозь пропиталась потом, и сейчас, стоило им остановиться, как она начала замерзать. Зубы стучали, все тело ныло и болело, а в голове не было ни одной мысли. Единственное, что она знала твердо, это то, что все они должны как можно скорее выбраться на поверхность.

— Мне кажется, я чувствую сквозняк, — неожиданно сказала Кэтрин и, показав на коридор слева, сделала в его сторону несколько шагов.

— Мы там уже были, — устало сказала Рути.

— Нет, не были. Точно не были! — отозвалась Кэтрин. Теперь она двигалась намного быстрее, перепрыгивая через груды камней, словно теннисный мячик. Еще несколько шагов, и она, свернув за угол коридора, исчезла из вида.

Рути и Фаун заторопились следом, Элис шла последней.

— Кэтрин! — крикнула Рути, ускоряя шаг. — Подождите нас!

— О, Боже! — донесся из-за поворота испуганный вскрик Кэтрин. — Не-ет!

Рути первой выскочила из-за поворота и успела мельком увидеть, что́ освещал фонарик в руке Кэтрин. Споткнувшись, она подхватила на руки Фаун и крепко прижала к себе.

— Закрой глаза, Олененок! — шепнула она, и девочка послушно уткнулась лицом в ее пропахший потом свитер. — И не открывай, пока я не скажу, договорились? — добавила Рути.

— Хорошо, — пробормотала Фаун.

— Честное слово?

— Честное-пречестное! — Девочка обхватила ее ручонками за шею, и Рути медленно двинулась вперед.

Кэтрин стояла над телом Кендайс, которое перегораживало проход. Блондинка лежала на спине, и глаза ее были открыты. Рядом валялись револьвер и соскочивший с головы налобный фонарик, который еще горел. Горло Кендайс было перегрызено, а в руке она сжимала несколько пожелтевших бумажных листков, исписанных аккуратным бисерным почерком.

Это были недостающие страницы из дневника Сары.

— Она получила то, зачем пришла. — Сама того не желая, Рути произнесла эти слова вслух.

— Господи Иисусе… — тихо произнесла Кэтрин дрожащим голосом и попятилась.

— Что там? Что?.. — также шепотом спросила Фаун, так крепко вцепившись пальцами в плечи Рути, что ей стало больно.

— Не бойся, Олененок, ничего особенного… — ответила она. — Ты, главное, не смотри.

Как раз в этот момент их нагнала Элис — нагнала и молча встала рядом.

— Это выглядит как… как будто на нее напал какой-то зверь, — проговорила Кэтрин и, наклонившись вперед, осветила фонарем растерзанную шею Кендайс.

— Это был не зверь, — сказала Элис и, опустившись рядом с телом на колени, вынула из судорожно сжатых пальцев Кендайс забрызганные кровью листки. — Это был не зверь… — повторила она, оглядываясь на дочерей. — Идемте, здесь нам опасно оставаться.

Кэтрин выпрямилась.

— Я совершенно точно чувствую сквозняк! — снова сказала она, и на этот раз в ее голосе звучало торжество. — А вы чувствуете?.. — С этими словами она перешагнула через труп Кендайс и, не оглядывалась, побежала по коридору дальше.

Теперь и Рути ощутила слабое дуновение холодного ветерка. Поудобнее перехватив Фаун, которая повисла на ней, словно маленькая обезьянка, она бросилась догонять Кэтрин. Похоже, они не ошиблись: воздух заметно посвежел, и дышать сразу стало легче.

Как и Кэтрин, Рути ни разу не оглянулась, но ощущение, что кто-то смотрит на нее из темноты, не оставляло ее до тех пор, пока в расселине далеко впереди не показался клочок голубого неба.

Рути

Рути, Фаун, Элис и Кэтрин сидели в кухне за столом. Элис сварила для всех кофе и разогрела замороженный банановый кекс, который нашелся в холодильнике в подвале. От кекса исходил очень аппетитный аромат, но Рути к нему даже не притронулась. Переход из затхлой темноты и сырости подземных пещер к свежему, морозному воздуху и свету оказался слишком резким, и теперь ее слегка мутило. Остальные, похоже, тоже еще не пришли в себя — кексом не соблазнилась даже Фаун, хотя в любое другое время она не преминула бы съесть столько «сладкого хлебушка», сколько смогла.

Возможно, впрочем, дело было в болезни: как только они вернулись домой, Элис сразу дала ей жаропонижающее, заварила травяной чай и попыталась уложить в постель, но девочка заупрямилась, не желая пропустить ничего интересного. Сейчас она сидела у матери на коленях и, прижимая к себе Мими, прилагала поистине героические усилия, чтобы не задремать.

Всю обратную дорогу Кэтрин без конца расспрашивала Элис о Гэри, а Фаун и Рути хотели знать, как их мама оказалась в пещере, и почему они нашли ее связанной. В конце концов, Элис пообещала рассказать им всю историю с самого начала, но не раньше, чем они доберутся до дома. Сейчас, когда опасность им больше не грозила, а Фаун получила необходимое ей лекарство, она начала свой рассказ.

— Мы с вашим отцом переехали сюда шестнадцать лет назад, — начала она. — А началось все с того, что нам позвонили наши друзья — Томас и Бриджит. Они утверждали, что им в руки попали какие-то весьма ценные исторические документы, которые не только изменят мир, но и сделают их невероятно богатыми людьми. Том и Бридж просили нас им помочь, и обещали, что поделятся с нами теми деньгами, которые они рассчитывали выручить за свои бумаги. Идея нам понравилась, но вовсе не из-за денег… Тогда мы были молоды и больше всего на свете ценили приключения…

Свет в кухне казался Рути слишком ярким, к тому же он словно бы пульсировал в такт стучавшей в висках боли. Больше всего ей сейчас хотелось подняться к себе в спальню, укрыться с головой одеялом и постараться как можно скорее забыть все, что случилось за эти три дня. Элис, как всякая мать, не столько угадала, сколько почувствовала ее состояние и мягким движением взяла дочь за руку. Рути ответила слабым, благодарным пожатием, но сразу отняла руку и положила перед собой на стол. Собственная рука — исхудавшая, покрытая свежими царапинами — показалась ей чужой.

Кэтрин нервным движением помешала кофе в своей чашке. Звон ложечки о фарфоровые стенки показался Рути похожим на тревожный набат.

— Пожалуйста, — попросила Кэтрин, — расскажите мне про Гэри. Только про Гэри — все остальное меня мало интересует. Как он вас нашел? О чем вы разговаривали в кафе? Как получилось, что его рюкзак с фотоаппаратурой оказался у вас?

Элис посмотрела на Кэтрин поверх очков и терпеливо кивнула.

— Я обязательно все вам расскажу. Обещаю, — сказала она. — Но чтобы лучше понять, что произошло с вашим мужем, вам необходимо выслушать всю историю с самого начала.

Рути закрыла глаза, как делала всегда, когда была маленькой, и мама читала ей на ночь сказки про Красную Шапочку, про Мальчика-с-Пальчика, про Златовласку. Рассказ Элис тоже был похож на старую сказку. Жила-была на свете маленькая девочка по имени Ханна, которая очень любила ходить с мамой в кондитерскую Фицджеральда. Мама и папа очень любили Ханну и хотели, чтобы она никогда ни в чем не нуждалась. Однажды они нашли одну очень старую рукопись. Мама и папа прочитали ее и решили, что рукопись принесет им богатство и счастье, ведь в рукописи рассказывалось о том, как можно вернуть любимого человека, если он вдруг умрет. Они не подумали о том, что древнее волшебство всегда имеет две стороны, поэтому обращаться с ним нужно очень осторожно…

Потом, как и во многих сказках, были убийства, опасности, потери…

— Это случилось холодным весенним днем, — рассказывала Элис. — Том и Бридж приехали к нам, и мы отправились в лес на поиски портала, о котором рассказывалось в найденных ими страницах. — Тут она посмотрела на Рути и улыбнулась. — На тебе было прелестное новое платьице и пальто, а в руках ты держала игрушечного медвежонка.

— Как на той фотографии? — спросила Рути, припомнив снимок, где она держала Шерстюнчика и беззаботно улыбалась в объектив. — Ну, на той, которая лежит в коробке из-под ботинок?

Элис кивнула.

— Я сделала это фото как раз перед тем, как мы отправились в лес, — сказала она и, опустив голову, некоторое время рассматривала содержимое своей кофейной чашки. После довольно продолжительного молчания Элис продолжила:

— В лесу было чудесно. Листья на деревьях только-только начали распускаться, а птицы пели так, что в ушах звенело. Том и Джеймс разговаривали о книгах, а ты весело болтала или распевала смешные песенки. Потом начался подъем, ты устала и начала спотыкаться, и Бриджит взяла тебя на руки. Почти у самой вершины мы вдруг увидели маленькую девочку, которая следила за нами из-за деревьев. Мы стали ее звать, но она бросилась бежать. На ней не было ни ботинок, ни пальто, волосы спутаны, личико в грязи… Мы побежали за ней, но она двигалась на удивление быстро, и нам никак не удавалось ее догнать, пока мы не оказались у самых Чертовых Пальцев. Там девочка пропала среди камней, мы стали ее искать — и нашли дыру в скале, которая вела куда-то вниз. Том сказал, что мы обязательно должны туда спуститься, чтобы помочь бедняжке: он был уверен, что девочка заблудилась.

— И вы… то есть, мы спустились? Все? — уточнила Рути, и Элис кивнула.

— Да. Нам не следовало этого делать, но тогда мы не знали… Да и откуда? Нам и в голову не приходило, что портал находится под землей, и что девочка может иметь к нему какое-то отношение. Перед нами был ребенок, который попал в беду, и мы хотели помочь… Обо всем остальном мы тогда просто не думали.

И снова Элис надолго замолчала. Ее никто не торопил, даже Кэтрин.

— …Том и Бриджит шли первыми. В подземном коридоре было темно, но когда мы добрались до пещеры, то сразу увидели, что здесь кто-то живет. Во-первых, в пещере горело две или три масляных лампы, к тому же на полках лежали съестные припасы. Сначала мы растерялись и не знали, что делать. В пещеру выходило несколько тоннелей, и Том сказал, что в одном из них он слышит шаги. Он и Бриджит пошли туда, и…

— И она их убила? — спросила Рути.

Элис снова кивнула.

— Все произошло слишком быстро — мы с Джеймсом ничего не успели сделать. Да и не могли, наверное. Нам оставалось только бежать, и мы побежали. Джеймс схватил тебя в охапку, и мы бросились к тому тоннелю, по которому пришли. Через минуту мы были уже на поверхности.

Рути опустила голову. «Спящий» убил ее настоящих родителей, но ей повезло. Элис и Джеймс Уошберны взяли ее к себе, чтобы воспитать, как родную.

— Я уверена, что мы с Джеймсом оказались там не случайно, — сказала Элис, пристально глядя на нее. — Судьба, предопределение, Божий промысел — называй это как хочешь, но мы оказались в нужном месте в нужное время, чтобы спасти тебя, чтобы заботиться о тебе. В тот день, когда я прижимала тебя к своей груди, я точно знала, что нам суждено заменить тебе родных отца и мать. Понимаешь?..

— Суждено, понятно? — повторила Фаун, обращаясь к Мими.

Рути покачала головой. Рок, судьба, Божья воля — подобные разговоры неизменно вызывали в ней неосознанный протест, тем более сейчас, когда речь шла о смерти ее родителей. Верить в то, что гибель ее отца и матери стала результатом Божественной воли, ей не хотелось.

— Не понимаю, почему вы… почему мы не уехали отсюда?! — спросила она. — Вы же знали, что эта… что существо, которое убило моих родителей, по-прежнему скрывается где-то поблизости, и, тем не менее, вы остались жить на ферме. Почему?..

К этому моменту Рути уже догадалась, кем могла быть тварь из леса — тварь, которой ее всегда пугали. Несомненно, это была маленькая Герти, которая, как и предупреждала Тетя, была обречена вечно оставаться в мире живых. Это она расправилась с Кендайс — перегрызла ей горло, словно дикий зверь. Это ее существованием можно было объяснить исчезновение и Уиллы Люс, и спустившегося в пещеру подростка, и туристки, и заблудившегося охотника. И, скорее всего, именно Герти однажды заметили в полях Базз и его друзья из кружка «Охотников за инопланетянами».

«Никогда не ходи в лес одна. В лесу водятся звери с огромными зубами, для которых маленькие девочки — лучшее лакомство», — вспомнила Рути. Теперь она знала, что это были вовсе не звери.

— Да, — подтвердила Элис, — я знала, что оставаться здесь опасно. В тот день, когда мы с Джеймсом добрались домой, мы уже знали, кто расправился с Томом и Бриджит, хотя поверить в это было невероятно трудно.

— Кто, мама? — спросила Фаун. — Кто?!..

— Маленькая девочка по имени Герти, — пояснила Элис специально для младшей дочери. — Только она была не обычной девочкой. Она была «спящей».

— А Рути говорила, что «спящих» не бывает! — Фаун подозрительно посмотрела на сестру.

— К сожалению, бывают. — Элис снова задумалась, потом продолжила:

— Итак, мы вернулись домой. Твой папа, Рути — он действительно считал, что нам нужно как можно скорее уехать отсюда. Как можно скорее и как можно дальше, но мне казалось, что это будет… что-то вроде дезертирства. Мне казалось, мы должны попытаться что-то предпринять, чтобы спасти мир от того исчадия… спасти мир от Герти. Или хотя бы постараться, чтобы история с Томом и Бриджит не повторилась. В конце концов, я сумела его убедить… — Низко опустив голову, Элис разломила ломоть бананового кекса на несколько кусочков и некоторое время задумчиво гоняла их по тарелке.

— Но все это было днем, — сказала она наконец. — А вечером она пришла к нам сама.

— Кто пришел? — удивилась Рути.

— Герти. Я услышала, как что-то скребется в стенном шкафу, открыла дверцу — и увидела ее. Поначалу я так испугалась, что чуть не умерла от разрыва сердца, но Герти выглядела такой… несчастной, такой грустной и одинокой, что мне стало ее жаль. Кроме того, она была нисколько не виновата в том, что стала… в общем, такой, какой стала. Немного успокоившись, я попыталась ее разговорить, и, в конце концов мы сумели прийти к соглашению. Я сказала, что мы с Джеймсом будем навещать ее в пещере, приносить подарки и игрушки, помогать добывать еду, а за это она должна была пообещать, что никогда не причинит нам вреда… Правда, Герти не умеет разговаривать как мы, — думаю, и никто из «спящих» не умеет, — но она кивала, когда была согласна с тем, что́ я предлагала, и даже несколько раз даже улыбнулась.

Рути покачала головой. Ей было трудно поверить в рассказанную матерью историю — настолько фантастичной и неправдоподобной она выглядела.

— Похоже, — заметила она, криво улыбаясь, — в тот день ты удочерила не одну, а сразу двух маленьких девочек.

— Да, — согласилась Элис. — Вот только когда я удочеряла вторую, мне и в голову не приходило, какое бремя и какую ответственность я на себя взваливаю. Наверное, я была слишком молода и, гм-м… легкомысленна. — При этих словах Элис слегка покраснела. — Во всяком случае, я ни секунды не сомневалась, что мы просто обязаны помочь бедняжке. Кроме того, я считала, что наш долг — мой и Джеймса — состоит в том, чтобы предотвратить появление новых «спящих». Листки, которые откопали где-то Том и Бриджит, содержали слишком опасные знания, которые следовало оберегать от посторонних.

— Значит, страницы из дневника Сары не были уничтожены? — подала голос Кэтрин. — Они все это время были у вас?

Да, подумала Рути, по крайней мере, в этом Кендайс не ошиблась. Вот только за доказательство своей правоты она заплатила собственной жизнью.

Элис отрицательно покачала головой.

— Не у меня. Правда, мы с Джеймсом действительно не решились уничтожить записи Сары. Эти листки нам не принадлежали, и мы не имели никакого права распоряжаться ими по своему усмотрению. И потом, это было бы… неправильно. В конце концов, мы спрятали листки в пещере, где их надежно охраняла Герти, а Кендайс сказали, что они исчезли: в конце концов, она хотела их просто продать, чтобы заработать как можно больше денег. Кроме того, мы знали, что где-то еще остается карта портала и страницы, на которых Сара продублировала инструкции Тети. Мы не сомневались, что рано или поздно они обязательно всплывут.

— Их нашел Гэри. Случайно, — подсказала Кэтрин. Она выглядела бесконечно усталой и очень бледной; в ее лице не было ни кровинки, и даже губы, казалось, поблекли и стали серыми. — Нашел и приехал сюда к вам. Насколько я поняла, у него оказалась точная копия письма Тети к Саре и карта, на которой было обозначено местонахождение портала в пещерах.

На этот раз Элис кивнула.

— Не совсем так. Ваш муж сначала отыскал на холме пещеру — с картой это было достаточно просто, и только потом появился здесь, в этом доме. Он спускался под землю и видел Герти. Он ее даже сфотографировал. Он все знал и твердо решил, что поедет домой, возьмет что-то из вещей вашего сына и вернется, чтобы прочитать заклинание. Я пыталась объяснить ему, чем все это может закончиться, но отговорить мистера Гэри было невозможно. Даже когда я рассказала, какой кошмар его ожидает, он продолжал настаивать на своем. Единственное, чего я добилась, так это обещания, что мы еще раз все обсудим. Мы встретились в городе, в кафе, и я повторила все свои доводы, рассказала ему о Герти и о том, во что она превратилась. Черт, я дошла даже до того, что предлагала вашему мужу деньги, которых у меня, правда не было, но он уже все решил.

Кэтрин несколько раз повернула на пальце костяное кольцо, которое носила рядом с обручальным. Тетино кольцо… Она молчала, покорно и со страхом ожидая продолжения.

— …Поздно вечером, когда мистер Гэри уехал из города, я поехала за ним. Ничего лучшего мне просто не пришло в голову. Я думала… даже не знаю, что я тогда думала! Мне казалось — если я сумею заставить его остановиться и выслушать меня еще раз, мне, быть может, удастся найти еще один, самый главный довод, который заставит его изменить свое решение. Я… я просто не могла позволить ему вернуться в Бостон с фотографиями, которые он сделал. Если бы он кому-то рассказал, слухи бы очень быстро распространились, и тогда…

Элис снова опустила голову, ее плечи поникли, а спина устало ссутулилась. У нее был такой несчастный вид, что Фаун с тревогой посмотрела сначала на мать, потом на сестру.

— Ваш муж… он ехал слишком быстро. Возможно, если бы я не преследовала его по пятам…

— Вы… вы видели, как он разбился? — Кэтрин покачнулась на стуле, словно оглушенная собственными словами, и была вынуждена схватиться за столешницу, чтобы не упасть.

Элис кивнула, продолжая смотреть на свои руки, которые она положила перед собой на стол ладонями вниз. Рути видела, что пальцы матери дрожат, а под кожей возле костяшек быстро-быстро бьется синеватая жилка.

— Его машина была ярдах в пятидесяти впереди. Он не сбросил скорость перед поворотом и не справился с управлением. Дорога была скользкой, его занесло. Все дальнейшее произошло очень быстро; мистер Гэри просто не успел ничего сделать. Когда я увидела, что произошло, я остановилась на обочине и подбежала к вашему мужу, но ему уже ничем нельзя было помочь. Он был мертв.

Кэтрин негромко всхлипнула и спрятала лицо в ладонях.

— Его рюкзак лежал рядом с ним на пассажирском сиденье. Я… взяла его. Поверьте, я сделала это чисто машинально, почти не думая. Я была уверена, что поступаю правильно… — Элис подняла голову и посмотрела на Кэтрин. В ее голубых глазах стояли слезы, но во взгляде светилась непреклонная решимость.

— Я не могла допустить, чтобы кто-то нашел бумаги, которые были у него с собой, увидел сделанные им фотографии, — сказала Элис. — Вы просто не представляете, на что способен «спящий», а если их станет несколько… — Она покачала головой. — Только подумайте, что будет тогда! Вот почему я решила, что возьму вещи вашего мужа и спрячу их в пещере, где их никто никогда не найдет.

Теперь все смотрели на Кэтрин, которая сидела с непроницаемым лицом, глядя прямо перед собой пустым, ничего не выражающим взглядом. Наконец она пошевелилась и встала. Кэтрин все еще была бледна, к тому же ее слегка покачивало, но на ногах она держалась.

— Наверное, каждый из нас старается поступать, как лучше, — сказала она. — Иногда мы действуем правильно, иногда — совершаем ошибки, а иногда… иногда мы просто не знаем, чем обернутся наши действия. И тогда нам остается только надеяться. — Кэтрин повернулась к выходу, собираясь уйти, но снова остановилась.

— Не могли бы вы сказать мне еще одну вещь… — неуверенно проговорила она.

— Конечно. А какую? — спросила Элис.

— Что заказывал Гэри?

— Простите, я что-то…

— Что заказывал Гэри, когда вы встречались с ним в кафе? — повторила Кэтрин. — Что он ел?

Лицо Элис удивленно вытянулось.

— Двойной клубный сэндвич с индейкой и чашку кофе, — сказала она.

— Я так и знала… — Кэтрин улыбнулась. — Гэри обожал сэндвичи с индейкой.

Наши дни

5 января

Рути

Рути разбудили хорошо знакомые, по-домашнему уютные звуки, доносившиеся с кухни, где ее мать готовила завтрак. Принюхавшись, она без труда уловила запахи кофе, жареной грудинки и булочек с корицей, и почувствовала, как рот наполняется слюной. Выбравшись из постели, Рути быстро оделась и спустилась вниз.

— Доброе утро! — приветствовала ее мать. Голос ее был живым и бодрым, и Рути, обведя взглядом знакомую обстановку кухни, невольно подумала о том, как было бы хорошо, если бы все случившееся оказалось просто дурным сном. На мгновение ей даже показалось, что жуткие события последних дней действительно ей приснилось, но голос матери мгновенно разрушил иллюзию.

— Послушай, Рути, — сказала Элис, — я знаю, что тебе нужно многое понять, во многом разобраться, поэтому если у тебя есть какие-то вопросы, я готова на них ответить.

— Спасибо. — Рути налила себе кофе.

— Я не стала говорить об этом вчера, — продолжала мать, — но ты должна знать: и для меня, и для твоего отца ты была самым драгоценным даром, какой мы только могли себе представить. Мы любили тебя, как родную, и для нас не имело никакого значения, что в биологическом смысле ты не была нашим ребенком.

Рути кивнула и, почувствовав, что краснеет, низко опустила голову.

— Я сожалею, что так долго скрывала от тебя правду. И еще больше я сожалею, что ты узнала ее при таких… при столь трагических обстоятельствах.

Что на это сказать, Рути не знала, поэтому продолжала молча смотреть на столешницу.

— Теперь, когда ты знаешь всю правду, я хочу, чтобы ты подумала вот о чем… Я понимаю, что тебе очень хочется учиться в хорошем колледже. Если ты не передумаешь, мы, я думаю, найдем способ сделать так, чтобы ты смогла поступить в тот колледж или в университет, который тебе нравится. К сожалению, я уже не молода, и с каждым годом сил у меня не прибавляется. Пройдет какое-то время, и я больше не смогу присматривать за Герти. Откровенно говоря, мне уже сейчас не помешала бы кое-какая помощь… Для одного человека это слишком большая ответственность и слишком тяжелое бремя, и я боюсь, что после смерти твоего отца я уделяла Герти недостаточно внимания. Она… она очень любит, чтобы рядом с ней кто-то был. Иначе ей становится одиноко.

Элис отвернулась к плите, чтобы перевернуть грудинку, потом открыла духовку, где подрумянивались булочки. Выпрямившись, она вытерла руки фартуком и продолжала:

— Герти всегда питала особую, гм-м… привязанность к стенному шкафу в моей спальне. Я бы даже сказала, что он ей нравится, но дело не в этом. Каждый раз, когда я долго не приходила к ней в пещеру, она сама появлялась в этом шкафу, и я очень боялась, что однажды кто-нибудь из вас на нее наткнется. В конце концов, я забила дверь досками, чтобы отвадить ее от шкафа, но Герти это только рассердило, да и забитая дверь не была для нее помехой. Когда она появилась в шкафу в тот последний вечер, я увидела в ее глазах такую ярость и такое глубокое отчаяние, каких еще не видела никогда. Герти решила, что я от нее отказалась, и явилась за мной. Не пойти с ней я не могла — мне страшно было подумать, что́ она может натворить, если я откажусь. Выбора у меня не было: она вполне могла причинить вред тебе или твоей сестре, и я хорошо это понимала…

Сняв с плиты кофейник, Элис попыталась долить Рути кофе, но, увидев, что дочь еще не сделала ни глотка, налила кофе себе, щедро разбавив молоком и добавив большую ложку сахара.

— В общем, я пошла с ней, хотя был уже поздний вечер, и я знала, что вы будете волноваться. Не сразу я поняла, что на этот раз Герти вовсе не намерена меня отпускать. Чтобы я не сбежала, она привязала меня к стулу и требовала, чтобы я рассказывала ей сказки. Герти очень… сильная, и я ничего не могла сделать. Когда же она услышала, что вы спустились в пещеру, она привязала меня еще крепче и заткнула рот, чтобы я не могла ни позвать на помощь, ни предупредить вас об опасности.

Элис сделала большой глоток кофе и, отойдя к окну, стала смотреть на заснеженную вершину холма, над которой, словно корона черного властелина, вздымались пять гранитных обелисков.

— Ты меня понимаешь, Рути? — тихо спросила мать после паузы. — Нам с твоим отцом приходилось прилагать огромные усилия, чтобы не повторилась история с Уиллой Люс и другими… Правда, смерть Уиллы целиком на моей совести, — тут же поправилась она. — Твоего отца уже не было, а одной мне было не под силу… Но если бы ты мне помогала, все могло бы быть иначе.

Подняв голову, Рути посмотрела на мать, и та ответила ласковой улыбкой.

— Кто-то должен охранять тайны нашего холма и оберегать жителей города, — сказала она. — Я ни на чем не настаиваю, я только прошу тебя хорошенько подумать…

В коридоре послышались шаги, и в кухню вошла Фаун. Она была в пижаме, с заспанным личиком. Она крепко прижимала к себе Мими.

— Ну-ка, кто хочет горяченьких булочек с корицей? — проговорила Элис совсем другим голосом и снова шагнула к плите.

После завтрака, пока Элис внизу мыла посуду, Рути и Фаун потихоньку пробрались в родительскую спальню.

— Это правда? — шепотом спросила Фаун, когда обе склонились над тайником в полу. — Ну, что мы с тобой вовсе не сестры?..

Рути взяла ее за подбородок и заставила приподнять голову. Глядя Фаун в глаза, она сказала:

— Ты — моя сестра, и всегда будешь ею, что бы ни случилось.

Девочка улыбнулась, и Рути, наклонившись, поцеловала ее в лоб.

Из тайника они достали бумажники Тома и Бриджит, револьвер и заключительные странички из дневника Сары. Все это они уложили в школьный рюкзачок Фаун, чтобы отнести в лес и сбросить в старый колодец.

— Ты уверена, что мы поступаем правильно? — в очередной раз спросила Фаун, когда они ужевышли в коридор. — Мама ужас как разозлится, когда узнает, что́ мы сделали!..

— Я думаю, мама не рассердится, — возразила Рути, ободряюще улыбнувшись. — Она сама хотела уничтожить эти вещи, но… не смогла. Понимаешь, мама вроде как чувствовала себя виноватой перед своими друзьями, потому что… ну, не знаю я! Как бы там ни было, она этого не сделала — и посмотри, чем все едва не закончилось! — Рути покачала головой. — Нет, пока эти бумаги целы, люди будут совершать новые безумства, лишь бы их заполучить. А, заполучив, станут будить новых и новых «спящих»…

Фаун удивленно посмотрела на сестру.

— Значит, чудовища по правде существуют?

Рути глубоко вдохнула.

— Да, — сказала она, — чудовища существуют, но… Они ведь не виноваты, что стали такими, правда? Мне, например, очень жаль Герти. Бедняжка вовсе не хотела превратиться в монстра и жить вечно, но обстоятельства сложились так, что у нее не было выбора.

* * *

В лесу было торжественно и тихо. Снег, сверкая на солнце, повисал на ветках и похрустывал под ногами. Девочки быстро дошли до подножия холма и начали подъем. Вскоре они добрались до заброшенного фруктового сада, и Рути показала сестре место, где она нашла мертвого отца. Чем выше они поднимались, тем круче становилась тропа, но девочки, хотя и запыхались, не замедляли шага.

Вот и Чертовы Пальцы — пять гигантских камней вздымались к небесам, холодные и молчаливые, словно часовые на посту. Ни один звук не нарушал сверхъестественной тишины этого странного места — не слышно было ни пения птиц, ни даже свиста ветра. Лишь изредка откуда-то из зарослей ниже по склону доносился мягкий хлопо́к — это соскальзывал с какой-нибудь ветки тяжелый пласт снега.

В самом центре площадки между камнями девочки ненадолго остановились, чтобы перевести дух. Не сговариваясь, обе тут же принялись высматривать вход в пещеру, но он снова был завален тяжелым камнем и засыпан толстым слоем снега. Снег похоронил под собой и все следы, и Рути невольно подумала о том, что — как это ни странно — именно здесь ей было бы проще всего поверить, будто все недавние ужасы ей только привиделись в дурном сне.

Когда сестры, наконец, оказались у старого колодца на северном склоне холма, обе порядком утомились, но настроение у них было по-прежнему бодрое.

— Это и есть тот самый колодец, где умерла Герти? — спросила Фаун. Ее дыхание вырывалось изо рта густыми облачками пара, ясно видимыми в морозном воздухе. В руках она крепко держала Мими.

Рути кивнула. Колодец был окружен невысоким бортиком из грубо отесанных, кое-как скрепленных раствором булыжников, но сейчас камни полностью скрывались под снегом. На виду оставалась только колодезное устье — узкая, черная дыра, выглядевшая довольно зловеще. Шагнув вперед, Рути с опаской заглянула внутрь, но в колодце было так темно, что ей показалось, будто он вовсе не имеет дна. Наверное, это было очень страшно, подумала Рути, падать и падать в темноту, видя, как небо над тобой стремительно уменьшается в размерах, превращаясь просто в пятнышко тусклого света.

Солнце, которое сопровождало девочек всю первую половину пути, наконец-то перевалило через холмы, и его лучи медленно, словно нехотя, озарили лес на северном склоне. Снег здесь был особенно глубок, и деревья утопали в нем почти по нижние ветви. Девочки стояли неподвижно и молчали, прислушиваясь к тишине, которая была настолько всеобъемлющей, что казалось, будто весь мир уснул, и только они одни бодрствуют.

— Ты правильно решила, — сообщила Фаун, сосредоточенно наморщив лоб. — Теперь я тоже так думаю… — С этими словами она стащила с плеч свой маленький рюкзачок, достала бумаги и протянула сестре. — А еще я думаю, что это должна сделать ты, — убежденно добавила Фаун. — И это тоже будет правильно.

Рути взяла в руки дневник Сары. Чернила выцвели, бумага обтрепалась и пожелтела, измятая верхняя страница была залита засохшей кровью Кендайс, но слова, написанные мелким, аккуратным почерком с сильным наклоном еще можно было разобрать. Слова складывались в предложения, предложения — в абзацы; у нее в руках была подробная инструкция, с помощью которых можно было возвращать умерших в мир живых.

Рути задумчиво провела по странице кончиком пальца. Эти строки были написаны рукой ее двоюродной… нет, троюродной прабабки. Потом эти бумаги попали в руки к ее биологическим родителям. Том и Бриджит считали, что с их помощью они могут изменить мир, разбогатеть, обеспечить безбедное существование для своей любимой дочери, но потерпели неудачу. Неудачу, которая стоила им жизни.

Потом Рути пришло в голову, что и эта инструкция, и найденная мужем Кэтрин карта — все это не просто бумаги. За этими записями стоят судьбы многих и многих людей: Сары, Тети, самой Рути…

Судьба маленькой девочки по имени Герти, чья мать слишком сильно ее любила и потому не нашла в себе сил смириться с неизбежным.

Она решила вернуть свою погибшую дочь.

У нее все получилось, но получилось не так, как она ожидала.

Мир, в который вернулась Герти, стал другим.

И сама Герти тоже была другой…

Рути разжала пальцы, и тонкая стопка бумаг полетела в колодец. В полете страницы разлепились и закувыркались в воздухе, словно большие, бледные бабочки с обтрепанными краями. Кружась, они опускались все ниже и ниже, пока окончательно не растаяли в темноте.

— И больше никто не станет будить «спящих»? — спросила Фаун.

— Никто, — подтвердила Рути, провожая взглядом последний листок. Именно в эти секунды в ее голове созрело окончательное решение. Она никуда не уедет. Никуда и никогда. Она останется в Уэст-Холле, чтобы помогать матери охранять холм и его тайны. Конечно, мама не вечна, но у нее есть Фаун и есть Базз… а это значит, что все будет хорошо.

Подумав об этом, Рути улыбнулась. Решение далось ей удивительно легко, словно она, наконец, нашла свое место в этом мире. Или, может быть, свою судьбу.

Потом она заметила среди деревьев какое-то движение и быстро обернулась. Краем глаза Рути успела заметить одетую в лохмотья маленькую босую девочку с бледным лицом, которая на мгновение показалась из-за ствола дерева. Видение длилось всего несколько мгновений, но Рути была уверена, что не ошиблась.

Герти улыбнулась сестрам и бесшумно растаяла среди длинных голубоватых теней, расчертивших заснеженный лес на склоне холма.

Кэтрин

«Разбуженный «спящий» остается в мире живых ровно неделю. После этого они уходят из нашего мира навсегда…»

Кэтрин уставилась на появившиеся на экране ее компьютера строки из письма Тети. В другом окне была открыта карта портала. И то и другое хранилось на карте памяти, которую она извлекла из «Никона» прежде чем закопать фотоаппарат в податливую землю пещеры.

Человеку, который никогда не спускался в подземелье под Чертовыми Пальцами и не видел того, что видела Кэтрин, эти слова могли показаться странными, но сама она знала, что в них заложен глубокий смысл.

Выбросить или уничтожить эти страницы любым другим способом казалось Кэтрин настоящим преступлением. Сделать это у нее в любом случае не поднялась бы рука. Дневник Сары был, как минимум, историческим памятником огромного значения, и Кэтрин пообещала себе, что непременно покажет сделанные Гэри фотографии своей подруге — профессору социологии Бостонского университета, которая как раз занималась началом XX века. Да и продавцу из книжного магазина, где она купила альбом с фотографиями Уэст-Холла, тоже было бы любопытно взглянуть на неизвестные страницы из дневника Сары.

Нажатием нескольких клавиш, Кэтрин уменьшила карту, на которой был отмечен путь к пещере на холме, до размеров почтовой марки, и нажала «Печать». Прислушиваясь к тихому жужжанию лазерного принтера, Кэтрин машинально разглядывала костяное кольцо на безымянном пальце левой руки.

Кольцо Тети…

Колдуньи, которая умела призывать мертвых.

Последний подарок Гэри.

«Попробуем начать сначала…».

Кэтрин встала и потянулась. За окнами стемнело. День пролетел совершенно незаметно, как это часто бывало, когда она с головой уходила в работу. На часах было почти десять вечера, и Кэтрин неожиданно вспомнила, что сегодня она не обедала.

Принтер затих. Кэтрин достала из лотка страницу с распечатанной крошечной картой и, вернувшись к рабочему столу, аккуратно вырезала ее ножницами. Сегодня утром, едва вернувшись домой, она сразу же засела за работу и успела сделать довольно много. Оставались кое-какие мелочи, и все будет готово.

Склонившись над лежащей на столе последней шкатулкой, Кэтрин осмотрела ее придирчивым взглядом. Передняя панель была раскрашена так, чтобы имитировать кирпичную стену. Над дверцей в самой середине висела крошечная вывеска, на которой было написано мелкими печатными буквами «Кафе «Лулу»». Слева от дверцы Кэтрин соорудила окно, вставив вместо стекол тонкий плексиглас.

Двумя пальцами она отворила дверцу и заглянула внутрь, словно наяву почувствовав запах кофе, свежих булочек и яблочного пирога. За столиком в центре игрушечного кафе сидели две крошечных куклы: одна изображала Элис, вторая была миниатюрной копией Гэри. Мужа Кэтрин одела в строгие черные брюки и белую рубашку, в которых он уехал из дома в свой последний день.

«Я еду в Кембридж снимать свадьбу. Вернусь к ужину».

На столе перед Гэри стоял его последний ужин: чашечка кофе и трехэтажный клубный сэндвич с индейкой. Вроде ничего особенного, но Кэтрин хорошо знала, что Гэри просто обожал индейку во всех видах, да и к кофе был неравнодушен. Во всех придорожных кафе и забегаловках он всегда заказывал именно это, и Кэтрин было очень приятно услышать, что и сидя в уэстхолльском кафе, Гэри не изменил себе, оставаясь тем самым человеком, которого она хорошо знала и любила.

Вооружившись самой тонкой кистью, Кэтрин смазала тыльную сторону напечатанной карты клеем и пинцетом прилепила к столику рядом с тарелками. По ее замыслу именно карта должна была стать гвоздем композиции, соединявшей воедино все детали. В конце концов, это она привела Гэри в Уэст-Холл — к холму и пещерам под Чертовыми Пальцами, где он сфотографировал маленькую девочку, которая была мертва уже больше ста лет.

Поправляя на кукле, изображавшей Гэри, белую рубашку, Кэтрин во всех подробностях представила себе его последний разговор с Элис. Яичная Королева умоляла его отказаться от своего намерения, забыть все, что он успел узнать, но Гэри, которого на протяжении двух лет сжигали тоска по умершему сыну и бессильная ярость перед несправедливостью и жестокостью судьбы, не уступал. В эти минуты он был способен думать только об Остине и о представившейся ему уникальной, единственной в своем роде возможности вернуть сына. Пусть всего на неделю, но вернуть… Ради этого Гэри был готов отдать все на свете, рискнуть всем, что имел.

Кэтрин невольно вздохнула. Каким, должно быть, удивительным и ярким, исполненным чудес и волшебства казался Гэри окружающий мир в тот последний день. Только что он обнаружил, что мертвые могут воскресать и возвращаться к тем, кто их когда-то любил — разве это не чудо? Какие надежды оживали в его душе, какое пламя согревало сердце!..

Думал ли он о Кэтрин? О том, что́ она будет думать и чувствовать, когда он неожиданно вернется домой вместе с сыном? Несомненно, Гэри считал, что она будет рада. Счастлива. Что ее удивление и восторг будут такими же глубокими и всепоглощающими, как у него. Ему даже не пришло в голову, что может быть иначе.

Совершенно иначе.

— Я понимаю, — проговорила Кэтрин, погладив кончиком пальца черные волосики на голове кукольного Гэри. — Я понимаю, почему ты сделал то, что сделал… Жаль, что ты ничего не сказал мне, но… но я больше на тебя не сержусь. — И внезапно, словно освобождаясь от бремени, тяготившего ее душу, она почти прокричала слова, которые не могла не произнести, оставить где-то глубоко внутри себя:

— Я ПРОЩАЮ ТЕБЯ, ГЭРИ! ПОКОЙСЯ С МИРОМ!

Облегчение, которое принесли ей эти две коротких фразы, было почти физическим, словно она и впрямь сбросила с плеч тяжкий груз. С легким сердцем Кэтрин закрыла дверцу в игрушечное кафе, где кукле-Гэри и кукле-Элис суждено было вести один и тот же нескончаемый разговор, и с наслаждением потянулась. Пора, в самом деле, и об ужине и об ужине подумать, решила она.

Позади нее раздался какой-то шорох.

Кто-то тихонько скребся за дверью ее квартиры, словно кошка или собака, которые просятся внутрь.

Кэтрин встала со стула и танцующей походкой направилась в прихожую. Взявшись за ручку входной двери, она на мгновение замерла.

Ее сердце пело.

Гэри!..

1939

Сара

4 июля 1939 г.

День независимости

С каждым разом мне становится все труднее ходить по ночам в Уэст-Холл. И вообще ходить… Мои глаза слабеют, кости ноют, суставы распухли и плохо сгибаются. Я и не заметила, как превратилась в старую развалину. На днях я случайно увидела в ручье свое отражение и не узнала себя в высохшей, морщинистой женщине, которая смотрела на меня. Когда мои волосы успели стать седыми? Когда появились морщины? Не знаю…

Пройдет еще какое-то время, и я умру, но меня заботит вовсе не то, что отмеренный мне срок подходит к концу. Гораздо больше я волнуюсь о том, что будет с моей любимой девочкой. Ей-то придется жить вечно!..

Но это еще не самое плохое. Сколько бы ни прошло лет, Герти навсегда останется ребенком, который будет строить детские планы и принимать детские решения. Кто скрасит ее одиночество, когда меня не станет? Кто будет сдерживать ее порывы и желания?

«А есть где-нибудь другие — такие же, как я?» — написала недавно Герти на моей ладони, и я не знала, что ей ответить. В свое время я много думала над этим вопросом и в конце концов решила, что за прошедшие века люди наверняка не раз вызывали «спящих» в наш мир. А коль скоро «спящих» было достаточно много, возможно, кому-то из них пришлось пролить кровь и тем самым обречь себя на вечное существование.

— Может быть, и есть, — ответила я, — но я не знаю где их искать. Они, наверное, хорошо прячутся…

В глубине души я надеюсь, что Герти такая одна.

Главная проблема заключается в том, что Герти нужно есть. Не так часто, как людям, но все же достаточно часто — через каждые несколько месяцев. Когда Герти испытывает голод, она становится раздражительной и замкнутой, а потом быстро слабеет, и мне приходится отправляться на поиски еды. Я ловила для нее белок, лесных сурков, рыбу, а однажды даже подстрелила оленя. (Какая злая ирония заключена в том, что охотиться меня когда-то научила Тетя, а теперь это умение помогает выжить мне и Герти.). Свою добычу я оставляю на поверхности, а сама отправляюсь бродить по окрестностям, пока она насыщается. Герти не хочет, чтобы я смотрела, как она ест, да я и не уверена, что способна выдержать это зрелище.

К сожалению, животные, которых я добываю, не способны утолить ее голод. Это всего лишь временная мера, которая лишь слегка подпитывает ее силы. Чтобы насытиться по-настоящему, Герти нужна человеческая кровь.

Да, я добывала для нее и эту столь необходимую ей пищу.

Я содрогаюсь, когда пишу об этом, но такова ужасная правда.

Нет, я не собираюсь подробно описывать преступления, которые совершила — они слишком страшны, чтобы хотя бы упоминать о них. Скажу только, что если ад, о котором так часто рассказывал преподобный Эйерс в своих воскресных проповедях, существует, то именно туда я отправлюсь, когда настанет мой срок.

Мне стыдно обо всем этом писать, стыдно признаваться в том, что́ я совершила, но ведь и Герти — тоже мое создание.

Она — моя дочь и мой «спящий», которого я разбудила.

Благодарности

Я выражаю свою глубокую признательность Дэну Лазару, убедившему меня работать с бо́льшим размахом, Энн Мессит, которая не только сумела взглянуть на повествование моими глазами, но и подсказала, что можно улучшить, а также Андрэ Робинсон, чья интуиция и зоркий глаз помогли мне избежать многих ошибок.

Я также благодарна всему коллективу издательства «Даблдей» — в высшей степени профессиональным и талантливым людям, с которыми было очень приятно и интересно работать.

Отдельная благодарность Дрее и Зелле за… словом, за все. Без вас этой книги никогда бы не было.

Сноски

1

Исайя, 46:4. (Здесь и далее — примечания переводчика).

2

Книга Йоханна Дэвида Висса.

3

Нэнси Дрю — литературный и киноперсонаж, девушка-детектив, известная во многих странах мира. Была создана Эдвардом Стратемаэром в 1926 г. Книги о Нэнси Дрю, написанные различными авторами, издаются до сих пор.

4

Ассамбляж — техника визуального искусства, родственная коллажу, но использующая объемные детали или целые предметы, скомпонованные на плоскости как картина. Допускает живописные дополнения красками, а также металлом, деревом, тканью и др. Термин «ассамбляж» применяется и к другим произведениям, от фотомонтажей до пространственных композиций, поскольку терминология современного визуального искусства не вполне устоялась.

5

Новая Англия — исторически сложившийся в XVII в. регион на северо-востоке США. Включает штаты Мэн, Нью-Гэмпшир, Вермонт, Массачусетс, Род-Айленд и Коннектикут. Жители этого района до сих пор отличаются пуританскими, консервативными взглядами.

6

«Красный бархат» — популярный в англоязычных странах торт темно-красного, ярко-красного или красно-коричневого цвета. Традиционно готовится как слоеный пирог с глазурью из сливочного сыра.

7

Адирондак — горный хребет на северо-востоке штата Нью-Йорк.

8

Ферротипия (тинтайп) — один из видов моментальной фотографии на жестяных пластинках, покрытых асфальтом и коллодием. Ферротипия была разработана в США в XIX веке, когда многие фотографы работали на ярмарках и карнавалах. Новый упрощенный процесс позволял получать фотографии спустя несколько минут после съемки.

9

102° по принятой в США шкале Фаренгейта примерно равно 38,9 ℃.

10

Ассоциация унитариев-универсалистов — протестантская секта. Придерживается философии свободы вероисповедания, признает ценность выбора для личности и отвергает догматизм. Осуществляет ряд гуманитарных проектов, одной из первых начала венчать лиц одного пола.

11

Натуральная сепия — секрет чернильного мешка морских каракатиц, иногда применяется для тонирования фотографий в коричневый цвет. Побочным эффектом сепии является превращение металлического серебра в сульфид, который более стоек к выцветанию.

12

Спайк (Уильям Кровавый) — вампир, герой молодежного сериала «Баффи — истребительница вампиров», нескольких комиксов и фильмов.

13

«Рожденный жить на воле» — самый известный хит канадской рок-группы «Степпенвульф».

14

Область прояснения и относительно тихой погоды в центре тропического циклона.

Content

Дженнифер Макмахон
ЛЮДИ ЗИМЫ

ГОСТИ С ДРУГОЙ СТОРОНЫ (Из предисловия редактора Амелии Ларкин)

1908

Наши дни 2 января

1908

Наши дни 3 января

1908

Наши дни 4 января

1908

1886

Наши дни 4 января

1908

Наши дни 4 января

1908

Наши дни 4 января

1910

Наши дни 4 января

Наши дни 5 января

1939

Благодарности

Сноски