Собко Вадим Николаевич

Скала Дельфин

Вадим Николаевич Собко

Скала Дельфин

Повесть

© Овсянникова Л. Б., перевод с украинского, 2013 г.

Глава первая

Большое синее и необъятное море окружало город. Казалось, что город лежит на острове, но на самом деле за окрестностями начинались степи. Стремительными обрывами они подходили к морю. Море было продолжением степей, и ветер проносился над городом, не останавливаясь. Море никогда не было спокойным. В солнечную погоду маленькие волны разбивались о моли, обессиленные катились к берегу и там по очереди исчезали в серой, раскаленной солнцем гальке.

В порт прибывали пароходы. Они вставали на рейде, потом подходили ближе к пристани. К ним подъезжали вагоны, и в отверстия глубоких трюмов сыпалось золотыми потоками зерно, тяжело падали черные блестящие глыбы донецкого антрацита, проплывали над головами и исчезали в темноте тяжелые ящики и кипы леса. Иногда из трюмов выгружали машины в деревянных ящиках, и поезда везли их в глубь страны через широкие, покрытые роскошными хлебами степи.

С моря ежедневно приходил экспресс. Он стоял два часа у пристани, потом стекла в окнах домов вздрагивали от густого рева, за кормой высокого черного теплохода появлялся зеленый пенистый бурун, поднятый винтом, и экспресс шел дальше вдоль берегов Черного моря.

В порту целый день сновали туда и сюда маленькие катера, перетягивая баржи, краны, перегружатели; перекликались самые разнообразные гудки — от тяжелого простуженного баса голландского парохода до тоненького гудочка двухместного катера клуба «Юных пионеров». На берегу работали грузчики в мешках, свернутых, натянутых на головы, как шлемы.

Порт замирал после четырех часов, и тогда оживал город, что весь долгий летний день лежал, млея под солнечным зноем, тихий и безлюдный.

Днем солнце стояло над городом, прямо над головой. Оно было ярко слепящее и неумолимое и выжигало зеленую траву в городском саду. Только большие деревья еще сохраняли кроны зеленых листьев, под ними была густая тень, уют, прохлада.

Подступала осень, но солнце еще пекло по–летнему сильно, и каждый вечер пляж был усеян людьми.

На пристанях возвышались горы арбузов и дынь. Арбузы были длинные, темно–зеленые, и напоминали дельфинов. Прозрачные дыни словно стекали сладким медовым соком; яркие пятна красных томатов в плетеных корзинах горели, словно маки; и мелкие сливы, покрытые сизоватым пушком, лежали, ссыпанные просто на широкие темно–серые брезенты.

Подступала осень, и кое–где уже начал появляться первый терпкий и сладкий зеленый виноград. Его большие тугие гроздья лежали между круглыми, словно костяными, яблоками, первыми осенними яблоками.

Вечером, когда садилось солнце и бриз моря приносил легкую прохладу, в городском саду по аллеям зажигались фонари, и матросы с кораблей сходили в город. Они ходили чистыми улицами, совсем не похожие между собой: рыжие, как солнце, ирландцы, белокурые англичане, черные негры с яркими белками глаз и ослепительно белыми зубами, раскосые малайцы с выпяченными вперед скулами, темноволосые невысокие греки и еще много матросов всех наций.

Они слонялись по городу, пока не находили клуб моряков, там исчезали, и никакие гудки не могли собрать их до двенадцати часов ночи на пароход.

А в саду, где вечером было прохладно и свежо, собиралась молодежь со всего города.

Пары сновали одна за другой, поворачивая на точно определенном месте, и ни одна из них не проходила ни на шаг дальше. Здесь были грузчики из порта и рабочие из консервных фабрик, здесь были матросы дальнего плавания и почтальоны, капитаны и счетоводы, и еще масса другого люда, населявшего город. Все это ходило по главной аллее парка, смеясь, разглядывая знакомых и знакомясь, поднимая пыль и запивая ее теплой сладкой водой у многочисленных киосков, разбросанных по всему саду.

Все это продолжалось до тех пор, пока в клубе моряков большой колокол не объявлял о начале спектакля или кино; тогда аллеи пустели и хозяйки киосков быстро закрывали торговлю и тоже спешили в клуб.

Наконец город затихал окончательно, фонари в саду гасли, улицы пустели, и только кое–где перед домами еще оставались азартные грузчики, играющие в домино, и изредка проходили запоздавшие пары.

А когда проходили последние матросы из клуба моряков и садились в лодки, уходя на свои пароходы, тогда в городе наступала тишина, он засыпал, чтобы завтра утром снова начать горячий, солнечный рабочий день.

В один из последних дней августа 1928 года, когда солнце, перейдя зенит, уже начинало склоняться к горизонту и в порту загудели гудки на окончание работы, теплоход «Крым» приближался к городу.

Осторожно проведенный лоцманом через неширокий проход между подводными камнями, он зашел в тихую бухту и начал разворачиваться, чтобы пришвартоваться к пристани.

Высокий и стройный, окрашенный в черный цвет, с красной ватерлинией и красными кольцами на двух толстых трубах, он был очень красивый и даже величественный. Группы людей густо заполняли все его палубы. На верхней палубе пассажиры, едущие дальше, в Батуми, покачивались в плетеных креслах; внизу плотной гурьбой стояли сходящие на берег.

На корме теплохода, круто обрывающейся вниз и словно исчезающей где–то под палубой, стоял высокий молодой человек лет двадцати семи и рассматривал город. С палубы теплохода были видны только здания порта, и человек, отвернувшись от берега, принялся смотреть на зеленый, прошитый белыми полосами пузырьков, пенистый след от винта. У его ног стоял небольшой чемодан в синем чехле с красной окантовкой, а на руке лежал синий дождевой плащ.

Высокий и широкий в плечах, с голубыми глазами и русыми волосами, он ничем не отличался от многих мужчин своего возраста. Манера сдержанно и медленно двигаться и то, как он вел плечами, поднимая увесистый чемодан, выдавали большую силу.

Его лицо с высоким и чистым лбом, немного выступающими скулами и красиво очерченными губами было привлекательным. Улыбка, спокойная и беззаботная, хотя всегда несколько ироническая, показывала ряд белых зубов.

Мужчина стоял на верхней палубе кормы, наблюдая, как теплоход причаливает к пристани.

Вот, просвистев в воздухе, уже полетели на пристань тонкие канаты со свинцовыми обвитыми гирьками на концах. Следом упали в воду тяжелые канаты, привязанные к ним. Матросы на берегу поймали канаты, вытащили веревки и через несколько минут теплоход медленно, словно устав, причалил к пристани. Бурун за кормой затих.

На лестницу сразу бросились пассажиры и образовалась толпа.

Высокий мужчина, его звали Борис Петрович Коротков, решил не толкаться и сел на свой чемодан, ожидая, пока пройдут люди.

Теплоход остановился именно там, где кончалась каменная пристань и начинался отгороженный невысоким заборчиком пляж.

Из города туда ежеминутно приходили люди.

Коротков видел сильных грузчиков, способных переносить по десять пудов. Сейчас они смеялись как малые дети, играя в море и пытаясь затянуть друг друга в воду.

Он видел высоких загорелых девушек. Они всю жизнь прожили в этом городе и могли проплыть под теплоходом. Но больше всего его внимание привлекла группа ребят, что лежали у самого заборчика, изредка поглядывая на корму теплохода. Их тела, до костей пропеченные солнцем, просоленные морем, загорели до темно–коричневого цвета и под тоненькой пленкой соли, покрывавшей их, казались сизоватыми. У всех были светлые, совсем выгоревшие на солнце волосы, которые на фоне загоревших лиц казались белыми, и облупленные курносые носы.

Никакой одежды на них не было, кроме маленьких трусиков. Только по форме и цвету этих маленьких кусочков материи можно было отличить их друг от друга.

Мальчики были разного возраста. Младшему было лет десять, а самому старшему лет тринадцать, хотя здесь, в этой компании, все они были равны и с одинаковым уважением к самим себе плевали в море и шлепали ногами по воде, когда волна с шорохом набегала на гальку пляжа.

Они мало обращали внимания на Короткова, пока тот сидел на чемодане, но как только рядом с ним встали двое — толстый человек курортного вида в ситцевой клетчатой рубашке, белых брюках и тюбетейке и дама в шляпе с большими полями — мальчишки вдруг встрепенулись и подняли к теплоходу свои обветренные веселые лица.

— Дядя, — закричал один из них, обращаясь к толстому мужчине на корме теплохода, — дядя, брось гривенник.

Удивленный человек посмотрел на свою спутницу, потом быстренько достал из кармана гривенник, размахнулся и бросил на берег. Гривенник серебряным пятнышком вспыхнул на солнце, упал на гальку, подскочил, и в ту же минуту высокий мальчишка в красных трусиках схватил его и быстрым движением положил в рот за щеку, словно проглотил. Самый маленький из всей компании крикнул на теплоход с ноткой пренебрежения в голосе:

— Куда же ты бросаешь? В воду бросай! Мы и оттуда достанем.

Человек в тюбетейке заинтересовался, порылся в кармане, вытащил целую горсть мелких монет и подошел к самому краю кормы.

Борис Петрович встал и тоже вслед за ним подошел ближе.

Первая монетка, блестящая и маленькая, упала в воду, и в ту же секунду все мальчики сорвались с берега и оказались в волнах.

Мальчик в красных трусиках плыл первым. Достигнув места, где упала монетка, он нырнул в воду. Вслед нырнули все остальные, и через несколько секунд там, где только что плыло с десяток светловолосых голов, прокатывались только волны. Даже странно было: куда могли исчезнуть так внезапно эти ребята?

С кормы теплохода сквозь прозрачную воду было видно очень глубоко, хотя дно казалось темным и камни на нем рассмотреть было невозможно.

Борис Петрович видел, как в воде вокруг того места, где упал гривенник, создался целый водоворот вьющихся тел. Они опускались все ниже и ниже, монетка тонула, и ребята опускались за ней.

Так собираются у куска хлеба, брошенного на воду, маленькие серебряные верховодки; они возятся с ним, толкая в разные стороны и откусывая по кусочку, пока хлеб не размокнет.

Ребята кружили в глубине, и через толстый слой прозрачной воды сами казались зеленоватыми длинными рыбами.

Так продолжалось с полминуты, тела сплетались и расплетались, чтобы сплестись снова, потом мальчишки по одному стали подниматься, и один из них, тот самый, в красных трусиках, поднял над водой мокрую руку.

Гривенник блеснул в лучах солнца и в ту же секунду исчез во рту мальчика за щекой.

Человек в тюбетейке захлопал в ладоши, его спутница тоже казалась очень заинтересованной, а на лице Бориса Петровича играла широкая одобрительная улыбка.

Мужчине понравилась эта игра, он бросил еще монетку, и снова водоворот тел закипел в воде, и снова парень в красном вынырнул и показал солнцу блестящее серебро.

Торговка, сидевшая с яблоками у самого пляжа, довольно улыбнулась. Человек бросал и бросал монетки в воду, и почти ни разу не случалось так, чтобы кто–то другой из мальчишек брал себе добычу.

Щеки у парня раздулись от спрятанных под ними монет; казалось, что у него на обеих щеках флюс.

Наконец мужчине надоело. Он крикнул ребятам что–то неразборчивое: то ли похвалу, то ли брань, и отошел. Борис Петрович остался один.

Совершенно неожиданно высокий человек в сером костюме встал со своего кресла и подошел к борту.

— А оттуда достанете? — спросил он, подбрасывая большую монету–полтинник, и показал рукой на море с другой стороны теплохода.

Мальчишки, уже вышедшие на берег, удивленно посмотрели на него, потом один из них покачал головой и посоветовал мужчине самому лезть в море, если он хочет попасть на ужин к крабам.

— Эх вы, герои! — сказал тот улыбаясь. — А еще хвалитесь: мы, мы!

Парень в красных трусиках поднялся с гальки и встал у самой воды. Волна с шипением касалась его маленьких ног, и он стоял, словно маленькая, прекрасно отлитая из темной бронзы статуя.

Только теперь Борис Петрович разглядел его как следует. Разглядел и понял, почему во всей этой игре мальчик всегда выходил победителем. Широкие плечи и мощная грудь, руки с крепкими рельефными мышцами были не по–детски сильными.

Широкий в плечах, он словно сходился и становился тоньше к ногам, действительно всем телосложением напоминая рыбу.

На его лице с облупленной вздернутым носиком горели темные серьезные глаза.

Он смотрел на мужчину и где–то глубоко в зрачках закипало возмущение.

— Бросай полтинник, — крикнул он и бросился в воду, вплавь огибая корму теплохода. Он передвигался в воде очень быстро, хотя, однако, без спешки. Не делал ни одного лишнего движения, и вода расступалась перед ним, легко пропуская вперед. Двигался в воде так же свободно, как человек на берегу; вода была его второй стихией, в которой мальчик чувствовал себя прекрасно.

Когда он обогнул корму, человек поднял руку и, размахнувшись, бросил полтинник в воду. Монета сразу же исчезла под волной, и в тот же миг парень нырнул. Мужчина в сером взглянул на часы.

На берегу, затаив дыхание, стояли товарищи.

Секунды шли, уже прошла целая минута, и Борис Петрович начал волноваться. Не придется ли сейчас звать осводовцев[1] для спасения бедного парня? Ему стало неприятно: и очень надо было этому человеку испытывать силы юного моряка.

Но его страх был напрасен, потому что по прошествии еще сорока секунд мальчик вынырнул совсем не там, где его ждали.

Он лег на спину, тяжело и сладко дыша, набирая полную грудь воздуха, смотрел на солнце, на Бориса Петровича, на товарищей, поднимал руку, и в руке его был полтинник.

— С самого дна достал, — крикнул он и это была чистая правда.

Совсем не шевеля руками и работая ногами, как рыба хвостом, он быстро подплыл к берегу.

— Одна минута сорок секунд, — спокойно констатировал мужчина в сером, опустил руку с часами.

В этот момент рядом заревела сирена на теплоходе. Через полчаса «Крым» отправится в путь. Борис Петрович вспомнил, что ему надо спешить. Он задержался из–за мальчишек и потратил впустую много времени.

Схватив свой чемодан, он быстрыми шагами сбежал по трапу на нижнюю палубу и пошел к лестнице, где уже давно не было ни одного человека.

Мужчина в сером костюме тоже взял свой небольшой кожаный чемодан, стоявший рядом с креслом, и, не торопясь, сошел на пристань.

Глава вторая

На окраине города, в красивом доме из белого камня, стоящем в саду, живет Варвара Павловна Кивенко. Варвара Павловна, высокая, полная женщина, живет здесь уже очень давно. Все соседи успели смениться несколько раз, а она все остается жить в своем белом приветливом домике. Мало кто знает, с чего она живет, но никто никогда не видел, чтобы она ходила куда–то на работу или работала дома. Однако Варвара Павловна пользуется большим уважением у соседей и иначе, как мадам Кивенко, ее не называет никто.

В маленьком домике еще живет работница, днем торгующая на пристани яблоками из сада мадам Кивенко, и мальчик Вася, дальний родственник Варвары Павловны. Утром он ходит в школу, днем пропадает неизвестно где, а вечером помогает работнице делать почти всю домашнюю работу.

Иногда к мадам Кивенко приходят гости. Они приходят с другого края города. Эти люди были разного возраста, разные на вид. Иногда к ней же заходят матросы с иностранных пароходов, но что они там делают — никто не знает; да никто и не интересуется таким вопросом, у каждого много своих забот.

А мадам Кивенко ходит по своим владениям, по саду и дому в красном капоте и поет арии из оперы «Кармен».

Голос у нее хриплый, и когда она поет даже самую нежную арию, стекла в окнах тихо вибрируют и звенят.

Когда первые вечерние сумерки мглистой пеленой закрывали город и с моря начал повевать легкий и приятный бриз, Петр Андреевич Глоба постучал в калитку сада мадам Кивенко.

Он постучал уверенно, хорошо зная, куда идет, и в тот же миг залился звонким лаем маленький щенок, которого мадам Кивенко всегда носила на руках, опуская на землю только в чрезвычайных случаях.

Работница открыла калитку, и Петр Андреевич зашел в дом мадам Кивенко. В руке он нес небольшой кожаный чемодан. Золотые часы поблескивал на левой руке.

Мадам Кивенко встретила гостя на веранде. Минуту она рассматривала его, пытаясь узнать.

Потом, видимо, узнала, заволновалась, засуетилась и поспешно пригласила в дом, испуганно оглядываясь вокруг.

Когда Вася пришел домой, Варвара Павловна и Глоба сидели друг против друга за столом, а на столе стояло несколько бутылок молодого вина, в большой вазе лежали фрукты из сада мадам Кивенко, но гость не обращал на них внимания. Он наливал себе полстакана молодого, терпкого, розового и прозрачного вина, потом доставал откуда–то снизу, не то из кармана, не то из–под стола, бутылку водки, доливал стакан доверху, залпом выпивал эту невыносимую смесь и нюхал кусочек черного хлеба. Странным было то, что он ничуть не был пьян, хотя выпил, наверное, уже немало.

Когда Вася вошел, она повернулась к нему вместе со стулом и протянула руку ладонью вверх — тяжелую руку с пухлыми короткими пальцами. Несколько колец перетягивали их в разных местах, и пальцы напоминали сардельки.

— Ну, давай! — сказала она.

Вася полез в карман и вытащил целую горсть серебряных монет и один бумажный рубль. Все это он со страхом высыпал на ладонь мадам Кивенко и отошел к двери.

Варвара Павловна начала считать деньги. Глоба с интересом наблюдал всю эту сцену.

— Четыре восемьдесят, а где еще полтинник? — грозно спросила мадам Кивенко, и щеки ее, краснея от выпитого вина, стали сизоватыми.

— Мало бросали сегодня … — пытался оправдаться Вася, краснея и отходя все ближе и ближе к двери, — я вам завтра принесу больше.

Вася жил у Варвары Павловны, и она кормила его, но каждый день парень должен был приносить своей тетке пять рублей. Он добывал их самыми разнообразными способами: доставал монеты с морского дна и носил чемоданы через весь город, но очень часто случалось так, что пяти рублей не набиралось. Вася выдерживал целую бурю гнева и издевательств мадам Кивенко.

Так и в тот день она встала со своего места и подошла к Васе, грозная и красная.

— Давай сюда полтинник, — повторяла она, сдерживаясь, чтобы не ругать Васю при Глобе.

— Не было никакого полтинника, — стараясь говорить твердо, отвечает Вася, но губы его дрожат. Он вот–вот заплачет. Ему очень не хочется расставаться с большой серебряной монетой. И не в том дело, что это пятьдесят копеек. Их можно заработать в порту. Дело в том, что этот полтинник он достал с морского дна почти посередине бухты. Там глубоко и темно, там скользкие камни и безбоязненные рыбы, там трещит в ушах от огромного давления воды. Он сам достал оттуда эту монетку, а тут почему–то надо отдать ее мадам Кивенко.

Мадам Кивенко ничего не говорит. Величественным жестом она открывает дверь в кухню. В комнату врывается запах жареного мяса и лука, шипение сала на сковороде, треск поленьев в плите и звон посуды. Мадам Кивенко машет рукой, и в ту же минуту в дверях появляется толстое, грязное от угля и жира лицо торговки, которая сидела на пляже, продавая яблоки.

— Был полтинник? — грозно спрашивает ее мадам Кивенко, и торговка сразу же начинает испуганно и мелко креститься.

— Как бог свят, был! Чтобы мне до вечера не дожить, чтоб меня гром побил, — начинает клясться она.

— Давай, — снова протягивает к Васе свою мощную ладонь мадам Кивенко.

Торговка уже скрылась за дверью; Вася стоит перед разъяренной мадам Кивенко, маленький и беззащитный.

Глоба смотрит то на него, то на Варвару Павловну, и на его губах играет ехидная улыбка.

Вася оглядывается, словно прося спасения, но от Глобы ждать помощи не приходится. Тогда Вася набирает полную грудь воздуха, глотает его ртом так, будто боится, что через несколько минут ему нечем будет дышать, сжимает кулачки, поднимает на мадам Кивенко глаза, стараясь не выпустить ни одной слезинки, и впервые в жизни не слушается своей тетки.

— Не отдам! — твердо говорит он, делая усилие, чтобы мадам Кивенко не услышала, как от ужаса и удивления перед собственной смелостью мелко дрожат и стучат зубы. — Не отдам! Я за ним на самое дно моря нырял. Я за него вам завтра рубль принесу, а его не отдам.

Мадам Кивенко на секунду остолбенела. Кровь отливает от ее лица, но сейчас же щеки снова становятся пунцовыми, и она взрывается целым фонтаном черной ярости.

— Такая благодарность, — кричит она, упираясь руками в бока. — Такая благодарность! Ты о нем заботься, ты корми его, ты болей за него, а он, грубиян такой, будет тебе разные пакости делать! Да как ты можешь сказать «не отдам», когда я тебе приказываю? Да как ты подумать об этом можешь!

Глоба видит, что Вася колеблется. Он вспоминает, что Вася — это тот самый мальчик, который доставал монеты с морского дна. Еще минута — и испуганный Вася отдаст полтинник. Глоба решает сам вмешаться в это дело.

— Варвара Павловна, — говорит он. Разъяренная мадам Кивенко тотчас забывает о своей ярость и пытается приятно улыбнуться. — Варвара Павловна, я думаю, что в честь нашей встречи можно сделать маленький праздник для него, — он показывает пальцем на Васю. — Пусть все будут радостными в день, когда мы так приятно встретились.

Мадам Кивенко уже забыла о своих угрозах. Она даже может ласково улыбнуться Васе, хотя Вася хорошо знает цену этой улыбки,

— Ну, иди на кухню, ты, грубиян, — сжалившись, говорит она, — и поблагодари Петра Андреевича. Если бы не он, плакал бы твой полтинник.

Петр Андреевич наливает себе в стакан вина и водки, залпом выпивает и говорит:

— Нечего благодарить. Услуга за услугу.

Вася выходит в кухню, ничего не поняв из последних слов Глобы. Полтинник лежит у него в кармане; он вытягивает его, чтобы еще раз посмотреть и вспомнить полумрак морского дна, усатых безбоязненных рыб и солнце, блестяще солнце, солнце и ветер над морем.

Но Мария, торговка и кухарка, уже давно ждет Васю. Горы немытой посуды, ненарубанные дрова, невынесенные помои и мусор, еще много всякой кухонной работы она оставила для него. Далеко за полночь, когда мадам Кивенко уже давно крепко храпит в своей постели, а кухарка засыпает в своем углу, светится окошко маленькой кухни.

Вася ложится только тогда, когда вся посуда перемыта, перетерта и выставлена рядами в шкафу, медные тазы сияют, как солнце, под светом лампы; кастрюли сохнут на теплой плите; чисто вымытый пол начинает подсыхать; а в окне, поднимаясь из–за моря, встает серый и бледный предосенний рассвет.

Глава третья

Первым в школу пришел Гриша Глузберг. Он пришел рано. Все двери еще были закрыты. Грише пришлось ждать, пока проснется сторож.

Однако Гриша ничуть не жалел. Он многое расскажет товарищам, а разве успеешь на нескольких переменках выложить все, собранное за целое лето?

Гриша ходил у дверей школы и ждал, когда, наконец, придут товарищи и он сможет начать рассказ. Рассказывать Гриша любил. Далеко не все его рассказы были правдивыми. Достаточно ему было увидеть или услышать о каком–то небольшом событии, как оно сразу приобретало в его рассказах размеры катастрофы. Говорил Гриша всегда с таким восторгом и так искренне верил в выдуманное, что не слушать его было невозможно.

Сам Гриша был невысокий черноволосый мальчик со спокойными, будто сонными глазами. Толстый и неуклюжий, он редко и неохотно бегал наперегонки или боролся с кем–то, но уже раз взявшись, соревновался деловито, с упоением и до конца.

Грише надоело ходить возле школы, и он сел на скамью. И чего они до сих пор не приходят, его товарищи? Ведь у него столько новостей. Он знает такие вещи, о которых, наверное, ни один школьник и не догадывается.

Вот, например, он знает, что по географии у них новый учитель. Кто из школьников знает такую новость? Кто знает, как собирают чай в Батуми? Никто! А Гриша знает, потому что он туда ездил и видел, как обрывают маленькие листочки с чайных кустов. Кто видел чилийские пальмы и обезьян в Сухуми? Может, кто–то и видел когда–то, а Гриша видел совсем недавно! И еще множество новостей различной важности знает Гриша, а рассказать их некому. Досадно!

Начинают сходиться школьники.

Сначала пробегают совсем маленькие школьники младших классов, они боятся опоздать и приходят на полчаса раньше. Наконец подходят Гришины товарищи и он чувствует, что вот сейчас сможет освободиться от всего своего бремени новостей.

Товарищи подходят к Грише, они здороваются, рассматривают друг друга, словно виделись кто знает когда. И действительно, за лето все выросли, загорели, окрепли, у некоторых уже начинают срываться голоса, и они совсем не похожи на тех робких мальчиков, что сдавали экзамен весной.

Гриша начинает рассказывать. Давно ожидаемая минута наступила, но все важные новости проходят мимо ушей товарищей. У каждого есть много чего рассказать, каждый за лето видел и узнал много нового. Грише с болью в сердце приходится признать, что он переоценил важность своих новостей. Многие его товарищи видели чайные плантации в Чакви под Батуми и сухумских обезьян, а кроме того еще тысячи вещей, о которых Гриша и понятия не имел. Но на несколько минут Гриша становится центром внимания: это тогда, когда значимо и даже с таинственностью в голосе он говорит о новом учителе географии, которого видел сам своими глазами.

Однако ему не удается как следует почувствовать наслаждение. Звонок, чистый и мелодичный, звенит в школе так, словно по камням набережной рассыпаются серебряные кольца.

Школьники, которые сновали перед школой, развлекаясь, разговаривая, вместе идут в дверь, и этот поток несет за собой Гришу.

Школа встречает их приветливо. Заново отремонтированная, она сияет огромными, чисто вымытыми окнами. Заново окрашенные полы, такие чистые и красивые, что по ним даже ходить неудобно, а в воздухе еще носится едковатый и приятный запах извести и ремонта. Вазоны с цветами стоят в коридоре на окнах и в классах. Это необычно и красиво. Даже отчаянные проказники притихают и ведут себя совсем так, как почтенный Гриша Глузберг.

Учителя встречают школьников. Сегодня они веселые, приветливые и совсем не похожи на самих себя в те моменты, когда, например, ставят двойку.

Школьники и учителя встречаются как старые знакомые, уже немало поработали вместе и еще много будут работать.

И вот, когда все уже разошлись по своим классам и последние двери с грохотом закрывались за учителями, в школу вбегает Вася. Он босой и без шапки. Красный галстук лежит аккуратно, а книги под рукой придают его облику озабоченный и серьезный вид. Он успевает быстро проскользнуть в свой класс именно тогда, когда Борис Петрович Коротков подходит к двери.

Борис Петрович открывает двери и пропускает Васю вперед, улыбнувшись.

Васе не до улыбок. Ему стыдно. Как он мог опоздать, прийти после звонка? Скорее на свое место на последней парте, у самой стены, и слушать, внимательно слушать, что говорит этот новый учитель географии!

Рядом с Васей на парте никто не сидит. Его товарищ еще не приехал с каникул. Вася несколько минут смотрит на знакомые лица товарищей, на тщательно зачесанные головки, на красные галстуки, на улыбающиеся лукавые лица и думает, что учиться будет так же весело, как и в прошлом году, а если бы еще не было немецкого языка, — было бы совсем прекрасно.

У Васи немного болит голова. Такое впечатление, будто кто–то сжимает виски. Он знает, от чего это. Мария заставила его почти всю ночь возиться на кухне, перебирать вместе с ней сухие вишни; спал он часа три; но все это скоро пройдет, потому что он уже привык.

И Вася начинает внимательно слушать, что говорит Борис Петрович.

Класс встречает нового учителя сдержанным гулом. Вот он какой, новый учитель географии, а они думали, что он совсем другой, а этот будет у них физкультурником!

Всем интересно услышать, какой голос у нового учителя, и поэтому первое слово Борис Петрович говорит в полной тишине. Перед ним стоит большой глобус. Возле доски висят две огромные карты полушарий. Какие–то альбомы с картинами и фотографиями лежат на столе.

Учитель не спешит начинать урок, а рассматривает свежие и приятные детские лица. Какие они похожие друг на друга и какие они в то же время разные. Вот прямо перед ним сидит русая круглолицая девочка. Она внимательно смотрит на карты, словно пытается запомнить их сразу на всю жизнь, и боится пропустить хотя бы одно слово учителя. Чуть дальше сидит мальчик со стриженой головой и черными маленькими глазами, бегающими быстро, как мышата. Он, пожалуй, первый проказник и забияка во всем классе, но сейчас сидит важно, сидит и ищет, не найдется ли чего смешного в новом учителе. Дальше, у окна, сидит важный, маленький и солидный Гриша Глузберг. А совсем у стены виднеются среди веселых ученических лиц белые выгоревшие волосы и немного бледненькие лицо Васи.

Борис Петрович начинает. Он говорит спокойно, не спеша, иногда улыбаясь: голос у него мягкий и приятный, и сколько Андрюша Кравченко ни старается к чему–то придраться, ничего смешного найти не может. Особенно интересно становится тогда, когда Борис Петрович открывает большие тяжелые альбомы, лежащие на столе, и звери, птицы и растения неизвестной, далекой и чудесной, жаркой страны появляются перед школьниками. Андрюша Кравченко сидит, приоткрыв рот, и слушает, а если даже Андрюша слушает, то дело уже ясное: рассказ увлек и его.

Гриша Глузберг просто за всю свою школьную жизнь не может припомнить случая, чтобы на каком–то уроке было так тихо.

А на последней парте, пытаясь внимательно слушать, сидит Вася, и лицо его бледнеет все больше и больше. Что–то все сильнее и сильнее сжимает виски. Смотреть на окна становится неприятно, свет режет глаза, и так хочется на секунду положить голову на руки и сомкнуть веки.

Только на одну секунду. Этого, наверное, никто не заметит, а оно будет так хорошо. И Вася, стараясь не пропустить ни единого слова, закрывает глаза и медленно опускает голову на сложенные руки. Через секунду он вдруг поднимает ее и, широко раскрыв испуганные глаза, смотрит, не заметил ли вдруг кто–нибудь, что он, Вася, почти заснул на таком интересном уроке.

Но все заняты тем странным зверем, которого показывает Борис Петрович, и Вася минуту тоже внимательно смотрит на странное животное, похожее то ли на утку, то ли на ежа.

Затем свет снова начинает резать глаза, и он медленно, уже не состязаясь с дремотой, охватившей его, как темная, глухая и спокойная пелена, опускает голову вниз. Он дремлет чутко, настороженно. Кажется, он слышит каждое слово учителя, но это только кажется, потому что Борис Петрович уже перестал рассказывать и сейчас вызывает к доске Нину Иванову, чтобы она показала на карте основные реки далекой страны.

Поднявшись со стула. Борис Петрович заметил, что на последней парте исчезло бледное лицо Васи. Пока Нина искала реки со странными названиями, Борис Петрович прошел в самый конец класса. Вася тихо дремал, положив голову на сложенные руки. Борис Петрович обернулся к доске и тогда уже тихо тронул Васю за локоть.

Все в классе были заняты — это же действительно интересно видеть, как Нина Иванова, лучшая отличница, смотрит куда–то в конец класса и безнадежно путается в обычных названиях рек. Все в классе пытались помочь Нине — хорошо, что Борис Петрович ушел куда–то назад, но из этого ничего не получалось: Нина ничего не могла понять.

И только тогда, когда Борис Петрович разбудил Васю, Нина пришла в себя.

Все реки, что минуту назад безнадежно путались, вдруг встали на свои места.

Борис Петрович отошел от Васиной парты. Только он и Нина видели, как проснулся Вася, как испуганно забегали его глазки.

Урок продолжался.

Глава четвертая

Недалеко от моря, на уютной неширокой улице, засаженной каштанами и акациями, за невысоким забором стоит дом. Он стоит в саду, и ветви яблонь с большими налитыми яблоками лезут в окна и касаются веранды. Между деревьями разбито много клумб, и цветы, самые разноцветные, яркие цветы, покрывают их. Цветы сплетаются в удивительные узоры, они подобраны по цветам и оттенкам. Клумбы напоминают огромные ковры, сотканные рукой опытного мастера.

Иногда под вечер, когда тишина и сумрак заполняют сад и входят в дом, на веранде слышится тихая музыка скрипки. Мягкие приятные звуки разносятся по саду и долго раскачиваются между деревьями. Прохожие останавливаются у небольшого парка, чтобы послушать музыку. Затаив дыхание, стоят они, пытаясь ничем не выдать своего присутствия.

Темными вечерами на веранде дома в глубоком кресле часто сидит седой старик и на столе перед ним лежит скрипка. Ему много лет, он много знает и много видел. Он пережил трех царей, видел три революции. За свою жизнь побывал в столицах всего мира. Когда–то он был знаменитым скрипачом.

Теперь он ушел на покой.

Днем он работал в саду. На его клумбах первыми в городе появлялись нарциссы и последними исчезали астры. Красно–кровавые пионы и темно–красные георгины украшали его клумбы. Профессор знал и выращивал такие цветы, которых никто никогда в городе не видел, и названия их были неизвестны.

Иногда профессору становилось грустно сидеть в своем саду, и тогда он выходил в город, на берег моря, садился на набережной на скамью и смотрел на людей, на корабли, на море.

Однажды вечером профессор играл на своей скрипке, и звуки теплыми огненными волнами заливали сад. Именно тогда Вася проходил по улице.

Он остановился, как прикованный к невысоким решеткам, стоял, прижимаясь к ним лицом, всем телом, чтобы лучше услышать волшебную музыку, что влекла и не позволяла уйти.

Пока играла скрипка не было ничего — ни земли, ни неба, ни улицы, ни его самого. Существовала только музыка, сильная и нежная, мощная и прозрачная, мятежная и победная. Стоял, слушал и чувствовал себя странно взволнованным. Что–то сжимало сердце, не позволяло свободно дышать, и на мгновение ему показалось, что у него от неистового счастья кружится голова и сердце вот–вот перестанет биться. Но музыка умолкла, Вася вспомнил о поручении Варвары Павловны и быстро побежал в город.

С тех пор Вася часто появлялся перед невысоким забором. Пытался как можно чаще проходить возле дома профессора и, когда слышал музыку, останавливался и стоял, словно окаменевший. Слушал, пока она не прекращалась, и такой день был для него праздником.

Сквозь решетки он не раз видел высокого седого старика. Видел Вася, как профессор поливает цветы и выбирает сорняки с клумб, как отдыхает на солнце в глубоком кресле, но ни разу не видел, как играет профессор.

И однажды вечером, когда с притихшего сада на улицу доносилась замечательная музыка, Вася не выдержал и, оглядываясь, как вор, быстро перелез через забор. Пробрался к веранде между клумбами, ступая бесшумно и легко, как тень. Подкрался к самой веранде, откуда неслись уверенные тревожные аккорды.

Двое черных блестящих глаз выткнулись из уголка из–за перил веранды.

Вася увидел профессора, высокого, седого, в теплом толстом халате. Он стоял у стола и держал в руках что–то блестящее, коричневое, прекрасное. В первую секунду Вася даже не понял, что профессор держит в руках обычную скрипку старинной работы. Вася не раз слышал, как играли на скрипке в оркестрах, состоявших из скрипки, рояля, виолончели и барабана. Такие оркестры играли во всех парках и пивных города, но как непохожа была музыка тех скрипок на эту музыку, полнозвучную и мощную, волнующую и бурную, как весеннее половодье, как бурные струи воды с гор.

Вася не видел ничего, кроме скрипки.

Профессор устал, смычок дрогнул в руке, и музыка вдруг прекратилась. Профессор положил скрипку в футляр на столе, медленно отвернулся от нее и тихо ушел в комнату, по–стариковски тяжело переставляя ноги и мягко шлепая по полу туфлями.

Скрипка лежала в открытым футляре.

Вася, как окаменевший, стоял у веранды. Дерзкое и привлекательное желание овладело всем его существом: быстро залезть на веранду, взять в руки скрипку, попробовать почувствовать ту же прекрасную музыку, в крайнем случае хоть прикоснуться к блестящему полированному дереву.

Раз подумав об этом, Вася уже не мог устоять против искушения. Колебался не больше минуты. Затем бесшумно подтянулся на руках и в одно мгновение оказался на веранде.

Вечер приближался из садов. На веранде стоял прозрачный сумрак. Вася видел скрипку до мельчайших подробностей, до тончайшей белой пылинки, поднявшейся от струн.

Он протянул руку и осторожно, одним пальцем прикоснулся к блестящему дереву. Ему показалось, что это не дерево, а живое тело, которое вибрирует и дрожит под рукой. Быстро отдернул руку, но уже через секунду насмелился прикоснуться к струне. Струна ответила на касание тихим гудением. Вася с опаской оглянулся, не услышал, не увидел ли кто случайно, посмотрел на дверь и окаменел от ужаса.

Старый профессор стоял в дверях и смотрел на него. В прямоугольнике темных дверей фигура профессора с белой бородой, белыми пышными волосами и густыми седыми бровями, нависшими низко на глаза, была такой грозной и страшной, что Вася в тот же миг перелетел через перила в сад, упал, больно ушиб себе колено, пробежал по дорожке к забору, перемахнул через него и со всех ног побежал по улице, словно старый профессор мог угнаться за ним.

Если бы он не так испугался неожиданного появления в дверях владельца скрипки, то мог бы разглядеть улыбку на устах профессора. Профессор уже давно не видел, чтобы так робко, почти с благоговением, касались струн. Это напомнило его самого, когда ему впервые пришлось взять в руки скрипку. Воспоминание жило в груди, теплое и свежее, словно это случилось вчера.

Профессору часто было грустно без людей, и он пожалел на минуту, что этот быстрый темноглазый мальчик убежал так быстро.

А Вася бежал по улицам города, пока хватило духу. Он успокоился только тогда, когда вышел за город к морю и твердо убедился, что за ним нет погони. Сел на большой камень над водой. Камень был теплый, днем он нагрелся под солнцем.

Маленькие волны набегали на камень и с металлическим плеском разбивались внизу. Слева в предвечерней мгле лежал город. В порту уже начинали засвечиваться фонари, и длинные зеленые дорожки тянулись по воде к Васе. Далеко в море горели красные и зеленые огни. Они обозначали вход в порт. Справа расстилалась и тянулся к западу ровная степь, покрытая потемневшей стерней. Просто из глубины моря появились и постепенно вырастали неясные огни — где–то шел пароход.

Легкий ветер потянул с моря. Вася глубоко вздохнул, почувствовал соленый гниловатый запах морской воды и неожиданно для самого себя улыбнулся.

Здесь, далеко от города, один на камне между степью и морем, он чувствовал себя прекрасно и уже совсем забыл о происшествии в саду профессора.

Недалеко появилось два человека с фонарями в руках. Бредя по колено в воде, они освещали морское дно, ища больших темно–зеленых крабов, ночью подползающих ближе к берегу. Люди прошли совсем близко от Васи, лежащем неподвижно на теплом камне, начали удаляться, но тихие звуки их разговора еще долго слышались в дремотной тишине.

И тогда Вася услышал странный звук. Он был похож на звучание струны блестящей скрипки. Неизвестно, что это было, может, крикнула ночная птица, может, в порту упало что–то металлическое, но сходство и подобие были такими яркими, что Вася даже вздрогнул.

В воде, под темной прозрачной поверхностью, едва заметно светились тела больших медуз. Их прозрачные головы висели в темной воде. В Черном море медузы светятся очень редко, и несколько минут Вася с интересом наблюдал их, но опять повторился тот же самый нежный мелодичный звук, звук струны чудесной скрипки и Вася забыл обо всем.

Лежал, мечтая о том, как когда–то вырастет и купит себе такую же чудесную скрипку. Мечтал о музыке, о нежных и мощных звуках, заставлявших дрожать его маленькое сердце. Вспомнил, как бежал сегодня от профессора, и потер маленькую ранку на колене.

Туда он больше не будет подходить никогда. Хватит ходить под забором, словно преступник, воруя отрывки музыки. Вася решил это твердо раз и навсегда и не сомневался, что решения своего не изменит.

Пошел домой, когда уже стало совсем темно. Босые ноги бесшумно ступали по мягкой пыли дороги. Было приятно чувствовать солнечную теплоту земли и поднимать ногами целые вихри пыли.

А на следующий день, забыв обо всех своих решениях, Вася снова стоял у забора профессорского дома, ожидая, когда старый профессор появится на веранде со своей скрипкой.

В тот день профессор ходил в город и, возвращаясь домой, увидел маленькую фигуру, тесно прижавшуюся к щели между решеткой. Профессор сразу же узнал вчерашнего гостя. Постепенно, ступая тише, подошел к Васе и взял его за плечо.

Вася испугался, пытался вырваться, но профессор держал его крепко. Увидев, что спасения нет, Вася заплакал. Профессор сейчас отведет его к Варваре Павловне, и та уж припомнит ему все разом. Он плакал горько, просился и клялся, что больше никогда не будет касаться скрипки, но профессор не обращал на это внимания.

Он потянул Васю в дом.

Скрипка лежала на столе и, увидев ее, Вася сразу же забыл о слезах. Смотрел на нее жадно, как мучимый жаждой на воду. Любой ценой готов был прикоснуться к ней еще раз. Профессор посмотрел на маленькое личико Васи, что вдруг изменилось, стало не по–детски серьезным, и тихо улыбнулся.

Так познакомились старый профессор и Вася. Это было за два года до того, как Борис Петрович Коротков пришел в четвертую школу, а Петр Андреевич Глоба переступил порог дома мадам Кивенко.

* * *

На следующий день после уроков Вася пошел к профессору. На каштанах и акациях листья уже начинали желтеть, обожженные неистовыми лучами южного солнца. Однако цветы никогда не переставали украшать величественные клумбы профессорского сада. Бережно политые и тщательно подстриженные, они красовались среди увядающих трав, выделялись жаркими красочными пятнами на фоне осенней листвы.

Вася зашел в маленькую калитку уверенно, как давний и хороший знакомый. Легкими шагами взбежал на веранду, где сидел профессор. Тот встретил его приветливым взглядом. Старик всегда радовался, когда приходил Вася. Учил его играть на скрипке, видел пылкую любовь парня к музыке и в каждом успехе и в каждой Васиной неудаче видел собственные успехи и собственные неудачи. Вспоминал свои первые неумелые попытки играть на скрипке и его удивляла общность ошибок. Вспоминал всю свою молодость, но никогда не сожалел о ней. Он прожил большую полноценную жизнь, и прожил ее как следует. Сейчас он хотел облегчить первые Васины шаги, те шаги, которые с таким трудом давались ему самому.

Он видел необычайную способность к музыке у своего маленького ученика и наверняка знал, что с Васи получится великий скрипач.

Ему хотелось самому вырастить скрипача огромной силы и показать всему миру его музыку — как прекрасный красочный цветок.

Вася сел против профессора, и тот сразу же заметил, что лицо его маленького ученика бледнее обычного. Профессор мало знал о том, как живет Вася. Несколько раз он начинал о том говорить, но парень отвечал сдержанно, явно неохотно, и профессор прекращал разговор.

Они начали, как всегда, свой урок с разговора о том, о сем, о погоде, об астрах на клумбе. Они вместе вышли в сад, потом снова вернулись на веранду, и Вася вынул из футляра профессора скрипку.

Когда он прикасался смычком к струнам скрипки, все на свете исчезало и оставалась только музыка, красивое и гармоничное царство звуков, в котором было так много дорог.

Вася играл «Аndante Caniabile» Чайковского. А профессор сидел и думал, что скоро уже наступит время, когда он сможет показать Васю. Еще немного работы — и о парне можно будет говорить как о выдающемся скрипаче, скрипаче–виртуозе огромной силы.

— Тебе, Вася, нужна скрипка. Понимаешь? Такая хорошая собственная скрипка, чтобы ты мог играть на ней, когда захочешь, а не только у меня.

Профессор замолчал, внезапно прервав мысль, не сказав больше ни слова. Вася ушел. Профессор долго смотрел ему вслед. Парень шел медленно, поднимая пыль босыми ногами. Профессор улыбнулся, вернулся обратно на веранду и сел писать письмо. Он писал письмо в Москву.

А Вася шел в порт встречать теплоход, ловить монеты и таскать чемоданы. Пять рублей для мадам Кивенко заработать было не так–то легко.

Глава пятая

На скамейке у ворот сидели и мирно беседовали два водолаза. Вернее, один рассказывал, а второй слушал.

Рассказчик, Матвей Петрович Кравченко, могучего сложения человек, был местный житель и старожил.

А слушатель, Степан Тимофеевич Огринчук, человек еще не старый, но тоже здоровый и тоже с обветренным лицом и черными усами, похожими на пучки игл, сравнительно недавно перевелся в этот город из другого черноморского порта. Он подружился с Кравченко и всегда с интересом и уважением слушал рассказы старшего товарища.

Сейчас разговор у них зашел о гражданской войне, и старик вспомнил, как из города бежали белые, когда Красная Армия их так толкла, что они едва добрались до моря.

Ветер налетел из степи, смеркалось. Старик рассказывал не спеша, с расстановкой:

— Крейсеры и линкоры на рейде стоят, — говорил седоусый, — французские, английские, немецкие и еще черт знает какие. Орудия на город навели, что с каждой пушки человека расстрелять можно. В городе тишина, ни слова, попрятались все, как крысы в трюме. Никто и на улицу не выходит. А за графским молом баржа стоит. И вот туда каждую тебе ночь везут кого–нибудь из контрразведки. Ну, а кто уже на баржу попал, тому каюк и похороны по первому разряду А в городе полковник Тимашов ловит правого и виноватого. Всех большевиками называет, и суд у него скорый: на баржу, колосники к ногам — и конец. Подняться бы всем народом, собрать бы всех матросов и водолазов, придавить бы Тимашова к ногтю, он и не пискнул бы, потому что в городе войска нет, только юнкера желторотые бегают. Но что ты сделаешь, когда пушки прямо на город направлены со всех кораблей…

Мужчина сплюнул на траву, несколько секунд посидел, словно вспоминая, потом достал из кармана резиновый кисет с махоркой, вытащил из–за пояса маленькую трубку, набил ее, закурил и еще раз сплюнул. Попыхивая и выпуская густые клубы дыма, он продолжал рассказ:

— Ну, я тоже дома сижу, чего мне на улицу высовываться, просто к Тимашову в лапы, когда меня весь город знает. Когда как–то вижу: идут ко мне дорогие гости, в погонах, при оружии, морды блестят.

Я не очень робкий, а тогда сердце так и екнуло. Поведут меня, думаю, на баржу и вспомнят мне все — и партизанский отряд, и пристава убитого. Бросился я к окну, бежать хотел, а они и там своего поставили.

Ну, думаю, конец мне. Входит в комнату такой шпингалет в чине поручика и говорит мне вежливо так, еще и руку к козырьку прикладывает:

— Полковник Тимашов просят вас к себе в гости, так что я прошу вас идти вместе с нами.

Что за черт, думаю. Чего это они такие вежливые сделались, просто как действительно в гости зовут. Вижу я, что от такого гостеприимства мне, видимо, не отвертеться, и говорю:

— Ну что ж. Пойдемте, коли полковник по мне так соскучился.

А поручик сердится:

— Прошу не смеяться и не шутить, — говорит. — Речь идет о репутации нашей белой армии.

Что за черт, думаю, чего он от меня хочет? Однако ничего не поделаешь, иду к полковнику. А они со мной рядом идут, револьверов не вынимают, так что я понять никак не могу, арестован я или действительно в гости иду.

Ну, приходим мы в контрразведку. Часовые, пропуска, все чин по чину, и ведут меня сразу и прямо к полковнику. Я только вхожу, а он уже из–за стола поднялся и идет мне навстречу.

— А, — говорит, — Матвей Петрович, я вас давно жду. Присаживайтесь, пожалуйста.

Посмотрел я на него, на палача всего города нашего — такой невзрачный, бледненький, в пенсне, еще и лысеть начинает. Как посмотреть на него — ангельской доброты человек, а сколько людей, собака, на тот свет отправил.

— Мы от вас ждем большой услуги, Матвей Петрович, — говорит полковник, когда я уже сел и сигару его курил, — большой услуги. Видите, — говорит он и штору на окне открывает, — вон на рейде у Графского мола крейсер «Галифакс» стоит.

Посмотрел я в окно. Море синее такое, так мне на волю захотелось, потому что хоть и не арестован я, а все же душно мне с полковником. Вижу, стоит «Галифакс», крейсер трехтрубный, и все двенадцать пушек на город нацелены.

А чуть слева от него — баржа стоит, тюрьма страшная.

— Так вот, Матвей Петрович, вчера с крейсера «Галифакс» одного мертвого матроса в море сбросили с гирями на ногах. Так надо нам того матроса снова достать. Поспешили похоронить его. А если вы, Матвей Петрович, не согласитесь, — говорит полковник и улыбается, а улыбка такая приятная, словно он мне подарок вручает, — а если не согласитесь, то придется вам за тем матросом на дно моря пройти, только уже с гирьками на ногах.

Посмотрел я на крейсер, а там же возле него — глубина. Никто туда никогда ни раньше, ни теперь не лазил. Однако ничего не поделаешь, хоть самому лезть, хоть тебя туда спустят — одинаково весело.

— Что ж, — говорю, — готовьте водолазный баркас, и костюм, и скафандр где–нибудь новый доставайте, чтобы все исправно было, потому что умирать мне неохота на дне морском, а матроса вашего я вам достану.

Мало что–то было у меня желания туда лезть, но ведь они меня об охоте не спрашивали. Быстро баркас снарядили, все как из–под земли взялось, и поехали мы с тем же поручиком к крейсеру, где матроса надо было искать. Встали. Погода такая хорошая, зюйд–вест под вечер затихает, город лежит передо мной как вымерший, тишина такая.

На баркасе двое матросов с «Галифакса», ни черта по–нашему не понимают, но, видно, водолазное дело знают: около скафандра и насосов орудуют хорошо. Только что–то замечаю я — настроение у них неважное. Молчат, мрачные и не улыбнутся друг к другу.

— Ну, — говорю, — держитесь, ребята. Берегите нервы и не волнуйтесь. Достанем сейчас со дна морского вашего братика.

Молчат, ни слова. Только поручик на меня прикрикнул, чтобы я не очень болтал. Ну, я и замолчал.

Снарядили меня спускаться, все чин по чину, и пошел я вниз.

Там глубоко, спускаюсь себе помаленьку, а течение понемногу сносит меня в сторону; знаешь, там, у Графскому мола, подводное течение, где источники. Где же здесь их матроса искать, думаю, когда его занесло, пожалуй, черт знает куда. И вот становлюсь на дно, встал, оглянулся, посмотрел и похолодел весь: стоит около меня женщина, к ногам ее тяжелые камни привязаны, глаза выкатились, волосы распущены и руки вверх подняты. Качает ее течение, и кажется, что живая она идет за мной.

Матвей Петрович сплюнул и помолчал, словно вспоминая.

Огринчук молчал.

— Посмотрел я на нее: рот раскрыт, зубы оскалены, словно смеется. Обошел сбоку, посмотрел дальше, когда их здесь целая толпа появляется. Все страшные, распухшие, качаются в воде, к колосникам привязаны. Мужчины, женщины, дети. И кажется, собрались здесь на сборы какие–то. Руки вверх у всех подняты, словно проклятие они на белый свет посылают.

Это их всех контрразведчики с баржи, чтобы патронов не тратить, просто в воду побросали. И так меня за сердце взяло. Ну, говорю, ироды боговы, будете вы видеть своего матросика. Мало, наверное, над живым поиздевались, так еще и мертвый вам нужен стал. Отошел я подальше от мертвецов, а течение их качает, и мне кажется, что они идут за мной. В воде холодно, а у меня еще и от ужаса мороз кожу пробирает, скорее бы уйти отсюда. Я взял женщину, ту, что первой мне на глаза попалась, завязал канатом: тяните, начальники, своего морячка. И потащили ее вверх, только след пенный по воде пошел.

— Ну и отправили меня в тот же вечер на баржу. Видимо, здорово господин поручик испугался, когда женщина мертвая к нему из воды улыбнулась. Хотел пристрелить меня, а потом решил, пусть меня с баржи утопят.

Приятели посидели еще немного, поговорили о других делах, затем, когда начало темнеть, старик встал, пожал приятелю руку и пошел домой.

Не успел он отойти шагов двадцать–тридцать, как ему встретился высокий человек в сером костюме с непокрытой головой, шел, внимательно рассматривая номера на домах маленькой улочки, кого–то разыскивал … Понятно, что приезжий! Местный житель не будет искать так неуверенно.

Поравнявшись с незнакомым, Кравченко посмотрел ему в лицо. Ну, конечно, чужой.

Но уже через минуту ему стало казаться, что где–то, когда–то он видел этого человека. Но где и когда? Хоть убей — старик не мог вспомнить. Ему даже показалось, что незнакомец его тоже узнал. Но нет, это, пожалуй, так показалось. Старик пошел своей дорогой.

Но его не переставало мучить смутное воспоминание: где–то он этого человека видел. Вдруг вспомнил: если бы у этого человека была борода, большая, густая борода, тогда было бы понятно, на кого он похож. Потому что фигура, походка, посадка головы…

А незнакомец подошел к дому, перед которым сидел приятель Кравченко, и спросил, не здесь ли живет водолаз Огринчук Степан Тимофеевич. Тот сказал, что он и есть Огринчук. Незнакомец попросил разрешения зайти поговорить по делу.

Огринчук пригласил его в дом, завел в небольшую аккуратно прибранную комнату, предложил сесть, поставил на стол бутылку вина, две рюмки и сел, ожидая, когда гость скажет, что его привело сюда.

А гость достал из кармана маленький синий незапечатанный конверт, минуту подержал его в руке, словно колеблясь, затем передал Степану Тимофеевичу.

Тот взял конверт, положил перед собой, потом долго копался в боковом кармане, вытащил оттуда очки в железной оправе, надел на мясистый нос и только тогда достал письмо.

Это было письмо от одного из случайных знакомых, с которым он когда–то недолго работал в Ленинградском ЭПРОНе[2]. Сейчас он рекомендовал Степану Тимофеевичу своего друга Петра Андреевича Глобу и просил всячески помочь ему сделать важные и ответственные дела.

— Ну, выкладывайте, что вам нужно сделать и чем помочь, — грубовато, но добродушно сказал он и, не спеша, налил в стаканы вина.

Петр Андреевич начал говорить. Он говорил длинными и путаными фразами, понять которые, в конце концов, было не так–то просто. Речь шла о каких–то потопленных судах, водолазной работе, доставке с тех судов металлических элементов.

Водолаз слушал, но понимал очень мало.

Разговор не клеился. Говорил один только Глоба, водолаз только поддакивал, изредка глотая терпковатое вино, и смотрел на гостя каждый раз внимательнее.

А Глоба все говорил о каких–то утонувших яхтах, к чему–то вспомнил «Черного принца», лежащего глубоко на дне у входа в Балаклавскую бухту, но чего ему надо — Степан Тимофеевич понять не мог. И когда надоело слушать длинные, очень плавные и округленные предложения, где все слова были подобраны именно так, чтобы никто не мог понять главной мысли, Степан Тимофеевич допил свою рюмку, вытер рукой усы и сказал:

— Все то, что вы говорите, я знаю уже лет двадцать. Вы мне скажите, чем я могу вам помочь, только так, чтобы я понял.

Глоба вдруг замолчал, словно не ожидал услышать такие резкие слова. Затем откинулся на спинку стула и рассмеялся. Вдруг оборвал смех и снова наклонился к столу, внимательно вглядываясь в лицо водолаза.

— Мне надо, Степан Тимофеевич, — сказал он, — чтобы вы помогли достать одну вещь с яхты «Галатея». Вещь эта совсем маленькое и за деньгами я не постою. Эта вещь дорога мне как память о моей матери. Когда белые бежали отсюда, она была на яхте. Я надеюсь, вы поможете мне это сделать.

Степан Тимофеевич смотрел в окно, крепко поглаживая рукой щеку и с приятностью чувствуя легкие уколы выбритой вчера бороды.

— Да… — сказал он, подумав. — Дело это не тяжелое, только очень давно я уже под воду не ходил. Да и снасти всей вам в нашем городе не достать. А о деньгах, так это пустое. Нам и своих хватает.

И вдруг, оживившись, он оторвал взгляд от окна и посмотрел на Глобу весело и насмешливо.

— А вы обратитесь в ЭПРОН.

— Мне не хотелось бы иметь дело с ЭПРОН, — резко ответил Петр Андреевич, и лицо его стало неподвижным.

— Что, по–видимому, мамашину память не всем видеть можно? — засмеялся водолаз, показывая Глобе большие ровные желтоватые зубы.

— Нет, почему же, можно, — улыбнулся Глоба. — А винцо, Степан Тимофеевич, у вас знатное.

Он начал говорить о вине, о погоде, о всяких мелочах, которые только приходили ему в голову, старательно обходя разговор о вещи, напоминающей мать.

Водолаз смотрел на него, улыбаясь, и не мешал говорить. Степан Тимофеевич видел на своем веку немало людей и умел в них разбираться. Он хорошо заметил, как Глоба обходит предыдущий разговор, и гость ему не понравился. Чем именно ему не нравился этот высокий приятный человек — было неизвестно.

И когда, поговорив еще с полчаса, Глоба выпил последнюю рюмку вина и, попрощавшись с хозяином, скрылся за дверью в густой темноте южной ночи, Огринчук еще долго сидел у стола и все думал, что же это за человек посетил его и что этому человеку, собственно, нужно.

Глава шестая

— Девушки всегда спешат с выводами, — убедительно сказал Гриша Глузберг.

В другое время ему, может, и доказали бы обратное, но никто не собирался противоречить Грише. Тем более что эти слова он произнес важным, убедительным тоном и, как всегда, сразу же замолчал.

Белокурая Нина Иванова, сидящая недалеко от Глузберга, сразу же обиделась и начала придумывать ответ — чтобы был столь же язвительный и обидный. Однако этой схватке не суждено было разгореться: Борис Петрович оборвал ее в самом начале.

Они сидели в шестом классе: Борис Петрович у стола, а Нина Иванова, Гриша Глузберг, Андрюша Кравченко, еще трое ребят и две девушки — на первых партах. Это было немного странное собрание, где не было ни председателя, ни секретаря, писать протокол совсем не думали.

Энергичная Нина Иванова горячилась, говорила с жаром, пытаясь убедить своих собеседников, и не будь здесь Бориса Петровича, уважаемое собрание уже давно превратилось бы в обычную перепалку между школьниками.

Короче говоря, Нина требовала от Бориса Петровича и от всех присутствующих решительных и строгих мер относительно Васи. Вася опозорил весь класс, когда сегодня уснул на уроке, и терпеть этого дальше нельзя. Еще хорошо, Борис Петрович не захотел ославить их класс на всю школу, а что бы было, если бы такой случай произошел, скажем, на алгебре? Просто страшно подумать! Завтра надо пойти к директору, и пусть Вася учится в которой–то другой школе, где его еще не знают …

И тут–то Гриша сказал свое знаменитое предложение о девушках, которые всегда спешат с выводами. Две девочки сидели позади Нины, одна стриженая, белокурая, по имени Фира, а вторая с маленькими, туго заплетенными косичками, торчащими в разные стороны, — Клава. Они тоже обиделись за всех, но высказаться не успели, потому что Витька Огринчук выскочил вперед и взял слово себе.

Был Витя Огринчук маленького роста, черноволосый, на удивление быстрый и в то же время круглый и мягкий мальчик. Все звали его Огурчик, и он ничуть не обижался на такое извращение своей фамилии. Так вот Огурчик выскочил из–за парты и закричал:

— Да, и я, и я… Девушки спешат… Я думаю, что… Он пионер, так не делают…

Огурчик говорил увлеченно. Слова не успевали у него за мыслями, и понять, что он говорил, было довольно трудно.

— Если бы все говорили так, как Гринчук, то делать доклады стало бы невозможным, — сказал Гриша и опять замолчал так же неожиданно.

Андрюша Кравченко сидел, пытаясь быть важным, и не высказывался. Вообще Андрюша Кравченко был человек действия. Он мог учудить самую невозможную вещь, но высказываться не умел. Уже давно прошло то время, когда он с пренебрежением относился к девушкам, но и он не одобрял слишком строгого приговора Нины.

Школьники смотрели все время на лицо Бориса Петровича, пытаясь угадать его мнение. Учитель только улыбался, слушая их, и высказываться не спешил.

Витя Огринчук не смутился первой неудачей и решил, что ему все же крайне необходимо высказаться. Пообещал самому себе, что будет очень спокойным и выдержанным. После такого обещания, уже ни минуты не колеблясь, начал новую речь:

— Исключать нельзя, — сказал он, и все удивились, как это у Витьки так здорово получилось, — я повторяю, исключать нельзя. Кто знает, почему он… А Нина спешит с выводами.

Здесь Витя почувствовал, что вот сейчас начнутся те же гонки мнений со словами, и попытался остановиться. Из этого ничего не вышло и минуты две все удивленно слушали отрывистые слова, которые слетали с Витиных уст. У него были предложения, вполне продуманные и понятные, но выразить их он не мог.

Совершенно неожиданно для всех сказал:

— Все!

И сел как раз вовремя, потому что Андрюша Кравченко уже начинал смеяться, а Гриша собирался сделать свои ехидные выводы относительно Витиной речи.

Борис Петрович обвел глазами всех школьников, и тогда из–за спины Нины Ивановой прозвучал Клавин голос. Когда она говорила, ее косы болтались в воздухе, а правая рука с вымазанными в чернила пальцами вытягивалась вперед, как у настоящего оратора.

— Мы должны рассмотреть этот вопрос со всех сторон, положительных и отрицательных. — Она точно сказала последние, недавно вычитанные в книге слова, и победно оглядела собрание. — Да, товарищи, положительных и отрицательных.

— Положительных и отрицательных, — повторил Гриша Глузберг, как бы любуясь красотой таких высокоученых слов.

— Да, — повернулась в его сторону Клава, — и ничего не значит, товарищи, что в данном случае пионер Вася еще имеет в перспективе двойку по географии, но исключать его из школы нельзя. Да! Мы должны узнать, почему он заснул, и сказать ему, чтобы он так больше не делал, а был пионером, с которого можно брать пример.

— Каждая речь имеет свои положительные и отрицательные стороны, — сказал Гриша.

— Да… узнать… нельзя… — снова выскочил Витька, и, хотя слов было сказано очень мало, все его поняли.

— А я думаю, что это не наше дело, — кокетливо поправляя стриженые волосы, сказала Фира. — Ну, заснул и больше не будет. Ну, заснул и проснулся. Надо сказать, чтобы больше этого не делал. И помочь ему мы здесь ничем не можем.

— Неправда, — крикнул Витя, и даже Андрюша Кравченко исподлобья посмотрел на Фиру, отвернулся и пробормотал что–то такое, чего собрание не услышало.

Борис Петрович, улыбаясь, слушал всех своих воспитанников, давая им возможность высказаться и самим прийти к какому–то решению. Однако школьники могли затянуть разговор до вечера.

— Кто знает, у кого живет Вася? — спросил он, и неловкая пауза сразу же воцарилась в классе. — Что, никто не знает? Странно, очень странно. Ну, а где он живет, вы знаете?

— На Садовой, — ответил Андрюша, — на Садовой в сорок восьмому номере.

Борис Петрович начал расспрашивать школьников, и выяснилось, что никто не знает, где и у кого живет Вася, есть ли у него отец и мать. Знали только то, что он ходит в школу уже третий год, двоек у него не было, однако об «отлично» тоже не слышно. Уроки он пропускает часто и всегда говорит, что был болен, хотя иногда в это время его можно увидеть на пристани.

Вот и все, что знали про Васю школьники. Винить их в том, что они мало интересовались товарищем, было невозможно, потому что Вася держался отдельно, несколько настороженно, и близких друзей у него в классе не было.

Все это показалось Борису Петровичу немного загадочным, и он решил узнать сам, почему Вася мог заснуть на уроке.

— Ну, так что же, товарищи? — сказал он. — Надо нам узнать, как живет Вася. Сам он нам не расскажет. А нам надо было бы хорошо знать, как живет один и наших пионеров и как это могло случиться, что школьник уснул, слушая географию.

— Крепкий сон — залог здоровья, — неожиданно для всех и для самого себя сказал Гриша, но никто не улыбнулся, и школьный философ смущенно замолчал. Нина махнула рукой в его сторону, и Гриша сделал вид, будто это сказал не он. Борис Петрович не обратил внимания на Гришины слова.

— Так как вы думаете? Как узнать? Пойти мне завтра к нему домой, или можно как–нибудь узнать так, чтобы сам Вася об этом не знал?

Нина Иванова молчала с того момента, когда все отклонили ее слишком строгое предложение. Теперь она собиралась встать и предложить поставить Васин отчет на общем собрании отряда и там хорошо расспросить этого сонного пионера о его жизни. Но неожиданно поднялся Андрюша Кравченко, и Нинин план погиб навеки.

Единственное, чего сейчас боялся Андрюша, это того, что его не поймут как следует. Говорить перед собранием он не умел, а момент был очень ответственный, и от волнения ему даже сжимало горло. Может, он всю свою маленькую жизнь ждал возможности выразить такой гениальный и развернутый план, план командира и детектива. Он сказал так:

— Узнать нетрудно. На это мы потратим один день. Мы посылаем одного пионера в порт, одного на вокзал, одного в сад, есть еще два–три места, где надо быть постоянно, а еще трое остаются в запасе. Наш город небольшой. Один раз ляжем позже, зато будем знать все чисто. Всю организацию беру на себя.

Андрюша сел и вытер рукавом пот со лба. Как он боялся, что его план не пройдет! Отчаянный озорник и разбойник, он умел неожиданно для всех стать серьезным. И план его очень нравился школьникам. Это напоминало приключения, о которых только читали в книгах.

Но Борис Петрович улыбнулся и сразу же разрушил все стройное построение Андрюшиного плана.

— Ты, Андрюша, хороший план придумал, — сказал он, — только следить за Васей я вам не позволю. Сделаем так: завтра я пойду к нему домой, а если из этого ничего не получится, тогда еще раз подумаем.

— Только высказанные планы товарища Кравченко имеют недостатки, — произнес Гриша.

Борис Петрович встал, и на этом собрание закончилось. Учитель думал, что визит к Васе ему удобнее сделать в выходной день, это послезавтра, и он сказал об этом школьникам. Несколько человек просилось ему в спутники, но Борис Петрович отказался.

Собрание разошлось недовольным. Могла получиться такая хорошая игра! Но пионеры дисциплинированные прежде всего, и о том, чтобы ослушаться Бориса Петровича, не подумал никто. Только Андрюша еще имел такую надежду: Борис Петрович ни о чем не узнает, и тогда все в школе согласятся с его планом.

Глава седьмая

В 1919 году недалеко от входа в порт, у скалы Дельфин, утонула яхта «Галатея». На город наступали красные. Крейсера и линкоры с разноцветными флагами срочно снимались с якорей и пароходы выходили из порта, нагруженные остатками белого войска. Белые панически бежали за границу.

Яхта «Галатея» выходила из порта последней.

Полковник Тимашов, начальник контрразведки, последним покинул опустевший мол. Когда садился в шлюпку, над морем начали взрываться первые снаряды артиллерии красных. Адъютант его робко оглядывался на город, на опустевший мол, покрытый брошенными, разбитыми и забытыми чемоданами и успокоился только тогда, когда поднялся на палубу «Галатеи». Через три минуты яхта снялась с якоря и полным ходом пошла к выходу в открытое море.

Адъютант полковника был приставлен к рулевому в рубку — полковник боялся, чтобы матросы не привезли его вместо Константинополя в Севастополь.

Адъютант положил небольшой пакет, завернутый в прорезиненный непромокаемый мешок, на полочку в рулевой рубке и принялся проверять правильность курса. В пакете были последние материалы контрразведки, которые полковник Тимашов не успел забрать, а адъютант взял, чтобы потом использовать для себя. Многие из этих материалов касались лично адъютанта, а потому иметь их в собственных руках было очень важно.

Яхта вышла из порта и повернула на юго–запад. Она быстро промелькнула мимо французского крейсера на внешнем рейде и направилась в открытое море.

Снаряды ложились совсем близко. Падая в воду, они поднимали высоченные фонтаны серебряно–зеленоватых брызг. С каждым ударом адъютант и рулевой робко оглядывались, а капитан приказал машинному отделению прибавить ходу. Яхта рассекала воду с удивительной скоростью. Два зеленых пенистых вала расходились от ее носа, и через пять минут она могла бы быть вне обстрела.

На минуту снаряды перестали падать возле яхты. И адъютант облегченно вздохнул, оглядываясь назад. Крейсер тоже поднял якорь и разворачивался, выходя в открытое море.

Вдруг послышался страшный грохот, яхта покачнулась, потом снова выпрямилась и пошла замедленным ходом, все больше и больше оседая носом в воду. Она потеряла управление и, накренившись на одну сторону, шла теперь прямо к берегу, напоминая смертельно раненое животное, спешащее умирать в свое логово.

Среди членов команды началась паника. Все бросились спускать единственную спасательную лодку.

Снаряды ложились совсем рядом с яхтой. В лодку, когда она коснулся воды, начало прыгать много народу. Она наклонилась и исчезла под водой, не успев даже отойти от борта яхты.

Яхта затонула недалеко от берега, у скалы Дельфин. Она лежала на каменистом дне, и кончики ее мачт виднелись из–под воды.

Французский крейсер подошел к месту аварии и из всей команды подобрал только полковника Тимашова. После этого, сопровождаемый проклятиями всей команды яхты, которая вплавь спаслась на скале Дельфин, он исчез за горизонтом.

В город входили красные.

Через два часа они сняли со скалы Дельфин испуганную и обезоруженную команду «Галатеи», но адъютанта полковника Тимашова там уже не было. Спасая собственную жизнь, он рискнул проплыть три километра в свежую ветреную погоду и доплыл до далекой песчаной косы к западу от города.

С тех пор прошло много лет. Многих из тех, что были в списках, уже изловили. Но многие из них еще оставалось на свободе, и продолжали служить различным иностранным разведкам.

Первым нашел дорогу к этим разведкам бывший адъютант Тимашова — Петр Андреевич Глоба. Он жил где–то на Урале и занимал скромную должность. Но давняя ненависть к советской власти не оставляла его. И, помня много имен своих старых сотрудников из контрразведки, он постепенно привлекал их к шпионской и диверсионной работе в новых условиях. Глоба возглавлял целую сеть шпионов и диверсантов.

Вдруг ему стало известно, что собираются поднимать «Галатею». Глоба и его «хозяева» забеспокоились. Если найдут списки и начнут разыскивать всех, кто в них значится, могут быть большие неприятности, даже очень большие неприятности: люди могут оказаться слишком разговорчивыми, они расскажут все, что знают.

Итак, этот проклятый резиновый мешок надо было спасти любой ценой. Но где был этот мешок, знал только Глоба. Ему и поручили это дело.

О цели своего приезда Глоба сообщил мадам Кивенко. Та обеспокоилась — ее имя тоже значилось в списках.

Когда Глоба пошел к водолазам, она ждала его, сгорая от волнения.

Петр Андреевич вернулся мрачнее ночи. Мадам Кивенко даже не решилась расспрашивать. Все было ясно. По темному, растерянному лицу Глобы она видела: с водолазами ничего не получилось, а как действовать дальше, к кому обратиться за помощью — Глоба не знает. Они молча сидели друг против друга в полутемной комнате мадам Кивенко. Разговор не клеился. Каждый думал о своем. Варвара Павловна уже даже начала обдумывать, не следует ли ей уйти сейчас и заявить о том, что адъютант полковника Тимашова, Петр Глоба, приехал в город и сидит в ее комнате. Но сразу же подумала, что если арестуют Глобу, то ей тоже не долго придется ходить по улицам города, и она отвергла этот план, как совершенно непригодный.

И именно в то время, когда оба они сидели, целиком уйдя в свои мысли, двери тихо приоткрылась и за ними появилась белокурая головка Васи.

Не сказав ни слова, он подошел к Варваре Павловне и, как всегда, протянул ей полную горсть серебряных монет. Мадам Кивенко посчитала их так же молча и спрятала в ящик стола. Ее не интересовало, где и как Вася добывал эти деньги. Она не знала, сколько труда прилагает этот парень и сколько неприятностей переживает он, пока добудет пять рублей.

Вася повернулся и вышел на кухню, где его ждал ужин, целые горы немытой посуды и еще много работы, которую не хотела делать кухарка Мария.

А когда Вася вышел, Петр Андреевич вспомнил высокую корму теплохода «Крым», полтинник, брошенный ребром в зеленые волны. Он вспомнил мускулистое смуглое тело. Оно двигалось в воде быстро и уверенно.

Тогда Вася пробыл под водой минуту и сорок секунд.

Глоба уселся поудобнее в глубокое кресло, молча обдумывая новый план.

* * *

Витя Огринчук вернулся домой в сумерки. За Графским молом под большими камнями водились круглоголовые бычки, и Витя с ребятами сегодня ходил на охоту. Ловить бычков дело не тяжелое. Недаром вместо того чтобы сказать «ловить бычков», часто говорят «таскать бычков». И такая замена слов вполне уместна. Хотя бычок — рыбка небольшая, но жадность и рот у нее огромные, она хватает все, от червя до кусочка такого же бычка. Поэтому ловить ее интересно и нетрудно.

Огурчик считал бы позором для себя принести домой меньше полусотни бычков. Когда он возвращается домой, удочка его лежала на плече, и бычки длинной гирляндой свисали с нее чуть ли не до самой земли.

Витя шел домой, как солидный рыбак с удачного лова. Когда подходил к калитке двора, высокий мужчина вышел ему навстречу, и Витя на мгновение остановился, рассматривая его.

Ему хорошо запомнилась высокая, затянутая в светло–серый костюм фигура и смутное длинное лицо незнакомца.

Этот человек не был у отца раньше, по крайней мере он его никогда не видел. К тому же незнакомец был и в городе, очевидно, новым человеком, потому что Витя знал многих, если не всех жителей, а такого видного человека трудно было бы пропустить. Витя еще с минуту смотрел вслед незнакомцу, быстро шедшему вдоль улицы, а затем повернул во двор, твердо решив расспросить у отца, кто это такой и что здесь было.

Но перед тем, как зайти к отцу, Вите пришлось сделать еще немало в своем небольшом, но хлопотном хозяйстве. Оно состояло из аквариума, где плавали золотые длиннохвостые рыбки с круглыми глазами, и маленького щенка настоящей немецкой овчарки, в будущем грозного пса–пограничника. Правда, пока что будущий герой границы катался на крыльце маленьким темно–серым пушистым клубком шерсти, однако это Огурчика мало смущало. Он сам кормил своего песика и сам проверял его здоровье, касаясь пальцем черного влажного и холодного носика. Во время такой проверки Шторм — так звали этого мирного и тихого песика — пытался лизнуть Витину руку или лечь на спину, задрав все четыре лапки кверху, и Витя тут же должен был напоминать ему, что будущему пограничнику так вести себя совсем не к лицу.

Поменяв рыбкам воду, Витя зашел в комнату, где за столом в глубокой задумчивости сидел отец. Водолаз даже не заметил, как парень зашел в комнату. Витя удивленно взглянул на отца, оглянулся, потом пожал плечами и тихо вышел.

Мать подала ему ужин и, поев свежих, хорошо зажаренных быков, которые вкусно хрустели на зубах, Витя снова вернулся к отцу. Он обиделся. Как это отец может не обращать внимания, когда он заходит в комнату?

Но теперь Степан Тимофеевич встретил Витю совсем иначе.

— Ну, что принес сегодня, герой–рыбалка? — спросил он, улыбаясь.

При улыбке усы шевелились, топорщились больше обычного.

«Я уже давно пришел и заходил сюда, а ты на меня внимания не обращаешь», хотел сказать обиженный Витя, но передумал и сказал:

— Пятьдесят бычков. Все один в один.

— Подумаешь! — передразнил Витю водолаз. — Вот когда я был таким как ты, то меньше сотни домой и нести не хотел.

В другой раз такая дерзкая насмешка, наверное, очень бы разозлила Витю, но сейчас он пропустил это мимо ушей. Все его мысли были сосредоточены на одном: как бы быстрее и лучше узнать про высокого гостя в сером костюме. То, что гость был именно здесь, Витя не сомневался: недопитая бутылка вина и два стакана еще стояли на столе. Витя долго выдумывал всякие способы, как бы лучше подойти к этому деликатному вопросу, но в конце концов рубанул прямо:

— Отец, это к тебе этот человек приходил?

— Ко мне, Витя, ко мне, — все еще улыбаясь, ответил водолаз, и вдруг его глаза хитро скосились на Витю. — А ты скажи мне, Витя, только правду скажи, ты когда–нибудь мошенника видел?

— Нет …

— А ведь я просил правду сказать, — снова покосился на Витю водолаз, — а ты мне прямо в глаза врешь! Видел ты мошенника, вот совсем недавно видел! Самого настоящего мошенника… К нам он больше не придет. Завтра пойду куда надо — и каюк ему по первому разряду.

И Степан Тимофеевич рассказал Вите, по какому странному и подозрительному делу приходил незнакомец: «Достань ему вещи с ‟Галатеи». А ‟Галатея», он сам говорил, принадлежала белым. Откуда он знает, что там на той ‟Гадатее». А?»

Глава восьмая

В этот день Вася впервые в жизни играл Бетховена. Музыка увлекала его, поднимала и куда–то несла, пробуждая в нем новые, неизвестные чувства.

Музыка Бетховена не казалась трудной. Вася играл восторженно, а профессор слушал и вспоминал свой первый концерт, когда он неуклюже и неумело, в широком фраке, взятом напрокат, вышел на сцену. Его тогда встретили настороженно, холодно и с несколько насмешливым молчанием. Много времени прошло с тех пор, а вспоминается так, будто это было вчера. Тогда зал показался профессору тысячеглавым зверем, перед пастью которого он, маленький музыкант, стоял беззащитный на ярко освещенной эстраде. Он должен был обуздать этого зверя. Как индийские факиры завораживают змей, противных и ядовитых, так и он должен музыкой своей скрипки очаровать толпу.

Тогда он играл Бетховена. Перед глазами профессора, словно в тумане, проносилось его первое выступление.

Он глубоко задумался.

Вася закончил играть. Профессор даже не взглянул на своего ученика. Взволнованный Вася несколько минут ждал, потом бесшумно положил скрипку на стол и сел в неглубокое кресло у стола.

Профессор молчал несколько минут. Вася тоже не испытывал нужды говорить. В памяти звучали последние аккорды, и не верилось, что это он, Вася, маленький Вася, мальчик с пристани, может так взволновать музыкой старого, знаменитого профессора.

— Он был глухой! — неожиданно сказал профессор, и взгляд его остановился на клумбе, где цвели огромные красные канны.

Вася вздрогнул. Было странно и немного неприятно после музыки вдруг услышать голос профессора. Профессор смотрел в сад. Неизвестно было, говорит он к Васе, или так, сам себе размышляет над странной и страшной судьбой гениального композитора, оглохшего в самом расцвете своего творчества и никогда в жизни не имеющего возможности услышать лучшие свои произведения.

Поступал вечер, и на веранде было тихо. Вася испугался, не оглох ли он! Но струна зазвенела, когда он тронул ее, и профессор улыбнулся, будто понял Васины мысли.

То, что скоро вечер, что Варваре Павловне надо отдать пять рублей, из которых не заработано еще ни копеечки, вдруг отодвинулось куда–то далеко, за густую пелену тумана, а после того как Вася взял первый аккорд, и вовсе исчезло.

Но не только профессор слушал эту прекрасную, страстную и волнующую музыку. Совсем недалеко от того места, где кончался низенький забор профессорского сада, на скамье сидел задумчивый Глоба, медленно обрывая листья с маленькой веточки акации.

Сидел он здесь давно. Совершенно случайно проходя мимо, он услышал музыку, на мгновение остановился и увидел на веранде Васю со скрипкой в руках.

Это было довольно странно, и во всяком случае, стоило узнать все до конца.

Ждать пришлось довольно долго.

Поздно вечером, когда летучие мыши на своих бесшумных крыльях начали летать в саду, профессор отпустил Васю.

Вася попрощался с профессором, как всегда, коротким рукопожатием, и через минуту, вспомнив о пяти рублях и Варваре Павловне, уже бежал по пустынным улицам к порту.

Холодные мурашки ползали по спине, когда он думал о том, как будет ругать его Варвара Павловна. В порту и на рынке уже нельзя было заработать ни копейки. Теплоход давно отошел, грузчики ушли из порта, шлюпки с иностранных пароходов, на которых приехали в город матросы, одиноко качались на воде у причалов.

Как побитый щенок Вася шел домой. Он не знал, что спустя минуту после того, как в профессорском саду за ним закрылась калитка, Глоба по ступеням поднялся на веранду, где на столе лежала еще теплая скрипка.

Профессор встретил его изумленным взглядом, но, когда Глоба назвался Васиным родственником, пригласил гостя сесть.

Однако Глоба ничего особенного не требовал. Он только хотел узнать, действительно ли этот мальчик — способный ученик, и не надо ли ему чем–то помочь.

Профессор сухо и неприязненно сказал, что Вася довольно способный парень, но ему еще нужно много учиться, прежде чем стать скрипачом. Возможно, старика наполнило тревожное чувство ревности.

Глоба не понял истинной цены Васиной музыки, но зато узнал: Васе нужна скрипка.

Этого ему было достаточно. Через пять минут он попрощался с профессором, прошел по хрустящему песку дорожки к выходу.

К калитке мадам Кивенко Глоба подходил именно тогда, когда с другой стороны к дому приближался Вася.

Самое удивительное случилось позже, когда мадам Кивенко стала требовать, чтобы Вася отдал ей свой дневной заработок. Он, побледнев от ужаса, ответил, что денег у него нет.

Знал: на этот раз Варвара Павловна уже не оставит его. Но совершенно неожиданно поднялся Глоба, который все время молча сидел за столом и, казалось, о чем–то сосредоточенно думал. Он взял Васю за плечи и предложил пойти погулять. Они вышли, сопровождаемые удивленным взглядом мадам Кивенко.

Глава девятая

Вася и Глоба вышли на улицу и, не спеша, пошли к набережной. Темнота южной ночи охватывала их. Она была свежая, прозрачная, и это напоминало о надвигающейся осени. Звезды висели в темноте, большие и холодные, они тоже уже стали по–осеннему яркими. Темнота была наполнена множеством звуков, которые неизвестно откуда появлялись и исчезали, ничего не оставляя в памяти.

Вася шел рядом с Глобой. Сотни мыслей появлялись в маленькой головке. Этот вечер был действительно совершенно необычным. Он рассчитывал перетерпеть бурю злейшего гнева мадам Кивенко, а вместо того идет сейчас гулять с Глобой на набережную.

Вася не мог понять ни внезапной смены настроений Варвары Павловны, ни причины странного поведения Глобы. Такая прогулка была для него совсем необычной. Правда, она спасала его от многих бед, и Вася был только благодарен Глобе.

Они медленно шли вдоль улицы по тротуару, выложенному из больших серых каменных плит, и тихо разговаривали. Между словами случались паузы в несколько минут. Собственно, говорил только Глоба, а Вася отвечал на его незначительные, даже равнодушные вопросы.

Так они дошли до гранитного парапета и несколько минут смотрели на море. В порт заходил большой пароход; он двигался по воде бесшумно и быстро. Огни на его мачтах и палубе издалека казались звездами.

Это был вечер перед выходным днем, один из прекрасных последних вечеров лета. Многие люди гуляли по набережной; они то заходили в городской парк, то снова появлялись у моря.

Вася и Глоба несколько минут посидели на скамейке, разглядывая толпу. Вдруг Васе показалось, что он видит Витю Огринчука. Это обеспокоило его. Был уже десятый час, и присутствие Вити на набережной было странным.

Вася несколько минут вглядывался в темноту, потом решил, что ошибся.

Волны набегали на набережную, откатывались с шумом назад, а потом вода на камнях, звонко хлюпая, пыталась догнать волну и вернуться в море. Вася знал голос и разговор волн, когда море не играет, а только дышит. Они говорили ему о том, что несколько дней продержится хорошая погода. Об этом же говорило ясное безоблачное зарево на западе и хрустальные росяные капли на травах. Завтра Васе придется много работать, чтобы отдать долг Варваре Павловне. Однако завтра — выходной день, везде будет много гуляющих и заработать деньги будет легче.

Глоба предложил Васе пойти в кафе съесть мороженого и выпить воды. В тот вечер Вася не удивлялся никаким неожиданностям, поэтому спокойно поднялся и пошел по набережной рядом с Глобой. Они не спеша зашли на веранду кафе «Спартак».

Неожиданно в толпе, идущей по набережной мимо кафе, снова появилось и сразу же исчезло восторженное лицо Витьки Огринчука. Вася не был уверен, что видел именно его, и поэтому вполне спокойно последовал за Глобой, выбирая столик. В конце концов, он не делает ничего плохого, школьные товарищи могут встречать его хоть в одиночку, хоть целым классом. Беспокоиться тут нечего.

Кафе «Спартак» стояло на набережной у самого синего моря. Широкая веранда, вся сплошь увитая густыми лозами дикого винограда, и два небольших зала, где за буфетом хозяйничал высокий черный грек, — вот и все кафе. На веранде стояли легкие плетеные кресла и такие же столы, в помещении мебель была немного солиднее, но летом в залы никто не заходил. Все посетители всегда останавливались возле удобных кресел, совсем закрытых от улицы густой завесой из виноградных листьев. В летнюю жару никому и в голову не приходило зайти в душные помещения, и папа Мустамьяки — так все звали грека — в белом халате одиноко возвышался над своим буфетом. Иногда он выходил из–за него и проходил по длиннющей веранде, критическим глазом осматривая пол, стулья и белые скатерти на столах.

И все же ни разу не было так, чтобы папа Мустамьяки заметил какой–то непорядок в государственном кафе «Спартак». Папа Мустамьяки раньше был боцманом на корабле дальнего плавания и требовал, чтобы кафе блестело так же, как чистейшее во всей эскадре военное судно.

Три официантки понимали заведующего кафе с одного взгляда. Сюда было приятно зайти и не хотелось выходить. Мороженое у папы Мустамьяки было вкуснее, чем где–нибудь в ином месте, хотя всем было известно, что в кафе «Спартак», как и в другие кафе, его привозят с центрального завода.

Отведать этого мороженого решил Глоба. Вместе с Васей они выбрали столик у самых перил веранды. Виноградные листья образовывали густой ковер, и отдельные листочки близко наклонялись к чистой скатерти, оттеняя ее белизну.

Высокая девушка в белой пышной наколке и туго накрахмаленном переднике принесла им желтое и красное мороженое. Вода в высокой бутылке, покрытой мелкими росинками, кипела от пузырьков. Глоба налил ее в два стакана, подвинул один Васе, другойую поднес ко рту, отпил, потом взглянул сквозь прозрачную воду на свет и начал говорить.

* * *

Когда Васе показалось, что в толпе он видит Витю Огринчука, это не было ошибкой. Витя действительно заметил, что его товарищ долго сидел на скамье рядом с тем же подозрительным незнакомцем, о котором отец говорил, что это «мошенник, а может, еще хуже, чем мошенник».

Витя в первую минуту остолбенел от удивления и страха.

«А что, — подумал он, — если этот мошенник задумал сделать что–то нехорошее с пионером нашего отряда?»

Не лучше ли ему, Вите, сейчас же побежать и привести милиционера? Но минуту спустя он сообразил, что с него могут только посмеяться и не поверят. Поэтому Витя решил ждать дальнейших событий.

Он спрятался в тени за стволом старого платана и принялся ждать.

Здесь его и нашел Андрюша Кравченко. Андрюша спешил домой, но, увидев товарища в такое необычное время на набережной, не мог пройти мимо. Витя прятался за платаном. Это показалось очень таинственным и интересным. Андрюша сразу же начал говорить шепотом. Он надеялся услышать какой–нибудь увлекательный рассказ об игре, в которой участвует Витя, но действительность превзошла все его даже самые сокровенные мечты. От чувства огромной ответственности Андрюша даже задрожал. Волнение сдавливает ему горло.

Они смотрели на скамью, где сидел угрюмый Глоба, с такой настороженностью и страхом, словно там сидел выпущен из клетки зверь. Их широко раскрытые глаза не пропускали ни одного движения Глобы. Необходимость идти домой была давно отброшена и совсем забыта. Ребята думали, как им предупредить Васю о страшной опасности.

Глоба и Вася сидели на набережной очень долго. Именно тогда, когда терпение ребят уже готово было лопнуть, Глоба вдруг поднялся со скамейки и вслед за ним поднялся Вася. Вставая, он оглянулся по сторонам, и ребята за деревом стушевались, застыли, припали к коре своего платана и стали совсем незаметными. Они свободно вздохнули только тогда, когда Вася и Глоба тихо пошли вместе с толпой по набережной. Витю охватил страх; сейчас Глоба и Вася исчезнут в толпе, и найти их потом будет невозможно.

Ребята быстро побежали по тротуару, вьюнами пробираясь в густой толпе, и догнали Глобу. Они провели Васю и его спутника до самой двери кафе «Спартак», прячась за двумя веселыми компаниями молодежи. Но в самом конце слишком увлеченный Андрюша сделал, безусловно, ошибку, выткнувшись немного вперед. В тот же миг Витя больно схватил его за руку и потащил назад, но Кравченко показалось, что Вася его заметил.

Ребята бросились бежать и остановились, пробежав полквартала. Только убедившись, что никакой погони за ними нет и Вася, видимо, ничего не заметил, они осмелились снова приблизиться к увитой густыми виноградными листьями веранде кафе.

Глоба и Вася уже сидели за столом, и девушка в белом переднике несла мороженое в хрустальных вазочках.

Затаив дыхание, каждую минуту останавливая друг друга, ребята залезли в глубь виноградных листьев. Там, между перилами веранды и зеленой стеной, был маленький проход.

Осторожно двигаясь, пытаясь, даже не дышать, ребята полезли по этому проходу к тому месту, где стоял столик, за которым сидели Глоба и Вася.

От них столик отделяла только тонкая дощатая перегородочка с прорезанными на ней всякими несложными узорами. Каждое слово Глобы и Васи доносилось сюда абсолютно четко. Ребята застыли, стараясь не пропустить ни слова.

* * *

Глоба посмотрел сквозь прозрачную воду на свет и начал говорить. Он говорил так, словно рассказывал давно всем известную историю, — медленно и лениво, но в то же время его внимательные, настороженные глаза напряженно следили за Васей, за тем, как он слушает. От этого зависело, удастся ли Глобе выполнить намеченный им план. Он имел все основания быть довольным. С начала и до конца Вася слушал внимательно, не пропуская ни единого слова.

— В одном городе, — рассказывал Глоба, — жил знаменитый скрипач. Когда он играл, люди замолкали и ничто не могло заставить их говорить, пока звучала скрипка. Скрипач жил в большом городе, он играл в концертах, но также часто играл у себя дома, и у открытых окон его дома собиралась толпа. У него была скрипка, которых немного на свете. Такие скрипки когда–то делали старинные итальянские мастера. Они делали их так, как художники пишут картины, с любовью, постепенно, точно и аккуратно прилаживая каждую деталь. И каждая скрипка, сделанная старыми мастерами, была настоящим произведением искусства. Знаменитый скрипач был очень богатым человеком. У него были прекрасные парки, замки, автомобили. Прекрасная белая яхта всегда ждала его, когда ему хотелось приехать к морю. Она медленно, плавно покачивалась в порту на якоре и напоминала огромную чайку…

Глоба остановился и помолчал, наблюдая, как слушает его Вася.

Глоба хорошо выбрал тему своего рассказа. Он касался того, чем жил Вася, к чему стремился. Затаив дыхание, парень слушал Глобу.

В кафе играл небольшой оркестр. Скрипка, пианино, виолончель и барабан создавали изрядный шум. Даже за соседними столиками не было слышно ни слова Глобы. Вася слушал, как фальшиво и путано выводила скрипка четкую ритмичную мелодию фокстрота, слушал и немного презрительно улыбался. Воспитанный на строгой и высокой классической музыке, он считал фокстроты чем–то недостойным музыки, но все же иногда с удовольствием слушал их по радио.

— Скрипач жил, — помолчав, продолжал Глоба, — играл на скрипке, и слава его разносилась широко по всей стране и по всему миру. И вот, когда произошла революция, скрипач не захотел играть на своей замечательной скрипке под аккомпанемент выстрелов. Он сел на свою яхту, когда выстрелы уже совсем приблизились к городу, и приказал капитану выйти в море

— Попросту сбежал за границу! Читал я о таких, — немного грубовато перебил Вася романтический рассказ, но на его слова Глоба не обратил никакого внимания.

— И они вышли в море. Был дикий шторм, и волны перекатывались через палубу яхты. Скрипач опасался за свою скрипку. Ее могла намочить вода, и тогда старинная скрипка погибла бы навеки. Он завязал ее в резиновый мешок и положил на полку в рулевой рубке, куда не могла добраться никакая волна. Волны несли яхту неизвестно куда. Шторм был такой сильный, что легкое, хотя и быстроходное суденышко почти потеряло управление. Капитан пытался держать яхту дальше от берега, чтобы волны не выбросили ее на прибрежные скалы. Скоро началась страшная гроза, ливень, и большой прожектор, установленный на яхте, не мог осветить ничего, кроме густой серой пелены падающей воды. И произошло то, чего боялся капитан. В полной темноте яхта налетела на подводную скалу и невидимые камни разорвали ее дно своими острыми краями. Яхта затонула недалеко от берега. Кончик ее мачты в ясную погоду можно видеть на волнах. Но тогда, в шторм, ни скрипач, ни капитан не смогли добраться до близкого берега и погибли в разъяренной штормом пучине моря. Теперь лежит в глубине моря на затонувшей яхте чудесная скрипка работы старого мастера, лежит и ждет того времени, когда ей снова будет дано очаровывать людей хрустально чистимы звуками…

Глоба замолчал и долил себе воды в стакан. Затем придвинул к себе вазочку с мороженым и начал есть, внимательно разминая кусочки ложечкой.

Эта история, рассказанная им так, между прочим, глубоко заинтересовала маленького скрипача.

Перед Васиными глазами предстала чудесная скрипка, лучше профессорской во много раз. Она светилась, как отражение солнца на морском дне, и рыбы касались ее своими плавниками, словно пытаясь вызвать мелодичные звуки.

Глоба хитро молчал, давая Васе время хорошо обдумать и прочувствовать эту историю. У Глобы был четкий, определенный план.

После рассказа Глобы за столиком начался обычный малоинтересный разговор. Глоба расспрашивал Васю, где он учится, интересно ли учиться, есть ли у него товарищи. Вася отвечал, но чудесная скрипка не выходила из его головы.

Что бы он ни начал говорить, его мысли сразу же возвращались к этой привлекательной истории.

И когда Глоба так, между прочим, спросил Васю, кем парень мечтает быть, Вася, ни секунды не задумываясь, но немного смутившись, ответил:

— Скрипачом. Вот мне бы ту скрипку со дна моря!

— Скрипачом? — притворно удивился Глоба. — А ты умеешь играть на скрипке?

— Умею, — кивнул Вася. Сейчас он уже жалел, что признался Глобе, — тот еще посмеется над ним.

Но Глоба совсем не думал смеяться. Минуту помолчал, потом посмотрел на Васю, и совершенно неожиданно встал из–за столика. Вася поднялся тоже, но Глобина рука легла ему на плечо. И он снова сел на свое место.

Глоба подошел к оркестру, минуту поговорил со скрипачом, что–то сунул ему в руку и взял его скрипку. Неся ее, как палку, он подошел к столику, ткнул скрипку и смычок в руки Васе и сказал:

— Играй!

Вася покраснел, но не смог удержаться от соблазна и взял скрипку в руки.

Это была плохонькая скрипка. Она нисколько не напоминала замечательного инструмента профессора, но Вася не обращал на это внимания. Он уже взял скрипку под подбородок, но вдруг оглянулся и опустил ее на колени.

От всех столиков к нему тянулись заинтересованные насмешливые глаза. Все посетители кафе, а их было достаточно много, сейчас смотрели на маленького мальчика со скрипкой в руках.

— Играй, не обращайте на них внимания! — подбодрил Глоба, и в голосе его слышалось нетерпение.

И тогда Вася заиграл. Он не привык к этой скрипке, играл плохо, во много раз хуже, чем там, на уютной веранде у профессора, но остановиться уже не мог.

В кафе сразу же стало тихо. Матросы и грузчики задумчиво слушали Васину игру, и даже сам папа Мустамьяки вышел из–за своего буфета и, словно белый монумент, появился в дверях веранды.

Вася играл все, что приходило ему в голову.

Когда музыка закончилась, в кафе раздались единодушные и громкие аплодисменты, а Вася покраснел еще больше. Отдав Глобе скрипку, он сел на свое место.

— Прекрасно играешь! — вздохнул Глоба, который ничего не понимал в музыке.

Скрипач из оркестра подошел к Васе, ни слова не говоря, взял скрипку со стола, сердито вернулся, и через минуту отрывистый фокстрот уже наполнял собой все кафе.

Папа Мустамьяки поморщился и исчез за дверью.

— Прекрасно играешь! — еще раз повторил Глоба, — прекрасно играешь, а скрипки у тебя нет. Я бы помог достать тебе скрипку того знаменитого скрипача, да только там очень глубоко.

— Это не сказка? Эта скрипка действительно в море лежит? — встрепенулся Вася, и глаза его впились в лицо Глобы.

— Да конечно, не сказка. На яхте «Галатея», затонувшей недалеко от скалы Дельфин, и кончики ее мачт и сейчас видны из воды, на верхней полке в рулевой рубке лежит скрипка и ждет, когда кто–то ее достанет.

— Я достану ее оттуда, — воскликнул Вася. — Как вы думаете, какая там может быть глубина?

— Смешно, — спокойно сказал Глоба и улыбнулся. — Как ты ее можешь достать? Там метров пять, если не шесть глубины, а может и все семь.

— Это ничего, — волновался Вася, от волнения на его щеках появились красные пятнышки, и он едва сидел на месте. — Я нырял и глубже. А как вы думаете, она не испортилась?

— Испортиться она не могла, только ты ее не достанешь.

— Петр Андреевич, — умоляюще сказал Вася, — помогите мне хоть немножко, и я вам на всю жизнь благодарен буду.

Глоба посмотрел на Васю, улыбнулся и сказал:

— Ну, если ты так просишь, то, может, что–нибудь мы с тобой и сделаем. Только как ты действительно можешь ее достать.

— Я под килем теплохода проплыть могу, а это труднее, чем нырнуть на шесть метров, — выпалил Вася. Буйная радость закипала в груди, он не мог говорить и только улыбался счастливой улыбкой.

Глоба видел, что его план начинает осуществляться и тоже повеселел. Вдвоем с Васей они начали разрабатывать точный распорядок завтрашнего дня, потому что Вася не соглашался ждать больше ни минуты.

И когда уже все было договорено и оставалось только встать и пойти на пристань, заказать на завтрашнее утро лодку, к столику подошел папа Мустамьяки и очень вежливо обратился к Васе.

— Простите, — сказал он, — но я заинтересован, чтобы вы каждый вечер приходили сюда и четверть часа играли на скрипке. Я имел огромное удовольствие, и в моем сердце было прекрасно. Конфеты, и мороженое — сколько хотите!..

— Ничего, ничего, — ответил вместо Васи Глоба, — из моего племянника будет мировой скрипач. Вам я советую запомнить этот день, когда он играл здесь.

— Возможно, очень возможно, — смутившись, — а это с ним бывало очень редко, — пробормотал папа Мустамьяки и с достоинством удалился в свой буфет.

Глава десятая

Андрюша и Витя сидели в своем убежище, пока Глоба и Вася не вышли из кафе. Они чуть не задохнулись от нетерпения и от всех новостей, о которых им удалось узнать.

Вслед за Глобой и Васей они ходили к шлюпочной пристани. Там Глоба заказал на девять часов утра завтрашнего дня маленькую трехместную лодку.

После того ребята провели Васю и Глобу до самой калитки усадьбы мадам Кивенко. Они смогли обсудить положение только тогда, когда выяснилось, что никаких событий сегодня больше не будет.

Серьезно обсуждая все, предложенное Васе, они, как взрослые, строили сложные комбинации, придумывали невероятные преступления, которые им еще предстоит распутать. Наконец поняли: сами они мало могут помочь Васе. Здесь требовались чей–то совет и серьезная помощь, а к кому обратиться ребята не знали.

Витя Огринчук всегда слишком увлекался и сейчас был уверен, что Глоба намерен совершить страшное преступление. Зачем это было нужно Глобе, он не знал, но был глубоко уверен в своей правоте.

Андрюша, немного благоразумнее своего товарища, думал иначе. Правда, он тоже предполагал: здесь не все в порядке, но о преступлении он не думал.

Действительно, зачем Глобе обещать достать для Васи скрипку, если бы он к нему плохо относился?

Вася прекрасно играет на скрипке. Это увлекло и удивило обоих ребят в равной мере. Вася научился так хорошо играть, а они, ребята, которые знали решительно все в городе, даже понятия об этом не имели. Это было даже обидно.

Однако Васина музыка им очень понравилась.

Гуляющих на набережной стало совсем мало, когда двое парней решили, наконец, пойти к своему учителю, к Борису Петровичу Короткову, и посоветоваться с ним.

Приняв такое решение, ребята тотчас же двинулись в путь и через несколько минут уже стояли перед дверью дома, где жил Борис Петрович.

Во всех окнах еще горел свет, и ребята с облегчением вздохнули: поднимать с постели Бориса Петровича они не хотели.

Несколько минут они торговались перед дверью, кому постучать и кому первому войти. Затем Витя Огринчук вдруг набрался смелости, и с таким видом, будто бросался в холодную воду, трижды сильно ударил кулаком в дверь и остановился в ожидании.

Ждать пришлось недолго,

Дверь приоткрылась, и на пороге появилась фигура согнутой старушки.

— Нам нужно увидеть товарища Короткова, — крикнул Витя. Он крикнул это изо всех сил и сам удивился, чего это он кричит.

— Заходите, заходите, голубчики, — прошамкала бабушка, шире растворяя дверь.

Ребята зашли в комнату.

— Вот здесь он живет. В эти двери постучите, — сказала бабушка и ушла.

Уже не торгуясь, Витя уверенно стукнул в дверь и, услышав негромкое «да», вошел в комнату.

Борис Петрович был в комнате не один и поэтому ребята, переступив порог, остановились и смутились. За столом, перед шахматной доской сидел человек в форме командира военного флота. Удивленно, так же, как и Борис Петрович, он осмотрел двух маленьких гостей и, улыбнувшись, отодвинул доску.

Борис Петрович был удивлен до крайности. Это был первый случай, когда кто–то из учеников пришел к нему домой. Взволнованные, с признаками огромной ответственности на личиках, ребята, очевидно, имели какие–то очень важные новости, если решились прийти так поздно. Видимо, что–то случилось в школе или с кем–то из школьников.

Борис Петрович забеспокоился, но ничем не выдал своего волнения.

— Добрый вечер, — приветствовал он неожиданных гостей, — а чего это вы не спите? Вам же давно пора спать.

— Нельзя спать, — буркнул Андрюша и замолчал, не зная, как лучше приступить к делу.

— Что же такое случилось, что даже спать нельзя? — засмеялся Коротков.

— Завтра… Вася… идет… на скалу… доставать… из воды скрипку, — вдруг выпалил Витя и, понимая, что с этого предложения Борис Петрович понял, пожалуй, немного, добавил для объяснения: — С бандитом.

— Какую скрипку? С каким бандитом? — развел руками Борис Петрович. — Ничего не понимаю.

Андрюша в мыслях обругал безголового Витьку и сам взялся за дело.

— Один человек, — сказал он, — завтра поедет на яхту «Галатея» в девять часов вместе с Васей. Там в воде в рулевой рубке лежит скрипка, и Вася ее завтра будет доставать. Этот человек бандит и контрразведчик. Это точно. Мы хотим, чтобы вы помогли нам спасти Васю.

— С первого числа мы начинаем поднимать «Галатею», — сказал эпроновец.

Но на Андрюшу и Витю это не произвело никакого впечатления.

Захлебываясь и перебивая друг друга, они начали рассказывать Борису Петровичу чисто все, что знали про Васю и про Глобу, о том, как Глоба приехал к старому водолазу Огринчуку, как с водолазом ничего не получилось, как Глобы угощал Васю мороженым и заставил его играть на скрипке, как замечательно играл Вася, как папа Мустамьяки предложил Васе играть в кафе, как Глоба рассказывал сказку о скрипаче и, наконец, как Глоба обещал помочь достать скрипку с утонувшей яхты.

История со скрипачом в захватывающем изложении Вити Огринчука приобрела немного странные формы, но все же Борису Петровичу и эпроновцу удалось понять все до конца.

Когда все было рассказано и Борис Петрович понял, кто такой Глоба и чего Вася поедет завтра к яхте «Галатея», эпроновец вдруг поднялся, неизвестно для чего передвинул пешку на доске. Затем стукнул королевой по черной клеточке и сказал:

— Это мне не нравится.

— Мне тоже не нравится, — подтвердил Витя.

— И мне, — отозвался Андрюша.

— Так вы, ребята, больше ничего не знаете об этом всем? — улыбаясь, спросил Коротков.

Витя еще хотел рассказать, как ему понравилась музыка Васи, но Андрюша перебил его:

— Это все.

— Тогда идите спать. Мы здесь уже сами с товарищем подумаем, что нужно сделать, — тихо улыбаясь, сказал Коротков, и лица Вити и Андрюши помрачнели. Они надеялись, что, может, им будет разрешено принять участие в каких–то необыкновенно интересных, настоящих и тяжелых приготовлениях к завтрашнему дню. А тут на тебе! — совершенно неожиданный и незаслуженный приказ идти спать.

Витино лицо исказилось так, словно он хотел заплакать. Увидев это, Борис Петрович сказал, похлопав Огринчука по плечу:

— Уже поздно, а вы с Андрюшей еще маленькие. И запомните себе, что дети должны ложиться спать в десять часов. А за Васю не волнуйтесь. За то, что сказали мне, спасибо, но все остальное делать буду я сам. А теперь спокойной ночи и приятных снов! Увидимся послезавтра в школе. Всего наилучшего!

Борис Петрович слегка поклонился, и ребятам не оставалось ничего другого, как сказать: «До свидания!», повернуться и медленно, нехотя выйти на улицу.

Ох, и досталось же Борису Петровичу, когда они вышли! И Андрюша, и Витя были глубоко возмущены его несправедливым поведением. Неужели он так и оставит Васю в руках этого самого Глобы? А конечно, если он с ними так обошелся, то, несомненно, что и до Васи ему не никакого дела.

Крайне возмущенные таким поведением Бориса Петровича, ребята решили завтра же ехать в девять часов к скале Дельфин и посмотреть, что там будут делать Глоба и Вася.

Шлюпку можно будет взять на базе клуба «Юных пионеров». В компанию решено было взять Нину Иванову и Гришу Глузберга, как наиболее надежных товарищей. Когда все детали завтрашней экспедиции на помощь Васи был разработаны, ребята еще раз недобрым словом вспомнили Короткова и только после этого разошлись по домам.

* * *

— Мне это не нравится! И очень не нравится, — сказал эпроновец и пошел слоном. — Шах!

— Глупости, Саша! — ответил Коротков, защищаясь пешкой, — завтра возьмем твой катер, подъедем туда и выясним все до последнего гвоздика.

Но Александра Михайловича — так звали эпроновца — ответ не удовлетворил.

— Здорово не нравится! — еще раз повторил он. — Ты понимаешь, на яхте «Галатея» когда–то из нашего города убегала вся контрразведка. Ребята, конечно, могли что–то напутать, но если этот тип хочет достать с «Галатеи» скрипку, то это уже совсем подозрительно. На яхте может быть все, что угодно, но я сомневаюсь, чтобы там была хоть плохонькая скрипка. Я не знаю, что он оттуда хочет достать и могло ли там что–нибудь сохраниться за долгие годы, но заинтересоваться этим стоит.

— Действительно, в самом деле! — отозвался Коротков, очень занятый плохим положением своего короля. — Даже если ребята преувеличивают только наполовину, так и то есть о чем подумать.

— Завтра без десяти девять я очень тебя прошу прийти на нашу пристань, — сказал Александр Михайлович, делая последний ход и вставая. — Тебе мат! Мы должны успеть туда вместе с ними. Правда, нам можно было бы и не торопиться. Я не думаю, чтобы этот парень мог что–нибудь достать с такой глубины. А через месяц мы эту самую «Галатею» поднимем на свет и посмотрим, что там могло остаться в рулевой рубке.

Борис Петрович покачал головой.

Черная корма теплохода «Крым» и пенистый бурун вдруг вспомнились ему. Еще он вспомнил стройного, как из бронзы вылитого мальчика, что, секунду колеблясь, стоял на теплом песке, и полтинник, ребром брошенный в маленькую волну.

Минуту и сорок секунд пробыл тогда Вася под водой в поисках маленького кружочка полтинника на морском дне. Можно поверить, что Вася попробует достать с яхты какую–то несуществующую скрипку.

Но там он действительно подвергнется смертельной опасности. Ведь заплывать под водой через узкие двери в тесную и темную рубку — это не то же самое, что вот сейчас выйти через дверь на улицу. Вася может зацепиться там, захлебнуться, потерять сознание, и тогда не будет никакой надежды на его спасение.

Нет, завтра он должен решительно воспрепятствовать этому типу использовать маленького Васю. Завтра надо взять с собой в лодку кого–нибудь из пограничников, там же на месте арестовать этого неизвестного человека. Если в словах ребят есть хоть доля правды, то волнения и заботы будут вполне оправданы.

Александр Михайлович и Коротков еще несколько минут поговорили о завтрашнем дне, сложили шахматы и вышли на улицу. Короткову хотелось погулять и заодно провести Александра Михайловича домой.

Они медленно шли затихающими улицам города. На набережной уже не было толпы. Опустевшая, она казалась незнакомой. Коротков и Александр Михайлович на несколько минут сели на скамью в самом конце набережной.

Монотонно плескалось внизу море. Оно простиралось куда–то в темноту, черное и таинственное. Зеленые лучики от звезд покрывали узором его поверхность. Ночь была тихая, и только звезды, яркие и большие, выделялись на темном фоне бархатисто–синего неба.

Вдруг огромная звезда перечеркнула небо поперек, оставив на собой длинный бледный след. Это напоминало замечательный фейерверк, но было во много раз красивее.

Один из осенних звездопадов, что иногда случаются на юге нашей страны, проносился перед глазами Короткова. Метеоры неслись две–три минуты; за это время их сгорело несколько сотен. Затем звездопад прекратился, и большие, привычные звезды в знакомых созвездиях снова появились на потемневшем небе.

Через несколько минут Коротков попрощался с Александром Михайловичем и не спеша пошел домой. Приближалась полночь.

Неожиданный шум за забором одного из домов привлек внимание Короткова. Шептали звонкие детские голоса, иногда сбиваясь на громкую увлеченную беседу.

В конце Борис Петрович услышал:

— Да смотри же, Нина, точно без четверти девять! — после этого стукнула калитка и две маленькие фигурки быстро побежали по улице.

«Эти котята что–то затевают на завтра, — подумал Коротков. — Обязательно надо прибыть точно в девять».

Глава одиннадцатая

Спустя полчаса после того как Глоба ушел, старому профессору прислали скрипку. Ее принес невысокий молчаливый человек, который в тот день вернулся из Москвы. Он не мог принести скрипку утром, извинился, попрощался и вышел.

Профессор привычной рукой натянул струны и провел смычком, быстро перебегая с одной струны на другую. Скрипка завибрировала, словно прикосновение смычка электрическим током пронзило ее блестяще полированное деревянное тело.

Профессор положил ее в футляр, закрыл крышку и пожалел, что сейчас здесь нет Васи.

Старику вдруг захотелось пройтись по тихим и безлюдным улицам города. Роса уже упала, ночь потеплела, и он мог без боязни идти гулять. У него теплилась надежда увидеть Васю, сказать ему радостную новость, пригласить к себе и подарить скрипку. Профессор старался не признаваться себе, что именно двигало им, когда он медленно, опираясь на тяжелую суковатую палку, вышел из калитки и, не торопясь, пошел по улице к набережной.

Шел медленным шагом, постепенно переступая непослушными ногами. Дома улицы расступались перед ним и снова сходились далеко позади.

Постукивая палкой, он шел к набережной, и каждый квартал вроде бы был значительно короче, чем обычно.

Профессор уже устал, но все же не терял надежды увидеть Васю, и всегда, когда он вспоминал своего ученика, на его губах появлялась улыбка.

На набережной старика встретили уважительные взгляды и шепотом произносили его имя, когда он проходил.

В городском саду играла музыка. Несколько минут старик слушал бурные и огненные мелодии из «Кармен».

Он прошел по набережной, и хорошее настроение не оставляло его. Правда, надежда увидеть Васю исчезла: уже было поздно — вряд ли мальчик мог ходить в такое время по улицам.

Профессор прошел набережную до конца, повернулся и пошел назад.

Музыка в саду затихла, и звонка южная тишина повисла над засыпающим городом. Она не нарушалась тихим металлическим плеском волн, а наоборот — от этого приятного монотонного шума становилась еще более торжественной.

Профессор пришел в кафе «Спартак» и вдруг остановился. Он стоял, прислушиваясь, забыв обо всем на свете, кроме звуков музыки, широкой волной льющихся из–за зеленой стены из листьев дикого винограда.

В кафе прекрасный мастер на плохонькой скрипке играл удивительные вещи. Музыкант легко и беззаботно брал по несколько тактов то с одного, то с другого произведения мировых композиторов и составлял все это в дерзкое собственное произведение.

Минуту профессор стоял, слушая, и улыбка сошла с его уст. Подошел к ярко освещенному входу в кафе «Спартак» и заглянул внутрь.

Земля уходила из–под ног, и он схватился за грудь. Затем быстро отошел от двери кафе, обессилено добрел до одной из скамеек на набережной и, тяжело дыша, сел.

Вася, увлеченный Вася, среди столиков кафе, залитых пивом и загрязненных пищей, как это представлялось профессору, играл на плохонькой скрипке. Он стоял перед глазами профессора; забыть это было невозможно.

Вася закончил играть. В кафе прогремели аплодисменты. Профессор болезненно поморщился.

Может, Вася снова начнет играть? Несколько минут профессор не вставал со скамейки, но музыка не повторялась. Профессор почувствовал усталость и медленно поднялся.

Теперь кварталы тянулись невероятно долго, темные и пустынные. Профессор даже удивился, что прошел очень мало.

Профессор несколько раз отдыхал, пока дошел домой. Дойдя, пересек сад, где удушливо сладко пахли последние цветы маттиолы, поднялся на веранду, сел в кресло и несколько минут сидел неподвижно.

Сидел долго, и мысли, спокойные и рассудительные, приходили к нему. Видимо, он ошибся, и никто не крал у него ученика. Может, Вася просто, чтобы посмеяться над музыкантами, которые только и знают играть фокстроты, играл эту дерзкую музыку.

А может, Вася так зарабатывает себе деньги на хлеб? Впервые появилось у профессора такое мнение, и он с горечью подумал о том, что никогда не спрашивал и ничего не знает о Васиной жизни.

Затем вспомнилась широкая спина Глобы, затянутая в серый костюм. Она возвышалась у того столика, где играл Вася. И снова профессору стало больно, снова появилось чувство обиды.

Скрипка лежала на столе в простом черном футляре. Профессор открыл крышку и несколько секунд смотрел на струны. Четырьмя белыми линиями они прорезали коричневое дерево. Затем закрыл крышку, отнес скрипку в комнату, положил в ящик большой темной шкафы и запер на ключ.

Когда он вышел на веранду, по небу летели ясные метеоры. Профессор смотрел на звездопад, и снова Васина музыка зазвучала в ушах.

И неожиданно профессор улыбнулся. Там, в кафе, Вася издевался над всеми, кто хотел слушать избитые фокстроты; его музыка смеялась с Глобы, со всех, кто хотел украсть у профессора настоящего мастера.

И поняв это, профессор улыбнулся.

Глава двенадцатая

Они пришли в порт утром выходного дня. Нарядные люди спешили занять места в катерах, чтобы ехать на дальние песчаные пляжи.

В ту ночь Варвара Павловна запретила Марии заставлять Васю работать. Вася не долго думал над причиной такой ласки. Это его мало интересовало. Не трогают, ну и хорошо!

Вася отдохнул, выспался, его загорелое лицо весело улыбалось, когда Глоба говорил что–нибудь веселое или пытался шутить. Он подгонял Глобу, и они вышли из дому на полчаса раньше назначенного времени. На пристани они взяли заказанную со вчерашнего дня небольшую шлюпку. Вася сел за руль, а Глоба взял в руки весла, и шлюпка отплыла от пристани.

Они выехали из бухты и завернули за мол. Солнце поднялось за морем, ясное, уже по–осеннему нежаркое. Оно отражалось в каждой малейшей волне, и море искрилось под хрустальным светом. Легкий ветер приходил с юго–запада и нагонял невысокие, даже без белой пены, волны.

Море играло. Море искрилось под лучами солнца, и множество солнечных зайчиков ежесекундно появлялась на его поверхности. Волны слегка покачивали шлюпку, и Вася, как никогда, сильно почувствовал прекрасный, необъятный простор моря под голубым, бездонным небосводом.

Скрипка лежала на дне моря, и Вася должен ее достать. Он достанет ее с любой глубины. Вася думал о скрипке, о то, каким неожиданно хорошим человеком оказался этот мрачный Глоба.

«Скрипка пролежала в воде уже много лет, — думал Вася, — но резиновый мешок не мог промокнуть, скрипка не испортилась. Она могла остаться совершенно целой».

Во всяком случае Вася должен иметь собственную скрипку. Так сказал профессор, и так должно быть. Другой возможности получить скрипку не было. Может, вода ее немножко подпортила, то это ничего. Можно будет отдать починить, а своя скрипка, хоть неважная, это все же лучше, чем великолепный инструмент профессора. На своей можно играть, когда захочется, а на профессорской только два часа в день.

Вася мечтал о скрипке, и Глоба не мешал ему мечтать. Под сильными ударами весел шлюпка быстро двигалась вдоль берега. Причудливые очертания невысокой скалы, неизвестно почему названной Дельфин, уже появились перед глазами.

С одной стороны скала полого спускалась к воде, с другой она круто обрывалась вниз. Надо было иметь очень развитое воображение, чтобы найти в ней сходство с плавником дельфина.

Между скалой и берегом лежала широкая полоса воды. Под водой, приближаясь почти к самой поверхности, тоже виднелись горы. Пловцы, переплывающие с берега на скалу Дельфин, часто останавливались на них отдохнуть. Тогда было очень странно видеть, как далеко в море, неизвестно на чем стоит человек. Рядом с подводными скалами были глубокие и таинственные пропасти.

Старые рыбаки говорили, что там, в подводных пропастях, водятся электрические скаты; никто никогда их не видел, но все верили, что они там есть.

Шлюпка с Васей и Глобой приблизилась к скале Дельфин, когда до девяти часов оставалось еще минут пятнадцать.

Они подплыли совсем близко к скале, и высокий камень вырос перед ними, словно стена. Объехали его вокруг и причалили с другой стороны, где скала покато спускалась к воде. Вася провел шлюпку между большими камнями, закрывающими свободный доступ к скале. Шлюпка зашла в маленькую бухту с неподвижной водой. Глоба оставил весла и выскочил на камень.

Не привязывая шлюпки, Вася выскочил вслед за ним. Вдвоем они поднялись на вершину скалы, и пропасть моря вдруг раскрылась перед ними.

С двадцатиметровой высоты скалы Дельфин было видно очень далеко. Город, еще окутанный легкой утренней дымкой, лежал слева от этих. На берегу до самого горизонта расстилалась ровная желтовато–серая безлюдная степь. А с другой стороны до самого неба раскинулось море. Стоял сентябрь месяц, и для начала осени море было удивительно спокойным.

Большой пароход под флагом, цвета которого не мог разобрать даже Вася, заходил в порт. Он проплывал в километре от скалы Дельфин, но все же казался огромным.

Вася быстрым взглядом охватил все, что можно было увидеть со скалы Дельфин, и только тогда посмотрел вниз, в глубину моря.

С высоты скалы все дно моря было видно так, словно воды и не существовало. Густые заросли красных и зеленых водорослей между скалами покачивались от подводных течений, словно от ветра. Скалы, поросшие серым подводным мхом и целыми слоями черных ракушек, подходили близко к поверхности воды.

Совсем недалеко от скалы, на большом плоском камне, немного накренившись на один борт, лежал черный корпус яхты «Галатея». Передняя мачта ее на полметра высовывалась из воды.

Вася видел все: и высокую, причудливо украшенную прядями водяного мха рулевую рубку, и большую дыру в правом борту яхты от взрыва снаряда.

Двери в рубку были полуоткрыты. Заметив это Вася радостно улыбнулся.

Там, уже совсем недалеко от него, лежала скрипка. Что ни говори, а он ее достанет.

Несмотря на то что все его мысли, все его желания рвались туда, вниз, он трезвыми глазами и рассудительными мыслями оценивал толщину тяжелого слоя воды над яхтой и слабое подводное течение, что едва заметно качало водоросли.

Глоба стоял рядом, иногда косясь на задумавшегося Васю.

«Наверное, — думал он, — парень вчера похвастался, а теперь, увидев, как трудно и опасно доставать скрипку, испугался и сейчас откажется». Глоба твердо решил любой ценой заставить Васю достать пакет с рулевой рубки яхты.

Пока что он тоже рассматривал обросшую мхом и водорослями и облепленную ракушками «Галатею», ожидая, что скажет Вася.

«Если сейчас не удастся получить в свои руки небольшой пакет, крепко завязанный в резиновом мешке, и уехать, — рассуждал Глоба, — то меня разоблачат, разоблачат немедленно! И не только меня».

Как ругал себя Глоба за то, что был очень осторожен, и тогда, убегая из этого города, особенно хорошо спрятал документы. Если бы не это, то их уже не осталось бы и в помине и не надо было бы стоять тут, ожидая Васиных слов.

Достанет их Вася или не достанет?

Для Глобы это было вопросом жизни и смерти, но он старался быть спокойным.

— Сейчас мы ее, Петр Андреевич, достанем! — сказал Вася, весело улыбаясь.

И у Глобы отлегло от сердца.

Они осторожно спустились, перебираясь с камня на камень, к шлюпке, сели в нее, обогнули скалу Дельфин и подошли к мачте.

Перегнувшись через борт, Вася видел темные расплывчатые контуры бортов яхты. С высоты скалы их было видно значительно лучше. С поверхности воды они расплывались и теряли ровность линий, но Вася знал: линии снова станут четкими, когда он погрузится в воду.

Глоба привязал лодку к кончику мачты и оглянулся на Васю. Парень сидел на корме и задумчиво смотрел в воду.

Впервые в жизни приходится ему нырять на затопленное судно. Погружаясь под киль парохода, он наверняка знал, что там не за что зацепиться. Здесь он должен был заплыть в маленькую рулевую рубку, где даже в нормальном состоянии негде повернуться, заплыть туда и достать скрипку. Она лежит здесь, совсем недалеко от него, и ждет, когда Вася возьмет ее в руки.

Когда Вася вспомнил о скрипке и хорошо представил ее себе, все колебания сразу исчезли.

Ему нужна скрипка — так сказал профессор, и он будет ее иметь хоть бы там что!

Мачта поднималась именно от рулевой рубки; это было очень удобно, потому что не надо было искать двери. Несмотря на это, Вася попросил Глобу на всякий случай обвязать его за пояс тонкой и прочной веревкой, что лежала на дне шлюпки.

Вася боялся, что Глоба увидит, как глубоко надо нырять, и запретит ему доставать скрипку.

Он встал посреди шлюпки, торопливо разделся, оставив на себе только коротенькие красные трусики, взял веревку, обвязал вокруг пояса и закрепил конец надежным узлом. Второй конец веревки Глоба привязал к скамейке.

Вася стоял на корме, вглядываясь в воду. Стоял, облитый ясным светом ласкового утреннего солнца. Оно ласкало его маленькое, красиво сложенное загоревшее тело.

Едва заметный ветерок, теплый и удивительно душистый, налетел со степи. Мягкие струи воздуха приятно щекотали кожу, и Вася поежился.

Ветер приносил запах степи, запах сухой травы и вкусной черноземной пыли. Вася почувствовал это сильно, как никогда.

Вдруг страх того, что он может зацепиться и остаться там, на скользкой холодной яхте, охватил его сердце. Но сейчас же вспомнился профессор. Теперь он, видимо, еще спит в своей темноватой комнате.

Это был конец всех сомнений. Он повернул лицо к Глобе. Оно неожиданно стало не по–детски суровым, серьезным. Тоном приказа сказал:

— Если дерну вот так дважды, — и Вася, показывая, дернул за веревку, — значит мне плохо и тяните меня со всей силы наверх!

— Ну, я думаю, дергать тебе не придется, — пытаясь улыбнуться, ответил Глоба.

Вася посмотрел на его лицо и вздрогнул. Сейчас оно было бледное, даже серое, и поражало странным злым выражением. Когда Глоба пытался улыбнуться, ничего похожего на улыбку на губах не появлялось. Только растягивались серые губы, открывая ряд темных пожелтевших зубов, да сильнее прорисовывались морщины у рта и глаз.

Вася подумал, что Глоба боится его. Опасаясь запрета нырять в воду, он решил не медлить больше, а начинать дело сразу.

Стайка маленьких зеленых рыбок испуганно отпрянул в сторону.

Гибкое тело Васи оторвалось от кормы, на какую–то долю секунды словно застыло в воздухе и, совсем не подняв брызг, исчезло под водой.

Шлюпка качнулась и прянула назад. Тонкая веревка с шорохом терлась о борта и шла в воду.

Глоба облегченно вздохнул и начал смотреть в воду, где, как длинная зеленоватая рыба, плыл Вася.

Глава тринадцатая

Зеленая прозрачная вода словно расступилась перед Васиными глазами. Бросившись с кормы шлюпки, он сразу же пошел вниз, стараясь не удаляться от мачты.

С каждым метром глубины становилось все темнее. Когда Вася достиг крыши рулевой рубки, все было освещено фантастическим темно–зеленым светом, необычным и неясным.

Вася ушел очень глубоко, и в ушах появился знакомый треск, какой бывает у людей, погружающихся на большую глубину. Одновременно с этим появилось ощущение сильного давления в ушах.

Однако для Васи все это не было новостью, и он ничуть не испугался.

Зная хорошо, что через несколько секунд треск в ушах пройдет, он спускался все глубже и глубже к тому месту, где черной дырой темнели двери рулевой рубки.

Вася не собирался сразу же, с первой попытки доставать из рубки пакет со скрипкой. Все рассмотреть, все выяснить и найти всевозможные входы и выходы — вот была его задача.

Достигнув крыши рулевой рубки, он ухватился за выступ, и через большое, в нескольких местах разбитое стекло, закрывающее всю переднюю стену рулевой рубки, заглянул внутрь.

Долгая практика научила Васю исключительно экономно пользоваться тем запасом воздуха, что он набирал в легкие. Перед тем, как окунуться, он набирал полную грудь, а затем через каждые пять–десять секунд выпускал изо рта по несколько больших серебряных пузырьков. Они быстро и бесшумно исчезали где–то вверху.

Если на крыше рубки оставалось немного света, то в самой кабине, закрытой со всех сторон, было совсем темно, и в первый момент Вася не мог ничего разглядеть. Но через несколько секунд, когда глаза привыкли к странному свету, Вася мог уже хорошо видеть. Темнота на такой глубине была очень странной. Солнечные лучи теряли свою яркость. Светилась сама густая и зеленая вода.

В рулевой рубке нельзя было ничего разобрать. Какие–то вещи, густо обросшие подводным жирным мхом, были разбросаны на небольшом столике и на полу у штурвала.

На компасе, где всегда все блестит ясной свежестью промытого стекла и начищенного металла, теперь сидел большой темно–зеленый до черноты краб. Он смотрел на Васю бесцветными, глубоко запавшими глазами, и на секунду парню стало страшно. Но страх тут же прошел — крабы были старыми знакомыми. Вася переловил их не одну сотню и хорошо знал, как с ними надо обращаться.

Все Васино внимание было обращено туда, где у задней стенки рубки на полке должна лежать скрипка. Вчера в кафе Глоба точно рассказал ему и даже нарисовал на кусочке бумаги, где была полка и где лежал резиновый пакет.

Взгляд Васи уставился в то место, где должна была быть полка. Действительно, там что–то темнело, и Вася даже задрожал от радости. Ему очень захотелось сейчас же, не поднимаясь на поверхность, заплыть через дверь в кабину и взять скрипку. Но в легких появилось хорошо знакомое ему чувство тесноты. Не хватает воздуха. Через несколько секунд уже надо быть наверху, если он не хочет остаться в этой зеленой темноте навсегда.

Краб, до сих пор сидящий неподвижно, ближе подлез боком к лицу Васи, и парню снова стало страшновато. Постепенно двигаясь большими и сильными передними клешнями, краб смотрел ему прямо в глаза, сейчас этот большой и противный краб был единственным хозяином яхты, рулевой рубки, компасов и скрипки.

Вася выпустил изо рта еще несколько серебряных пузырей и разжал руку. Вода сразу же мягко подхватила его и понесла вверх. Стайка небольших рыбок, неторопливых и безбоязненных, проплыла совсем близко от Васиных глаз. Рыбки плыли медленно, трудно двигая красными плавниками. Они и Вася были старыми добрыми знакомыми, которым нечего бояться друг друга.

Вася поднимался все выше и выше, к поверхности воды. С каждым сантиметром все ярче становился солнечный свет.

Немного прищуренными глазами Вася смотрел вверх. Солнце, лишенное ясного ореола жарких лучей, висело, как большой огненный шар. Тяжелый массив скалы Дельфин темнел вдали, но четких линий разобрать было нельзя.

Вася быстро поднимался к поверхности. Вода выталкивала его с каждой секундой все сильнее и сильнее, он еще помогал ловкими ритмичными движениями рук и ног, словно опирался на воду. Его мокрая, потемневшая от воды головка появилась у лодки в том же месте под кормой, где минуту назад Вася бросился в воду.

Свежий морской воздух мощным животворным потоком влился в грудь. Минуту парень пробовал его, не отвечая на вопрос Глобы. Немного отдышавшись, он подтянулся на руках, быстрым движением вскочил в шлюпку и сел на свое место.

— По–моему, там все в порядке, и ее можно будет достать, — сказал он, не обращая внимания на вопрос Глобы.

— А почему же ты сразу не взял ее? — резко и злобно крикнул Глоба.

Вася удивленно посмотрел на него и даже вздрогнул от неожиданности: всегда спокойного, выдержанного Глобу сейчас нельзя было узнать. Глаза горели яростью, лицо покраснело. Вася испугался. Вот–вот Глоба бросится на него с кулаками. Не понимая, почему Глоба так хочет, чтобы он достал эту скрипку с затонувшей яхты, Вася ответил тихим, виноватым голосом:

— Я сейчас ее достану. Вы не волнуйтесь.

— Марш в воду! — крикнул Глоба, и напуганный Вася тотчас поднялся с места. Он не осмеливался даже взглянуть на разъяренного Глобу. Ему было страшно вдруг погружаться вниз на затонувшую яхту, где зеленая темнота, липкие водоросли и страшные черные крабы с мертвыми глазами. Но оставаться здесь ему было еще страшнее. Не колеблясь ни минуты, он встал на борт шлюпки.

Опять, как и прежде, на мгновение его тело застыло в воздухе, бесшумно исчезло в воде, и мокрая веревка побежала вниз.

Глоба не успокоился. Свирепое выражение не исчезало с его лица. Минута, пока Вася был под водой, решала для него все.

А тем временем Вася снова приблизился к открытой двери рулевой рубки, уже не чувствуя треска в ушах.

Быстро скользя осторожными, ловкими движениями, напоминающими экономные движения лягушки под водой, он подошел к двери рулевой рубки.

Так же осторожно, стараясь ни за что не зацепиться, проник внутрь и, держась за скользкое колесо штурвала, оглянулся.

В рубке жили крабы. Здесь было их царство. Они гнездились повсюду — на полках, на компасах, на столе и под столом. Васе даже показалось, что он слышит тихое шуршание их твердых клешней. Но это только казалось. Крабы, большие и маленькие, неподвижно сидели на своих местах.

Сдерживая в себе чувство отвращения и страха, Вася передвинулся ближе к задней стенке, где должна была быть полка, о которой говорил Глоба.

Действительно, полка была именно там. На ней Вася не увидел никакого большого пакета, в котором могла бы быть скрипка. На полке лежал небольшой, темный, плоский пакет, вроде портфеля.

Нет, это никак не могло быть скрипкой!

Там, под водой, несмотря на то что уже не хватало воздуха и страх все сильнее и сильнее охватывал сердце, Васе захотелось заплакать, заплакать от обиды. Его обманули, подло и низко обманули. Он, как маленький мальчик, поверил злому краснорожему Глобе.

Так же осторожно, стараясь не зацепиться, хоть глаза его помутнели и видели хуже, Вася выплыл из рубки и начал подниматься наверх.

Так же висело солнце, как большой пламенный шар, но сейчас Вася уже не обращал внимания ни на что. Ни на рыбок, ни на больших бело–розовых медуз, которых принесло тихое подводное течение.

Опять мокрая головка показалась из воды, и Глоба даже наклонился над бортом. Увидев, что у Васи в руках ничего нет, он яростно выругался. Чайки испуганно снялись со скалы Дельфин в воздух и закружили над шлюпкой.

— Там нет никакой скрипки, — сказал Вася, когда он на мгновение остановился, чтобы вдохнуть воздух. — Там лежит какой–то маленький пакетик, но это не скрипка.

— Это скрипка! — кричит Глоба в бешенстве. — Клянусь тебе, это скрипка! Она разобрана. Их всегда так возят — эти старинные проклятые скрипки!

Но Вася не верит, и Глобе приходится просить его, чуть ли не умолять еще раз спуститься на яхту и взять пакет,

— Это для тебя, это же все для тебя! — уверял Глоба.

Вася никак не мог понять, почему это вдруг Глоба так заботится о нем.

Но, в конце концов, Глобе удается убедить Васю.

И снова у Васи перед глазами густые зеленые сумерки, и снова крабы с мертвыми глазами неподвижно наблюдают каждое его движение. Вася заплыл в рубку значительно увереннее, чем первый раз, и приблизился к полке.

В черном пакете, конечно, не могла поместиться никакая, даже разобранная, скрипка. Однако Вася никогда не видел разобранных скрипок и поверил.

Отбросив большого краба, Вася попытался снять пакет с полки.

Это было совсем не таким легким делом. Ракушки, маленькие и острые, густо облепили полку и как цементом, прикрепили к ней пакет.

Зеленая вода вокруг Васина рук вдруг приобрела несколько розовый оттенок. Вася почувствовал острую боль в пальцах правой руки. Это он порезался об острые черепашки.

Наконец мешок оторвался от полки.

Не теряя здесь больше ни секунды и чувствуя, что кончается воздух, Вася быстро поплыл вверх.

Темнело в глазах, и неподвижное солнце на поверхности воды казалось черным.

Глоба встретил его появление с мешком в руках возгласом, но Вася ничего не слышал. Держась за борт, он хватал ртом воздух, пытаясь вдохнуть его как можно глубже, как можно больше.

Глоба уже не обращал на Васю никакого внимания: он вырвал у него из рук пакет, быстро бросил его на скамью шлюпки, каблуком обил острые ракушки, разорвал старую прорезиненную материю, и на свет появился небольшой, потемневший от времени портфель.

Глоба был так рад, что даже не заметил, как влез в шлюпку Вася. Он уже отдышался. Лицо его, ранее синее от удушья, уже стало, как обычно, розовым. Сейчас он хотел видеть скрипку, ту скрипку, ради которой ему пришлось пережить столько страшных минут.

Но перед Глобой на скамье вместо скрипки лежал небольшой портфель крокодиловой кожи, и ничего похожего на скрипку в лодке больше не было.

От возмущения Вася словно окаменел. Застывшими глазами он смотрел, как Глоба, спеша, раскрыл портфель и вытащил из него чуть пожелтевшие бумаги.

Он разбирал и раскладывал их радостно и с нетерпением. У него в руках Вася увидел большое фото. На нем молодой Глоба стоял в полный рост. Он был снят в офицерской форме. Увидев это, Вася тихо охнул.

— Где же скрипка? — сказал он, приближаясь к Глобе. — Где же скрипка?

— Молчи, щенок! — даже не поворачивая головы, ответил Глоба.

У Васи дух захватило от возмущения. Значит, этот Глоба подло обманывал его? Вместо скрипки он заставил достать какие–то документы!

На минуту Вася растерялся, не зная, что делать. Никогда никакой скрипки на яхте не было, а Глоба просто использовал его умение хорошо нырять и плавать под водой! Вдруг Васе пришло в голову, что этот офицер Глоба, пожалуй, делал когда–то страшные преступления, а теперь он сам, пионер Вася, помог ему.

От обиды и боли Вася чуть не заплакал.

Глоба, не обращая на него внимания, спрятал фото, думая, что парень не успел его рассмотреть, и продолжал дрожащими руками перебирать бумаги. Каждой из них было вполне достаточно, чтобы с головой разоблачить контрразведчика Глобу. Он должен был их сжечь немедленно, как только прибудет на берег.

— Вы меня обманули! — сказал Вася, чувствуя, как рыдания сжимают ему горло. — Вы меня обманули!..

На этот раз Глоба удивленно повернул голову. В тоне, которым были сказаны последние слова, ясно послышалась угроза.

— Ты видел фотографии? — настороженно, неторопливо спросил Глоба, поворачиваясь к корме, где сидел все еще голый Вася.

— Видел! — дерзко ответил парень, и Глоба вздрогнул, — видел и знаю кто вы такой. Вы — подлец и белый офицер. Сегодня об этом узнают абсолютно все.

Металлические нотки зазвучали в Васином голосе. Он смотрел Глобе прямо в глаза.

Глоба сделал шаг к нему, и в тот же миг Вася вскочил на борт шлюпки.

— Ага, испугался?

Глоба не ответил. Не сводя с Васи тяжелого взгляда, он переступил через скамейку. Лицо и глаза покраснели, налились кровью и весь он был так страшен, что Вася, ни секунды не колеблясь, бросился в море и поплыл. Неотвязанная веревка с шорохом терлась о борт и тянулся за ним. Вторым концом она была привязана к скамейке на шлюпке.

Глоба опустил руку в глубокий карман своих широких брюк и вытащил маленький револьвер.

Синяя сталь блеснула на солнце, и когда Васина головка показалась из воды, Глоба выстрелил. Шлюпка качнулась. Громкое эхо отбилось от скалы Дельфин, и чайки снова взлетели в воздух белой шумной стаей.

Глава четырнадцатая

Гоночная лодка водной станции клуба «Юных пионеров» легко отплыла от пристани.

Нина Иванова сидела на задней скамейке, держа в руках две длинные веревки от руля. Андрюша Кравченко и Гриша Глузберг сидели на веслах, а на носу лежал, пытаясь держать равновесие и не раскачивать лодку, Витя Огринчук.

Гриша Глузберг греб ритмично и важно, так же, как делал всякие другие дела. Андрюша Кравченко нервничал, каждую минуту оборачивался назад, качал лодку и этим вызвал справедливые нарекания Гриши и Нины.

Разрезая носом небольшие волны, лодка быстро продвигался вперед.

Они выехали из бухты через широкие ворота и повернули направо, туда, где за невысоким углом поднималась скала Дельфин.

Пионеры чувствовали на себе большую ответственность, и поэтому разговоров на лодке почти не было. Только озорной Огрийчук все время опускал руку в воду, брызгал на Гришу, но Глузберг решил не обращать на него внимания. Разговор на лодке как–то не клеился. Каждую минуту могли случиться совсем необычные события. Удивляло то, что нигде не было видно лодки, в которой плыли Глоба и Вася. Ведь Андрюша ясно слышал вчера, как Глоба заказал шлюпку на девять часов.

Когда лодка выплыла из–за угла и вдали появилась серое пятно скалы Дельфин, на лодке совсем затихли. Закрыв глаза от солнца рукой, Витя Огринчук и Нина всматривались вдаль. Ни одно живое существо не шевелилась на поверхности моря. Это никого не удивляло, потому что по эту сторону города пляжи были плохие, каменистые, дно скалистое и даже рыбаки неохотно ставили здесь свои сети. Андрюша и Гриша гнали лодку со всей силы, и вода тихо плескалась у руля. Лодка двигалась сильными рывками, быстро приближаясь к скале. У каждого из школьников роились страшные мысли. Им все время казалось, что там, за скалой Дельфин, где из воды торчит мачта «Галатеи», сейчас происходит что–то страшное. Тишина царила над морем и нисколько не развеивала страхов и опасений за судьбу Васи.

Гребя изо всех сил, Андрюша мысленно ругал себя за то, что не проследил до конца, когда сядет в шлюпку Вася. А вот сейчас шлюпки не видно нигде, и когда Глоба сделает что–нибудь страшное и пионеры не успеют прийти на помощь Васе, то в этом будет виноват только он, Андрюша.

Нина Иванова, сидя у руля, волновалась, пожалуй, больше всех. Ежеминутно ее невысокая фигура вырастала над лодкой, глаза пристально и внимательно всматривались вперед, но ни она, ни Витя ничего заметить не могли; яхта «Галатея» лежала за скалой, и шлюпку Глобы увидеть было невозможно.

Когда лодка была в полукилометре от скалы, над морем чуть слышно что–то хлопнуло. Это было похоже на удар длинного кнута. Хлопок был негромкий, и в лодке никто не мог догадаться, что это Глоба первый раз выстрелил в Васину белокурую головку.

Но когда дальше начало хлопать раз за разом, Нина Иванова забеспокоилась. Чувство тревоги овладело ею; передалось оно и ребятам.

Еще сильнее налегали на весла Андрюша и Гриша, все быстрее и быстрее мчалась по притихшей воде лодка, и с каждой минутой четче становились на фоне ясного неба ломаные линии скалы Дельфин.

Последние несколько десятков метров лодка пролетела со скоростью, которой могли позавидовать лучшие гонщики города.

Скала надвинулась на пионеров, высокая и крутая. Нина проводила лодку у самого камня. Он спускался в море, как отвесная тяжелая стена.

Лодка вылетел из–за угла скалы Дельфин и повернула направо. От удивления и ужаса Нина не могла двинуться. Андрюша и Гриша бросили грести. Только Витька заложил два пальца в рот и оглушительно свистнул …

* * *

И в то же время легкая белая моторка отчалила от эпроновской пристани. Потихоньку развернувшись, помалу увеличивая скорость, она вышла из порта.

Перед ее острым белым носом разворачивался широкий пенный вал воды. Поднимаясь над поверхностью, нос словно отодвигал волну, разрезая ее посередине.

В кабине лодки сидели Борис Петрович Коротков, эпроновец Александр Михайлович и еще один высокий белокурый молодой человек с малиновыми петлицами.

Вчера поздно вечером к его начальнику явились местные водолазы Кравченко и Огринчук и рассказали: один — о встрече со старым адъютантом белого офицера, второй — о визите некоего подозрительного субъекта, предлагающего ему любой ценой достать с «Галатеи» для него некую «память о мамаше».

Начальник, естественно, заинтересовался этим сообщением и поручил расследование одному из своих подчиненных. К тому же сегодня утром Коротков и эпроновец сообщили ему продолжение этой истории.

Военный, которому поручили разобраться во всем, воспользовался катером, чтобы посмотреть, что происходит у скалы Дельфин.

Они говорили о том, о сем, но мысли их были там, у скалы, где под водой на большом плоском камне лежала яхта «Галатея».

До скалы Дельфин моторке оставалось десять минут ходу…

Глава пятнадцатая

Пуля прошла глубоко в воду, оставив длинный белый след.

Сначала Вася не понял, что это такое прожужжало у самого его уха. Когда он взглянул на шлюпку, Глоба как раз целился, чтобы выстрелить второй раз.

Парня охватил смертельный ужас, и он закричал. В этом крике не было ни одной нотки мольбы, был только страх. Но в то же время Вася настороженно следил за каждым движением Глобы. Пытаясь развязать узел, он все время раскачивал лодку, и Глобе было очень трудно хорошо прицелиться.

Когда палец Глобы на спуске чуть заметно вздрогнул, Вася ушел в воду, и вторая пуля ушла в глубину моря, оставив после себя такой же пенистый след. Она прошла совсем недалеко от Васиной головы. Парень хорошо слышал мелодичное гудение рассеченной воды.

Надо было любой ценой освободиться от веревки. Под водой Вася мог бы доплыть до надежных укрытий между камнями скалы Дельфин и спастись. Он ломал себе пальцы, пытаясь развязать двойной намокший узел, и с ужасом думал о том моменте, когда ему придется вынырнуть недалеко от шлюпки. Узел уже начал немного поддаваться, но воздуха в легких не хватало и волей–неволей надо было выходить на поверхность.

Третий выстрел раздался именно в тот момент, когда Вася вынырнул из воды.

Что–то горячее обожгло Васе левый бок, однако боли не было. Пуля прошла под кожей у бедра, и вода здесь сразу же едва заметно порозовела.

Глоба снова целился в парня.

Вася старался не смотреть на Глобу, на его красные, налитые кровью глаза. Со всей силы, ломая ногти, развязал он туго затянутый узел. Развязать удалось именно тогда, когда Глоба выстрелил в четвертый раз. Но шлюпка качнулась от последнего Васиного рывка, и пуля со свистом ушла в воздух далеко за скалу Дельфин.

Вася очень обрадовался, когда тяжелая намокшая веревка, наконец, выпустила его из своих цепких объятий. Он решил немедленно уйти в воду, под водой добраться до скалы Дельфин и там спрятаться где–то под камнями.

Этот план было выполнить труднее, чем придумать. Силы понемногу оставляли Васю. В воде небольшая ранка совсем не болела, но из нее текла и текла кровь, а это крайне обессиливало и без того уже уставшего парня. Нырнув, он понял, что не только не доплывет до скалы, но даже под шлюпкой не сможет пройти так, чтобы Глоба этого не заметил. Оставалось одно: держаться на поверхности воды, внимательно следя за каждым движением Глобы, и нырять, как только чуть заметно шелохнется палец на спуске.

Это была страшная игра, игра со смертью! На выигрыш у Васи не было почти никаких шансов. Но он должен бороться, бороться до конца.

Когда Васе удалось отвязать веревку, в воздухе повисла бешеная ругань. Три выстрела, один за другим, прозвучали над морем, когда Вася снова вынырнул на поверхность. На этот раз ни одна из пуль разъяренного Глобы, который стрелял, стоя в зыбкой шлюпке, не задела его.

Еще раз яростно выругавшись, Глоба засунул револьвер в карман. Сейчас это оружие имело не больше значения, чем обычный камень: патронов там больше не было.

Теперь Глоба стоял в шлюпке и оглядывался вокруг. Ему послышались какие–то звуки, и он осторожно смотрел, не появился ли где–нибудь кто–то, заинтересовавшийся частыми выстрелами. Но вокруг никого не было видно. Где–то за скалой Дельфин тихо жил медленной жизнью выходного дня город, и только чайки над скалой кружили в воздухе и падали в воду в тревоге.

Оглянувшись по сторонам, Глоба снова обратил свое внимание на Васю. Парень нашел какой–то подводный камень и стоял на нем, отдыхая.

Глоба выругался и пожалел, что сейчас у него нет больше ни одного патрона. Совсем неподвижная головка парня представляла собой прекрасную мишень и попасть в нее было не трудно.

Любой ценой Глоба должен избавиться от Васи. Теперь уже наверняка парень не промолчит и расскажет кому–нибудь обо всем.

Глоба решил попробовать поймать юркого и ловкого Васю, взять его в лодку, а потом уже решать его судьбу.

Спеша, он сел на весла и пошел шлюпкой к тому месту, где виднелась белая головка.

Вася сразу же понял намерение Глобы. Сначала он не знал, почему не слышно больше выстрелов, но, поняв, обрадовался невероятно.

Теперь неизвестно, кто кого победит. Вася был уверен, что теперь ему уже удастся убежать, но совсем забыл о ране, с которой все время сочилась кровь. Силы с каждой минутой исчезали. Однако, стоя на своей скале, он спокойно ждал, пока Глоба подъедет ближе.

Шлюпка оказалась совсем недалеко, и неожиданно Вася услышал ласковый голос Глобы:

— Ну, ты, герой, хватит тебе плавать. Хватит тебе в воде мокнуть. Лезь в шлюпку, будем мириться!

— Не обманешь, палач, погибели на тебя нет! — крикнул Вася. Он хорошо заметил, как Глоба чуть–чуть шевелил левым веслом, пытаясь подогнать шлюпку ближе.

Глоба только выругался в ответ. Хитрость его оказалась напрасной.

Это была странная и дикая охота взрослого мужчины в шлюпке на маленького раненого мальчишку. Вася погружался в воду, проплывал под шлюпкой, даже иногда хватался за ее корму, а когда Глоба бросался туда, уходил на несколько метров и ждал, пока Глоба снова сядет на весла.

Но силы с каждой минутой покидали маленькое тело и, увидев смертельно бледное Васино лицо, Глоба понял, что победа уже недалеко. Он нарочно кружил по воде, заставляя Васю плавать как можно больше. Правда, Вася умудрялся хвататься за корму и отдыхать несколько секунд, пока Глоба срывался со своего места, но эти секунды были такими короткими!

Глоба твердо решил убить Васю здесь, недалеко от скалы Дельфин, куда очень редко приходят люди. Здесь преступление могли раскрыть только спустя много времени или вовсе не раскрыть. Во всяком случае, пока найдут Васю, Глоба успеет скрыться в одном из крупных городов Советского Союза.

Силы покидали Васю. Все труднее и труднее поднимались над водой руки, все более непослушным становилось тело, все болезненней казалась ранка на бедре. Глоба гонялся за ним спокойно, настойчиво, уверенный в своей победе. Только чудо могло сейчас спасти Васю.

Парень не просил пощады. Ни одно слово мольбы не сорвалось с его посиневших уст. Пощады он не ждал. Ужас уже прошел, и все тело стало тяжелым и безвольным. В нем уже не осталось сил, чтобы плавать, нырять в воду, спасаться.

Вася снова оказался на той же подводной скале и встал. Совсем недалеко возвышалась скала Дельфин, и вода плескалась на камнях.

Там могло бы быть спасение, но доплыть туда уже не было сил, если бы даже Глоба этому не препятствовал. Шлюпка подплыла совсем близко. Вася не шелохнулся. Он смотрел прямо в глаза Глобе. Ожидая, что Вася снова, как всегда, погрузится в воду, Глоба с веслом в руках поднялся со скамейки.

Но Вася не шевелился. Его глаза смотрели строго и мелкие зубы крепко впились в нижнюю губу, задерживая крик.

Глоба понял Вася уже не убежит. Вася должен умереть здесь.

Тяжелое красное весло высоко поднялось над белокурой головкой.

Ударить Глобе не удалось.

Чайки с криком взлетели со скалы Дельфин и громкий свист прорезал тихий воздух.

Глоба быстро, пытаясь скрыть свое движение, опустил весло.

Просто на шлюпку из–за скалы Дельфин мчалась гоночная лодка клуба «Юных пионеров».

Глава шестнадцатая

Свист хлестнул Глобу по ушам, словно удар кнута. Больше не интересуясь Васей, он смотрел на гоночную лодку. Там виднелись только встревоженные детские лица. Глоба облегченно вздохнул. Теперь была перед ним единственная задача: задержать здесь пионеров, этих нежданных и нежелательных свидетелей, а самому как можно скорее добраться до пристани и поспешно бежать из города.

Глоба положил весло и спокойно сел на скамью, ожидая, пока лодка подойдет совсем близко.

Вася исчез. Сколько ни искал глазами Глоба, на поверхности воды нигде не было видно маленькой белокурой головки. Очевидно, силы оставили парня и, не соревнуясь больше, он ушел под воду, на дно, к зеленым крабам с мертвыми глазами.

Лодка подошла совсем близко и остановилась в нескольких метрах от шлюпки.

Глоба смотрел на пионеров, и пионеры молча смотрели на Глобу. Начинать разговор никто не хотел. Через две минуты, когда молчание уже стало слишком тяжелым и гнетущим, Глоба исподволь опустил руку в карман и вытащил револьвер.

Дважды он подбросил его на руке. Солнце ослепительно отражалось на полированных гранях. Затем взял револьвер в руку и, не спеша, наставил его на пионеров.

Школьники побледнели. Еще никогда в жизни не приходилось им встречаться с живым бандитом. Бандит обязательно должен быть где–то в поле или в степи, в сапогах, и в какой–то необычной одежде, а тут на тебе — высокий, чисто выбритый мужчина в модном сером костюме с ярким галстуком.

Никто не ожидал такой встречи, и в первую минуту все остолбенели от ужаса и удивления. Никто из них никогда не думал, что так неожиданно можно встретить собственную смерть.

Сначала они даже подумали, что Глоба просто шутит с ними, но сразу же вспомнился рассказ Андрюши. Здесь уже было не до шуток. Очевидно, Глоба боялся их, маленьких и беззащитных, если решил прибегнуть к оружию.

— Где Вася? — звонко крикнул Витя Огринчук и сразу же сам испугался своей смелости.

Глоба оглянулся по сторонам и не ответил ничего. Так же пустынно было вокруг. Ни одна живая душа не нарушала покоя степи и моря.

— Ну, марш все на скалу, — вдруг, разозлившись, крикнул Глоба, — живо мне! А то я всех вас здесь, как щенков, перестреляю.

Если бы пионеры знали, что в руках у Глобы синей сталью поблескивает незаряженный револьвер, они бы никогда в жизни не послушались дерзкого приказа Глобы. Но дуло револьвера смотрело на них маленьким внимательным черным глазом. Каждую секунду Глоба мог начать стрелять. И поэтому медленно, путая веслами, они двинулись к скале Дельфин, к тому месту, где камни образовывали естественную пристань.

У каждого появились удивительные планы спасения от Глобы. Но внимательный глаз револьвера следил за узкой и неустойчивой гоночной лодкой, и этот холодный, бездушный взгляд сковывал движения и замораживал мысли детей.

Лодка медленно двигался к скале и вслед за ней плыла шлюпка с Глобой.

Вася не появлялся нигде. Глобе, наконец, удалось навсегда избавиться от единственного человека, который знал тайну яхты «Галатея».

Как плохо гребли теперь пионеры, все же лодка, наконец, достигла того места, где скала полого спускалась в воде, и остановилась, мягко уткнувшись в камень носом.

Мрачно поглядывая на шлюпку с Глобой, которая подъезжала к тому же месту, где остановился лодка, школьники ждали дальнейших распоряжений. Нахмуренные личики ребят и слезинки в уголках глаз Нины выдавали ужас и возмущение. Каждый из ребят, если бы мог, разорвал бы Глобу на маленькие кусочки. Но синяя сталь блестела на солнце, и никто не решился даже пошевелиться.

Шлюпка Глобы стукнулась о скалу в нескольких метрах от того места, где оказалась лодка. Глоба выскочил на скалу. Сначала он хотел привязать маленькую гоночную лодку к шлюпке, но потом понял, что ему нелегко будет тащить на буксире такой вес. К тому же пустая лодка могла вызвать лишние подозрения. Тогда он решил забрать у школьников весла. На лодке без весел добраться до города им было бы очень трудно; во всяком случае Глоба успел бы убежать, пока пионеры вернулись бы назад.

Не спеша, играя пистолетом, Глоба сделал шаг к лодке и приказал пионерам всем немедленно выйти на скалу и унести с собой весла.

Пионеры молча, мрачно покорились. Револьвер в руках у Глобы был слишком серьезной опасностью, чтобы с ним можно было шутить. Глоба приказал Нине снять даже руль, хоть без весел лодка и так не могла пригодиться пионерам.

И когда все пионеры сошли на скалу и нехотя стали отдавать Глобе весла, произошла очень странная вещь: лодка и шлюпка вдруг, неизвестно по каким причинам, начали отдаляться от скалы. Нина заметила это сразу же, но решила промолчать, а когда Глоба оглянулся, то лодки были уже метрах в трех от камней и достать их он не мог.

— Прыгай в воду и подтяни лодки, — приказал Глоба Андрюше.

Андрюша покорно подошел к краю скалы, готовясь прыгнуть в воду, но в эту минуту неожиданно послышался крик из–под кормы шлюпки.

— Ребята, прыгайте в воду! Быстро в воду прыгайте!

В тот же миг круглое Васино лицо появилось у кормы.

— Ни с места! — крикнул Глоба, поднимая руку с револьвером.

Но на Васю это движение отнюдь не повлияло. Он хорошо знал; у Глобы нет ни одного патрона. Если бы Васе удалось раньше добраться до этого места, то пионеры ни секунды не слушали бы приказов Глобы.

Тогда, когда послышался свист Огринчука, Вася из последних сил ушел в воду и, пользуясь отдыхом, доплыл до камней, торчащих из воды недалеко от скалы Дельфин.

Уже оттуда, немного отдохнув, он переплыл к скале, ухватился за корму шлюпки и успел оттащить лодки именно тогда, когда Глоба сошел на скалу.

— Ни с места! — еще раз крикнул Глоба.

— Чего вы его боитесь? — кричал Вася. — Ребята, прыгайте в воду! У него же патронов нет! Прыгайте, ребята! — надрываясь, кричал Вася.

Секунду пионеры колебались, словно не веря Васиным словам. Затем три загорелых тельца мелькнули в воздухе, вода забурлила, и трое ребят вынырнули у шлюпки, где уже сидел Вася …

Нина метнулась к воде, чтобы вслед за ними добраться до шлюпки, но Глоба бросил ей под ноги весло, она споткнулась и тяжело упала на жесткий камень. Глоба схватил ее за руку, поднял, поставил на ноги и повернулся к ребятам.

Не говоря ни слова, он потянул Нину за собой, туда, где скала круто обрывалась к морю. Подводные камни, чуть спрятанные под поверхностью воды, поднимали вверх острые шипы.

Глоба подошел к самому краю скалы, рядом с собой поставил Нину. Закусив губу, она старалась не плакать.

— Ну, быстро назад шлюпку, а то останется от вашей пионерки только мокренькое место, — и Глоба легонько толкнул Нину, словно показывая, как сбросит ее вниз, со скалы.

— Ребята, бегите! Бегите, ребята! — вдруг закричала Нина.

— Цыц! — крикнул Глоба, но Нина не умолкала.

— Он вас убьет, кричала она, — бегите!

Но пионеры и не подумали бежать. Медленно они пригнали шлюпку и лодку снова к скале.

Только теперь пожалел Андрюша, что не попросил Бориса Петровича или кого–то из старших поехать вместе с ними.

Ребята, понурившись, не глядя друг другу в глаза, вышли на скалу. У Васи по ноге еще текла кровь. Он оказался слабым, и черные пятна мелькали у него в глазах.

Глоба отпустил Нину и подошел к ним. Лицо его, злое и красное, сейчас кривилось улыбкой.

Он подошел к Васе, грубо схватил его за руку и толкнул в шлюпку. Обессиленный Вася не сопротивлялся и упал прямо на дощатое дно. Глоба подошел к гоночной лодке и каблуком стал неистово пробивать обшивку.

Тонкие стенки легко крушились под ударами Глобиного каблука. Скоро лодка до отказа наполнилась водой и начала тонуть.

Со слезами на глазах смотрели пионеры, как погибает гордость их водной станции — гоночная лодка. Когда стало ясно, что на лодке никому никогда не удастся больше ездить, Глоба, не обращая внимания на пионеров, вернулся на шлюпку.

Он дважды ударил веслами по воде, и шлюпка отплыла от скалы. Вася лежал на дне, и все же Глоба боялся, чтобы парень не выскочил и не убежал. Глоба не мог больше терять времени. Он решил связать Васю, отъехать чуть дальше от скалы Дельфин и бросить парня в воду, чтобы раз и навсегда избавиться от свидетеля. Той же самой веревкой он сейчас крепко, морскими узлами скрутил ему руки и ноги.

Увидев, как Глоба вяжет Васю, школьники на скале закричали, начали бросать в шлюпку камни, что падали, не долетая, в воду. От невозможности что–нибудь сделать, чем–то помочь товарищу, Нина даже заплакала.

Глоба уехал еще дальше от скалы и вдруг на мгновение остановился. Ему послышалось вроде тихое ровное гудение. Он прислушался, однако кроме тихого плеска волн о камни скалы Дельфин ничего не услышал. Он поднялся в шлюпке и поднял Васю, решив расправиться с ним тут же и как можно скорее ехать в город, чтобы успеть на поезд.

Вася кричал. Он кричал что–то непонятное, но страшное, и пионеры на скале заплакали и вдруг Васин надрывный крик прекратился.

Глоба поднял Васю в воздух.

Белая длинная моторка с красными ватерлиниями, отодвигая большую шумную волну, выплыла из–за угла скалы Делифин.

Эпроновец стоял возле высокого белокурого человека с малиновыми петлицами. Кобуры у обоих были расстегнуты. Позади них виднелось взволнованное лицо Бориса Петровича.

Крик радости раздался над скалой Дельфин.

Пионеры кричали и смеялись сквозь слезы. И даже Вася нашел в себе силы улыбнуться. Моторка обогнула шлюпку Глобы и остановилась возле нее.

Глоба сел на скамью и незаметным движением отодвинул к борту портфель. Лицо его, розовое несколько минут назад, стало бледным, почти зеленым.

— Прошу в моторку, — сказал военный, держа в руке револьвер.

Глоба сидел неподвижно. Затем резким движением поднялся и успел бросить в воду с таким трудом добытый Васей портфель. Только Вася понял истинное значение этого движения; больше никто не заметил его. Борис Петрович уже успел развязать узлы, которые прочно, больно стягивали Васины руки, и был очень удивлен, когда, не говоря ни слова, парень бросился к борту шлюпки и погрузился в воду. Глоба тихо, но злобно выругался. Борис Петрович вопросительным взглядом посмотрел на эпроновца и военного, но те понимали не больше его.

Через минуту все выяснилось. Вася вынырнул из воды, держа в руке портфель.

Борис Петрович помог ему влезть в шлюпку. Вася отдал портфель военному.

Над скалой Дельфин все время стоял неугомонный радостный крик.

Глоба молча сидел в кабине моторки и наблюдал, как военный, не спеша, разглядывал чуть промокшие бумаги, добытые из портфеля. Взглянув на фото, он тихонько свистнул.

А Вася, робко поглядывая на эпроновца, рассказывал Борису Петровичу все свои приключения за этот день. Эпроновец тоже внимательно слушал и только иногда морщил лоб, словно пытаясь что–то вспомнить.

Они подъехали к скале Дельфин, и пионеры веселой, шумной группой ввалились в моторку. Они приветствовали Васю и ругали Глобу.

Борис Петрович озабоченно осматривал рану на Васином бедре и вытаскивал бинты. Вася посмотрел на товарищей, на эпроновца, на военного, на позеленевшего Глобу, и ему стало так хорошо, что захотелось смеяться.

Через минуту он лежал в полузабытьи на мягкой подушке в кабине моторки и с сожалением думал о том, что скрипки у него все же нет.

Увлекая за собой шлюпку, моторка быстро возвращалась в город.

Глава семнадцатая

Одинокий профессор, тоскуя, сидел на веранде. Первая большая белая хризантема распустилась сегодня. Вазон стоял перед профессором, и он любовался мелкими, закрученными лепестками, создающими прекрасный белый цветок.

Рядом с хризантемами лежала скрипка. Она была в футляре, но время от времени профессор поднимал крышку и тихо касался ее.

Вася не приходил. Профессор жадно всматривался в каждую невысокую фигуру, но Васи не было.

Страшные мысли приходили в голову старому профессору. Он думал о том, что Глоба украл у него Васю и завез куда–нибудь далеко, чтобы Вася мог, как вчера в кафе, зарабатывать музыкой деньги.

Эта мысль была ужасной, она возмущала и лишала покоя профессора.

Профессор даже хотел пойти искать Васю, но не знал, где живет его ученик, и отказался от своего намерения. Терпеливо ждал, и скрипка лежала перед ним, рядом с хризантемами.

И уже под вечер, когда профессор потерял почти всякую надежду увидеть Васю, послышались легкие, но совсем незнакомые шаги, и чья–то маленькая фигура, тяжело опираясь на палочку и хромая, подошла к калитке.

Профессор даже приподнялся с кресла, когда скрипнули петли калитки и в сад вошел Вася. Парень шел медленно, опираясь на палочку. На его лице заиграла приветливая улыбка, когда он увидел профессора.

Вася зашел на веранду, поздоровался с профессором и увидел скрипку.

Это была не та скрипка, на которой он всегда играл, но расспрашивать ему было неудобно. Вася сел в кресло. Профессор несколько минут смотрел на парня, словно любуясь им и радуясь.

Вася начал рассказывать, и профессор вместе с ним пережил все события этого необычного дня.

Профессор узнал о высокой скале Дельфин и яхте «Галатея», которая лежит глубоко под водой, о белом офицере Глобе и крабах с мертвыми глазами. О белой моторке с красными ватерлиниями…

Вася честно рассказал ему, что погружался на затонувшую яхту, чтобы получить скрипку, и профессор, услышав это, тихо улыбнулся. Он подумал также и о том, что могло бы быть, если бы моторка опоздала на пять минут, и вздрогнул.

И когда Вася замолчал, жадно поглядывая на новую скрипку, профессор улыбнулся и сказал:

— Эту скрипку для тебя прислали из Москвы. Жаль, что вечером мне не удалось тебя увидеть.

— Из Москвы? — тихо и удивленно переспросил Вася.

— Из Москвы, — подтвердил профессор. — Там не забывают даже о таких ребятах, как ты.

Профессор сделал строгое лицо, но улыбка проступила на нем, и Вася, еще не веря своему счастью, тоже неловко улыбнулся.

Осторожно, словно боясь, что скрипка исчезнет, как только ее коснуться, он протянул руку к футляру. Осмелев, он вынул скрипку и, все еще не веря, провел по струнам смычком.

Профессор сидел молча, наблюдая восторг парня, и лицо его сияло молодой лучезарной радостью.

Вася осторожно поднял скрипку к подбородку, и уже тогда, забыв обо всем на свете, о страшном дне, о скале Дельфин и зеленой темноте на затонувшей яхте, о Глобе и острой боли в ноге, заиграл.

Он играл уверенно и вдохновенно, как большой мастер. Мощные, сильные звуки взлетали от белых упругих струн.

В этой музыке, которая широким потоком заливала веранду и сад, была молодая, непобедимая радость жизни, и старому профессору показалось, что на несколько минут молодость вернулась к нему.

Вася играл, и музыка его была широкой, как необъятное море, что волнуется под порывами южного ветра.

Примечания

1

ОСВОД — общество спасения на водах, отсюда член общества — осводовец.

2

ЭПРОН — экспедиция подводных работ особого назначения.

Content

Собко Вадим Николаевич Скала Дельфин

Вадим Николаевич Собко Скала Дельфин Повесть

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Примечания