Виктор Эфер

ТАЙНА СТАРОГО ДОМА

Рассказы

Избранные сочинения, том II-б

Превратности судьбы

Широкое одутловатое лицо Фреда Грея так и лоснилось на солнце, так и искрилось радостью и счастьем, когда он, опершись на поручни, стоял на борту маленькой яхточки «Королева Отаити», следя за прихотливыми струйками дыма от ароматной сигары, которые таяли в спокойном, прозрачном воздухе, насыщенном несравненным благоуханьем Южного моря.

Голубое небо сливалось на линии горизонта с голубым же морем, поверхность которого была на диво спокойна. Казалось, что спокойствие, довольство и счастье разлиты во всем свете. Треугольный парус бессильно повис на мачте. «Королева Отаити» заштилевала окончательно.

Фред Грей, кинув окурок в прозрачные волны, зажмурил глаза и даже помурчал, как пригревшийся на солнце кот.

— Эй! — донесся голос из-под тента, где дремал в тени лежащий в качалке Эдди Кинг. — Алло! Не будешь ли так добр сказать мне, что заставляет твою физиономию так сиять, что я даже не знаю, где настоящее солнце — на небе или на твоих плечах?!

— Ничего особенного… — равнодушно отвечал Грей. — Просто приятно так отдыхать, сознавая, что ты заслужил этот отдых.

— Ага, значит под этим солнцеподобным видом заложены глубоко моральные основания…

— Понятно, если бы не было у меня сознания того, что я заслужил отдых, я не мог бы чувствовать себя так чудесно. Я исполнил свои обязанности и теперь могу с совершенно чистой совестью потешить себя.

— А скажи, прошу тебя, — не думаешь ли ты, что эти твои «выполненные обязанности» могут сослужить тебе плохую службу?

— Я не вижу, милый Эдди, каким образом это могло бы случиться!..

— Да просто так, что твои кожные покровы не выдержат самодовольства, распирающего тебя изнутри и… лопнут. Это было бы обидно!

— Оставь этот тон, Эдди, — спокойно отозвался Грей, — он портит твой характер. Я не понимаю, почему ты, собственно, усвоил его со мною, кажется, я…

— Мне очень приятна твоя забота о моем характере, — перебил Кинг, — уж не хочешь ли ты еще больше чувствовать удовлетворения от исполнения христианских обязанностей, бесплатно преподнося мне «назидания»?..

— Послушай, дружище, — продолжал Грей, не обращая внимания на насмешки Кинга, — ты мой старый приятель, которого я всегда, еще с той поры, когда мы бегали в коротеньких штанишках, очень любил, и я хочу поговорить с тобой серьезно…

— У меня слабый желудок для этого, — утомленно откликнулся Кинг, закрывая глаза.

— И все-таки давай поговорим. Ты прекрасно знаешь, что мои дела идут хорошо и что я имею все основания быть довольным, в то время как ты слоняешься безо всякого дела, проживая последние центы когда-то солидного отцовского наследства, и кроме этой жалкой «Королевы», которая служит только забавой для тебя, не имеешь ничего. Это и заставляет тебя нервничать и смеяться надо всем. Пойми, старина, что ты смеешься больше всего над собой…

— Это скучно, Фреди! Я и так полон уважения к твоей общественной и деловой значительности и сознания никчемности и мизерности моего существования.

Грей, прерванный на полуслове, скривился, почесал переносицу, еще раз окинул взглядом безбрежную голубизну неба и моря и подошел ближе к Кингу. Вынув из кармана кошелек, он достал из него какую-то бумажку.

— Вот они! Итоги неутомимой трехлетней работы, неусыпных забот и бессонных ночей. Смотри, здесь ровно 1 000 000 долларов…

Как не был Кинг равнодушен и уравновешен, но все же он повернулся в качалке и дух у него в груди перехватило.

Наконец, пересилив волнение и проглотив слюну, он сказал глухим придушенным голосом:

— Один… миллион… долларов…

— Да, ровно один миллион. Выписанный на чек Центрального банка в Нью-Йорке. И знаешь, что это за миллион? Это те деньги, что я выручил от продажи твоего предприятия.

Кинг, которому удалось наконец овладеть собой, снова откинулся в качалке.

— И ты, несомненно, приехал сюда, за 3 000 километров, чтоб передать его законному владельцу, т. е. мне, с соответственным отеческим «назиданием». О, как это мило с твоей стороны!

— Законному владельцу?! — возмутился Грей. — С какой стати! Слушай, Эдди, вспомним прошлое… Ты знаешь не хуже меня, что когда наши отцы, еще безусыми мальчиками, приехали в Канаду и назывались еще не Греем и Кингом, а Сиренко и Королевым, они, кроме своих мозолистых рук, не привезли ничего. Оба были сильными, энергичными людьми, но случилось так, что твоему отцу посчастливилось и он умер, оставив тебя наследником большого, хорошо поставленного предприятия, в то время как мой, дав мне жизнь и рано умерши, оставил меня владельцем рваных штанов и пары рук.

Фред Грей остановился на минутку, чтобы посмотреть на свои руки и закурить папиросу.

— Да. Только вот этих двух рук. Все, что теперь я имею, — я приобрел сам. Своею головой, своею спиною, этими руками и энергией, работая, как черт в пекле…

— Пусть защитит и охранит нас милосердный Господь! — отозвался Кинг, который успел принять свою манеру и тон, — тебе, кажется, пришлось потрудиться и возле моего добра…

— Ошибаешься, Эдди. Только неискренность заставляет тебя говорить так. В то время, когда я, изворачиваясь, выкручиваясь и голодая, закладывал первые камни фундамента моего благосостояния, ты беспечно тратил отцовское наследство, живя для собственного удовольствия. За два года после смерти своего отца, ты умудрился так запустить и запутать дела, так развалить предприятие, что оно начало давать убыток. Помнишь, я неоднократно указывал тебе на то, что надо серьезно взяться за ум и спасти дело; предлагал помощь; давал советы…

— Да помянет тебя Господь во Царствии Своем.

— Да, да. Предупреждал и давал советы, — не обращая внимания на реплики Кинга, горячо продолжал Грей. — А ты вместо того, чтоб, засучивши рукава, взяться спасать предприятие, продолжал гулять и догулялся до того, что все пошло прахом! А потом решил и совсем избавиться от хлопот и ликвидировать дело. За него никто не давал больше 20 000, я дал тебе 50. Ты, взяв их, был бесконечно счастлив. Купив себе свою «Королеву» — ты три года слонялся с нею по всем Южным морям от островка к островку, наслаждаясь, полеживая в тени пальм, любуясь, как танцуют шоколадные красавицы и мечтал под мелодичные звуки укулеле…

— Помяни Господи царя Давида и всю кротость его! — не выдержал Кинг.

— А я приложил свою энергию, опыт, знание, не жалея сил и рук и, как видишь, за три года сумел привести все в такое состояние, что продал твое разваленное дело за 1 000 000, заработав на этом деле чистых 950 000. И все это дала работа, Эдди! Работа и работа.

— Мне кажется, что результаты «такой», — подчеркнул Кинг, — такой работы — не особенно хорошо пахнут.

— Разве я сделал что-нибудь нечестное или некрасивое? Знаешь, Эдди, — впадая в философское настроение, продолжал Грей, — мне кажется, что все люди разделяются на две категории: творцов и расточителей. Это закон природы. Мы — творцы ценностей, творцы культуры и ее достижений, а вы только пользуетесь нашей работой, только расточаете те ценности, что мы приобретаем, и потому мы предназначены самой судьбой руководить всем прогрессом и вести за собой и управлять большею, но слабейшею, частью человечества. Равенства не может быть. Равенство — это сказка для недоразвитых людей, идиотов и лодырей, которые не умеют и не хотят работать и стремятся лишь пользоваться жизненными благами, создать которых они сами не умеют… Я думаю… — все больше вдохновляясь, увлекался Грей, не обращая внимания на то, что Кинг приподнялся и присматривается к чему-то далеко на горизонте, — я думаю, что если бы собрать вместе все материальные ценности, которые существуют на земле, и разделить их между всеми людьми по равной части, то, я уверен, что подобное равенство существовало бы недолго. За какой-нибудь год все стало бы на свое, Богом и судьбой назначенное место: то есть, люди-творцы снова собрали бы все в свои руки благодаря своей неутомимости, работоспособности, опыту, а расточители все свои части растратили, прогуляли, пропустили бы сквозь пальцы. Равенства быть не может; Эдди. Все подвластно законам. Нельзя сохранить равенство среди людей, как нельзя резиновый мяч заставить лежать на дне, а чугунную гирю плавать на поверхности. Пока ты держишь их, они покоряются тебе, а только выпусти, и все станет на свое место: гиря пойдет на дно, а мяч выплывет наверх.

— Может быть, оно и так — стремительно поднимаясь с качалки, сказал Кинг, — а только ты хорошо сделаешь, если возьмешь этот пробковый пояс и как следует подвяжешься им, поручив свою возвышенную, избранную душу созидателя ценностей — Богу, потому что, если я не ошибаюсь, то через несколько минут на нас налетит такой шквал, в котором не разберешь, где море, где небо, где творцы, а где расточители.

Грей огляделся и увидел, что половину небосклона закрыла тяжелая туча, быстро надвигающаяся на «Королеву Отаити», которую уже начало покачивать на сразу появившихся размашистых волнах. На какую-то секунду все как будто замерло и вдруг перемешалось в страшную кашу. Налетел вихрь и, срывая гребни со вставших горою волн, заливал водою палубу. А через пять минут «Королеву Отаити» уже закружило, кидая с борта на борт, как ореховую скорлупу.

Разыгрался один из тех неожиданных и страшных ураганов, что так часты в этих широтах.

* * *

Фред Грей пришел в сознание от чего-то неприятного… Как будто мокрым холодным языком кто-то лизал его ноги. Он открыл глаза и сел, стараясь вспомнить: где он и что, собственно, случилось?..

С голубого безоблачного неба солнце посылало свои горячие лучи и ничто не напоминало о страшном шторме, который, очевидно, окончился так же неожиданно и быстро, как и налетел. Грей увидел, что сидит на влажном прибрежном песке и время от времени ноги его заливают маленькие волны, гонимые легким ветерком, надувающие пузырями его мокрые парусиновые штаны. Волны набегали все дальше и дальше. Начинался прилив.

Грей, приподнимаясь, почувствовал, что все тело его болит, как после основательных колотушек и с удовольствием констатировал, что никаких более серьезных повреждений нет. Он заметил широкую полоску песка, спускающуюся к морю. На возвышенности была маленькая пальмовая рощица, переходящая дальше в густой лес, из которого доносилось пение птиц.

Выжимая воду из намокших штанов, он поплелся к сухому. На самой линии максимального прилива, которая выделялась мокрым песком от сухого, была вырыта неглубокая канавка глубиною в 10–12 сантиметров и торчал колышек с прицепленным обломком доски, на котором удивленный Грей прочитал написанное химическим карандашом:

Частное владение. Посторонним особам вход строго воспрещен.

Грей некоторое время смотрел на это, желая понять, что все это значит и, так и не поняв, махнул рукой, переступил канавку и с наслаждением разлегся на сухом, горячем песке.

Но не успел он вполне почувствовать все удовольствие от этого, как услышал над собою резкий голос:

— Ты, может быть, ослеп и не видишь, что тут написано?

Грей приподнялся и увидел возле себя Кинга, который стоял, заложив руки в карманы, и грозно смотрел на него.

— Тут написано: «Част-на-я соб-ствен-ность» и заходить сюда запрещено. Я надеюсь, что это понятно. Ну, убирайся!

— Но я не понимаю… — начал было Грей, но Кинг не дал ему окончить.

— Удивительно, какие тупые бывают люди на свете! Тут абсолютно нечего понимать. Это сухое место есть частное владение, а это мокрое — ничье и находиться на нем не воспрещается. Ну, пошел вон!.. Раз-два!..

И Кинг грубыми пинками согнал Грея на мокрое место, полоска которого делалась все уже, так как прилив подымался все выше.

Грей сел на мокром, бессмысленно уставившись глазами в одну точку и безуспешно стараясь понять, что тут творится. Помолчав немного, он спросил у Кинга, который сидел под пальмою и с независимым видом ел какие-то фрукты:

— Где мы находимся, Эдди?

— Это остров, и, как я успел заметить, осмотрев его, очень небольшой и, к тому же, совершенно пустынный. Мы на…

— Как пустынный? Это же частная собственность?

— Правильнее сказать, он был пустынным, прежде чем сделался частной собственностью.

Грей помолчал и, чувствуя что-то недоброе, коротко спросил:

— Чей это остров?

— Мой.

— Твой? Но по какому праву? По какому праву он твой?

— Тебе, может быть, приходилось слышать про старинную формулу римского права: «Jus primi possidentis». Он мой по праву первенства завладевшего. Пока ты вылеживался на солнышке и бесплодно о чем-то мечтал, я завладел этим кусочком земли, на который нас выкинула буря, и успел его уже обследовать. Мы далеченько, поскольку я ориентируюсь, от морских путей и Господь знает, сколько нам придется на нем прожить.

Грею пришлось подняться, так как вода начала уже подходить к нему, и он снова переступил через канавку на сухое место. Кинг быстро подскочил со своего места и подошел к нему. В его глазах мелькнуло что-то сухое и колючее.

— Я не шучу, пойми это.

После чего снова вытолкал беднягу со своих владений в воду.

— Но ведь не могу же я жить в воде, — чуть не плача, протестовал Грей.

— Боже великий! Какие есть беззащитные люди. Ты не можешь и шагу ступить без поддержки и совета, а хочешь пользоваться результатами работы других… Я могу тебе дать совет: когда отлив, ты можешь совершенно свободно жить на берегу, это не беда, что песок мокрый, а время прилива ты можешь пересиживать на той скале, что стоит в море. Как я заметил, там все время сухо: прилив туда не достает, — и Кинг показал на небольшой камень, который торчал из воды в отдалении 20 шагов от берега.

Грей ничего не ответив, поплелся по воде к камню.

— Если тебя может это заинтересовать, между прочим, — безразличным тоном промолвил Кинг — то могу тебе сообщить, что я заметил здесь акул…

Грей, испустив дикий вопль, как опеченный кинулся к камню. Вскочивши на него, тяжело дыша и поджав ноги, он умостился на нем. В таком неудобном положении он сидел, пока все тело его стали сводить судороги. Наконец, еле сдерживая себя, он сказал:

— Скажи мне, будь добр, в чем собственно смысл этой игры?

— Игры?! — широко раскрыл глаза Кинг, — никакой игры здесь нет, дело лишь в том, что твои лекции и «назидания» о моей беспутной жизни так подействовали на меня, что я решил опомниться и вместо того, чтоб расточать и проматывать — начинаю приобретать ценности…

— О, если только в этом дело, то почему же ты просто не сказал мне, — с облегчением сказал Грей. — Прошу тебя, пожалуйста, возьми у меня этот чек.

И он, забывая даже об акулах, перебежал на берег, протягивая Кингу кошелек, но не переступая запретной зоны.

Кинг не шелохнулся.

— Какое у некоторых людей примитивное мышление! — сказал он, — в них так и просвечивает все неблагородство их примитивной натуры! Я не грабитель и не нуждаюсь в твоем чеке. Оставь его при себе.

— Так чего же ты, наконец, хочешь? — с отчаянием вскричал Грей. — Смерти моей?

Кинг печально покачал головой.

— Разве ты находишь, что я похож на убийцу больше, чем на грабителя?.. Нет, мой друг, ты плохо меня знаешь.

После короткой паузы он продолжал:

— Впрочем, вследствие твоей беззаботности и неуменья жить, ты действительно очутился в тяжелом положении и мое доброе сердце заставляет меня прийти тебе на помощь. Я могу продать тебе немного сухой земли.

Грей, который только что с легким сердцем отдавал Кингу целый чек, когда дело коснулось коммерции, насторожился и осторожно спросил:

— А сколько ты бы взял за нее?

— Я посчитаю тебе по… ну… приняв во внимание не совсем обыкновенные обстоятельства, по… 20 000 долларов за квадратный метр.

— Ты с ума сошел! Это дороже, чем в Нью-Йорке!

— Воля твоя. Если тебе нравится больше стать землевладельцем в Нью-Йорке, подожди немножко и купишь себе земли там.

— Хорошо, я возьму у тебя 3 кв. метра, — быстро согласился Грей, сообразив всю бесцельность пререканий.

Кинг, старательно отмерив площадь сухого чистого песка длиною 3 метра и шириною в 1 метр, забил колышки и, приговаривая что-то о расточительности, так как, по его мнению, Грей свободно мог обойтись меньшей площадью, вынул небольшую книжечку и карандаш, где старательно выписал: «Conto».

— Ну, давай твой чек. Порядком-таки он подмок, но я думаю, что его все-таки примут в банке… Я открываю тебе кредит.

Грей зло смотрел, как Кинг разделил листок линиею сверху вниз и на левой стороне написал: «Дебет» 1 000 000, а на правой «Кредит» — земля — 60 000 — после чего новый землевладелец с наслаждением растянулся в своем «загоне» на горячем песке.

Скоро солнце начало так припекать, что он начал раздумывать, как бы искупаться.

Кинг, тем временем, взял половину скорлупы кокосового ореха, сердцевину которого только что с удовольствием выел, и пошел к пальмовой роще. Грей увидел, как он пил, закинув голову, и вспомнил, что его тоже мучает жажда.

— Дай мне напиться, Эдди! — крикнул он.

— Пей!.. Воды кругом сколько угодно, — обернулся Кинг.

— Ведь она же соленая!..

— Видишь, каким нужно быть предусмотрительным. На твое несчастье, ты приобрел себе землю, на которой нет пресного источника. Действительно, ты беспомощен, как ребенок.

— Ну, мне начинает казаться, что игра заходит слишком далеко, — люто метнув глазами, сказал Грей. — Но ничего не поделаешь, сила на твоей стороне: продай мне пресной воды.

— Я должен тебя предостеречь от излишнего расточительства. Ты должен помнить, что твой кредит может исчерпаться раньше того времени, когда нам удастся покинуть эту благословенную землю.

— Я хочу пить. Я имею деньги и хочу пить.

— Человек должен сдерживать свои желания и владеть собой. Если ты обождешь часа три, будет отлив. На нейтральной территории море откроет источник, которым ты сможешь воспользоваться. Хотя это, пожалуй, опасно, имея ввиду акул…

— Сколько ты хочешь за одну скорлупу воды? — деловито спросил Грей.

— Вода — первый друг человека! — поднял палец Кинг.

— И ценится очень высоко. Одна скорлупа стоит 10 000 долларов.

Грей, проглотив слюну, решительно вымолвил: «Давай».

Кинг принес ему воды и он, единым духом вылив ее в свое распаленное нутро, протянул скорлупу снова. «Еще!» — еле смог выговорить он. Его мучитель укоризненно покачал головой и принес еще; Грей выпил и ту и увидел, как в книжечке Кинга, на правой стороне, появилась цифра 20 000. Он улегся на своем песчаном ложе под аккомпанемент меланхоличного бормотанья Кинга: «Так, так. Я неплохой ученик… Я делаю верные шаги на дороге созидания ценностей».

Пролежав в полном молчании несколько часов, Грей почувствовал, что желудок его настойчиво требует какой-нибудь пищи. Когда же Кинг, сходив в лесок, принес оттуда каких-то плодов и нахал их есть, с аппетитом причмокивая — муки голода стали просто нестерпимыми, и Грей решился снова обратиться к своему мучителю.

— Я должен что-нибудь есть, чтоб не умереть от голода…

Кинг, прожевывая что-то, с виду несказанно аппетитное, любезно согласился.

— Ты прекрасно знаешь, что в моем «загоне» ничего нет.

— Почему же? Ты можешь ловить и есть рыбу; на камне, к тому же, есть масса чудных слизняков. Мне, помнится, приходилось читать, что они очень питательны. Возможно, что на вкус они и не совсем приятны, но человек в твоем положении не может быть привередливым и ожидать для себя на ужин каких-то гастрономических изысков.

Грей еле сдерживался от желания кинуться на Кинга и начать душить его… К тому же он понимал, что такое намерение заранее обречено на полное фиаско, потому что мускулы Кинга были подобны стали и с их помощью он всегда сумеет восстановить нарушенное «status quo».

— Дай мне есть и возьми себе весь чек.

— Неужели ты собираешься завтра покончить жизнь самоубийством? Я никогда не простил бы себе этого. Я могу накормить тебя, взяв с тебя надлежащую плату. Стоить это будет 20 000 долларов. Но ты можешь удовлетвориться половиною рациона и таким образом сделаешь маленькую экономию.

Делать экономию Грею было не под силу, и он наелся плодов, которых принес ему Кинг, а также съел кусок жареного мяса какой-то неосмотрительной птицы, которую Кингу удалось подбить камнем и зажарить в раскаленных углях костра.

Наевшись, он глазами загипнотизированного боа-констриктором кролика смотрел, как Кинг вытащил из кармана кисет и осторожно, стараясь не просыпать ни волокна драгоценного зелья, скрутил себе папироску и с наслаждением втянул в легкие табачный дым, выпуская его тонкими струйками и масляными от наслаждения глазами следя, как он тает в вечернем воздухе.

— Продай мне одну папироску, Эдди, — заискивающим тоном попросил он.

Кинг возмущенно поднял руки вверх.

— Боже великий! Это уже переходит все границы. Тебе мало того, что ты лежишь на мягком песке… Тебе мало того, что ты сыт, мало того, что напоен, мало того, что вместо того, чтобы работать (ведь труд облагораживает человека…) ты отлеживаешь себе бока, нет, тебе надо еще курить. Это, знаешь, просто нахальство! Ты не можешь сдерживать свои животные инстинкты… Вместо суровой, достойной и простой жизни — ты требуешь еще роскоши, беспрерывных удовольствий. Воля твоя, но если ты непременно хочешь распускать себя и потворствовать своим низменным инстинктам, — я не могу взять за папиросу меньше, чем 100 000 долларов.

Грей, которому нестерпимо хотелось курить, не решился на такое «гусарство». Он лег и, закрыв глаза, почувствовал физическую и нервную усталость от всего пережитого. Заснуть ему, однако, не удалось.

Кинг, наломав себе пушистых пальмовых листьев и устроив чудное ложе, улегся тоже, не переставая высказывать вслух свои мысли.

— Ха; что сталось бы с человечеством, если бы мы, работники и творцы ценностей, не управляли слабою его частью, наставляя, предостерегая и оберегая… Если бы мы не сдерживали их животных инстинктов и не наставляли их на «путь истинный»? Они рады только бездельничать, пользуясь теми благами, которые создаем мы, истинная элита, настоящие вожди и вдохновители прогресса и культуры.

Кинг долго еще бормотал что-то все на эту же тему, пока не заснул.

С Греем дело обстояло намного хуже. Обожженное за день палящим солнцем тело горело и пекло как огнем. Тысячами налетала мошкара, которая немилосердно кусала его, потому что дым от костра, разложенного Кингом для защиты от этих маленьких хищников, до него не достигал. Из песка повылазили бескрылые родственники летающих кровопийц и тоже накинулись на тело бедняги.

Поворачиваясь с боку на бок, расчесывая тело до крови, стеная, бормоча проклятья комашне, Кингу, своей судьбе и всему свету — Грей провел тяжелую ночь и только под утро благодетельный сон сомкнул глазе страдальца. Во сне все время ему снились львы и тигры, которые нападали на него и своими когтями сдирали с живого кожу. Он дрыгал ногами и придушенным голосом по-собачьи подвывал и скулил во сне.

Проснулся он, когда солнце стояло уже довольно высоко, но вместо облегчения и отдыха за ночь — почувствовал себя окончательно разбитым и измученным. Искусанная кожа покрылась волдырями и ранками, которые точили сукровицу и нестерпимо зудели и болели.

Из-за пригорка, на котором росла пальмовая рощица, до его слуха долетало какое-то фырканье, бульканье и плеск.

— Эдди! — крикнул он. — Где ты?

— А, ты наконец проснулся, — долетел из-за пригорка голос Кинга. — Нечего говорить, спать ты великий мастер. Это, к слову сказать, плохо характеризует моральные качества человека… А я уже принимаю утреннюю ванну… Тут есть маленькое пресное озерко… Вода в нем, должен сказать, очаровательная. Действует как целебный бальзам: прозрачна и чиста, как хрусталь! Чудно освежает и прохлаждает.

Эти слова Кинга сопровождались целым фейерверком хлюпанья, бульканья и плеска. Грей, воспаленная и искусанная кожа которого нестерпимо болела, почувствовал, что купанье — это именно то, что ему окончательно необходимо в эту минуту и, сорвав с себя одежду, стремительно кинулся в воду. Соленая вода океана сначала приятно охладила тело и успокоила боль, но уже через каких-нибудь 10 секунд Грей со страшными воплями, как ошпаренный, выскочил из нее. Соль разъедала ранки и Грей имел полную возможность узнать, как чувствуют себя грешники в аду.

Не задерживаясь ни минуты, он перебежал линию прибоя, поднялся на пригорок и прямо перед собой увидел чудесное озеро, в котором плескался Кинг. В ту минуту, когда несчастный уже приготовился прыгнуть в него и почувствовать на своем изнывающем теле целебное прикосновение пресной воды — Кинг увидел его.

— Назад! — заревел он, хватая в объятия нарушителя закона. — Назад!

— Эдди, — взмолился Грей. — Во имя всего святого, позволь мне искупаться.

Кинг добрых десять минут вычитывал ему нотации о преступных инстинктах, каким ставить препятствия призвана судьбой категория сильных и волевых людей — творцов ценностей, пока Грей, пританцовывая и приседая, визжал, как собачонка..

Кончилось дело тем, что выкупаться ему было разрешено, но в книжечке Кинга на правой стороне прибавилось 30 000, так как Кинг считал недопустимой роскошью «специальные», как он выразился, ванны. Правда, целебная сила пресной воды действовала лишь часа два и боль, зуд и другие неприятности возвратились с прежней силой.

Позавтракавши, Кинг заснул под пальмой и Грей, муки которого с каждой минутой делались нестерпимее, так как от жары кожа покрывалась испариной, решил нарушить закон вновь. Осторожно, на пальцах, стараясь не задеть ни одного камушка, он начал пробираться к озеру, но Кинг спал, очевидно, одним глазом и умел просыпаться и переходить от сонных грез к реальной действительности с легкостью индуса, питающегося лотосами…

Новая попытка браконьерства закончилась для Грея печально. Он получил та кую зуботычину, после которой тело его заболело еще больше.

Целый день его палило солнце, от которого некуда было спрятаться. Когда же настала ночь. Грей провел ее совершенно без сна. Ворочаясь на своем песчаном ложе, беспрестанно воюя с комашней всех энтомологических видов, раздирая свое тело, в каком-то горячечном бреду он строил в голове планы один фантастичнее другого, как освободиться от диктатуры Кинга. Браконьерство было невозможно при уменьи Кинга спать как кошка. Кончится тем, что Кинг будет связывать его на то время, пока будет спать сам. Отколотить Кинга он не мог, так как Кинг был втрое сильнее его. Понятно, можно было бы убить его ночью, треснувши его камнем или дубиной, но и этот способ не обещал успеха. Не говоря уже о том, что натура Грея не мирилась с подобным решением проблемы, но рассуждая трезво, он понимал, что если бы Кинг увидел, что дело доходит до серьезных акций, то мог бы сам придушить его, как щенка. Положение было безысходное и даже безнадежное.

* * *

На другой день, позавтракав и закурив папиросу, лежа на пушистых пальмовых листьях в холодке, Кинг позвал к себе своего невольника. Тот подошел, не переставая почесываться. Лицо его искажала страшная мука.

— Я решил, — сказал Кинг, развалившись и нагло обдавая лицо Грея табачным дымом, — дать тебе образец моей неизреченной доброты и широкой филантропии. Ты не можешь дальше жить в распущенности и бездеятельности, недостойных человека. Это плохо повлияет на твои моральные качества, чего я допустить не могу. К тому же и капитал твой тает с катастрофической быстротой. Я не вижу, каким образом ты можешь избежать голодной смерти в самом недалеком будущем. Ты имеешь великое счастье (которого, я вижу, ты еще не научился ценить) жить в моих владениях и в моем лице имеешь друга, добродетельность которого воистину не знает границ. Моя обязанность поддержать тебя, человека, неспособного создавать какие-нибудь ценности, распущенного и слабого, и руководить тобой на жизненной дороге к высшим идеалам. Я и решил дать тебе работу…

Кинг некоторое время любовался эффектом, который произвела его напыщенная речь и, сделав паузу, продолжал дальше.

— Да, дать тебе работу, за которую ты будешь получать плату. Я выработал грандиозный план экономического развития и культурного освоения моих владений, который нуждается для исполнения в рабочей силе. Я надумал выстроить себе дворец, достойный моего высокого звания губернатора острова; проложить дороги, очистить от водорослей озеро и устроить на нем купальни по образцу римских, где губернатор мог бы обдумывать на свободе новые проекты цивилизации и развития края, а рабочие могли бы после трудового дня полежать, отдыхая, на гладких камнях, предаваясь душеспасительным размышлениям. Итак, я устанавливаю тебе 10-ти часовой рабочий день с платою 5 000 долларов за час. За каждый час, который ты будешь работать сверх нормы — ты получишь 10 000. За прокорм с тебя я буду брать 40 000, считая 20 000 за обед и по 10 000 за завтрак и ужин. Дневной рацион воды, посчитаем 2 скорлупы по 10 000, будет составлять 20 000; итого 60 000.

Есть будешь вместе со мной, то же, что и я. Старательно работая 11 часов в день, ты сможешь существовать. Если бы тебе пришла охота принять «специальные лечебные ванны», которые будут стоить за 0,5 часа 30 000, ты будешь должен потрудиться всего лишних три часа. Живя экономно, без роскоши, и иногда отказывая себе в чем-нибудь, ты мог бы даже сберечь себе что-нибудь, как говорят «на черный день».

Кинг посмотрел на своего подданного, которого он осчастливливал, и деловым тоном закончил «аудиенцию»:

— Так-так, мой милый, не трать напрасно время. Сразу приступай к закладке палаццо.

Грей, еле держась на ногах, пошел к роще, где было много поваленных бурями сухих деревьев. Кряхтя, охая и проклиная свою жизнь, он принялся тягать здоровенные стволы на то место, где губернатор решил строить свою резиденцию, невдалеке от живописного озера.

Сам губернатор тем временем взял пробковый спасательный пояс, нарезал из него тоненьких пластинок, на каждой из которых написал: «Остров „Подарок Провидения“ — 5 000 долларов — губернатор Эдвард Кинг».

Этими «деньгами» он вечером расплатился со своим рабочим, который, натягавшись бревен и наворочавши тяжелых камней до изнеможения, в эту ночь впервые заснул как убитый, едва добравшись до своего логова, и проспал без сновидений до утра.

Дни шли за днями, но ни один корабль не спешил забрать губернатора и его подданного с острова «Подарок Провидения».

С течением времени Грей привык понемногу к своему положению невольника и уже исполнял свою работу без проклятий и жалобных стенаний, как вначале. Тяжелая работа укрепила его мышцы и все тело его уже не болело, будто все кости его были перебиты. Кожа, под влиянием солнца, ветра и морской воды, огрубела, ранки и ссадины зажили и, удивительное дело, кожа даже как будто не замечала хищной мошкары. Хотя он и похудел, но вместо нездоровых жировых отложений развились мускулы. Он даже повеселел и иногда можно было слышать, как он, таща на плечах камень в 70–80 кило, насвистывал какую-нибудь игривую мелодию.

Ел он исправно и с большим аппетитом все, что давал ему Кинг, так как тяжелая работа требовала и обильной пищи, воды же было мало. Кинг по неведомым причинам очень ценил воду и не давал выпить ни одной лишней капли. 2-х скорлуп было мало, а на больше не хватало «денег» — работать больше положенных 10 часов не хватало силы. Иногда, очень редко, он позволял себе роскошь выкупаться 0,5 часа в пресном озере, когда становился уж очень невыносимым липкий налет соли от морского купанья. День купанья в озере был для него настоящим праздником.

Кинг слонялся без дела, наблюдая, как он работает и иногда позволял себе язвительную критику и резкие насмешки, которые Грей, нужно сказать правду, теперь принимал эпически спокойно. На Кинге лежали обязанности только раздобывать пищу: ловить рыбу, охотиться за доверчивыми птицами, собирать плоды, хотя и эти обязанности он иногда поручал Грею.

Грей смастерил шалаш, очень примитивный, но это не мешало Кингу величать его «дворцом». В этом шалаше жил теперь и Грей, понятно, возле дверей, но укрыться от плохой погоды и мошек в нем все же было можно. Затем Грей прочистил несколько просек в леске, чтоб можно было ходить не царапаясь и не обдирая одежды о каждую ветку бурелома; недели три возился, очищая озеро от водорослей и занесенных в него бурями веток и наконец с большим трудом сложил из обточенных и отшлифованных морем больших камней купальню, которая вполне отвечала требованиям губернатора.

Открытие купальни этот последний обставил очень торжественно и помпезно. Взобравшись на большой камень при свете луны, он сказал большую речь, в которой превознес до небес свое мудрое управление островом и подданными, расхвалил свою добродетельность и безустанную заботу и беспокойство о благосостоянии населения, отметив роль категории людей — творцов ценностей в истории человечества, а также, в коротких словах, отдал надлежащую дань высоким качествам Грея в роли рабочей скотины.

Единственный слушатель этой речи, до крайности утомленный многодневной тяжелой работой, на середине не выдержал и сладко заснул, чем вызвал шквал бурных ругательств оратора, обиженного тем, что перлы его красноречия пропали напрасно и грубо растолкавшего его. Зато следующую церемонию открытия купальни Грей исполнил с искренним увлечением и неподдельным энтузиазмом. Он до тех пор плавал, нырял и плескался в чистой пресной воде, пока не закоченел от холода и зубы его уже неспособны были попадать один на другой.

Через несколько дней Кинг зашел так далеко в порыве филантропии, что заменил входную плату в купальню специально придуманной им формулой, которую его подданный должен был каждый раз произносить, прежде чем выкупаться.

Он до тех пор репетировал ее с Греем, пока тот не произнес ее наконец с требуемой и надлежащей, по мнению автора, торжественностью и экспрессией.

Теперь Грей перед каждым купаньем должен был становиться «смирно» и, приложив руку поочередно ко лбу, сердцу и затем к земле, спросить по ритуалу:

— Разрешите начать?

Кинг разрешал и Грей убежденно говорил:

— Сим, я, ничтожный и жалкий Фрэд Грей, недостойный раб великого и мудрого — признаю свой неоплатный долг и вечную благодарность солнцеликому Эдуарду Кингу и признаю его солью земли и избранником Неба!.. Я признаю, что умер бы смертью жалкого пса, если бы не его неизреченная доброта и поддержка на каждом шагу моей мизерной, жалкой и бесполезной жизни. Я торжественно обещаю ежеминутно молить Бога за моего благодетеля и обязуюсь научить детей моих возносить молитвы к престолу Всевышнего о его здоровье и долголетии на счастье и радость человечества и на благо прогресса и культуры. Припадаю к ногам Мудрого и Великого властелина души моей и тела моего.

Дни шли за днями. Солнце поднималось над островом «Подарок Провидения» и снова пряталось за горизонт, а губернатор и его подданный все еще сидели на нем. Кинг заметно начал скучать. Игра, которую он выдумал, наскучила ему и утратила всякий интерес и цену. Теперь уже не он давал работу Грею, но тот сам находил ее для себя и часто работал сверхурочно, даже исполняя обязанности Кинга. Он ограничивал себя во всем до минимума, а все же выглядел здоровым, бодрым и даже веселым. Кинг, поскольку от него ничего не требовалось, кроме пассивного согласия, не возражал и меланхолично на все соглашался, рассчитываясь каждый вечер со своим работником пробковыми пластинками за работу, съеденное и выпитое. Он целиком передал и свои обязанности Грею, а сам хотел только спокойно лежать где-нибудь в тени и создавать в своем воображении целые поэмы и сказки, в которых уносился далеко, за границы реальной действительности.

Грей целыми днями бродил по острову, везде находя себе работу. Он что-то носил, что-то разыскивал, перестраивал, чистил, украшал. Поддерживал сигнальный огонь, который они каждый вечер разводили на наивысшем пункте острова, надеясь, что проходящие мимо острова корабли заметят его.

В один день (шел уже четвертый месяц ихнего робинзоновского существования), когда Кинг, как обычно, лежал, фантазируя под пальмою, он увидел Грея, бежавшего к нему и громко кричащего:

— Корабль, корабль!

Кинг лениво пошевельнулся и меланхолично заметил:

— Мираж. Бред. Никаких кораблей быть не может…

— Есть корабль, есть!.. Он плывет к нам.

А через десять минут они, подпрыгивая и выкрикивая какие-то нечленораздельные звуки, которые лишь отдаленно походили на человеческую речь, — обнимаясь и целуясь, стояли на прибрежной черте мокрого песка, на «ничьей территории» и следили, как к ихнему островку приближалась высланная с парохода шлюпка.

* * *

Когда на другой день, рассказав свою «Робинзонаду» капитану и всем любопытным пассажирам, они, вымытые в настоящей ванне, побритые и одетые в белые костюмы, предложенные им растроганными слушателями, сидели на палубе первого класса, потягивая «шабли» и посасывая сигары, Кинг, усмехаясь уголками губ, сказал:

— Ну, вот и конец. Как тебе нравится твой ученик?

Он полез в карман за кошельком, вынул выцветший, замазанный чек и, старательно и нежно расправляя его на столе пальцами, закончил:

— Теперь, я думаю, было бы как раз своевременно, если бы ты переписал твой чек на мое имя.

Грей, не отвечая ни слова, поднялся со своего места и пошел в каюту. Через минуту он возвратился, принесши с собой небольшой сверток, обернутый в грязную тряпку.

— Это мы сейчас посмотрим, — усмехаясь и себе, сказал он, высыпав на стол кучку пробковых пластинок.

— Вот, — торжественно продолжал он, — заработанные потом, кровью и неутомимой работой мои денежки. Я честно заработал их. Смотри, на каждой стоит твоя подпись. Здесь ровно 1 150 000 долларов… Так что ты должен возвратить мне мой чек и еще за тобой останется долг 150 000… пусть будет благословенна та минута, когда тебе пришло в голову начать эту игру. Как человек с добрым сердцем — я не стану требовать с тебя твоего долга в 150 000. Я знаю, что все равно ты не смог бы расплатиться со мною. Нет, Эдди, человечество таки разделяется на две категории и не может чугунная гиря плавать на поверхности, а резиновый мяч идти на дно. Все становится на свое место.

Кинг молчал, неподвижным взором глядя на море.

Человек, который испугался…

Одна война уже закончилась, а, другая еще не начиналась. Мир пребывал в состоянии того тревожного спокойствия, когда генералы, канцлеры и министры — пишут мемуары, бывшие герои в ореоле своей бывшей, постепенно тускнеющей славы становятся изобретателями способов и возможностей для того, чтобы не околеть с голоду, а матери растят и воспитывают будущих героев для будущей славы и общего удела всех героев.

Именно в такой период, и именно в такой восхитительный, опалово-розовый и благоуханный вечер, когда даже самые воинственные дипломаты откладывают составление воинственных нот и предпочитают заняться ублажением души и тела земными радостями, ибо слишком много мира и благоволения, кажется, растворено в самом воздухе, именно в такой вечер, когда о войне, битвах, храбрости и трусости не говорят — на террасе «Маджестика» сидело небольшое общество и вело разговор о войне, храбрости и трусости, жизни и смерти…

Перебрав множество тем, поговорив о восточной политике, об автомобильных гонках, о выставке картин и железнодорожных приключениях, сидящие, сами того не замечая, направили поток беседы в широкое, гладкое и спокойное русло вопроса личной смелости, являющегося сущим даром Небес… Ибо нет другого вопроса, на обсуждение которого можно употребить равно огромное количество слов с равно ничтожным результатом и пользой; ибо нет другого вопроса, вызывающего в подобных размерах оживленнейшее и бесплоднейшее суесловие.

Звенела посуда… Мелодично позвякивали кажущиеся розоватыми в коктейле кусочки льда о тонкие стеклянные стенки бокалов. Бесшумными белыми привидениями скользили между столиками элегантно затянутые в белые смокинги кельнеры… Во внутреннем зале играл оркестр и пел баритон:

«Монтевидео, Монтевидео!…

Куда же скрылась малютка Клео?!»

Мелодия была тягучая и надрывная. Женщины закатывали темнеющие в глубинах глаза и конвульсивно глотали насыщенный опиумом дым сигареток «Изида».

«Монтевидео, Монтевидео!…

Какие сны нам снились с Клео!…»

На свободной площадке прижимались друг к другу танцующие, истомленные взаимной близостью и проникающей до спинномозгового нерва мелодией. Бесшумные и бесстрастные, скользили кельнеры, красивые и доступные.

«Монтевидео, Монтевидео!…»

«Шоколадный эклер для синьориты»… — «Два коктейля „Семь девушек“»… — «Тридцать пезо, синьор… благодарю, синьор»… — «Сода-виски для синьора».

Прекрасный город Буэнос-Айрес! «Прекрасный воздух» — в переводе на все языки… Воздух, который пахнет легкой, беззаботной и бездумной жизнью, девушками со стройными ногами и начесанными на лоб гладкими, блестящими волосами, звоном пезо, душистыми сигаретами и солеными просторами Атлантического океана.

Дышит Атлантика, спокойно и мощно, лиловая под лиловым закатным небом… Колеблются ладони-листья веерных пальм на Авенида Хенераль Сапиола и в парке 3-го февраля… Шуршит прибой и плещется о камни Хенераль Сапиола, шелестят переплетающиеся струи Рио де ла Плата и Атлантики…

«Монтевидэо, Монтевидэо…»

Прекрасный отел «Маджестик», что на углу Майского проспекта и Пиедрас Эсмеральда… Роскошный отель, богатый и дорогой… Настолько роскошный и дорогой, что совсем не по карману русским эмигрантам, бывшим героям, летчикам, исчертившим вензелями голубую прозрачность воздуха на «Ньюпорах» и «Фарманах», а теперь только пылящим на потрепанных «Фордах» и «Рено» — Ривадавию, Пампу и Рио Кальяо и сменившим авиаторский шлем на шоферскую каскетку.

Впрочем, платит за это удовольствие синьор Хиос; богатый, как Крез, стройный и красивый, как Антиной и глупый, как курица… Платит и удивляется: откуда у этих русских шоферов Маевского и Балабина — появились смокинги, добротные, с настоящими атласными лацканами?.. Действительно, странно!

Синьор Хиос — любит русских синьоров… Может быть, потому, что его папаша во время окончившейся войны славно подработал на консервах из тучных аргентинских волов и этим дал синьору Хиосу возможность ужинать с русскими шоферами в отеле «Маджестик»… А может быть, потому, что Мадлена, красавица Мадлена с головкой холливудской кинозвезды, с глазами, которые излучают все адские мученья и земное блаженство, с ногами, обтянутыми тончайшим японским шелком «Виктория», которые лишают сна и аппетита, может быть, потому, что эта Мадлена — жена русского синьора Маевского…

Она — француженка, эта Мадлена. Она парижская мидинетка, которую русский синьор отыскал в каком-то второразрядном кафе Монмартра во время своих бесконечных скитаний по белу свету. В Париже русский синьор тоже возил на «Рено» — французов, как здесь возит соотечественников синьора Хиоса.

Он, холодный, бесстрастный, спокойный, уравновешенный, ничему не удивляющийся, прошедший огни и воды, видевший слишком много, во всяком случае, много больше, чем положено на долю среднего человека — как он любит свою Мадлену! Его глаза только тогда и блестят, когда он смотрит на нее, его губы только тогда и улыбаются, когда он говорит с ней.

Он совсем не богат, этот синьор Маевский, весьма вероятно, что он даже бедствует, ибо как же может не бедствовать простой шофер в городе легкого воздуха!.. Может быть, недосыпает и недоедает, чтобы ноги Мадлены обтягивал шелк «Виктория» и чтобы от нее пахло «Герлэном».

О, она элегантна, как дама света, с тою только разницей, что дамы света редко имеют такие глаза, такие брови, такой нос, такие губы и такую фигурку, как Мадлена. Недаром мужчины всегда плотоядно ухмыляются, когда она проходит мимо них.

Ах, если бы ему, синьору Хиосу, она ответила взаимностью!.. Он бы носил ее на руках, он бы не пожалел половины папашиных капиталов для того, чтобы сделать ее жизнь похожей на сновиденье… О, она стоит даже больше чем половину папашиных денег, принесенных ему аргентинскими тучными волами…

И она, божественная Мадлена, вынуждена довольствоваться теми грошами, которые отрывает от своих завтраков русский синьор!..

Впрочем, она милостива к нему. Когда он долго, упорно и выразительно смотрит на нее своими томными, с поволокой, миндалевидными глазами — она прикрывает вспыхивающие в ее глазах дьявольские искорки — такими ресницами, что тень от них падает на ее щеки, похожие на персик…

Еще сегодня, когда они будут танцевать — он скажет ей все: выразит всю глубину своих чувств и изъяснит всю суть своих деловых предложений. Не может быть, чтобы она осталась равнодушной к его красоте и пезо его папаши.

«Монтевидэо, Монтевидэо!…

Рыдает сердце… Приди же, Клео!…»

— надрывался баритон, пока второй русский синьор, Балабин, плотный мужчина со шрамом через всю левую щеку — классический тип лихого рубаки — чертыхнувшись, не отвлекся в сторону от темы о героизме, бесстрашии и храбрости:

— Что он, ей-Богу, кота за хвост тянет!.. «Монтевидэо, Монтевидэо»… Черта там хорошего, в твоем Монтевидэо!…

Такие же черномазые, как и ты сам… Эх, Николай Васильич, Николай Васильич — не видал он нашей Полтавы или Богодухова! А тоже, «Монтевидэо»!… Эй!… Пст… Один коньяк для синьора; для меня, то есть… Говаривал один мой знакомый дьяк в Глухове: «Из легких вин — предпочитаю коньяк; оно и вкусно и не хмельно»…

Маевский криво усмехнулся… Опять этот Балабин перебивает интересную мысль…

— И все же личная храбрость есть что-то такое, что совершенно не поддается анализу. По-моему, или храбрость вообще вся наша жизнь или ее вовсе не существует…

Часто приходится слышать, что каждый человек в душе трус… Храбрый это тот, кто свою трусость сумеет не проявить в минуту опасности, спрятать так глубоко, что посторонние наблюдатели ее не заметят. Я не разделяю этого мнения. Мне, например, никогда не приходилось задавать себе вопроса: храбр я или труслив, но чувства страха — никогда испытывать не приходилось… Ни в каких переплетах и переделках. Просто мне непонятно, что значит чего-то или кого-то бояться. На войне…

— Так я вам и поверил!… — очаровательно улыбаясь, проговорил гибрид Креза, Антиноя и курицы, — это невозможно!

— А мне кажется, — услышав слово «война», пропищала хорошенькая альбиноска, мисс Эвелина, увлекающаяся Антиноем, — мне кажется, что и в мирное время можно выказать храбрость, которая превзойдет геройство на поле сражения. Например, когда человек спускается в угольные копи, чтобы…

— Совершенно верно, — перебил ее человек, восседающий с видом совершенного безразличия и равнодушия к разговору, одетый в клетчатый костюм — мистер Иеремия Джибс, американец, социал-демократ и свиной король, — совершенно верно, я однажды спускался в шахты и никогда не забуду, как я дрожал… То есть… никогда не забуду, какие мысли пришли мне в голову…

— Ах, я хотела сказать: когда человек спускается в угольные копи, чтобы спасать пострадавших от наводнения или взрыва, он иногда совершает геройские поступки.

— А… — мог только сказать мистер Иеремия и замолчал.

Балабин фыркнул, Мадлена посмотрела на мужа.

— Нет, господа, моя мысль заключается не в том, где именно и при каких обстоятельствах храбрость проявляется. Если я говорю о войне, то лишь потому, что сам я солдат.

На войне мне приходилось бывать в очень трудных положениях, смотреть смерти прямо в глаза, но, положа руку на сердце, могу сказать, что не боялся я, т. е. не испытывал страха — никогда. А потому мне не приходилось заботиться о том, чтобы его скрывать.

А я думаю, что тот, кто прошел войну и не испытал этого состояния страха, может сказать, что это чувство ему не присуще. Просто оно у меня отсутствует, физиологически оно чуждо моему организму, и уверяю вас, что я отнюдь не рисуюсь.

Я думаю, что вы согласитесь со мной, что человек, видевший кошмар из огня и железа на Дунайце и Цареве, прошедший ад перекопской обороны, человек, побывавший с секретным заданием в глубоком вражеском тылу, которого три раза должны были расстрелять и раз расстреляли, но, как видите, неудачно, человек, знавший нужду и голод, дважды тонувший, наконец, человек, побывавший ночью один в китайском квартале Сайгона — может сказать, что подвергал испытанию себя и свои чувства.

— Ну нет, не скажите, — вновь подала голос мисс Эвелина, — бывают вещи пострашнее, которые вам, я уверена, не приходилось испытывать. У нас в Шотландии, недалеко от Дэнди, являлось привиденье! О, какой это ужас! При одном воспоминаньи я холодею… Это был материализованный дух моего прадеда… Он имел огненные глаза и был весь из зеленого тумана. Кто только видел его — умирал от страха. Его прозвали «Зеленая смерть».

— Если все, кто видел его, умирали, то откуда же известно, что он был зеленый? — задал вопрос свиной король.

— Ах, вы постоянно с глупостями, — обиделась мисс Эвелина. — О, это была страшная «Зеленая смерть». Боже, какая страшная!

— Ну, смерть, пожалуй, всякая страшна; будь она зеленая, синяя или желтая с крапинками, — вступил Балабин. — Только Николаю Васильичу можете, господа, верить. Он, я думаю, страха и правда не ведает. Я его видел во многих пикантнейших ситуациях. Глазом не поведет… Герой был преизрядный. Когда еще на «Ньюпоре» летали мы с ним, я в этом убедился. Летит на подбитой машине кувырком вниз, у меня печенка лопается, в обморок падаю, а он оборачивается через плечо и спрашивает: а ты, говорит, вчера опять в железку дулся, опять взаймы просить будешь? Видел, я как его расстреливали. Его ведут, а он вынул из кармана книжку, идет и читает. После я его спрашивал, что он читал, так он ответил: «Так, книжонка была любопытная… До главы, — говорит, — полторы страницы не дочитал».

Герой был. В летном дивизионе все могли бы вам подтвердить. Знаменитый летчик германский — Рихтгофен, — письмо ему как-то сбросил: «Уважаю, восхищаюсь. Вы самый опасный противник!» Вот как, господа.

Мадлена долгим взглядом посмотрела на мужа. Он сидел, как всегда, спокойный и курил. О другом можно было бы подумать, что рисуется, но Маевский был настолько естественен, что всякая мысль о рисовке исключалась.

— Да. Я допускаю, что Николай не знает страха, — певучим голосом произнесла она.

Нога за ногу. Выпукло выделяются под шелком «Виктория» совершенной формы икры. Чуть приподнялся шелк платья и обнажил круглое колено. Ресницы медленно взлетели…

У синьора Хиоса закружилась голова и начало подергиваться правое веко…

Как пришпоренный, кинулся он в атаку:

— Не верю. Не может быть! Нет таких людей!

— Как хотите. Я ведь не настаиваю, — безучастно отозвался Маевский. Колечки дыма тихо поднялись в тихий воздух…

Звенят льдинки в розовом коктейле.

— Сигара для синьора! Пломбир с ананасами для синьоры!…

Прекрасный ресторан «Маджестик»…

Чудный город Буэнос-Айрес.

«У крошки моей горячие руки…»

— запел баритон.

Балабин взбеленился. Резко повернулся к млеющему от созерцания плеч Мадлены синьору Хиосу:

— Скажите прямо: «Врете, голубчик!»

Хиос не ответил. И даже, вероятно, не слышал…

— Позвольте просить, синьора!…

И увлек в сосущий водоворот музыки, глубоко дышащую, с опущенными ресницами, положившую обнаженную руку на его плечо…

«И часто теперь вспоминаю ночами

Горячие руки и плечи твои…»

Маевский поглядел им вслед и отхлебнул из бокала…

Да, много взглядов провожает Мадлену. Его Мадлену…

Американец, свиной король, мистер Иеремия Джибс ангажировал хорошенькую альбиноску, правнучку «Зеленой смерти». Эвелина, злыми ревнивыми глазами следя за Антиноем и Мадленой, едва сдерживая бурно подымающиеся детские формы, положила руку на могучее клетчатое плечо мистера Иеремии.

— Что же это, Коля? Да как он, подлец, смеет? «Не верю»! Молокосос!.. — кипятится Балабин. Маевский мягко улыбается, следя за Мадленой:

— Все равно, Володя! Какое мне дело, верит он мне или не верит?

— То есть как это так? Тебя чуть ли не в глаза вруном и хвастуном величают, а тебе дела нет! Славно, славно! Сам, небось, тележного скрипа боится, барбос…

«У крошки моей губы жгутся как пламя…»

— не унимается баритон.

После танца глаза синьора Хиоса сделались еще глупее и красивее. После танца с Мадленой синьор Хиос не в состоянии вымолвить слово и только подергивается, по временам бросая вызывающие взгляды на Маевского.

— Не понимаю, как вы можете не испытывать чувства страха, — язвительным тоном обратилась к Маевскому мисс Эвелина. — Я невероятно боязлива! Глядя на миссис Мадлену и мистера Хиоса, я все время боялась, что мистер Хиос повредит ребра миссис Мадлене…

Довольная колкостью, засмеялась. Но синьор Хиос вернулся к старой теме:

— Значит, вы утверждаете, что вам чувство страха незнакомо?

— Я ведь об этом говорил все время, — устало отозвался Маевский.

— И думаете, что и в дальнейшем гарантированы от этого?

— Безусловно. Совершенно в этом уверен. Допустите, что я анормальный индивидуум, что это патологическое явление и, право… покончим с этим…

— А если я вам предложу испытание?.. На пари?

— Говорят, что один из заключающих пари подлец, а другой — дурак; мне не хочется быть подлецом, ибо я совершенно уверен в выигрыше.

— Боитесь?

— Нет!

Маддена долгим взглядом смотрит на мужа, а мисс Эвелина, забыв все обиды, хлопает в ладоши…

— Согласны?

— Допустим…

— Пятьсот долларов за мистера Маевски, — внезапно бросил свиной король.

— А чем ты платить проигрыш будешь? — спрашивает Балабин у друга. — Папаши с пезо у тебя-то нет?!

— Я не проиграю, — отвечает Маевский. — А впрочем, что мы выставим в заклад?

— Что я захочу! На американских условиях.

— Хорошо. Какое же испытание вы придумали для моего бесстрашия?

— Мне пришло в голову вот что: в предместье Сан-Мартин, за ипподромом, у нас есть дом. Он пользуется дурной славой, в стиле замка мисс Эвелины. Лет пять там никто не живет. Он заколочен. Неизвестно, духи ли его посещают, или что другое, но ночью быть там никто не решается после того, как там дважды находили мертвых людей, после проведенной там ночи. Мертвые не имели никаких повреждений и только выражение бесконечного ужаса, застывшее на окаменелых лицах, свидетельствовало о страшном конце. Если вы пробудете там ночь и не испугаетесь — вы выиграли пари!

— Согласен, — отозвался Маевский.

— Но я предупреждаю, что это может плохо кончиться. Вы рискуете жизнью. Вспомните о двух расплатившихся за ночь, проведенную там.

— Принимаю ваше предупреждение и все равно согласен…

Мадлена делает движение, собираясь что то сказать, но молчит. Эвелина хлопает в ладоши:

— Боже мой, как романтично! Если вы выиграете — я вас расцелую!…

— Но кто же засвидетельствует, что я не испугаюсь? Ведь вы там присутствовать не будете, чтобы меня проконтролировать?

— Конечно же, нет! Храни меня Пресвятая Дева! Поверю вам на слово. Впрочем, там сохранился действующий телефон. Каждый час я буду звонить из своей квартиры и осведомляться о вашем настроении. Думаю, достаточно вам побывать там до полуночи. Это самое страшное время.

— Превосходно. Значит, я еще успею выспаться и ночь не будет потеряна. Завтра же вы мне покажете дом и ночь я пробуду там…

Когда пришло «завтра» и солнце спустилось где-то за Вилья Версаль и Линьерос, веселый город Буэнос-Айрес предавался своим обычным вечерним делам, т. е. безделью. Одни направлялись купаться при восходе луны в купальни на «Проспекте 9 июля», другие слушать музыку в «Парк столетия», третьи продолжать вчерашнее топтанье в «Маджестик» под ноющие звуки «Монтевидэо».

В этот сумеречный час перед уединенной виллой, спрятавшейся среди заросших пустырей окраины Сан-Мартин, остановился большой вишневый лимузин синьора Хиоса.

Из него вышли трое и вошли в дом, долго провозившись с заржавленным замком металлической ограды. Через десять минут вышли двое и лимузин, глухо рявкнув, плавно снялся с места и исчез в направлении города.

Хиос и Балабин уехали, оставив Маевского одного.

Стемнело.

Взошла круглая луна.

Осветив карманным фонариком несколько комнат, Маевский мог только заметить паутину и толстый слой свинцовой пыли. Дом был сырой и холодный. Гулкое эхо повторяло каждый шорох.

Маевский заметил, что дом действительно непривлекательный и какой-то зловещий, и честно задал себе вопрос — не страшновато ли? И вслух сам себе ответил: «Смешно даже!» Вспомнил, что эта часть города совершенно пустынна, вилла уединена и подумал, что здесь могут пошаливать бандиты. Спокойно вынул из кармана «браунинг», послал в ствол патрон и снова положил в карман.

Пока он осматривал комнаты — стало совершенно темно и где-то раздался дребезжащий звонок — звук, заставивший бы вздрогнуть более впечатлительного человека. Маевский быстро прошел в комнату, откуда он доносился, отыскал при помощи фонарика телефон, покрытый пылью, поднес к уху трубку и тотчас же узнал вкрадчивый голос синьора Хиоса:

— Ну что? Осмотрелись? Не страшно?

Маевский ответил, что пока не страшно. Хиос помолчал, а потом сказал:

— Итак, вам остается пробыть там четыре часа. Проверим часы. Я буду звонить каждый час. Смотрите, не испугайтесь!

— Постараюсь, — ответил холодно Маевский и положил трубку.

Тьма сгустилась и тишина нависла.

Маевский ходил и сидел, думал сосредоточенно и беззаботно насвистывал. Страх не появлялся. Не было ничего, способного его вызвать. Было только тихо, концентрированной тишиной запущенных мест.

Прошел еще час и Хиос снова позвонил. Выслушал ли?…

Прошел еще час и Хиос снова позвонил. Выслушал короткий рапорт и напутствовал: «Смотрите, не испугайтесь».

От бесплодного сиденья и ожиданья Маевскому стало скучно и захотелось спать… Промелькнула мысль: уж не подшутили ли над ним? Нелепо так сидеть и ждать чего-то страшного. Да и что здесь может страшное произойти? Однако, что значат эти двое мертвых с гримасой ужаса на лице? Если Хиос не врал только. Может, это были бандиты?

В духов Маевский не верил категорически. Может быть, какой-нибудь гад поселился в сыром, заброшенном доме? Какая-нибудь «кобра ди-капелла»? Да, это скорее всего.

Маевский все чаще разглядывал часы, ибо эта история начинала ему надоедать. Один раз, после одиннадцати ночи — послышался шорох и поскребывание. Он вынул «браунинг» и тотчас спросил себя — «Не страшно ли?» И вполне чистосердечно ответил: «Нисколько!» Сделав несколько гимнастических движений, чтобы размяться, он подумал, что уже недолго ждать и с наслаждением подумал о постели и о Мадлене, ожидающей его к позднему ужину. Без десяти минут в полночь позвонил Хиос.

— Все в порядке? Не боитесь?

— Нисколько!

— За все время ничего не случилось?

— Абсолютно ничего…

— Ну хорошо, подождем. Еще десять минут. А за десять минут может многое случиться. Только вы не должны покидать дом ранее полуночи…

— Не собираюсь.

Маевский нетерпеливо прошелся по комнате, застегивая пиджак. Телефон вновь зазвонил:

— Как чувствует себя синьор? Ничего не случилось?..

— Если бы и случилось — я бы не испугался.

— Сейчас без полутора минут полночь. Неужели вы выиграете?

— Очевидно!..

— Ну, хорошо. Я высылаю за вами машину.

Маевский собрался уже положить трубку, но Хиос сказал:

— Постойте минутку! Ко мне зашла синьора Мадлена. Она хочет вам сказать кое-что!

Его жена?

Маевский слушал, что скажет Мадлена. Но единственное, что он услышал, был звук, очень похожий на звук отрывающихся друг от друга губ, и тихий, нервный, грудной женский смешок, который говорил красноречивей клятв верности и пылких слов любовных признаний.

И человек, никогда не знавший страха, испугался.

Трое с «Черной фермы»

I

Началось все, собственно говоря, с того, что я владею многими языками… Отец мой — швед, мать — русская. Родился я в России, но война и революция заставили нашу семью переменить эту приветливую, чудесную страну на страны неприветливые, холодные и пасмурные (несмотря на то, что географически они не всегда были расположены в холодном поясе…).

Побывал я, таким образом, во Франции, Германии, на Балканах, в Польше, жил в Италии, скитался по Дальнему Востоку, пока не очутился, наконец, занесенный неведомыми ветрами, в Аргентине, после того, как промышленный кризис принудил меня покинуть Соединенные Штаты, где отец мой, инженер, работал на заводах Рокфеллера в штате Пенсильвания, которому продал за копейки секрет своего изобретения утилизации нефтяных отходов.

Аргентина!… Сказочная страна: солнце, пальмы, белые «панамы», танго и коктейль «Поцелуй Изабелиты»… Чудесный край!

Однако для того, кто только что женился на хорошенькой аргентинке, последовательно остался без работы (ибо банк, в котором я служил — прогорел) и жена чья тяжело захворала, — Аргентина теряет все свои привлекательные черты и становится… ну, просто — «искушением св. Антония»… А все это наделал тот же треклятый торгово-промышленный кризис, который преследовал меня и в Аргентине. Акционерные товарищества лопались, как мыльные пузыри, банки — горели, фермеры — становились нищими. Заводы и фабрики останавливались, безработица охватила всю страну, да и не одну только… Самоубийства приняли размер эпидемии. Кофе, знаменитое кофе «Мокка» — топили в море, пшеницу сжигали в топках пароходов, маслом удобряли землю, неизвестно для чего, правда, ибо в такой ситуации — землю нужно искусственно истощать, чтоб понизить урожайность, а мы — мы не имели куска хлеба. Днем я бегал в поисках работы, ночью сидел у изголовья кровати моей маленькой больной Кармелы.

Однажды доктор сказал, что хорошего ждать нечего; Кармелу нужно поместить в горный санаторий, где она могла бы дышать чистым горным воздухом, хорошо есть, спать и ни о чем не думать… Так что мне приходилось думать слишком много.

Сидел я как-то в совершенном отчаянии в своей убогой комнатке, от голода готовый съесть свои собственные ботинки. Однако ботинки, во-первых, имели слишком уж неаппетитный вид, а во-вторых, мне попал в руки номер «Курьера ла-Платы», в котором было интересное объявление, так что не было бы в чем даже пойти по указанному адресу. Объявление было следующее:

«Ищем совершенно одинокого (или одинокую) серьезного человека, владеющего английским, немецким, французским, итальянским и японским языками для переводов научного характера.

Обращаться за справками в контору Гомец, Виа-Терезия 54а».

Утром я, как сумасшедший, побежал по адресу сеньора Гомеца, опасаясь, как бы меня не опередили, а через два дня получил телеграфный ответ: «Контракт на 1 год. Плата — 200 долларов в месяц. На протяжении года сеньор Эфер обязан безвыездно проживать на „Блэк-Фарм“, где он будет занят, никого у себя не принимать и не иметь частной переписки».

Правду говоря, условия были ужасные: год не видеть моей Кармелы!… Но… 200 долларов!…. И через неделю Кармела была уже в горном санатории в Мендозе, а я на «Черной ферме», где и приступил к работе в таинственном окружении трех лиц, которые, как мне иногда казалось, были… Однако — по порядку.

II

Огромный старый дом был весь заставлен шкафами и столами, в которых и на которых было столько машин, аппаратов, приборов, книжек, реторт, колб и всякой прочей чертовщины, что у меня среди всего этого — голова пошла кругом, как говорится. Работы, строго говоря, было не так уж много; мне приносили в комнату книжку, научный доклад или реферат, — почти исключительно по электричеству, иногда по химии, — и указывали на страницу:

— Переведите отсюда до сих пор. Затем вот этот отрывок. Не перепутайте формул.

И я сидел, переводил и переписывал абсолютно мне непонятные слова и формулы, путаясь в терминологии.

Кстати, я ничего еще не сказал о своих шефах…

Людей на «Черной ферме», не считая меня, было трое: Арчибальд Мэккензи, как я узнал — ученый с мировым именем, некогда близкий приятель Резерфорда, 70-летний старик, который был форменным младенцем во всем, что касалось будничной, обыкновенной жизни. Казалось, что в нем было атрофировано все, кроме мозга. Это была живая, удивительная машина, которая только мыслила и вычисляла.

Второй обитатель «Блэк-Фарм» именовался Фобосом. Это был не старый еще человек, чрезвычайно непостоянный по натуре; то он был веселым и оживленным, то напыщенно патетичным, то мечтателем, который носился с какими-то сумасшедшими фантазиями. Он-то, собственно, и был руководителем и наставником частной жизни Арчибальда Мэккензи. Он буквально водил его за руку, когда нужно подсказывая, что тому делать:

— За работу, Мэккензи!.. Мэккензи — обедать!.. Пора спать, Мэккензи!..

По специальности он был химиком; по натуре, как говорят, — «не все дома»…

Третий был похожий на бульдога шотландец Роберт Мак-Грегор. Он всегда курил вонючие сигары и почти всегда молчал, раскрывая рот только для того чтобы сказать какую-нибудь грубость или проклятие, и был незаурядным механиком…

Однажды Фобос, который в тот период пребывал в так называемом «телячьем» настроении, зане мне книжку.

— Тоскуете, молодой человек… — сказал он, — это плохо!… Ну, да впрочем для вас, молодых, имеют еще цену цветочки и соловьи, — «шепот, робкое дыханье, трели соловья…» — словом. А для меня, знаете, — все это уже выеденного яйца не стоит. И совсем не потому, что я уже не молод, а просто теперь уже вообще — нечего вздыхать под луной никому… А впрочем, вы все равно ни черта в этом не поймете! Переведите, пока что, вот это с итальянского. Пишет сам Маркони. Кажется, у него здесь есть мыслишка, которую наш Мэккензи разовьет до таких пределов, что этому макаронщику и не грезилось…

Первое время слова Фобоса о «шепоте, робком дыханьи и трелях соловья» и мысли и воспоминания о моей маленькой Кармеле — мешали мне сосредоточиться, но постепенно дело стало успешно подвигаться и даже меня почему-то заинтересовало.

Если не ошибаюсь, Маркони пишет что-то об опытах передачи на расстоянии, при помощи радио-излучения, так называемого «детонационного импульса». Дело выглядит примерно так: в своем аппарате я произвожу небольшой, вполне безопасный взрыв, и одновременно с моим взрывом взлетает в воздух все способное взрываться на расстоянии, которое равняется радиусу действия и соответствует мощности моего аппарата. Если это будет сто километров — то весь порох, пироксилин, динамит и все, что только есть взрывчатого в этом пространстве — взорвется в то мгновение, когда я надавлю кнопку. Начнут взрываться гранаты в ящиках, стрелять сами собой винтовки, загрохочут бомбы, разрываясь под бомбардировщиком в полете…

Додумавшись до этого, я почувствовал, как мороз неприятной волной прошелся по моей спине, хотя и стояла невыносимая жара.

А в общем, — все это фантазия, утопия! Никаких подобных аппаратов нет и, будем надеяться — не будет. Люди не додумаются до этого!.. Но тут я вспомнил Мэккензи… Если люди не додумаются, — то Мэккензи может додуматься. Мэккензи — не человек; Мэккензи — своеобразный аппарат, ключ от которого в руках этого полусумашедшего Фобоса… Завтра Фобос заставит мозг Мэккензи днем и ночью работать над тем, как посылать такую молнию на 100, на 1 000 километров… Фобос заставит этот аппарат-мозг думать и Мэккензи откроет то, чем заинтересовался этот маньяк. И что будет тогда?..

III

Прошло несколько спокойных педель, па протяжении которых не случилось ничего достойного внимания.

Но в один день, за обедом, Фобос, глаза которого почему-то как-то особенно блестели, катая по столу хлебные шарики своими тонкими, нервными пальцами, глухо проговорил:

— Завтра я рассчитываю произвести практический эксперимент с аппаратом «Игрек»…

Мэккензи промолчал, но Мак-Грегор отозвался:

— У вас ослиная голова, Фобос… — и я заметил, как он выразительно поглядел в мою сторону.

Фобос криво улыбнулся.

— Изысканная вежливость нашего Боба всегда наивысшего качества, — обратился он ко мне, — но вы не обращайте на это внимания. Боб — золотой человек, хотя и немножко сумасшедший. Мы ведь все самую чуточку сумасшедшие. Все! Все человечество. Но мы его вылечим… Не правда ли, Боб?!..

С вечера мне не спалось. Бродя по саду, я подошел к северному фасаду нашего дома, на который выходила массивная вышка, в которой была расположена лаборатория, куда мне не случалось попадать. На крыше вышки была крытая платформа, с которой до меня долетали человеческие голоса… Блеснул огонек сигары Мак-Грегора…

— Готово, Мэккензи? — расслышал я голос Фобоса.

Что тот ответил, я не разобрал, но чрезвычайно отчетливо услышал голос шотландца:

— Вы законченный идиот, Фобос. Вы треплете языком как баба. Он, я думаю, может заинтересоваться не только луной и соловьями… И станет разнюхивать своим проклятым носом… А тогда…

— Что же тогда, сэр?.. — холодно откликнулся Фобос. — Что же тогда, я спрашиваю? Нужно быть недюжинным ученым, чтобы узнать нашу тайну!.. Нужен мозг Мэккензи, моя способность комбинировать и ваше знание механики, чтобы…

Дальше я ничего уже не слышал, ибо сконцентрировал все внимание на конце шпиля, который стоял на крыше вышки. На нем появился яркий голубой шарик размером в яблоко, который светился ровным прозрачным светом…

Вдруг к этому голубому свету присоединился красноватый отблеск. Небо посветлело и стало окрашиваться в красный цвет… На нем отчетливо стали выделяться ажурно-филигранные ветви деревьев. Я оглянулся и едва не вскрикнул: километрах в 5–6, на пригорке, где была расположена небольшая слободка — бушевало пламя…

— Пойдем спать, — услышал я голос Фобоса, — вовсе не так уж интересно наблюдать, как горят эти «небоскребы»… Все в порядке.

Стало тихо. Я глядел на пожар и думал о том несчастье, что обрушилось на жителей слободки. Потом думал — что за таинственный голубой шар был на шпиле лаборатории? Вероятно, опять опыты с радио.

IV

Несколько дней у меня вовсе не было работы. Наконец Фобос принес толстый том химии, небрежно ткнул пальцем в какой-то раздел и пошел. Я думаю, что просто нужно было найти мне занятие.

Потом началось непонятное. В нашей местности началась эпидемия пожаров. Загорелся небольшой заводик в 10 километрах от «Блэк-Фарм»… Вспыхнули скирды убранного хлеба… Горел лес неподалеку.

Как-то Фобос спросил у меня:

— Вам не кажутся странными эти пожары?..

— Почему же, — ответил я, — такой зной! Все сухое, маленькая небрежность и готово…

— Конечно, конечно… Но все же удивительно. Представьте, по этому поводу курсируют фантастические слухи. Говорят о какой-то банде поджигателей, которая для собственного, очевидно, развлечения потешается, устраивая фейерверки из имущества уважаемых аргентинских граждан…

Вообще же, я заметил, что Фобос в последние дни совсем свихнулся… Глаза горят, ходит и что-то бормочет…

Газеты, которые мы начали регулярно получать на «Блэк-Фарм» — были переполнены темой таинственных пожаров. Писали, что местные власти по требованию населения вызвали из Буэнос-Айреса военные отряды, что тревога распространилась по всей провинции, но несмотря на строжайшее следствие и все меры предосторожности — пожары возникают с фатальной регулярностью, начинаясь обычно между 8–9 часами утра. Бывали случаи, когда они возникали прямо на глазах… Внезапно начинала накаливаться деревянная стена, чернела, дымилась, вспыхивало все строение. Паника охватила весь район. В одной газете я нашел даже карту района пожаров. Все они происходили в местности вокруг «Черной фермы»…

Просматривая газеты, я вспомнил о переводе из химии и взялся за работу, которой забавлялся уже вторую неделю.

Через четверть часа пришел Фобос; он был бледен как полотно и взволнован необычайно…

— Мэккензи сыграл в ящик, Эфер… — сказал он неестественно спокойно.

— Мистер Мэккензи умер?.. — ахнул я.

— Да, умер. Погиб величайший ум, равного которому нет и не будет. Но он сделал свое дело, черт возьми! Поймите вы: он нашел то, что мы столько времени искали. Всего час назад он сделал последние расчеты и вычисления и упал мертвый… Паралич мозга. Он был совершенно сумасшедший. Остался я и я владею лекарством, которым вылечу сумасшедшее человечество от всех его сумасшествий… От всех болезней! И я приступаю к своей миссии.

Я понял, что в действительности сошел с ума он сам и предусмотрительно отошел к окну так, чтобы между нами оказался стол.

Но он все-таки схватил меня за руку и продолжал:

— Хотите присутствовать при начале новой великой эры, о которой историки когда-нибудь будут писать, как о второй потопе? Пойдем! Вы будете моим ассистентом, Эфер!.. Или, может быть, вам больше по вкусу быть министром?!.. или фельдмаршалом?! Пошли!..

Он буквально побежал, таща меня за руку, в лабораторию в башне. Почти бессознательно я бежал за ним. Когда мы проходили через лабораторию, он показал на тело Мэккензи, которое лежало, покрытое чем-то белым.

— Хлам… ненужный, бесполезный хлам! — прерывисто сказал он.

Когда мы вышли на верхнюю платформу — я увидел аппарат, поставленный на штативе, который отдаленно напоминал фотографическую камеру, однако гораздо сложнее и запутаннее ее.

— Возьмите бинокль, Эфер! Смотрите туда. Что вы видите? Видите поезд, подходящий к станции?.. А теперь я нажимаю кнопку… Что же вы молчите, мой мальчик…

Я не мог оторвать глаз от страшной картины… Поезд вспыхнул и пылал как свечка. Из вагонов на ходу выскакивали маленькие черненькие человечки… Язык не повиновался мне, руки и ноги окаменели…

— Теперь на очереди станция, Эфер!.. Давайте руку. Надавите теперь вот эту красную кнопку… Я хочу, чтобы мой ассистент собственной рукой…

Он не успел окончить, чего бы он хотел. Моя рука, вместо того, чтобы нажать кнопку, нажала на его подбородок и он прикусил язык…

Нужно быть справедливым: Фобос дрался, как лев… Мы упали и катались по полу… Мы сбили с треноги аппарат, который упал со страшным грохотом… Но я был сильнее. Когда я мог уже торжествовать победу над сумасшедшим, на платформу выскочил Мак-Грегор с огромным «кольтом» в руке.

— А, подлюка, — закричал он, — донюхался таки!..

И я, впервые в жизни, имел случай увидеть, как выглядит черное кольцо револьверного дула, когда из него вылетает огонь и дым… Но Боб, вероятно, поторопился и пуля взвизгнула где-то возле моего уха… Дальше я помню все, как в тумане.

Помню, что я успел запустить в Мак-Грегора чем-то довольно увесистым, а он вторично выстрелил. На этот раз оба не промахнулись, но он упал и остался на платформе с разбитой головой, а я имел еще силы сбежать по всем лестницам и выскочить в сад, держа руку на простреленной груди и зажимая рану. Там я и лишился чувств, и последнее впечатление, которое у меня осталось — было впечатление от моря огня, в которое превратилась «Черная ферма». Сбитый нами на вышке аппарат — сделал свое последнее дело.

V

Теперь я имею достаточно денег.

Теперь я известная персона и в наш небольшой домик, где мы живем с Кармелой, которая, кстати, чудесно поправилась в Мендозе, заглядывают не только пройдохи-журналисты!.. Про этих я уж не говорю… Навещают меня частенько и седобородые, достойные ученые, всевозможные академики и профессора. Начинают они с того, что зовут меня «сэром», угощают меня отличными сигарами, а заканчивают любезностями в стиле Роберта Мак-Грегора, обзывая меня дураком, ослом и безмозглым идиотом, когда выясняется, что я ничего подробно так и не узнал и не поинтересовался тем или другим в том аппарате.

Тогда я вежливо выставляю их за двери, ибо предпочитаю ничего не знать и не слышать о том проклятом аппарате и «Черной ферме»…

На следующий день седобородые приходят снова, просят извинить их, и начинается все сначала.

Тайна старого дома

Когда я стал замечать, что нервы моего приятеля начинают портиться, я посоветовал ему: во-первых — переменить климат, во-вторых — полечиться одиночеством.

Постоянное пребывание на людях среди суеты такого города, как Париж; не всегда спокойная, тихая жизнь не создают условий, в которых люди нагуливают себе жир и все это хоть какие нервы может расстроить. А он не всегда отличался крепкими нервами.

Долго он не слушал меня и все мои доводы шли на ветер. Он предлагал мне ехать вместе, но я не мог согласиться на это предложение. Я журналист, каждодневный кусок хлеба которого может быть обеспечен только там, где существуют большие газеты, где есть кипенье больших масс людей. Другое дело он. Он писатель, который может сидеть и писать где угодно, а одиночество, скажем, на морском побережье, где не снуют авто и в глаза не лезет свет реклам — может быть вдвойне полезно: и для расшатанной нервной системы и для творческой работы. Тем более, что мне было известно, что он заканчивал большой роман о гражданской войне в России, в которой мы оба участвовали.

Кто знает, может быть, эта работа и воспоминания, с какими она связана — и расшатали вконец нервы моего приятеля…

В конце концов он сам, очевидно, увидел, что должен послушаться моих советов. Он куда-то уехал, а через несколько дней зашел ко мне и заявил, что нашел подходящее местечко в Нормандии и скоро собирается поехать туда. Случилось так, что я имел в своем распоряжении несколько свободных дней. Мы поехали вместе: он, чтобы поселиться там на несколько месяцев лета, я, чтобы немножко освежиться и вернуться назад в новый Вавилон, который зовется Парижем.

Когда мы приехали на место назначения, то даже мне стало не по себе: такой глуши, такой заброшенности — я не представлял себе… Ни людей, ни построек кругом… Ничего… Лишь прибрежные скалы, хмурые и неприветливые; маленькие лесочки кое-где и все…

С полчаса мы шли берегом; наконец мой приятель остановился и протянул руку.

— Вот этот дом… Смотри, теперь ты можешь одобрить мой выбор…

Сначала я увидел лишь группу хаотично нагроможденных черных крутых скал; небо было в тучах; морская поверхность была такая же серая, как небо. Шел дождь. Красная, кровавая полоса на горизонте показывала место, где село солнце. Скоро и она исчезла и в ту же минуту огромная волна с грохотом разбилась о прибрежные камни, как будто вправду солнце упало в океан, как раскаленное железо в воду. Морские птицы пролетели в тумане, начался ветер.

Только тогда увидел я старый, почерневший каменный дом, как будто вылитый из скал, к которым он вплотную прилип. Выглядел он очень неприветливо. Мы снова пошли. Дорожка делалась все уже. Прибой усиливался и волны бешено кидались берег. Туман густел и в нем дом казался особенно зловещим. Мое первое впечатление, нужно правду сказать, было не в его пользу.

— Это ты окончательно решил поселиться в этом доме? — спросил я.

— Безусловно. Он мне нравится… Он такой романтичный и немного… страшный…

На следующий день я вернулся в Париж и забыл думать о доме.

Через две недели я получил от приятеля первое письмо. Казалось, он был доволен и видно было, что за это время его болезненно возбужденная нервная система пришла, до известной меры, в норму. Он ничего не писал, правда, о своем здоровье, но подробно описывал чудесные, суровые и дикие окрестности; сообщал о своей работе и интересовался тем, что делалось в Париже.

Прошло еще две недели — и пришло другое письмо. Начало было незначительно и я не нашел в нем ответа на вопросы, которые я задавал ему в своем письме о его нервах и здоровье. Дальше, после нескольких банальных фраз, стояло: «Правда, это необыкновенное место. Даже в жителях здешних есть что-то таинственное и, временами, они кажутся мне ненормальными. Я сам, лишь несколько часов тому, почувствовал какой-то болезненный трепет. Надо тебе сказать, что в моем кабинете есть двое дверей: одни на террасу, другие — куда-то во внутренние комнаты. Я никогда их не открывал, потому что они так скрипят, будто тебя кто ножом режет. Когда я позвал служанку сегодня, старуха вошла именно через эти двери и удивительно, что они открылись абсолютно тихо. Я, удивляясь, спросил: — Вы подмазали двери, Жермен? Она покачала головой: — Нет! — Почему же они не скрежещут? — Она пожала плечами: — Тут все бывает, — и прибавила, хотя раньше ничего сама мне не говорила: — Вы слыхали, что было сегодня ночью? — Я пристально посмотрел на нее; что-то было у нее в лице, что заставило меня сжать пальцы в кулаки… В эту ночь мне не спалось и я слышал звуки, похожие на удары молотком. Иногда звуки эти были так ясно слышны, что я направился в коридор, но там только завывал ветер. Я успокоил себя мыслями, что в старых домах постоянно что-то шелестит или шумит или шумит или стучит, а этому дому, наверное, не меньше чем 600–700 лет. Но меня удивило то, что именно сегодня ночью старуха не ночевала дома… Так откуда она могла знать о том, что было ночью? Я спросил у нее: — Каким образом вам известно, что было сегодня, если сегодня вас тут не было? — Она усмехнулась какою-то недоброй усмешкой и ответила: — Потому что вы очень бледны; те, кто слышит, как мертвецы забивают гвозди в свои гробы, всегда имеют такие лица… — Заметив, что я сделал непроизвольное движение, она спокойно добавила: — В старый дом являются привидения. Это всем известно. — Вспомни, дружище, свое впечатление от этого дома, прибавь еще эту колоритную старую ведьму, какие-то таинственные стуки ночью и ты поймешь, что почувствовал я во время этой беседы. Теперь, когда я пишу, я владею своими чувствами, как и всякий другой, но тогда!.. Теперь я понимаю, как суеверия залазят в людские души.

Других новостей нет. Мое здоровье не так хорошо, как хотелось бы, но ничего».

Прошел еще месяц, в течение которого писем было. Наконец получилось письмо, разорвав конверт которого, я удивился: в нем было несколько листков разного размера, покрытых иероглифами, в которых я не без труда узнал руку моего приятеля, и вообще едва мог их прочитать. Удивила меня дата: письмо было от 8-го, а сегодня было 30-е. Я недолго на этом останавливался и прочитал:

«Любимый друг, не знаю, когда ты получишь это письмо и вообще получишь ли, но должен писать сегодня, ибо не уверен, что завтра на это хватит сил.

Два месяца я здесь живу и два месяца в этом проклятом доме происходят удивительные вещи. Сначала я старался не обращать на них внимания, объясняя все своими нервами, впечатлением немного романтического места и всего окружающего; старался быть благоразумнее местных жителей, темных и неразумных, которые только боятся и ничего не анализируют. Но скоро мне пришлось оставить свою гордость и перестать объяснять свой страх нервами… Я в здравом уме, но скажу тебе: в доме творятся удивительные дела!

Я уже писал тебе про таинственный стук, который я слышал вскоре после моего приезда. Его я слышал не один раз; позднее бывало, что слышал его яснее. И вот, один раз — я услышал его особенно ясно… Я открыл двери — никого… Прислушался. Часы пробили десять. Послышались три удара и, мгновенно, в темноте вспыхнул свет… Я не знал, что это такое: или молния, или луч луны? Мне недолго пришлось размышлять: вновь послышалось несколько ударов. Мне показалось, что они повторяются через равные промежутки времени. Я стал считать про себя. 1, 2, 3, 4… 10… 20… 25… Когда я досчитал до 30, сухой, короткий треск нарушил тишину и передо мною вспыхнула молния. Я остолбенел. Так и продолжалось: удар — тишина; удар — молния… Снова тишина… Снова удар. Наконец звуки начали, как будто, слабеть. Часы пробили половину. Все стихло.

Тебе, в твоей комнате, в окна которой долетает шум большого города — легко смеяться над моим страхом… Но если бы ты был здесь, ручаюсь, что и у тебя волосы поднялись бы на голове, как и у меня — перед ужасом непонятного. После этой ночи я переселился в первый этаж — здесь, мне казалось, будет надежнее. Неделю ничего не было и я стал немного успокаиваться, как вдруг как-то ночью меня снова разбудили эти удары, и сквозь щель в дверях я увидел, как вспыхнул свет. Я подумал, что это чьи-то шутки. Я обшарил все углы, отодвигал шкафы… ничего. Первый удар разбудил меня в половине второго; в два часа все затихло. Я не ложился больше спать. Я ожидал рассвета.

Сегодняшней ночью я зажег все лампы, приготовил револьвер и стал ожидать. Когда стрелки приближались к половине второго, я был уверен, что сейчас услышу… Но напрасно… Тишина… Я перевел дух. И вот, в два часа послышались удары и шипенье. Я сорвался с места, подскочил к дверям и внезапно распахнул их. Ветер влетел в комнату и лампы погасли… Я остался в темноте и с замиранием сердца слушал страшные удары и видел свет, который трепетал в сенях. Я видел его, как сейчас вижу буквы, которые пишу, хотя и отказываюсь верить… Это ужас и ужас сверхъестественный. Чтобы зафиксировать мои впечатления, я буду писать дневник. Может быть, ты получишь его когда-нибудь».

Дневник был приложен к письму… Если только можно назвать «дневником» этот горячечный бред… Неизвестные удары и вспышки света в представлении моего приятеля постепенно материализовались и он называет их: «они». — «Они пришли», «они хотят моей смерти» и т. д.

Кончался «дневник» так: «Сегодня „они“ придут в половине девятого… Я изучил „их“… Я знаю и заранее могу высчитать минуту, когда „они“ постучат в мою могилу… Здесь есть определенная прогрессия. Время „ихнего“ прихода закономерно передвигается… Вчера „они“ стучали в восемь… Какой демон мучит меня? Лучше покончить все разом…»

Дочитав письмо, я понял, что дело плохо. Я решил, что приятель мой сошел с ума. В тот же вечер я выехал к нему, отложив все дела.

В полдень я был уже в селе. Шел дождь и все казалось мне таким же самым неприветливым, как и в первый раз. Через полчаса пути я увидел дом. Вокруг все было тихо и спокойно. На мой стук в двери вышла старая служанка, очевидно? Жермен, о которой писал приятель. Она неприветливо посмотрела на меня и спросила, что мне надо. — Казалось, она не хотела впустить меня и потому я, оттолкнув ее плечом, вошел. Продолжая держаться за двери, она повторила:

— Чего вам надо?

— Я хочу видеть вашего жильца.

— Вы не увидите его, — ответила она, покачав головой.

Мне показалось, что приятель умер…

— Разве случилась беда?

Она снова покачала головой.

— Не думаю, еще сегодня я слышала его голос, но, верно, вы его не увидите.

Я вздохнул с облегчением. Ну, тогда я его увижу.

Она показала рукою на крыльцо. Я поднялся на него и остановился перед обитыми железом дверьми. Паутина заплела их по углам, как будто их давно не открывали. Я постучал, но не получил никакого ответа. Тогда я постучал сильнее и услышал ответ: — Кто? — Когда я назвал себя, то услышал, как голос задрожал:

— Зачем ты здесь? Откуда? Я не тот, за кем ты пришел… Иди себе.

— Отопри, черт бы тебя забрал!.. Ты писал мне, и я приехал, чтоб увидеть тебя.

Двери открылись и я увидел бледного, исхудавшего, давно небритого человека с пылающими возбуждением глазами, в котором едва узнал своего приятеля. Несколько минут мы молча смотрели один на другого.

— Так это ты… Заходи… Только скорее, скорее! Напрасно ты приехал! Я погиб, зачем же погибать еще тебе. Если ты останешься — погибнешь и ты…

— Ну, не думаю, — стараясь улыбнуться, ответил я.

— Ты не сможешь бороться с высшей силой, если она захочет уничтожить тебя, как уничтожила меня.

— Тебе не кажется, что это слишком сильно сказано — «высшая сила»?

— Ты думаешь, я сумасшедший? Я считаю, что сумасшедший именно ты. Ты спросишь, как могу о сверхъестественном говорить громко. А для чего крыться, когда «они» чуют и знают каждую мою мысль!.. Ты лучше уезжай и оставь меня. Я уже «ихний». Не хочешь? Ну, тогда придется и тебе пережить все, что пережил и переживаю я… Когда я впускал тебя, я видел дневной свет… Какое сегодня число и который сейчас час?

— Второе сентября и сейчас полдень.

Минуту он что-то обдумывал.

— Значит, тебе придется обождать. «Они» будут здесь ночью, между 10-ю и 12-ю. Мы еще поговорим.

Мое усилие расспросить его поподробнее было безуспешно. Он говорил:

— Обожди! Помолчи!

Я видел, что его разум совершенно подавлен.

Наконец от утомления и голода я задремал. Он сидел тихо. Не знаю, сколько времени прошло, когда меня разбудил его голос.

— Проснись! Минута приближается. Я думаю, скоро одиннадцать.

У него не было часов, стенные стояли, и я понял, что он с настойчивостью маньяка все время сидел и считал секунды.

Было тихо; кроме далекого грохота волн, извне не долетало ни единого звука. Я посмотрел на него и увидел, что лицо его еще страшнее, чем утром. Я думал о способах, которые должен был применить, чтобы вырвать его из этого проклятого дома, который начинал уже и мне действовать на нервы.

— Двадцать пять минут двенадцатого. «Они» близко… Слушай, слушай!

— Довольно. Никого нет, ты ошибаешься. Все тихо. Ложись лучше спать, а назавтра…

В эту минуту я услышал треск, как будто кто-то разорвал толстую ткань… Мой друг закрыл лицо руками и дрожал, как в лихорадке. Я почувствовал, как мороз неприятною волной прошелся у меня по спине. Мне казалось, что кто-то осторожно пробирается у меня за спиной… И тут же я услышал три коротких удара, таких четких, как удар молотка. Приятель схватил меня за плечо и стиснул его с нечеловеческой силой… Еще три удара…

— Ты слышишь? Ты слышишь? — придушенным голосом прошептал он.

— Здесь кто-то есть! — вскрикнул я, срываясь с места. Еще слышались удары, которые становились все яснее и отчетливее.

Животный страх сдавил мне горло. Дикий ужас охватил все мое существо… Нельзя было сомневаться больше: что-то непонятное творилось здесь, возле, близко… Нечеловеческим усилием воли я овладел собой и, оттолкнув его руку, вскочил и широко открыл двери. Лампа погасла. В темноте послышались три удара и где-то вспыхнул бледный, неживой, голубоватый свет. Я окаменел возле дверей. Может быть, правда, этот дом имеет силу сводить с ума всех, кто переступает его порог? Или действительно ночью здесь собираются привидения и тени? Что если это правда? Но что за бессмыслица? Понемногу я приходил в сознание, тем более, что удары стихали и свет уже не вспыхивал.

Ощупью я вышел в коридор и добрался до кухни. Здесь я зажег спичку и, увидев на столе большой фонарь, зажег его и оглянулся кругом. Все было тихо и мирно. Большой кот дремал у печки и, увидев свет, встал и потянулся, выгнув спину. Я вышел из кухни, держа в одной руке фонарь, другой стиснув пистолет, и осмотрел все комнаты, все уголки и щелочки, но нигде не было ничего подозрительного.

Возле лестницы в погреб мне послышался какой-то звук. Я положил палец на гашетку…

— Кто здесь? — Но только эхо ответило мне, прокатившись по всем закоулкам. Успокоившись немного, я начал спускаться по ступеням. Фонарь мой дважды гас и я вновь зажигал его. Раз я чуть не упал, поскользнувшись, но, схватившись за каменную стену, почувствовал под рукой влажность и слизь.

Наконец я очутился в большом каменном подвале с широкими арками. Под ногами был песок; слышался далекий гул… Прислушавшись, я понял, что это шумит море, ударяясь о камни. В одном направлении этот гул усиливался и я пошел туда, но наткнулся на глухую стену. Ступив несколько шагов влево, я зацепился за что-то, что как-то странно звякнуло. Я наклонился и увидел нечто вроде каменного корыта, наполовину засыпанного песком. В этом корыте была какая-то коробочка и от нее шли тонкие гибкие прутики, которые исчезали в стене. Мне было, понятно, не до излишнего любопытства, но все же я заинтересовался и начал рассматривать, поставив фонарь и положив пистолет в карман.

Я разгреб песок вокруг корыта и нащупал каменную плиту с металлическим кольцом. Я потянул за него, но плита не поддавалась. Я потянул сильнее и наконец сдвинул ее с места. Под нею было углубление, на дне которого лежала глиняная коробочка. Я поднял ее, но по моей неосторожности она выскользнула из моих рук, ударилась о камень и разбилась… Из нее вывалился трубочкой свернутый пергамент. Я взял его и поднес к фонарю.

Вначале я ничего не мог разобрать, кроме зеленоватых пятен сырости, но потом рассмотрел буквы. Некоторые совершенно выцвели и исчезли целые строчки, но некоторые с трудом можно было разобрать и я прочитал отрывки фраз, писанных старинным французским наречием, отчасти мне непонятным:

16 день января, года 1459-го

«С помощью этого…. ния…. в золото все ме……делать по возможности…. вызывая явл… подобные небесным, приводить…. недвижимые предметы… дьявольскую силу, вызывает боль и трепет в теле… умерла вместе со мною и потому я… тогда… лет… воды в глиняный сосуд…»

Дальше были слова, но отдельные, не связанные по смыслу между собой.

Я несколько раз перечитал манускрипт, спрашивая себя: какое открытие мог сделать этот средневековый алхимик, живший в XIV столетии? Он пишет о философском камне… Неужели правда, ему удалось добиться чего-нибудь подобного? И что могли заключать в себе строки, не понятые мною?..

«Явления, подобные небесным, приводит в движение неподвижные предметы и боль во всем теле…»

Внезапно у меня в голове возникла новая мысль. В свете фонаря на дне корыта поблескивала небольшая лужица воды. Возникшая мысль была так неимоверна, что я пожал плечами. Но невольно остановился на ней и пришел к заключению, что она имеет смысл.

Это каменное корыто, ящик из пористой глины… Эти гибкие прутики…

Я опустился на колени и в песке нащупал еще несколько таких же приспособлений. Вставая с колен, я хотел опереться о стену и почувствовал сильный толчок. От неожиданности я вскрикнул… Внезапный испуг, который я почувствовал, заставил меня вспомнить о приятеле, который в одиночестве трепетал от страха в своей комнате; вспомнил про удары, треск и вспышки света, так пугавшие его, вспомнил слова манускрипта: «Небесные явления», «боль во всем теле»… Вспомнил — и понял все.

Гениальный мечтатель, который жил в этом, теперь таком мрачном доме, далеко от человеческого жилья, сам не понимая того, открыл электричество за триста лет до Гальвани и на пятьсот лет раньше Эдисона применил его силу на практике…

10 корыт составляли батарею. Когда-то она стояла прямо, но с годами корытца наклонились и вода, в часы приливов заходя в подвал, свободно вливается в них. Когда прилив отступал, вода вытекала из корыт, которые стояли наклонно.

В течение получаса, минуты высшего прилива, волны то вливались, то выливались и образовывали периодически электрический ток, а удары и вспышки возникали и замирали.

Я поднялся наверх. Небо посерело. Приближалось утро. На том месте, где я стоял, оцепенев от ужаса, я увидел под самой крышей что-то черное и две блестящие точки. Что-то подставив, я добрался до них. Это был молоточек, подвижно укрепленный на доске, и два металлических шарика, расположенных на расстоянии сантиметров 15 один от другого.

Теперь все было ясно, как на ладони.

Я вбежал в комнату с криком. Приятель мой сидел неподвижно и глаза его, наверное, ничего не видели, хотя были широко открыты. Я в нескольких словах рассказал ему все, что узнал сам. Он бормотал что-то невнятное, не слушая и не понимая меня. В эту минуту явилась старая Жермена и зловещим голосом сказала:

— Эту ночь мертвецы снова вбивали гвозди в гробы…

Я громко рассмеялся и приказал ей принести нам завтрак. Мое веселое настроение, наверное, подало ей мысль, что я тоже немного свихнулся.

В тот же день мы уехали в Париж.

Теперь я получаю письма от моего приятеля из одного санатория. Он уже подлечился и пишет, что так заинтересовался тайной неизвестного алхимика, что хочет написать целую повесть о гениальном мечтателе и искателе философского камня.

Чудесный металл

Валентин Федорович Красовский, — милостию Божией российский эмигрант, 22 лет, холостой, студент парижского «Инститют Нормаль Электрик», а попросту Валька Красовский, — нечесаный сидел на койке в своей комнате, тупо уставившись на свои собственные ботинки… На улице сеял нудный и, увы — весьма нередкий в Париже дождь. Ботинки же отрезали все возможные пути к маячившей в отдалении надежде раздобыть, или, как выражались в Валькином общественном кругу — «стрельнуть» у кого-нибудь «трешку». Трешки ведь сами не ходят, ходить нужно за ними, что представляет известные трудности в ботинках с дырами. Конечно, ведя студенческую жизнь по образу — «день не евши, а два так» — Валька имел все вероятия сделаться в дальнейшем либо идеалистом чистейшей воды, либо законченным мизантропом, либо философом-стоиком; но в данном случае все эти прекрасные перспективы — нисколько не увлекали его. Все это было делом далекого будущего и весьма проблематичного к тому же, в то время как сейчас единственной достойной внимания реальностью — был голод, а предпосылкой для всяческого рода пессимистических прогнозов — срок следующей выплаты стипендии, учрежденной для русских студентов каким-то филантропом, удаленный от настоящего момента на двадцать суток…

Двадцать астрономических и календарных суток, по двадцать четыре часа в каждых!..

Во всяком случае, при объективном рассмотрении следовало признать, что Валька имел все основания для недовольства собственной судьбой, стипендией в 175 франков 00 сантимов, астрономами, установившими, что желудок должен наполняться пищей минимум два раза в день, экономистами, определившими реальную ценность франка, и государственным укладом государства, в котором ему приходилось жить по воле большевистской революции в России и его родителей, в свое время решивших стать эмигрантами.

Нет, конечно, никакого сомнения в том, что студенческая жизнь всегда носит некоторый отпечаток неудовлетворенности и вытекающего из нее фрондерства, однако и то, что смутно вырисовывалось ее гранью — не вызывало в Вальке особенного одушевления и энтузиазма…

По окончании института, ему предстоит вместо быстрого перехода в категорию людей сытых и обеспеченных, как это случается во всех остальных странах земного шара, в Европе, Азии, Африке, Америке, Австралии и даже, очевидно, в Арктике и Антарктике со всеми умудрившимися получить высшее образование (за исключением особой категории лиц, мудрено именуемых «апатри» и имеющих единственные в своем роде паспорта, подтверждающие, что они беспаспортные бесподданные…) — ему предстоит сероватое «бытие», мало что больше обеспеченное, чем студенческое…

Валька тряхнул нечесаными кудрями и проглотил жидкую слюну… Как там ни говори, а в Америке, скажем, — дело веселее!.. И там, конечно, случается без подметок нашему брату бегать, но все же: подцепил какую сенсацию, словчил — гляди и выбился; там хоть пути предприимчивости и инициативы не заказаны… Да оно, в общем, и здесь устраиваются как-то люди, ловчат!.. Вон Ванька Арбузов — умеет как-то… И где он, черт, деньги берет? Купил — продал… Спекульнул, на бегах поставил — взял, махинации какие-то… Глядишь и обернулся…

Только он не умеет и все дожидается покорно, как кролик, дня выплаты стипендии, да перебивается эпизодическими посылками из Тура[1]. Да что-то и этих эпизодов давненько уже не было… Видно, и дома то же, астрономами недовольны…

А в последнее время он стал замечать, что даже и Оленька как-то реже ему улыбается… Чего удивительного, когда он забыл уже, в какую сторону двери в кино открываются…

А мороженое и бриоши!.. А оранжад!… Э, да что там говорить!

На этом месте, как и полагается во всяком порядочном рассказе, из состояния черной меланхолии Вальку вывел приход почтальона, так часто исправляющего помимо своей основной должности, еще и должность «Деус экс машина…» Как видно, пришло предопределенное судьбой время, и случился один из редких, но захватывающих эпизодов: из дома пришел почтовый перевод на 250 франков…

Кто бросит камнем в Вальку, если после этого его мысли приняли несколько иное направление?…

В розовом… нет, перламутровом тумане где-то улыбалась Оленька, и слюна, в полном соответствии с теорией условных рефлексов, остроумно замеченной академиком Павловым, — стала выделяться в значительно увеличенном количестве.

Валька на радостях угостил усатого почтальона одной из своих, еще оставшихся, немногочисленных папирос «Зуав», известных больше под названием — «Смерть мухам», и тот сказав: «Покорнейше благодарим-с!» — сунул ее за ухо и с приятной улыбкой удалился. Валька же, полный самых лучезарных надежд, поспешно принялся расчесывать свои кудри, предполагая немедленно предпринять экскурсию в город с тем, чтобы немножко «протереть глаза» своему капиталу…

Колбаса со свежим хлебом, Оленька, сеанс в «Палас», где шла новая картина — «Моя любовь», может быть, даже… Жозефина Беккер… Все это и многие другие ослепительные точки приложения потенциальной энергии 250 франков — завихрились в Валькином воображении. Много ли, в конце концов, человеку надо для счастья?!..

Увы!.. Всему этому не суждено было осуществиться…

Не успел Валька привести в христианское состояние свои вихры, как дверь отворилась, и в комнату просунулась нахальная физиономия известного ловчилы — Ваньки Арбузова. Увидав Вальку — физиономия довольно ухмыльнулась.

— A-а, ты, значит, дома… Я, правду говоря, не рассчитывал тебя видеть; так, на всякий случай «на огонек» завернул. (В интересах истины необходимо заметить, что никаких «огоньков» в комнате не было, так как стоял белый день…)

Ванька бесцеремонно расположился на колченогом стуле и сказал: «Да-а-а…»

Валька покосился на него, и ему показалось, что Ванька имеет весьма значительное выражение лица. Вальке это не понравилось.

— Ну, что хорошего скажешь, будущий Эдисон? — довольно недружелюбно спросил он.

— Ничего особенного, — с равнодушнейшей интонацией ответил тот, закурил «по ошибке» одного из Валькиных «зуавов», неосмотрительно оставленных на столе, и внезапно спросил:

— Что бы ты сказал, если бы тебе показали склянку с радием стоимостью в миллион?

— Миллион?… — быстро обернулся Валька. — Что ты плетешь?

— Ну, миллион не миллион, но во всяком случае стоит он, кажется, порядочные деньги. Помнится, я что-то читал на этот счет.

Физиономия Ваньки Арбузова из равнодушной постепенно делалась все более значительной. Он даже придвинулся на стуле ближе к Вальке.

— Ты читал сегодня в газете о потерянном радии?

— Нет, не читал. А в чем дело?..

Ванька сделался еще таинственнее и вытащил из кармана смятую «Пари Миди»…

— Вот тут… Прочти-ка.

Валька взял газету и прочел, что главный врач Рентгено- и онкологического института потерял пробирку, в которой содержался радий, и предполагал, что это случилось в трамвае. Дальше говорилось, как невероятно дорог этот металл… Крупные цифры так и пестрели.

— Счастлив будет тот, кто найдет эту штуку, — сказал он.

— М-да, — таинственно подал голос Ванька, кашлянув в руку. — Да!.. И вот ведь какой случай, ты только представь себе… — и, сделав выразительную паузу, закончил. — Представь себе, что этот доктор, мой старинный друг…

— Неужели? — с удивлением спросил Валька. — Не поздравляю его.

— Да, — продолжал Ванька, не замечая обидного значения Валькиных слов. — Да, он мой старинный и добрый друг. А скажи, тебе случалось видеть радий? — И, узнав, что Вальке не случалось видеть радия, заметил, что это не многим случается и подал вырезанный газетный столбец, — На-ка, посмотри вот это.

Это была популярная статейка о могуществе чудесного металла, о его чудодейственных свойствах, о том, что на всей земле не наберется и полукилограмма его и о том, что богатейшие банки лопнули бы, если бы вздумали скупить все наличное его количество. В заключение говорилось: «Профессор М. показал нам стеклянную баночку, на дне которой лежали несколько крупинок темного металлического порошка. Эта с виду неинтересная пыль — стоила целого состояния»…

— Чудеса!.. — дочитав, сказал Валька, несколько ошеломленный этим концентратом сведений, крупных цифр и всего прочего, что рисуется в воображении рядом с крупными денежными суммами.

— Но самое чудесное в том, — глядя в валькины глаза, сказал Ванька, — что я и мой друг доктор, — ехали в одном трамвае…

— Ты хочешь сказать… Что ты…

— Конечно!.. Смотри… — Тут Ванька вынул из кармана пробирку длиной в полмизинца. Валька глядел во все глаза, с остановившимся дыханием и бьющимся сердцем. Смотрел и видел на донышке пробирки порошок грязно-серого цвета.

— Ха!.. Почему бы и мне не иметь немножко радия? — беспечно сказал Ванька Арбузов.

У Вальки совершенно закружилась голова… Ведь в этой пробирке заключено богатство, которое в состоянии навсегда решить все колбасно-папиросные проблемы!.. Конечно, его здесь трудновато использовать, но… Черт возьми! С этой штучкой и туда, в страны заокеанской экзотики, в Америку и Австралию проникнуть можно!.. За одну крупинку на любой пароход возьмут!.. А там!..

— Что же ты сделаешь с ним? — еле выговорил он.

— Право, еще не знаю, — ответил Ванька Арбузов. — Мой радий, конечно, стоит громадных денег. Как и всякий грешный человек, — сознаюсь, — я хотел бы оставить его себе, но мне совестно утаить собственность старого друга, доктора, который вылечил меня от воспаления легких. Я лучше верну ему радий.

Валька Красовский был в сущности порядочный и честный парень, но, в конце концов, счастье приходит только раз в жизни!..

Вся накопившаяся с детства под влиянием приключенческих книг романтика, все, что было в его существе авантюристического, все чаяния сносного существования, наконец, — всплыли теперь на верх его сознания и властно сказали свое слово.

— Вернешь? — вскричал он. — Да в уме ли ты? Вернешь!.. Зачем?!..

— Нехорошо присваивать вещи, не принадлежащие тебе… Многие, пожалуй, и сам доктор, сказали бы это. Может быть, он подозревает, что я нашел его радий. Тогда полиция уже осведомлена об этом. Лучше всего вернуть. К тому же там, в газете, кажется, указано, что нашедшему будет выдано вознаграждение. Я склоняюсь к тому, чтобы быть честным.

— Не жди! — с жаром воскликнул Валька. — Не жди, чтобы тебя вознаградили… Я уверен, что тебя перво-наперво арестуют, а потом попросят, чтобы ты доказал, как попал к тебе этот радий… Знаешь, как это делается!..

— Нет, знаешь ли, мне все же неудобно и морально и… вообще. Если бы я вздумал реализовать этот радий — это для меня гораздо сложнее, чем для кого-нибудь другого, потому что известно, что я друг доктора. Я верну его, хотя это, конечно, и небезопасно с той точки зрения, на которую ты указывал. Ну да ничего, авось, еще какую сотню и охвачу… В вознаграждение.

— Знаешь что, — внезапно озаренный свыше, предложил Валька. — Я его у тебя куплю.

— Тоже сказал!… За пятак?.. Где же ты возьмешь подходящую к случаю сумму. Я считаю, что уж если быть нечестным, — то было бы из-за чего… А на мелочи размениваться мне что-то не хочется. Беда, что сам я трушу. А то я знал бы, что с ним делать.

— А сколько бы ты взял с меня за эту штуку? — осторожно осведомился Валька.

— Меньше пяти тысяч — нет расчета пачкаться, — заявил Ванька и поднялся с места.

Они долго торговались, Ванька говорил, что он страшно рискует что он будет неблагодарным другом и т. д. и т. д. Наконец он согласился уступить свое сокровище за 3 000 франков и Валькино пальто, надобности в котором пока что для Вальки не было, так как стоял июль… А до осени!.. Мало ли, что случится если радий будет у него.

Так как 3 000 франков у Вальки не было, то договорились, что он вручит наличными так счастливо только что полученные 250, а остальные он торжественно поклялся вернуть на протяжении ближайших трех дней, после чего Ванька почти со слезами на глазах вручил ему радий, приговаривая:

— Ведь я отдаю тебе целое состояние; надеюсь, ты не забудешь меня, если тебе удастся благополучно реализовать его…

После этого он, покачивая головой с сокрушенным видом, как бы говоря этим, что он, конечно, делает глупости, но что уж — на то он простодушный неумелый парень, — положил в бумажник деньги, закурил еще одну из Валькиных папирос и ушел.

Валька остался наедине со своим сокровищем.

Волшебные перспективы сегодняшнего вечера, благодаря приобретению этого сокровища, понятное дело, отодвигались до более удобного случая, но, рассудив, что он просто выгодно поместил в дело свой капитал — Валька скоро успокоился. Справедливость требует отметить, что он даже с некоторым злорадством подумал о коварной Оленьке, так редко за последнее время улыбавшейся ему.

…Интересно, как она заулыбается, когда получит от него письмо из Сан-Франциско?!..

Однако, прежде всего надлежало озаботиться достать недостающие для расплаты 2 750 франков. Валька вспомнил о своей тетке, жившей в Клиши, к которой он иногда забегал в трудную минуту с целью немножко подкормиться. Не раздумывая долго, он помчался в Клиши.

Тетка была женщина положительная, удаленная от всякого фантазерства строгими правилами, и потому, когда Валька, не считая даже нужным сделать дипломатическую подготовку, без обиняков попросил у нее 2 750 франков, необходимых ему для того, чтобы разбогатеть и осчастливить всю семью, в том числе и ее, понятно — выразила предположение, что он заболел горячкой… Однако, когда Валька прочитал ей оставленную ему в виде бесплатного приложения, газетную вырезку о чудодейственной силе и стоимости радия и показал пробирку — достойная женщина выхватила у него эту пробирку и, зажав ее в кулаке, объявила, что не отдаст ее, так, как он по молодости и легкомыслию может ее потерять, и она сама будет хранить семейное богатство… Даже пущенной в ход после этого дипломатией Вальке не удалось выманить свой радий обратно, и пришлось временно примириться с положением вещей. 2 750 франков он все же получил, и они в этот же вечер исчезли в бумажнике Ваньки Арбузова.

Валька забросил лекции и проводил все время у тетки, поедая жирные голубцы, валяясь на просиженном диване и строя планы, один фантастичнее другого, как возвратить себе, а затем реализовать свое сокровище.

В часы теткиных отлучек он обыскал буквально все углы и уголочки в доме, хоть сколько-нибудь подозрительные с точки зрения возможности хранения в них радия.

Однако драгоценный металл не находился и Валька пришел к выводу, что тетка носит его всегда с собой. Тогда он отправился в библиотеку и, прокопавшись там целый вечер, притащил домой несколько брошюр.

— Вот, почитайте, тетя, — предложил он, протянув одну из них, — тут говорится много интересного об этом чудесном веществе… Это действительно могучая сила!..

Когда почтенная женщина дошла до места, подчеркнутого красным карандашом, трактующего о действии лучей радия на животные ткани и содержащего указания, что «на теле, подвергающемуся действию излучений радия, появляются злокачественные раны, которые ведут к мучительным и неисследованным болезням» — она взвизгнула, одним прыжком очутилась в спальне и Валька услышал, как она торопливо срывала с себя одежды.

Через несколько минут она вернулась с пробиркой, которую держала щипцами для завивки.

— Изволь, пожалуйста, забрать свой дурацкий радий!.. Это на тебя похоже, — закричала она, — ты просто хотел извести меня. Ну погоди же, негодяй!

После этого инцидента, хотя и вернувшего ему заветную пробирку — дальнейшее пребывание под гостеприимным кровом тетки оказалось для Вальки невозможным. Перебравшись опять к себе, он даже побаивался, как бы тетка в сердцах не отправилась в полицию.

Вопрос с реализацией был сложнее. Постепенно Валька приходил к такому заключению, что это дело представляет непреодолимые трудности. Прежде всего он отправился в ювелирный магазин и спросил у какого-то старичка, возившегося с кислотами и аптекарскими весами: покупают ли они радий?.. Старичок взглянул и спросил:

— Радий! А известно вам, молодой человек, что такое радий?

И когда Валька сообщил о том, что ему известно, продолжал:

— Знаете ли вы, что за одну крупинку радия величиной с ваш мозг (она должна быть очень мала, такая крупинка!…) следовало бы уплатить в десять раз дороже стоимости всех денег и изделий нашего магазина.

Валька ретировался и несколько дней после этого ходил угрюмый и мрачный. Радий начинал раздражать его. Глупо ведь, в самом деле, носить в кармане состояние, равное рокфеллеровскому, и не иметь возможности пообедать в плохонькой харчевне… В банк идти Валька не решался: там, конечно, сейчас же спросят, откуда у него драгоценный металл. В научные учреждения и институты — явно невозможно; там, конечно, известно об утерянном радии. Наконец, убедившись в полной бесполезности радия здесь, Валька решил выехать за границу.

Собрав маленький чемоданчик, он отправился в Брест, где в порту, после долгих и нерешительных поисков, набрел наконец на какого-то огромного рыжего детину — матроса с английского лесовоза, который был вроде не прочь подработать. Он угостил Вальку отличнейшим «кэпстэном», но когда дело дошло до выяснения вопроса вознаграждения — оказалось, что он путает радий с радио, никаким объяснениям не верит и требует за то, что спрячет Вальку в трюме лесовоза — 500 фунтов стерлингов, что составляет черт знает какую сумму…

Потерпев полное фиаско и в этой своей попытке, Валька окончательно упал духом. Он сделался подозрительным и боязливым. Он старался не попадаться на глаза ажанам и вздрагивал при каждом громком звуке. Ему начало казаться, что все известно о его радии… Он стал дичиться и избегать приятелей. А те, как назло, воспылали к нему нежнейшим чувством дружбы… Несколько раз некоторые из них, приглашали его выпить аперитив, чего раньше почему-то не случалось и, сидя за столиком в бистро, неизменно переводили всякий разговор на радий…

Валька так пугался, что убегал, не допив своего аперитива…

Конечно, все подозревают его, и добром это дело не кончится… Быть ему на каторге…

Наконец нервы Вальки не выдержали и он решил отнести опротивевшее ему богатство его настоящему владельцу в Онкологический институт. Там, все же, была надежда получить вознаграждение за доставку находки, которое должно было покрыть Валькин долг тетке, ибо гнусная баба грозилась, что подаст на него в суд, если он такая дрянь, что не отдает долга.

Когда Валька подошел к зданию института и стоял перед входом, переминаясь с ноги на ногу и не решаясь войти — он почувствовал вдруг, что чья-то тяжелая рука опустилась на его плечо. Обомлев от страха, Валька обернулся и увидел одного из своих сокурсников — Кольку Молодцова, который таинственно подмигнул ему и сказал:

— Скажи, друг, что бы ты сделал, если бы у тебя был радий?.. Ты пошел бы за вознаграждением или лучше продал бы его?.. Скажи откровенно своему другу и школьному товарищу…

— Я… Я… — залепетал Валька, дрожа всем теплом. — Я… только что собирался отнести его. Я, правда, немножко задержался, но это потому, что я был болен… Очень опасно болен…

— Что ты мелешь? — удивленно взглянув, спросил Колька Молодцов. — Что ты хотел отнести?

— Ра… Ра-дий… Он попал ко мне честным путем… Я нашел его в трамвае…

— Помолчи, пожалуйста, с глупостями!.. — строго сказал Колька. — Радий из трамвая у меня. Я просто не знаю, что с ним делать?.. Ведь это целое состояние…

— У тебя?.. — заплетающимся языком выговорил Валька.

— Ну да!… Вот он, видишь?!.. — и Колька достал точно такую же пробирку с серым порошком.

У Вальки закружилась голова от страшного подозрения…

— Ты говоришь нелепости!… Я иду к доктору в институт…

— Я — тоже. Я хочу получить вознаграждение.

Они пошли вместе, не решаясь больше разговаривать на тему о радии. На половине дороги, уже в вестибюле института, Валька собрался с духом, остановился и спросил Кольку Молодцова:

— Сколько ты заплатил Ваньке Арбузову за свою склянку?

— Полторы тысячи, — ответил тот, не глядя Вальке в глаза.

— В таком случае, я вдвое глупее тебя, — прошептал Валька.

* * *

Так окончилась история неудачного обогащения Вальки Красовского.

О Ваньке Арбузове известно, что он, собрав изрядную жатву с десятка приятелей за железные опилки — благополучно «эмигрировал» из Парижа.

По ту сторону лужи…

— Да, вот вы говорите: — Суд!.. — Знавал я когда-то одного молодца, который под следствием находился один месяц и остался чрезвычайно недовольным, когда подозрение было с него снято, и сидел он, с вашего разрешения, где-то в «Аркадии» или «Аполло» и глушил пиво.

Я помню, он разглагольствовал о несовершенстве современного судопроизводства и все толковал, что у нас все делается слишком медленно: следствия, допросы, показания, очные ставки, экспертизы. Развалясь в удобном кресле и потягивая из трубочки, он толковал:

— У нас, если даже человек и невиновен, так процесс выяснения его невиновности в чахотку вогнать может… Нет, усложнились человеческие отношения всякими Юстиниановыми кодексами. Науку целую создали, целые сословия судебных крыс — адвокатов и прокуроров всяческих развелось… Раньше лучше было: виноват — голову долой, не виноват — почет тебе и уважение…

Так вот, скажу я вам, что не только раньше такие скорые суды совершались. Есть и теперь такие места на земле, где правосудие вершится со скоростью курьерского поезда, а только добра от этого совсем мало бывает. Если хотите, расскажу я вам сейчас об одном суде без всяких юридических тонкостей, сводов законов и Юстиниановых кодексов…

Не подумайте, что дело происходило где-либо в дебрях экваториальной Африки или другом подобном, Богом и людьми забытом уголке. Нет, суды, происходящие со скоростью, как я выразился, курьерского поезда, имеют место там, где этих самых курьерских поездов — сколько хотите. И не только курьерских поездов, а и прочих, извините на слове, «благ цивилизации»: домов по сотне этажей, жевательной резины, механических бильярдов, свино-бобовых консервов, портативных церквей на автомобилях, саксофонов и пр. — хоть отбавляй. Когда я, как журналист по профессии, ехал за океан, то, должен признаться, никак не мог отделаться от мыслей о всей той американской романтике, что и в наш еще век продолжает пленять воображение и уловлять умы гимназистов и школьников: индейцы, ковбои, прерии, золотоискатели и все прочее, чем заполнены десятки тысяч книг и фильмов.

Пожалуй, я даже сожалел о том, что теперь уже не придется мне познакомиться со всем этим, и на мою долю осталась только жевательная резина и механические бильярды. И уже во всяком случае — далек я был от мысли, что мне придется столкнуться с американской действительностью совсем по либретто ковбойских фильмов. Да, а случилось все, доложу я вам, как могло бы случиться во времена «Дика — Черной кошки», т. е. 80 лет назад, несмотря на то, что состав жевательной резины весьма заметно изменился в лучшую сторону и конструкции локомотивов и механических бильярдов стали гораздо совершеннее.

Итак, сойдя с «Олимпии», парохода в 40 000 тонн водоизмещения, с плавательными бассейнами, теннисными кортами и лепными украшениями театрального зала на тысячу человек — на американский берег и проехав со скоростью 120 километров в час по нескольким железным дорогам — я очутился на той территории, что носит поэтическое и романтическое название «Дальнего Запада».

В мои задачи входило — ознакомиться с земледельческими работами на местных фермах с тем, чтобы потом описать их в газете, пославшей меня в эту экскурсию. Вы очень ошибаетесь, если думаете, что в Америке ездят только со скоростью 120 клм. в час… Нет, там иногда приходится делать только 5–6 клм. в час в невозможном фургоне или дрогах по ужасной дороге. Есть там, конечно, и гудронированные шоссе, но это не в тех краях, куда я забрался.

Во время моих переездов с фермы на ферму мой шарабан сломался. Я оставил его с возницей на дороге, а сам отправился по образцу пешего хождения до ближайшего поселка, до которого было (хотя он и был «ближайшим»…) добрых 25 верст от места нашего крушения и который назывался «Дела Твои Господи». Пришлось бы мне шагать до самой ночи, если бы скоро на дороге не появился какой-то субъект. Физиономия его была так густо усеяна прыщами, что напоминала собой звездное небо в ясную, безлунную ночь. Субъект ехал верхом и держал на поводу вторую лошадь. Я вообразил, что он разрешит мне воспользоваться лошадью, ибо ехал он в моем направлении. В ответ на мою просьбу он предложил уступить мне по сходной цене конька. Через пару минут я стал собственником лошади, а незнакомец опустил в карман несколько моих долларовых бумажек.

Прыщеватый тип моментально скрылся, свернув куда-то в сторону, а я, довольный счастливым оборотом дела, продолжал путь верхом к поселку «Дела Твои Господи». Как раз в тот момент, когда я поравнялся с небольшим леском, расположенным у дороги, из него выехал десяток молодцов, нужно сказать, самого откровенного бандитского вида, и один из них, бородатый, наставив на меня здоровеннейший «кольт», хриплым голосом заорал:

— Подымай руки вверх, не то я тебя сейчас отправлю в гости к Аврааму Линкольну.

Мне ничего другого не оставалось делать, как поднять руки вверх. В этом положении они оставались сравнительно недолго, ибо пара молодцов немедленно потребовали, чтобы я их опустил, после чего ловко скрутили их веревкой за моей спиной.

— Чего вы, собственно, от меня хотите и что намереваетесь сделать со мной? — поинтересовался я.

Нужно сказать, что я был довольно спокоен, ибо моя наличность, особенно после покупки лошади, не обременяла карман. Какой то рослый малый, со шрамом на щеке, не замедлил с ответом:

— Подвести к подходящему дереву и там вздернуть на веревке…

— Тут довольно деревьев, — ехидно заметил юркий человечек с лицом, напоминавшим морду хорька.

— Мы отведем его в город (видимо, он имел в виду поселок «Дела Твои Господи»): так приказал шериф, — сказал третий. — Поехали, к чему заставлять джентльмена так долго ждать?

— Но что же я, в конце концов, сделал? — поинтересовался я по дороге.

— Что?.. Вы приобрели билет на спектакль «Вечное блаженство», — сказал кто-то из них. — Если желаете передать что-либо вашим близким — скажите. Мы перешлем все, что угодно, даже деньги. Мы не воры. Кроме того, можем даже переслать записку, в которой скажем, что вы погибли случайно… Зачем возбуждать чувства людей… Правда, ребята?

— Но за что вы хотите убить меня? — начиная уже беспокоиться, спросил я.

— Так мы всегда поступаем с ворами.

— Но, ради Господа, я не вор… Я ничего не украл, — вырвалось у меня почти криком.

— Вы едете на краденой лошади и этого вполне достаточно…

Мы поскакали галопом и вскоре очутились среди беспорядочно разбросанных, грубых, деревянных домов. Среди них стояло большое здание, без сомнения погребок или харчевня. Сопровождавшие меня подняли свист и крик, и вскоре на маленькую площадь высыпала толпа людей. Высокий седой старик с длинной бородой выделялся в толпе. Все называли его полковником и выказывали ему всяческое уважение. Чин полковника на меня не произвел впечатления, но энергичное и смышленое лицо полковника мне понравилось.

— Печально, печально, — заметил он, выслушав объяснения.

— Мы поймали этого сволочугу в трех милях отсюда, — сказал человек с лицом хорька.

— Здорово! — с выражением невольного восхищения в голосе воскликнул полковник. — Видать — это смелый парень… Эй, Куки, поднеси ему стаканчик жгучки для подкрепления нервов, а мне, детки, дайте новую веревку.

Мне поднесли стакан какого-то ужасного напитка. Я выпил залпом и едва не задохнулся. Тем временем один из людей привязал веревку к толстому суку большого дерева и, несмотря на жгучку, кровь в моих жилах похолодела.

— Неужели вы хотите убить человека, даже не выслушав его объяснений!.. — пробормотал я, чувствуя, что язык плохо повинуется мне.

В эту минуту вышел человек со сломанным носом. Кажется, его называли «Сломанный Билль». Он меланхолически сплюнул и сказал:

— Следствия не было, полковник.

Несколько ребят посмотрели на него, открыли рты, а потом дружно издали звук, похожий на «гы-гы», будто «Сломанный Билль», сказал что-то смешное.

— К чему тут следствие, — отозвался человек с физиономией хорька, — ведь его поймали с лошадью.

— Да, к чему следствие, Билль? — спросил полковник.

— По закону следствие необходимо, — возразил «Сломанный Билль». — Раз есть закон — его нужно исполнять.

— Пусть со следствием путаются по ту сторону лужи, — снова подал голос хорек. — У нас, слава Богу, люди честные живут без следствий и законов. Дело просто: вот лошадь Микки-Петуха, вот — вор, а вот — веревка… Чего проще?

— Может, оно и просто, — проворчал Билль, — но только у нас есть закон и есть шериф, чтобы этот закон блюсти, — при этом он слегка поклонился полковнику.

— Пожалуй, ты прав — произведем следствие, — решил полковник. — Я, однако, надеюсь, что парень не захочет затягивать дело и сознается. Тогда и ты, Билль, заткнешься со своим проклятым законом.

— Ясно, — ответил тот; — но мне сдается, что он не сознается…

— Я не виноват, — сказал я. — Я купил лошадь… Я не знал, что она краденая… Я…

— Эй, вы там, — заорал полковник, — бросьте веревку и подите сюда. Здесь идет следствие.

— Зачем это? — проворчали несколько голосов.

— Затем, что будем исполнять закон и попутно доставим удовольствие Биллю.

Толпа образовала круг и председатель сел против меня на сломанном стуле.

— Начинай ты, Микки: это твоя лошадь?

— Пускай меня назовут самым последним вруном, если я скажу «нет», — выступая вперед, ответил человек, похожий более на мокрую курицу, чем на «Петуха».

— Так! Теперь мы все знаем, что этого джентльмена поймали на лошади Петуха… Никто не сомневается? — Так как сомневающихся не было, то полковник обратился ко мне. — Кто вы и откуда, и как попала к вам эта лошадь?

Я назвал себя, изменив фамилию на английский лад и добавил:

— Профессия моя — журналист. Я…

— Прошу вас заметить, что никто не принуждает вас сообщать о себе компрометирующие данные и говорить самое плохое, — перебил мои показания полковник, — оставьте вашу профессию в стороне…

— Я — европеец и всего несколько дней назад приехал в Америку с целью описать в газете сельскохозяйственные работы в вашей местности…

— Значит, шпион, — резюмировал парень со шрамом.

— Сегодня утром, по дороге сюда, мой экипаж сломался и я вынужден был идти пешком. Приблизительно через час мне повстречался человек — полубелый-полуиндеец…

— Метис, — заметил полковник, — все они воры… Все до единого.

— Я этого не знал, ведь я здесь недавно… — и я подробнейшим образом описал все, что произошло.

— Гм, — глубокомысленно изрек полковник, — может быть, кто-либо хочет поддержать обвинение?

— Все это — только слова, — выступил один, предварительно пошептавшись с товарищами. — А где же доказательства? Его захватили на краденой лошади, а мы всегда, не теряя времени, разделывались с такими молодчиками. Это разумно, и если закон противоречит здравому смыслу — к черту закон.

Остальные хором поддержали товарища.

— Кто хочет быть защитником?

— Я, — сказал «Сломанный Билль». — Мне нужно задать пару вопросов. Когда у тебя пропала лошадь, Петух?

— Я слышал ее голос после четырех часов, перед рассветом. Тогда-то ее, верно, и слимонил этот сволочуга…

— Теперь, — обратился Билль ко мне, — где вы были сегодня утром?

— Пошлите в «Парк Какаду», — с внезапной надеждой воскликнул я, — хозяин гостиницы подтвердит, что я ночевал у него, и…

— Стоп, парень! На переезд туда и обратно нужно десять часов. Мы не можем так затягивать даже законное правосудие. Дело ясно, ребята.

— Зачем тогда судить меня, если вы не даете мне возможности добыть доказательства невиновности?

Полковник жестом прервал меня и дал говорить Биллю.

— Есть у вас счет гостиницы? Бумаги или письма?

Я с восторгом вспомнил, что мне как раз перед отъездом вручили несколько писем. Поспешно я достал их и со вздохом облегчения увидал, что на них стоит почтовый штемпель с числом. Билль взял их и показал всем.

— Мне незачем говорить вам, джентльмены, что он не мог украсть лошадь Микки-Петуха позже четырех часов, вернуться в «Парк Какаду» к семи часам и снова уехать к нам. Вы знаете, что почта приходит в семь часов.

— Ладно, — сказал полковник, — если какой-нибудь болван еще не понял этого — пусть скажет мне… Я ему вставлю ума. Все поняли?.. Так вот, я рассудил: этот писака виноват в том, что ехал на краденой лошади и за это человека нужно повесить… Но он ее не крал и за это его нужно помиловать. Куки, тащи сюда свою отраву. Вы можете есть и пить даром. Комитет заплатит за все, — продолжал он, обращаясь ко мне.

— Да, — сказал «Сломанный Билль», — только я от вас ожидал большего, полковник: мы помешали ему ехать по делам. А лошади теперь у него нет. Мне казалось, что вы предложите ему лошадь. Кто-нибудь, например я, мог бы проводить его и доставить лошадь обратно.

— Что же, — согласился полковник, — на таких условиях я дам ему свою «Птицу». Она достаточно хороша, черт возьми…

Мне развязали ноги, дали есть, пить и курить. Все выказывали мне дружеское расположение.

Скоро мы с Биллем пустились в путь. Билль сосредоточенно молчал. Я был полон горячей благодарности к этому человеку и неоднократно пытался завязать с ним разговор, но без успеха. Подъехали к поселку. Я соскочил с седла и Билль принял поводья моей лошади.

— Послушайте моего совета, — сказал он, — добирайтесь отсюда поскорее до станции Стенли-Годн и с первым поездом уезжайте отсюда. Помните, что подобные ошибки случаются у нас довольно часто. Мне неприятно, когда вздергивают невинного.

Я не представлял себе, почему мне может грозить новая опасность, если суд оправдал меня. Однако, не расспрашивая ни о чем, я сказал Биллю:

— Я глубоко благодарен вам. Меня осудили бы, не будь вас и вашей твердой веры в мою невиновность. Я только не понимаю, почему вы были так твердо уверены в ней?..

Тут Билль засмеялся странным горловым смехом, и, повернув лошадей, бросил мне через плечо:

— Я сам украл эту лошадь, а теперь уведу еще и «Птицу» полковника…

Он ударил хлыстом по лошадям и ускакал. Я сообразил, что все припишут мне и вторую кражу, а потому последовал совету Билля: добрался до Стенли-Годн и курьерский поезд скоро донес меня до берега «лужи», как назвал человек с лицом хорька Атлантический океан.

Мне захотелось поскорее вернуться в те старозаветные страны, где правосудие совершается не с такой молниеносной быстротой. Я сел на пароход.

— Вот и говорите после этого, что современное судопроизводство слишком тяжеловесно и медлительно. Я все-таки предпочитаю такое.

Хитрость Джонатана Хью

I

Несколько бездомных лет после великой эвакуации — Беляев провел в мечтах об Америке. Опытный химик — он долго не мог найти применения своим знаниям ни в одной из стран Европы после того, как пределы родной России были оставлены в тот хмурый мартовский день 1920 года.

Оставалось бегать по случайным заработкам в Европе и мечтать об Америке.

II

Каждая медаль имеет свою оборотную сторону. В том, что американское «просперити» не является исключением из общего правила — Беляеву пришлось убедиться довольно скоро, после того, как после долгих стараний он очутился в Соединенных Штатах и вынужден был устраивать свою жизнь на свой страх и риск. Внезапно оказалось, что инженеров-химиков, специалистов анилино-красочной промышленности в Америке — достаточное количество. И даже предостаточное, настолько, что многие из них буквально околевают с голоду, ибо среди миллионов безработных — несколько сотен составляют именно инженеры-химики.

Беляеву пришлось туго. Однако годы, проведенные в скитаниях — неплохая жизненная школа… В этом, пожалуй, и заключается смысл пословицы «нет худа без добра». Люди, прошедшие чистилище и выжившие — могут без страха впасть в преувеличение, заявить, что они не боятся жизни, что они закалены для борьбы за каждый свой кусок хлеба и каждый вздох…

После долгих бедствий и в результате долгих поисков Беляеву удалось, наконец, пристроиться на химическую фабрику, выпускавшую анилиновые краски. Конечно, о месте инженера, как очень скоро понял Беляев, нельзя было даже и мечтать, и потому он был рад даже скромному месту лаборанта в химической лаборатории.

Проработав два года над химическими анализами образцов продукции фирмы, Беляев увидал, что быть «специалистом» в стране «просперити» — еще далеко не обозначает «быть сытым», и что для этого последнего обстоятельства гораздо важнее иметь торгово-спекулятивную жилку; а потому, когда в фирме освободилась вакансия торгового агента, и для него оказалось возможным занять ее — он, ни минуты не колеблясь, оставил свои колбы и реторты ради чемоданчика коммивояжера. Было, конечно, обидно хоронить свои специальные познания, но… «с волками жить — по-волчьи выть». И Беляев стал коммивояжером.

III

В холле большого отеля «Меркур», что находится на перекрестке самых оживленных магистралей оживленного города Сан-Франциско — толпилось множество народа: туристы, дельцы, комиссионеры, представители, агенты. Из ресторана неслись звуки джаза, пробегали лакеи; приближалось обеденное время. Омнибус подвез с вокзала новую группу постояльцев к подъезду отеля. В их числе был толстый человек с румяным, самоуверенным, пожалуй, даже нагловатым лицом. Он первым подошел к конторке управляющего отелем. Управляющий любезно поклонился, назвал его «мистером Хью» и быстро отправил слугу в его комнату.

Совершенную противоположность мистеру Хью составлял последний из подошедших к конторке, — высокий, сутуловатый и бледный человек. Казалось, ему жилось невесело. Пробежав глазами список приезжих, он вздрогнул. В городе был его самый опасный соперник, ловкий агент для продажи красок компании «Империя» Джонатан Хыо. Тем не менее, он твердым почерком написал в книге — «Беляев» и сказал:

— Я представитель компании «Метрополь», — и, немного помолчав, спросил: — Далеко ли отсюда «Оптовый склад американской компании распространения товаров»?

Управляющий сказал, показав рукой направо:

— На углу. Как здоровье Галлоу?

— Галлоу получил новое место. Я надеюсь заменить его. Завтра я начинаю дело.

— Желаю вам удачи, — сказал управляющий.

— Я надеюсь заключить условие с «Оптовым складом американской компании распространения товаров» и завтра же отправляюсь к генеральному директору Шпрехту. Вы не знаете, что за человек?.. — начал было Беляев, но, заметив стеклянный, ничего не выражающий взгляд управляющего, переменил разговор: — Дайте мне, пожалуйста, тихую комнату из недорогих.

— Я выбрал вам очень спокойный номер. — сказал управляющий сочувственно и прибавил:

— Что же касается до Шпрехта, то… мне не хотелось бы вас обескураживать, но считают, что с ним трудно вести дела. Это всезнающий немец, крайне пунктуальный, осторожный и хитрый. Джонатан Хью — кажется, единственный агент, который пользуется его доверием и расположением.

IV

На следующее утро Беляев, еще более бледный, чем обычно, с чувством страха, которое ему с трудом удавалось преодолевать, вошел в здание, где помещалась контора «Общества распространения товаров». Пройдя через несколько комнат, где занимались бесчисленные секретари, машинистки и стенографистки, он подошел к двери, за которой находился личный кабинет генерального директора Шпрехта. Постояв некоторое время и увидев, что поблизости нет никого, кто доложил бы о его приходе, Беляев толкнул дверь и очутился перед очень толстым человеком, сидящим за огромным письменным столом, уставленным бесконечным количеством всяческих письменных приборов и принадлежностей.

— Мое имя Беляев, я представитель компании «Метрополь», — сказал, он, подходя к столу. Шпрехт, который только что собирался распечатать конверт, приостановился на мгновение и поднял глаза.

— В чем дело? — спросил он резко. Он не любил, когда входили без доклада.

— Я представитель компании «Метрополь», — несколько нервно повторил Беляев.

— Вы слились с компанией «Империя»? — спросил Шпрехт.

— Совсем нет, но…

— Извините, вы пришли невовремя. До свиданья.

Шпрехт позвонил и, когда вошла стенографистка, он принялся диктовать ей.

Беляев понял, что его дебют испорчен вконец и не стал больше силиться обратить на себя внимание Шпрехта, в котором ему весьма недвусмысленно отказали. Он круто повернулся и вышел из комнаты. Имя Хью, виденное в книге гостиницы, неотступно стояло перед его глазами.

Однако действовать надо было. Ничего не сделать с самым крупным клиентом, которого представлял собой Шпрехт — значило вообще ничего не сделать. И на следующий день, попозже, Беляев вновь входил в приемную с твердым намерением на этот раз не сдавать так легко поле битвы, а добиться по крайности, чтобы его хотя бы выслушали. Сегодня из кабинета и в кабинет входило много людей, на лицах которых, как в книгах, можно было читать об успехах и разочарованиях. Наконец секретарь взял и его карточку.

Шпрехт, казалось, не помнил его. Едва удостоив взглядом посетителя, он бросил:

— Неважное время вы выбрали.

— Может быть, вам будет угодно сказать, когда я могу прийти? — начиная раздражаться, спросил Беляев.

— Если будете в городе месяца через два-три… Пожалуй, зайдите. Теперь вам нечего здесь делать. Кстати, как называется ваша компания?

— «Метрополь», — быстро ответил Беляев.

Шпрехт, как и вчера, позвонил и стал диктовать вошедшей стенографистке какое-то не имевшее ни малейшего отношения к разговору письмо. Окончив, он поднял глаза на Беляева и произнес:

— Мне неприятно вас разочаровывать, но, кажется, мы заключим условия с компанией «Империя». Вы, вероятно, знаете их представителя, мистера Хью?

Шпрехт поднял телефонную трубку, набрал какой-то номер и спросил:

— Сколько «Метрополя» у нас на складе?.. Я не спрашиваю у вас, на сколько времени хватит, я сам знаю арифметику… Так! Спасибо (он повесил трубку). — Вы здесь?

— Я еще здесь, как видите. — Шпрехт взглянул на карточку Беляева.

— Так вот что, герр… господин Беляев. В былое время, раньше, я говорю, еще при жизни старика, который организовал ваш «Метрополь», я только спрашивал, когда он пришлет мне свой товар… Теперь все изменилось. Уверяю вас, что за последнее время «Метрополь» доставлял нам краски весьма неважного качества… Не качайте головой, я знаю дело… И кроме того, по цене выше, чем у ваших конкурентов. Вы, я вижу, еще птица молодая, так вот я вам скажу: почему бы вашим принципалам не поставить дело на современную ногу? Т. е. выпускать продукции больше и с малой выгодой, с затратой на рекламу и с такими подмесями, до которых покупатель бы не донюхался?

Беляев пережил несколько неприятных мгновений.

— Вы говорите — «подмеси»?.. Никто не дает таких высококачественных продуктов, как мы.

— Да, конечно, конечно… Я очень рад, что познакомился с вами, господин Беляев, я очень люблю русских, но не люблю плохих товаров. Нам с трудом удастся сбыть ту вашу краску, которая залежалась на складах.

— Герр Шпрехт, — с раздражением сказал Беляев, — я химик и анализировал краски фирмы «Метрополь» в течение двух лет. Теперь я в вашем присутствии произведу качественный и количественный анализ нашей продукции и докажу вам, что наши краски во всех отношениях превосходят любезную вам «Империю».

— К чему это? — безразлично отозвался Шпрехт.

— Завтра в одиннадцать часов я приду к вам, чтобы начать исследование.

Шпрехт не ответил и взялся за телефон, хотя в глазах его Беляев уловил нечто похожее на заинтересованность.

Когда химик проходил через контору, он увидел Хью, который, засучив рукава и сдвинув на затылок шляпу, показывал какие-то фокусы весело смеющимся машинисткам и конторщицам. Он хохотал на всю контору.

— Только человек вполне уверенный в себе может позволить себе так дурачиться, — подумал Беляев.

В эту минуту на пороге кабинета показался Шпрехт. Увидев беспорядок, он было нахмурился, но, заметив Хью, добродушно сказал:

— Ах, это все вы, Хью!.. Идите сюда, я вас жду.

Хью быстро направился к двери кабинета, а секретарь, провожавший Беляева, шепнул ему на ухо: — Это знаменитый Хью!.. Спец по краскам. Такого мастака и ловчилы не найдете на всей земле между двумя океанами. С «боссом» они приятели; водой не разольешь.

V

Жесточайшая тревога начала мучить Беляева: анализ продлится не менее 4–5 дней, а за это время Хью, конечно, успеет обкрутить Шпрехта и получить заказ. Если же ему, представителю «Метрополя», придется объявить компании, что ее постоянный покупатель, — «Оптовый склад американской компании распространения товаров» — отказался от нее — это, конечно, нанесет тяжелый удар фабрикантам и навсегда испортит ему карьеру торгового агента. Было над чем задуматься.

Однако он немного поуспокоился, когда удалось, собрав все приборы, благополучно приготовить все к анализу, так как здесь он чувствовал себя хозяином.

— Сдается мне, что анализ, затеянный вами, пахнет опереткой, — заметил ему на следующий день Шпрехт, не отказываясь, однако, от опытов.

Рядом с директорским кабинетом была свободная светлая комната, которую Шпрехт и решил превратить во временную лабораторию.

Беляев приступил к работе.

В свободные минуты Шпрехт со своим помощником заглядывал в нее. Хотя директор бывал только наскоками, подолгу, казалось, не обращая внимания на ход опытов — но он был тонким наблюдателем и большим знатоком дела, задавая время от времени хитрые вопросы, восхищавшие Беляева.

Напряжение сказывалось. Днем Беляев работал как каторжник, а по ночам, не будучи в состоянии уснуть, бродил по улицам, уговаривая себя, что путного торгового агента из него никогда не выйдет, с его характером. Хью же положительно отравлял Беляеву жизнь. Веселого малого, видимо, нимало не тревожил ход испытаний. Он нередко появлялся в лаборатории, потирал пухлые руки, сыпал остротами, ухмылялся, всем своим существом показывая, что верит в свою победу безусловно.

В последнее утро опыта Шпрехт вместе с помощником явились в лабораторию. Оставалось только взвесить ингредиенты и обсудить их достоинства, а также выяснить действие примесей.

Беляев готовился закончить дело. Шпрехт вместе со своим помощником, рыжим Блэком, внимательно следили, стараясь не проронить ни единого слова химика.

— Это не киношка, черт подери! — резко вскрикнул Шпрехт, оборачиваясь к приоткрывшейся двери. На пороге появился секретарь:

— Здесь мистер Хью.

В эту минуту Беляев охотно убил бы этого долговязого секретаря.

— А, войдите, мистер Хью, — внезапно меняя тон на приветливый, сказал Шпрехт, — здесь у нас готовится фейерверк… Позвольте вас познакомить — мистер Беляев, мистер Хью… (Оба представителя церемонно и холодно раскланялись.) Мистер Беляев, агент «Метрополь» — химик и согласился сделать анализ конкурирующих с его фирмой фабрикатов. В частности, «Империи».

Хью преувеличенно-любезно поклонился еще раз и, улыбаясь, сказал:

— Я давно слежу за работами господина агента компании «Метрополь» и с интересом жду результата анализа… Да, с удовольствием и без страха за продукцию «Империи».

Приступили к заключению. Блестящий химик, Беляев подробно, в понятных и ясных выражениях излагал результаты своих анализов. Даже ребенок понял бы все превосходства и преимущества красок «Метрополь» перед красками «Империи»…

А между тем, несмотря на оборот, который принимало дело — все это, казалось, мало касается Хью. Он как и всегда стоял, щурил свои маслянистые глазки, потирал руки, часто вскакивал со своего места. Это — или глупость, или беспримерное нахальство — выводило из себя Беляева. Однако он, спокойно окончив с технической стороной вопроса, обратился к Шпрехту:

— Предоставляю вам, мистер директор, сделать выводы…

VI

Шпрехт улыбнулся и переложил правую ногу на левую, и в этот момент, по комнате разнеслось громкое «Ха-ха-ха» мистера Хью, и он, заливаясь смехом, вскочил со стула. — Что, недурная шуточка, господа?!.. А?!… — закричал он.

Все с недоумением обернули взоры на весельчака: уж не свихнулся ли бедный Хью от неудачи? Но Хью тем же веселым тоном продолжал:

— Удивляетесь?.. Ну-ну, господа, старый Хью совсем не так глуп, чтобы отдать все на произвол мистера химика… Нет, старый Хью обезопасил себя на всякий случай. Когда принесли коробки с красками — я для собственного спокойствия переменил на них ярлыки… «Империя» оказалась на «Метрополе» и наоборот… Следовательно?.. — Хью сделал выразительную паузу, — следовательно, мистер химик с успехом доказал превосходство наших красок, несравненных красок «Империя», над пачкотней «Метрополя»!..

— Это невозможно, — задыхаясь, едва выговорил смертельно-бледный Беляев, — я два года работал над этими красками, я знаю их состав… Это ложь, вы не можете доказать, что переменили наклейки…

— Очень просто могу, мой мальчик, — развязным тоном возразил Хью, — повторяю: старый Хью совсем не такой простак. Я переменил их при свидетелях. Мистер Фосс, помощник главного бухгалтера, и мисс Эвелина Купер — могут подтвердить мои слова… Что и следовало доказать: «Империя», как и всегда, празднует полную победу и посрамляет своих конкурентов!…

— Не вполне, — медленно поднимаясь с места, отозвался Шпрехт. — Не совсем, потому что старый Шпрехт тоже не вовсе простак. Я тоже переклеил ярлыки, и тоже в присутствии свидетелей… Таким образом, все стало на свое место… Мистер Беляев, телеграфируйте, пожалуйста, фирме «Метрополь», что мы заключаем с нею контракт на поставку товаров на пять лет и желаем вести все дела через вас персонально.

VII

Когда на следующий день омнибус подвозил пассажиров к Центральному вокзалу, в одном его углу сидел, закрывшись большим листом газеты, знаменитый «специалист по краскам», мистер Джонатан Хью, а в другом Беляев, счастливый агент компании «Метрополь», не без горечи, все же, думавший о том, какие уродливые формы может принимать конкуренция в наш век «бума» и рекламы, голода и наживы, дел, которые невозможно отличить от жульничества, и жульничества, походящего на дела.

Рубашка смерти

Когда я узнал, что мне нужно ехать в Китай — я так обрадовался, что способен был пуститься в пляс… Дело выглядело чрезвычайно интересным: во-первых, я давно уже интересовался всем, что связано с «Небесной империей» и даже начинал уже собирать коллекцию всякой мелкой китайщины — всяческих Будд, амулеты, вырезанные из дерева и слоновой кости, фигурки и т. д. Это было трудно, ибо мои, более чем скромные, доходы мелкого служащего с мизерным жалованьем не позволяли отваживаться на покупку дорогих и наиболее интересных для коллекционера вещей, а там, непосредственно на месте — я надеялся несколько увеличить свои коллекции. Во-вторых, я всегда любил путешествовать и в третьих — эта поездка, в случае ее успешного окончания — должна была принести мне кое-какие материальные выгоды, что в моем положении было тоже немаловажным доводом в ее пользу.

Итак — налицо были все основания для радости.

Я начинал собираться в дорогу. Вообще говоря, я имею некоторый опыт в этой области. Путешествовать мне приходилось немало: начиная от, с позволения сказать, путешествия на «Святом Николае» от Новороссийска до Константинополя в год окончания эпопеи Антона Ивановича Деникина и кончая экспедицией по Центральной Африке, в состав которой я нанялся просто-таки чернорабочим после того, как натерпелся беды, скитаясь по Сербиям, Болгариям и Франциям.

Дела, по которым я имел ехать в Китай, заключались в том, чтобы принять партию китайского шелка для одной германской фирмы, в которой я служил. Дело было несложное: приехать, присмотреть за погрузкой шелка на пароход, заплатить купцу деньги и возвратиться назад. Никаких специальных познаний не требовалось, ибо партия уже была отобрана и проверена специалистами.

Приготовления мои не отняли много времени… Человек опытный в странствиях, едучи на другое полушарие, заканчивает сборы в час, много в два, тогда как новичок в этих делах за две недели начинает собираться к тете на именины за 100 километров.

Опытный путешественник — за океан берет с собой небольшой саквояж, неопытный не может обойтись без сундука, который напаковывает доверху бесконечным количеством абсолютно бесполезных и ни к чему не пригодных вещей, до которых он и не притронется, но когда он выезжает — ему кажется, что без них он никак не обойдется.

Итак, собрав с утра свой чемодан, я отправился в контору, чтобы получить все выправленные бумаги и деньги, предназначенные для уплаты за шелк.

Наш кассир предложил мне взять их наличными:

— За каким чертом вам путаться с переводами? Это вам не Европа, а Китай… Деньги там, у какого-нибудь желторожего почтмейстера, будут лежать неделями, а он, только потому, что ему будет лень пошелохнуть пальцем, — будет вам говорить, что деньги еще не пришли… Я их, чертей — знаю… Сам был там. Я вам выплачу в крупных купюрах, они не обременят вас.

— Знаете, — я лучше переведу. Оно надежнее. Сумма все-таки солидная, — сорок тысяч; так уже знаю, что буду спать спокойно.

— Ну, как хотите, — ответил кассир, но деньги мне все-таки выдал крупными купюрами, которые приятно похрустывали, и сказал: — Очень прошу вас, переведите сами с вокзала. Уже поздновато. Банк закрывается и я боюсь, что мы не успеем послать туда рассыльного.

Я охотно согласился; это было совсем не трудно. Конечно, теперь, когда я знаю, сколько неприятных минут мне довелось пережить из-за этих денег — я бы до них и пальцем не притронулся!.. Но кто может знать будущее! Говорят, что если бы знал, где упадешь — соломки подложил бы.

Я забрал деньги и, забежав пообедать, отправился на вокзал, чтобы сесть в гамбургский поезд, а там уже на пароход. Когда я подъезжал к вокзалу, то с ужасом заметил, что мои окаянные часы — опаздывают…

Времени у меня оставалось в обрез лишь на то, чтобы отыскать поезд и забраться в вагон. Сдавать деньги было решительно некогда. Вспомнив слова кассира, я подумал, что, может быть, оно и лучше, что так вышло: действительно меньше хлопот и, только запрятав деньги в потайной карман моего пиджака, махнул на все рукой и помчался в Гамбург.

* * *

С Перейрой, с очаровательным Хозе Перейрой, я познакомился на пароходе где-то возле Цейлона. Он был португалец, крупный и богатый промышленник, владеющий собственными шелковыми плантациями и фабриками в Китае. Он был большим специалистом по шелку и милейшим человеком из всех, с которыми мне когда бы то ни было приходилось путешествовать. Он знал абсолютно все и обо всем умел захватывающе рассказывать.

У нас с ним, кроме шелка, нашелся еще один общий язык. Он, как и я — был любителем и собирателем китайских безделушек… Мы сошлись с ним чрезвычайно скоро и уже не разлучались. Он ехал тоже в Китай.

Если бы мне тогда кто-нибудь сказал, что в его внешности есть что-то преступное или вообще сомнительное — я назвал бы того человека ослом.

Разве я не видел, какие чеки он выписывал, разве я не знал и не видел его в обществе германского консула в Кантоне, с которым он был в самых приятельских отношениях… Нет, вне всякого сомнения, он был во всех отношениях надежным и порядочным человеком и я не имел никаких оснований скрывать от него, что везу с собой довольно крупную сумму для расчетов за шелк.

— Можно ли быть таким неосторожным?.. Да еще на этом жульническом и шарлатанском Востоке!.. Нет, я имею только чеки. Тут они вас среди белого дня обдерут как липку, — сказал мне Перейра, когда мы, уже в Кантоне, как-то вечером возвращались в наш отель.

— Ну, знаете, — отозвался я, — человек, который захотел бы ободрать меня, должен быть выдающейся бестией. Я всегда ношу деньги при себе.

— А они, те, что крадут, дорогой мой, всегда и бывают «выдающимися бестиями», как вы говорите, — засмеялся Перейра. На этом разговор оборвался, так как мы как раз дошли до отеля.

Однажды, когда мы, после обеда, сидели на террасе, лениво перебрасываясь словами и дымя неплохими сигарами, Перейра сказал мне, глядя на островерхие пагоды за тамариндовыми рощами:

— Скажу вам откровенно, что я, хотя и интересуюсь произведениями китайского искусства и очень ценю их, но сама страна — осточертела мне так, что и сказать нельзя. И вообще, — путешествия с экскурсионной целью — кажутся мне величайшим идиотизмом!.. Действительно, ходишь как болван с Бэдекером в руках и смотришь на всякие камни… А спрашивается — для чего? Смысл, смысл где? Я никогда не понимал американцев, эту нацию прирожденных туристов… Измученные, утомленные, едва держась на ногах, они «в поте лица своего» проделывают свое путешествие, которое предназначено для развлечения и наслаждения, а в действительности, ей-же-ей, тяжелее всякой тяжелой работы… А эти грязные, вонючие китайские городки с опостылевшими, одинаковыми, как яйца, пагодами, грязью, пылью — вызывают у меня невралгию и расстройство желудка…

Я не согласился и спросил: если все это так, зачем же он путешествует?

— Во время этих путешествий попадаются иногда интересные вещицы… Вот, например, тут, в Кантоне, будет любопытный спектакль, который немного развлечет меня и встряхнет мои нервы. Это будет довольно редкое зрелище: несколько преступников будут казнены здесь, на площади Ха-Фу-И…

— И вы станете глядеть на такую гнусность, — содрогнулся я.

— Понятно! Это не так часто случается. А тут, в Китае, они большие мастера на всякие такие штуки… Вы, вероятно читали у Октава Мирбо — «Сад пыток»? Помните, какие там утонченные и поистине художественные мучения описываются?

Мне стало почему-то неприятно это слушать и я, разумеется, решительно отказался сопровождать его на этот «спектакль», хотя Перейра настойчиво уговаривал меня, предрекая веселое зрелище:

— Пойдемте, право! До самого момента казни вы можете не оставаться, но поглядеть вообще на место, на преступников, на типы зрителей — очень и очень советую. А на следующий день мы с вами выедем в Макао… Вы ведь туда едете, если не ошибаюсь? Дело в том, что мои плантации расположены поблизости от тех, на которых вы будете получать свой товар. А там, неподалеку от плантаций, в джунглях, у меня есть небольшой охотничий домик, вполне оборудованный, и мы чудеснейшим образом развлечемся охотой, прежде чем приступить к работе. Идет?.. А завтра — пойдемте поглядеть на спектакль.

Я согласился, ибо перспектива поохотиться в джунглях, честно говоря, меня очень привлекала, да и не хотелось разочаровывать португальца, отказываясь сопровождать его, как он выражался, «на спектакль». Он обрадовался и, понизив голос, сказал:

— К тому же, скажу вам по секрету, завтра я собираюсь сделать преотличную комбинацию!

— Какую такую комбинацию? Надеюсь, не с отрубленными головами преступников?

— Почти что так… — рассмеялся Перейра и, опрокинув солидный стакан чего-то горячительно-прохладительного, продолжал:

— С головами не головами, а однако с тем, что имеет непосредственное отношение к этой милой отрасли китайской культуры… То есть, с одним из тех старинных и остроумных инструментов, с помощью которых китайское правосудие сводило счеты с преступниками. Должен откровенно признаться, что интересуюсь более всего именно всем, имеющим отношение к казням и пыткам… У меня теперь уже есть совсем неплохая коллекция, но в ней недостает одного важного предмета — так называемой «Рубашки смерти» или, иначе, «Свадебной рубашки». Мне удалось узнать, что у палача, который завтра выступает в бенефисе — есть этот инструмент… Он, видите ли, тоже коллекционер-любитель. Вот я и хочу подбить его продать мне эту штуковину. Если это выгорит — моя коллекция будет существенно пополнена.

— А что это за «Свадебная рубашка»? — поинтересовался я, хотя весь этот разговор действовал на меня крайне неприятно. Я не мог представить — как можно так спокойно рассуждать об этих вещах, одно воспоминание о которых — заставляло меня нервничать.

— Не знаю, почему она так называется. «Рубашка смерти» — второе название — не требует на этот счет пояснений. Представляет она собою рубашку из тонкой проволоки с мелкими ячейками. Системой винтов ее можно стягивать так, что она суживается и проволока врезается в тело. Самое интересное то, что сам процесс не особенно мучителен. Но когда рубашку снимают, то тело, которое напоминает шахматную доску, начинает страшно болеть, воспаляется, и дело заканчивается обычно гангреной. С такою кожей — шахматной доской можно выжить и целые сутки и двое, но, кажется, это обстоятельство — не радует тех, кто живет, и они предпочитают скорее умереть…

— Будьте вы неладны, Перейра, с вашей рубашкой… Я и слушать об этом не желаю, — закончил беседу я.

* * *

Ранним утром нас уже ожидал замызганный китаец, который должен был быть нашим проводником. Наскоро выпив кофе, мы пошли за ним и вскоре углубились в лабиринт узеньких, грязных улочек. Недалеко от городской стены, на песчаной низине, мы увидели толпу охотников поглядеть на этот спектакль.

Скоро увидели мы и осужденных. Их, было, по крайней мере, душ двадцать, и я, к великому моему удивлению, не заметил ни малейшего признака страха на лицах. Они сидели вокруг деревянного помоста, беззаботно лопотали о чем-то меж собой, совершенно безучастно наблюдая все приготовления к последнему в ихней жизни спектаклю. Вероятно, их природный фатализм позволял им это. Время от времени какой-нибудь из них поглядывал на палача и его помощников, в руках которых блестели на солнце какие-то страшные орудия, но взгляды эти говорили скорее о заинтересованности, чем о страхе.

Шум и выкрики толпы, зазывания продавцов сладостей к своим лоткам, смех и шутки — напоминали народное гулянье, ярмарку — но только не выполнение смертного приговора… Китай есть Китай и его восточная душа никогда не будет нам понятна. Я вспомнил Киплинга:

«Запад есть Запад, а Восток есть Восток,

и с места они не сойдут,

Пока не предстанут Небо с Землей

на страшный Господень суд…»

Окинув быстрым взглядом всю эту панораму, я поспешил распрощаться с Перейрой и прямо-таки рысью побежал назад, к нашему отелю, ибо не имел ни малейшего желания случайно дождаться начала представления, так как в «Небесной империи» — ужас пыток превышает всякое представление нормального воображения.

К обеду возвратился и португалец и с триумфом показал мне свое новое приобретение. «Рубашка» была старая, ржавая, но еще целиком пригодная к выполнению своих функций, как сообщил Перейра, очаровательно улыбаясь. Глядя на нее, я с трудом скрывал — насколько она мне отвратительна, чтобы не доставлять неприятности этому великолепному Перейре, который радовался, как ребенок, что приобрел такой редкостный и ценный экспонат.

— Чем это хуже, чем собиранье китайского фарфора или коллекционирование каких-нибудь дурацких монет или почтовых марок!.. Право, не понимаю.

Механизм, которым рубашка суживалась — был сконструирован чрезвычайно остроумно и сделал бы честь любому современному конструктору. Я, невольно заинтересовавшись, стал рассматривать и разбираться в нем. Увидев это, Перейра даже обрадовался и с увлечением стал мне все объяснять и показывать. Это совершенство конструкции — немного примирило меня с инструментом и я уже спокойнее глядел на него, начиная ценить в нем «Kunststuck».

Теперь, когда Перейра удовлетворил свое любопытство и заполучил «Рубашку смерти» в свое владение — ничто нас уже не задерживало в Кантоне и на следующий день мы выехали в Макао.

Макао — преинтереснейший город. Во-первых — изумительная природа: роскошная, тропическая, экзотическая. Растения — каких нигде больше не увидишь, фрукты, каких нигде больше не отведаешь… Во-вторых — это китайское Монте-Карло. Там пышно процветает азартная игра. «Пантан» — нечто вроде рулетки, «Поо-Чи» и еще множество подобных развлечений, чрезвычайно удобных для облегчения карманов. Одна игра в карты, изобретенная тамошними мастаками — распространена теперь по всему миру и так и называется — «макао». Наконец, — это столица всей жулябии, всех прохвостов и проходимцев на всем Дальнем Востоке. Для криминалистов — это неисчерпаемый источник для исследований. Здесь можно отыскать богатейший материал для работ по изучению преступности. Все это придает городу своеобразный колорит.

Я не великий игрок, к тому же и денег свободных имел не так много, чтобы пополнять ими карманы желторожих шулеров, и поэтому заинтересовался больше чудесными окрестностями, но Перейра провел в притонах немало времени и, кажется, — денег. Наконец и это нам надоело и мы отправились на плантации, с тем, чтобы по дороге заехать на несколько дней в охотничью хижину Перейры.

Хижина эта была расположена недалеко: километрах в трех от плантации Перейры и стояла на краю первобытных джунглей. По другую сторону — было сплошное, непроходимое болото; вероятно, поэтому местность была совершенно безлюдна. Людей не было, но зато всяческой дичи, как говорил Перейра, было «столько — сколько звезд на небе», в чем я имел полную возможность убедиться в первый же день охоты.

На другой день Перейра почувствовал легкое недомогание и я отправился на охоту в джунгли сам. Когда я возвратился нагруженный добычей, ему стало лучше, но казался он менее оживленным и разговорчивым, чем всегда. В углу стоял его раскрытый чемодан и сверху в нем лежала, небрежно брошенная, знаменитая «Рубашка смерти».

— С какой это стати вы вытащили этот уникум? — спросил я, когда мы немного подзакусили и опорожнили две бутылки неплохого коньяка.

— Так, разглядывал, — небрежно ответил португалец. — Все любуюсь.

Вероятно, под влиянием выпитого, эта рубашка не вызывала теперь во мне того отвращения, пересилить которое прежде я был не в состоянии, и я с интересом наблюдал, как Перейра поднялся, взял рубашку, повертел в руках и кончил тем, что напялил на себя…

— Сидит неплохо! Как от хорошего портного… — засмеялся он. — Ну-ка, подкрутите этот вот винтик, интересно, как оно действует.

Я послушно подкрутил, и мы, верно, добрых полчаса забавлялись, как дети.

Когда Перейра скинул рубашку, мне захотелось попробовать на себе, и я в свою очередь натянул ее. Она плотно прилегала к туловищу. Я уселся на стул и сказал что-то на тему о том, что не хватает только невесты, раз уже жених облачился в свадебный туалет.

Перейра хлопнул меня по спине и сказал, усмехнувшись как-то неприятно:

— Не так уж страшен черт, как его малюют, правда? Постойте-ка, я малость поддам жару, — и он стал затягивать винты.

Рубашка сузилась и я почувствовал, как проволоки через настоящую рубашку врезываются в мое тело.

— Не затягивайте слишком туго! Это не приносит особого наслаждения…

Перейра тем временем быстро и ловко привязал мои ноги к стулу обрывком какой-то веревки и еще подтянул винты так, что, как говорится, глаза у меня полезли на лоб. Коньяк действовал, вероятно, так хорошо, что и тогда я не сознавал еще своего положения…

— Перейра, вы с ума спятили, черт возьми, — завопил я, — мне же больно! Бросьте эти идиотские штучки…

Португалец молча крутнул еще и отошел на несколько шагов.

— Теперь вы не можете пошевельнуться, не правда ли? — спросил он таким голосом, что я невольно глянул ему в глаза. Он внимательно, не отрывая взгляда, смотрел на меня. Я немного протрезвился и подумал, что он либо пьян, либо болезнь повлияла на его умственные способности… Если так, то акции мои стоят отнюдь не высоко…

— Конечно же, не могу, — отвечал я по возможности спокойно, — однако, снимите с меня эту чертовщину и будем спать…

Едва я успел окончить эту фразу, как подлинный смысл этого фокуса стал мне вполне ясен. Перейра, не обращая больше на меня ни малейшего внимания, — занялся моим пиджаком, который я, садясь за ужин, повесил на спинке стула, так как было жарко… Обыскав его, он нашел потайной карман, вытащил деньги, старательно пересчитал их и преспокойно опустил в свой карман.

— 45 000 германских марок… Это совсем не так уж и много, — и, хлопнув себя по карману, где лежали мои деньги, прибавил:

— Теперь, я думаю, вам все понятно?

Я хотел было ответить, но боль и злость лишили меня дара речи.

— Скажу по совести, — продолжал негодяй, — мне жаль-таки лишать вас этих деньжат, но, видите ли, — нужда, ничего не попишешь. За последнее время дела мои несколько пошатнулись… Однако, эта рубашка не раз уже выручала… А местечко здесь самое подходящее для таких экспериментов, глушь! Не так ли? Не тратьте сил, этой штучки не сбросите, — усмехнулся он, заметив, что я сделал движение, — голос свой тоже не надрывайте по-пустому: за несколько миль здесь никого нет, кроме сов на болотах… Но повторяю: мне очень неприятна вся эта история, ибо вы мне глубоко симпатичны…

— У вас довольно своеобразные способы проявлять свою симпатию, — смог наконец вымолвить я, — пустите меня, мерзавец, иначе я…

— Те-те-те! Не нервничайте, это вредит здоровью. Ничегошеньки вы не сделаете, и сами это отлично понимаете. Ну-с, будьте здоровы! Вы были чудесным спутником. Я даже, чтобы доказать вам свою симпатию, в которой вы, кажется, сомневаетесь — оставлю вам тысяч пять, чтобы вы не сели окончательно на мель. Как видите, Перейра благородный человек…

— Я очень сомневаюсь, чтоб это было ваше имя, — мрачно сказал я, — вы просто бандит и грабитель из притонов этой дыры — Макао.

— Если уж вы так догадливы, то могу подтвердить ваше предположение… Однако, зачем такие слова: «бандит» — «грабитель»!.. По чести, вы должны признаться, что дело обделано тонко, интеллигентно и вежливо… Спокойной ночи! Приятных сновидений.

Сказавши это, негодяй, приятно улыбаясь, исчез за дверьми, оставив меня в положении, которое не требует дополнительных комментариев.

Много горьких мыслей прошло в моей голове. Я проклинал ту минуту, когда познакомился с Перейрой, укорял себя, что не перевел деньги, как собирался… Я думал, что вместе с погибшими деньгами погибла и моя репутация, ибо доказать свою полную невиновность в этом деле мне будет невозможно.

Потом я стал кричать так, что удивляюсь и по сию пору, — как выдержали мои легкие.

Так прошло с четверть часа, пока, наконец, я не расслышал извне чьи-то шаги и скоро в дверях появилась человеческая фигура, уже один вид которой обрадовал меня невыразимо. Однако, приглядевшись внимательнее — я узнал все того же Перейру, который стоял и трясся от беззвучного смеха.

— Ну, друг мой, почему же вы не скажете, что спектакль получился удачный?.. А?.. И что я неплохой режиссер! Не ругайтесь, однако — все это я проделал вам же на пользу… Теперь вы будете знать, что возить с собой крупные деньги — дело небезопасное.

Пока он откручивал винты и снимал с меня чертову рубашку, я проклинал его так, что, думаю, мне позавидовали бы американские матросы в кабаках Макао.

Несмотря на очевидную пользу этого наглядного урока, мне кажется, что если бы я увидел в те минуты моего мучителя в руках самого опытного, квалифицированного и искусного китайского палача — я был бы способен с наслаждением созерцать его муки от ужасных китайских пыток — целые сутки…

Это я — человек отнюдь не кровожадный.

Об авторе

Сведения об авторе, писавшем под псевдонимом «В. Эфер», крайне скудны. Его произведения (со ссылкой на В. Завалишина, Е. Зеленского и Б. Филиппова, но, видимо, безосновательно) приписывались некоему Н. П. Мамонову; в наиболее авторитетных источниках настоящее имя автора значится как «Виктор Афонькин». Некоторые подробности можно почерпнуть из письма поэта Д. Кленовского литературоведу В. Маркову, написанном в октябре 1956 г.: «Глеб Струве, судя по его письмам, тоже сильно уязвлен отзывом Гуля о его книге. До меня газета еще не дошла, и я сужу по кратким из нее выдержкам. Но сразу же в глаза бросается общий злобный и враждебный ее тон. Несомненна ее мстительная подоплека, вызванная тем, что Г<леб> С<труве> вспомнил в своей книге сменовеховское прошлое Гуля, о котором он предпочитает не вспоминать. Что касается фактических деталей статьи, то если Гуль, как пишет Струве, в числе якобы несправедливо неупомянутых им писателей назвал, да еще именуя его поэтом, Эфера то дальше идти, право, некуда! Я случайно этого Эфера знаю, ибо во время войны и после он жил в Германии и одно время я даже с ним переписывался. М. б., и Вы его знавали или о нем слыхали? Кроме этого псевдонима он писал еще под именами Росинский и Ивоима (настоящая фамилия его Афонькин). Известность приобрел он в дипийских послевоенных лагерях тем, что немцы называют Schundliteratur романчиками, где (для примера) повествуется о скрещении обезьян с остовками в гитлеровских кадетах. Перебравшись в Америку, сей муж молчал лет 67 и лишь сейчас опять впервые объявился с рецензией в 44 Нов<ого> журнала. Упоминать о нем в книге об эмигрантской литературе было бы, в сущности, неприлично. Это очень напористый, нагловатый парень и, вероятно, понравился Гулю, взявшему его себе под крылышко. Г<леб> С<труве> написал мне именно об Эфере, ибо во время нашей встречи этим летом у нас зашел о нем разговор».

Первый (?) фантастический роман Эфера-Афонькина «Похитители разума» вышел без обозначения года и места издания в одном из германских «дипийских» лагерей под «японизированным» псевдонимом «Иво Има». В 1947 г. Эфер опубликовал в Мюнхене фантастическую повесть «Бунт атомов» (на обложке, в отличие от титульного листа, автор был ошибочно обозначен как «В. Ефер»). Интересно отметить, что эта же повесть, с теми же иллюстрациями К. Кузнецова, но с иной обложкой, вышла в 1947 г. на украинском языке в серии «Бiблiотека пригод на суходолi, на мopi i в повiтрi» под маркой «На чужинi» (книготоварищество «Унiверсальна бiблiотека», без обозначения места издания).

В том же 1947 г. без указания места издания (предположительно в Мюнхене) Эфер издал сборник рассказов «Превратности судьбы: Рассказы эмигранта». В 1948 г. в Мюнхене вышла небольшая книга стихов Эфера «Находки и потери: Стихи 1938–1948».

Чем занимался Эфер-Афонькин в последующие годы, писал ли, публиковался ли и под какими псевдонимами, нам не известно. Единственная публикация американских лет, значащаяся в указателях эмигрантской литературы — упомянутая в письме Д. Кленовского рецензия на книгу стихов А. Браиловского «Дорогою свободной» (Новый журнал, 1956, № 44).

* * *

Книга, за исключением заглавия, полностью воспроизводит авторский сборник рассказов «Превратности судьбы: Рассказы эмигранта» (Б. м. [Мюнхен], 1947). Текст публикуется с исправлением очевидных опечаток и ряда устаревших особенностей орфографии и пунктуации. Имена и топонимы оставлены без изменений.

Примечания

1

Где в идиллической глуши французской провинции живут его родные.

Content

Виктор Эфер
ТАЙНА СТАРОГО ДОМА
Рассказы
Избранные сочинения, том II-б

Превратности судьбы

Человек, который испугался…

Трое с «Черной фермы»

Тайна старого дома

Чудесный металл

По ту сторону лужи…

Хитрость Джонатана Хью

Рубашка смерти

Об авторе

Примечания