Григорий Диков

Белый волк

Предисловие

В 1930 году в парижском альманахе «Русские мысли» были опубликованы несколько сказок, записанных мною в юношеские годы со слов рязанского крестьянина Порфирия Бортникова. Читателю они могут быть известны под общим названием «Диковины». Сказки имели определенный успех у русской публики, и я получил много писем с просьбой напечатать другие истории из этой серии.

К сожалению, мой архив сорокалетней давности сохранился неважно, часть страниц была потеряна. Я показал записи своим друзьям из литературного общества, и они посоветовали мне переработать несколько разрозненных сказок и соединить их в одну повесть. Так появился «Белый Волк».

Внимательный читатель заметит, что над повестью трудились несколько человек. Каждый четверг один из участников литературного общества приносил около страницы текста, которую мы добавляли к уже написанному ранее. Единственным условием этой литературной игры было следовать одному из нескольких сюжетов, сохранившихся в моих записях. Через два года повесть была готова.

Книга, которую вы держите в руках, есть наша дань уважения покойному Порфирию Бортникову. Многое в ней придумано нами, добавлено и изменено. Но, листая ее страницы, я вспоминаю темные воды Реки на закате, вижу господский дом на зеленом холме, уютную гостиную в нем и слышу негромкую речь Порфирия, ушедшего сказочника ушедшей России.

Григорий Диков,

Лугано, 1940 г.

А вот это — давняя история, даже не знаю, какого времени. Может, при царе Петре это было, а то и того раньше. Это сказка длинная, на три вечера, а может, и на все четыре…

Тот берег

Земли хорошей, пахотной вокруг Высоцкого немного, да поначалу-то всего было семей пять, хватало. Говорят, с Севера наши сюда пришли, по весне. Они на трех больших лодках по Реке плыли, и как раз у нашего косогора одна лодка течь дала. Северяне к берегу пристали, костры развели, стали смолу греть, чтобы днище у лодки проконопатить. Да к ночи не успели, решили утром доделать и спать легли. А утром просыпаются — двух лодок нет! Где-то в верховьях дождь прошел, Река надулась, вот и унесло. Только дырявая осталась, да в ней всем не уместиться.

Куда они тогда плыли, мне неведомо — может, лучшей жизни искали. Да на нашем косогоре их путь и закончился. Знать, Господь так распорядился, чтобы им на этом месте жить и дальше не ехать.

Стали северяне обживаться, избы рубить, землю пахать. Старое время было, земля стояла бесхозяйная, нежатая и нежитая, лесом заросшая. Эх, какой тогда лес здесь рос! Сейчас-то и дороги есть, около деревни все луга, хутора, церковь каменная стоит, почтовая карета письма развозит… А тогда до Высоцкого только по Реке и добирались: летом по воде, зимой по льду. Тропа через лес, конечно, шла, да полгода по ней проезду не было — топь, буераки, ели вековые. Хотя если вдоль Реки идти, там лес сосновый, посветлее, — можно было на старый Рязанский тракт выйти, верстах в пятнадцати выше по течению. Там сейчас как раз мост новый строят.

Долго ли дело — детишки народились, внуки пошли, потом правнуки. И местных стало больше, и бродячие всякие прибились, погорельцы да беглые. Мужики вокруг деревни лес огнем расчищали, чтобы место освободить. Сперва на нашем берегу Реки все расчистили, а потом решили на другой берег перебраться и там хлеб посеять. А если плохо хлеб уродится — так хоть выпас будет, скотину пасти.

По правде, безо всякой надобности было тот лес трогать. Был он густой, с подлеском и валежником, не то что светлые боры на нашем, высоком берегу. Местами, где пониже, стояла на той стороне вода, с разлива до конца лета, а в ней мертвые деревья, и трава болиголов, и мухи все время жужжат. Летом в тот лес придешь, и липко становится, как в бане. На Реке ветерок, волны гуляют, а в чащобе тишь — как ветка под ногой хрустнет, так кажется, будто из ружья кто-то стрельнул. А где этот лес заканчивается — никто не знал. Говорили, что ежели по нему прямо идти, ни жилья, ни дороги не встретишь, а придешь через год к Камню Уральскому. Только так далеко по лесу никто из деревни не ходил.

Был в селе дед один, Терентий. Жил он на отшибе бобылем, не хотел в семью сына идти, и самый старый был в деревне. Так этот дед мужиков отговаривал на том берегу лес жечь. Рубить на дрова, или на избу, например, — это, говорит, пожалуйста, а вот чтобы совсем свести — нельзя. Ему его дед сказывал, а тому прадед, что там нечисть водится и лес стережет. Да кто его послушает, Терентия, когда каждую весну от голода животы сводит.

Собрали в тот год мужики урожай, обмолотили, в амбары заложили и решили после праздника Казанской Богородицы на тот берег ехать, лес палить. Осень тогда длинная была, и дождей мало. Вот, как солнце взошло, стали мужички на лодки грузиться.

В первой лодке пятеро мужиков было, и во второй столько же. Всех по именам уже не упомню. Вроде за старшего у них был Степан, Терентия сын, а еще были там Трофим Брязга, Мисаил и Прохор бортники, Василек, Степана сродственник, Федоска, Никифорко и еще Афоня какой-то, из пришлых. Степан был мужик осанистый, двумя пальцами мог медную копейку согнуть. Только в то время если у кого копейка была, ее не гнули, а подальше прятали. Степана Савельева на деревне уважали и если что, к нему шли рядиться. Он и спор разбирал, и обидчика исправлял, если надо было. Важней Степана никого тогда не было, только поп.

А вот Афоня был совсем не то, что Степан. Мелкий человек, и почти без бороды. Зато грамотный и хитрый. Он, перед тем как к нам в деревню прийти, по миру бродил: и в Москве жил, и в Киеве бывал, и даже в Царьград ездил. Что за дела у него в Царьграде были — не знаю, а вот от московской жизни ему клеймо досталось. Мужики в бане разглядели, как он шайкой ни прикрывался. Да нам какое дело, с клеймом он или без! В деревне Афоня себя вел тихо и стал даже вроде как свой, хотя и не очень.

Ну а про других и рассказывать нечего, только имена их и остались, а о многих и того не помнят. Обычные наши мужички, только покрепче нонешних. Гребут себе, про урожай разговаривают, про зиму скорую.

По осени вода холодная, тягучая, пар от нее идет и звуки глушит — только и слышно, как весла по воде шлепают. Как доплыли мужики до середины Реки, совсем стало не разобрать, где вода, где суша, — все туманом заволокло. Притихли гребцы, ежатся, несет их стремнина неведомо куда. Стал Степан их подбадривать: правьте, говорит, со стремнины на сталую воду, к низкому берегу. А сам встал на носу и песню запел. Да не успел допеть, как лодка о берег стукнулась. У Степана голос пресекся, еле на ногах устоял.

В том месте, где наши лодки пристали, из воды коряга черная торчала. Снял Степан лапти, подвернул порты и спрыгнул в воду — лодки к коряге вязать. Смотрит — а на коряге ворон сидит, и не шелохнется. Вот ворон голову наклонил и на гребцов своим глазом черно-синим смотрит, будто считает, сколько их. Степан махнул на него рукавицей, испугать хочет — лети, мол, отсюда! Ворон только не очень испугался. Медленно так повернулся к мужикам задом, крыльями захлопал и в лес полетел. И на лету каркает, будто предупреждает кого-то.

Афоня следом за Степаном лапти снял и в воду прыгнул, стал лодки к берегу подтягивать и к кустам вязать. В этом месте течение несильное, а все равно лодку унести может. За ним Прохор сошел, а потом и все остальные. Достали мужички топоры, рукавицы и пошли вглубь, делянку выбирать. Идут тихо, под ногами мох сухой, как ковер персиянский, шаги глушит. Грибами вокруг пахнет, паутина с елок свисает и на лицо липнет. Вроде и недалеко от реки ушли, да вокруг такой туман — недолго и потеряться! Разбрелись мужички по лесу, аукают, друг друга ищут. Насилу Степан их по голосу нашел и в одном месте собрал, на полянке. Стали они думать, не повернуть ли обратно, в деревню, переждать туман.

Степан им говорит: «Что же вы, испугались? Давайте лес сейчас подпалим, пока дождей нет, а то в другой раз ехать неохота. А валить лес не будем, сам сгорит — вон вокруг сколько сухостоя! По весне пни повыкорчуем, землю распашем и зерно засеем». Так и порешили — разложили в нескольких местах солому, что с собой привезли, ветки, сухой осоки подбросили, смолой полили и подожгли, и отчалили побыстрей, как только огонь принялся.

И вот как занялся огонь, тут же ветер поднялся и разогнал туман. Огонь быстро по мху побежал, на сухие еловые ветки перекинулся и на шишки смолистые.

К вечеру горело на том берегу так сильно, что на середине Реки жарко стало. Сидят мужики на лодках, подгребают слегка, чтобы не снесло. Смотрят на огонь, как он полыхает. Гудит огонь, разгорается, сажа в воздухе кружится и садится на воду, на плечи и на бороды мужиков. Стемнело уже, ничего не видно, только на воде да на лицах красные отсветы от огня бегают. А у Степана и глаза красные — то ли от дыма, то ли еще от чего. Тут крик петушиный из деревни по воде донесло. Степан вздрогнул, глаза от горящего леса отвел и махнул рукой мужикам — гребите, мол, домой!

Ночью южный ветер подул и отогнал огонь от берега в глубь леса. На следующий день леса прежнего на том берегу уже не было, а только стояли в золе мертвые деревья, как черные кости в землю воткнутые. А на севере дым поднимается — видать, огонь туда ушел. Много в те дни леса выгорело — и за десять лет не запахать! И дымом потом еще с того берега тянуло недели две. Мужики решили по весне дело закончить, землю распахать и хлеб посеять.

Мертвый лес

После того как лес погорел, стали его Мертвым называть. Скоро пошел первый снег, а в декабре Река встала. Как лег снег на землю, в том лесу стало совсем не страшно, особенно в ясный день.

Повадились мужики на другую сторону на санях ездить, за дровами. Хороший лес от пожара остался: пилится быстро, носить его легко, а горят такие дрова жарко и бездымно. Только уж очень дрова пачкаются: кто с того берега с дровами приезжал — вылитый арап, весь в саже черной. Одного мужика даже собаки наши деревенские не признали и за ногу укусили, такой он чумазый был.

Поехал туда как-то и Степан с сынишкой Егоркой, а с ними Степанов шурин, Василек. Как приехали они в лес, Степан да Василий взяли рукавицы, пилу да два топора и пошли вглубь, дерево выбирать, а Егорка рядом с санями остался. Сидит Егорка на санях, смотрит, как снег на солнце блестит и белка с дерева на дерево прыгает, шишки ищет. Да все шишки выгорели, белке есть нечего.

Сжалился мальчик, достал из кармана краюшку хлеба, корочку сухую отломил и белке на снег покрошил под деревом. Та сперва боялась, а потом осмелела, вниз по коре спустилась и стала крошки есть. Сидит Егорка на санях, смотрит, как белка крошки на снегу ест. А по верхушкам деревьев ветер шумит, и далеко где-то слышно, как Степан с Василием топорами стучат, сучья рубят.

Вдруг белка голову подняла и стала цокать быстро-быстро, а потом на середину ели забралась и к стволу прижалась. Егорка прислушался — что белку спугнуло? Вроде не слышно ничего, даже топоры стучать перестали. Тут лошадка тоже что-то почуяла: захрапела и стала головой прясть. Егорка ей «Чу, погоди!», а лошадь все сильнее головой мотает, ржет, копытами снег роет, да вдруг как дернет сильно! Ветка, на которую вожжи были завязаны, обломилась. Лошадь волю почуяла и поскакала по сугробам прочь из леса. Вывезла сани на лед да к деревне понеслась. Егорка насилу на санях удержался. Только когда на косогор перед селом въехали, Егорка вожжи подобрал и остановил лошадь.

Соскочил Егорка и к ближним соседям побежал, к бабе Матрене, рассказал ей, как лошадь понесла. А баба Матрена говорит: «Быть беде, лошадь зверя почуяла. Хорошо если рысь или росомаха, они человека не тронут, а что если волки рядом? Или, того гляди, еще хуже — медведь проснулся и по лесу шатается! Надо идти мужиков выручать, да ты, Егорка, один не иди — я сейчас братьев позову».

Собрались три брата Матрены и поехали Степана с Васильком искать. Еще Афоня с ними поехал, от безделья отвлечься. Пока собирались, собак по двору искали, уже смеркаться стало. Как приехали в лес, паклю маслом облили, на палку надели и подожгли. Идут, паклей путь светят и следы в снегу ищут. Вот то место, где сани стояли, вот следы в чащу идут, вот и дерево лежит поваленное, и сучья обрубленные валяются. Дальше следы пошли в глубь леса. Афоня говорит: «Смотрите, следы реже да глубже. Видать, пустились тут мужики бежать по снегу, испугались чего-то».

Мужики заспорили — дальше идти или до утра погодить. Совсем уже повернули назад, а Егорка им говорит: «Я один пойду отца искать, без вас». Взял палку с паклей и пошел вперед, а у самого на глазах слезы и в снег чуть не по пояс проваливается. Стыдно мужикам стало, и пошли они вслед за Егоркой.

Долго ли, коротко шли, смотрят — чернеется что-то на снегу. Егорка первый подбежал и видит: лежит Василий мертвый. Тут и мужики подоспели. Посветили поближе — у него горло перегрызено, тулуп разорван, а снег под ними черный от крови. Афоня говорит: «Никак волки на них напали — глядите, вокруг следы звериные. Запалите побольше пакли, вдруг они недалеко ушли. Вишь, мужиков они загрызли, а есть не стали. Видать, не голодные были, или спугнул их кто».

Тут слышат — голос откуда-то сверху раздается, слабый такой: «Здесь я, мужики, живой, сюда светите!» Посветили они наверх — а там Степан на ветке сидит. Тулуп на нем разорван, рука правая в крови и веревкой висит, а левой он так в ветку вцепился, что аж пальцы побелели. Еле его от ветки отцепили и к саням отвели.

Положили мужики Василия на дерюгу и волоком дотащили до саней, погрузили и доехали до деревни. А в деревне уже народ толпится, собаки лают, бабы воют. Никогда, говорят, такого не было, чтобы волки на людей нападали, да еще посреди белого дня. Под конец зимы, бывало такое, выходили волки из чащи ночью, на льду собирались перед деревней. В лунные ночи их хорошо было видно с нашего косогора. Да и то, как завидят людей, сразу восвояси бегут. Скот, бывало, резали, а вот чтобы человека — такого никогда.

Василия тем временем от крови обмыли, в чистое обрядили и в церковь отнесли. А Степан хоть живой — ничего говорить не мог, когда спрашивали, что он видел — мычал и заикался, и глазами ворочал. Ничего от него не добились и по домам разошлись.

На следующий день собрались старшие мужики в самой большой избе, какая на селе была, и стали думать, что же это за волки такие, что на человека среди дня напали. Сидят округ стола, спорят, а ничего решить не могут. Раньше, бывало, Степан всех выслушает, да по-своему и рассудит. А теперь от Степана толку нет: у него что ни спросишь, он только плачет и головой трясет.

Вот мужики без толку и спорят, никто никого не слушает, и ладного разговора у них не получается. Час спорили, другой — потом намаялись и замолчали. Сидят, бороды в кулаках держат, молчат. Только сверчок за печкой скворчит да лучина потрескивает.

Тут дверь в сени отворилась и зашел в избу дед Терентий, Степанов отец. Его Егорка привел. Деду Терентию уже почитай лет восемьдесят, не меньше, борода у него была белая, до колен, и горбатился Терентий так сильно, будто гриб хотел с земли сорвать. Дед шапку снял, лоб перекрестил на икону и подсел к мужикам, на край лавки, и тоже сначала молчал, только из-под бровей на мужиков зыркал. А глаза у него синие-пресиние, как васильки, и острые, даром что старик. Не любили Терентия в деревне, бабы его глаза боялись, а мужики языка. Только вот Егорка с Терентием был в дружбе, часто к нему в землянку бегал.

Смотрят мужики на деда, а тот на мужиков, первый разговор не начинает. Афоня не вытерпел и говорит Терентию: «Чего пришел, дед, выкладывай уже!» А дед ему в ответ: «Вот, не послушался меня Степан. Выжег лес, рассердил нечисть — жди еще большей беды! Не простой волк Василька зарезал, а оборотень лесной. Ростом оборотень с теленка, грива у него белая, глаза красные. А пронять его ничем нельзя — ни копьем, ни дробиной, ни капканом»1.

Мужики ему в ответ: «Откуда ты про этого волка знаешь, — ты что, его видел?»

«Не видел, — говорит Терентий, — а прадед видел и такую сказку мне рассказывал».

Сказка про Чура

Крестили прадеда Савелием, а так все Чуром звали. Чур из первых поселенцев был, которые с семьями на трех лодках приплыли, и избу построил первый на косогоре. Сперва на нашем берегу пойму распахал, а потом и к другому берегу стал присматриваться. А на том берегу Волк испокон века жил и в том лесу хозяйничал. И Чура в свои земли пускать не хотел.

Пошел как-то Чур с сыном, дедом моим, на болото на тот берег, клюкву собирать. Разошлись они далеко. Долго ли, коротко, сел Чур на кочку отдохнуть, воды выпить. Вдруг видит — стоит у опушки Волк и на него смотрит. А был тот Волк с теленка ростом, шерсть на нем белая, а глаза красные, как клюква, что в лукошке лежала. Бросился Чур бежать да провалился в трясину по грудь — ни туда, ни сюда. Еле схватился за корень, что из земли рядом торчал, за него только и держится. Волк к Чуру подбежал — пасть оскалена, грива седая дыбом стоит. Вот-вот в горло вцепится, да не дотянуться, трясина мешает. Походил Волк вокруг, да и лег неподалеку на брюхо, стал сторожить.

Тут слышит Чур — кличет его сыночек, домой возвращаться зовет. Испугался Чур, что Волк сына загрызет, и кричит в ответ: «Иди, Ванюшка, быстрей к лодке, да отплывай от берега, меня не жди!» Сказал так и заплакал — горько ему стало, что пропадать, то ли в болоте, то ли от волчьих зубов. И сынишку своего маленького больше не видеть.

Увидал это Волк, на лапы поднялся и заговорил вдруг по-человечьи. «Боишься за детеныша? А я за своих детей боюсь, за всех зверей лесных. Хотел я тебя погубить, да жалко мне стало тебя и твоего сынишку. Идите домой, я вас не трону. Живите, землю пашите, хлеб сейте, да только на своем берегу Реки, а на моем — не смейте. Здесь я от века хозяин». Сказал так, развернулся и в тумане скрылся. Больше мой прадед Волка не видел, да все равно с тех пор из нашей семьи никто на той стороне хозяйства не вел, и даже на ночь не оставался.

Закончил сказку Терентий и замолчал. Сидит, глаза опустил, ладонью своей заскорузлой по струганому столу водит. Мужики стали переглядываться — не знают, верить Терентию или нет. Тут Афоня встрял: «Спасибо, дед, позабавил ты нас. Ты, коли еще одну такую сказку сочинишь, приходи, послушаем. Только все это несуразица. Нет такого волка, чтобы его рогатина или дробина не взяла. Да будь он хоть с теленка, хоть с быка ростом, мы его из леса выгоним и собаками затравим». Мужики закивали, говорят: «Ты, Терентий, эти бабьи сказки Егорке рассказывай — вишь, как он тебя слушает! А мы тем временем за Степана твоего да за Василька отомстим».

Порешили на следующее утро всем селом собраться, собак взять и пойти в лес, волков травить. Терентий только головой покачал, тулуп накинул и пошел к себе восвояси. И Егорка за ним.

Буран

Ох и холодная зима тогда была, ох и снежная! Как на двор выйдешь — вмиг борода инеем покроется и тулуп побелеет. Утром собрались мужики у Афониной избы — кто с топором, кто с багром, а кто с рогатиной, и все вместе к церкви пошли. Поп им навстречу вышел, отслужил молебен, но не длинный, чтобы не замерзли. Потом собак созвали и на лед выехали.

Целый день по лесу ходили и затравили волка с волчицею. Привязали их на палку и в село по льду донесли. На лошадях нельзя было везти — боятся лошади волков, даже мертвых. В селе с волков шкуру сняли да на частокол повесили, сушиться и другим волкам в назидание.

Неделя прошла, потом другая, а потом и третья — все тихо было, без происшествий. Вот уже и Рождество прошло, и темнеть стало позже. Как-то перед закатом пошла баба Авдотья, Прохора жена, на Реку рубахи и полотенца в проруби полоскать.

Прорубь эту каждый день открывали, а назавтра она уже льдом затягивалась. Взяла, значит, Авдотья свое белье, палку с железным острием — лед колоть, валенки надела и пошла на Реку. Муж, Прохор, ее дожидаться не стал и спать лег. Под утро просыпается — нет Авдотьи, не возвращалась она.

Пошли ее искать, дошли до проруби, а там лед кровью запачкан, и корзинка с бельем опрокинутая лежит. Одна белая рубаха в прорубь вмерзла, и видно сквозь лед, как ее снизу водой полощет. А от проруби след тянется на ту сторону, будто тащили что-то.

Народ сразу смекнул, что волки, видать, Авдотью загрызли и в лес уволокли.

Только на тот раз уже никто в лес не пошел тело ее искать. Все бояться стали, из деревни после заката не выходят, по домам сидят.

А если днем надо выйти, то вдвоем и с собакой. Терентий не боялся и по лесу ходил один. Мне, говорил, скоро сто лет будет, для простого волка мое мясо невкусное, а Белый Волк меня не тронет. Я завета дедовского с ним не нарушал, на том берегу леса не жег. Мужики таких речей от него слышать не хотели и прогоняли с глаз.

Тут Афоня вызвался в город съездить, силки на волка купить, ружье, пороха и пуль. Город недалеко был, верстах всего в сорока, или чуть поболе. Весной туда дороги хорошей не было, а зимой по санному пути можно было засветло доехать. Афоня обещал, что за два дня обернется. В городе, говорит, заночую, не хочу ночью возвращаться.

Под такое дело собрали по дворам медные деньги, все что были. У наших мужичков денег не бывает, а если и попадет в руки копейка — берегут или в церковь жертвуют. Хорошо наш поп был щедрый, дал два рубля, да еще мужички набрали рубля четыре с полтиной. Сколько ружье может стоить, никто не знал, да решили мужики, что уж не более шести рублей.

Егорка с Афоней попросился ехать, уж очень он на волков злой был. А может, в городе захотел побывать. В нашем-то селе тогда мало кто в город ездил, только на ярмарку, да и то нечасто. Мать Егорку отпускать не хотела, заперла в избе, но Егорка все равно через окно вылез и прибежал, как раз перед отъездом.

Дали Афоне лучшего коня, шубу теплую, деньги в узел завязали, — и отправили. С утра вроде солнце светило, а только за ворота выехали — ветер поднялся. Сперва легонько так дуло, по земле мело. Афоня говорит Егорке: «Через лес поедем, так прямее». Да как по лесу версты четыре отъехали, такая метель поднялась! Снегом в глаза лепит, путь заметает. Еле едут: лошадь в снегу спотыкается, руки не слушается, чуть что назад к деревне поворачивает. Егорка спрыгнул с саней и впереди лошади пошел, тянет ее за уздцы, а Афоня с саней понукает. Два раза чуть не перевернулись. Наконец завязли совсем. Афоня кричит Егорке: «Поворачивай назад, в деревне переждем!» Повернуть-то повернули, а пути назад не видно. Только вот сани тут ехали, а уже все снегом по пояс замело. Егорка путь ищет, по снегу бегает, да где там! В такие буераки заехали, чуть полоз не сломали. Афоня не на шутку испугался: неужто в лесу ночевать придется? А как волки снова появятся? Нет, ехать надо.

К вечеру ветер стих, а снегом все сыпет и сыпет, крупно и часто. И солнце садится. Встала лошадь — ни туда, ни сюда. Вдруг слышит Егорка — колокольчик звенит. Пригляделся — а на хомуте птица сидит и клювом по колокольчику стукает: «Дзинь-дзинь!» Постукнет, и на мальчика смотрит, а потом снова по колокольчику клювом «дзинь»!1

«Гляди, дядя Афоня — зеленая желна[1]. Первый раз зимой ее вижу. Что ж, разве они на юг зимовать не улетают?»

Афоня поежился и говорит: «Не знаю. Эта, может быть, камнем подбитая, или куница ей крыло сломала, вот и не смогла улететь. Не к добру она нам встретилась! Кыш, проклятая!»

«Да подожди ты, дядя Афоня! Смотри, как на нас птичка смотрит, будто сказать что-то хочет».

Тут желна с хомута слетела, пролетела саженей десять и на дерево села впереди. Егорка вожжи взял и тихонько лошади сказал: «Тпрру, родимая!» Лошадь и пошла, как будто ей мешок овса впереди показали.

Как подошли они к тому дереву, где желна сидела, та с ветки снялась и дальше вперед полетела. Тут уж лошади ничего говорить не надо было: сама по снегу потрусила вслед за птицей. Летит впереди желна, мелькает зелеными перьями между деревьями. И будто теплее стало, и снег перестал, и последние лучи солнца сквозь стволы на снег легли и путь осветили. Сани вдруг вниз пошли, и с пригорка на ровное место выехали.

Вот она, Река, и места знакомые! Снег на Реке не такой глубокий и потверже будет. Лошадка резво побежала по льду, а Егорке уж путь показывать не надо. Вот и большая дорога, Рязанский тракт. Когда сани на дорогу выезжали, желна в последний раз округ саней облетела, крикнула что-то по-птичьи: «Глюк-глюк!» и обратно в лес повернула. А Егорка шапку снял и низко ей вослед поклонился.

Город

Едут сани быстро, звенит бубенец, у лошади пар из ноздрей валит, Афонька под шубой спит, а Егорка санями правит и город себе в уме представляет: какой он?

Вот с одной деревней поравнялись, вот другая, а вот и город. Издали увидел Егорка каменную церковь, белую, пятиглавую, с шатровой колокольней, а рядом еще одну, а подале еще много церквей деревянных. Запахло густо, не по-деревенски: телегами, сапогами смазными, мыловарней, торговыми рядами с дичью и соленьями, и еще много чем другим, что и написать-то противно. Как вал земляной проехали с деревянной башней, растолкал Егорка Афоню и спрашивает: куда теперь править?

Афоня был мужик бывалый, сразу нашел постоялый двор с трактиром. Заходят они внутрь — а там дым коромыслом! В деревне-то уже в это время спят все, третий сон видят, а путевые люди только за стол садятся. Тепло в трактире, щами пахнет, квасом и еще чем-то. Сел Афоня за стол, развязал узел с деньгами и велел себе мяса принести вареного, с хреном, пирогов с вязигой, луку и осьмушку вина. Выпил, луком закусил и еще выпил, а потом к горячему перешел. Так наелся-напился, что дышать еле может, кушак распустил и задремал на лавке.

А Егорка сидит в углу, на людей смотрит. Вот волжский купец, с двумя товарищами, вот мордвин мордатый, вот казаки яицкие, а вот казаки черкасские, в широких портах и с усами до пояса. Сидят и трубками длинными дымят.

Тут один из этих казаков встает, к Афоне подходит и по плечу его хлопает: «Здоров, Опанас, бисов ты сын!» Афоня как его увидел, весь встрепенулся: «Никак ты, Богдан? И тебе здравствовать желаю!» Казак своих товарищей подозвал, сели они округ Афони, стали его расспрашивать да трубками своими окуривать. Видать, старые были знакомцы.

Егорка не слышал, о чем казаки с Афоней говорили, да по всему было видно, что Афоня наш казаков давно знал и побаивался. Он уж и вставал, и за шапку брался, а казаки его на место сажают и новую чарку подают. Скоро Афоня от вина раскраснелся, размяк и повеселел. Подозвал Егорку, представил его своим знакомым: «Вот спопутчик мой, Егорка. Его папку волки чуть не загрызли! Хочешь вина, Егорка?» Егорка отказался, а Афоня его к себе притянул и говорит: «Правильно, не пей вина, коли не умеешь, поешь лучше киселька». И к казакам своим вернулся, вино пить.

Ну, как в присказке говорится, хмель карты любит. Только карт у Богдана не было, стали они в зернь[2] играть. Сперва на щелбаны, а потом Богдан говорит: «Сыграли бы мы на деньги, да у тебя денег, верно, нет». Афоня рассердился: «Как нет, да я богаче вас!» Взял узелок, в котором шесть с полтиной было, и на стол все деньги высыпал. Зазвенели монеты, по столу покатились, на пол соскочили. Егорка бросился их собирать: «Дядя Афанасий, нельзя! Деньги общинные!», а Афоня засмеялся: «Не знаешь ты, малец, Афанасия! Я проигрывать не собираюсь! Иди на конюшню спать!» И толкнул его в сторону.

Делать нечего, сел Егорка в углу стола и стал смотреть, как Афоня с казаками играет. А под утро ушел на конюшню, в сено зарылся и заснул. Днем проснулся, пошел Афоню искать, а того нету. В трактире люди сказали, что Афоня всю ночь пил и в зернь играл — сперва по гривеннику, а потом и поболе стал ставить. Всю ночь играл, а под утро куда-то поехал и с тех пор не возвращался.

Целый день бродил Егорка по городу, искал Афоню. Да в городе его уж не видали — знать, проиграл все деньги Афоня и сбежал от стыда куда глаза глядят.

Гулял Егорка, гулял, а к вечеру так устал, что еле дорогу назад к трактиру нашел. Зашел и в уголочке сел. Думает, может Афоня все-таки вернется. Смотрит — а черкасские казаки на своем прежнем месте сидят и снова в зернь играют. Бросился к ним Егорка, у Богдана про Афоню спрашивает, а тот его гонит: «Не знаю, где твой Опанас. Я ему не мамка и не жинка, авось не пропадет». И целовальник не знает, где Афоня. Он мне, говорит, пятиалтынник должен за водку! Я его не меньше тебя ищу!

А с казаками в тот вечер новый мужик играл. Вроде не старый еще, а весь в шрамах, без бороды, только усы седые, и одного глаза нет. И говор у него не местный. Вроде из немцев — звать его Яковом, а по отчеству Карлович. Играет он с казаками по-крупному: уже рублей тридцать на столе лежит серебром. Стал Егорка на игру смотреть: положил ладошки на стол, на них голову опер и глядит, как косточки по столу прыгают. А его и не гонят — смотри, малец, только молча1.

Сперва немец вроде даже и выигрывал у казаков, да недолго его удача длилась. Не успел он две трубки выкурить, как все выигранные деньги проиграл и свои стал ставить. А денег у него было много — жалованье за год! Этот немец весь прошлый год с турком воевал, под началом светлейшего князя Голицына. Как война закончилась, получил он жалованье и поехал обратно к себе, в Неметчину. Да вот занесла его нелегкая в трактир, где казаки промышляли. Все, что за год заработал, — все пятьдесят рублей — все проиграл. Ну, назад в игре пути нет — стал он вещи ставить. Сперва перстни свои поставил, два золотых и один серебряный. Потом серьгу белого золота, с адамантом. Потом коня.

А вокруг народ собирается на игру посмотреть — это же сколько денег на столе лежит и украшений золотых!

Под конец ничего у немца не осталось. Почесал он в затылке и говорит: «Ну что, братушки-разбойнички. Есть у меня друг сердечный, который меня не раз от смерти спасал и с которым я пропитание себе добываю. Никогда он меня не подводил — авось поможет и на сей раз. Обождите — сейчас последний круг сыграем!»

И вышел на двор. Подошел к своей лошади (которая о том времени уже и не его была, а казаков) и снял с нее что-то длинное, в кожаном мешке. Принес в трактир, на стол положил, развернул. Все, кто округ стола стояли, ахнули! Ружье это было, да не простое ружье, а такое, что только воеводе или даже самому царскому сыну под стать. С костяным резным прикладом, на котором птицы, деревья и города нарисованы и серебряным тиснением украшены. С дулом черным, длинным и граненым, а на конце дула, откуда пуля вылетает, пасть драконья раскрытая, позолоченная. Снизу у ружья нога прикрепляется, чтобы на упор ставить, а сверху на том ружье еще медная трубка закреплена, и в ней стекло, чтобы видеть ближе. Откуда у немца такое ружье, Егорка и не спрашивал. Только издали им любовался, да тайком, пока все остальные за стол снова садились, пальцем потрогал.

Поставил немец ружье на кон, против коня и тридцати рублей в придачу. Казаки меж собой поговорили, ружье пальцем поскребли и согласились. Снова запрыгали косточки по столу. Народ вокруг ахнул — проиграл немец ружье! Вот ведь казаки везучие — пятую ночь подряд играют, и все выигрывают!

Сидит немец на лавке, и от досады ус свой седой кусает, а казаки деньги в кошелек сгребают и ружье в кожаный мешок кладут. Стал народ расходиться по домам — большая игра закончена.

Вдруг слышат, Егорка у казаков сыграть просит: «Пустите, дяденьки, хоть разок с вами сыграть! Я по малолетству еще ни разу не играл. Говорят, новичкам везет. Авось что-нибудь да и выиграю!»

Казаки стали смеяться. «Куда тебе, малец, с нами за стол садиться! Тебе и ставить нечего. Вот ежели было бы у тебя что ценное, может, и сыграли бы, для смеху. А на щелбаны мы с тобой играть не будем — небось прибьем еще, щелбаном-то!» Казаки хохочут, мужики вокруг хохочут, и даже трактирщик хохочет, а он если и улыбался, то только когда деньги свои считал.

Егорка на народ посмотрел и говорит казакам: «Что ж, дяденьки, если найду, что ставить — сыграете против моего заклада?»

«Сыграем!» — отвечает Богдан.

Наклонился Егорка под стол, лавку отодвинул и вытащил из щели в полу серебряный рубль. Этот рубль вчера у Афони откатился, а Афоня того с пьяных глаз не заметил. Стукнул Егорка своим рублем по столу, орлом кверху, и говорит: «Вот мой заклад!» Эх, пригодился же тот рубль, из поповской мошны2!

Богдан говорит: «А вот мой!» И рубль из кошелька на стол положил.

Стали они играть. Кинули кости — Егорка выиграл. Народ вокруг говорит: «А ведь верно, новичкам везет. Посмотрим, что дальше будет».

Поставили на следующий круг по два рубля. Кинули косточки — снова Егоркина взяла. Стало у него четыре рубля серебром. Еще раз поставили, и снова Егорка выиграл. Восемь рублей взял.

Богдан тут из-за стола встал и треплет Егорку по щеке: «Молодец, пастушок. Вот твои восемь рублей, а мы восвояси пойдем, нам пора». И стали казаки собираться.

А Егорка на лавку вскочил и кричит: «Люди добрые, нечестно так, не по-казацки. Вы мне слово дали, что со мной играть будете, коли мне есть что ставить. Денег у меня теперь восемь рублев, я еще не наигрался, так что садитесь и играйте, как обещались!»

И народ вокруг загудел: «Правильно говорит паренек, играйте, черти чумазые!» Казаки вокруг посмотрели и спорить не стали, сели играть. Только теперь Егорка свою удачу испытывать не стал: ставит помаленьку, по полтинке или по рублю. А казакам делать нечего — они на столько и играют, сколько Егорка ставит, договор такой.

Время уже заполночь, а никто из трактира не уходит, все смотрят. Играет Егорка осторожно, иногда проигрывает — а все равно денег у него прибавляется, а у казаков убавляется. Вот они уже рублев восемьдесят проиграли — все, что за пять дней с проезжих удалось вытрясти, и перстни немецкие, и серьгу, и коня со сбруей.

А Егорка еле на ногах держится: он с утра не ел, пил только воду, и от духоты голова кружится. Сил больше нет играть. Сгреб он деньги в кучу и говорит: «Вы ружье немецкое за коня и тридцать рублей играли. Я его играть не буду. Хотите — куплю его за сорок, а коня, перстни и сбрую оставляйте себе. И игру на том закончим».

Казаки как это услышали — обрадовались и сразу по рукам ударили. Забрали они свои сорок рублей и драгоценности, отдали Егорке ружье и быстро из трактира убрались, пока малец не передумал и снова играть не запросился. А Егорка ружье взял в обнимку и прямо на лавке заснул, как только казаки ушли. Такой вот он усталый был.

Проспал Егорка всю ночь и проснулся только к следующему вечеру, от голода. Ну, теперь у него деньги были — целых сорок рублей! Он и поел вволю, и за вино Афонино с трактирщиком расплатился. Народ вокруг Егорки весь день толпится — все на везунчика посмотреть хотят, а больше на ружье, которое таких денег стоит. Егорка и сам не мог ружье из рук выпустить — все представлял, как он из этого ружья в волка целится.

На следующее утро стал собираться Егорка в обратный путь, лошадь на дворе запрягать. Подходит к нему немец и говорит: «Дай мне ружье мое в последний раз в руках подержать, попрощаться»3.

Вдруг Егорке мысль в голову пришла. «Вы, — говорит, — дядя, стрелять хорошо умеете?»

Немец отвечает: «Стреляю я лучше всех, кого встречал. Я до того как к царю в войско нанялся, у графа Флекенштайна в Неметчине в егерях служил, его охотой заведовал. В голубя с пятидесяти саженей мог пулей попасть. Только мне теперь стрелять не из чего».

Егорка говорит: «А у меня ружье есть, а стрелять я не умею. Может, научите огневому бою?»

Немец рассмеялся: «Сразу не научу. Вот если каждый день заниматься, с ружьем спать ложиться и вставать по утрам, через месяц, может, научишься немного. Только я бесплатно учить не буду».

«А я и не прошу, — говорит Егорка. — Вижу я, что вам ружье назад хочется. Давайте так порешим — вы с мной в деревню поедете, выучите меня и других наших деревенских из ружья стрелять, а по весне, как мы всех волков окрестных перебьем, мы вам ваше ружье отдадим. И еще пять рублей в придачу, чтобы было на что домой в Неметчину доехать».

Стал немец, Яков Карлович, расспрашивать, что и как, и какие у работы условия. Егорка ему все и рассказал: что у них в деревне волки трех человек загрызли, что приехали они с Афоней в город снасть покупать и ружье, да проигрался покупщик и сбежал. Что теперь деньги у него есть, да только в деревне никто с ружьем охотиться не умеет.

Яков Карлович подумал-подумал и говорит: «По всему видать, волков у вас вокруг деревни много, одним ружьем не управиться. Дай мне десять рублей жалованья и купи еще три ружья и снастей разных. К весне ни одного волка не останется».

Так и порешили. Егорка еще три ружья купил, попроще, без узоров, да пороха мешок, да пуль свинцовых три шапки, да пакли, да пару железных капканов, и еще какого-то добра и снастей охотничьих. Осталось у него ровно тринадцать рублев. Десять он на жалованье Якову Карловичу отложил, два решил попу вернуть — за то, что попов рубль его в игре выручил, а на остаток накупил всяких гостинцев для всей деревни: калачей, рыбы сушеной, яблок засахаренных и ведро вина. Не с пустыми же руками возвращаться!

Погрузили все это добро Егорка с Яковом Карловичем на сани, закрыли пологом и поехали из города. Едут, разговаривают. Яков Карлович Егорке и говорит: «А ведь повезло тебе, мальчик, в игре. Так только новичкам везет!»

Егорка в ответ: «В первый раз, может, и повезло, и во второй, и в третий. Да только на одном везении восемьдесят рублей не выиграешь. Я, дядя, пока вы с казаками играли, на стол да на косточки смотрел, как они падают, запоминал. У казаков косточки неровные, края чуть сточены, сразу и не заметишь. Если рука верная — можно так бросить, что на два раза из пяти как хочешь, так и выпадет. Вот казаки у вас и выигрывали. Да только я тоже не промах — в деревне никто лучше меня в бабки не играет, у меня рука верная и глаз острый. И вина я не пил».

«Да что же, — говорит Яков Карлович, — ты лучше казаков их косточки знаешь? Они ими, может, всю жизнь играют, а ты в первый раз увидел — и все понял?»

Егорка в ответ: «Не в косточках дело. Я два вечера на стол глядел и весь его выучил: где какая трещинка, где сучок, а где гладко, как какая косточка где от стола отскакивает и переворачивается. А казаки стола не знали, только на косточки свои надеялись. Вот и проиграли!»

Дивится немец сноровке Егоркиной. А Егорка спокойно так едет, лошадью правит — будто каждый день по восемьдесят рублей выигрывает. Это он, правда, спокойный только с виду был. Внутри у него сердце от радости так и прыгало.

Учеба

Обратная дорога быстрее была, до Высоцкого доехали еще до заката. Собрался народ вокруг саней: все Якову Карловичу кланяются, на ружья дивятся да наряд его немецкий смотрят.

Егорка гостинцы роздал и мужикам все рассказал: как Афоня деньги проиграл, как он их обратно выиграл, и о чем он с немцем договорился. Мужики Егорку похвалили, а поп поругал. Греховное это дело, говорит, в закладные игры играть! Их государь-батюшка запретил. И в «Домострое» написано, что зернью бесы тешатся. Поругал, епитимью грозился наложить, но потом успокоился и даже два рубля свои обратно взял.

А ловчему сразу же лучшую избу отвели, бабы стол накрыли. Поужинал тот, зевнул и лег спать на печку, а Егорка там же на лавке устроился.

Наутро Яков Карлович к себе семерых молодцов потребовал. Стал он их ружейному делу учить: как заправлять ружье, как держать, как целиться, как чистить. Так три дня прошло, Крещение наступило. Когда праздник прошел, решил немец их в деле попробовать. Вывел на лед, на середину Реки, сто шагов к тому берегу отмерил и воткнул в снег палку, а на нее горшок одел. Кто, говорит, в горшок пулей попадет, тому я свой кушак красный отдам.

Стали молодцы стрелять. Никто в горшок не попал, ни с первой пули, ни со второй, ни с третьей. Ничего не сказал Яков Карлович. Взял только свое ружье, на плечо положил и к деревне пошел. Молодцы за ним идут, понурые. Как на косогор поднялись, Яков Карлович вдруг развернулся, присел на одно колено, замер на миг — и выстрелил из своего длинного ружья. Молодцы от испуга присели, потом повернулись — а горшка-то на палке нету, одни черепки на снегу валяются.

«Ну, что, — говорит, — лапотники, — видите, как стрелять нужно? То-то же…» — сказал и к себе в избу вернулся.

Ну, к Масленице научились молодцы из ружья в цель попадать. Не со ста шагов, с тридцати, и заряжают медленно, но все лучше, чем ничего. Решили это дело отпраздновать. Напекли блинов, и Якова Карловича в избу пригласили, вместе с молодцами. А к блинам и рыбы соленой достали, и грибов, и масла топленого. И вина, конечно. Да не простого вина, а сладкого, на клюкве, на меду, на смородиновом листу. Всем налили по чарочке, а перед Яковом Карловичем братину поставили. Пей, дорогой гость!

Ну, Яков Карлович и пил. Крепок он был, вино его долго не брало. Многие наши уже под столом лежали, а Яков Карлович сидит с прямой спиной, как журавль на болоте. Только после третьей братины и он заскучал, пригорюнился. Да и было над чем — девки сели в круг песни петь, поначалу веселые, а как ночь спустилась, стали петь про Реку нашу широкую, да про разлуку, да про долюшку горькую русскую. Слушал их Яков Карлович, слушал, да и расплакался.

Дед Терентий — тот один оставался трезвый, — у него и спрашивает: «Что плачешь, родименький, али вспомнил чего?»

«Эх, — отвечает Яков Карлович, — мне не вспоминать, мне забыть бы надо, да не получается».

Терентий ему говорит: «А ты, Яков Карлыч, в себе-то не держи, расскажи, что на душе, — авось и полегчает».

Оглядел вокруг себя немец, слезы отер и говорит: «Ну что же, Терентий, слушай мой рассказ. Только строго не суди — не всякий такую жизнь проживает, как я, не всякому мое страдание понятно будет».

Рассказ Якова Карловича

…Отец мой, Карл Арбогаст, был главным ловчим у старого графа Флекенштайна, в немецкой земле Палатинат. Я с детства помогал отцу во всем, стал умелым охотником и в свое время занял место отца. Было мне тогда двадцать пять лет, я был весел, хорош собой, и жизнь казалась мне беспечной прогулкой в солнечный день. Вскоре старый граф скончался, оставив после себя обширное наследство, которое целиком досталось его детям — молодому графу Людвигу и его сестре Грете. Грета была юна и красива, как только может быть красива девушка семнадцати лет, еще не знающая своей красоты. Часто на охоте, на которую она выезжала так же часто, как и ее брат, я заглядывался на нее, и сам не заметил, как влюбился без памяти. Отец мой и мать к тому времени были уже в могиле, и некому было остановить меня и указать на мое безрассудство. К тому же мне казалось, что Грета отвечает на мои взгляды благосклонно. В своем безумии я стал клясть судьбу. Как несправедливо, говорил я себе, что я не благородный барон или рыцарь и не могу попросить у молодого графа Людвига руки его младшей сестры! Распаляемый этими мыслями, я забыл о своем происхождении и стал ненавидеть графа Людвига. Мне казалось, что если бы не он, Грета была бы моею.1

По соседству с нашими владениями жил другой влиятельный господин — барон Гильдеберт фон Дамбах. Он приходился двоюродным братом старому графу и по какой-то причине полагал, что тот должен уступить ему свои лучшие земли. Тяжба между братьями по поводу этих земель длилась много лет, обе стороны подкупали судей и старались заполучить в союзники епископа, делая крупные пожертвования церкви. Доходило даже до военных стычек между слугами, но пока был жив старый граф, сила была на нашей стороне.

С его смертью все переменилось. Молодой граф больше интересовался охотой и балами и не искал способа укрепить свои позиции в споре. Но и барон фон Дамбах был уже не тот, что прежде. Он очень постарел, погрузнел, заперся в своем замке и, по слухам, увлекся чернокнижием. Однако ж не забыл старой распри и ненавидел молодого Людвига, быть может, даже сильнее, чем его отца.

Однажды я выехал в одну горную долину неподалеку от владений барона фон Дамбаха, разведать места для будущей охоты. Неожиданно началась гроза, и мне пришлось искать укрытие. Я блуждал по лесу около трех часов, пока наконец не вышел к замку Барона — я буду впредь называть его так, чтобы не упоминать больше его имени. Я попросился у его слуг переночевать на конюшне, но тут ко мне вышел начальник стражи и сказал, что Барон просит меня почтить его своим присутствием. Я удивился такому теплому приему, но все же пошел за начальником стражи.

Барон встретил меня как дорогого гостя, усадил перед камином и приказал принести лучшей еды и вина. От наших людей я слышал о Бароне только плохое, поэтому весьма удивился его манерам и обходительности. Впрочем, вскоре я понял причину его гостеприимства.

Когда слуги поставили кушанья, питье и ушли, Барон стал меня расспрашивать, доволен ли я службой у молодого графа. Я сказал, что вполне доволен. Тогда Барон спросил меня, не слышал ли я, что граф тайно готовит свадьбу своей сестры с одним очень богатым человеком с той стороны Рейна. От этих слов сердце мое забилось, щеки запылали, а на глаза навернулись слезы. Стараясь не выдать волнения, я ответил, что эта новость мне неизвестна. Барон, однако, заметил дрожание моего голоса и продолжил расспросы. Не кажется ли мне, спросил он, что молодая графиня будет несчастна за этим богатым человеком, потому что сердце ее уже принадлежит другому, очень достойному юноше, но бедному и незнатному? Тут голова моя закружилась, я уронил ее на руки и разрыдался. До этого часа я не говорил о своей любви никому, но крепкое вино развязало мне язык — я рассказал Барону все. Барон сочувственно слушал, качая своей лысой головой и поглаживая пальцами в перстнях свое необъятное пузо. Наконец он наклонился ко мне почти вплотную и прошептал на ухо, что, наверное, сможет помочь, если я в свою очередь окажу ему одну маленькую услугу. Я схватил его руку, поцеловал и поклялся сделать все, что в моих силах, если Грета станет моей!

Барон встал и жестом пригласил меня следовать за ним. Мы вошли в потайную дверь, которая располагалась прямо за камином, и стали подниматься по винтовой лестнице. Вскоре мы очутились в небольшой комнате на самом верху башни, с единственным окном, сквозь которое светила полная луна. В ее слабом свете я заметил, что стены комнаты были испещрены колдовскими знаками и рисунками.

Барон подвел меня к столу, на котором лежали книги и стояли сосуды с порошками, жидкостями, травами и частями нечистых животных. Он взял щепоть травы и сказал: «Это волшебная трава стагитария. Разомни ее в пальцах, вдохни ее запах и задержи дыхание. Пока ты слышишь ее запах, любая стрела, любое копье, любая пуля, выпущенная тобой, попадет в цель». «Куда же мне надо попасть?» — спросил я, хотя ответ на этот вопрос мне уже был ясен.

«Ты должен выстрелить в молодого графа Людвига. Все выйдет как бы случайно, никто и не догадается, что пуля была твоя. После того как он погибнет, я предъявлю права на наследство, и уж поверь мне, через полгода все земли покойного графа станут моими. Я стану новым опекуном Греты, а тебя произведу в рыцари. После чего я отдам ее тебе в жены, с богатым приданым. Ну, что скажешь?»

Ах, если бы я мог снова оказаться там, в той башне! Я бы задушил мерзкого чернокнижника своими собственными руками, и Господь простил бы мне этот грех! Но в ту ночь мне подсказывал не Господь, а сам Диавол. Я с радостью согласился и кровью подписал договор, который уже был составлен на листе пергамента, как будто Барон давно дожидался моего прихода.

После этого Барон вручил мне ружье — то самое, которое вы сейчас видите. Другого такого ружья не было и не будет на белом свете. Его изготовил слепой Разиэль из Антверпена, лучший ружейный мастер в христианском мире, и это было его последнее ружье: закончив отделку, он зарядил его серебряной пулей, приставил к груди и застрелился. Впрочем, об истории этого ружья я узнал много позже, во время моих странствий. В ту же ночь я думал лишь о том, как быстрее выполнить обещание, данное Барону, и помешать Людвигу выдать сестру замуж. Я завернул ружье в мягкий нубук, спрятал щепотку волшебной травы в нагрудный карман и отправился домой.

К моей радости, через несколько дней после возвращения от Барона мне представился случай воплотить наш греховный замысел. В замке как раз гостили друзья молодого графа, господа из соседних областей. Они целыми днями пировали, устраивали игры, танцы, соревнования и маскарады. Наконец граф и его гости решили выехать на охоту. К полудню охотники выехали из ворот: все уже были порядочно пьяны и разодеты в разные наряды, у каждого были свои слуги, ружья, рожки, пики и собаки. Такая суматоха была мне чрезвычайно на руку.

После двух часов езды мы подъехали к опушке, где накануне видели медведя. Я, как старший ловчий, расставил стрелков и сам стал наготове. Зверь все не появлялся. Тогда я вспомнил о колдовской траве: достал ее из кармана, растер пальцами и вдохнул полной грудью.

Чувства мои обострились, все вокруг приобрело необычайную четкость и как бы замедлилось. Тут же раздался собачий лай — собаки почуяли зверя и погнали его на стрелков. Через несколько мгновений огромный бурый медведь появился на опушке: гости стали стрелять и ранили его, но не убили. Медведь повалился на землю и стал кататься, ревя от боли и отмахиваясь лапами от подбежавших собак, потом вдруг вскочил и бросился в гущу гостей, среди которых был и граф в своем зеленом охотничьем костюме и коричневой шляпе с белыми перьями. Гости и слуги стали беспорядочно стрелять со всех сторон, целясь в медведя. На меня никто не обращал внимания; я присел на одно колено и выстрелил графу в сердце. Надо сказать, и без волшебной травы стрелок я был отменный: граф рухнул на траву как подкошенный.

Я первый бросился к нему с криками о помощи, привлекая всеобщее внимание. Подбежав к тому месту, где упал граф, я встал перед ним на колени, и — о ужас! Передо мной, в зеленом охотничьем костюме и коричневой шляпе, лежала, истекая кровью, в предсмертной агонии Грета! Для вечернего маскарада она одолжила охотничий костюм брата, а я в суматохе не разглядел ее милых черт, скрытых под широкополой шляпой!

От горя я чуть не тронулся рассудком. Я стоял рядом со смертельно раненной Гретой, молча и недвижимо, бессмысленным взором оглядывая все вокруг. Суетились слуги, рыдал Людвиг, растерянно переглядывались вмиг протрезвевшие гости. Мой взгляд скользил по лицам людей, пока наконец не уперся в тушу мертвого медведя. Медведь лежал на траве; он был огромен, его маленькие, заплывшие жиром глазки смотрели прямо на меня, а окровавленный зубастый рот был растянут в жуткой ухмылке. Мне показалось, что медведь смеется надо мной. Его огромная голова все больше и больше напоминала мне чье-то лицо, и наконец я вспомнил лицо Барона в лунном свете. Я вспомнил, как он скалил свои желтые зубы, когда протягивал мне договор в волшебной комнате.

Безумная идея пришла мне в голову. Очнувшись от оцепенения, я схватил ружье и бросился в лес. Я бежал, не разбирая дороги: ветки хлестали меня по лицу, я проваливался по колено в грязь и совсем изорвал свой камзол. Не знаю, сколько времени я проблуждал в лесу — может, день, а может и три. Наконец поздним вечером я достиг долины Дамбах, в которой располагался замок Барона. Стража узнала меня и пропустила внутрь: я побежал вверх по парадной лестнице и нашел Барона в каминном зале. Он сидел перед огнем, закутавшись в медвежью шубу; в отблесках красного пламени он еще больше походил на огромного бурого зверя. Его маленькие, глубоко посаженные глазки недовольно смотрели на меня. Оказалось, что новость о смертельном ранении Греты уже достигла его. Он был страшно раздражен и начал упрекать меня в глупости. Не пытаясь оправдаться, я бросился перед ним на колени и стал умолять сделать что-нибудь, чтобы спасти Грету. Я умолял его употребить любое известное ему волшебство, я верил, что она еще жива и может быть спасена.

Но Барон не желал ничего слышать: он сказал, что я не выполнил условий договора и могу убираться прочь, что он более не нуждается в моих услугах. Тогда я вскочил на ноги, направил на Барона ружье и сказал, что застрелю его на месте, если он немедленно не приготовит снадобье, которым можно оживить Грету.

«Грета уже мертва, — сказал он, — и нет такого снадобья или заклинания, которое могло бы оживить ее. Что сделано, то сделано. Отдай мне ружье, и взамен я дам тебе столько золота, сколько ты сможешь унести в руках из этого замка!»

Но я не верил, что Грета мертва. Взбешенный, я ударил Барона прикладом ружья по лицу и сказал, что если не получу снадобья, он получит пулю в сердце. Барон не на шутку испугался. Дрожа всем телом, он стал умолять меня пощадить его. Он сказал, что для приготовления снадобья ему надо подняться в башню, в свою потайную комнату. Я ответил, что пойду за ним.3

Мы поднялись в волшебную комнату на вершине башни. Барон зажег светильник и начал снимать с полок какие-то сосуды, а я встал в углу, держа ружье наготове. Вдруг Барон резко развернулся и плеснул мне в лицо чем-то из склянки. Огненное зелье обожгло мне лицо, левый глаз перестал видеть. Барон бросился на меня, думая отобрать у меня ружье, но я оттолкнул его ногой и не целясь выстрелил.

Когда дым рассеялся, я увидел, что Барон полусидит на полу: пуля попала ему в шею и пробила артерию, из которой на пол хлестала кровь. Барон был очень бледен, но еще жив и бормотал что-то. Я понял, что слова его обращены ко мне, и наклонился.

Вот что сказал мне колдун: «Жалкий глупец! Грета давно уже мертва, а ты никак не можешь в это поверить! Ты думаешь, я могу воскресить мертвую? Нет, это мне не под силу. Но я могу сделать что-то для тебя, пока ты еще жив. Ты, охотник, будешь жить долго, очень долго, и смерть не придет к тебе ни от болезни, ни от старости, ни от рук человеческих. И столько, сколько ты будешь жить, ты будешь вспоминать невинную Грету и каждую ночь видеть во сне ее мертвое лицо…»

Сказав это, Барон захрипел, глаза его закатились, и он умер.

Я взял ружье и стал спускаться вниз. К моему удивлению, на пути я не встретил ни слуг, ни стражников. Я шел по пустым комнатам замка, и мне стало казаться, что никто не жил в них уже сотню лет. Я увидел, что на стенах и на мебели лежит толстый слой пыли, что огонь в камине давно уже погас и угли остыли, что дверные петли заржавели, а в углах комнат колышется паутина. Сад вокруг замка зарос кустарником и сорной травой. Я вышел наружу и пошел по саду, убыстряя шаг и боясь оглянуться назад. Мне страшно было увидеть одинокое окно на самом верху башни, которое, я знал, еще светится в темноте.

С тех пор, друг мой, минуло двести семь лет. Да, именно столько я скитаюсь по грешной земле и не нахожу себе покоя. Я был моряком и попадал в кораблекрушения. Я жил в портовых городах, когда там свирепствовала чума. Я нанимался на войну к разным государям, шел на приступ крепостей и оборонял города от нападавших. Но каждый раз смерть проходила стороной, собирая обильную жатву среди людей, меня окружавших. И каждую ночь, засыпая, я знаю, что увижу во сне, и боюсь этого больше всего в мире.

Когда немец закончил свой рассказ, пропели первые петухи. Терентий почесал в затылке и сказал: «Да, Яков Карлыч, выходит, ты мне в дедушки годишься. А я-то думал, что старше меня никого на земле нет!»

«Выходит, гожусь, — сказал немец. — Спасибо, Терентий, что выслушал, а теперь по домам пойдем. Скоро солнце взойдет, надо будет снова с молодцами на лед выходить, на стрельбище». И пошел восвояси, в избу, которую ему деревенские отвели. А Егорка, который рассказ Якова Карловича слушал, на печи за занавеской прячась, все думал, каково это — на свете двести семь лет жить.

Охота

После Масленицы наступили холода, и волки трех собак загрызли, прямо у села. Совсем, видать, им голодно стало. А немец с охотой не торопится — только молодцов на улице учит, да на коне по округе ездит, места осматривает. Да и куда ему торопиться — ест он за троих, спит до полудня, а если не ест, не спит и не учит — сидит на крылечке и ружье свое длинное чистит или трубку курит.

Наконец к началу марта решил Яков Карлович с молодцами охоту устроить. Взяли они барашка живого и вечером поехали на санях в лес. Доехали до леса, лошадей с санями оставили, а дальше пешком пошли. Верстах в трех от берега полянка в лесу была, так там они барашка за ногу к кусту привязали, а сами на деревья залезли с ружьями и стали волков ждать. Яков Карлович всем молодцам сказал к деревьям веревками привязаться — чтобы не упасть, если кто заснет.

Как луна поднялась, услышали охотники вой — сперва далеко, а потом все ближе и ближе. Учуяли волки барашка. Да и баран волков тоже услышал, блеет, рвется — страшно ему. И мужикам тоже стало страшно. Только Яков Карлович сидит, ухмыляется, ружьем остальным показывает — вон, мол, смотрите, оттуда волки придут.

И точно — показались волки из чащи. Сперва один на полянку выбежал, самый старый, потом второй, помоложе, а там и два других. Шерсть на них серая, из пасти пар валит, глаза под луной светятся. Не успел первый волк к барашку подбежать, как Яков Карлович прицелился и выстрелил. Пуля волка насквозь пробила, аж шерсти клок с другой стороны вылетел. Волк замертво и повалился. Тут и другие ребята опомнились: стали с деревьев из ружей по волкам палить. Кто попал, кто промахнулся — не разобрать, только всех волков застрелили.

Еще дым от стрельбы не рассеялся, как слезли охотники на снег и стали с волков шкуры снимать. Трудятся изо всех сил — надо успеть, пока звери не окоченели. Ножи блестят, пар валит, тулупы все в крови перепачканы. Вдруг слышат — издали как будто снова волк завыл. А подальше другой ему вторит, а там и третий отвечает. Яков Карлович нож свой убрал и говорит: «Больше нам здесь делать нечего — завтра вернемся, а сейчас заряжайте ружья и пошли в село побыстрее».

Молодцы ему в ответ: «Да куда же мы пойдем, без добычи? Нешто ты волков испугался, дядя Яков?» Немец им отвечает: «Как хотите, смельчаки, только я волчий вой понимаю, а вы нет. Учуяли волки, что их кровь пролилась, вот и собирают большую стаю. Неровен час, сюда три десятка волков прибежит — что вы тогда делать будете?»

Тут снова волки завыли — и не далеко, как раньше, а совсем близко. И барашек опять заблеял. Молодцы свою храбрость сразу растеряли, схватили ружья и побежали за немцем прочь из лесу. Только успели до саней добежать, как вслед за ними на лед волки выскочили. Да не четыре, как в первый раз, а все десять, или, может, даже больше того. Яков Карлович крикнул: «Отвязывайте лошадей!» — а сам на колено присел, прицелился и выстрелил. Волк, который впереди всех бежал, на бок свалился, а остальные замешкались. Яков Карлович на сани вскочил, схватил ружье у другого охотника и снова выстрелил. Еще один волк на снег упал, а ловчий с молодцами что есть мочи на двух санях к селу помчались.

Скачут они, аж снег столбом, а волки за ними бегут, зубами щелкают. Немец в волчью стаю пулю за пулей кладет, молодцы только и успевают ему ружья перезаряжать, и каждая пуля в цель1.

Вроде отстали. Лошади-то так с перепугу понесли, поди догони. Вот уж и село на косогоре показалось, уже заулыбались молодцы, переглядываются. Только рано они обрадовались. Река перед деревней большую излучину делает: сани по Реке поехали, а волки догадались по земле путь срезать. Когда ближние сани уже совсем на тот берег поворачивать собрались, выскочил из леса волк, к правому пристяжному коню бросился и в ногу сзади ему вцепился.

Пристяжной мотнулся в сторону, на дыбы встал, а коренной споткнулся и в другую сторону дернул. Тут у саней полоз треснул, сани и перевернулись. Скатились молодцы кубарем прямо в снег. Не успели и на ноги подняться, как волки на них набросились. Один из ребят вроде вырвался и к деревне побежал, да догнали его волки и в шею вцепились. Пока грызли волки ребят, другие охотники успели за частокол въехать и ворота закрыть.

Молодцы с саней повскакали и на частокол залезли, стали по волкам палить, да только зря порох и пули потратили — далеко было, да и двух ребят не спасешь. Волки от села вроде ушли, да только никто за ограду идти не хотел — так и остались на льду лежать сани, два охотника да лошади, которых волки загрызли.

Про частокол этот надо сказать отдельно. Сейчас где такое увидишь, чтобы вся деревня забором была обнесена, а в стародавние времена это часто случалось. Недалеко еще то время было, когда крымские татары через Реку ходили к Москве. Торбеева в ту пору еще не было, а вот село Высоцкое уже стояло, как и сейчас, на откосе у Реки, как раз недалеко от переправы. Село два раза сжигали, да вокруг леса много — мужики быстро отстраивались. После того как во второй раз сожгли, воевода рязанский приказал частокол вокруг села поставить и обещался стрельцов прислать. Частокол поставили, а стрельцов никто не прислал — видать, они в Рязани были нужнее.

Со временем частокол покосился, где бревно прогнило, где вал ополз. Бабы на нем белье сушили, а мальчишки с вала зимой катались да в снежки играли. А в башне сторожевой, что над воротами стояла, ласточки завелись и летучие мыши. Как еще этот частокол на избы да на дрова не разобрали — не знаю. Наверное, чуяли мужики, что пригодится еще частокол.

Ну, вот и пригодился — не от бусурман, а от зверя обороняться. За частокол волки не пошли, восвояси вернулись. Весь день мужики да бабы на частокол лазили и на Реку смотрели. А ночью волки снова на лед вышли — свою добычу доедать. И много их в этот раз было — десятка три. Люди за частоколом ревут, кулаками грозятся, а сделать ничего не могут. Снова стали ребята по волкам из ружей палить, да только себе навредили — волки к стрельбе привыкли и бояться перестали.1

Меж тем Яков Карлович со старшими мужиками в избе совет держали, что дальше делать. Решили послать в город за подмогой, пороху еще купить. Вызвался и охотник — взял лошадь и утром из деревни выехал. День его прождали, а к следующему утру лошадь вернулась, в мыле и без наездника. Видать, и его, горемыку, волки съели.

После того случая все порешили, что за частоколом безопасно, а в поле идти, или тем паче на Реку, на ту сторону, в лес — верная смерть. Запретили всем строго-настрого после заката из деревни выходить и стражу назначили за тем берегом следить. Яков Карлович один не боялся, выходил и капканы на ночь ставил, да только все без толку: никто в них не попадался.

Колдунья

Так неделя прошла, потом другая. Все это время Яков Карлович с мужиками частокол укреплял, ворота подлатывал. Баню они разобрали на бревна и избу одну старую. Все сгнившие колья заменили, верх навострили и вперед наклонили. Не верил никто, что волки на приступ пойдут, да уж очень страшно всем было, а заняться нечем. А когда работа есть, о плохом думать не приходится. Вот мужики по целым дням пилили, строгали. И еще оружия разного понаделали — палиц, копей, багров — и всем роздали, даже некоторым бабам, если те просили. Егорка вытребовал себе длинную палку, всю в гвоздях, и целый день с ней не расставался, а на ночь под лавку в избе клал.

Стал Яков Карлович деревенских военной науке обучать: командам разным, строю. К концу февраля, почитай, всю деревню в рекруты забрил, только старые да малые остались. Дед Терентий на все это смотрел-смотрел, да и говорит: «Неужто и вправду, ребяты, думаете волков в бою одолеть? Не возьмут ваши пули колдовского волка!» А наши молодцы ему в ответ: «Ты, дед, коли не помогаешь, то и не мешай — ступай к себе в избу и на печку заберись — небось там волки не достанут!»

Дед Терентий не обиделся, головой только покачал и домой ушел. Всю ночь он не спал, с боку на бок на печке ворочался, а с утра, как солнышко встало, надел тулуп и валенки, взял что-то из сундука, за пазуху положил и пошел из деревни прочь. Долго по снегу шел, пока не пришел наконец на дальний край Гнилого озера. Летом-то там напрямик не пройти, да и в обход непросто — берега какие топкие! А зимой за два часа дойти можно, по льду на лыжах.

На том краю озера перелесок был, а там землянка, вся снегом укрытая, и дым сизый из нее вьется. Подошел Терентий к землянке, наклонился и стал внутрь вглядываться — там ли хозяева? Тут его сзади кто-то окликнул. Обернулся старик и видит: стоит перед ним на снегу старая мордвинка, Ашава[3]. Видать, прошел он мимо нее и не заметил. Да и мудрено ее на снегу-то заметить: на ней чуньки белые, и тулуп из рысьей шкуры, и рукавицы. И волосы у нее белые-пребелые, из-под белой заячьей шапки выбиваются. Только по поясу у нее красной ниткой волшебные письмена прострочены, и веточки рябины нарисованы.

«Здравствуй, — говорит мордвинка. — Давно мы последний раз виделись».

«И тебе здравствовать, — отвечает Терентий. — Да уж, не виделись мы почитай сорок лет — с тех самых пор, как ты из наших краев ушла… Вот этим летом стали люди сказывать, что кто-то за озером снова поселился — я и пришел проведать, не ты ли?»

«Что же летом не пришел, сразу как услышал? Нужды не было? — говорит Ашава. — Ну что же, проходи внутрь, расскажешь».

Отодвинула Ашава полог, зашли они в землянку и сели вокруг огня на чурочки. Ашава котелок на огонь повесила, стала воду греть, веточки в нее бросать разные и травки.

Помолчали они немного. Ашава свое варево разлила в берестовые туески и один себе взяла, а другой Терентию протянула. Потом говорит: «Ну что, дед, я ведь знаю, что не просто так пришел повидаться. Говори, какое у тебя ко мне дело. Заболел, смерти боишься — лекарство попросить хочешь? Или, наоборот, смерть торопишь? Есть у меня и такие лекарства…»

Терентий отвечает: «Эх, стар я стал, чтобы смерти бояться. Но и торопить ее не стану. Не за себя я к тебе пришел просить, а за всю нашу деревню. Не стало нам житья от волков. Как лес на том берегу спалили, не дают нам волки покоя, перестали человека бояться и вот-вот на деревню приступом пойдут!»

«Да уж знаю, — говорит мордвинка. — Этой осенью все вокруг было черное от золы и дыма. Только помогать я вам не стану. Вы каждый год новый лес выжигаете, а все мало. Что мне до твоей деревни? Раньше мой народ на Реке жил, им бы я помогла. Только нет никого из моего народа, все ушли, одна я осталась. А вы для меня люди чужие, пришлые…»

Терентий говорит: «Хоть и пришлые, да не чужие. Ведь Степан, которого волки чуть не загрызли, твоя кровиночка. Помнишь, как родились у нас мальчик и девочка? Ты мальчика мне отдала, чтоб он среди людей рос, а девочку себе взяла в лес на воспитание. Так через мальчика этого, почитай, вся деревня теперь тебе родня. Сын у него младшенький, Егорка, и две дочки на выданье…»

Говорит это Терентий и смотрит на Ашаву. А та насупилась, ложкой в котле мешает и как будто не слышит ничего. Терентий тогда продолжил: «Ну да Бог с тобой. Не хочешь помогать — и не надо, сами справимся. У нас теперь немец живет, с ружьями — он человек смелый, с волками как-нибудь сладит. А тебе я подарок привез. Давно хотел его отдать, да ты из наших краев ушла, мне не сказала, и девочку нашу с собой забрала. Лежал этот подарок у меня почитай сорок лет — дождался, знать, своего часа».

Тут Терентий за пазуху залез и вытащил что-то, в тряпицу завернутое. Развернул тряпицу — а это кукла игрушечная! И так искусно сделана, как живая! Волосы у нее из конской гривы, щечки разрумянены, вместо глаз — два стеклышка зеленых, и наряд — как настоящий, только маленький. Льняной платочек на голове, красной ниткой расшит, с узором рябиновым, и лапотки настоящие, плетеные — даром что с ноготок! Только лицо у куколки темное-претемное, от времени состарилось.

Посмотрел еще раз Терентий на Ашаву — а та как прежде сидит и ложкой в котле мешает. Только в котел слезы падают, одна за одной. Терентий куклу положил, шапку взял — уходить собрался.

Тут Ашава его останавливает: «Постой, не уходи. Как с волками справиться, я не знаю. Вы Белого Волка разбудили, а он свой народ на войну поднял. Надо у бесплотных духов Верхнего Мира совета просить — они для людей главные защитники».

Достала Ашава из плетеной коробки бубен и грибы сушеные. Грибы она заварила и отвар выпила, а потом бубен стала над огнем греть. Как согрелся бубен, она его салом барсучьим по краям помазала и что-то над ним прошептала. А потом стала в бубен бить и над огнем плясать. Пляшет Ашава, вокруг сальные плошки горят, огоньки подрагивают и вместе со старухой танцуют. Бросает она разные травы в очаг, и каждый раз вспыхивает огонь новым пламенем — то синим загорится, то зеленым, а то и вовсе каким-то цветом, названия которому вовсе нет в человеческом языке. Бормочет Ашава непонятные слова — сперва вроде различал Терентий мордвинский язык, а потом и вовсе понимать перестал, что это такое старуха бормочет. Все жарче и жарче становится в землянке — вот уж Ашава догола разделась, а пот с нее так и катится градом, и речь становится все глуше. Устала она наконец, повалилась на шкуру, вытянулась вся и глаза закатила как мертвая.

Испугался Терентий — хоть и видел он раньше, как Ашава колдует, да такого с ней еще не случалось. Тут Ашава открыла рот и заговорила — да не обычным своим голосом, а чужим. И был тот голос тоненький и тихий, детский, как если бы издали маленький мальчик с Терентием разговаривал. Слова, что тот голос сказал, Терентий навсегда запомнил:

Белый Зверь пред собой Белый Путь стелет,

Спит Вода под ним до времени,

Разбудить бы Воду, да Оратая голос тих,

На Заре только и услышишь его,

Коли Горло ему скуешь медное!

Сказала это Ашава, голову назад откинула и закрыла глаза. Прислушался Терентий — спит старуха, дышит ровно-ровно, и во сне улыбается. Взял Терентий рысью шкуру, прикрыл мордвинку, полено в огонь подбросил и домой пошел. К утру по своим следам вернулся.

Медное горло

Все утро Терентий думал — что же за совет такой ему бесплотные духи дали? Ну, про Белого Зверя он и сам все понял — это тот Волк, которого его прадед Чур на болоте видел. Да и про Белый Путь все ясно — это Река подо льдом, по которой волки к деревне подбираются. А кто такой Оротай — неясно: в деревне, почитай, все оротаи, все землю пашут, кроме кузнеца да священника. И как ему, Оротаю, сковать «горло медное»?

Ничего не придумал Терентий, а на четвертый день решил к попу сходить. Не стал он ему рассказывать про Ашаву и ее колдовство: поп колдовства не одобрял. Придумал Терентий, что явился ему ночью ангел Божий и подсказал, как с волками справиться. А про себя решил: «Может, и не соврал я сильно батюшке — ведь духи эти почти как ангелы и есть, только называются по-другому, а все одно — хотят человеку добра, защищают его от напастей, путь указывают…»

Сели они с батюшкой на его крыльце и стали вместе загадку разгадывать. Батюшка тоже не знал, что за «медное горло» надо сковать. Вдруг как вскочит батюшка на ноги да как закричит, и пальцем вверх тычет, где колоколенка церковная высится. «Вот оно, — кричит, — горло медное! Колокол нам нужен! Наш-то колокол, старый, лопнул в позапрошлом году от пожару — мы церковь отстроили, а колокол не отлили! Воистину тебе, Терентий, ангел Божий подсказку такую дал! Только церковного колокола нечисть убоится!»

Бросились Терентий и батюшка по деревне, всем новость про сон рассказывать. Через час собралась у церкви толпа, мужики, бабы — все волнуются, спорят. Пришел и Яков Карлович. Рассказали ему его молодцы про сон Терентия. Усмехнулся немец и говорит: «Ну что вы за народ такой, охота вам сказки слушать! Кто хочет дело делать — идите за мной, мы еще не всю военную науку выучили».

Ну, почти все мужики с немцем ушли. А с Терентием только поп да три старика остались, да еще кузнеца упросили помочь. Самойлом кузнеца звали, а по прозвищу Хромой. И Егорка еще вокруг них крутился — жалко ему было деда одного оставлять, хоть и не верил он в волшебный колокол, а верил больше ружьям дяди Якова.

Хромой в Москве бывал и видел, как колокола льют, так он старикам рассказал, что надо делать. Перво-наперво набрали хвороста и большой костер на дворе у кузницы зажгли. Долго жгли, а когда земля под ним оттаяла, выкопали большую яму. Земля в том месте была глинистая, подходящая, а песок пришлось от Реки носить, с косогора. Потом кузнец в яму спустился и стал внутри болвана выкладывать, кожух наружный вылеплять и обжигать для крепости. А старики снаружи тем временем две печи литейные складывали из кирпичей.

Так и работали, почитай целый месяц: немец военному делу людей учит, а кузнец со стариками колокол лепят. Даже поп старикам помогает, рясу всю свою в глине испачкал, так и обедню служит. «Рясу, — говорит, — я потом отмою — главное, чтобы душа чистой была!»

Волки меж тем вокруг деревни свой дозор несли. Каждую ночь выходили на лед, садились и на луну выли. И упаси Господи было за ворота после заката выйти! Собак всех волки съели и совсем стали близко к воротам подбираться. Только молодцы наши тоже не дремали: стояли с ружьями за частоколом и каждые два часа сменялись. И как только подходили волки — пуль и пороха не жалели. А для ночного дозора Яков Карлович каждый вечер свои часы-луковицу заводил, маленьким ключиком серебряным, и молодцам отдавал. Они по ним время узнавали и сменялись.

Скоро март к концу подошел, потеплело, и снег на южной стороне таять начал. Волки людей беспокоить вроде перестали, на льду почти не показывались. Тут и колокол пришло время лить. Расколол кузнец старый колокол на части, да еще по домам с попом прошелся, меди и олова собрать. Много ли собрали, мало ли, не знаю, да на колокол хватило. Сложили все в две печи и стали их крепко топить, медь с оловом плавить. Потом подняли заслонки, и потекла жидкая медь с оловом по канавкам да под кожух. Тут уж вся деревня собралась посмотреть, и даже Яков Карлович пришел. Кузнец поставил над ямой журавель деревянный, собрал с десяток мужиков покрепче и стал колокол из земли тянуть. А как вытянули, да от земли очистили, да песочком потерли — ахнул народ! Наш кузнец-то, Самойло, мастер был, каких сейчас нет! Такой колокол вылепил — заглядение! С одной стороны на колоколе Святое Распятие, а с другой — Святой Георгий, копием змия пронзающий. Его кузнец с монеты копеечной срисовал. А снизу по кругу было написано вязью медной: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящие Его». Это ему поп сказал, что написать. А сверху, где у колокола ухо, изобразил кузнец Птицу-Феникса, которая из огня возрождается, в честь старого колокола. Это уж кузнец сам придумал, без попа.

Приклепали к колоколу язык, на колокольню подняли на веревках, и там повесили. Поп молебен отслужил и попросил хромого Самойлу честь оказать — в колокол первому позвонить. Забрался Самойло на колокольню, стал веревкой язык раскачивать. Раз, другой, третий — коснулся язык колокола, а звука-то нет! Как ни старается Самойло, а все то же — бьется язык о колокол, а никто ничего не слышит, будто било не из меди, а из тряпья сделано.

Народ внизу только руками разводит — что за нечистая сила колокол голоса лишила? Немец, Яков Карлович, в усы усмехается и говорит своим молодцам: «Мои часы-луковка и то громче вашего колокола тикают!» Стал народ по домам расходиться и Терентия ругать. Вдруг Терентий как вскочит, да как закричит: «Подождите, люди добрые! Мне ангел во сне сказал, что оратай должен в колокол звонить, а кузнец наш землю не пашет. Пусть кто-нибудь из землепашцев в колокол позвонит».

Вызвался Трофим Брязга, из старших мужиков. Раскачал он язык, да как ударит им по колоколу! А все то ж — молчит колокол, как немой. Трофим в сердцах шапку оземь кинул и говорит: «Вот провалиться мне на этом месте, чтобы я еще раз Терентия послушал. Совсем с ума спятил старик. И мы хороши — думали, колокол нас от волков спасет! Пойдем, Яков Карлыч, солнце уже заходит, а нам ночной дозор держать надо». И разбрелись люди — кто к себе, а кто на частокол, волков высматривать.

Бой

Вот год в апрель перевалил. Волков давно не видно было, и совсем уж решили мужички, что прошла беда стороной, поняли волки, что деревни им не взять. Да ведь как бывает — вроде и весна идет, и свету, и тепла больше, только зима тоже отступать не хочет. Так и в тот вечер: пошел крупный снег, и за четыре дня столько его навалило, что, почитай, вся деревня под снегом оказалась, не расчистить. И вот беда — особенно много намело снега со стороны Реки, под частоколом. Мужики три дня его чистили, а потом бросили — сам, сказали, скоро стает, весна уж на носу.

На пятую ночь снег перестал, небо расчистилось. Под вечер выбрались мальчишки на сугробы за частоколом поиграть, стали снеговика лепить. Снег под луной блестит, светится, далеко видно. Вдруг один как закричит: «Волки, волки!» Сторож, который на частоколе сидел, от этого крика встрепенулся, глянул на Реку — и вправду: с другого берега из леса волки выбегают и посредине Реки на льду собираются. И много уже их собралось — десятка два или три.

Бросился дозорный по избам, мужиков будить. Мужики тулупы накинули и за частокол вышли, посмотреть. Тут и Яков Карлович со своими молодцами подбежал. А волков тем временем еще больше прибыло, и новые из леса все подходят и подходят, и кружком на лед садятся. Как увидал это ловчий, приказал своим молодцам ружья нести и порох, а мужикам вооружаться чем есть, что на такой случай наготовили. Все в руки взяли — кто топор, кто вилы, кто косу, кто пику. У Якова Карловича вот еще сабля была, с турецкой войны. А Егорка с палкой с гвоздями прибежал и свое место в ряду занял. И Терентий приковылял — стыдно ему было на печке отсиживаться.

Собрались мужики за частоколом, ворота заперли и ждут. А волков все больше и больше прибывает — мужики уже и счет потеряли, не одна, верно, сотня волков там собралась. Так много часов прошло. Вдруг волки на лапы поднялись и расступились, как будто место кому-то освобождали. Подул из-за леса ветер — зябкий, со снегом, и вой раздался. Да не такой вой, как обычно, а жуткий: гулкий и низкий. И холодно сразу стало, аж бороды у мужиков заиндевели.

Посмотрели они через частокол и увидели, как вышел из леса последний волк. Ростом этот волк был с теленка, а может быть, и больше. Шел он тяжело, аж лед под ним потрескивал. Шкура у того волка была белая, глаза красные, а клыки такие длинные, что пасть до конца не закрывалась. Другие волки перед ним головы опускали и назад отходили — видать, боялись.

Осмотрел Волк нашу деревню, частокол. Потом на воинство свое взглянул. А под конец морду свою страшную поднял к луне и завыл. Да так завыл, что все огни в деревне враз погасли, будто дунул на них кто-то дыханием морозным. Темно стало, только луна светит и волчьи глаза под луной белыми огоньками горят. Тут волки с места снялись и к деревне побежали — сперва медленно, трусцой, а потом все быстрее, рысью.

Как подбежали волки к нашему берегу, Яков Карлович закричал: «Пали!» Стали молодцы из ружей стрелять, да так метко, как будто всю жизнь только это и делали. Да уж больно много волков, всех не перестреляешь. Первые замертво попадали, но уже новые лезут: глаза горят, пасти оскалены, пена изо рта капает. Только успели люди по второму разу ружья перезарядить, как уже волки на нашем берегу Реки, под самым частоколом.

Еще раз закричал Яков Карлович: «Пали!» Еще четыре волка вниз по косогору покатились, да через них новые волки перескакивают и наверх карабкаются. Еще раз перезарядили ружья молодцы, и еще залп дали, прямо в морды оскаленные огнем полыхнули. Остановились волки, испугались, задрожали! Да тут самый главный Волк как завыл, как зарычал на них, как дыханием своим ледяным на деревню дунул — не решились волки отступить. Видать, больше ружей боялись они того Волка.

А ведь за то время, что метель была, в некоторых местах с наружной стороны частокола столько снега намело, что, почитай, не больше двух аршин до верхушек осталось. Недолго волки искали — нашли такое место и стали с него через частокол прыгать. А там уж их мужики с топорами да вилами поджидают. Завязалась битва: с одной стороны звери, а с другой люди. Посреди людей Яков Карлович крепко стоит, саблей машет и показывает: молодцам своим — как стрелять, а мужикам — как строй держать, чтобы ружейщики заряжать и стрелять успевали. Машут мужики топорами, насаживают волков на вилы, на пики, в воздух поднимают и через частокол перебрасывают. И Егорка тут же с ними, палкой своей орудует. Мал Егорка, да ловок — что ни удар, так по волчьей спине или по морде звериной!

Сперва показалось — отбились: дюжина волков за частоколом полегла, и еще две дюжины — внутри, а с нашей стороны только двое мужиков насмерть волки загрызли, да троих еще покусали. Только успели дух перевести, а на Реке новое полчище со льда поднимается и к деревне идет, втрое больше прежнего.

Снова сказал Яков Карлович ружья заряжать, да вот беда — пороху-то совсем почти не осталось! Все извели, пока военному делу учились да от волков оборонялись, а взять неоткуда. Погрызли бы всех волки, да не таков был Яков Карлович, чтобы волкам сдаться на растерзание. Были у него на такой случай палки припасены, на палках пакля намотана, и бочонок с лампадным маслом. Его Яков Карлович из церкви взял, у попа выпросил. «Порох мы побережем, а вы разбирайте, — говорит, — пока палки, да зажигайте их — подпалим сейчас волкам хвосты!» Взяли мужики по палке, а кто и по две, зажгли огонь и стали серых поджидать.

Начали волки через частокол прыгать, да попали в западню — стали мужики кольцом, горящими палками в угол волков загоняют, а из-за их спин другие копьями волков тыкают.

Мечутся звери, а ничего поделать не могут. И трех минут не прошло, как перебили всех волков, кто в деревню пробрался. Столько их полегло, что и не сосчитать сразу. Осмелели мужики, увидели, что против огня ничего волки поделать не могут, и полезли сами на частокол. Улюлюкают, копьями да вилами машут, волчьему воинству на льду грозятся.

Яков Карлович им было кричал, чтобы они за частоколом остались, да никто не слушал, кроме его молодцов-ружейщиков. Уж очень всем хотелось волкам отомстить, все их серое племя под корень вывести. Выскочили мужики на косогор и покатились по сугробу вниз, к Реке, и волков, что снаружи еще оставались, перед собой погнали.

Яков Карлович им из-за частокола кричит: «Стойте, назад! Погрызут вас волки!» Потом плюнул, тоже на косогор вылез и побежал всех догонять. А молодцам своим приказ дал ружья последним порохом зарядить да за ним идти.

Хотел и Егорка вместе со всеми побежать, да тут показался из деревни поп. Бежит поп в одной рясе, книгой какой-то над головой трясет и кричит что-то неразборчивое. Схватил Егорку и тянет за собой обратно, в деревню. Егорка отбивается, а поп кричит и книгой ему в нос тычет: «Один ты у нас в деревне Егорка, один! Вот, нет у нас больше Егоров, я все записи церковные три раза перечел! Иди скорей со мной, а то поздно будет!» И потащил Егорку к церкви, как тот ни сопротивлялся.

А мужики тем временем гонят волков перед собой, топорами направо и налево машут, пиками колют. Волки огрызаются, да поделать ничего не могут — огня боятся. Так и выбежали на лед и до середины Реки добежали. Вдруг волки остановились, как по приказу, и стали с двух сторон мужиков окружать. Не успели люди и глазом моргнуть, как сомкнулось вокруг них кольцо. Стоят волки стеной и ждут чего-то. Тут Волк, который до того времени на битву смотрел, на ноги поднялся. Взъерошилась у него белая грива на спине, поднял он голову к луне, да как завоет! Понеслась тут по льду метель, и такая страшная, что мужики еле на ногах устояли, а огонь у них в руках весь потух. Волки только этого и ждали — бросились на мужиков и стали их зубами да когтями рвать.

И порвали бы всех, если бы не Яков Карлович. Он со своими молодцами как раз подоспел: присели они, выстрелили разом остаточным порохом, и разорвали в одном месте волчье кольцо. Немец к мужикам подбежал, приказал круговую оборону держать и к деревне назад прорываться. А сам саблю достал и на волков бросился, и с ним его ребята.

Бьются они до смерти: вот одному волки в горло вцепились, вот другого повалили. Только Якова Карловича боятся: у него в правой руке сабля, а в левой палка железная. Палкой он волчьи головы разбивает, а саблей животы волкам распарывает.

Почти отбился немец от волков, и мужикам дал до нашего берега уйти. Только повернул он сам к деревне, вышел тут перед ним Белый Волк и дорогу перегородил. Голову наклонил и зарычал что-то.

Услышал его ловчий и побелел весь. Но не дрогнул, не оступился — скинул свой армяк на лед и остался в одной рубахе, а саблю свою вперед выставил. Оскалился тут Волк и прыгнул на немца. Аршин десять одним прыжком покрыл. Да ловок был Яков Карлович — увернулся и саблей по боку Волка полоснул.

Много эта сабля на своем веку крови попробовала — и турецкой, и испанской, и русской нашей, и никаких доспехов не боялась. Прокалывала и парчу золотую, жемчугом бурмицким шитую, и стальной доспех фряжской работы, и персидские черные кольчуги!

А вот шкуру волчью заговоренную саблей не взять! Только чиркнула она по боку Белого Волка и надвое сломалась. Осталось у Якова в руках полсабли. Яков мужикам кричит: «Бегите на косогор! Паклю зажигайте!» А потом повернулся к Волку и говорит: «Чего ж ты ждешь? Вот я, весь твой!»

Снова прыгнул Волк и на этот раз повалил немца на землю. Встал на него лапами, так что ребра у ловчего хрустнули и лед под ним затрещал. Поднял Волк свою морду и завыл, еще страшней прежнего — победу свою праздновал.

Да рано праздновал. Яков Карлович из-за сапога нож короткий вытащил и Волка прямо под левую ногу ткнул. Видать, в сердце метил. Попал или не попал — никто того не видел, потому что в ту же минуту вот что в деревне произошло.

Когда мужиков на середине Реки волки окружили, поп как раз с Егоркой к церкви подбежали и на колокольню полезли.

Егорка просит: «Оставь меня, батюшка, я с волками драться хочу!»

А поп ему в ответ: «Да кто же в колокол позвонит, если ты с волками драться будешь? Дед твой, Терентий, истинно вещий сон видел, да разгадать его не мог, а я разгадал! Возьми вот веревку да звони в колокол — быстрее, а то сейчас светать начнет!»

И верно — в тот миг, когда Волк с Яковом Карловичем схватился, увидели поп и Егорка с колокольни, как на востоке солнышко всходит. Схватил поп веревку от колокола, в руки Егорке вложил и стал вместе с ним язык раскачивать. Дернул раз, дернул два. На третий раз язык о край колокола ударился. И так сильно колокол загудел, и так славно и звонко, как после того ни разу не было! Что там мужики на льду — вся земля вокруг услыхала! С деревьев птицы снялись, в хлевах скотина замычала, а в лесу звери проснулись и из нор своих выскочили. Еще раз ударил Егорка в колокол, а на третий раз солнышко совсем взошло и Реку осветило. Тут на Реке что-то ухнуло, будто колоколу в ответ, и лед посреди нее треснул. Как раз в том месте, где Волк с Яковом Карловичем сцепились. Рванулся было Волк в свою сторону, к лесу на том берегу, да Яков Карлович его крепко за шерсть держит и за собой под воду тянет. Затрещал вокруг них лед, закружилась вода, забурлила под ними. Завыл в последний раз Волк и ушел под воду, только его и видели. И Яков Карлович с ним.1

Тут волки, что на льду оставались, заскулили, хвосты поджали и побежали кто куда. Кто успел — в лесу спрятался, а кто не успел — под лед ушел. Так и кончилась зима, а с ней и волчья осада, и Белый Волк навсегда сгинул.

Новая весна

Смотрят мужики на Реку — идет по ней ледоход. Льдины друг о друга бьются, пар от воды поднимается, а солнышко все выше встает и всю округу припекает уже по-летнему, жарко и весело так.

А колокол все звенит и звенит. Бегут мужики к церкви, плачут от радости, лбы крестят и чудесному избавлению молятся. Тут вышел к ним поп, держит за руку Егорку и всем показывает: «Вот он, Егорка, избавитель наш, единственный Егорка в деревне! Это он раньше был Егорка, а теперь мы его должны Георгием величать, как я его в церкви двенадцать лет назад окрестил! Георгий-то и значит „оратай“, только по-гречески! Правду твой сон говорил, Терентий, только поздно я его разгадал, много людей оттого погибло…»

Ну, тут все мужики начали Бога славить, попа с Терентием благодарить, а Егорку на руках носить! Сколько было веселья, сколько радости! И солнышко весеннее со всеми вместе радовалось и так припекало, что снеговик, которого мальчишки вчера слепили, совсем за день стаял, в ручейки превратился. И птичка зеленая, желна, на верхушку колокольни села и стала петь: «Глюк-глюк! Глюк-глюк!»

Радость радостью, но и горя в те дни было много. Волки восемь человек погрызли, а еще больше покалечили. Похоронили мертвых на погосте и поминали потом всех поименно в церкви каждый день еще десять лет, пока поп был жив. Больше всех поминали Якова Карловича. Терентий, когда поминки были, рассказал все, что немец про себя поведал. Бабы, как рассказ этот услышали, заплакали, так им Якова Карловича жалко стало. А мужики погрустнели и задумались — каждый его судьбу на себя стал примерять. Терентий им говорит: «Не жалейте о нем, люди добрые! Он с таким горем в сердце двести лет жил, с которым вы и дня не проживете! Долго он скитался, смерти искал, да видать, не настал еще его срок. А как пришел он в нашу землю, смерть сама его нашла».

А поп к тому добавил: «За то, как он нашу деревню защищал и смерть через это принял, ему многое простится. Как тому разбойнику, что со Спасителем на кресте был распят и в последний час уверовал».

Простились Якову Карловичу его грехи или нет — того я не знаю, он нам с того света весточки не прислал. Осталось от него ружье да десять рублей, ему Егоркой обещанных, а боле ничего. Хотя, может, и еще что-то осталось: к зиме у одной бабы двое ребят родились — вылитые Яковы, только что без усов и трубки.

И был потом целый год урожайный и счастливый, и лето теплое, и осень ласковая. Егорку звонарем к церкви приставили, а поп стал его грамоте учить и заботиться о нем. Отцу его, Степану, к весне вроде полегчало, стал он снова мужик как прежде — крепкий да осанистый. А вот дед Терентий куда-то из деревни ушел и пропал навсегда. И землянка за Гнилым озером тоже опустела, только кустик рябины на том месте вырос, где жила старая мордвинка Ашава.

Примечания

1

Зеленый дятел, очень красивая средних размеров птица с салатово-зеленым оперением и красной шапочкой, как у обычных дятлов.

2

Старинная русская игра, типа костей.

3

Это не та же Ашава, которая в сказке про попа и мертвецов из «Диковин» — это ее прапрабабушка.

Content

Григорий Диков
Белый волк

Предисловие

Тот берег

Мертвый лес

Буран

Город

Учеба

Охота

Колдунья

Медное горло

Бой

Новая весна

Примечания