Ольга Володарская

Пикник на Млечном пути

© Володарская О.Г., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Часть первая

«Какофония»

Глава 1

«До»

Дора Эдуардовна Эленберг пила кофе из большой пузатой кружки, похожей на бульонницу. Возможно, это была именно бульонница. Капучино. С мини-Эверестом из пены и тремя ложками сахара.

Такого она не позволяла себе многие годы. Кофе не употребляла из-за повышенного давления, а сахар и сливки из-за склонности к полноте. Всю жизнь Дора с нею нещадно боролась, но побеждала не всегда.

Дора сделала очередной глоток капучино и зажмурилась от удовольствия. Какой же она дурой была, отказывая себе в маленьких радостях. Но теперь можно себя побаловать. Потому что…

Ах, об этом лучше не думать сейчас! Просто наслаждаться вкусом кофе. Отдаться этому без остатка.

В дверь заколотили. Дора застонала:

– Только не сейчас…

– Дора Эдуардовна, можно? – раздалось из-за двери. Никто не смел заходить к ней в кабинет без разрешения, даже секретарь, или, по-современному, помощник руководителя. А это был именно он. Ренат. Этот парень единственный, кто выдержал испытательный срок в два месяца и теперь был оформлен официально.

– Что еще? – гаркнула Дора.

– Вам посылка. Доставлена курьером только что.

Пузатая кружка дрогнула в руке. Не умей Дора контролировать свои эмоции, уронила бы ее и разбила к чертовой матери.

– Заходи, – бросила она, поставив кружку. Капучино уже не хотелось. Во рту от него стояла горечь.

Дверь открылась. На пороге возник Ренат с коробкой. Дора, естественно, обратила внимание именно на коробку. Секретаря своего она видела много-много раз и знала, как он выглядит. А вот посылка…

Не первая, но последняя, должна быть какой-то особенной.

Ренат прошел к столу начальницы и положил на него неприметную картонную коробку, перевязанную кроваво-красной лентой. Госпожа Эленберг не любила этот цвет с детства. И была у нее на это причина.

Дора в детский сад не ходила, за ней присматривала бабушка, женщина не жадная, но прижимистая и экономная. Она считала, что тратить деньги на детские наряды глупо: ребенок из них слишком быстро вырастает, поэтому новогодний костюм снежинки для внучки она сшила сама, из марли. Поскольку этого добра в доме было навалом – мама Доры работала медсестрой, то наряд получился неплохой – с пышной юбкой и рукавами-фонариками. А когда к подолу и горловине пришили елочную мишуру, еще и засверкал. Девочка имела все шансы стать самой красивой снежинкой на новогодней елке. Возбужденная этим, она кружилась, танцевала, носилась по квартире и налетела на дверь. Ударилась больно, причем носом. Тут же хлынула кровь. И залила ее белоснежный наряд. Марля быстро пропиталась кровью, стала липнуть к телу. Доре сначала было жаль платье, потом ее обуял страх – показалось, что ее обволакивает какой-то кровавый кокон. Она от испуга описалась, хотя уже два года как ходила исключительно на унитаз. Поэтому стало еще и стыдно. Так много отрицательных эмоций в один момент. Они переполнили девочку, и Дора потеряла сознание.

С тех пор Дора возненавидела красный цвет…

Но он преследовал ее.

Ужасная автомобильная авария, чуть не стоившая двенадцатилетней Доре жизни, случилась на улице Красных партизан. Красная «Лада» на красный свет сбила ее на пешеходном переходе.

Снова кровь, машина «Скорой», реанимация. Красные лампочки на аппарате искусственного дыхания.

Дора выкарабкалась. Но долго еще хромала на переломанную в четырех местах левую ногу.

Красной помадой красила губы секретарша Дориного папы. И пятна от этой помады оставляла на его рубашках. Случайно или намеренно – кто знает. Дора, когда находила их, застирывала, чтобы не увидела мама. Но мама все равно узнала о связи мужа с секретаршей и выгнала изменника. Семья распалась. И пострадала от этого прежде всего Дора, души в отце не чаявшая.

От краснухи умерла ее мама. Не обратилась в больницу, и болезнь, которую можно, как грипп, вылечить за неделю, убила ее.

На «Красной стреле» Дора убегала от того, кто разбил ее сердце.

На ней же возвращалась домой, узнав, что беременна. И это было здорово. Дора хотела ребенка…

Но он умер в роддоме в красный день календаря.

И вот теперь красная лента на неприметной картонной коробочке. До этого были розовые, голубые, зеленые… Разные, в общем.

Первое послание от анонима Дора получила три недели назад. Его так же доставил курьер и отдал Ренату. А тот, в свою очередь, передал начальнице.

Дора развязала ленточку, кажется, оранжевую, раскрыла коробку и брезгливо оттолкнула от себя. Ей прислали дохлого воробья! Швырнув мертвую птицу вместе с «гробиком» в урну, госпожа Эленберг вызвала своего помощника, чтобы узнать, какой фирмой была осуществлена доставка. Он не вспомнил. За что получил нагоняй.

Поэтому, когда пришла следующая посылка, Ренат записал контакты службы доставки. И Дора позвонила в фирму, чтобы узнать, от кого она получает «подарочки» – на сей раз коробку с червями. Но оператор сообщил, что не имеет права разглашать эту информацию. Естественно, Дора могла съездить в офис, надавить на работников, или, что, пожалуй, проще, заплатить им за нужные сведения, но решила подождать следующей посылки. Она пришла дней через пять. Открыв коробку, Дора обнаружила картинку. На ней было нарисовано, как черти жарят женщину с лицом Доры на сковородке. И под картинкой надпись: «Гори в аду!»

– Детский сад какой-то, – процедила Дора сквозь зубы. И как-то сразу потеряла интерес к анониму. Наверняка, кто-то из уволенных сотрудников брызжет ядом и вот так мелко гадит.

Следующие посылки были похожими: гадости и проклятья. Но сегодня Дора обнаружила за дворником своей машины послание: «Скоро ты получишь последний подарок. А потом сдохнешь!»

И вот он, последний подарок, лежит перед ней в коробке, обвязанной красной лентой.

«Если там не сибирская язва, я буду разочарована, – подумала Дора. – И если не сдохну сегодня, то завтра напишу заявление в полицию. Пусть найдут идиота, что шлет мне всю эту дрянь, и накажут хотя бы рублем».

Дора взялась за концы ленты и потянула их. Бант развязался. Госпожа Эленберг сняла крышку с коробочки.

Внутри оказалась кукла. Самодельная. Очень похожая на Дору. И в ней торчали закопченные иглы.

– Не сибирская язва, – пробормотала Дора. – Но порча…

В желудке кольнуло. Да больно так…

Как раз в том месте, куда была воткнута одна из иголок.

Госпожа Эленберг схватила сумочку и достала сильное обезболивающее. В последние три недели она жила на нем. Болело то одно, то другое, но чаще брюшная полость.

«Завтра точно пойду в полицию, – решила Дора. – А сейчас поем!»

И, нажав на кнопку селектора, проговорила:

– Ренат, я хочу вишневого варенья и много-много чая.

– Сделаем, – ответил помощник.

Дора выкинула коробку и раздражающую своим цветом красную ленту в урну. Но куклу с иголками убрала в ящик. Еще пригодится.

Глава 2

«Ре»

Нет, такого не может быть!

Дыра…

На джинсах «Кензо».

И ладно бы на штанине, можно было бы сказать, если кто-то заострил бы на ней внимание, что это задумка дизайнера… А то на заднице! Ренат сел, услышал треск и понял, что джинсы порвались. Скорее всего, под карманом. Там уже было протерто. В другие времена он выбросил бы штаны сразу, как это обнаружил, но…

Но сейчас ему не до жиру. Новые джинсы он мог купить, конечно. Но не дизайнерские.

Удалившись в туалет, он посмотрелся в зеркало. Прореха невелика, но заметна. Хорошо, что у него есть во что переодеться. А то пришлось бы зашивать, и получилось бы, возможно, еще хуже.

– Ренатик, выйди, я пол домою, – услышал он из кабинки.

– Фаина? – переспросил Ренат. Хотя узнал уборщицу по голосу. Это была она, Фаина. Улетная девочка, которой бы не полы мыть, а танцевать гоу-гоу. Рост, фигура, волосы до талии, глазищи вполлица. А какая пластика! Когда Фаина передвигалась по помещению со шваброй, казалось, она исполняет эротический танец.

– Тут такая плитка дурацкая, – продолжила она. – На ней разводы остаются, если сразу на влажную наступить…

Из-за двери показалась красавица Фаина. Волосы цвета пшеницы собраны в хвост, на лице ни грамма косметики, тело упаковано в синий халат. И все равно хороша необыкновенно!

– Фай, а ты как вообще к нам попала? – спросил Ренат, отходя к двери. – Кто тебя сюда устроил?

– Биржа, – ответила Фаина, споро орудуя шваброй. Никто не ожидал от молодой красотки, что она будет старательно исполнять обязанности уборщицы. Но она мыла на совесть, а не тяп-ляп.

– То есть ты, желая найти работу, пошла на биржу и… – Ренат выдержал паузу. Ожидал, что ее прервут, но Фаина продолжала мыть пол. – И когда тебе предложили место уборщицы, ты согласилась?

– Да, – коротко ответила она, вытолкнув парня за порог.

Девушка работала в их заведении почти месяц. Когда она пришла, все обалдели, узнав, чем Фаина намеревается заниматься. Ладно бы официанткой устроилась, а то уборщицей. До нее пол мыли только пенсионерки да нелегалки.

– Фай, а ты учишься? – не отставал от девушки Ренат.

– Да.

– В колледже?

– В университете.

– Заочно, я так понимаю?

– Правильно понимаешь.

– А по какой специальности?

– Психология.

Тем временем она домыла туалет и вышла в коридор с ведром и шваброй.

– Слушай, у нас освобождается в конце месяца место официантки, не хочешь занять его?

– Нет, спасибо.

– Но почему? Оно более денежное и…

– Менее унизительное? – хмыкнула она, подняв на Рената глаза. А в них ничего кроме «отвали от меня»!

Но он не хотел отваливать. Фая ему очень нравилась. Пожалуй, он рассмотрел бы ее кандидатуру на роль своей девушки, но… Он не мог встречаться с уборщицей! С официанткой – да. Хотя еще год назад он воспринимал официанток только как девочек на одну ночь. Кто они? Обслуга! А он…

А он был сыном олигарха. Хата, тачка, моцик, цацки, шмотки – все лучшее. Такие же девочки. Встречался Ренат исключительно с моделями. Да, как правило, дуры. И каждая вторая сидит на чем-то, кто на коксе, кто на кислоте. В постели никакие. Зато в свет с такой выйти не просто не стыдно – почетно. Еще у Рената была одна порнозвезда. Звали ее Лесей. Мать украинка, отец пакистанец. Огонь-баба. И собою хороша невероятно, грудь пятого размера, причем своя, ноги от ушей, а на ягодицы можно ставить кружку с пивом и не бояться, что упадет, и умна, и в сексе творила такое, что молодой любовник, а она была старше его на шесть лет, после ночи любви едва ноги таскал. Ренат влюбился в нее так страстно, что готов был жениться. Представил отцу. Причем без опасений. Эта развратница могла себя подать английской королевой. У нее и вкус был отменный, и манеры, и тему в серьезном разговоре поддержать умела. Так что ничего удивительного в том, что и батя сделал на нее стойку. И, посчитав своего двадцатидвухлетнего сына не парой столь блестящей женщине, принялся за ней ухлестывать. В итоге увел. Ренат, конечно, страдал. Но не так сильно, когда отец ради Леси мать бросил…

И не вернулся к ней по сей день. Жил со своей… шмарой, которая делала вид, что леди. Обвенчался с ней даже. И ладно бы не знал, что она из себя представляет! Ренат сразу открыл отцу глаза на Лесю. Да только себе хуже сделал. Отец послал сына подальше, лишив «довольствия». Да, у него осталась шикарная хата, тачка, моцик, цацки и барахло. Вот только, чтобы содержать квартиру, «Порш» и «Харлей», требовались невероятные деньги. Первым делом Ренат продал байк. Причем выгодно. И несколько месяцев жил так, как привык. Но деньги кончились. А взять их негде. Мать ушла, можно сказать, с одним чемоданом. То есть не потребовала дележа имущества через суд. Довольствовалась тем, что ей бывший муж оставил. А оставил он ей, женщине, прожившей с ним двадцать три года и в горе, и в радости, и в богатстве, и в бедности, причем в горе и бедности большую часть времени, квартиру, машину, шмотки и цацки. Все то же, что и сыну. Только вместо моцика матушка отхватила какую-то уродскую, но жутко дорогую картину. И была всем довольна. Жить есть где, на чем ездить тоже, а на пропитание она себе зарабатывала, расписывала стекло – тарелки, бокалы, абажуры. Будучи в браке, занялась этим, чтобы не умереть от скуки, раздаривала свои поделки друзьям, а теперь, оказалось, их можно успешно продавать.

Ренат, в отличие от родительницы, ничего делать не умел. Вообще! Разве что прожигать жизнь, но кто будет за это платить? Пришлось достать свой диплом, благо институт он окончил, жаль, ничему там не научился, и отправиться в кадровое агентство в поисках работы.

Так он оказался в «Млечном Пути».

– Ты меня извини, Ренатик, – услышал он голос Фаи, – но мне некогда разговаривать, надо женский туалет еще вымыть.

– Значит, в официантки не пойдешь?

Она покачала головой и, взяв ведро, направилась к соседней двери. Ренат провожал ее взглядом и думал – где подвох? Не может красивая девочка с незаконченным высшим образованием довольствоваться местом уборщицы. «Может, она какое-то исследование проводит? – предположил он. – Пишет, как студент-психолог, курсовую? И, сделав это, уволится? Хотя, судя по одежде, Фая в деньгах нуждается. Носит очень дешевые шмотки. Но прекрасную фигуру Фаи не может изуродовать даже китайское барахло…»

Развить эту мысль Ренату помешал звонок телефона. Зазвучала тема из «Звездных войн» – мелодия, что сопровождала появление Дарта Вейдера в кадре. Парень скачал ее специально, чтобы поставить на звонок начальницы. Ренат поспешил вытащить сотовый из кармана и поднести к уху.

– Слушаю вас, Дора Эдуардовна, – четко проговорил он. Начальница терпеть не могла мямлей.

– Ты мне нужен.

– Буду через минуту.

– Поторопись, – скомандовала Дора и отключилась.

Ренат так и сделал – поторопился. Чуть ли не бегом бросился к кабинету директора. Он дорожил работой, поэтому старался угодить Доре Эленберг, или, как он называл ее за глаза, Доре Вейдер. Давалось ему это ох как не просто! И не физически, тут Ренат особо не напрягался, у него было не так много обязанностей, и высыпался он хорошо, поскольку рабочий день начинал после обеда. Он уставал морально. Начальницу нужно было беспрекословно слушаться, но не лебезить перед ней. Лизоблюдов Дора не любила еще больше, чем мямлей. А еще тугодумов, сплетников, выпивох. Список можно было продолжать до бесконечности. В каждом из своих секретарей она находила сразу несколько отрицательных черт, указывала на них и, если работник не исправлялся, увольняла. Впрочем, многие уходили сами. Это была не та должность, ради которой стоит терпеть придирки, неуважение, а зачастую и унижение.

Кто бы знал, сколько раз Ренат хотел послать Дору Вейдер к чертям! Раз десять точно. И это только за день. И в последнее время. А на первых парах куда чаще и дальше. Но он терпел. Потому что у Рената была цель. И поставил он ее перед собой, едва устроившись. Если он добьется своего, все проблемы останутся в прошлом. И он заживет так, как раньше, – богато и весело.

Глава 3

«Ми»

Михаил Аверченко, Михась, как его все называли, ненавидел свою работу. Но уволиться не мог, потому что должен был боссу крупную сумму. Деньги он занял три года тому назад, когда только-только устроился. Очень нужны были, да немалые, и начальник, как Михасю тогда казалось, выручил, а на деле – заковал в кандалы. Именно так, и никак иначе. Рабом своим сделал. Но с правом выкупа вольной. Да только никак у Михася не получалось долг отдать. Потому что проценты росли, а зарплата нет. Да босс еще постоянно штрафовал то за одно, то за другое. Не только Аверченко, всех. Но другие, если считали себя несправедливо обиженными рублем, увольнялись. А Михась не мог.

Он пробовал перезанять. Но никто не давал всей суммы. Кредит без справки о зарплате не получить, а зарплата «серая». К тому же бухгалтер сразу доложит боссу о том, что раб желает избавиться от оков, и босс что-нибудь придумает, дабы не допустить этого.

Женщины так коварны!

О да, начальница Михася была женщиной.

Дора Эдуардовна Эленберг, так ее звали.

Имя и отчество настоящие, доставшиеся при рождении. Как и фамилия – Дора ни разу не была замужем.

Когда Михась впервые увидел ее, поразился. Он был крупным мужчиной, сильным, в юности занимался боксом, служил в ВДВ и привык к тому, что основная масса людей уступает ему в габаритах. Особенно представительницы слабого пола. Но Дора была под стать Михасю. Высокая, ширококостная, мускулистая, мясистая, но не толстая. Женщина-монумент. Но с лицом феи. Тонкие черты, бледная кожа, чистый, без морщинок лоб, на который спадают светлые от природы локоны. Как матушка-природа могла сотворить такое? Михась подумал, что это все равно что главную героиню мультфильма «Шрек» Фиону не до конца расколдовать. Оставить прелестное личико принцессы на теле великанши.

Доре на момент знакомства было сорок восемь. На семнадцать лет больше, чем ему. Михась считал такую разницу в возрасте пропастью. Встречаться ему приходилось только с ровесницами, плюс-минус два года. Поэтому с недоумением смотрел на начальницу, когда она заигрывала с ним. А она заигрывала! И только с ним! На других парней внимания не обращала. Михась решил было, что ему чудится, если бы ему об этом еще несколько человек не сказали. Подкалывать начали. Беззлобно, но Михасю все равно это не нравилось. Претила мысль о том, что женщина, чуть ли не в матери ему годящаяся, да еще обладающая весьма специфичной внешностью, имеет на него виды. Но когда у него начались проблемы и понадобились деньги, чтобы их решить, Михась обратился именно к ней, к своему боссу, Доре Эдуардовне Эленберг. И она не отказала! Вот только потребовала не только возврата долга, но и…

Любви и ласки.

Она именно так и сказала Михасю. Произошло это спустя три недели после того, как нужная ему сумма была получена. Со дня на день обещали зарплату, и Аверченко явился в кабинет босса, чтобы узнать, какую часть суммы у него удержат.

Дора встретила Михася ласково. Усадила в кресло, а не на жесткий стул с прямой спинкой, на который обычно указывала, когда к ней являлся кто-то из подчиненных. Любой в ее кабинете обязан был чувствовать себя некомфортно.

– Кофе, чай? – спросила она.

Михась покачал головой. Дора выгнала очередного секретаря, и готовить напитки было некому, он знал это.

– Может, коньячку? – ошарашила начальница.

– Я не пью, – выпалил Михась и, кашлянув, добавил: – На работе.

– Так уже конец дня. А ты не за рулем. Давай?

Он отказался. А Дора налила себе пятьдесят граммов какого-то диковинного коньяка из бутылки, которую его мама, к примеру, никогда бы не выбросила, а поставила бы на видное место как вазу – такой она была красивой. Попивая коньяк мелкими глотками, госпожа Эленберг смотрела на Михася. Он говорил, а она смотрела. И пила коньяк. И взгляд у нее был такой…

Как у удава, что гипнотизирует трепыхающегося кролика? Нет, пожалуй, неверное сравнение. Хотя Дора и язык по-змеиному высовывала, чтоб облизать губы после каждого глотка. И Михасю даже казалось, что ее язык раздвоенный.

Но нет, начальница напоминала ему не рептилию, а животное. Хищное млекопитающее. Не сразу он понял, какое именно, но, порывшись в памяти, догадался… Гиену! Приходилось Михасю сталкиваться с этими тварями, когда служил в Средней Азии. Он был тяжело ранен и валялся в степи, брошенный товарищами на верную смерть. Гиены, что обитали там, чуяли добычу и выли. Если так можно было назвать те звуки, что они издавали: животные визжали, рычали, хохотали, созывая друг друга на пир. Гиены были неплохими охотниками, но предпочитали падаль. Она и вкуснее для них, и добыть ее можно без усилий. Поэтому Михась не сомневался, что вскоре его бренным телом полакомятся эти уродливые животные. Они ждали, когда он сдохнет! Но им не терпелось, и то одна гиена, то другая подбиралась к нему. Михась отгонял их автоматом, в котором не осталось патронов. Твари отбегали, но недалеко. Держались поблизости, постепенно сужая кольцо.

Михась на какое-то время отключился. Очнувшись, увидел над собой звериную морду. Гиена заглядывала ему в лицо. Они встретились глазами…

И Михасю стало страшно! Не потому, что клыки хищника находились всего в нескольких сантиметрах от его горла, нет… У гиены был такой осмысленный взгляд! Как у человека. И в нем столько всего…

Аверченко сжал выпавший из рук автомат и шарахнул им гиену по хребту. Животное взвыло, но не отбежало, как делало раньше. Лишь чуть подалось назад. И взгляда от лица Михася не оторвало. Гиена продолжала сверлить его глазами и усмехаться. Не пастью – глазами. И взгляд ее словно говорил: ничего, ничего, поиграй в царя природы, человечишко, пока руками шевелить можешь да в сознании находишься. Недолго тебе осталось. Я зверь терпеливый, я подожду… Но ты все равно мне достанешься. Ты моя добыча.

У Доры Эдуардовны Эленберг был похожий взгляд. Только спасти Михася на сей раз некому. Тогда «вертушка» за ним прилетела. А теперь он один на один с хищницей.

– Михаил, вы мне нравитесь, – наконец-то заговорила Дора. Причем не дожидаясь того момента, когда Аверченко замолкнет. Бесцеремонно перебила, хотя до этого молчала даже, когда он делал паузы, ожидая ее ответа. – Поэтому я и помогла вам. Приди ко мне любой другой работник, пусть даже не новичок типа вас, а человек со стажем, я бы отказала. Мы не благотворительная организация.

– Но я же отдам все до копейки! – воскликнул он. – Надо только обсудить, в какой срок…

Она жестом остановила его. Все это госпожа Эленберг уже слышала – Михась повторялся.

Но Дора тоже этим грешила:

– Вы мне нравитесь, – сказала она вновь. Будто Михась с первого раза не понял значение этой фразы.

Только оказалось, не понял. Вернее, не совсем… То есть, как бы выразился сам Михась, возьмись он пересказывать этот эпизод, – не сразу догнал!

– И, если мы поладим, – продолжила Дора, – я не буду торопить вас… А возможно, и прощу долг.

– То есть? – тупо переспросил Михась.

Она поставила опустевший бокал на стол, встала. Одевалась Дора элегантно. Носила приталенные костюмы или платья-футляры. Размера эдак пятьдесят шестого. Коленки всегда закрыты. Зато шея напоказ. Потому что красивая, не полная, длинная, без морщин. А вот грудь необъятная. Даже закованная в тугой лифчик, выдается, вздымается, колышется, буквально рвет трикотаж пиджака, что надет сегодня. Живет, можно сказать, своей жизнью. И мужчину-«бюстиста» это заворожит. Да вот только Михась «ногистом» был. То есть западал на длинные стройные ноги. Если они еще спортивными были, с икорками прокачанными, с бедрышками литыми, то голову терял. А тут… вымя! И ноги как колонны. С толстыми лодыжками. А уж какие колени скрываются под юбкой, лучше не представлять…

Тем временем Дора приблизилась к Михасю, склонилась над ним, сверкнув ложбинкой между грудей, наверняка считала свое декольте смертельным оружием, и проворковала:

– Мне не хватает любви и ласки.

И тут Михась догнал!

Госпожа Эленберг готова была забыть о долге своего подчиненного, охранника Аверченко, если он станет ее любовником.

Осознав это, Михась внутренне содрогнулся. Проблем с потенцией он никогда не испытывал, но на Дору у него совершенно точно не встанет. И не потому, что она старовата и толстовата, вернее, не только поэтому. Просто Михась начальницу как женщину не воспринимал. Даже сейчас, когда она своими хорошо развитыми вторичными половыми признаками, иначе говоря, богатой грудью, в лицо ему упиралась. И не то чтобы он думал увидеть под ее юбкой… кхм… мужские яйца! Нет, скорее, хвост. Потому что не человек Дора Эдуардовна Эленберг, а какой-то монстр. Даже не Фиона, та была милашкой даже в своем великаньем обличии…

Гарпия?

Михась вспомнил учебник истории, раздел «Мифы Древней Греции», и картинку, на которой это мифическое существо было изображено. Отвратительная полуженщина-полуптица. И пусть у Доры красивое лицо, а гарпия безобразна, все равно что-то общее между ними есть.

– Что скажешь на это? – услышал Михась томный шепот. Грудь опустилась еще ниже. Теперь он мог увидеть кружево бюстгальтера.

Он чуть отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза. Выражение их изменилось. Оно стало… просящим? Нет, такого не может быть. Наверное, Дора хотела приласкать Михася взглядом, но только еще больше смутила. И он, как провинившийся школьник, понурился, после чего мотнул головой. От него просили ответа, а он… Он не смог выдавить из себя даже короткого слова «нет», не говоря уже о других фразах, например, уместной в данной ситуации: «Вы привлекательная женщина, но у меня есть правило – я никогда не завожу романов на работе!». А сколько еще было вариантов! Михась потом придумал их не меньше десятка. И «я вас не достоин!», и «у меня есть любимая девушка, которой я не изменяю», и, в конце концов, «я импотент». Но глупый растерянный Михась лишь башкой качнул.

Не дал Доре возможности «сохранить лицо».

Дальше все развивалось стремительно. Госпожа Эленберг резко выпрямилась, развернулась, прошла, чеканя шаг, к своему столу. К Аверченко не поворачивалась, и он не мог видеть ее лица несколько секунд. Когда же она воззрилась на Михася, лицо было бесстрастно.

– Как я уже говорила, мы не благотворительная организация, – сказала Дора ледяным тоном. Аверченко даже показалось, что в комнате стало холоднее. По крайней мере, его зазнобило. – Поэтому я даю вам три дня на то, чтобы расплатиться. Согласитесь, это очень милостиво с моей стороны, одолжить вам, человеку, что проработал у нас без году неделю, крупную сумму почти на месяц.

– Постойте, но мы же договаривались, что я буду выплачивать долг частями!

– Пока мы ни о чем не договаривались. Вы сказали, что хотели бы выплачивать его частями.

– А вы не возражали.

– Да. Я и сейчас не против. Но в этом случае будут капать проценты.

– И каков их размер?

– Я обдумаю этот вопрос. – Она обогнула стол и уселась в кресло. – Идите, – скомандовала Дора, включив компьютер.

И Михась ретировался.

А в день зарплаты в конверте (она была «серой», и на карту перечислялся только минимум, остальное – на руки) Аверченко обнаружил не деньги, а документ. С подписями и печатями. Причем откуда на бумаге взялся его «автограф», можно было только гадать – он расписывался на каких-то документах, но только не на долговых раcписках. Изучив содержание этой бумаги, Михась понял, что попал в кабалу. Условия оказались суровее, чем в любом банке.

С тех пор прошло три года. Долг Михась так и не выплатил. Только половину суммы. Месяцев восемь назад попытался «соскочить». Но его так «пресанули», что по стеночке несколько дней ходил.

– Михась! – услышал Аверченко оклик и обернулся. Он только заступил на дежурство и пил кофе возле пока еще пустующего бара.

– Привет, Ренат, – поздоровался Михась с секретарем босса.

– Здорово. – Парень подошел, и они пожали друг другу руки. Ренат нравился Аверченко. Он хоть и занимался не мужским, по его мнению, делом, но имел просто-таки железные яйца, так они в армии характеризовали нормальных пацанов. Другие бы Дора расколола за считаные дни. Максимум за месяц. Что она и делала с «фаберже» предшественников Рената. Естественно, не буквально. – Там какие-то личности сомнительные крутятся возле входа, пойди, шугани, а то народ скоро начнет подтягиваться.

Аверченко кивнул и, залпом допив кофе, сполз с высокого крутящегося табурета.

Их заведение было караоке-клубом. Большим и известным. Называлось «Млечный Путь». Зайти в него мог каждый платежеспособный и хорошо выглядевший человек. Фейс-контроль имел место, но категории «лайт». Не пускали в клуб разве что очень пьяных и неподобающе одетых. Но попасть внутрь – мало. Надо обязательно заплатить депозит. Без него даже в баре не посидишь. Некоторым это не нравилось. Особенно случайным людям. Тем, кто не бывал в «Млечном Пути», не слышал о нем и не знал порядков. «Нам может у вас еще не понравится, и мы, выпив по коктейлю, уйдем!» – кипятились они. Но администратор лишь пожимал плечами и говорил: «Таковы правила клуба». Кое-кого из таких Михасю приходилось выдворять. Он работал внутри помещения. При входе другие люди, но в данный момент в клубе из охранников находился только Михась, вот Ренат его и позвал.

Быстро разобравшись с хмельной компанией, отирающейся у дверей заведения, Аверченко вернулся в большой зал. Здесь все уже было готово к приходу посетителей, хотя первые гости появятся минимум через час. Но босс строго следила за тем, чтобы подчиненные являлись на работу вовремя и сразу приступали к выполнению своих обязанностей. И неважно, какую должность ты занимаешь, креативного директора или уборщицы – со всех один спрос. Так что Михась не сомневался, что «наружного» охранника вскоре уволят, поскольку он, пусть и на пять минут, но опаздывал. В лучшем случае являлся вовремя. А требовалось пораньше.

– Еще кофе? – спросил у Михася бармен Серега. Да, да, не Сергей, а Серега. У него не только на бейдже, но и в паспорте это имя было написано. Потому что его отец пришел регистрировать ребенка под хмельком. И когда у него спросили, как хотите назвать сына, он ответил: «Серегой». Регистраторша так малыша и записала. Серега. Возможно, тоже была нетрезвой. Или не в настроении.

– Нет, спасибо, просто воды.

Серега поставил перед Михасем бутылку минералки и стакан. Но попить Аверченко не успел, поскольку в зал ввалилась компания из пяти человек. Три парня и две девушки. Все как на подбор! Золотая молодежь в брендовых шмотках, при драгоценностях, швейцарских часах, с последними моделями айфонов. Девочки с губами, мальчики с бицепсами. И те и другие в татуировках. Хотят скоротать время до того, как в ИХ клубе начнется движуха.

К компании тут же бросилась самая расторопная официантка Айгюль. Эта девочка приехала в Россию из Казахстана за любимым. Парень обещал жениться, но слова не сдержал. А поскольку семья Айгюль была категорически против отношений дочери с приезжим, да еще и иноверцем, то возвращаться домой после того, как ее бросили, девушка не спешила. Имея высшее техническое образование, трудилась официанткой. Зато получала отлично. На зарплату жила, а чаевые переводила в доллары и откладывала. Мечтала накопить на то, чтобы у себя в Казахстане открыть что-то доходное. И сказать родителям – да, я совершила ошибку, поверила приезжему, иноверцу, но не осталась с пустыми руками, он мне денег отвалил после расставания.

Когда Айгюль, с которой Михась давно бы сблизился, если б не опасался репрессий со стороны госпожи Эленберг, усадила компанию в вип-ложу, диджей включил музыку. Тихо, чтоб не мешать посетителям. Просто для фона. Пока они смотрят меню, выбирают, что заказать из выпивки и закуски… Кальян опять же предлагается…

Но скоро гости захотят петь!

И этого Михась боялся больше, чем драки. Потому что драка быстро закончится – он этому поспособствует. А вот завывания прекратятся только тогда, когда закончится оплаченное время.

А эти ребята в состоянии продлять и продлять!

У Михася был абсолютный слух. Что неудивительно, ведь он родился в семье музыкантов. Мама играла на арфе, отец… О, он мог играть на всем, но лучше всего на нервах жены. Поэтому она ушла от него, когда сын пошел в школу. Вернее, школы: общеобразовательную и музыкальную. Первую с горем пополам окончил, а вторую бросил, потому что музыка интересовала его в последнюю очередь. Карате, хоккей, спортивное ориентирование – да. Но не игра на фортепиано. Матушка-арфистка пыталась бороться со своим чадом, она и шантажировала его – не вернешься к занятиям музыкой, не получишь карманных денег, и взывала к разуму – человек с такими способностями не может зарыть их в землю, и, что всего смешнее, подключала бывшего мужа, просила, чтобы сына вразумил. А Михась, возможно, именно из-за отца и не хотел музыкой заниматься. Кем стал его талантливый батя, владеющий несколькими музыкальными инструментами, включая диковинную волынку? Тамадой! Не всемирно известным исполнителем, хотя еще в юности давал концерты в большом зале консерватории, а массовиком-затейником, так, по старинке, он сам себя называл. Потому что любил деньги и вино. Вернее, вино и деньги. Когда его поперли из оркестра, где оба родителя служили, за пьянку, молодой муж и отец устроился в ДК их района руководителем хора. Кроме этого вел мероприятия. А так как играть мог и на органе, и на стакане, а еще юморить и петь, его начали приглашать на юбилеи и свадьбы… И понеслось!

Одно мероприятие за другим. Пьянка за пьянкой. Случка за случкой. А как еще назвать то, что происходило между хмельным тамадой и пьяными гостями? Причем зачастую в туалете. Или где-то в укромном уголке ресторана, под лестницей, за занавеской, на подоконнике.

Пришло время, когда супруга узнала об этом. Оскорбилась, естественно. Подала на развод. Батя предпринял попытку все уладить. Он жил на территории жены, был всегда накормлен и обстиран, и ничего менять не хотел. Да вот беда, когда Мишкина мама уже готова была дать задний ход, одна из пассий любвеобильного родителя после случки не отправилась к себе домой, чтобы проспаться, а последовала за любовником и стала требовать «продолжения». В час ночи, на глазах у разбуженных ее ором соседей.

В итоге родители развелись. Отец быстро нашел себе другую. На одной из свадеб познакомился с бездетной, хорошо упакованной женщиной старше себя на двенадцать лет, поселился у нее. Мог бы сменить занятие – помогать сожительнице в ее цветочном бизнесе, но ему так нравилось… петь, пить и совокупляться! Хотя последнее меньше остального. Здоровье из-за систематических возлияний стало пошаливать.

В таком ритме отец просуществовал еще десять лет. И скончался от цирроза печени, не дожив до сорока пяти. Сыну после его смерти в наследство достался только старенький синтезатор.

…Тем временем развеселая компания первых посетителей, распив свои коктейли, стала решать, какую песню исполнить. А так как обсуждение велось на повышенных тонах, Михась слышал, что выбор стоит между одной из самых популярных в караоке-барах песен последних лет, «Я уеду жить в Лондон», и свеженьким хитом Егора Крида «Будильник». Это порадовало. Первую можно проорать, вторую прошептать. Несложные для исполнения композиции. Это вам не Уитни Хьюстон или «Скорпионс». Но еще не вечер! И их сегодня закажут, но ближе к полуночи.

Михась испытывал физические страдания, когда слышал, как фальшивят. А фальшивил каждый второй посетитель бара. Так что свою работу Аверченко ненавидел еще и поэтому.

Зазвучали вступительные аккорды композиции, заказанной-таки гостями…

Аверченко застонал. Причем вслух. Сэм Смит! Саундтрек к последнему Бонду. Да кто ж из этих дуралеев вытянет? Пять октав «до-ре»…

Ну почему они не остановились на «Будильнике»? Почему?

Микрофон оказался в руке у самого расфуфыренного парня из компашки. Михась, до того как в клуб устроиться, считал молодых людей, выглядевших подобным образом, геями. Брючки в обтяжку, футболки с какими-то мультяшными героями, бабские цацки: сверкающие, с финтифлюшками, плюс укладка, коррекция бровей, эпиляция зоны «декольте», и как он слышал, «бикини»… Разве это мужики? Оказалось, да. Вполне себе нормальные, гетеросексуальные. Парень, что собирался сейчас петь, был из таких. Вроде и «голубой» (как и Сэм Смит), а рядом с ним девушка, которую он обнимает совсем не по-приятельски. Но и это не показатель. Бывали среди завсегдатаев такие, что один день с супругой приходили, а в другой с любовником. В общем, в мире, который можно назвать светским, творилось что-то совсем невообразимое. Но Михась к этому привык быстрее, чем ко всему остальному. Пусть себе друг с другом спариваются, страиваются, устраивают свальные групповухи. Главное, чтоб его не трогали…

А ведь и такое случалось! Заигрывали с красивым и статным охранником что девушки, что парни. Бывало, и группой подкатывали. Барышень, если они были юны, хотелось поставить в угол, чтоб подумали над своим поведением, а юношам снести башню. С людьми постарше дело обстояло примерно так же, только зрелых теток Михась в том же углу на колени бы уронил… на горох! Потому что нельзя так себя вести хранительницам очага, матерям…

Только он подозревал, что им бы это еще и понравилось. Теперь же тема «садомазо» актуальна. Весьма странный, по его мнению, роман, а за ним фильм «Пятьдесят оттенков серого» создали моду на БДСМ. В «Млечном Пути» даже вечеринка проходила как-то раз… кхм… тематическая. Михась тогда еле-еле ее окончания дождался, так ему противно было наблюдать за участниками сего мероприятия…

А сейчас он наблюдал за расфуфыренным парнем с микрофоном. Ожидал от него козлиного блеянья и внутренне собирался, но молодой человек удивил. Спел очень достойно. Вся компания поаплодировала ему, но больше солировать не дала. Похватала микрофоны и заголосила «Я уеду жить в Лондон».

А паренек встал и, подтянув свои штанишки, державшиеся на ремешке со стразами, направился к туалету. Ему навстречу вышел Ренат. Вернее, выбежал. Парни столкнулись. Секретарь Доры Эдуардовны рассыпался в извинениях и хотел понестись дальше, но гость остановил его, схватив за руку. Михась тут же отделился от стойки, на которую опирался локтем, и двинулся в их сторону. Подумал, гостю не понравилось, что его задели и он готов пойти на конфликт. Но, оказалось, парни знакомы:

– Ренат, ты чего это как неродной?

– О, Леша! Извини, не сразу узнал… Ты сменил цвет волос и постригся.

– Да я давно… Неужто мы с тобой год не виделись?

– Наверное, больше.

– А куда ты пропал?

Ренат пожал плечами. Разговор тяготил его, это было заметно.

– Ты извини, мне бежать надо, – выпалил он.

– Куда? Ты тоже тут? В другом зале? А мы думали, что первые пришли.

– Я тут, но… – Ренат осекся. – Леш, я реально опаздываю.

– Ты далеко не убегай, лады? Если что, я вон там, а еще Китти, Сэд, ну ты помнишь их, да? – Он указал направление. – Остальных не знаешь, но ребята улетные, познакомлю.

Ренат вымученно улыбнулся и закивал. Было ясно, он торопится. Спешит на зов босса. Но и встреча, что состоялась минуту назад, не то чтобы расстроила, но явно не принесла парню радости. Он хотел бы ее избежать. А коль такого не случилось, закончить в максимально короткий срок.

– Мы сейчас кальянчик замутим, еще по кругу коктейльчиков. Подгребай.

– Хорошо, – Ренат бросил это, чтоб от него отстали.

– Нет, ты обещай.

– Леш, я очень постараюсь. Прямо-таки из кожи вон вылезу. – И буквально вырвал свой локоть из пальцев своего старого приятеля – тот продолжал удерживать его. – А сейчас мне нужно мчаться. Ребятам привет!

Проводив Рената взглядом, Алексей скорчил недоуменную гримасу. Затем скрылся в туалете. А когда вернулся в зал и занял свое место, поманил сидящую напротив девушку. Та перегнулась через столик, на котором вместо пустых стаканов стояли полные. Поскольку на тот момент никто не пел, то Михась, обладающий отменным слухом (не только музыкальным), слышал разговор:

– Знаешь, кого я сейчас видел? – обратился к барышне, судя по всему, Китти, Алексей. – Рената!

– Да ты что? – встрепенулась та и начала озираться. – Где он?

– Унесся куда-то.

– Что ж ты его не позвал к нам? – возмутилась девушка и надула свои и без того полные губы. На маленьком скуластом личике они смотрелись как два вареника, облитых вишневым вареньем.

– Я звал, но он куда-то торопился. Сказал, постарается присоединиться к нам позднее.

– Как он выглядел? – с любопытством спросила Китти.

– Нормально…

– Ну как нормально? – не отставала девушка.

– Как и раньше.

– Он не может выглядеть как и раньше, – запальчиво возразила Китти.

– Это потому, что ты его бросила когда-то? – хмыкнул Алексей.

– Нет, потому что папаша его денег лишил.

– Да ты что? Первый раз об этом слышу.

– Я тебе разве не говорила этого раньше? Странно. Хотя… – Она вынула из стакана трубочку и стала ее задумчиво посасывать. При таких губах это выглядело не совсем пристойно. Михась отвернулся. – Я узнала об этом полгода назад, а ты тогда в Штатах находился, – услышал он. – Короче, Ренат сейчас, – девушка хихикнула, – бесприданник.

– А я думаю, почему на нем пиджак из прошлогодней коллекции, а штаны потерты…

Тут зазвучала музыка, и голоса Китти и Леши потонули в начальных аккордах песни «О боже, какой мужчина». Ее в два микрофона начали исполнять барышни, очень друг на друга похожие, то ли сестры, то ли жертвы одного хирурга-пластика, будто соревнуясь друг с другом в бездарности. Пели они преотвратно. И не только по мнению Михася. Даже друзьям «двойняшек» так показалось, поэтому закончить им не дали – отобрали микрофоны.

В этот момент в зале появилась еще одна компания, не такая многочисленная. Три человека: двое мужчин и женщина. Возраст – в районе тридцати. Судя по всему, коллеги. Сегодня пятница, и они наверняка что-то на работе отмечали, но решили не расходиться, а продолжить веселье. Одеты по-офисному, слегка пьяны, у мужчин на пальцах обручальные кольца, взгляды ищущие. Смотрят, есть ли в клубе одинокие девушки. На свою спутницу ноль внимания. Не воспринимают ее как сексуальный объект. И это при том, что женщина очень хороша. Лет тридцати – тридцати трех. Стройная, волосы темные, длинные. И лицо такое интересное, круглое, курносое, с ямочками, и глазищи зеленые, посверкивают из-под густой челки. Точно коллеги. Иначе мужики бы на нее стойку делали.

Эта компания направилась в другую зону зала, ту, что «эконом». К ним никто из официантов подходить не спешил, и пришлось одного из них подозвать. Изучив меню, заказали пиво и пиццу. Значит, намеревались сидеть долго, но в бюджете были ограничены (минимальный депозит). Выпьют за вечер по три стакана и склюют еще по салатику. Споют три песни. А потом будут решать, на оставшиеся деньги заказать чай или доплатить и взять кальян. Победит, скорее всего, кальян. И они будут скидываться, и дама наравне с кавалерами…

Михась, представляя это, смотрел на компанию так пристально, что они заметили. Троица зашушукалась, потом засмеялась. Явно над ним! Аверченко смутился, но виду не подал. Тяжело, будто нехотя, отвел взгляд. Постояв пару секунд, достал рацию и, делая вид, что говорит в нее, направился в другой зал. Да, девушка была чертовски привлекательной, по-настоящему, а не вымученно, как девицы в вип-ложе, и он таращился больше на нее, но не только, как подумали эти трое. Он был внимателен ко всем посетителям. Внешность, поведение, манеры, примерное количество и качество алкоголя, на все Михась обращал внимание. Его первоочередной задачей было не допустить драки, и только потом, если прокололся, ее прекратить. Благодаря своей наблюдательности и навыку распознавать скандалистов и драчунов, а также воров и «крушителей», так он называл тех, кто по пьяному делу окружающим ничего плохого не делает, но мебель или посуду попортить может, Аверченко справлялся со своей задачей блестяще. Ему и премии за это давали несколько раз, только на руки денег не выдавали.

Прохаживаясь пока по пустому залу, Михась думал о Ренате. Надо же! Тоже «золотой мальчик». Неужели сын олигарха? Но бесприданник, как сказала Китти. То есть папаша осыпал сыночка золотом, осыпал, а потом резко прекратил. Из-за чего, интересно? Ренат ничего не рассказывал об отце. Только о матери. Аверченко думал, она одна его воспитывала. А вон как оказалось. Папаша имелся. Да не абы какой – «золотой». Михась видел «Порш» Рената. Он, правда, ездил на нем крайне редко, обычно на метро. И когда подкатил на тачке первый раз, сказал Михасю, обалдело на него вытаращившемуся, что не его машина, а его девушки. Только теперь ясно, что врал.

Глава 4

«Си»

Симона ненавидела свое лицо. Тело, впрочем, тоже. Как и волосы – волнистые, угольно-черные. Все считали их красивыми, только не Симона. Она-то знала, что творится у нее на голове, если не сделать укладки. Не то что в таком виде на людях не показаться, в зеркало страшно смотреть.

Любила в себе Симона лишь голос. Нежный, чистый, сильный. Когда она в караоке исполняла песни Селин Дион, все думали, звучит магнитофон. Потому что так подражать суперзвезде даже участникам шоу «Один в один» не удавалось. Многие подходили к Симоне после того, как мелодия стихала, а на экране высвечивались заработанные ею баллы, естественно, соточка, и выражали восторг и недоумение. Почти каждый спрашивал, почему она, Симона, с таким талантищем прозябает в безвестности. В том же «Голосе» поучаствовала бы. Или другом подобном проекте. И если бы не победила, то все равно прославилась. Симона обычно отшучивалась или, если не было настроения вступать в диалог, пожимала плечами. Она не хотела славы… Лишь покоя.

И в караоке-бар ходила не за признанием. Просто там акустика была лучше – все же большое помещение. И соседи в стенку стучать не будут, если увлечешься и затянешь «Рюмку водки на столе». Плюс к этому – бесплатные коктейли лучшему исполнителю, а Симона неизменно оказывалась лучшей.

Сейчас она как раз собиралась в караоке-бар. Выбравшись из душа, расчесывала волосы. При этом в зеркало не смотрела. Знала, что отражение ей не понравится. С зализанными мокрыми волосами она выглядела просто омерзительно. Минут через десять, когда они подсохнут, и Симона нанесет мусс, можно будет на себя глянуть. Но лишь одним, да и то прищуренным глазком. У Симоны был очень крупный лоб, и, чтобы это не бросалось в глаза, необходимо было уложить волной челку. Опустить к бровям и зафиксировать лаком. После этого уже наносить макияж.

Красилась Симона ярко. Акцент делала на губах. Они всегда пламенели. Красная помада – это очень сексуально. А глаза у нее и так выразительные. Можно лишь тушью ресницы подкрасить, но Симона еще и стрелки «а-ля Мерлин Монро» рисовала. И иногда под настроение перламутровые тени наносила. Но не сегодня. А вот румян больше чем обычно наложила. А все из-за лишнего веса. Симона поправилась немного, лицо сразу округлилось, а ей так нравились четко выраженные скулы.

Приведя волосы и лицо в порядок, Симона покинула ванную. У нее была большая квартира-трешка, в которой она обитала одна. Поэтому одну из комнат занимала гардеробная. Именно туда Симона и направилась.

Помещение было разделено на две части. В одной одежда и обувь для работы: все эти скучные офисные костюмы, классические туфли, в другой – наряды для досуга. Симона обожала блестки, перья, атлас и бархат. И яркие цвета. Особенно красный. У нее имелось множество платьев, в которых Надежда Кадышева не постеснялась бы выйти на сцену. Платья Симона шила сама. Последнее из ее творений висело сейчас на отдельной вешалке. Золотой комбинезон в стиле «диско». К нему боа и закрытые туфли на платформе. Из-за того, что поправилась, Симона переживала. Поэтому под платья надевала корсет. А комбинезон сшила такой, чтоб обтягивал стройные бедра, а на талии был с напуском. Надев его и обувшись, Симона встала перед большим зеркалом. Повертелась. Вроде бы наряд хорошо сидит. И она в нем выглядит неплохо, но все равно не так, как хотелось бы.

Симона схватила боа и покинула гардеробную. Прошла в кухню. Открыла холодильник, достала из него бутылку мартини. Увы, сухого, а не «бьянко», поскольку Симона с недавних пор решила ограничивать себя в сладеньком. Наполнив бокал вермутом, она вышла на балкон.

Жила Симона в хорошем районе. Когда-то он считался отдаленным, теперь – близким к центру. Город с тех пор, когда эту квартиру тридцать пять лет назад получили родители Симоны, разросся, поглотив окрестные деревеньки. Реши она продать свое жилье, могла выручить очень приличную сумму. Денег хватило бы на пару квартир поменьше, причем необязательно в России, или на шикарный дом где-нибудь на берегу моря. И Симона готова была рассмотреть оба этих варианта, но в далеком будущем. Если к преклонным годам не удастся сколотить более-менее приличный капитал, чтобы его хватило на безбедную старость – не на пенсию же рассчитывать, то придется купить две маленькие, одну сдавать, во второй жить. Но при хорошем раскладе она сможет позволить себе дом у моря. Средиземного или Адриатического. В Испании или Хорватии – эти две страны очень нравились Симоне. Последняя больше, но она боялась зимой заскучать в Хорватии, уж очень мала и спокойна.

Попивая мартини, Симона смотрела на ночной город. Все окна ее трешки выходили на проспект. Соседи, обладающие подобными квартирами, считали это недостатком. Вечное движение, шум, гам, суета, выхлопы опять же. Тогда как из окон, выходящих на противоположную сторону, вид был умиротворяющий: скверик, пусть и совсем маленький, зато засаженный деревьями разных видов. Почти дендрарий. Появился скверик благодаря отцу Симоны. Он был ботаником и, когда жильцов новостройки отправили на субботник с целью озеленения двора, принес несколько саженцев из ботанического сада, где работал, и высадил их вместо тех, что предоставлял ЖЭК. А потом ухаживал за всеми деревцами, благодаря чему ни одно не погибло. Те, чьи окна выходили во двор, постоянно вспоминали папу Симоны с благодарностью. Изумительный вид заставлял забывать о том, что дом стоит в оживленном районе мегаполиса. Но Симоне нравилось смотреть на проспект. Правда, только вечерами, когда не видно ничего, кроме огней: застывших, двигающихся, мигающих, танцующих на рекламных щитах. Они казались живыми существами, что светятся в темноте, наподобие светлячков, медуз или личинок москитов, обитающих в пещерах Новой Зеландии, и в темноте похожих на елочные гирлянды. И Симоне казалось, что она находится на другой планете, где из людей лишь она одна.

Бокал опустел. Можно было бы повторить, но Симона решила воздержаться. Настроение и так хорошее, и блеск в глазах наверняка появился. Она посмотрела на часы – десять. Пора!

Покинув балкон, она поставила бокал на подоконник, накинула на шею боа, взяла маленькую сумочку на цепочке, повесила на плечо. Последний взгляд в зеркало. Вердикт – лучше я выглядеть просто не могу. Послав воздушный поцелуй своему отражению, Симона направилась к выходу.

Глава 5

«Фа»

Она не боялась тяжелой физической работы. Как все те, кто приучен к ней с детства. Уборка – самое легкое из того, что ей приходилось делать. Поэтому Фаина без особого напряга справлялась со своими обязанностями специалиста по клинингу, так красиво именовалась ее должность. Вот и сейчас она, надраивая до блеска перила в зале, пока еще не заполненном посетителями, не чувствовала себя несчастной. Ей не тяжело, не скучно и ничуть не обидно! Да, другая бы на месте Фаины возмутилась, потому что начальница озадачила ее лишь затем, чтобы уборщица не сидела без дела. Перила и без того блестели, пусть и не так ярко, как сразу после натирки.

Фаина занималась своим делом старательно. Халтурить не привыкла. Ее бы за это…

Ох, как ее только за это не наказывали в детстве! Хватило нескольких уроков, чтобы Фаина на все последующие годы уяснила: делать все нужно на совесть. Через не могу, а не хочу – это вообще не аргумент.

– Блин, напугала! – услышала Фая голос охранника Михася и вздрогнула.

– А ты меня, – проворчала она.

– Я думал, тут никого.

– А я и есть никто…

– Что ты сказала? – не расслышал Аверченко. Что было неудивительно, Фая эту фразу прошептала.

– Да так, ничего. Я почти закончила. Что, там посетители?

– Пока две компании сидят за столиками, одна у бара. – Он привалился к перилам, сверху вниз посмотрел на Фаю. Персонал клуба поговаривал о том, что Михась пользуется большим расположением дам, но Фая не понимала почему. Да, большой, сильный, но мало, что ли, таких среди охранников? А теперь вдруг разглядела его! Глаза-то проницательные, ласковые… Как у батюшки, честное слово… И это на лице с волевым подбородком и сломанным носом. Неожиданно.

– Ты знала, что Ренат сын олигарха? – спросил Михась.

– Нет. – А про себя добавила: «Я думала, он альфонс». Когда-то имел богатенькую любовницу, которая ему покупала дорогие шмотки и побрякушки, но по какой-то причине потерял ее и теперь окучивает госпожу Эленберг.

– Ты ему нравишься, – сказал Аверченко.

– Знаю.

– А он тебе?

Фаина пожала плечами.

– Он симпатичный парень, – продолжил Михась. – И я не только о внешности. Умненький, не злой, воспитанный, понимающий. Не думал, что среди деток олигархов такие приятные ребята есть…

– Может, он просто хочет таким казаться? – предположила Фая, наскоро закончив работу. Она не могла что-то делать, если над душой стояли.

– Меня трудно ввести в заблуждение.

– Серьезно? – едва сдержала она усмешку. Но Аверченко как будто все равно уловил ее. И, глянув на Фаю со значением, заговорил:

– Вот взять тебя. Стараешься быть незаметной. Не красишься, одеваешься в барахло, работаешь уборщицей. Из кожи вон лезешь, чтобы казаться никакой. Стать невидимой. А для чего?

– Не понимаю, о чем ты, – пробормотала Фая.

– Ты не просто так сюда пришла. У тебя есть какой-то план. Не посвятишь меня в него?

Она едва не уронила ведерко со своими орудиями труда. Вот ничего себе, тупой охранник! Ведь именно так она воспринимала Михася. А он ее… почти раскрыл!

У Фаины было мало времени на раздумье. Несколько секунд. И она решила, что лучшей реакцией будет следующая:

– Ты ничего обо мне не знаешь, – всхлипнула она.

– Эй, что с тобой? Ревешь? – Михась присел на ступеньку, взял Фаину за руку. – Перестань… Чего ты?

Фая уткнулась ему в плечо и еще немного похныкала для вида. Пришлось и слезу пустить.

– Я не пытаюсь казаться никакой… – выдавила из себя девушка, «успокоившись». – Я такая и есть, понимаешь?

– Нет.

– Мне с детства внушали, что я никчемная. У меня ни ума, ни талантов. Да что там… ни сообразительности, ни воображения, ни реакции. Только неплохое здоровье. Я сильная и выносливая. Поэтому могу работать лишь физически. Что я и делаю…

– Кто внушал тебе это?

– Мать.

– Она тебя не любила?

– Она меня не любила, – эхом повторила Фая. – Но я предпочла бы другое чувство…

– Это понятно.

– Не то, о котором ты подумал. Я говорю о ненависти.

– Что?

– Да, именно! Если бы мать меня ненавидела, я бы взбунтовалась. – Фая сжала кулаки потрясла ими в воздухе. – Но она просто меня не любила. Поэтому я старалась угодить ей, чтобы не злить лишний раз.

– Это мать тебя сюда отправила работать?

– Год назад она перенесла инсульт и стала инвалидом первой группы: почти не двигается и не говорит. Так что отправить меня куда-то мать не может физически.

– Ты ухаживаешь за ней?

– А что мне остается?

– Тяжело тебе…

– Нелегко. Но я справляюсь. И учусь воспринимать себя как полноценную личность. Вот только пока не очень хорошо получается.

Михась погладил Фаину по голове. Поверил!

Впрочем, рассказ был почти правдивым. То есть мать Фаи никогда свою дочь не любила, и она год назад перенесла инсульт, но девушка, если и переживала из-за этого, то в глубине души, а не напоказ. И работу она себя нашла бы получше. Вернее, хорошая работа у нее была еще два месяца назад. Но Фая ушла с нее, чтобы устроиться в «Млечный Путь», потому что…

У нее был план!

Михась не ошибся.

Только знать ему об этом не надо.

– Слушай, у нас место официантки освобождается… – начал он.

– Мне Ренат говорил, – перебила его Фая. Пора было заканчивать сцену и топать по делам. Госпожа Эленберг наверняка уже нашла для специалиста по клинингу новое задание. – Но официант постоянно с людьми контактирует. И от того, как он это делает, зависит его квалификация и заработок.

– Не сможешь?

– Пока нет.

– Понимаю. Я, если ты в курсе, воевал. И меня товарищи бросили подыхать. Выжил чудом. Из-за серьезного ранения пришлось уйти из армии. Вроде зажило все. А я сидел дома. Не работал. Никого видеть не хотел – мне все подлецами и предателями казались. Даже в магазин спускался ночью, когда там покупателей мало…

Михась увидел в Фае сестру по несчастью, и своими откровениями, как он считал, помогал ей, на самом же деле себе. Ему хотелось выговориться. Но Фаина не дала ему такой возможности:

– Я пойду, хорошо? Мне еще надо намыть туалет босса. – Это она врала. На самом деле его Фаина убрала в первую очередь.

– Да, да, конечно, беги.

– Только ты, пожалуйста, никому о том, что я тебе… – И специально замялась. Пусть думает, что она смущена.

Михась жестом закрыл свой рот на воображаемый замок. Фая лучисто ему улыбнулась. Теперь они не просто в одном месте работают, а еще посвящены в маленькие тайны друг друга. Это сближает. Только Фаина сомневалась в том, что Михась может ей пригодиться…

Хотя…

Прикидывая, как в случае чего использовать охранника Аверченко, Фаина направилась в соседний зал. Там могли уже что-то разлить, и, если она заметит это раньше официанток и администратора, ей же лучше. Если сейчас устранить беспорядок, то появится больше времени на ДЕЛО! А оно запланировано именно на сегодня.

Глава 6

«Ля»

Ляся…

Так ее называла мама.

Якобы Лариса сама придумала такое сокращение своему имени в полтора года.

И для друзей детства, а также родственников, она оставалась Лясей. Но коллеги, с которыми она явилась сегодня в караоке-клуб, понятия не имели об этом. Они называли ее Ларой, иногда добавляя «Крофт». То есть когда Ляся вырывала контракт у конкурентов, то превращалась в расхитительницу гробниц из голливудских блокбастеров. Ей даже на день рождения подарили плакат, на котором она была в обтягивающей черной маечке, грубых ботинках и с двумя кобурами на бедрах. Некоторые считали, что Лариса похожа на исполнительницу этой роли, Анджелину Джоли, но на самом деле между ними не было ничего общего.

Ляся походила на Сандру. Певицу. Она была мегапопулярна в конце восьмидесятых. Но сейчас ее помнили лишь те, кому под сорок и за, фанаты ретро – не в счет. Лариса знала о ней в свои тридцать лишь потому, что комната, в которой она росла, когда-то принадлежала брату матери, и он был большим поклонником Сандры. По стенам помещения были расклеены плакаты со звездами. Кроме Сандры с плакатов смотрели и мужчины: Шварценеггер, Чак Норис и Жан Клод Вандам. Дядя мечтал стать крутым парнем. И, что естественно, в награду за это получить лучшую женщину. В его понимании, это была певица Сандра. Вот только мечты его не сбылись. Мамин брат, которого, несмотря на болячки, призвали в ряды Российской армии, попросился в Чечню, чтобы творить справедливость по примеру своих кумиров, а вернее, их персонажей, и погиб в первом же бою. Он никого не спас. Но в семье его почитали как героя. И комнату, в которой он жил, не тронули. Поэтому Ляся знала самых популярных в конце восьмидесятых звезд боевиков… и Сандру.

– Лара, этот твой… опять пришел! – услышала она заговорщицкий шепот своего коллеги Славика. Намекал он на охранника, что какое-то время назад не сводил с нее глаз.

Ляся закатила глаза. Теперь весь вечер ей предстоит выслушивать подколы Вячеслава. Он был зубоскалом. Не острословом или юмористом, а именно зубоскалом. Шутил часто, не всегда уместно, и не знал меры. В коллективе его за это не любили. Именно поэтому сейчас их всего трое, хотя могло бы быть больше. Но два человека передумали продолжать праздник – их отделение фирмы было признано лучшим среди двух десятков подобных по всей стране, за что сотрудников поощрили банкетом и премией, – из-за того, что в компании будет Славик.

– Петь будем? – спросил третий член их компании, Федор. Он был немного печален, потому что вместо стриптиз-бара, куда рвался Федор, они направились в караоке. Глубоко женатый мужчина, имеющий двоих отпрысков, редко куда-то выбирался, поэтому планировал оторваться по полной. Вот только его не поддержали! – Уж коль пришли в караоке-бар, надо же и попеть, не так ли?

– Я не умею, – призналась Ляся.

– Я тоже, – вздохнул он и повернулся к Славе. – А ты?

– И Славик не умеет, – за него ответила Лариса.

– Нет, почему же, – начал было протестовать Вячеслав.

– Люблю и умею – разные вещи. Я много раз слышала, как ты это делаешь…

– Я пою в душе, но с тобой я вроде бы его не принимал, – подмигнув ей, хихикнул Слава. – Или я чего-то не помню?

– Еще ты поешь, когда расчесываешься. – Пока Слава приводил в порядок свои красивые, но поредевшие на макушке волосы, он успевал исполнить первый куплет и припев какой-нибудь популярной композиции.

– А ведь точно, – встрепенулся Федор. – Я слышал… И да! Ты, Слава, не умеешь петь.

– Да идите вы, – обиделся тот.

– Но давайте хоть рэп какой-нибудь прочитаем. Там же таланта не надо особого.

– Сейчас бы сюда Соломона Борисовича, – проговорила Ляся мечтательно. – Он бы порвал этот клуб.

– Да, Борисыч просто Паваротти, – согласился Федор. – Как он на юбилее фирмы сбацал, а?

– Что сбацал? – спросил Славик, устав дуться. Он работал в фирме всего одиннадцать месяцев, а ее юбилей состоялся полтора года назад.

– Спел на мотив «Памяти Карузо» песню о нашей фирме. Сам сочинил. Да прикольную такую…

– Борисыч бывает прикольным?

Ляся понимала удивление Славы. Директор их отделения всегда был строг, сдержан, неулыбчив, застегнут на все пуговицы, чисто выбрит, прилизан. Не человек – робот. Говорил мало и всегда по делу. Голоса не повышал, но иногда добавлял в него металла. Не проявлял слабостей, в том числе к людям. То есть любимчиков не имел. Хотя кто-то считал, что Лариса была из таких – ее поощряли чаще, чем остальных. Но она-то знала, все премии и повышения она заслужила, поскольку пахала как лошадь. За четыре года, что трудилась в фирме, не завалила ни единого проекта, на работу выходила без дополнительной оплаты и в выходные, а из восьми отпусков, ей положенных, отгуляла лишь три.

– У Борисыча отличное чувство юмора, – сказал Федор. И попал в точку. Начальник иногда на планерках выдавал реплики в стиле доктора Хауса: едко-остроумные. – Но он не прикольный. Не шут. В отличие от некоторых… – И красноречиво посмотрел на Славу. Тот, однако, намека не понял и вынес предложение:

– Давайте вместо песен закажем кальян.

– Я – пас, – покачала головой Ляся. Она бросила курить три месяца назад и боялась сорваться.

– Лучше по текиле. А потом в стрип-бар, – оживился Федор.

– Вот тебя переклинило! – возмутился Слава. – Да что там делать с нашими средствами?

– Так я и говорил, надо сразу идти, пока они имелись.

– Рано было! Программа начинается в полночь.

– Но есть такие бары, в которых девочки круглые сутки танцуют.

– Где ты такие видел?

– Наверное, в Таиланде, – усмехнулась Ляся, глотнув пива. Оно было здесь не лучшего качества и пилось без удовольствия. Да, пожалуй, нужно заказать текилы. А через часик – кофейку и по домам.

– В кино, – буркнул Федя. – Я был только в Турции и Египте. Потому что с семьей отдыхаю… – Он сумрачно посмотрел в свой стакан. Увы, он был пуст. – Выходные, праздники, отпуска… Всегда семьей! Вам не понять!

– Почему же? – резонно возразил Слава. – Мы тоже несвободны.

– У тебя всего один ребенок, зато куча нянек: мать, теща, бездетная тетка, твоя младшая сестра. У Лары вообще детей нет. Молодец, что не торопится с этим. Мы вот, дураки, одного за одним родили, когда нам двадцати пяти не было. А могли бы для себя пожить, как Лариса с мужем…

Ляся скупо улыбнулась.

Для всех она была замужней женщиной, чей супруг очень часто в разъездах. Рабочие командировки, что поделать! На деле же брак Ларисы давно стал лишь фикцией. Штамп в паспорте и ничего более. Хотя нет… Еще обязательные эсэмэс-сообщения в праздники – они обменивались ими вот уже два года. Новый год, Рождество, Пасха, Двадцать третье февраля, Восьмое марта и два дня рождения. Итого: семь сообщений с одной стороны, столько же с другой. Четырнадцать, умножить на два. Двадцать восемь. Ровное количество. То есть ни одно из посланий не осталось без ответа. И Лара, и ее муж были людьми культурными.

Они познакомились на дружеской вечеринке, когда оба были студентами последних курсов. Поженились спустя два года. Пять лет жили, наслаждаясь обществом друг друга, пока супруг не захотел прибавления в семье. Именно он первым заговорил о детях. Лара поддержала. Пожили для себя, хватит, пора и о потомстве подумать. И вот тут начались проблемы…

Забеременеть не получалось. Месяц, три, полгода. Хотя они старались – подгадывали под овуляцию. Ларисин супруг начал намекать, что неплохо бы ей провериться. Она так и сделала. Отправилась в клинику, сдала все анализы. Оказалось, все у Лары в норме. Доктор настоятельно рекомендовал отправить на обследование мужа. Мужчин с «ленивыми» сперматозоидами в современном мире становилось все больше. Многим помогала смена образа жизни и режима питания, если же нет, то несложная операция решала проблемы. Не всегда, но зачастую.

Однако, когда Лара заговорила об этом с мужем, он встал на дыбы. Образованный, мыслящий, спокойный, он мгновенно превратился в дикаря. Кричал, ругался, чуть ли не кулаками себя в грудь бил… как Кинг-Конг… я НОРМАЛЬНЫЙ! У меня все в порядке! Сперма у меня не ленивая!

И как-то все разладилось после этого. Нет, они не расстались. Продолжили вместе жить, заниматься сексом, но «детская» тема стала закрытой. А когда у Лары начинались критические дни, она не то чтобы чувствовала себя виноватой, скорее, смущенной.

А вскоре муж уехал в другой город. Он служил в органах, и, как говорил, его никто не спросил, хочет он или не хочет. Но Лара думала, что спросили. И он захотел.

Командировка планировалась как полугодичная, но спустя полгода муж не вернулся. Лара расстроилась, конечно, но не стала делать из этого трагедии. Они нечасто, но регулярно виделись, постоянно были на связи, в отпуск съездили вместе. Но чем больше проходило времени, тем реже случались встречи. Лара устроилась в фирму, где трудилась и по сей день, и стала делать карьеру, супруга повысили, и он тоже не мог, или не хотел, срываться с места лишний раз. Да и возвращение его было уже под большим вопросом…

А потом он нашел себе другую. Не просто с кем-то переспал или закрутил интрижку, такое наверняка случалось и раньше, ведь не монашествовал же он, здоровый, молодой, интересный, нет… Он влюбился. И у него ОТНОШЕНИЯ. Лара сначала почувствовала это, а уж потом начала находить доказательства. Да не специально. Муженек плохо заметал следы своего «преступления». Как будто хотел быть пойманным. Но Лариса тогда еще любила его и не готова была к расставанию. Надеялась, что он образумится. А если нет, честно и откровенно скажет, что встретил другую, и попросит развода.

Но он этого делать не спешил. Возможно, у него тоже оставались чувства к супруге. Или он, как большинство мужчин, опасался кардинальных перемен, как бы хуже не стало. А тут вроде и законная жена есть, и любовница. Разве плохо?

Первой сдалась Лариса. Когда муж приехал домой на два дня, но постоянно сидел на телефоне, потому что ему якобы могли позвонить со службы, она сказала:

– Так больше продолжаться не может, мы должны расстаться.

Он что-то лепетал в свое оправдание. Потом изобразил оскорбленную невинность и ушел, хлопнув дверью. Больше они не виделись!

Первые месяцы Лара ждала, что супруг свяжется с ней, чтобы обсудить развод. Но он молчал. Поздравительная эсэмэска по случаю дня рождения не в счет. Она ответила ему такой же через какое-то время. Получила «спасибо» и смайлик.

Прошел год, и ничего не изменилось. Лариса решила позвонить бывшему, она уже именно так его воспринимала, но к телефону подошла женщина. РАЗЛУЧНИЦА? С ней говорить не хотелось. Лара бросила трубку. Ждала, что муж перезвонит, но он этого не сделал.

Конечно, она могла поехать к нему и поставить вопрос ребром, но… Необходимости в разводе не было. Она ни с кем всерьез не встречалась, и штамп в паспорте ей не только не мешал, а скорее, помогал! К замужним женщинам больше доверия и, как ни странно, уважения. К тому же Лариса, выйдя замуж, сменила фамилию, и теперь, если разводиться, надо возвращать свою, глупо оставлять мужнину, когда нет детей, а это значит, придется менять документы.

И Ляся пустила все на самотек. Пусть идет так, как идет.

Положение соломенной вдовы ее давно перестало тяготить, и она ощущала себя вполне счастливым человеком. Хотя иногда накатывало, конечно…

Но с кем такого не бывает?

– Эй, гляньте, какое чудо явилось! – услышала Лариса хохот Славы и отогнала от себя так некстати накатившие воспоминания. – Просто звезда травести-шоу!

Лариса посмотрела в указанном коллегой направлении и увидела женщину. Да, она была похожа на чудо… чудо-юдо.

Высокая, крупная. На голове сложная укладка, на лице яркий макияж. Даже в полумраке видно, что кожа покрыта толстым слоем тонального крема, а возможно, грима. Одета в весьма странный комбинезон. На шее боа.

– Привет из прошлого, – хохотнул Федор. – У моей матери была пластинка группы «Баккара». Вот девочки на ее обложке выглядели примерно так.

– Там были девочки, – многозначительно хмыкнул Слава.

– Да, согласен, наша звезда постарше…

– Я не про то! Она – мужик!

– Чего? – Федор так удивился, что аж меню из рук выпустил. И оно шмякнулась на пол.

– Так я ж не зря про травести-шоу упомянул.

– Что это? – Федя поднял меню и тут же открыл его на странице с крепким алкоголем. – Я не знаю.

– Я бы тебе сказал, что «Тиффани» или «Альказар», но ты не был в Тае, только в Египте и Турции, поэтому про трансов не слышал наверняка. А вот про травести должен был, ты же мужик образованный.

– Упрощенно, это переодевание в лицо противоположного пола, – разъяснила Лариса. – Иногда в ребенка, но тут другой случай.

– То есть это… – Федор некультурно ткнул пальцем в женщину в боа. – Это переодетый мужик?

– Да, отвечаю, – безапелляционно заявил Слава. – Уж не знаю, деланый, не деланый… Но не стопроцентная баба точно.

– Ой, да брось. Вспомни Шуру.

Аргумент, мысленно усмехнулась Лариса. Так звали их завхоза. Проработала она в фирме недолго – полгода. Ушла, потому что узнала, что все считают ее мужиком, переодетым в бабу. Оскорбилась и написала заявление. Хотя могла бы с иронией отнестись к этому. Ну да, похожа она была на представителя сильного пола даже больше, чем некоторые представители! Плечи широкие, бедра узкие, груди нет. Черты лица крупные, между массивным носом и волевым ртом темные усы. Зато губы всегда в перламутре. И на мускулистых ногах туфельки на каблучке.

– Лар, а ты как считаешь? – обратился к ней Слава.

Она неопределенно пожала плечами.

Потом извинилась и вышла из зала. Но по пути все оборачивалась на «травести». Потому что узнала ее!

Глава 7

«Си»

Симону встретили как родную. Охранник – улыбкой, администратор Катюша обняла, обрадовавшись ее приходу, а официантка Айгюль, хоть и была занята, подбежала, чтобы поздороваться. Симона не заходила в любимый караоке-бар уже около месяца. Работа, будь она неладна, отнимала все время и силы.

Усевшись на диван, Симона стала ждать, когда ей принесут чайник масала-чая, который она попросила сразу как зашла в зал. Она была единственной, кого в «Млечный Путь» пускали, не потребовав депозита. Так, конечно же, было не всегда. Раньше Симона, как и остальные, платила. Но однажды, когда она исполняла «Бесаме мучо», в зал вошла крупная женщина с невероятно красивым лицом, присела у стойки, прослушала ее исполнение, а когда песня закончилась, дала какое-то распоряжение бармену. Оказалось, она просила передать администратору, чтоб Симону не останавливали на входе. Главное, чтоб приходила и пела…

Народу пока было немного. Но буквально через тридцать-сорок минут в этом зале не останется свободных столиков. И вот тогда Симона запоет!

Она сидела в одной из четырех вип-лож. За ее спиной молодежная компания. Пили уже по третьему коктейлю, курили кальян. Судя по микрофонам, лежащим на столике, либо уже пели, либо готовились к этому.

«Бедняга Михась, – горько усмехнулась про себя Симона. – Опять будет страдать! Петь эта компания явно не умеет, а он так чувствителен к фальши…»

С охранником Аверченко у нее сложились забавные отношения. Они друг другу симпатизировали, но на расстоянии. За все время, что были знакомы, едва десятком слов перекинулись. Но когда кто-то начинал «лажать», исполняя ту или иную песню, они встречались глазами и друг друга подбадривали.

– Ваш чай, – услышала Симона голос официантки.

– Спасибо, – поблагодарила она девушку. Новенькая. Не очень уверенная в себе. И опыта мало. Такая здесь не задержится долго. – А можно мне микрофон?

– Да, конечно. Караоке-меню нужно?

– Нет, благодарю, я знаю, что буду петь.

Симона решила спеть прямо сейчас, потому что увидела Михася. Пусть парень порадуется. Да и ей коктейльчик не помешает. Платить за бурду со льдом у нее рука не поднималась, но от бесплатной она не отказалась бы. Действие мартини прошло, и к Симоне сразу вернулось напряжение, что не оставляло ее последнее время.

Пока несли микрофон, она пила чай мелкими глотками. Ее увидел Михась и поприветствовал кивком головы. Симона отсалютовала ему чашкой. Допив чай, она стала оглядываться. Ее официантки нигде не было видно. Что ж, раз она запаздывает, можно сходить в уборную.

Оказавшись там, Симона первым делом подошла к зеркалу, чтобы проверить, не поплыл ли макияж, после чая она немного вспотела. Беспокоилась она не зря! Тональный собрался в носогубных складках, и это было отвратительно. Вытащив из клатча салфетку и мини-набор косметики, без которого Симона не выходила в свет, она стала приводить себя в порядок.

Тут дверь открылась, и в туалет просочилась барышня. Именно просочилась – она будто кралась. Темная челка до бровей, крупные миндалевидные глаза, широкий вздернутый нос, большой рот, ямочки…

Симона знала ее.

– Добрый вечер, – поздоровалась с ней девушка.

– Добрый, – откликнулась Симона, быстро убрав косметику. Она не могла краситься при посторонних.

– Соломон Борисович, в зале сидят наши, Федя со Славой, и, если вы не хотите, чтоб они вас узнали, вам лучше покинуть заведение.

– Милочка, вы меня приняли не за того человека…

– Нет, это вы, я же вижу. Обещаю, никому не скажу. Но за ребят не ручаюсь. Поэтому…

– Я знаю вас, вы Лариса. Фамилии, к сожалению, не помню.

На лице девушки проступила досада.

– А я хотела помочь вам, – проговорила она, покачав головой. – Ладно, Соломон Борисович, как знаете. До свидания. – И хотела уйти, но Симона ее остановила:

– Да постойте вы, дайте объяснить. – Лариса приостановилась и обернулась. – Вы меня перепутали с братом. Мы однояйцевые близнецы. Его зовут Соломон.

– А вас?

– Симона.

– Вы очень похожи.

– Естественно, мы же…

– Да, да, я поняла – близнецы.

– Однояйцевые, что бывает крайне редко, – уточнила Симона. – В детстве нас даже родители путали.

– У вас и лицо, и фигура… – Лариса была растерянна.

– Да, я мужиковата, знаю. Но еще три года назад была немного другой. И фигурка точеная, и кожа нежнее. Не могла забеременеть, начала пить гормоны и…

– И что, помогли гормоны?

– Увы, нет.

– Сочувствую. А откуда вы меня знаете?

– Я видела вас на фотографиях с юбилея фирмы. Соломон рассказал о некоторых подчиненных, в том числе о вас. Кстати, очень хвалил.

– Мы отлично с ним ладим.

– А это нелегко, ведь правда?

– Я бы не сказала. Трудно с самодурами, а нашего босса при всем желании так не назовешь.

Дверь вновь открылась. В туалет впорхнули две барышни из-за соседнего столика. Но они сразу направились к кабинкам, заняли две и принялись перекрикиваться, обсуждая очень важную для них тему – почему после трех коктейлей с «гринадином» моча не стала розовой.

– Я была рада познакомиться с вами, Симона, – проговорила Лариса. – Я вернусь к коллегам.

– Не говорите им, пожалуйста, о том, что здесь сестра их начальника.

– Не скажу, но… Вы уже привлекли их внимание.

– Я перейду в другой зал. – Симона ласково улыбнулась Ларисе. – И спасибо вам.

– Да, как оказывается, не за что, – смущенно проговорила она и покинула уборную.

А Симона отправилась в кабинку. Но лишь за тем, чтобы побыть одной. Она села на унитаз, достала антиникотиновую жвачку и кинула ее в рот. Симона курила очень и очень давно. Начала в подростковом возрасте. Но бросила это дурное занятие легко. «Никоретте» она жевала не за тем, чтобы заглушить желание затянуться. Просто как-то по ошибке кинула ее в рот вместо «Орбита», поняла, что не то, хотела выплюнуть, но почувствовала успокоение. Как после столовой ложки настоя валерианы, к примеру. Вот только последнее время на Симону не действовали капли, только сильные таблетки, а от них она хуже соображала. Антиникотиновая жвачка оказалась спасением.

– Эй, мадам! – услышала Симона девичий голос.

– Вы ко мне обращаетесь? – спросила она.

– Ага. Вы тут обронили кое-что.

Симона встала с унитаза и открыла дверь кабинки. Одна из девушек протягивала ей декоративную булавку, на которой были нанизаны бусины, имитирующие драгоценные камни. Пары бусинок не хватало.

– Это не мое, – сказала Симона.

– Тогда я оставлю, где нашла, – и девушка хотела бросить украшение в угол, но ее остановила подруга.

– Нет, давай администратору отдадим.

– Да больно надо, – фыркнула девица. – Тут пусть лежит. – И опустила булавку на бортик раковины.

После этого девушки ушли. А Симона, оставшись одна, закончила-таки восстановление своего макияжа. Затем вернулась в большой зал, попросила официантку перенести ее чай и микрофон в малый. Устроившись, Симона запела. Но не ту композицию, что планировала. Потому что исполняла ее не для Михася или кого-то другого, а для себя.

Глава 8

«Соль»

Вот только не надо этого…

Не говорите, что фамилия характеризует меня.

Да, я Соль.

И что?

Едкий?

Меня бывает слишком много? И тогда непереносимо.

Я врежу здоровью…

Я белый яд?

Александр Соль не стыдился своей фамилии, но и не озвучивал ее без острой необходимости. Все прозвища были с ней связаны. Даже последнее – Текила. Потому что как-то они с друзьями пили этот напиток, но у них не было при себе соли и какой-то острослов предложил лизать Сашку. Утром мало кто из компании что помнил. Но кличка прилепилась к Александру надолго. Собственно, до сих пор он для всех оставался Текилой, хотя с той пьянки прошло года три.

В данный момент его представили по имени и фамилии генеральному директору караоке-клуба «Млечный Путь» Доре Эдуардовне Эленберг. И она посмотрела на него так, будто сейчас голосом Людмилы Гурченко проговорит: «Соль – это белый яд!» Он часто слышал эту фразу из фильма «Любовь и голуби». Особенно от взрослых женщин. Или строчку из песни Добрынина «Не сыпь мне соль на рану…». Но Дора промолчала. Указала визитерам на кресла, приглашая присесть, а когда мужчины заняли свои места, она заговорила:

– Не думала, что так быстро найду покупателей на свой клуб. Сейчас кризис, денег ни у кого нет.

– А вы рады этому или нет? – спросил Саша.

– Кризису?

– Тому, что покупатели нашлись так скоро?

– Конечно, рада. Только то, что вы проявили интерес, еще ничего не значит. Я абы кому свое детище не продам.

– Я не абы кто, – спокойно возразил Александр, опередив своего спутника, адвоката Сулейманова. Именно он сегодня представлял его интересы. – У меня легальный, весьма успешный бизнес…

– Я все знаю, – перебила его госпожа Эленберг. – Изучила вашу биографию, навела о вас справки, пробила ваши связи…

– Ничем себя не запятнал?

– Нет, поэтому и согласилась на встречу.

– Что же вас смущает?

– Пока ничего.

– Тогда, может, обсудим условия?

– Рано.

Соль тяжело вздохнул. Он не любил вести деловые переговоры с женщинами. Слишком уж представительницы слабого пола зависимы от гормонов. То у них ПМС, то беременность, то климакс… И это не говоря уже о сексуальной неудовлетворенности. Она если не на гормональный фон, то на настроение очень влияет. С Дорой Эдуардовной Эленберг он не хотел встречаться, думал поручить переговоры Сулейманову, но она настояла. Пришлось тащиться в «Млечный Путь» и сидеть теперь перед ней с видом смиренного ученика.

– А давайте выпьем? – предложил вдруг он.

Эленберг улыбнулась глазами и спросила:

– Что предпочитаете?

– Водку.

– Какую именно?

– Да, по мне, главное, чтоб ледяная. Я редко пью. И не разбираюсь в алкоголе. Водка мне кажется самым безобидным продуктом. Она чистая: навязчиво не пахнет, не имеет послевкусия, не тяжелая, как, например, ликер, а еще, как говорят, в малых дозах полезная.

– Врут.

– Возможно, – пожал плечами Саша.

Дора Эдуардовна вызвала секретаря и велела ему принести из бара водки, обязательно ледяной и что-нибудь легкое на закуску. И быстро, быстро! Паренек унесся. Похоже, Дора тут не просто босс… Императрица самодержавная.

Пока секретарь бегал за выпивкой и закуской, владычица «Млечного Пути» говорила о погоде. Сулейманов тему поддерживал. Александр же больше помалкивал, лишь иногда вставляя междометия. Дора Александровна нервничала. Но пыталась это скрыть. Не привыкла демонстрировать людям свои слабости. Особенно тем, с кем намеревалась заключить сделку. Опасалась, что Соль уронит ее цену. Но он не собирался, потому что цена была адекватной. Да, он поторгуется, он же бизнесмен, но, если Дора не уступит, все равно приобретет клуб. Он давно хотел иметь это заведение! Именно его! А не похожий караоке-клуб.

И вот об этом госпоже Эленберг знать необязательно.

Хотя… Возможно, она уже догадалась.

Вернулся секретарь. Принес запотевшую бутылку «Финляндии», стопочки, плошку оливок, тонко порезанный лимончик на блюдце и большую плоскую тарелку с канапе. Поставил поднос со всем этим на низкий столик, вопросительно посмотрел на начальницу. Та кивнула. Парень быстро разлил водку по стопкам.

«Вот это дрессировка, – восхитился Саша. – Не то что с полуслова, с одного взгляда помощник свою начальницу понимает».

– Если желаете горячего, я сейчас схожу на кухню, попрошу, чтобы приготовили, – проговорил секретарь ровным голосом. Он не дрожал перед Дорой, Соль только сейчас это до конца понял.

– Желаете? – обратилась к гостям Дора.

– Нет, спасибо.

– Иди, Ренат, если что-то понадобится, я позову.

Когда молодой человек скрылся за дверью, Дора взяла свою стопку и провозгласила тост:

– За понимание!

– О, это из «Особенностей национальной охоты»? – встрепенулся Сулейманов.

– Или «Рыбалки». Другие я не смотрела.

А Саша удивился, что Дора эти фильмы видела. Он думал, она только эстетское кино смотрит. Да еще жесткое порно.

Чокнувшись, они выпили.

Александр взял дольку лимона и закинул ее в рот. Хорошо, что сахар, посыпанный на нее, еще не успел впитаться. Когда он ощущал на языке сначала сладость, потом кислоту, это было похоже на контрастный душ, к которому Соль долго приучал себя в детстве, но теперь, уже будучи взрослым мужчиной тридцати пяти лет, питал большую слабость.

– А теперь мы можем обсудить сделку? – закусив канапе с лососем, спросил Сулейманов.

«Поторопился», – подумал Саша. И не ошибся.

– Рано, – проговорила Дора. Она посасывала оливку, и слово прозвучало не очень разборчиво.

– Тогда еще по одной?

Она кивнула.

– Опять будете Рената звать? Или я могу налить?

– Лейте.

Соль наполнил стопки.

– С вас тост, – сказала Дора, взяв свою.

– За вас!

– Милых дам? – Она криво усмехнулась, став похожей на изломанную куклу из детского театра. – И меня – единственную представительницу слабого пола?

– Нет, конкретно за вас, Дора Эдуардовна. Как за индивидуума.

– Если бы я не была уверена в том, что вы не пили до того, как явились…

– Я вы уверены?

– Да, от вас не пахло. У меня нюх как у собаки.

– А глаз как у орла? – пропел Саша, вспомнив песню гениального сыщика из мультика.

– Глаза, увы, начали подводить. – Она отсалютовала Александру. – За меня так за меня… – И опрокинула в себя стопку.

Соль отпил половину. Сулейманов же только сделал вид, что делает глоток. Он пил еще реже, чем Александр, но, если дело требовало, мог пропустить стопку, а вторую «греть» часа два.

– Что вы собираетесь сделать с моим клубом после того, как он станет вашим? – спросила Дора, взяв канапе. Ела она его странно. Сначала зубами сняла с палочки оливку, затем пальцами кусочек гренки, но его отложила, сжевала следующий слой – сыр, бекон тоже в сторону, огурчик в рот. Заметив, что Саша наблюдает за ней, проговорила:

– Вся моя жизнь – борьба с лишним весом. То нельзя, это… – Она решительно взяла вторую шпажку, уже с лососем, мягкой булочкой и творожным сыром с зеленью, и целиком отправила в рот. – Но теперь уже ни к чему… – Лицо ее напряглось, но лишь на долю секунды. Дора растянула губы в улыбке и, прожевав канапе, добавила: – А я все забываю!

– И правильно, у вас изумительные формы, – выпалил Сулейманов. Он питал слабость к пышным женщинам. Сам он был худой, высокий, сутуловатый, с залысинами. Носил костюмы не по размеру большие, но при этом был трижды женат, и всегда бросал он, а не его. Все его избранницы были очаровательными пампушками, и каждая желала вернуть своего Артурчика. Но он искал четвертую «жертву».

Госпожа Эленберг рассмеялась, но благодушно. Комплимент приняла.

– Я не хочу ничего тут менять, – проговорил Александр. – Даже название оставлю. Мне нравится оно.

– Но это же не ваш профиль.

Тут она попала в точку. Александр на паях с другом Борькой Бородиным владел сетью недорогих закусочных «Хлеб и Соль». И работали их скромные заведения аж в пятнадцати городах области. Еще у них в собственности имелось несколько заводиков, на которых производились мучные изделия, расфасовывались крупы, варился квас. Все недорогое, но пользующееся стабильным спросом.

– Я хочу купить «Млечный Путь» лично для себя.

– В машинки уже наигрался, малыш?

– Точно, – хохотнул Саша. Он два года владел автосалоном, но продал его. Наигрался, как правильно заметила Дора.

– Так и песенки тебе надоедят вскоре.

– Не исключаю этого. Но пока у меня есть запал. И я куплю себе караоке-клуб. Не ваш, так другой. Сейчас, как вы правильно заметили, кризис. И выбор у меня есть.

Тут решил подключиться Сулейманов:

– Завтра, если сегодня не сговоримся, пойдем смотреть два других клуба. Один, правда, иной направленности, и придется вложиться в переоборудование, зато в отличном месте и площадь больше, чем ваша.

Он обманывал. Никаких других встреч Соль не назначал. Ему нужен был «Млечный Путь». Только он!

Пока адвокат говорил, госпожа Эленберг не сводила глаз с потенциального покупателя. Сканировала его лицо. Но Александр научился хорошо владеть собой еще в юном возрасте.

– Вы мне нравитесь, господин Соль, – проговорила Дора, переместив взгляд на тарелку с канапе. Несколько секунд она выбирала, какое взять, и остановилась на сырном.

– Взаимно.

И он не врал. Она действительно была ему симпатична.

Быстро расправившись с сырным канапе, Эленберг взяла фруктовое: виноградины, кусочки киви, персика, груши.

– Мне нужно подумать.

– Как долго?

– Час, два. Пока вы можете прекрасно провести время в одном из залов моего заведения в качестве гостей.

– Мы с удовольствием.

– Вот и отлично. Мой секретарь сопроводит вас, я позову его. – И, нажав кнопку селектора, распорядилась: – Ренат, зайди.

Через несколько секунд парень возник на пороге кабинета. Ему объяснили, что нужно сделать, и Соль с Сулеймановым проследовали за секретарем директора в большой зал «Млечного Пути».

Саша был в клубе лишь раз, но хорошо помнил, что имеются еще два: малый и… «терракотовый». В последний можно было попасть только по предварительной записи. Когда Соль с компанией завалился в «Млечный Путь» в прошлый раз, то рвался туда. Его не пустили. Сказали, закрытая вечеринка. Теперь он думал, что врали.

– Где бы вы хотели расположиться? – спросил у Александра Ренат.

– А можно в «терракотовом» зале?

– Увы, нет.

– Но там же никого сейчас.

– Да, но…

– Тогда в чем проблема?

– Туда можно попасть только по предварительной записи.

– Почему?

– Не могу сказать. Таково распоряжение руководства.

– Сходите, спросите у него, в таком случае.

– Я позвоню.

Он отошел и вскоре вернулся.

– «Терракотовый» зал не готов к приему гостей, – со вздохом протянул Ренат. – Дора Эдуардовна не может позволить своим гостям сидеть в пыльном, непроветренном помещении.

– Кто бы сомневался, – фыркнул Саша. – А вы сами, Ренат, там были?

– Да, конечно.

– И что в нем такого особенного?

– По мне, так обычный банкетный зал. Не самый красивый и просторный. Дизайн необычный, да, но в городе столько мест, где значительно интереснее. Уж я-то знаю…

Тут Ренат понял, что разболтался, и захлопнул рот. Саше даже показалось, что он услышал, как клацнули его зубы.

– Мы останемся в главном зале, – сжалился над парнем Александр.

– Отлично. Тогда прошу сюда, – Ренат провел их к единственной пустующей вип-ложе. Народу собралось уже прилично, хотя время только близилось к полуночи.

Пока шли, Ренату махали и что-то кричали парень и девушка, сидящие за столиком той же категории, к которому направлялись они, но парень делал вид, что не слышит их и не видит…

Но слышал и видел!

Когда гости уселись, Ренат сделал знак официанту. И пока они делали заказ, стоял рядом, контролировал.

Сулейманов пожелал выпить зеленого чая и покурить кальян, а Саша решил взять еще водочки. Буквально сто граммов. И поесть горячего. В меню нашел мраморную телятину с трюфелями и решил отведать. Ясно, что принесут говядину с шампиньонами, но это тоже вкусно.

– Петь будете? – поинтересовался Ренат.

Соль, несмотря на свою музыкальную фамилию, ведь она еще и ноту обозначала, ни слуха, ни голоса не имел. Но послушать, как исполняют песни те, кого бог одарил и тем и другим, был не прочь. Поэтому кивнул. Знал, Сулейманов прекрасный вокалист.

Вскоре на столике появился чайник, чашки, сахарница, плошка с цукатами, запотевший графинчик водки, стопки, каперсы, в каждом из которых торчала зубочистка, фруктовая нарезка, хлебные палочки. Гостей «императрицы» встречали радушно. Можно сказать, с хлебом и солью, усмехнулся про себя Александр.

Выпив водки и закусив каперсом, он откинулся на спинку и на мгновение закрыл глаза.

Он устал…

Так устал, что казалось, еще немного, и он развалится на части. Как какой-нибудь старый, обветшалый сарай. Покачнется, накренится, рухнет и… Развалится!

Александр Соль жил на износ: учился, трудился, дружил, любил, отдаваясь этому без остатка. Он с красным дипломом окончил университет, добился успехов в бизнесе, имел несколько «корешей», которые и поддержат, если надо, и разделят радость, и «братана» Бородина – он почку отдаст, коль потребуется. То есть усилия, прилагаемые Сашей, окупались, и материально, и морально… Вот только не все! Как бы он ни старался во имя любви, никакой отдачи не получал. Бородин, с которым Саша познакомился на первом курсе института, очень по этому поводу возмущался. Говорил, а вернее, кричал, что Соль специально выбирает не тех женщин, как будто подсознательно желает страдать. Одни его отношения с первой красавицей универа Аллой чего стоили!

Девка оторви и брось. Пьющая, курящая, гулящая. Но лицо ангела, а тело блудницы. Всех парней она сводила с ума телом. А Сашку Соль свела с ума лицом. Поэтому и полюбил он ее… как ангела.

Алла изменяла ему направо и налево, а он за нее писал курсовые. Она забеременела от другого, но Сашке сказала, что от него, и он, как честный человек, позвал ее замуж. Она обещала выйти за него, но за две недели до свадьбы умотала со своим сокурсником Аликом Агонесяном в Адлер, сделав до этого аборт.

Вернулась к началу учебы. Причем отдельно от Алика – он перевелся в сочинское отделение. Загорелая, округлившаяся, от чего еще более сексуальная, и очень довольная. Саша готов был простить сбежавшую невесту, но та рассмеялась в ответ на его предложение начать все с начала. Но и другим парням от ворот поворот дала. А спустя три месяца улетела в Адлер выходить замуж за отца Алика, который ради Алки с супругой развелся.

Следующей любовью Саши стала замужняя женщина с двумя детьми, сыновьями-погодками. Супруг ее был пьяницей и тунеядцем, и она все собиралась от него уйти к своему, так сказать, партнеру по адюльтеру, но тянула с этим и тянула. Если бы Саша тогда был обеспечен, выбор женщина сделала бы быстрее, но молодой человек только окончил университет и зарабатывал сущие копейки. Но зарабатывал! И не пил. А его дама сердца все равно не спешила бросать законного супруга. Когда же Соль поставил вопрос ребром, она пожала плечами и проговорила:

– Что ж, раз ты настаиваешь… Мы расстаемся.

– Как это? – опешил Саша. Не такого ответа он ожидал.

– Ну, коль ты не хочешь оставить все как есть…

– Я не понимаю, как этого можешь хотеть ты?! Твой муж ничтожество…

– Не смей так говорить, – рявкнула она. – Он отец моих детей.

– Никудышный, как ты говорила.

– Но родной. И мальчишкам будет лучше с ним… Чем с чужим дяденькой.

– Хочешь сказать, ты остаешься с супругом из-за детей? Приносишь себя в жертву? Или же ты никогда и не собиралась уходить от мужа? Тебе просто нужен был любовник, с которым бы ты сексуально отрывалась и душевно отдыхала?

Подумав немного, она ответила:

– Его я ЕЩЕ люблю. А тебя ВСЕ ЕЩЕ нет. Я надеялась на другой результат, только чуда не произошло. Поэтому я остаюсь с ним.

И, собрав вещи: зубную щетку, жидкость для снятия макияжа и тапочки, женщина покинула съемную квартиру Александра.

Больше они не виделись.

После расставания Саша долго в себя приходил, года полтора. Романов не заводил. А когда становилось совсем невмоготу, обращался к услугам девочек по вызову. Неудивительно, что следующей его избранницей стала одна из них. Соль забрал девушку с панели, поселил у себя, на работу пристроил. Не бог весть на какую, конечно, у нее ни прописки, ни образования не оказалось, но свою копеечку в диспетчерской службе такси она имела. Вот только всего ей мало было – и денег, и мужского внимания, и, возможно, секса. Соль вкалывал на двух работах, домой приползал, и избранница Александра начала погуливать. Сначала просто с таксистами «зажигала», потом через них клиентов себе подыскивала. В итоге заразила гражданского мужа срамной болезнью. Тогда-то все и вскрылось.

Таких фатальных ошибок Александр Соль больше не совершал. Выбирал женщин порядочных и свободных, да все равно не тех. Поэтому до сих пор ходил в холостяках.

…Саша открыл глаза, встряхнулся. Не время раскисать. Сейчас перед ним цель особой важности. И как только он ее достигнет, отдохнет. Возьмет двух супердевочек из эскорт-услуг и улетит на две недели на какие-нибудь далекие острова: Мальдивы, Сейшелы, Галапагосы. Будет купаться, загорать, пить коктейли, заниматься сексом и ни о чем не думать. Впрочем, его лучший друг и партнер по бизнесу Бородин был уверен, что Сашка через пять дней, максимум через неделю, заскучает и вернется домой, к привычному образу жизни – стрессу, движению, борьбе. Но Соль в себя верил!

Он выпил еще водки. И решил, что с него хватит.

– Александр Иванович, слышите? – обратился к нему Сулейманов.

– Как «золотые детки» поют? – переспросил Соль. Развеселая молодежная компания горланила «За тебя калым отдам, душу дьяволу продам!». А начинала наверняка с чего-нибудь модного.

– Нет, не они. – И указал на дверь в малый зал. Она только что захлопнулась за официанткой, которая понесла туда коктейль. – Там кто-то изумительно исполняет вашу любимую песню.

– «Три белых коня»? – встрепенулся Соль.

Сулейманов кивнул.

Фильм «Чародеи» в личном рейтинге Александра стоял на первом месте. А исполнительница роли сестренки главного героя была его первой любовью. Песню про декабрь, январь и февраль он выделил потому, что ее исполняла, вернее, делала вид, что исполняла, эта героиня. Потом оказалось, что Лариса Долина. Но когда Саша слышал «Три белых коня», представлял себе девичью мордашку: пухлые, раскрасневшиеся от мороза щечки, светлые реснички, открытую улыбку. И как будто попадал в детство!

– Хочу оценить, – сказал он, встав из-за стола. Сулейманов следом. И мужчины прошли в малый зал.

Там был всего один посетитель. Женщина. Она сидела на диванчике с микрофоном в руке и пела любимую Сашину песню. Сулейманов не обманул, пела она изумительно.

Соль поаплодировал женщине, когда она закончила исполнение. Та с достоинством склонила голову, благодаря его.

– Тут цветочницы по залам ходят, не заметил? – спросил Саша у Сулейманова.

– Не заметил, но наверняка ходят. Они везде сейчас.

– Хочу послать женщине розы.

Сулейманов удивился, но постарался это скрыть. Будь на его месте Бородин, тот бы решил, что Саша опять увлекся неподходящей дамой. И, в принципе, не ошибся бы. Потому что Саша Соль проникся в сладкоголосой женщине мгновенной симпатией.

Глава 9

«Ми»

Народ все прибывал. Вот уже и малый зал битком. Администратор Катюша, вся взмыленная, с выбившимися из пучка на затылке локонами, подбежала к Михасю и выпалила:

– Мы не справляемся с потоком.

– Это же не первый раз, Кать, – пожал плечами Михась. – Иногда приходится отказывать потенциальным клиентам.

– Да, но у нас есть третий зал, который пустует. Почему не открыть его? Мы могли бы разместить еще тридцать человек.

– Это не ко мне.

– Знаю. Поэтому я ищу Рената.

– Тебе к боссу надо.

– Надо, – согласилась она. – Но я боюсь вот так взять и завалиться к ней… – Катюша вытерла вспотевший лоб тыльной стороной ладони. – Пришла, но в приемной секретаря нет, я потопталась у двери в кабинет Доры, но так и не решилась постучать.

– Я давно Рената не видел. Может, он домой уехал?

– Нет, его сумка на столе.

– Хорошо, я поищу его. А ты иди на свой пост.

– Может, ты с Дорой поговоришь?

– Я тут охранник, Кать. Мое дело следить за порядком.

– Я понимаю, но… – «Ты ее любимчик», прочел Михась между строк. – Но ты смелый, не то что я.

– Да перестань.

– Сегодня мы могли бы такую выручку сделать! Народ так и прет. А скоро конец квартала, раздача премий…

И Аверченко сдался.

– Хорошо, я схожу.

Катя подпрыгнула и чмокнула Михася в щеку. Она была маленькой, худенькой, хорошенькой до невероятности и выглядела как студентка. На самом же деле ей было под тридцать, и она имела восьмилетнюю дочь.

Аверченко, прежде чем отправиться к Эленберг, прошелся по залам, посмотрел, все ли в порядке. Но сегодня в заведении было на удивление спокойно. Уж не из-за Симоны ли?

Михась не раз замечал, что, когда эта дама является в «Млечный Путь», в клубе устанавливается особенная атмосфера. Он глянул на ее столик, увидел корзину с цветами. Но самой Симоны не было. Что неудивительно – она часто удалялась в уборную, чтобы подправить макияж.

Обойдя, точно Мороз-воевода, владенья свои (Аверченко с этим стихотворением Некрасова во втором классе на конкурсе чтецов первое место занял и до сих пор его помнил), Михась направился в сторону кабинета госпожи Эленберг. Он находился в отдельном крыле. А точнее, крылышке. Здание, в котором располагался «Млечный Путь», было старинным. Конца девятнадцатого века, кажется. Такой миленький особнячок с флигелем. Вот как раз во флигеле Дора Эдуардовна и оборудовала для себя кабинет.

Приемная до сих пор пустовала. Михась подошел к двери в кабинет, только собрался стукнуть костяшкой пальца, как она распахнулась…

Из кабинета вылетела уборщица Фаина. Халат мокрый, будто в лужу упала.

А на резиновых перчатках красные пятна…

Кровь?

Кровь, тут же ответил на свой внутренний вопрос Михась.

Красная капля стекла с указательного пальца и упала на пол. Консистенция, цвет…

Вот только нет привычного запаха. Он, бывший солдат, знает, как пахнет кровь.

– Это что? – спросил Михась.

– Варенье. Вишневое. Я уронила вазочку… И ведро опрокинула. А еще сама упала… – И Фая запищала тоненько: – Мамочки…

– Это не страшно, – попытался утешить ее Михась. – Дора тебя за это не убьет и, скорее всего, не уволит. Приберись поскорее, пока ее в кабинете нет.

– Она там! Лежит…

– Спит?

Уборщица, или как принято было ее называть в их заведении, специалист по клинингу, часто-часто замотала головой.

– Ей плохо?

Истерический смех и вопль:

– Я не знаю!

– Тшшш, – успокаивал Фаю Михась.

– Наверное, она уже в аду и тогда… Да!

– Дора мертва?

– Сам посмотри…

Аверченко опустил Фаину на кресло и шагнул к двери.

Кабинет госпожи Эленберг был декорирован в стиле ретро. Массивная мебель натурального дерева, картины в золоченых рамах, фарфоровые вазы, а на полу ковер. Как поговаривали, старинный. Стоящий каких-то сумасшедших денег. Он Доре достался в наследство от покойных родителей. Как и стол с инкрустацией, и этажерка с книгами, и сами книги. Но поскольку на работе Дора проводила большую часть времени, любимые ею вещи перекочевали из квартиры, тоже весьма недурственной, в кабинет.

Михасю нравилась мебель в кабинете начальницы. А вот ковер вызывал недоумение. Зачем он в помещении, где все ходят в обуви? Вытирается же. И пачкается.

В данный момент он совершенно точно был заляпан…

Вареньем, так похожим цветом на кровь!

Сама Дора полулежала в кресле. Голова запрокинута. Глаза смотрят в потолок.

Гладкая шея в синяках.

Госпожу Эленберг задушили!

Михась это сразу понял, поднял трубку телефона и набрал «02».

Часть вторая

«Импровизация»

Глава 1

«Соль»

Саша водил подушечками указательных пальцев от висков к середине лба и обратно. Давным-давно в каком-то сомнительном журнале о здоровье он вычитал, что это снимает головные боли, которые частенько его терзали. Попробовал, и помогло. Хотя, когда он рассказал об этом специалисту по акупунктуре, тот возмутился. Мол, если бы все было так просто, любой дурак мог бы заниматься точечным массажем. А это – целая наука! И хотел записать Александра к себе на мастер-классы, но Саша отказался. Ему и «дурацкий» способ помогал.

– Господин Соль, пройдемте со мной, – услышал Саша и поднял голову. Перед ним стоял молодой человек в полицейской форме. В клубе находилось много представителей закона, одни осматривали место преступления, другие опрашивали свидетелей, третьи следили за тем, чтоб никто не покинул здание до того, как даст показания.

Основную массу посетителей «Млечного Пути» уже отпустили. Осталось человек шесть, в число которых входил Соль. Что неудивительно, ведь он был не просто человеком с улицы, а потенциальным покупателем клуба. Об этом представителям следствия наверняка сообщил секретарь Доры Ренат.

Саша встал и последовал за полицейским. Голова все еще болела, но уже не так сильно. Остатки боли мог снять аспирин, вот только вряд ли он получит его сейчас, даже если попросит.

– А мы куда? – поинтересовался Саша у своего провожатого.

– В «терракотовый» зал, – ответил полицейский охотно. – Пришлось дверь взломать, потому что ключей не нашли, а свободных помещений для допросов не хватает.

– Прямо пещера Аладдина.

– Не говорите. Оказывается, покойная хозяйка этот зал только лично отпирала и запирала. И я бы понял, будь там антикварная мебель или произведения искусства, как в ее кабинете, но ведь обычное помещение…

С этими словами он толкнул двери, что вели в зал, и пригласил Сашу войти.

Соль переступил порог, огляделся.

Он ожидал другого! Совсем…

Думал, здесь все в красно-коричневой гамме, ведь зал называется «терракотовым». Но ничего подобного!

Да, эти цвета присутствовали, но фрагментарно. Пол был черным, стены синими, потолок дымчато-серым.

– Не самое удачное оформление банкетного зала, не правда ли? – услышал Саша глубокий бас.

Соль кивнул. Да уж! Не самое…

Мебель, как и пол, черная. Видимо, дизайнер хотел, чтоб казалось, будто она вырастает из «земли». В потолок вмонтировано множество лампочек разного калибра. И если они символизировали мириады звезд, то Саша оказался сейчас на какой-то неизведанной планете. Причем прошедшей через апокалипсис.

– Я как-то был в похожем помещении, – сказал Соль, пройдя к столу, за которым сидел очень крупный мужчина с копной седых волос. – Но то был какой-то кафешоп[1] в Амстердаме.

– Я бы назвал этот зал «готическим», но никак не «терракотовым».

– Ой, а я понял! – воскликнул Соль. – Видите котов? – Он указал на пару напольных светильников в виде сидящих сфинксов. – Терра ведь земля по-латыни? И это земля котов. Терракотовый зал.

– Тот, кто это придумал, точно посещал кафешопы Амстердама. Присаживайтесь. – Басовитый указал на стул. – Я старший уполномоченный Бах.

– Бах? – переспросил Саша.

– Да, я ваш брат по несчастью… Или счастью, это с какой стороны посмотреть. В общем, мы оба, господин Соль, обладатели незаурядных фамилий.

– А зовут вас…

– Андрей Григорьевич.

– Очень приятно.

Опер хмыкнул. Он был еще молод, пожалуй, ровесник Саши, возможно, постарше на два-три года. Но волосы, как у Гендельфа из «Властелина колец», ставшего белым колдуном. Снежные просто-таки. А глаза темные, живые. И лицо гладкое. Одет полицейский был очень хорошо. Брюки Саша не рассмотрел, но рубашка и ботинки приличные. И то и другое итальянское. А часы, обхватывающие запястье, швейцарские. Не самой крутой марки, но очень достойные. Соль не ожидал увидеть перед собой такого «тюнингованного» опера.

– Скажите, Александр Иванович, что вас привело сегодня в «Млечный Путь»? – начал задавать вопросы Бах.

– Вы же сами знаете.

– Нет, не знаю. – И взгляд такой непроницаемый, что не поймешь, правду говорит или лукавит.

– Тогда почему мурыжили меня так долго, хотя другие посетители клуба уже по домам разъехались?

– Вы гость госпожи Эленберг.

– То есть о том, что я хотел купить клуб, вы не в курсе?

– Нет. Секретарь покойной сказал, что у вас была деловая встреча с начальницей, но по какому вопросу, он не в курсе.

«Черт!» – Ругнулся про себя Соль.

Сам себя и вложил!

Но с другой стороны, полицейские наверняка раскопали бы эту подробность рано или поздно, и тогда ему же хуже было бы.

– Дора Эдуардовна искала покупателей на свой клуб, и я изъявил желание его приобрести. Мы с моим адвокатом Сулеймановым… Кстати, где он?

– Беседует с моим коллегой.

– Разделили нас? Умно. Так вот, мы с ним явились, чтобы обсудить детали предполагаемой сделки.

– И что же?

– Госпожа Эленберг провела со мной беседу, похожую на ту, что мы с вами ведем сейчас…

– Вы что имеете в виду?

– Она меня прощупывала. Задавала каверзные вопросы, следила за реакцией и так далее… – Саша огляделся. – А водички поблизости нет? Пить очень хочется.

Бах вынул из-под стола запечатанную бутылку минеральной воды и протянул Саше.

– Спасибо, – поблагодарил тот. – А таблеточки от головы не найдется?

– Увы, нет.

– Жаль. – Соль открутил крышку и с наслаждением стал пить. Газированная, он не любил такую, но сейчас готов был и к крану в туалете припасть. Повар заведения был явно в кого-то влюблен – пищу пересолил, и теперь Александра мучила жажда.

– Так что сделала госпожа Эленберг, прощупав вас?

– Попросила на размышление два часа, по истечении которых обещала дать мне ответ.

– Вы на какой рассчитывали?

– На положительный.

– А если бы получили отрицательный?

– Расстроился бы немного, конечно, мне заведение нравится, я хочу его приобрести, но на нет и суда нет.

– И не стали бы давить?

– Разве что поднял бы немного цену.

– Или пригрозили?

– Андрей Григорьевич, я вас умоляю. Я солидный бизнесмен. Закон не нарушаю. Даже десять лет назад, когда мы только начинали с партнером дело, никаких рейдерских атак на предприятия не устраивали. Ничего не захватывали. Никому не грозили. Все производства были куплены по-честному. А тут – какой-то клуб, пусть и популярный. – Саша допил воду, но жажда не прошла. Сейчас бы ее утолить кваском домашним. Кисленьким, ядреным. – И потом, от смерти госпожи Эленберг я только проигрываю. Теперь я не смогу заполучить клуб как минимум полгода. Кстати, еще не выяснили, кто наследник?

Бах пропустил вопрос мимо ушей и задал свой:

– Как давно вы знакомы с госпожой Эленберг?

– Часа четыре или чуть больше.

– То есть до сегодняшнего дня…

– Не имел чести.

– Но в «Млечном Пути» бывали?

Ага, кто-то узнал и доложил!

– Да, один раз. Тогда-то и проникся симпатией к этому месту.

– Как Эленберг себя вела во время встречи?

– Мне трудно судить, ведь я не знаю, какая она обычно.

Тут дверь распахнулась, и в зал ввалился полицейский в форме. Но не тот, что сопровождал Сашу. У этого лицо было злое и красное. Соль сказал бы, что мужчина страдает алкогольной зависимостью, и сейчас мечтает только о том, чтобы освободиться от служебных обязанностей и принять на грудь.

– Товарищ майор, – проорал он, найдя взглядом Баха. – Мною подозрительная личность задержана! Привел к вам.

– Что в этой личности подозрительного? – пробасил товарищ майор.

– Пыталась покинуть клуб через пожарный выход. Иначе говоря, скрыться с места преступления. Документов при себе не имеет. Со мной разговаривать не хочет. Может, вы с ней общий язык найдете.

Он втолкнул в зал женщину, которую Саша узнал. Это была та самая женщина, которой он послал цветы. Сладкоголосая исполнительница его любимой песни. Симона.

– Если на моем теле осталась хоть одна отметина в виде синяка, я вас засужу за грубое обращение и превышение полномочий, – прорычала она в сторону своего конвоира.

Тот только закатил глаза.

– Здравствуйте, – поприветствовал даму Бах.

– Хотела бы я вам сказать «доброй ночи», но, увы…

– Не могли бы вы представиться?

– Симона Борисовна Беркович.

– А я Бах Андрей Григорьевич.

– Я все равно не запомню, – отмахнулась Симона. – Почему меня не отпускают домой, как всех остальных посетителей?

– Как видите, не всех, – Бах указал на Александра. – Вы присаживайтесь.

– Не хочу, – голос сорвался на фальцет. – Мне нужно домой. Я инсулинщик и нуждаюсь в постоянных инъекциях. Поэтому и пыталась сбежать, опасаясь, что из-за нервного напряжения у меня подскочит сахар.

– Так почему не объяснили это служителю правопорядка?

– Я пыталась, но он… Он полный идиот. Не понимаю, как такого в органы могли взять. Документы требовал! Просто зациклился на этом. Но кто берет с собой в клуб паспорт?

– Действительно, – поддержал ее Саша.

– Вы ведь тоже без документов? – встрепенулась она.

– Я с правами, хотя не за рулем. Всегда при себе ношу.

Майор тем временем встал из-за стола и прошествовал к двери.

– Я на минутку, – бросил он и вышел из зала.

– Еще раз спасибо за цветы, – проговорила Симона, когда они остались одни.

Саша улыбнулся. Она уже благодарила его за букет. Перед тем как начался переполох, они душевно поболтали, сидя в фойе на диванчике. Симона оказалась милейшей женщиной и большой умницей.

– Жаль, я оставила корзину на столе, и ее наверняка кто-то из официанток прихватизировал…

– Не расстраивайтесь, я пошлю вам еще одну.

Но Симона его уже не слушала. Нервно накрутив боа на руку, она выпалила:

– Меня бы так не терзали, если бы не выяснили, что я в этом заведении на особом положении.

– В смысле?

– Хозяйка повелела пускать меня без каких-то условий. То есть я могла занять любой столик и вообще ничего не заказывать.

– Просто петь?

– Просто петь.

– Я бы вам еще и приплачивал, если б стал владельцем клуба. Вы просто невероятная! Такой потрясающий голос…

– О, слышали бы вы моего брата. У него чистейший баритон.

Тут дверь громыхнула, это вернулся майор Бах.

– Вы можете идти! – сказал он, ткнув пальцем в Сашу.

– А я?

– А вас, Штирлиц, я попрошу остаться.

– Юмор оценила, – вздохнула Симона. – Только если вы не хотите, чтобы я тут впала в обморок…

– Про инсулин помню. Не волнуйтесь, мы недолго задержимся. Я задам вам пару вопросов, а потом лично сопровожу до дома.

– Это уже лишнее, господин Бах.

– Я настаиваю, Симона Борисовна… – Майор посмотрел на Александра со значением. – Вы остаться хотите, господин Соль?

– Нет, я…

– Так топайте отсюда, пока я не передумал.

Саша поднялся со стула и поспешил на выход. Ему не верилось, что все так благополучно закончилось!

Глава 2

«Ля»

Этот мужчина…

Она никак не могла выбросить из головы мысли о нем!

Даже когда ее и Федю со Славкой допрашивал полицейский.

Лариса отвечала на вопросы, дополняла ответы коллег, если они были невнятными, казалась сосредоточенной, готовой помочь следствию, а у самой в голове каруселью проносилось: «О боже, какой мужчина!» Да еще фоном песня Натали звучала с одноименным названием. Под нее он, боже, какой мужчина, зашел в зал!

Он не был красив. Или идеально сложен.

Симпатичный. Рост выше среднего. Стройный.

И только.

Ничего особенного, на первый взгляд.

«Ее» охранник, тот самый, что таращился заинтересованно в самом начале, значительно эффектнее. Но он не зацепил. А этот…

Внимание Ларисы привлекли волосы. Кудрявые, густые, растрепанные. Мужчина приглаживал их то и дело. Видимо, не привык к такой прическе. Стригся часто, чтобы на голове была аккуратная лужайка, а не буйные заросли, но то ли не смог это сделать вовремя, то ли вдруг надумал сменить имидж. Ларисин отец был похож на Пушкина Александра Сергеевича, носил чуть удлиненные кудри, поэтому она всегда обращала внимание на мужчин с похожими прическами. Не стал исключением и этот. Но, зацепившись взглядом за макушку, она стала опускаться ниже и…

Остановилась на губах.

О… Что это были за губы!

Сурово сжатые и как будто немного обветренные, но такие сексуальные.

Подбородок тоже хорош, волевой, небритый.

Шея кадыкастая. На ней толстая золотая цепь.

Стоп! Вернемся к глазам…

Ляся обожала чернооких, а у «о боже какого мужчины» глаза, кажется, были светлые. Голубые, зеленые, серые? При клубном освещении не разберешь.

Мужчина не задержался у входа, а прошествовал к вип-ложе в сопровождении двух спутников. К радости Ларисы, из виду он не скрылся, и она могла бросать на него взгляды. Отмечала она и как он скучает, и как отправляется в малый зал, и как возвращается оттуда, и как ловит девушку с корзинкой роз…

У Ларисы сердце замерло, когда это случилось. Она вдруг подумала: а что, если он мне хочет цветы послать? Но нет, розы «ушли» в соседнее помещение… Симоне? Она пошла именно туда.

Симона, хмыкнула Лариса. Ну, конечно!

Понятно, что это Соломон Борисович, их начальник. Просто переодетый в женщину. Лариса сделала вид, что поверила в сказочку про сестру. Она уважала Борисыча. И была толерантной.

Ее босс извращенец! Хотя… что есть извращение? Как говорил ее муж, только секс с трупами, животными и детьми, и она с ним соглашалась.

– Лара! – громкий голос вывел ее из задумчивости.

– А? – вздрогнула она.

– Приехали, выходи! – это Славик восклицал. Они взяли такси на троих, потому что не только работали в одной фирме, но и жили рядом.

Лариса, толкнув дверцу машины, выбралась из салона.

Похолодало!

Зябко поежившись, Ляся зашагала к подъезду.

Мысли о ТОМ мужчине снова вернулись. Ляся потеряла его из виду, когда в «Млечный Путь» нагрянула полиция. И было так жаль, что не познакомились.

Ах, если бы она могла, как некоторые, сама подходить к понравившимся представителям мужского пола. Но она так этому и не научилась.

Лариса поднялась на лифте на свой восьмой этаж. Отперла дверь квартиры, вошла…

И чуть не заорала!

В ванной кто-то был. Она видела, что горит свет, и слышала, как шумит вода.

Зажав рот рукой, чтобы сдержать крик, Лариса сделала несколько шагов в направлении ванной. Дверной замок не поврежден, она открыла его без труда, значит, это не грабитель. Да и что это за вор такой, которому после совершения кражи нужно обязательно руки помыть? Но тогда кто проник в ее квартиру? Запасной ключ был у мамы, но что ей делать в доме дочери в это время? Да и не приехала бы она без предупреждения…

И тут Ляся увидела чемодан. Он стоял за вешалкой. Черный, добротный, из натуральной кожи. У Ларисы такого не было. Она не так часто куда-то ездила, чтобы покупать дорогой «багаж».

Муж приехал, поняла она. Он питал слабость к статусным вещам. И имел ключ от квартиры.

Дверь ванной распахнулась, и на пороге возник высокий худощавый мужчина с аскетичным лицом и густыми темными волосами.

Ларин супруг, Валера.

У него была интересная внешность. Весьма привлекательная, но, как говорится, на любителя. До тех пор пока Лариса не посмотрела сериал «Шерлок», она считала, что ее муж имеет уникальное лицо. Все на кого-то похожи, кто на медийного человека, как она на певицу Сандру, кто на старого знакомого, соседа или родственника, а Валера, казалось, был создан штучно. Однако выяснилось, что и у него есть двойник – Бенедикт Камбербетч. Британский актер. Исполнитель Холмса в модном современном сериале. И пусть у Валеры были не голубые глаза, а карие, более тонкие губы и не такая бледная кожа, он невероятно походил на «Шерлока».

И сейчас этот мужчина стоял перед ней. Обутый, одетый, но с влажной челкой – намочил волосы, когда умывался.

– Привет, – сказал он.

– Здравствуй.

– Я не разулся, извини. Забыл, что ты терпеть не можешь, когда по дому ходят в обуви.

– По-моему, ты забыл о более важной вещи – позвонить мне, чтобы предупредить, что приедешь.

– Да, я этого не сделал. Но лишь потому, что потерял телефон в дороге. Представляешь, не помню, где оставил – в такси или поезде…

– Ты должен был позвонить до того, как выехал.

– Лар, я, в принципе, ничего не должен, ведь это и моя квартира, – отпарировал он. – Но я собирался предупредить тебя заранее.

Лариса скинула туфли и сунула ноги в тапки. Домашних тапок было несколько, для себя, для мамы, для гостей мужского и женского пола, пар восемь, не меньше. Когда-то и у Валеры были свои, и не абы какие, а замшевые, ручной работы. Ляся подарила их мужу на Двадцать третье февраля. И стоили они как электрическая бритва последней модели. Но когда в семейной жизни начались серьезные проблемы, Ляся со злости выкинула их. Вместе с остальными вещами супруга. Так что теперь Валерке придется обходиться теми вещами, что он привез с собой.

– Откуда ты в такое время? – спросил он, стянув с себя футболку.

Он был худощав, но очень хорошо сложен. Когда-то всерьез занимался плаваньем, и фигура имела классические правильные пропорции. Широкие плечи, узкие бедра, а на животе, несмотря на сидячую работу, до сих пор просматривались кубики. Молодец Валера! Нисколько не потерял форму за то время, что не виделись.

«Очень надеюсь на то, что и я тоже!» – пробурчала мысленно Лариса, а вслух проговорила:

– Была на вечеринке.

– В таком виде?

– Чем тебе мой вид не нравится?

– Ты одета по-рабочему. А насколько я знаю, для выхода любишь принарядиться.

Она не стала вставлять ремарку, типа, ты не можешь знать, что я люблю или нет на ДАННЫЙ МОМЕНТ. Молча прошла на кухню и поставила на плиту кастрюлю с борщом. Есть очень хотелось, да и гостя, пусть и незваного, покормить не мешает.

– Я правда телефон потерял, – услышала Ляся за спиной. Это Валера последовал за ней на кухню. – Но заранее не стал звонить, потому что хотел нагрянуть.

– Ммм, – промычала Ляся, доставая из хлебницы «бородинский». С борщом они ели именно его, намазывая сверху горчицу. Со щами булку с майонезом. С гороховым супом гренки с чесночным соусом.

– Я так понял, ты одна?

– Живу – да.

– Но кто-то есть?

– У всех кто-то есть, – туманно ответила она.

– У меня нет.

– Да ладно? – она нервно расхохоталась. – Дня три? Или целых пять?

– Уже три месяца.

– И тебе стало настолько одиноко, что ты решил приехать к своей законной жене в гости?

– Я насовсем, Лариса.

– В смысле? – она не притворялась. На самом деле не совсем поняла, что он имеет в виду.

– Я хочу воссоединиться с тобой. Мы все же, как ты верно заметила, муж и жена.

– Вспомнил? Вот молодец!

Валера подошел к ней, встал рядом. Ларисе показалось, что он хотел ее обнять, но остановил себя.

– Как ты смотришь на это? – тихо просил он.

– Не знаю, – честно ответила она.

Еще год назад знала. Сейчас нет.

Тогда мечтала о воссоединении с мужем, перед тем как отойти ко сну, бывало, представляла себе, как он упадет перед ней на колени и попросит прощения, а теперь об этом совсем не думала. Валера застал ее врасплох.

– Ты не настаивала на разводе, значит, ждала, когда я вернусь, – проговорил он.

– А почему не настаивал на разводе ты?

– Наверное, в глубине души всегда понимал, что именно ты МОЯ женщина.

– А может, я запасной аэродром? Ну, знаешь, такой старенький, заброшенный, но функциональный. И если новый перестанет давать посадку, всегда можно будет сесть на тот, покинутый… Запасной.

– У тебя суп кипит.

В этом был весь Валера. Он никогда не оправдывался.

Лариса выключила газ, взяла половник, тарелки и стала разливать борщ. Муж следил за ее действиями молча. Когда же Ляся жестом пригласила его садиться за стол, он выпалил:

– Я очень сильно соскучился по тебе.

Она фыркнула.

– Серьезно. Только сейчас это понял.

– Ешь.

Валера взял ложку и зачерпнул суп. К хлебу и горчице не притронулся.

Изменил свои гастрономические вкусы?

– Очень вкусно, – похвалил борщ Валера. – Давно я не ел ничего подобного.

Значит, его пассия не готовила. Или готовила, но невкусно. А Валера, как большинство высоких, худощавых мужчин, обожал вкусно и обильно поесть. Хотя сейчас, возможно, он и в этом изменился.

– Могу я узнать, с кем ты встречаешься? – спросил Валера, оторвавшись от борща.

– Зачем тебе?

– Хочу понять, серьезно у тебя или нет.

– А если да?

– Придется преодолевать большие трудности, потому что я настроен решительно.

– Почему ты расстался со своей… Не знаю, как называть эту женщину…

– Никак не надо. Давай сделаем вид, что ее не было.

– Извини, дорогой, но у меня вряд ли получится, – криво усмехнулась Ляся.

– Но я отвечу тебе тем же. Не буду тебя расспрашивать о тех мужчинах, что были…

– Вот ты жук, Валерка! Меня, может, и расспрашивать не о ком?

– Но ты же сама сказала, что у тебя кто-то есть.

– И что? Я легко вру, как-никак в продажах работаю.

– Тоже верно. Но красивая молодая женщина не бывает одна.

«Еще как бывает! – хотелось закричать ей. – Потому что достойных мужчин не так много, а на поиски «того самого» нужно время, которого нет. Вся жизнь в работе. Поэтому и заводят люди служебные романы, да вот только все мои коллеги подходящего возраста имеют семьи, а я, в отличие от твоей (как там ее?), никогда не вступлю в отношения с женатым. И я не одна такая. Нас много, молодых, красивых, страдающих от одиночества…».

– Почему ты расстался со своей женщиной? – не стала отступать Лариса.

– А что, если не было никакой женщины? Постоянной, я имею в виду. Лишь легкие интрижки.

– Мне нужна правда, Валера.

– Но ты так упорно закрывала на нее глаза два с лишним года…

– Да, и мне это надоело. Хочу прозреть. Итак?

– Я не могу иметь детей, – выдавил из себя супруг.

– Неужели прошел обследование?

Валера кивнул.

– Как она тебя уговорила?

– Я сам… – Ему было очень не по себе. Валера не открывался даже перед близкими. Лишь иногда приоткрывал раковину, в которой прятался. – Просто, когда от тебя не могут забеременеть две женщины, очевидно, что проблема не в них. Так и оказалось, я никогда не стану отцом. По крайней мере биологическим.

– И она бросила тебя, бесплодного? – Это было жестоко! Лариса поняла, что ударила слишком сильно, да по самому больному, когда увидела, как дрогнуло непроницаемое лицо Валеры. Хотела попросить прощения, но передумала. Она всего-навсего сказала правду. А на правду, как говорят, не обижаются.

– Не сразу, – ответил Валера. – Мы какое-то время обсуждали тему усыновления. Она колебалась. Но пришла к выводу, что хочет своих детей. Она-то здорова.

– Я ее понимаю.

– А я нет!

Он выкрикнул это. Хотя голос повышал крайне редко.

Раньше, по крайней мере.

– Если женщина по-настоящему любит мужчину и хочет быть рядом, то она останется с ним, несмотря ни на что. Вот взять, к примеру, тебя. Я помню, ты говорила, что если окажется, что проблема во мне, мы что-нибудь все равно придумаем.

– Было такое. И что в итоге? Ты сбежал от меня.

– Я вернулся, Лариса.

– Получив по морде тапкой?

– Нет, переосмыслив все.

– После того как… – Она не стала заканчивать фразу. Взяв тарелки, на дне которых оставался остывший борщ, переставила их в раковину. – Валер, я умираю от усталости, спать пойду, ладно?

– Я тоже умотался и с ног валюсь. Продолжим разговор завтра утром?

– Мне на работу надо, так что вечером. Пойдем, я покажу, какое белье взять. Постелешь уж сам.

Она прошла в гостиную, открыла шкаф, ткнула пальцем в полку, где хранились постельные принадлежности, и скрылась в ванной, не забыв задвинуть щеколду. Нет, Ляся не думала, что Валера будет рваться к ней, чтобы продолжить диалог или, тем более, сделать попытку овладеть ею. Она тем самым отгородилась от него. Как бы провела символическую черту между ним и собой.

Включив воду, Лариса забралась под душ. Она действительно устала. Настолько, что сил на переживания не осталось. Она встала в семь утра, отправилась в офис, там отпахала положенное время, потом приняла участие в вечеринке, поехала с коллегами в клуб, потусила там, встретила своего начальника в женском образе и мужчину мечты, узнала, что в клубе произошло убийство, дала показания полиции, дождалась, когда их, свидетелей, отпустят. Приехала домой, а тут…

Как говорил Славик, нежданчик.

Муж вернулся.

Не раньше, не позже…

Сегодня! Когда столько всего произошло, и организм хочет одного – отдыха.

Сполоснувшись, вытершись и накинув халат, Лариса вышла из ванной. В гостиной работал телевизор. Она заглянула туда. Валера лежал на неразложенном диване. В руке пульт. Но глаза закрыты. Он спит, чуть посапывая.

Ляся отключила телевизор с кнопки на панели, чтобы звук не разбудил Валеру под утро. На цыпочках прошла обратно к двери, прикрыла ее и проследовала в кухню. Она не могла оставить в ней бардак до утра. Даже когда одна дома находилась, наводила порядок, а сегодня у нее… гость? Нет, Валеру не назовешь так, ведь квартира и его. Совладелец, так будет правильнее. Только Ляся давно отвыкла от его присутствия. И сейчас ей было некомфортно. Хорошо, что она наврала Валере, сказав, что завтра на работу. Никуда ей не нужно было. Она планировала отоспаться, побаловать себя блинчиками с кленовым сиропом, прибраться, а во второй половине дня съездить в центр, чтоб побродить по магазинам, сходить в кино, а вечером отправиться к маме. Приятный выходной без какого-то изыска, но зато без напряга. Но Валера нарушил все планы. Поэтому она вскочит, выпьет кофе и унесется. Куда – пока не решено. Главное, подальше от мужа. Ей нужно все обдумать.

Ляся быстро убрала со стола, помыла посуду. Глаза слипались, поэтому она не стала натирать кухонный гарнитур, а ведь на него попали капельки воды, и на глянцевой поверхности ящика под мойкой наверняка есть подтеки. Лариса была перфекционисткой, и не то что пыль и грязь, крошка, развод или жирный отпечаток пальца нарушали ее гармонию.

Решительно выключив свет, Лариса прошлепала в спальню. Легла. Закрыла глаза. Хотела подумать о ТОМ мужчине, перед тем как отдаться во власть дреме, но мгновенно провалилась в сон.

Глава 3

«Фа»

Она сидела на полу.

Руки, ноги в разные стороны.

Голова откинута.

Самой себе Фаина сейчас напоминала марионетку, брошенную кукловодом в ящик.

Она как раз находилась в помещении размером два на два. Почти в ящике. Но это была кабинка туалета.

Фая протянула руку, нажала на кнопку в бачке унитаза и пустила воду. Когда та хлынула, она подставила ладонь. Набрала немного, ополоснула лицо. Кто-то побрезговал бы, а она и не такое проделывала. Например, пила из бачка. Как-то ее заперли в туалете на сутки. И единственным источником влаги был унитаз.

Послышалось, как открылась дверь, – это кто-то зашел в туалет. Фаина тяжело поднялась с пола, вытерла лицо рукавом. Все кончено! Неужели…

Она сорвала с себя халат и закинула на перегородку между кабинами.

– Фая, это ты там? – услышала она.

Голос был узнаваем. Но Фаина решила уточнить:

– Айгюль?

– Я.

С этой девушкой у Фаи сложились отношения, близкие к приятельским. Что неудивительно! Айгюль располагала к себе людей. Даже Фаина не устояла, хотя держалась ото всех на расстоянии.

Открыв дверь, она вышла из кабинки. Официантка стояла у раковины и мыла руки. А затем вытерла их бумажной салфеткой, достала из сумочки сигарету и зажигалку. Прикурила.

– Если б Дора увидела меня сейчас, уволила бы к чертям, – проговорила она, выпустив дым в сторону знака с перечеркнутой сигаретой. – Суровая тетка была. Но она мне нравилась. Жаль ее…

Фаина не знала, что сказать.

– Будешь? – спросила Айгюль, протянув ей сигарету. – Новую не предлагаю, у меня последняя.

– Нет, спасибо, я не курю.

– А пьешь? У меня тормозок есть. – Она продемонстрировала горлышко бутылки. Судя по крышке, это был коньяк. И не из дешевых. – Сперла под шумок. – С этими словами девушка забралась на каменную столешницу под раковинами, удобно уселась, скинув балетки.

– И не пью.

– Святая женщина, – хмыкнула Айгюль, вынув бутылку. Фая не ошиблась относительно сорта алкоголя. Коньяк «Хеннесси». – А я глотну. Такой стресс…

Докурив и выпив немного, Айгюль снова порылась в сумке и достала шоколадную конфету.

– Ты на чем домой поедешь?

– На велике.

– Ой, я забыла, что ты на нем гоняешь. А я даже не знаю, что делать. До утра мне тут не разрешили остаться, а все наши уже разъехались.

Айгюль экономила на всем, включая такси, остальные кооперировались и брали машину на четверых, а она ждала, когда откроется метро.

– А у тебя нельзя переночевать? – Айгюль жалобно посмотрела на Фаю. – Если ты на велике ездишь, то наверняка недалеко живешь.

– Недалеко, – не стала спорить Фая. – Но пригласить к себе, извини, не могу. Живу с мамой, а она тяжело больна. У нас не бывает гостей.

– О… Я сочувствую тебе.

Фаина скупо улыбнулась и кивнула.

– Значит, придется раскошеливаться, – с сожалением проговорила Айгюль.

– А что, в клубе уже никого?

– Нет, охранники здесь. И Ренат. Их еще не отпустили. А еще Симону.

– Это еще кто?

– Я все забываю, что ты работаешь без году неделя. Симона – это любимица публики и нашей покойной начальницы. Можно сказать, местная звезда.

– И почему ее задержали? Посетители же давно все разъехались?

– Тут моя вина. Дело в том, что я видела, как она направлялась к кабинету хозяйки, и сообщила полиции. Симона это отрицает. Сказала, что просто вышла на тихое место, чтобы поговорить по телефону. Но я уверена, она шла к двери в приемную. И телефона в ее руках не было.

Тут дверь туалета распахнулась, и в проеме возник Михась.

– Вы чего тут зависли? А ну марш по домам.

Айгюль тут же спрыгнула со столешницы и торопливо схватила сумку – побоялась, что Аверченко увидит бутылку.

– Уходим, уходим, – засуетилась она. – А ты остаешься еще?

Он мрачно кивнул.

– А если я тоже? Тихонечко пройду в подсобку, лягу там…

– Нет, – рявкнул он. – На выход, девочки.

Девочки послушно проследовали на выход.

Халат Фаи так и остался висеть на перегородке между кабинами. Она не стала брать его, потому что сегодня была ее последняя смена. Теперь ей нечего делать в «Млечном Пути».

Та, из-за кого Фая попала в клуб и находилась в нем больше месяца, мертва.

Они вышли на улицу. Айгюль снова закурила – стрельнула сигарету у одного из полицейских.

– Может, попутку поймать? – вслух подумала она.

– Не вздумай.

– На самом деле с таксистами тоже небезопасно ездить. Дураков и среди них полно. Мне подруга рассказывала, как с нее один такой цепочку сорвал с дорогим кулоном, а потом, когда она подняла бучу, сказал, что клиентка сама ее отдала, потому что платить было нечем.

– Айгюль, возьми такси.

– Я сегодня почти без чаевых. Праздник не удался из-за преступления.

– Да ты украла бутылку коньяка за три тысячи.

– В клубе она стоит девять.

– Тем более. Потрать уж пятьсот рублей на такси.

Фая подошла к своему велосипеду, пристегнутому к забору, открыла замок.

– Пока! – бросила она Айгюль, усаживаясь в седло.

– До завтра, – услышала в ответ и покатила.

Путь до дома занимал десять минут. Это если ехать в хорошем темпе. Но сегодня Фаина не торопилась. Как там было в рекламе?.. «И пусть весь мир подождет!»

Вот пусть и подождет… Весь мир. Включая больную мать.

Фаина не обманула Айгюль, когда сказала, что живет с ней. И что они не принимали гостей, тоже было правдой. Вот только их квартира была закрыта для посещений задолго до того, как мать заболела.

Всегда, так точнее.

Фаина помнила себя с четырех лет. И первая картинка запечатлелась следующая: она забегает домой, держа за руку соседского мальчика. Они познакомились в песочнице несколько дней назад и встретились на площадке, когда мама уже зашла в квартиру. Фая так хотела поиграть с ним, потому позвала пацана в гости. У нее было совсем мало игрушек, и одной скучно с ними играть, а тут компания…

– Кто это? – ледяным тоном проговорила мать.

– Это Сережа, мой друг.

– Кто тебе разрешил приводить его?

– Мы немножко поиграем… Можно?

– Нет, – громыхнула мать и буквально разорвала «узелок» из ребячьих пальцев. Затем толкнула дочь в комнату, а Сережу выставила за дверь.

Фая разревелась. Ей было обидно и стыдно перед Сережей. Но мать приказала:

– Заткнись! – А когда дочь этого не сделала, схватила за шкирку и отволокла в кладовку. – Посиди тут, подумай о своем поведении, – рявкнула она перед тем, как запереть Фаю в пыльном и темном помещении на несколько часов.

Тогда девочке казалось, что нет наказания страшнее. Но она ошибалась. Чем старше Фая становилась, тем более жестоким становилось наказание. Мать запирала ее не только в кладовке или туалете, но и на балконе. Она не давала ей есть и пить. За слово против хлестала по губам, разбивая их в кровь.

И Фая терпела все это. Потому что ей внушили, что она достойна лишь такого обращения.

Никчемная, ленивая, тупая!

Когда мать узнала, что Фаина поступила на бюджетное отделение педагогического университета, то своего мнения не изменила. Такая никчемная, ленивая и тупая девка может чего-то добиться только через постель. И потащила дочь к гинекологу, чтоб проверить, не залетела ли она от декана.

– Или кому ты дала, тварь, чтоб тебя зачислили? – орала мать на Фаину. – Мне твои выродки не нужны.

Гинеколог женщину успокоил. Дочь оказалась девственницей. Но мать все равно стояла на своем:

– Значит, ртом усердно работала! Сейчас каждая норовит себе шубу или машину насосать. А ты, чтоб умной казаться, решила в институт попасть! И пять лет теперь будешь мужские письки во рту гонять, чтоб отучиться. Мозгов-то у тебя нет. Придется тебе теперь отдельную посуду покупать, я с тобой, сосалкой, из одной тарелки есть не буду.

Так мать «порадовалась» первому серьезному успеху дочери. Вот только другую посуду для нее так и не купила. Пожадничала.

Глава 4

«Си»

Симона открыла дверь своей квартиры и предложила спутникам войти. Хотя они, конечно же, и без приглашения сделали бы это.

– Можете присесть, пока я ищу документы, – сказала она, указав на диванчик в прихожей. Прихожая была не очень большой, но Симона смогла его втиснуть. Все благодаря тому, что в шкафах не было надобности – у нее имелась гардеробная.

– Вы тут одна живете? – спросил майор Бах. Сначала он хотел отправить с Симоной стажера Сеню, но потом тоже решил поехать. И теперь расхаживал по квартире, хотя мог бы и присесть, как ему предлагали.

– С братом. Это наше семейное гнездо – мы выросли в этой квартире. Но я тут не постоянно обитаю. Люблю путешествовать. Отсутствую даже не неделями – месяцами.

– А где ваш брат сейчас?

– Понятия не имею. Он взрослый мужчина. Наверняка у него есть личная жизнь.

Симона нашла наконец паспорт и протянула его Баху.

– Хм… Вы изменились, – проговорил майор, изучив документ и уделив особое внимание фото.

– Постарела. Тут мне двадцать пять, а сейчас сорок три.

– Вы отлично выглядите, Симона. Гораздо моложе своих лет.

Симона поразилась галантности опера. Надо же, молодец какой. Сделал женщине комплимент. Не ожидала она от представителя закона такого. Тем более, товарищ майор до этого момента вел себя больше как мужлан, нежели как джентльмен.

– Мерси, месье, – проговорила Симона с жеманной улыбкой. Ее она изобразила, поскольку посчитала, что от нее ждут именно такой реакции.

– Попрошу вас не покидать город в ближайшее время. – Бах вернул Симоне паспорт.

– Да, конечно, понимаю.

– Мы можем еще раз вызвать вас.

– Я вся в вашем распоряжении, майор. – Тут уже она обошлась без кокетства. Побоялась переиграть.

– Если вдруг что-то вспомните о минувшем вечере… Вдруг какую-то мелочь, которая на первый взгляд и не важна…

– Я вам позвоню.

Майор кивнул и положил свою визитку на угловую полочку. Там стояла старая семейная фотография и ваза с живыми цветами. Сейчас это были ромашки и «часики». Их очень мама любила. И когда появлялась возможность собрать букет из них, дети это делали. И ставили в ее любимую вазу перед семейным портретом.

– Это ведь вы? – спросил Бах, ткнув пальцем в девочку на групповом снимке. Она была очень похожа на брата, но ее макушку венчал бант. Это отличало близнецов и указывало на пол одного из них.

– Я, – просто ответила Симона.

– Вы похожи на отца. Вы оба…

– Да. Хотя оба, конечно, мечтали взять мамины черты.

– Она потрясающая красавица.

– О, вы бы видели ее в жизни. Фото не передает подлинного очарования и блеска. Мама была похожа на кинозвезду. Но не голливудскую, а нашу, советскую. В ней шик со скромностью и простотой уживался.

– Ее нет в живых?

– Ни ее, ни отца.

– Я про него не спросил, потому что он значительно старше супруги…

– На двадцать пять лет. Это был мезальянс чистой воды. Она молодая красотка, он – невзрачный мужчина в возрасте. Но и это не все. Ее предки все профессора и академики, а он первый в семье, кто получил высшее образование. Она русская, он еврей, отец которого вырос в гетто.

– Это была любовь?

– Это была любовь, – эхом повторила Симона. – Самая что ни на есть настоящая.

– Если так, то ваши родители должны были умереть в один день?

– Так и случилось.

– Несчастный случай?

– Да. Но не автомобильная авария или авиакатастрофа. Не обвал и не потоп. Не пожар и не взрыв газа. Отравление.

– Как так?

– Папа был ботаником. Постоянно возился с растениями. Выращивал, прививал, выводил какие-то гибриды, адаптировал экзотические виды к нашим широтам. Он был энтузиастом, работу обожал. Поэтому дома у нас чего только не было! Начиная от семян, заканчивая баобабом, что пытался выжить в обычном эмалированном ведре… – Симона не стала упоминать о том, что он зачах сразу, как скончался его опекун. – Но папа был крайне рассеян. Поэтому как-то оставил семена какого-то ядовитого растения на столе. Мама решила, что это гвоздика – они очень походили на эту пряность – и добавила семена в блюдо…

– Какой кошмар!

– Да, это был кошмар. Родители мучились несколько часов. И никто им не мог помочь, потому что противоядие имелось только у африканских шаманов – растение было родом из Занзибара.

– Как вам удалось избежать их участи?

– То был романтический ужин на двоих. Родители отмечали день знакомства. Они делали это из года в год. Когда мы были маленькими, присоединялись к ним. Но на момент смерти родителей нам уже было по девятнадцать, мы жили своей жизнью… – Симона судорожно вздохнула. – Я обнаружила их, корчащихся в судорогах, когда вернулась со студенческой вечеринки. Вызвала «Скорую», и она быстро приехала, только спасти маму с папой медики не могли.

– Примите мои соболезнования, Симона. – Бах легонько похлопал ее по руке. – Извините, что заставил вас вспомнить это.

– Я помню ЭТО всегда.

– Советую вам принять успокоительное и поспать.

– Я так и сделаю.

Обменявшись прощальными репликами, они расстались.

Закрыв за полицейскими дверь, Симона буквально рухнула на диван. Майор прав, для нее сейчас ничего лучше не придумаешь, чем какой-нибудь новопассит (никотиновая жвачка закончилась) и мягкая кроватка, но где взять силы, чтобы дойти сначала до кухни, где хранятся все лекарства, а затем до спальни?

Симона сбросила туфли и вытянулась на диване. Голову положила на один подлокотник, ноги на другой. Она была невысокой, поэтому легко уместилась. Закрыла глаза, глубоко вздохнула.

Ей не верилось, что все кончилось…

А все кончилось!

Завтра начнется совсем другая жизнь.

И Симона исчезнет.

Глава 5

«Ми»

Светало…

Михась стоял на мосту, что в этот ранний час был пуст. За те десять минут, что он здесь находился, мимо не проехало ни одной машины, ни прошло ни единого человека. Даже птицы, голуби да галки не пролетали, хотя, судя по засохшему помету на перилах, мост пользовался у них популярностью.

Аверченко полез в карман и достал небрежно скомканный лист. Развернул его, расправил.

Это была расписка.

Михась дал ее госпоже Эленберг три года назад, когда занимал у нее сумму в миллион рублей. А сегодня выкрал из стола покойной, раздобыв ключ от секретного ящика с документами до приезда полиции. Ключи и сейчас при нем!

Миллион рублей…

Не такие уж и большие деньги, сказал бы кто-то. Возможно, и сам Михась, будь он чуть поумнее или поудачливее. Была у него возможность хорошо пристроиться. Но упустил. Нужно было соглашаться сразу, не раздумывая, и тут же выходить на работу, но Михась тогда находился в глубокой депрессии и не был готов. Его не стали уговаривать, нашли на должность начальника охраны крупной коммерческой структуры другого. А Михась пришел в себя через три месяца и взялся за поиски работы. Думал, найдет ее в два счета. Да не хуже той, от которой отказался. То есть рассчитывал Михась на зарплату в двести тысяч. Однако предлагали двадцать пять максимум. Помыкавшись еще месяц, согласился на тридцать. Плюс сверхурочные и премиальные.

Так в «Млечный Путь» и попал.

Думал, на полгода от силы. А оказалось…

Михась разорвал лист надвое. Половинки получились на удивление ровными. Он совместил их и снова рванул бумагу. Вот в его руках уже и четыре бумажки. Но этого мало! Пусть их будет пара десятков, и расписка превратится в горсть конфетти.

Утреннюю тишину нарушило хлопанье. Это из-под опоры моста вылетела чайка. Взмахивая мощными крыльями, она поднималась ввысь. Михась проследил взглядом, как она, покружив, спикировала вниз, но ничего не поймала. Рыба ушла. Чайка осталась голодной, как и он, если выражаться иносказательно.

Тот миллион, из-за которого он попал в рабство к госпоже Эленберг, пошел на оплату карточного долга. Михась неплохо играл в покер. В армии у него всегда было вдоволь сигарет и патронов – на деньги никогда не играли. А вот выигрыш можно было обменять на «бабулечки», так они ласково называли наличные, что Аверченко и делал. Благодаря покеру он в армии в звании старшего сержанта чувствовал себя по меньшей мере майором, а на гражданке – олигархом… Пусть всего три месяца.

В большую игру его втянул армейский друг. Привел сначала в одну компанию, затем в другую, третью. Поначалу Михась выигрывал. И они вместе с корешем проматывали шальные деньги. Но однажды Аверченко сел играть с серьезными людьми, и…

Продул!

Попытался отыграться и снова продул.

Друг уговаривал его сделать еще ставку. Предлагал заложить квартиру. Нашептывал, что такому крутому игроку, как Михась, нельзя рано сдаваться. Он обязательно вернет проигрыш, да еще в плюсе окажется. Только тогда до Аверченко дошло, что его развели как лоха. Кореш мало того пил, гулял за счет него, так еще и в доле был. Хорошо, он смог тогда сдержаться, не набить морду псевдодругу. А встать из-за игорного стола и уйти, на что потребовалось еще больше моральных сил. Потому что Михась вошел в азарт, и трудно было прислушиваться к голосу здравого смысла.

Он относительно легко отделался! Проиграл всего миллион. И если б дали не два дня, а хотя бы десять, Михась собрал бы нужную сумму. Но его поставили в жесткие условия – не успеваешь за сорок восемь часов, включается счетчик. Аверченко знал, что, несмотря на то, что времена беспредела прошли, когда он еще мальчишкой был, долги до сих пор выбиваются по старинке. И если он не отдаст лям, то все равно останется без квартиры, а то и без нескольких пальцев.

…Снова хлопок! Задумавшийся Михась вздрогнул. Но это снова была чайка. Похоже, та же самая. Аверченко разжал кулак и высыпал измельченную в конфетти расписку в реку. Глупая птица, думая, что ей кидают хлебные крошки, кинулась к обрывкам. Стала хватать один, другой, третий…

Михасю стало жаль чайку. Был бы поблизости ларек с выпечкой или продуктовый магазин, он сбегал бы, купил хлеба и накормил птицу. Он отряхнул руки, побрел дальше. Его дом находился неподалеку. Михась шел не спеша, хотя мог бы доехать. Но что ему делать в холостяцкой берлоге, если не хочется спать? Смотреть телевизор, сидеть в Интернете, есть, пить, в смысле бухать… Ждал бы там кто-то, другое дело. А коль никто не ждет, то и торопиться некуда, лучше пройтись – Михась давно не гулял по родному и горячо любимому городу.

«Странно, – подумал он вдруг, – чайку, которая нажралась бумаги вместо хлеба, пожалел, а Дору нет… Вот нисколечко. Хотя она была человеком. И не самым плохим. Есть и хуже, я знаю…»

– Эй, красавчик, – услышал он женский голос. – Куда спешишь? Притормози.

Михась так и сделал. К нему тут же подошла женщина. Она вынырнула из подворотни. Пьяная, помятая, с размазанной косметикой. Сколько лет – не поймешь. Можно дать и тридцать, и пятьдесят. По утрам все шлюхи на одно лицо. Да и ведут себя похоже. Эта обратилась к Михасю со стандартной просьбой:

– Сигареткой не угостишь?

– Не курю.

– Я тоже. Но когда немного выпью, тянет. – Она поправила волосы, как будто ее прическу можно было исправить легким движением руки. – А ты как насчет этого?

– Чего «этого»?

– Насчет выпить. Я знаю местечко, где сейчас можно приобрести… – Женщина изо всех сил пыталась завлечь Михася. Она была недурна собою и довольно молода, теперь это было очевидно, но вульгарна настолько, что хотелось, передернувшись, отойти от нее подальше. – Давай купим, пойдем к тебе… Посидим?

Михась молча покачал головой и двинулся дальше.

– Денег не возьму, – выпалила женщина, схватив его за локоть. – Купишь только выпить и что-нибудь на закуску.

Аверченко стряхнул ее руку не сразу. Секунд пять он думал над тем, а не взять ли ему эту женщину с собой, не выпить ли с ней, не посидеть…

Просто. Без всякого продолжения. Ей плохо и одиноко, ему тоже. Вот только она же обязательно полезет… Даже если он скажет, что ему не нужны ее услуги, все равно. И это не самый страшный вариант. Может и дряни какой-нибудь подсыпать в алкоголь. Брать у него особо нечего, но клофелинщицы не брезгуют и мелочами.

– Всего вам хорошего, девушка, – бросил Михась, высвободив локоть. – И берегите себя.

– Да пошел ты… – обиженно крикнула она.

Другой бы послал в ответ, а Аверченко промолчал. Считал ниже своего достоинства опускаться до уровня этой девицы. Михась презирал шлюх. Любых, не только таких, дешевых, но и цыпочек из эскорт-услуг, с которыми некоторые випы заваливались в их клуб. Если б одна из этих роскошных самочек предложила Михасю себя, он отверг бы ее точно так же, как эту. Брезговал.

А шалава все не унималась. Кричала что-то ему в спину. Нарывалась…

Вывести Аверченко из себя ей не удалось, но гулять ему расхотелось, и Михась прибавил шагу, чтобы скорее попасть домой.

Глава 6

«Соль»

Он жил в доме, о котором мечтал с детства.

Большом, рубленом, с окнами в резных наличниках, трапециевидной черепичной крышей и широченной трубой на ней. Когда Саша был совсем маленьким и любил сказки, то грезил о том, чтобы стать трубочистом. А поскольку уродился он крупным ребенком и обожал поесть, то боялся, что не всякое рабочее место подойдет ему по габаритам.

Когда Соль собрался строить этот дом и заказал проект, архитектор пришел в ужас. Он говорил, что ТАК стили не смешивают, это не эклектика, а полная нелепица и безвкусица. Но Саше было плевать. Он хотел именно такой дом, который рисовался когда-то в его воображении. Детские мечты должны сбываться!

Александр нисколько не пожалел о том, что настоял на своем. Даже несмотря на то, что почти у всех гостей внешний вид его дома вызывал недоумение. Строение не «монтировалось» с крышей. Как сказал Бородин, такое ощущение, что на казанок нахлобучили крышку от сковороды.

…Соль вышел из машины, которую водитель припарковал возле крыльца. Крыльцо было уже из третьей, если так можно сказать, оперы. Высокое, пафосное, с вазонами у основания лестницы. Маленький Саша, вообще-то, хотел сфинксов, на худой конец львов, но взрослый Александр решил, что это будет перебор. И все равно крыльцо получилось дворцовым. Пусть не по-королевски, а по-советски. Дворцы культуры или бракосочетания в сталинские времена строились примерно с такими лестницами. На них потом фотографировались коллективы певческих и танцевальных ансамблей и молодожены в окружении гостей. Будучи ребенком, Саша Соль пересмотрел кучу таких снимков. В его распоряжении фотографий было великое множество, ведь отец работал фотографом при Дворце культуры «Центральный», там же вел фотокружок, но еще и шабашил на разных мероприятиях. Для газет местных, бывало, снимал. Ну, и для себя. А когда печатал карточки, всегда делал одну для себя. На память. Свежие он держал в ящике стола. А когда ящик заполнялся, перекладывал снимки в коробку. В его студии было много пустых коробок. Но еще больше полных! С фотографиями…

– Александр Иванович, – окликнул своего работодателя водитель. – Завтра во сколько?

– Ты хотел сказать, сегодня? – Соль обернулся. Вадик, его шофер, выглядывал в окно. Мышцы лица напряжены, как у человека, который сдерживает зевоту.

– Да, точно, – выдавил из себя он.

– Можешь отдыхать.

– Весь день?

Александр кивнул и, махнув рукой на прощанье, стал подниматься по лестнице.

В вазонах росли цветы. Соль не особо в них разбирался. Можно даже сказать, совсем не разбирался… Конечно, знал, как выглядит роза или гладиолус, мог отличить хризантему от астры, а чем засадил ландшафтный дизайнер его участок, включая клумбы, горшки, прикрепленные к столбам освещения, а также вазоны, Саша не имел понятия. Цветы в массе своей были невзрачные, но источали чудесный аромат.

Соль вдыхал его, преодолевая ступеньки, ведущие к двери.

Когда он достиг последней, зазвонил телефон. Саша вынул мобильник из кармана и, не глядя на экран, отключил. Сейчас его ни для кого нет!

Отперев замок, Соль зашел в дом. Разулся и сразу стянул носки. Он любил ходить босиком.

Шлепая в кухню, скинул с себя пиджак. Остался в джинсах и рубашке, на которой расстегнул все пуговицы. Мог бы догола раздеться, но не имел привычки ходить обнаженным по дому. Более того, он чувствовал себя неуютно, если на нем не имелось хотя бы одной детали туалета – банного халата или трусов.

Александр включил чайник. Пока вода грелась, он изучал холодильник. Продуктов было в изобилии, но чего хотелось, не обнаружилось. Что неудивительно, ведь Саша сам не знал, чего хочет. А голоден он не был. Так ничем и не соблазнившись, Соль захлопнул дверцу.

Заварив себе чай-каркаде, плюхнулся на диван. Спать не хотелось. Поэтому, вместо того чтобы валяться в постели в ожидании того момента, когда нападет дрема, решил посвятить четверть часа приятному занятию – чаепитию. Пульт от телевизора лежал на подлокотнике, и рука автоматически потянулась к нему, но Соль убрал ее. Нет, лучше побыть в тишине.

Он любил тишину. Только редко наслаждался ею. Жизнь делового человека полна шума: голосов, автомобильных гудков, телефонных звонков, компьютерных сигналов. А еще нужно хоть иногда смотреть новости, чтобы быть в курсе событий, ходить в фитнес-клуб для поддержания формы, выезжать с партнерами на мероприятия, а они выбирают скачки, гонки, боулинг. Так что в тишине Александр только засыпает…

А как здорово было в детстве сидеть часами в пустой квартире – родители работали допоздна, – клеить модели самолетов или рассматривать фотографии. Он не включал телевизор или магнитофон, как делали его сверстники, занимаясь тем же самым. Саша купался в тишине, стараясь даже бумагой не шелестеть. Родители, возвращаясь с работы, порою думали, что никого нет дома.

Саша решительно встал с дивана и направился к кладовке. Она была огромной. А все потому, что кроме швабр, ведер и прочего там стояли картонные коробки со снимками. Его наследство!

Отец скончался, когда Саша учился в школе. Инфаркт, мгновенная смерть на рабочем месте – он находился в студии, печатал фотографии.

Александр вытащил из кладовки одну из коробок. Ту, что стояла с самого края. Сунув ее под мышку, вернулся на диван. Хлебнув каркаде, Соль принялся перебирать снимки.

Многие он помнил. Что неудивительно, ведь он пересмотрел их все и не по разу. Но каждый не мог врезаться в память, поэтому некоторые он будто заново для себя открывал. Например, вот это фото.

На нем мальчик с девочкой, очень похожие, сидят тесно прижавшись друг к другу. И телами, и головами. Будто они сиамские близнецы.

Саша вспомнил их. Пацан вроде бы занимался в кружке у папы, а его сестра в каком-то другом, но он видел и ее. А еще на какой-то другой фотографии, кажется, в альбоме с лучшими снимками. У отца и такой имелся. Он называл его «золотым запасом». Очень им дорожил и показывал сыну, рассказывая о каждом снимке, кто на нем запечатлен, когда был сделан, при каких обстоятельствах. Это все равно что книжку с картинками читать. Даже лучше!

Соль перевернул фото с близнецами. И прочел надпись: «Симона и Соломон Беркович».

– Вот ничего себе! – поразился Александр. – Это, выходит, я сегодня цветы послал этой вот девочке!

Он снова перевернул снимок и стал придирчиво разглядывать. Симона изменилась, что неудивительно, на фото ей лет двенадцать, а сейчас за сорок. Но, если знать, что на фото она, легко найти сходство. Те же выразительные карие глаза, тот же нос с горбинкой, та же ямочка на левой щеке… У брата точно такая же! Он вообще копия сестры.

Саша вскочил с дивана и бросился в прихожую. Именно там он оставил пиджак. А в кармане лежала визитка. Ее вручила Симона, когда зашел разговор о бизнесе Александра, и Симона сообщила, что ее брат какой-то очень крутой специалист в сфере рекламы и бизнес-консультаций.

– Это же два разных профиля, – заметил Соль.

– Такой он, разнопрофильный, – гордо улыбнулась Симона и протянула собеседнику визитку.

Сейчас Александр доставал ее из кармана.

– Соломон Борисович Беркович, – прочел он. – Директор регионального представительства рекламно-консалтинговой фирмы «Золотое сечение».

Соль глянул на часы. Шесть утра. Рано! А то позвонил бы… Ему нужен специалист по рекламе. Причем срочно, потому что контракт с той фирмой, что работала с ними, расторгнут, а впереди открытие двух новых точек общепита.

Посплю пару часов и звякну, решил Саша. Если Симона ему понравилась, то ее брат тоже должен. Они же так похожи. А работать с приятными людьми одно удовольствие.

Глава 7

«Ре»

Проснулся, как от толчка.

Вскочил, начал озираться.

Что такое?

Несколько секунд не мог понять, где находится. Оказалось, у матери. Сердце колотится. И голова такая тяжелая, будто всю ночь пил, причем все, без разбора: текилу, коньяк, виски, самбуку, шампанское. Когда он был счастливым обладателем платиновой кредитки, то в клубах употреблял все эти напитки один за одним, хотя знал, что смешивать нельзя. Даже крепкий молодой организм с трудом переносил адские «коктейли» и утром отказывался функционировать в привычном режиме.

Сегодня организм вел себя так же, хотя Ренат ни грамма не выпил ночью.

Он сполз с кровати и направился в кухню. Открыв холодильник, нашел коробку апельсинового сока. Попил. На дверке стояли в ряд пузырьки со всевозможными каплями. Ренат нашел настой валерианы и влил в себя полпузырька. Причем не разбавляя, хлебнул прямо из горлышка. Сразу стало лучше. Вот только голова продолжала трещать. Но от таблетки Ренат решил пока воздержаться.

Он снял крышку с самой большой кастрюли. В ней, как он и предполагал, был суп. Судя по цвету, щи. По запаху – из квашеной капусты. Это порадовало, и Ренат достал кастрюлю из холодильника.

– Ты что меня не разбудил? – услышал он за спиной мамин голос. – Я бы тебе завтрак приготовила.

– Не хотел беспокоить, – ответил Ренат. На самом деле желал побыть один. Хотя бы некоторое время.

– Глупости какие, – фыркнула мама. – Мне очень приятно поухаживать за тобой. Я давно этого не делала.

– Это намек на то, что я редко у тебя бываю?

– А разве нет?

– Мам, раз в месяц железно.

– То есть хочешь сказать, это часто?

– Я очень много работаю, ты же знаешь…

– Даже слишком, как мне кажется. Ты осунулся, похудел. И начинаешь свое утро с валеьянки – я чувствую запах.

– Было лучше, когда я начинал утро с фужера ледяного шампанского?

– Оба варианта плохи, сынок. Ты вечно впадаешь в крайности.

Вот поэтому Ренат и не разбудил маму. Чтоб не выслушивать ее нотаций.

– Что тебе мешает поменять квартиру на меньшую и пересесть на автомобиль среднего класса? Занялся бы бизнесом, чтобы не батрачить на дядю, а в твоем случае тетю, у тебя же были какие-то неплохие идеи…

– Нет больше тети.

– Как так? – Мать, которая резала зелень, пока грелся суп, развернулась к Ренату. – Что, у вас руководство сменилось?

– Умерла Дора Эдуардовна.

– Да ты что? – ахнула она. – Так не старая же. Ровесница моя, так ведь?

– Да, ей примерно столько же было.

– И что случилось?

– Убили. – И чтобы избежать дальнейших расспросов, выпалил: – Подробностей не знаю.

– И как же вы теперь?

Ренат пожал плечами и попросил:

– Давай не будем об этом? У меня самочувствие не очень хорошее, и отрицательные эмоции могут только ухудшить его.

И мама вняла просьбе. Снова потрепав сына по волосам, стала накрывать на стол.

Она была изумительной хозяйкой. Даже когда могла себе позволить не готовить и не убираться, многое делала сама. Она кормила завтраком своих мальчиков и приводила после этого кухню в порядок. На ужин что-то парила-жарила, хотя муж и сын вечером не всегда являлись, а последние годы не являлись вовсе. И все вкусности, наготовленные мамой, сжирали две немецкие овчарки, живущие во дворе.

Ренат никогда бы не бросил такую женщину. И не потому, что она была его матерью. Просто таких, как она, очень мало: порядочных, преданных, заботливых, не алчных. Цельных! Ее не испортили деньги. Не озлобило предательство мужа. Не вогнали в депрессию жизненные перемены к худшему. Да и внешне мама почти не изменилась с тех времен, когда была молодой женой. Маленькая, худенькая, улыбчивая татарочка, такой она была тогда, такой и сейчас оставалась. Разве что свои чудные кудри остригла и стала красить волосы в более светлый тон.

Ренат понимал, что отец пресытился ею. Жена не возбуждала его. Его тянуло к молодым, грудастым, упругим, развратным. И он возил таких телочек на курорты, отрывался с ними – Ренат был в курсе, в тусовке слухи распространяются быстро, и не упрекал. Почти все мужчины его возраста и достатка поступали так же. Но только глупые уходили от своих жен к профурсеткам…

– Сынок, ты чего же не ешь? – спросила мама. А Ренат так задумался, что только сейчас увидел перед собой тарелку с супом.

Взяв ложку, он принялся зачерпывать густые щи и отправлять их в рот.

– И с плюшкой тминной вприкуску, сама пекла.

Кто бы сомневался! Мама все делала сама: и хлеб, и майонез, и буженину, не говоря уже о соленьях-вареньях.

– Вкуснятина, – похвалил мамину стряпню Ренат.

– А давай я котлеток пожарю? Они готовы, осталось только на сковородку кинуть?

– Хочешь, чтоб я лопнул? – хмыкнул Ренат.

– Я хочу, чтоб ты поправился немного. Совсем прозрачный стал.

– Да перестань, мам, я скинул всего пару кило. Мне старая одежда вся как раз, – успокоил родительницу Ренат. Он на самом деле не так сильно похудел, как маме казалось. Разве что ремень на джинсах потуже затягивал. А вот лицо на самом деле осунулось. Но что поделать! Раньше он был сытым и довольным «золотым мальчиком», теперь замотанным проблемами работягой. – Слушай, а ты для кого столько готовишь всегда? – спросил он, доев щи. Теперь чаю с вареньем, и можно отправляться в душ. – Живешь одна, ешь мало, я редко бываю…

Ему показалось, что мама смутилась. Она быстро схватила опустевшую тарелку и бросилась к раковине ее мыть. В этом не было ничего удивительного. Она всегда сразу убирала со стола грязную посуду.

– Люблю я стряпать, ты же знаешь, – услышал он ее ответ. – Да и должна быть еда в доме. Всегда! На случай незваных гостей. Меня бабушка этому учила.

– И часто у тебя гости бывают?

– Не особо. Но вот сам посуди, приехал бы ты, как этой ночью, без предупреждения, а у меня пустой холодильник. Что бы ел сейчас?

– Яишенку. Ее я готовить умею. – Ренат только ее и умел. Хотя пытался жарить картошку и варить макароны. Но все выходило совершенно невкусно. Не так, как в ресторанах, где он раньше столовался, и тем более не как у мамы. Поэтому питался в клубе, а перекусывал в «Маке».

– Телефон звонит. Твой?

Ренат кивнул и стал подниматься из-за стола, но мама остановила:

– Сиди, я принесу.

Вернулась она через несколько секунд. Лицо взволнованное, рука, в которой зажат телефон, чуть подрагивает.

– Кто там? – испугался Ренат.

– Отец, – шепотом ответила она.

Да, звонок отца – повод для волнения. Поскольку тот ни разу после ссоры не связывался с сыном. С женой бывшей тоже не общался, но хотя бы присылал поздравительные эсэмэс. Рената же и этим не баловал.

Он, взяв у матери мобильник, поднес к уху и сказал:

– Алло. – Голос не дрогнул, хотя Рената внутренне потрясывало.

– Доброе утро.

– Доброе.

– Удобно разговаривать?

– Да.

– Я хотел бы встретиться с тобой.

Мама, стоявшая рядом и слышавшая разговор, часто-часто закивала. Как будто боялась, что сын откажется от встречи. Но он и не думал этого делать:

– Хорошо, давай. Где, когда?

– Приезжай в мой офис часикам к трем.

И, не сказав больше ни слова, отсоединился.

Услышав частые гудки, мама сокрушенно покачала головой.

– Как с чужим поговорил.

– Но поговорил. Уже прогресс. Помириться хочет, как думаешь?

– Надеюсь, сынок. Ты только, пожалуйста, будь паинькой. Не психуй, не груби, главное, не обвиняй ни в чем.

– Мам, давай я сам разберусь, как себя вести?

– Разобрался уже как-то, – сердито проговорила она. – Теперь в драных джинсах ходишь. Что смотришь так на меня? Достала я их из пакета, чтобы постирать, смотрю, а на заднице прореха. Неужели зашивать думал?

– Не сам, в ателье отнести.

– Выбросила я их.

– Мам, это «Кензо»!

– Это драные штаны, Ренат. Их нужно выкидывать.

– Мне не на что покупать новые «Кензо».

– Вот поэтому я тебе и говорю, будь паинькой с отцом.

– Не обещаю. Но я постараюсь. Ты пойми, мне не за себя, за тебя обидно.

– А мне за тебя! Отец от меня ушел, а получилось, что и от тебя тоже.

– Да ушел бы к нормальной, ладно, а то к этой…

– Там сам хотел на ней жениться. Или считаешь, что по молодости-глупости имел право на такую ошибку, а твой убеленный сединами и умудренный опытом отец нет?

Ренат удивленно на нее воззрился. Мама хмыкнула:

– Что, думал, я не знаю о вашем любовном треугольнике?

– Но откуда ты… – Ренат скрывал от матери тот факт, что именно он познакомил отца с Лесей, ему было стыдно признавать себя косвенным виновником их развода.

– Добрые люди доложили. И, знаешь, я даже порадовалась тому, что эта девица окрутила не тебя, а твоего папашу.

– Неужели не обидно?

– Обидно, – не стала спорить мама. – Еще как! Но переживала я только первое время. Сейчас радуюсь тому, что осталась одна. Мне лучше, спокойнее. Вот если бы ты еще помирился с отцом, я стала бы абсолютно счастливой.

– Ты святая женщина, мама, – он чмокнул ее в макушку. – Пойду собираться. Надо домой заскочить, переодеться.

– Только не в рванье, пожалуйста.

Ренат хохотнул и скрылся за дверью спальни.

Глава 8

«Фа»

Она стояла у постели матери и смотрела на ее худое морщинистое лицо. Некрасивое, если не сказать, отталкивающее. Такой ее сделала не болезнь. Еще до инсульта мать выглядела как ведьма. Старая, страшная, злая. Ее боялась вся дворовая детвора. Разбегалась, едва завидев. Да и взрослые старались держаться подальше от соседки. За глаза называли Старухой Изергиль. Как будто не знали, что женщине всего-то пятьдесят с небольшим.

Мать и в молодости была некрасивой. Но пыталась исправить это при помощи краски для волос, укладки, косметики, приличной одежды. Она осветляла свои мышиного цвета волосы, завивала их, бесцветные ресницы и брови темнила, губы покрывала розовой помадой и любила носить мини-юбки, чтобы продемонстрировать единственное, чем могла гордиться, – ноги. Но все ухищрения были напрасны – краше она не становилась. Все портило выражение лица. Оно оставалось злым, даже когда мать улыбалась.

Следить за собой она перестала в сорок пять, когда ушла на пенсию, работала на вредном производстве, пусть и кладовщиком. Сначала перестала краситься, потом и осветляться. Мини-юбки пошли на тряпки, их заменили балахоны и мешковатые джинсы из секонд-хенда. Во всех новых нарядах матери имелись карманы, женщина напихивала в них то, что крала в магазинах. Лишившись возможности тащить, что плохо лежит со склада, она начала по мелочи воровать в супермаркетах. Надо отметить, ни разу не попалась, но Фае все равно было за нее стыдно, и когда мать, расщедрившись, давала ей шоколадку или жвачку, отказывалась.

Жили они всегда вдвоем. Мать всегда мечтала это исправить, ей хотелось найти себе пару. Она и мини носила для того, чтобы завлечь какого-нибудь мужичка. И ухажеры у нее появлялись, да только быстро исчезали.

– Это все ты виновата! – кричала мать на Фаю. – Кому я нужна с ребенком?

Когда девочка услышала это обвинение впервые, то робко возразила:

– У соседки тети Кати сын и дочка, но она, когда овдовела, вышла замуж за дядю Юру.

Она хотела перечислить еще несколько имен, но мать не дала ей продолжить – хлестнула по губам.

– Я разрешала тебя открывать рот? – завопила она. – Нет? Тогда захлопни его, маленькая дрянь. Что ты понимаешь? Тетя Катя… Да у нее квартира огромная и машина от мужа осталась, вот Юрка на ней и женился… Из выгоды! А у меня ничегошеньки, только ты, соки из меня пьющая. Жрешь, как взрослая, рвешь одежду, мараешь кучу бумаги…

– Я рисую, – пискнула Фая, но тут же захлопнула рот, чтобы еще раз не получить по губам.

– Рисует она, – фыркнула мать. – Каля-маля? Ты бездарь. У тебя никаких талантов нет. Уборщицей, когда вырастешь, будешь работать. Так что иди, бери в руки тряпку и мой балкон.

– Но я его позавчера…

– Голуби насрали! Убрать надо. Через час проверю, пшла…

И Фая шла, и отмывала птичье дерьмо от перил балкона – жили они на последнем этаже, и облюбовавшие крышу голуби испражнялись на их балкон регулярно.

Если мать принимала работу с первого раза, то кормила дочь ужином, если же нет, лишала еды. Так что сказать, что Фая жрала, как взрослая, было нельзя. Наедалась, когда была возможность, а за неимением – голодала. Пила чайный гриб и ложилась спать с пустым желудком. Причем не всегда в кровать. Порою на том же балконе ее оставляли. Хорошо, что там матрас надувной имелся. Фая опускалась на него, сверху накрывалась старой, поточенной молью шубой. Шуба воняла пылью и нафталином, но девочка любила ее. Теплая, уютная, она согревала даже в холода. Как-то спящую на морозе Фаю увидела соседка и явилась к матери, чтобы отчитать. Та, естественно, ее на порог не пустила, только дверь приоткрыла на ширину цепочки и разговаривала через щель.

– Ты почему над ребенком издеваешься? – начала возмущаться соседка. – На улице минусовая температура, а она на балконе спит!

– Не издеваюсь, а закаливаю. Чтоб не была такой же чахлой, как твой сынок.

– Он у меня…

– Ссытся до сих пор, хотя пацану уже девять. И коту дворовому хвост поджег. Так что не учи меня, как детей воспитывать, со своими разберись!

И соседка ретировалась. Однако ее визит даром не прошел. Мать перестала закрывать Фаю на балконе. На смену ему пришел туалет. Там не ляжешь, ничем не укроешься, и пахло отвратно, потому что канализацию пора было менять, а сантехников мать в дом не пускала.

…Вспоминать обо всем этом не хотелось, поэтому Фая отогнала от себя мысли о прошлом, а чтобы они не возвращались, отошла от кровати матери. Ей пора было поменять памперс, но дочь решила этого не делать, чтобы не разбудить. Когда женщина просыпалась, начинала громко стонать или издавать горловые звуки, похожие на птичий крик, а Фае так хотелось побыть в тишине еще какое-то время.

На цыпочках она прошла в кухню. Заварила себе чай. Раньше, до болезни матери, в их доме все чашки были со сколами. Мать часто швыряла их на пол, и те, что не разбивались, оставались в обиходе. Выкидывать ничего не разрешалось. Но когда она слегла, Фая… нет, не отнесла всю посуду с трещинами на помойку, просто купила для себя столовый сервиз. Недорогой, но очень милый, с васильками и золотыми ободками по краям. Сейчас в одной из чашек был заварен чай, а на блюдце положен бутерброд с плавленым сырком.

Скудный завтрак, но другого Фаина себе позволить не могла – пенсии по инвалидности и ее зарплаты едва хватало на жизнь. Поев, она вымыла чашку и блюдце, насухо вытерла посуду, как ее учили еще в детстве, и убрала в шкафчик.

Вчера, когда Фаина покидала «Млечный Путь», думала, что больше в клуб не вернется. Зарплату все равно на карту переводят, конвертик ей пока не полагался, а трудовую книжку забирать не надо – ее и оформить не успели. Но сейчас, на свежую голову, Фая поняла, что идти на работу придется. А то ее неявка покажется всем подозрительной.

Из комнаты раздался крик. Мать проснулась.

Поблагодарив небеса хотя бы за то, что ей выпала возможность спокойно поесть, Фая побежала на зов.

Глава 9

«Си»

Она не стала сильно краситься. Только подвела глаза и покрыла губы прозрачным блеском. Ни теней, ни румян, ни карандаша для бровей. Хотела обойтись и без тонального крема, но не смогла. Кожа без него выглядит отвратительно. А сегодня еще мешки под глазами. Их необходимо было замазать.

Волосы Симона тоже не укладывала. Надела кокетливую соломенную шляпку. Когда-то ее носила мама. После смерти родителей брат с сестрой выбросили почти все их вещи, но кое-что Симона оставила на память. Например, эту шляпку. В детстве она форсила в ней перед подружками. И мечтала поскорее вырасти, чтоб носить не только дома, но и на улице. Только когда ее голова стала размером с мамину, девушка и думать забыла об этой шляпке. Но разбирая вещи родителей, вспомнила. И оставила ее, хотя ни разу не надевала…

Сегодня впервые.

Симона посмотрелась в зеркало. Шляпа ей маловата, но ее можно набекрень носить, и тогда это не заметно. Зато шляпа отлично сочетается с ее длинным сарафаном в деревенском стиле.

Ну, все, можно идти. Симона посмотрела на большую дорожную сумку на колесиках, которую собрала.

– Отправляемся в последний путь, детка, – сказала она сумке. У нее была безобидная привычка разговаривать с неодушевленными предметами.

Симона открыла дверь, вышла. В подъезде никого. Это плохо. Ей нужно было, чтоб появился свидетель ее отъезда. Значит, придется идти во двор – там кто-то из соседей точно будет: собачники или любители утренней зарядки на свежем воздухе, в их доме были и те и другие.

Когда Симона вызывала лифт, зазвонил телефон. Не ее, брата. Он тоже был при ней. Симона глянула на экран – незнакомый номер. Она убрала звук и нажала на кнопку лифта. Двери перед ней распахнулись, Симона зашла в кабину.

Зеркал в лифте не было, а то сделала бы прощальный лифто-лук. В полный рост!

Кабина опустилась до первого этажа, Симона вышла. И увидела, что дверь в квартиру Марии Андреевны Полуниной приоткрыта. Эта женщина когда-то была очень дружна с отцом Симоны. Именно отцом – не с мамой. Соседи судачили, что между Полуниной и Берковичем роман, потому что дружбы между мужчиной и женщиной быть не может. Но мама никогда не сомневалась в муже. Поэтому с радостью принимала соседку. И не устраивала сцен, если возвращалась домой, а на диване Мария с Борисом сидели едва ли не в обнимку. Когда Полунина вышла замуж и уехала на Север, они всей семьей ей письма писали, а также читали ее послания. Вернулась женщина в родной город два года назад. Иногда к Берковичам захаживала. Вспоминала былое. Пила фирменный отцовский чай.

– Мария Андреевна? – Симона подошла к приоткрытой двери, заглянула в прихожую.

– Я тут, тут… – Женщина вышла из туалета с пакетом. – Уходить собралась, да забыла про мусор. – Она была в обуви, поэтому сразу вышла за дверь.

– Я попрощаться хотела, Мария Андреевна.

– Опять уезжаете?

– Да. Только теперь надолго.

– Неужели нашли себе кавалера серьезного?

– Увы, Мария Андреевна. С положительными мужчинами сейчас сами знаете как… – Они уже разговаривали об этом. И соседка недоумевала, почему Соломона никто еще к рукам не прибрал, ведь он такой ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ. Таких сейчас не сыскать. – Я еду лечиться. В Крым. Собираюсь там до середины сентября пробыть.

– Бросите Соломончика одного?

– Ничего, он мальчик взрослый, переживет, – улыбнулась Симона.

– Тоже верно. А выбор я ваш одобряю. Сейчас все по заграницам, а у нас места не хуже. В Крыму климат… А природа! Вы самолетом или поездом?

– Поездом, – быстро нашлась Симона. – С детства люблю путешествия по железной дороге.

– А что же вас брат не провожает?

– Он на вокзал приедет, сейчас на работе.

– Так суббота.

– Я так же сказала, Мария Андреевна, но Соломон трудоголик, что поделать…

За разговором они вышли из подъезда. Соседке нужно было к мусорным бакам, а Симоне к остановке. Они распрощались и пошли каждая в своем направлении.

Сумка у Симоны была объемной, но нетяжелой. Благодаря колесикам еще и легкотранспортабельной. Поэтому на вокзал она поехала троллейбусом. Не то чтобы денег на такси было жаль, просто…

Просто хотелось проехать по маршруту своего детства. Когда они с братом были маленькими, и, соответственно, были живы родители, они всей семьей ездили на вокзал троллейбусом. Каждый год Берковичи отдыхали в Крыму. В Судаке. Почти месяц. И это было событие! Праздник. Поэтому дорога на вокзал проходила у детей в предвкушении праздника. Возбужденные, радостные, они забегали в троллейбус, прилипали к окнам и смотрели на проплывающие мимо высотки, массивные казенные здания, перекрестки, утыканные светофорами…

Они прощались с городом, пусть и всего лишь на три недели. Но там, в Судаке, их ждала совсем иная жизнь. Море, галечные пляжи, улочки, застроенные одно-двухэтажными домами. Дикие сады с алычой и абрикосами. Горы, долины, в которых растет виноград – кислый-прекислый летом, он созревает только в октябре. А на вершине стоит крепость…

В родном городе тоже есть крепость. Кремль! Памятник истории, охраняемый ЮНЕСКО. И он такой же древний, как крепость в Судаке. Но это не то. В стенах Кремля сидят в помпезном здании важные люди, у Вечного огня стоит почетный караул, там проходят парады и митинги, там выставлены танки и самолеты, там висят портреты коммунистических вождей. Их Кремль – настоящее. А судакская крепость – далекое прошлое. А какому ребенку не хочется попасть в прошлое?

Дорога от дома до вокзала занимала тогда десять минут. Сейчас больше – из-за пробок. Из-за них же была не такой приятной, как раньше.

Троллейбус остановился возле здания железнодорожного вокзала. Симона вышла. Давненько она не была тут. Многое изменилось, вот только туалет каким был вонючим и страшным, таким и остался. Только платным стал. Заплатив двадцатку, Симона прошла через турникет. В женский, как всегда, стояла очередь. А в мужском никого не было. Симона прошмыгнула туда. Закрывшись в кабинке, она сняла шляпку, платье, белье. Все вещи бросила в сумку, а из нее достала спортивный костюм, носки и кроссовки. Сначала оделась, потом переобулась. После этого достала тоник для лица и ватный диск. Сняла макияж. Все, можно выходить!

В туалете так никого и не было. Симона спокойно умылась, причесалась. И покинула вонючее помещение.

Снова зазвонил телефон Соломона. Вернее, завибрировал, поскольку звук был отключен. Смотреть на экран Симона не стала, чтобы не отвлекаться. Сейчас у нее задача – утопить в озере сумку с вещами и сжечь паспорт. И когда Симона исчезнет, Соломон займется своими делами.

Глава 10

«Ля»

Спала она отвратительно. Снилась какая-то муть: будто ее муж Валера устроился на работу к ним в фирму на должность зама, но не Соломона Борисовича, а Симоны Борисовны, а офис их переехал в караоке-клуб, и в обеденный перерыв они всем коллективом пели гимн России.

Под него – гимн – Лариса первый раз проснулась. Музыка доносилась из соседней комнаты – Валера включил телевизор, чтобы посмотреть утренние новости, и не удосужился приглушить звук. Это было очень на него похоже. Валера всегда вставал ни свет ни заря, но никогда не беспокоился о том, что разбудит шумом жену. Судя по всему, и вторая супруга, пусть и неофициальная, его не переделала…

Или с ней он был деликатнее, а на Лясю ему плевать?

Размышлять об этом она не стала, снова погрузилась в сон. Тот же самый, дурацкий. И сколько раз Лариса ни выныривала из него, потревоженная то шагами, то пиликаньем микроволновки, всегда возвращалась в него.

Встав с постели, Ляся поняла, что не только мозг, но и тело не отдохнуло. Все ломило, а в затылке чувствовалась тяжесть. Накинув халат, она вышла из комнаты.

Мужа она застала на кухне. Валера сидел за столом, пил чай. Судя по количеству грязных чашек, это была уже третья порция. Ляся в свое время пыталась приучить его к порядку, но это ей оказалось не по силам. Валера считал себя достаточно аккуратным (так, наверное, и было), поэтому требования жены воспринимал как придирки.

– Доброе утро, – поприветствовал он Ларису.

– Доброе, – буркнула она, взяв две пустые чашки, чтобы помыть их.

– Как спалось?

Лариса пожала плечами – на разговор была не настроена. Хотелось кофе, крепкого и сладкого. И чтобы никто не мешал наслаждаться его вкусом.

– Тебе к которому часу на работу? – спросил Валера.

– Мне не… – И запнулась. Вчера же сама наврала, что работает сегодня, и чуть не проговорилась. – Мне не ко времени, – быстро нашлась Лариса. – Через час поеду. А почему ты спросил?

– Да тебе начальник уже звонил на мобильный.

– Соломон Борисович?

– Я не знаю, как его зовут, – усмехнулся Валера. – Написано было «босс».

Лариса, быстро протерев влажные руки полотенцем, поспешила в прихожую, где, как она помнила, оставила сотовый. На экране обнаружила значок неотвеченного вызова от босса. Набрала его номер.

– Соломон Борисович, доброе утро, – поприветствовала она начальника.

– Здравствуйте, Лариса.

– Вы извините, я не слышала звонка.

– Это вы меня извините за то, что потревожил в выходной. У вас много планов на сегодня?

«О, какие у меня были планы, – ответила ему мысленно Лариса. – Шопинг, кино, вкусняшки, визиты. Но их разрушили не вы, а муж, поэтому…».

– Нет, не много, – ответ был такой нейтральный еще и потому, что Валера мог услышать.

– Тогда вы, возможно, согласитесь выйти сегодня на работу? На полдня, не больше.

– Да, конечно. Через полтора часа буду в офисе.

– Да вы не торопитесь. Я подъеду к одиннадцати, вы можете чуть позже.

– Хорошо, поняла, Соломон Борисович. До встречи.

– До свидания.

Закончив разговор с боссом, Ляся тут же вернулась в кухню и принялась за кофе. Вот только варить его не стала, воспользовалась растворимым. Все равно Валера спокойно попить не даст.

– Ты чем займешься сегодня? – поинтересовалась Лариса, растворив в воде гранулы «Якобса» и тростникового сахара в пропорции один к трем.

– В управление съезжу.

– Хочешь переводиться?

– Уходить из органов, Лара.

Она едва чашку не выронила от удивления.

– Я не ослышалась? Уходить? Но тебе до выслуги осталось не так много.

– Знаю. Но не могу больше. Хочу на волю.

– Валера, не дури. На «воле» сейчас несладко. Кризис. Работу найти не так легко.

– Ты сомневаешься в моих интеллектуальных способностях? – поджал он губы.

– Нисколько. Но для того чтобы хорошо устроиться, ума недостаточно. Нужен какой-то профессиональный навык, а ты…

– Хочешь сказать, ничего не умею?

Именно это она и хотела сказать. Валера сразу после института устроился в МВД. Служил в прокуратуре сначала дознавателем, потом перевелся в отдел внутренних расследований и стал следователем. И что он умел, кроме как «раскалывать» людей?

– Валер, дело, конечно, твое, – ушла от прямого ответа Лариса, – но я бы на твоем месте не порола горячку. Тебе до пенсии шесть лет осталось. Потерпи.

– А ты не знаешь, на каком я месте, – проговорил муж и ушел с кухни.

«Похоже, проблемы у Валерки не только в личной жизни, – подумалось Лясе. – На службе тоже что-то разладилось. Если я сейчас поддержу, точно моим станет. Если не навсегда, то надолго. Но надо ли мне…»

Копаться в себе Лариса снова не стала. Быстро выпила кофе и начала собираться на работу.

Глава 11

«Ми»

Он так и не поспал. Просидел все утро у телевизора, выпил литр зеленого чая, слопал две пиццы, что заказал по телефону. К полудню почувствовал сонливость, но ему позвонила Карина, управляющая «Млечного Пути», и попросила приехать в клуб.

Михась принял душ, оделся в чистое и отправился на работу.

Обычно по субботам клуб открывался в одиннадцать. Работал как обычное кафе. Подавали вино, чай, закуски. Но когда Михась подошел к дверям «Млечного Пути», на них висела табличка «закрыто на спецобслуживание». Он надавил на звонок. Дверь тут же открыли.

В клубе оказалось очень многолюдно – он не ожидал. Казалось, явились все работники, даже те, у кого сегодня был выходной. Это управляющая всех зазвала, или они сами…

Ответ Михась получил тут же.

– Вы чего все приперлись? – закричала Карина на официантов, оккупировавших все диваны в фойе. Она выбежала из большого зала с охапкой каких-то бумаг. Глаза и губы не накрашены, волосы не уложены. Михась впервые видел ее такой. Каринка считала себя лицом заведения, поэтому являлась в «Млечный Путь» при полном параде.

– Пришли на работу, – пожала плечами Айгюль. Она курила, стряхивая пепел в горшок с искусственным бансаем.

Карина вырвала у нее сигарету и затушила о ствол деревца.

– Ты сегодня в ночь! – гаркнула она. – А вы! – Управляющая ткнула пальцем поочередно в двух других официантов, парня и девушку, Михась не помнил, как их звали. – У вас вообще выходной. Вот я и спрашиваю, чего приперлись?

– Карин, не тупи, а? – это Айгюль вступила в диалог. – Сегодня суббота, самый «рыбный» день. К тому же праздничный. Мы хотим заработать. Все мы. И те, кто сегодня выходной. Потому что неизвестно, что нас ждет завтра.

– Клуб закрыт. Идите все домой. – Карина посмотрела на Михася. – Но не ты, охрана нужна.

– Зачем?

– К нам уже пытались прорваться журналисты. Весть о смерти госпожи Эленберг разнеслась по городу.

– Вот поэтому мы и должны открыться, – снова заговорила Айгюль. – К нам сегодня повалят. Можем депозит повысить в полтора раза. А, главное, все деньги между собой разделим. Контролировать некому. Давайте отработаем эти выходные по полной. И «терракотовый» зал откроем. – Девушка подошла к Карине и ткнула ее локтем в бок. – Карин, не строй из себя босса. Ты такой же работник, как и мы. И останешься на улице вместе с нами, когда «Млечный Путь» прикроют.

– Она права, – подключился к разговору диджей Плющ, который раньше десяти вечера обычно не являлся. – Пока в клубе анархия, мы можем творить что хотим! Но мы тут все люди взрослые, адекватные, потому будем просто зарабатывать бабло.

– Но полицейские запретили, – попыталась возражать Карина, хотя решимости в ней поубавилось. – Сказали, могут сегодня-завтра явиться для повторного обыска и…

– Да кто придет сюда в выходные? – фыркнул Плющ. При этом затрепетали его губы, в которых имелось несколько сережек. В нижней – сабля, вставленная в ножны, в верхней два простых колечка. По мнению Михася, это было отвратительно, поэтому он отвернулся, чтобы не видеть лица диджея, а только слышать его голос: – А вот мы срубим капусты и поделим ее по-честному. Каждому – равная доля, вне зависимости от должности. Кто за?

Вверх взметнулся лес рук. Не проголосовали только управляющая и бухгалтер Эмма Алексеевна, бойкая пенсионерка с сорокалетним стажем работы в Сбербанке.

– Я на равную долю не согласна, – веско проговорила она, когда на нее обратили свои взоры работники клуба. – Отчеты мне подделывать, так что, ребятки, требую надбавки.

– Договоримся, Эммочка Алексеевна, – промурлыкала Айгюль, взяв бухгалтершу под локоток. Затем обратилась к администратору: – Каринка, ну ты как?

– А, черт с вами! – решительно махнула рукой та. – Только придется охрану удвоить.

– И вызвать уборщицу. Я бы Фаине позвонила, да у меня ее номера нет.

– Я свяжусь с ней.

– Не надо, – бросила администраторша Катя, стоявшая у единственного окна, жалюзи на котором не были плотно закрыты. – Вон она идет.

Тут же раздался звонок. Михась отпер дверь.

– Привет, – поздоровалась с ним Фая. И тут увидела остальных. – Ой, а что за собрание? – удивленно воскликнула девушка.

– Да вот, собираемся оторваться по полной, – хохотнул диджей Плющ.

– В смысле?

– Поработать так, как никогда. Срубить бабосов у населения!

– Тогда почему вы все тут? – робко протянула Фаина. – В фойе? А не на рабочих местах?

– Девочка дело говорит, – щелкнула пальцами Айгюль. – Давайте начнем уже, а? Пойдемте переодеваться и на позиции. Через полчаса можно открывать, – бросила она Карине и, кивнув коллегам, первой понеслась в подсобку. Официанты последовали за ней. Бармен и диджей тоже. Эта казашка умела вести за собой людей. Михась бы ее поставил управляющей, а не заполошную, пусть и невероятно красивую Карину.

Когда в фойе никого не осталось, Аверченко уселся на диван и позвонил охраннику Коляну. Один он сегодня точно не справится.

Глава 12

«Ля»

В офисе стояла тишина. Непривычная для кого-то, но только не для Ларисы. Она частенько засиживалась допоздна, когда остальные разъезжались по домам, и выходила в выходные, поэтому для нее офис был не только тем местом, которое всегда наполнено людьми, запахами, звуками.

Ляся прошла к своему столу, бросила на стол сумку. Часы, что висели на стене, показывали четверть двенадцатого, значит, Борисыч уже у себя в кабинете, он никогда не опаздывает.

Включив компьютер, Ляся открыла ящик стола и обозрела его содержимое. Чашка с ее портретом – дурацкий подарок коллег, коробка чая, банка кофе, сахар, погрызенная шоколадка, упаковка овсяного печенья. Сейчас ей нужна была только тара под бодрящий напиток, какой, она не решила. Достав чашку, Лариса отправилась к кулеру, налила кипятка. Вернувшись за стол, стала размышлять, с чего начать рабочий день – с чая или кофе.

На столе затрещал телефон. Ляся сняла трубку.

– Еще раз здравствуйте, – услышала она голос босса. – Не думал, что вы так скоро доберетесь, сейчас пробки.

– Я на метро. А откуда вы узнали, что я уже в офисе?

– Услышал. Когда в помещении тишина, любой звук доносится через мою дверь. Вы, совершенно точно, наливали себе кипятка. Что будете пить, чай или кофе?

– Я стою перед выбором.

– Приходите в мой кабинет, и я избавлю вас от этого.

– Хорошо, бегу.

Задвинув ящик ногой, Лариса прошагала к двери с табличкой «Директор филиала Беркович Соломон Борисович».

Стукнув разок для приличия, открыла.

Босс сидел за столом. В пиджаке, рубашке и даже галстуке, пусть и неформальном – с каким-то легкомысленным узором. Волосы зачесаны назад. На них виден гель. Лицо гладко выбрито. Выглядит не особо свежо, но бодро.

– Милости прошу, – проговорил Соломон Борисович, указав на диванчик, стоящий в уголке кабинета. Как раз рядом с его столом. То есть усадил не за переговорный стол. К чему бы это?

– Что за работа у нас такая срочная появилась? – спросила Ляся, усаживаясь.

– Клиент перспективный. Что к нам обратился – счастье. Так что важно не упустить.

Соломон Борисович встал, прошел к столику, на котором стояли электрический и заварной чайники, а также чашки и вазочка с цукатами – Борисыч был горячим поклонником цукатов.

– Я напою вас, Лариса, изумительным напитком, – проговорил он, взяв в руки заварной чайник и открыв крышку. – Понюхайте, – предложил он.

Ляся так и сделала.

– Пахнет травами, цветами и… ягодами?

– Совершенно верно. Луговой сбор. И немного черного чая для цвета. Мы всей семьей раньше ездили за город и собирали травы, цветы, землянику, а дома папа изготавливал из всего этого фирменный напиток. Сейчас папы нет в живых, и я сам делаю чай. – Беркович разлил напиток по чашкам. – Попробуйте, надеюсь, вам понравится.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, аромат изумительный.

Лариса сделала глоток и блаженно зажмурилась.

– Вкуснятина.

– Я пробовал покупать чайные сборы в дорогих магазинах, все не то. – Беркович подвинул к Ларе вазочку с цукатами. – Возьмите лимонную дольку, кислинка подчеркнет вкус чая.

«Что-то ты сегодня слишком внимателен ко мне, Борисыч, – хмыкнула про себя Лариса. – Думаешь, сейчас размякну и не начну разговор на тему, которой тебе очень хочется избежать? Но ты не угадал, босс…»

– Как у вас пятничный вечер прошел? – невинно спросила Ляся, закинув в рот лимонную дольку.

– Спокойно. А ваш, насколько я знаю, очень НЕ…

– А кто вам сказал?

– Сестра. Как и то, что вы приняли ее за меня.

Лариса внимательно посмотрела в лицо босса. Взгляд прямой, открытый. Не скажешь, что обманывает. Но Ляся не сомневалась, именно Борисыч был вчера в клубе.

– Вы никогда не рассказывали о том, что имеете сестру-близнеца, – проговорила Лариса.

– Я, если вы заметили, вообще не распространяюсь о личном. Оберегаю, как говаривала моя матушка, свой внутренний космос от посторонних.

– Вы близки с Симоной?

– Я бы сказал, мы сиамские близнецы, но срослись не телами, а душами. Физически мы можем находиться друг от друга на огромном расстоянии, но мыслями всегда рядом. Кстати! Клиента, которого мы с вами ждем, нашла Симона. Вчера в клубе она познакомилась с одним серьезным мужчиной, которому как раз нужны услуги специалистов нашего профиля, и оставила ему мою визитку. Он позвонил утром, мы назначили встречу на двенадцать тридцать.

– А что за бизнес у него?

– Я дам вам все имеющиеся данные, изучите. До встречи почти час, так что…

Тут на столе босса затренькал телефон. Борисыч взял его и сообщил Лясе:

– А вот и он, легок на помине.

– Неужто передумал?

– Не думаю, был настроен решительно. – И, соединившись с клиентом, проговорил: – Алло. Да, да, конечно. Ждем.

Когда Беркович вернул аппарат на стол, Лариса удивленно поинтересовалась:

– Приехал, что ли?

– Да, уже у офиса.

– Ой, а как же я успею изучить данные?

– Придется импровизировать.

– Скажите хотя бы, как потенциального клиента зовут.

– Александр. Фамилия Соль. И я попросил бы вас встретить его.

Лариса кивнула и поспешила на выход.

Ей всегда нравилось имя Александр. Благородное, наполненное силой. Да, в России было очень много Саш. А в Советском Союзе и того больше. Как говорила мама, в ее классе училось четыре Саши мальчика и две девочки. Но это, по мнению Ларисы, не обесценивало имени.

Она на ходу стянула резинку с волос, встряхнула ими, затем одернула юбку и закрутила рукава простой белой блузки. На то, чтоб хоть чуточку подкраситься, нет времени. А жаль. Тушь на ресницах и блеск на губах делали ее лицо значительно эффектнее.

Дойдя до двери, Ляся взялась за ручку, но она уже поворачивалась. Пришлось сделать шаг назад.

Дверь распахнулась, и на пороге возник он…

ТОТ САМЫЙ мужчина!

– Добрый день, – поприветствовал он Лясю.

– Добрый, – пролепетала она и растерялась.

– Александр, – представился он.

– Лариса.

– Мы, кажется, где-то встречались…

– В «Млечном Пути», вчера.

– Точно! Вы были с двумя спутниками.

– С коллегами, – зачем-то уточнила Ляся. Потом сделала приглашающий жест. – Пойдемте, Соломон Борисович ждет вас.

Он коротко кивнул и зашагал в указанном направлении.

Александр (как же ему шло это имя!) был одет в джинсы и мотоциклетную куртку. По всей видимости, он прикатил на байке, поэтому и получилось так быстро.

«Хорошая фигура, – отметила Ляся, следуя на шаг позади Александра. – Ладная. А глаза какого цвета, я так и не рассмотрела…»

Когда они зашли в кабинет босса, Борисыч стоял у маленького столика и разливал свой чудо-чай по трем чашкам.

– Дивно у вас пахнет, – сказал Александр, поведя носом. Нос у него был крупный, прямой, Лясе он понравился. Впрочем, как и остальные черты лица. – Здравствуйте, Соломон, я Александр Соль, приятно познакомиться.

– Взаимно. – Мужчины пожали друг другу руки. – Присаживайтесь. Сейчас будем пить чай, все разговоры потом.

– Как же вы с сестрой похожи, – воскликнул Александр.

– Сейчас меньше, а вот в детстве…

– Нет, и сейчас. И я не про внешность, у вас энергетика схожая. Как-то тянет к вам. Меня, по крайней мере. Я поэтому и изъявил желание с вами сотрудничать. Мне очень важно быть на одной волне с теми, с кем работаю. – Он сделал глоток чая. – Приятный напиток, но хотел бы попросить кофе. Не спал нормально уже двое суток. Надо взбодриться.

– Лара, сделаешь? – обратился к подчиненной Беркович.

– Конечно, – ответила она и подумала про себя: – «А заодно узнаю в интернете, что за птица такая – Александр Соль, и главное – женат ли…»

После этого Ляся покинула кабинет шефа…

А глаза у ТОГО САМОГО мужчины оказались шоколадными.

Глава 13

«Ре»

Дорого, богато – так можно было описать обстановку отцовского офиса. Натуральное дерево, позолота, бархат, фарфоровые статуэтки. Не рабочее помещение – дворец.

В кабинет Рената провела секретарша, женщина лет сорока, полноватая, в очках. Раньше батя возле себя держал только длинноногих козочек не старше двадцати пяти. Спал не со всеми. Но в его дорогом-богатом офисе и ходячая мебель, так он называл секретарш, должна была радовать глаз.

Леся устранила потенциальных конкуренток, понял Ренат.

А вот чего не понял, так это ее опасений. Ни одна коза с ногами от ушей не сравнится с ней. Раньше отец заваливал умопомрачительного вида барышень из числа своих подчиненных разок-другой, но сейчас ему это зачем? Он живет с крутейшей из смачных телочек. И та наверняка из него все соки выжимает. Ренат в свои двадцать с небольшим еле ноги таскал после секса с Лесей, а что с отцом творится в его полтинник с хвостом? Когда они встречались, Леська еще и в порно снималась, и работа ей приносила физическое удовольствие. Но раз с отцом обвенчана, то он блюдет ее. Он даже за матерью, святой женщиной, приглядывал, а уж за этой… Как бы помягче ее назвать… Наверняка, охранника приставил к женушке своей новоявленной. Да самого преданного, Ивана, высоченного однорукого мулата, отсутствие одной кисти не мешало ему ни водить машину, ни драться, ни стрелять. Иван точно не соблазнится Лесиными прелестями. Хотя бы потому, что гей.

Неказистая секретарша распахнула дверь в отцовский кабинет. Ренат переступил через порог, поздоровался с родителем.

Сначала он и не заметил, как отец изменился. Тот же консервативный стиль в одежде – темный костюм «Бриони», голубая рубашка, галстук в полоску. Прическа привычная, с зачесанной набок челкой. Усы…

О нет!

Не только усы. Еще и борода появилась. У отца была некрасивая родинка над верхней губой, которую он боялся удалять, поэтому маскировал усами. Уговорить его сбрить усы и избавится от кожного нароста не мог никто. Не действовали никакие аргументы. Мать предлагала ему отрастить хотя бы бороду, чтоб, как она говорила, был полный комплект. Но батя считал, что борода старит. И вот Леся смогла убедить его в обратном. Наверняка сказала, что это новый тренд, и все молодые, креативные сейчас носят бороды.

Но и это еще не все! На лице папы не только что-то появилось, но и исчезло. А конкретно – мешки под глазами. Были они набрякшими, чуть синеватыми, такие выдают алкоголиков и людей, страдающих от болезней почек, да только отец выпивал в меру, а единственным пошаливающим органом в его организме было сердце. Просто у него была такая генетика, с которой, как говорят, не поспоришь. Но в век царствования пластической хирургии можно позволить себе многое.

– Ты сделал эстетическую операцию? – не сдержался Ренат. А ведь обещал (ну, почти!) матери быть паинькой.

– Просто начал следить за собой. Делать маски.

«Ага, так я тебе и поверил!» – фыркнул про себя Ренат, но вслух ничего не сказал, а тоном паиньки проговорил:

– Выглядишь отлично.

– Спасибо, ты тоже. Думал, допьешься до белочки.

– А я думал, ты утрахаешься до инсульта. Видишь, как мы друг друга приятно удивили.

Ренат тут же прикусил язык. Нет, все же язык – враг его!

– Зубки скалишь, – мрачно проговорил отец. – Жизнь ничему не научила?

– Если ты вызвал меня за тем, чтобы я упал к тебе в ноги, то давай я сразу пойду? Мне не нравится находиться с тобой в ссоре, но я не собираюсь унижаться, чтобы помириться.

– Молодец, сынок.

Ренат недоверчиво посмотрел на родителя. Он реально хвалит? Судя по лицу – да. Он серьезно.

– Я правда приятно удивлен. Ты держишься на плаву. Понятно, что лет через пять, когда квартира будет поменяна на меньшую, а тачка продана, ты станешь таким, как все. То есть сам ничего не добьешься. Будешь тянуть лямку, как многие. Но… – Он поднял узловатый палец. У отца были очень некрасивые руки. Даже не крестьянские, ремесленные. Как будто он всю жизнь что-то вытачивал или выковывал. – Но многие из тех, кого ты когда-то считал друзьями, то есть ребятки твоего круга, опустились бы. Пробухали, пронюхали, прокакали все. И подваливали бы сейчас к платежеспособным людям любого пола. А ты сам зарабатываешь. Даже у матери денег не берешь.

– Откуда ты знаешь?

– Я присматриваю за тобой, малыш, как делал это всегда.

– За мамой тоже?

– Конечно. Но не так, как раньше. Я просто не хочу, чтоб ее кто-то обидел. Поэтому сразу пробил по базам того, с кем она встречается сейчас.

– Так она с кем-то встречается?

– С одним из покупателей своих работ. Он вдовец. Значительно ее старше. Мужчина положительный, только зачем ей эта рухлядь? Но не мне решать… – Отец открыл ящик стола, в котором, как знал Ренат, лежали сигары. – Курить будешь? – спросил он.

– Нет, спасибо.

– Выпьешь, может, что-нибудь? Или за рулем?

– Нет, я на метро.

– И как там? – хмыкнул отец, достав для себя кубинку ценой тридцать пять долларов за штуку – не самую дорогую из своей коллекции.

– Многолюдно, – лаконично ответил Ренат. – Можно мне чаю зеленого?

Отец, отрезав специальной гильотиной кончик сигары, нажал на кнопку селектора.

– Зоя, принеси, пожалуйста, зеленого чая, – сказал он. – И что еще… – это уже сыну. – Перекусить не желаешь?

– Меня мама покормила, спасибо.

– Тогда все.

– А коктейль? – спросила Зоя. Голос у нее был чарующий: низкий, с хрипотцой. Услышишь, представишь себе роковую женщину, а не очкастую толстушку. Ей бы работать в сексе по телефону – Ренат в подростковом возрасте позванивал в подобные конторы и млел от голосов, похожих на Зоин.

– Да, и его.

Когда отец отключился, Ренат спросил:

– Что за коктейль?

– Витаминный. Каждый день принимаю в обед.

– Морковно-сельдереевый сок, типа? Свежевыжатый?

– Нет, новейшая разработка швейцарских ученых-химиков. Одна таблетка, растворенная в воде, заменяет кучу фруктов, овощей, злаков, полезных бактерий и много еще чего.

Надо же! Всего год не виделись, а батя так изменился! Леська просто наизнанку его вывернула…

– Раньше ты не верил в чудо-таблетки, – заметил Ренат.

– Я и сейчас не особо… Но хуже точно не будет.

Батя пыхнул сигарой. Аромат по помещению разнесся мгновенно. Ренат не курил, ему не нравился запах сигарет, но тут другое… Листья табака, закрученные в сигары, источали не едкую вонь, как «Мальборо» или «Парламент», не говоря уже о «Приме», а крайне приятный аромат.

Открылась дверь. В кабинет вошла с подносом Зоя. Опустив его на стол, вопросительно глянула на босса, тот едва заметно покачал головой. То есть женщина хотела обслужить их, а батя от услуг отказался. Хорошо он надрессировал своего секретаря. Ничуть не хуже, чем его, Рената, Дора Эдуардовна Эленберг, ныне покойная хозяйка «Млечного Пути».

– Я слышал, сегодня ночью твоего босса убили, – сказал отец, налив сыну чай и протянув чашку.

– Быстро распространяются новости в нашем городе.

– А что ты хотел? Город маленький.

– Да, миллион жителей. Папа, мы живем в мегаполисе.

– Все равно как в деревне. И мне доложили о гибели госпожи Эленберг задолго до того, как это появилось в новостях.

Отец снова затянулся и зажмурился, как кот, которого почесали за ухом. Наверняка он так же блаженно прикрывает глаза, когда Леся ласкает его. А она наоборот – широко раскрывает свои. Ей всегда нравилось наблюдать за реакцией мужчины на ее действия, она ловит кайф от власти над ним…

Ренат тут же отругал себя за эти мысли. Ему давно пора выбросить Леську из головы, тем более сейчас о ней не думать, когда у них с отцом серьезный разговор.

Но, как назло, именно сейчас он только о ней и думает!

– Мне жаль ее, – проговорил отец.

– Кого? – не сразу понял Ренат. Поскольку его мысли были заняты Лесей, он подумал было, что батя о ней говорит. – А, ты о Доре!

– О ком же еще?

– То есть вы были знакомы?

– Шапочно. Пару раз пересекались на мероприятиях. Чугунная баба. – Так отец называл «железных леди». Говорил, леди в Англии, а у нас бабы, да не из какого-то там железа – из чугуна. Он уважал подобных женщин, считал их равными бизнес-партнерами. – У нее, насколько я знаю, не было семьи?

– Нет.

– И кому же достанется ее имущество?

– Без понятия.

– То есть завещания она не оставила?

– Полицейские не нашли. В офисном сейфе, по крайней мере, его не оказалось.

– Обнаружится, я думаю. Если клуб для Доры был так важен, как все говорят, то ей было не все равно, кто его унаследует. Уж точно она не позволила бы какому-нибудь троюродному племяннику из деревни Пупырловка стать владельцем «Млечного Пути». – Отец улыбнулся. – Есть, кстати, такая деревня. Я указатель видел, когда на охоту ехал в муромские леса.

– Она собирать продать «Млечный Путь».

– Что, плохо шли дела?

– Нет, отлично. – Ренат глотнул чая и поморщился, напиток подстыл, а ему нравился либо горячий, либо ледяной. – А почему тебя эта тема так заинтересовала?

Отец сразу напрягся. Выпрямил спину, хотя до этого сидел вальяжно, опершись локтем на стол, положил сигару в пепельницу, сложил руки перед собой и кисти сцепил в кулак.

Плохо дело, понял Ренат. Сейчас скажет что-то, что сыну не понравится. Потому что хорошие новости он сообщал в расслабленной позе.

– Вчера я составил завещание, – проговорил отец.

– И?

– Тебя в него не включил.

– А маму?

– Естественно, тоже. Она моя бывшая жена, и я позаботился о ней, когда разводился.

– Оставил хату и разрешил забрать какую-то мазню?

– Эта мазня, как ты выразился, стоит десятки тысяч евро. Хата сотни. Как и твоя. Вы получили элитное жилье с обстановкой, машины, я не заблокировал ваши карты, и вы еще какое-то время могли пользоваться моими деньгами. Считаю, что я поступил справедливо со своей бывшей женой и сыном.

– Тоже бывшим? – Ренат пока сдерживал ярость, но она рвалась наружу, и получилось, что эту фразу он прорычал.

– Я отучил тебя в престижном вузе, отмазал от армии, – продолжал отец, лишь чуть повысив голос. – Тянул тебя до двадцати трех лет, обеспечивая всем. Я выполнил свой отцовский долг перед тобой.

– Ты мне одно скажи, кому ты все завещал? Неужто этой шлюхе?

– Не смей называть…

– Вещи своими именами? – не дал ему договорить Ренат. – Так баба, которая трахается за деньги перед камерой, и есть шлюха!

Отец вскочил и грохнул кулаками об стол.

– Ты ничего о ней не знаешь!

– Вот тут ты ошибаешься, я знаю о ней почти ВСЕ! В отличие от тебя. Меня-то Леська сказками «Тысяча и одна ночь» не пичкала…

– Все, уходи! – отец указал на дверь. – Зря я тебя позвал.

– Как зря? Ты харкнул мне в душу. Отомстил за то, что я был до тебя… в ней?

– Какой же ты идиот, – покачал головой отец. – Думаешь, я поэтому не включил тебя в завещание?

– А разве нет?

Батя выдохнул, чтобы успокоиться. Решил довести разговор до конца:

– Леся ждет ребенка. У нас появится сын через четыре месяца. А еще мы дочку планируем. Я очень надеюсь прожить долго, но чудес не бывает. Мне пятьдесят пять, и я не самый здоровый в мире человек, у меня, как ты знаешь, пошаливает сердечко. Но в нем еще много нерастраченной любви, поэтому я безумно рад, что у меня появится еще ребенок.

– Сэкономил на нас с мамой, понятно. И я сейчас не о деньгах, а о любви.

Отец хотел возразить, но Ренат отмахнулся от него и встал.

– Ладно, пошел я. Из твоего кабинета и из твоей жизни, коль в ней мне не осталось места.

– Я так не говорил. Это ты все переиначил. Я хотел бы общаться с тобой. А главное, хотел, чтобы ты понял меня. Поэтому раскрыл карты перед тобой. Из уважения, между прочим. Я реально считаю тебя сильным парнем. И знаю, у тебя все получится. Если хочешь, помогу, пристрою на хорошее место.

– Спасибо, обойдусь.

Ренат развернулся и зашагал к двери.

Вот и все!

Обидно? Да. И страшно. Но не столько за себя, сколько за маму. Как она переживет то, что ее ребенка оставили за бортом, а другого, еще не рожденного, от разлучницы, шлюхи, осыпали милостями. И, если точнее, не его по факту, а ее, разлучницу, шлюху. Если с отцом что-то случится в ближайшие месяцы (не дай бог, конечно!), загребет бывшая порноактриска многомиллионное состояние.

«Не скажу маме», – решил Ренат. И покинул отцовский кабинет.

Глава 14

«Фа»

С ведром и шваброй она прошла к кабинету Доры. На двери желтая опечатывающая лента. «Надорвана», – отметила Фаина и взялась за дверную ручку, но услышала за спиной:

– Не ходи туда.

Фая обернулась.

На пороге приемной стоял Ренат. Выглядел он паршиво. Лицо серое, рубашка мятая, волосы в беспорядке, тогда как обычно он являлся в клуб с идеальной укладкой. Такое ощущение, что пил, не просыхая, но запаха перегара девушка не уловила.

– Ты откуда такой, Ренатик? – спросила Фаина. Хотела сказать «потрепанный», но смягчила: – Взмыленный?

– Из метро, – прорычал он. – Там давка невероятная – на площади какое-то гуляние массовое, вот масса и едет на праздник.

– А с лицом что?

– А что с ним? – обеспокоился Ренат.

– Да какое-то помятое.

– Не спал почти. И башка болит. Да еще стрессы тут один за одним… – Он в сердцах махнул рукой. – Не ходи в кабинет, менты… ой, полицейские, то есть, не велели.

– Они и клуб открывать для посещения не велели. Но как скажешь, я могу там и не убираться. А ты тоже сегодня работать намерен?

– Я личный помощник госпожи Эленберг. Она мертва, так что… – Он потер воспаленные глаза. – Я за барахлом своим приехал, не думал, что тут такое столпотворение.

– Оставайся. Вечером официантов хватать не будет. «Терракотовый» зал открыли.

Лицо Рената сразу оживилось.

– Ой, ну тогда я остаюсь. Только хочу работать именно в нем.

– Я не очень понимаю, почему тут все питают слабость к этому безвкусному помещению.

– Потому что он как форт-нокс. Был, по крайней мере. Чтобы туда попасть, требовалось личное разрешение президента, то есть Доры Эдуардовны.

– Она там трупы убиенных врагов прятала, что ли?

– Нет, она превращала их в котов, – рассмеялся Ренат. Настроение у него резко повысилось. – Помнишь декор зала?

Фая скупо улыбнулась.

– Ты не оставишь меня сейчас? – попросил он. – Мне себя в порядок привести надо, а то я и вправду выгляжу ужасно.

– Да, конечно, я пошла. Увидимся.

И, помахав ему ручкой, Фаина покинула приемную. Досада, охватившая ее, когда Ренат помешал войти в кабинет Доры, отступила. Ничего, она вернется позже, когда клуб забьется посетителями, и до нее, Фаи, не будет никому дела.

Вчера она вынесла в ведре с мокрой тряпкой ТО, что прислала Доре. И уничтожила. Но совсем забыла о коробочке. Наверняка, она в урне под столом. Внутри нее могли остаться отпечатки Фаи. Вдруг полицейские надумают снять их. А с другой стороны, их появление всегда можно объяснить. Ведь Фая уборщица. Скажет, что увидела коробку на полу, решила, что Дора Эдуардовна ее мимо урны бросила, и подняла.

В общем, ничего страшного нет в том, что она в кабинет не попала. И все же надо постараться вернуться туда.

…Фаина не обманула Рената, когда сказала, что устроилась в «Млечный Путь» через биржу. Она трудилась на одной из частных бирж по подбору персонала и очень неплохо зарабатывала, но, когда разбирала новые заявки, наткнулась на ту, что прислали из «Млечного Пути». Клубу требовались бармен, охранник и уборщица. Фаина несколько минут смотрела на заявку, раздумывала. Потом встала из-за стола и пошла писать заявление об уходе. Она решила устроиться в «Млечный Путь» уборщицей…

А все потому, что хотела отомстить Доре Эдуардовне Эленберг! Желала ей зла.

Еще год назад, или, если точнее, год и два месяца, Фаина не знала о существовании этой женщины. И никого не проклинала, даже мать, от которой видела только плохое. Фая не любила ее в ответ, порою ненавидела, но никогда не вопила мысленно, глядя на нее: «Чтоб ты сдохла и горела в аду!» Как будто знала, что есть уже человек, «достойный» ее проклятия.

Фая прекрасно помнила тот день, когда ей открылось это.

…Она давно мечтала уйти от матери. Хоть куда! Согласилась бы на коммуналку, общагу, на любое отдельное жилье, но возможности снять хотя бы комнатку у Фаины не было. До тех пор пока не устроилась на приличную работу. Сразу после школы она поступила в институт, но на заочное, чтобы иметь возможность зарабатывать. Все деньги откладывала. Те, что не отбирала мать, конечно. За год скопила сумму настолько ничтожную, что на нее даже сарай не снимешь, а все арендаторы требовали за три месяца вперед, а кто и за полгода. Но когда Фаину взяли на постоянную работу, все изменилось. Девушка за полгода скопила достаточно денег, чтобы снять отдельную жилплощадь. Но Фая знала, что мать ее не отпустит. Она была ей нужна. Для многого! На Фаине держался порядок в доме, это раз. Идеальный, что характерно. Два, она вносила денежную лепту в так называемый семейный бюджет. Основную часть зарплаты Фаина оставляла на карте, а что-то приносила домой в наличке. Как она говорила, на хозяйство. Мать забирала все до копейки и на что тратила, неизвестно. Возможно, сжигала. Или подтирала ими задницу, потому что оказалось, что она даже коммуналку не платила. И в-третьих, мать всегда имела под рукой объект для третирования. Это, пожалуй, было самым главным. Поэтому Фая собиралась не съезжать, а бежать, прихватив самое необходимое: документы, одежду, пусть и не всю, книги да любимый цветок, у которого даже имя имелось – Антонио. По прикидкам Фаи, эти вещи могли уместиться в две объемные сумки. Третьей она себе позволить не могла. За ней пришлось бы возвращаться, а это могло бы сорвать операцию «побег».

Жилье для себя Фая выбирала довольно долго – полтора месяца. А все потому, что за ту сумму, которую она готова была выложить, сдавались ужасные хибары в клоповниках, где обитали одни алкаши. Фаине сначала казалось, что она готова хоть куда вселиться, лишь бы с матерью под одной крышей не находиться, но когда дошло до дела… Из одного дурдома в другой попадать не хотелось! Она работающая студентка, ей покой нужен. И чистота, хотя бы относительная. Грязь вызывала у нее омерзение. Но Фае повезло! Она нашла то, что искала. Комнату в своей двушке сдавала очень милая женщина, которая, как правило, обитала у дочери и нянчилась там с внуками. Это, считай, в распоряжении Фаи оказывалась целая квартира, чистенькая, уютная. В ней жил кот. Невероятно красивый, хоть и беспородный, и хозяйка решила сдать комнату по смехотворной цене, чтобы в ее отсутствие кто-то за животным приглядывал. Познакомившись с женщиной, ее питомцем и квартирой, Фая чуть с ума от радости не сошла. Неужели скоро кончатся ее мучения? Она будет жить спокойно и иметь домашнее животное. Кто бы знал, как она мечтала о питомце. Особенно о коте. Но согласна была и на хомяка, и на попугайчика. Но мать запрещала кого-то заводить. Щенка, что Фая подобрала у подъезда, выкинула в окно. Ящерку, которая жила в коробке и никому не мешала, смыла в унитаз. Хорошо хоть цветок не трогала.

Фаина после встречи с хозяйкой ее будущего жилья возвращалась домой окрыленная. Но знала, нельзя показывать радости. Если мать почует, то начнет истерить – в лучшем случае орать, в худшем кидаться предметами. Выламывать себе руки и хлестать по лицу Фая больше ей не позволяла. Она была сильной девушкой, с хорошей реакцией. Поэтому вырывалась и уклонялась. Но мать была изобретательна. Желая нанести физический вред, хватала все, что под руку попадется, и кидала в Фаину. Однажды разбила ей губу тапкой на резиновой подошве, в другой раз – поставила фингал кружкой. А как-то едва не сломала ребро, оно треснуло, мать толкнула на девушку посудный шкаф.

Наученная горьким опытом, Фая старалась ходить по дому с постным лицом. Скрывать радость, хотя в ее жизни радости этой бывало ох как немного! В ТОТ радостный для нее день Фая так глубоко ее спрятала, что не откопать. Но это не помогло. Когда она вошла в квартиру, мать ее поджидала у дверей.

– Ты где шлялась? – зашипела она. И морда… не лицо, а именно морда, такая как у крысы, которую загнали в угол, и она готова броситься.

– На работе задержалась, – как можно спокойнее ответила Фая. – Устала.

– Врешь! Все время врешь! – И кинулась-таки. Хорошо, что Фаина успела отпрыгнуть. – Я знаю, где ты была! – перешла на визг мать. – Сбежать решила, бросить меня. Неблагодарная тварь! Я тебе отдала всю себя. Недоедала, чтоб ты жрала от пуза, замуж из-за тебя не вышла, на пенсию ушла в сорок пять, чтоб заниматься с тобой, дурой! Как бы ты в институт поступила, если б я тебя не натаскивала по всем предметам? Да, ты кого-то ублажила, чтоб тебя зачислили, это я знаю, но без элементарных знаний даже сосалку не возьмут в вуз. А кто дал тебе знания? Я!

Все это было неправдой. Чудовищной! Но Фаина давно перестала возражать. Какой смысл?

– И вот когда я стала старой, больной, я тебе не нужна? – продолжала бесноваться мать. – Отдавать свой дочерний долг не думаешь?

– Мама, успокойся, – попыталась утихомирить женщину Фая. Но ту было не унять.

– В гробу успокоюсь. Ты этого хочешь? Чтоб я сдохла поскорее? – Она дернула рукой, но не за тем, чтобы нанести Фаине удар. Она полезла в карман своего балахона, достала газету. – Что это? Скажи мне правду, дрянь?

То была газета с объявлениями. Та самая, в которой Фая искала для себя жилье. Там было и то, на которое она откликнулась, обведено маркером.

– Меня попросила коллега поискать для нее жилье, – попыталась выкрутиться Фая.

– Лгунья! Ты хочешь съехать! Бросить меня, инвалида, подыхать!

И тут Фаина не выдержала:

– Да на тебе пахать и пахать, – рявкнула она. – Отвали от меня, ведьма! Да, я съезжаю. Видеть не могу тебя больше…

Лицо матери изменилось. До этого было просто злобным, а теперь на нем еще проступило недоумение, а затем возмущение.

Бунт на корабле?! Презренные рабы, ослушавшиеся капитана, вместо того чтобы безропотно понести заслуженное наказание, вздумали протестовать? Чего не делали никогда! Да как они посмели?

– Я пошла собираться, – проговорила Фаина. Естественно, сегодня и даже завтра ее никто не вселит, но можно и на вокзале перекантоваться. Теперь уже все равно где. Главное, не дома.

– Стой! – Мать выпростала вперед худую руку в жилах даже не синих, а черных. Жилы выступали и походили на лианы-паразиты на сухом, умирающем дереве. – Ты не уйдешь от меня.

– Еще как уйду. – И направилась в комнату.

– Тварь неблагодарная! Никчемная, тупая, уродливая! Не зря от тебя родная мать отказалась!

Фаина замедлила шаг. Остановилась. Обернулась.

– Что ты сказала?

– Правду, наконец-то! Твоя настоящая мать бросила тебя. Оставила в роддоме. Ей не нужна была такая, как ты. Я пожалела тебя, страшненькую, больную, с почечной недостаточностью, с глазами в ячменях, гниющей пуповиной, сыпью по всему телу. Ты говорила, что не помнишь себя до четырех лет. А почему? Потому что я тебя все эти годы лечила. Таскалась по больницам, выхаживала. Не свою дочку – чужую. А потом в строгости держала, потому что боялась, как бы не взыграли гены…

– Какие гены? – тупо переспросила Фая. Она пока ничего не понимала. Вернее, информация впиталась, но не усвоилась.

– Кто бросит ребенка? Пусть и больного? Шваль! Алкашка или наркоманка. Проститутка, тоже вероятно. Главное, имя какое – Дора!

– У моей матери?

– Твоя мать – я! А она так… утроба, которая тебя воспроизвела.

– Пусть так. Ее звали Дорой?

– Дорой Эленберг.

– Врешь… Ты все врешь, как всегда.

Мать ринулась к шкафу, в котором у нее имелось СВОЕ отделение. Секретер. Она запирала его на ключ, который всегда таскала с собой. Стянув с шеи веревку, на котором он болтался, мать отперла замок. В секретере не оказалось ничего интересного. Старые фотографии и какой-то хлам. Среди бумаг мать нашла резинку с табличкой – такие надевают на ручки новорожденным.

– На, смотри, – мать протянула ее Фае.

Она взяла, стала рассматривать.

– Читай!

– Дора Эленберг. Дата рождения, рост, вес.

– Ну что, вру я? С твоей детской руки этот браслет. Ты все недовольна была именем своим, а так мою мать звали. Я в честь нее… тебя… чужую.

Фаине на самом деле не нравилось ее имя. Но когда она прочла в энциклопедии, что имя древнегреческое и переводится как «сияющая», успокоилась.

– Что молчишь? – подскочила к ней мать и отобрала резинку. – От стыда язык проглотила?

– Не ори, пожалуйста, – взмолилась Фая. Привычный ей мир рушился с треском и грохотом, а тут еще вопли матери… Так можно с ума сойти!

Фая обхватила голову руками, потому что ей казалось, что оживившиеся мысли пробьют черепную коробку.

Мать ей не мать!

Это ведьма… Старуха Изергиль… Не ее родительница.

Фаина сначала испытала облегчение. Это было первое, что она почувствовала. Какое счастье, что в ней нет ни единого гена этой кошмарной женщины…

Потом пришло недоумение. Как она, эта кошмарная женщина, могла пожалеть больного ребенка и взять его себе? Не было в ней жалости. Значит, она удочерила младенца, чтобы издеваться. Хотела иметь личного мальчика (девочку) для битья. Своего ребенка завести не смогла, вот и взяла чужого, брошенного…

И тут Фаю такая обида охватила, что слезы брызнули. Почему этим ребенком оказалась именно она? Чем она заслужила такое? Хорошие родители забирают своих деток, не то что больных – убогих, а у нее всего лишь были проблемы с почками да какая-то ерундовая аллергия…

В этот миг для Фаи самым страшным человеком на земле вместо матери стала Дора Эленберг.

– Ты ведь не уйдешь от меня? – вкрадчиво спросила мать. Она могла и так разговаривать, пусть и крайне редко.

– Теперь у меня еще больше причин это сделать.

– Что?

– Ты не любила меня никогда. Я думала, причина во мне. Что это я плохая, не достойная любви. А оказывается, дело в тебе. Это ты не способна на любовь к чужому ребенку!

– Я заботилась о тебе как о родной.

Фая отмахнулась. Зачем что-то объяснять? Мать все равно не захочет понять…

Нет, не так. Не сможет, даже если захочет. У нее мозги устроены не как у всех нормальных людей. Фая подозревала, что женщина психически нездорова. В молодости она была просто вспыльчивой, недоброй, властной, но с возрастом у нее не только характер испортился, но появились и, мягко говоря, чудинки. То есть болезнь прогрессировала. И Фая очень боялась, что она унаследует шизофрению (скорее всего, ее) от родительницы.

Теперь об этом можно не беспокоиться!

– Ах ты, курва, от матери отмахиваться вздумала, – возопила «Старуха Изергиль».

– Ты мне не мать!

Кто бы знал, с каким удовольствием Фая выкрикнула эту фразу. Но эйфория, охватившая ее на несколько мгновений, ослабила ее бдительность. И мать смогла изловчиться и нанести удар. Она хлестнула Фаю по губам. Как в детстве.

– Закрой свой поганый рот! – выкрикнула она.

Фае хотелось врезать ей. Ответить ударом на удар. Но она не смогла решиться. Она продолжала бояться матери. Робела перед диктатором, хотя уже, можно сказать, совершила революцию.

Фаина молча прошла в комнату, достала сумки и стала методично укладывать вещи. Она давно решила, какие именно возьмет с собой.

– Я не отпускаю тебя! – заверещала мать. – Уйдешь – прокляну!

– Плевать, – бросила Фая через плечо. В зеркале она видела мать и держалась настороже. Больше она не позволит ей прикоснуться к себе!

– Не дам тебе жизни! – бросила другую угрозу мать. – Буду в институт твой являться, на работу…

– Давай-давай, я тебя в психушку сдам. Она по тебе давно плачет.

Мать среагировала на это заявление мгновенно. Схватила горшок с цветком по имени Антонио и швырнула в Фаину. Та увернулась. Когда ее домашний любимец, пусть не животное, а всего лишь растение, грохнулся на пол, вылетел из своего домика-горшка и его стебли, как перебитые конечности, поникли, Фая схватила сумку, в которую уже успела напихать книг, и кинула в мать. Попала! Сбила с ног. Мать грохнулась на задницу и заверещала.

Фаина испугалась. Что, если она нанесла увечья этой женщине? Она не хотела этого! Только чтобы та угомонилась…

И она вдруг затихла. Секунд десять издавала звуки и вдруг замолчала. И руками-ногами перестала сучить. Фаина подошла к матери. Сняла с нее сумку – она лежала на груди, закрывая голову.

– Тебе плохо? – спросила Фая, увидев лицо матери: застывший в гримасе рот, вытаращенные глаза, бегающие туда-сюда.

Мать, видимо, хотела ответить утвердительно. Она вытянула шею, чтобы кивнуть, но тут же откинулась и стала биться в конвульсиях. Фая бросилась к телефону, нужно было вызывать «Скорую». Когда она вернулась в комнату, мать затихла. Умерла? Вряд ли. Но чтобы проверить, Фая опустилась на корточки возле нее, пощупала пульс на шее. Пульс был, пусть и слабый, прерывистый. Пока Фаина ждала бригаду, думала, какого исхода ей бы хотелось. Пришла к выводу, что не желает смерти матери. Тем более такой, когда она сама ее причиной оказалась. Нет, пусть живет. У Фаины теперь появился объект для ненависти, и имя ему – Дора Эленберг.

Когда мать увозили на «Скорой», то медики говорили Фае – она не жилец. Дай бог, пару суток протянет. Но «Старуха Изергиль» была не из тех, кто сдается. Решив, что Фая никуда не денется от нее, мать выжила. Пусть и превратилась в овощ. Это же лучшее издевательство для приемной дочки – превратить ее в сиделку при лежачем инвалиде.

Глава 15

«Соль»

Он, Лариса и Соломон Беркович приехали в «Млечный Путь». Настоял на этом Саша.

Они несколько часов обсуждали проект, пили волшебный травяной чай, ели пиццу, что Лара заказала по телефону. Александру понравились оба – и Лара, и Борисыч, он узнал, что в коллективе босса называют именно так. Понравились и как профессионалы, и как люди. С ними было комфортно работать и приятно общаться. А еще Лариса оказалась просто фантастической женщиной! Вчера, в клубе, он этого не разглядел. Нет, она привлекла его внимание: статная, яркая… Но и только! Но выяснилось, что у нее дивных смех, изящные запястья и милая привычка в задумчивости морщить нос…

В общем, Соль Ларису РАССМОТРЕЛ! И ощутил легкое волнение, которое испытывал на начальной стадии влюбленности.

– Вы виделись вчера в «Млечном Пути»? – спросил Борисыч, вгрызаясь в «пепперони». Этот разговор состоялся за перекусом.

– Да, – подтвердила Лариса. – Кстати, мы с ребятами пошли именно в этот клуб, потому что увидели на вашем столе его визитку.

– Мне сестра ее сунула, – кивнул Соломон. – У нее в сумочках гора всевозможных, не только мои.

– Она у вас потрясающая, – не удержался от комплимента Александр.

– Вы запали на нее? – спросила Лара. Тон был насмешливый, но Саше показалось, что проскальзывают ревнивые нотки.

– Исключительно как на человека. И я уже вроде бы говорил об этом в вашем присутствии.

– Да, просто это немного странно, весь день петь дифирамбы женщине, с которой единожды пересекся. Или вы хотите сделать приятное Соломону Борисовичу?

Беркович ТАК посмотрел на свою подчиненную, что любая другая сжалась бы, но Лариса только выше задрала свой и без того вздернутый носик.

«Я ей нравлюсь, – понял Александр. – По-настоящему!» И так ему стало приятно от этой мысли, что он не сдержал улыбки. Заметив, что он улыбается, Лара скорчила гримасу, как вредная и очень обиженная маленькая девочка. Хорошо, что Беркович не увидел, а то наверняка устроил бы потом подчиненной нагоняй.

– А поедемте в «Млечный Путь», – предложил Александр. – Отметим контракт и по-человечески поедим. Там отлично готовят. Как вам мое предложение?

– Мне нравится, – проговорил Беркович. – Только я не думаю, что клуб сегодня работает.

– А мы сейчас узнаем. У меня есть телефон помощника Доры Эдуардовны, – с этими словами Александр достал свой смартфон и набрал номер Рената. Тот ответил после третьего гудка. Сказал, что «Млечный Путь» готов сегодня принимать гостей. – Стол нужно заказать? – поинтересовался Соль.

– Желательно, потому что народу очень много.

– Тогда будьте добры, Ренат, устройте нам местечко поуютнее. Нас будет трое.

– В каком зале? Сегодня работают все три.

– Ого! И «терракотовый»?

– И он.

– Тогда мы хотели бы разместиться там.

– Хорошо, я сообщу администратору. Во сколько вас ждать?

– Через час-полтора будем.

– До встречи.

– Да, пока, Ренат, спасибо вам.

Убрав телефон в карман мотоциклетной куртки, Саша обратился к Берковичу и Ларисе:

– Ну что, друзья мои, едем?

– Едем, – улыбнулся Соломон. А Лара только кивнула. Но выглядела задумчивой…

– Вас что-то смущает или останавливает? Если так, вы скажите.

– Я не одета, – грустно проговорила Лариса. На ней была юбка с разрезом сбоку, очень миленькая и ладно сидящая, приталенная белая рубашка, а на ногах балетки.

– Вы прекрасно выглядите, Лариса.

Она тяжело вздохнула.

– Да, Лара, вид скромный, но элегантный, – ввернул комплимент Беркович. – Но если вы расстегнете верхнюю пуговку и наденете туфли на каблуке, которые стоят в нижнем ящике вашего стола, то вид станет эффектным и сдержанно-сексуальным.

– Да в вас умер стилист, Соломон, – удивленно протянул Саша.

– Просто у меня есть сестра, и я немного разбираюсь в женских штучках. – И перевел взгляд на Лару. – Вам хватит десяти минут, чтобы подготовиться?

– Вполне.

– Тогда мы с Александром подождем вас на улице.

– Хорошо. Я быстро.

Беркович кивнул и, легонько взяв Александра под руку, повел к выходу.

– Неужели успеет за десять минут? – полюбопытствовал Соль.

– Лара – да. У нее знаете какое в коллективе прозвище?

– Крофт? Я просто видел плакат… Лариса там в образе расхитительницы гробниц.

– Нет, «экспресс». Она все делает быстро и четко. Молодчина.

За разговором они покинули офис. Вышли на улицу. Погода стояла пасмурная. Но синоптики обещали жару с понедельника. Удушающую, сорокаградусную. И советовали наслаждаться относительной прохладой последних деньков. Что Саша с Соломоном и делали, пока не появилась Лариса. Соль бросил взгляд на часы. Надо же, почти успела. Опоздала всего на две минуты.

– С замком долго возилась, вот и задержалась, извините, – сказала Лара, пойдя к мужчинам.

Накрасилась ярче, волосы уложила несколько иначе, отметил Александр. Это кроме того, что поменяла обувь и… расстегнула верхнюю пуговку. Сразу стала видна ложбинка между грудей и красивый кулон, что прятался раньше под одеждой. Бриллиантовая звездочка. Дорогая побрякушка. Подарок? От кого? Явно от мужчины. Мужа? Но кольца на пальце нет. Жениха? Черт, надо было спросить у Соломона, свободна ли Лара.

– Вы на чем поедете? – спросил у нее Александр.

– С Соломоном Борисовичем. У меня своей машины нет.

– А не хотите со мной, с ветерком?

– На мотоцикле? – округлила глаза она.

– Да. Вон стоит, – Соль указал на свою черную «Хонду». Аппарат не из самых крутых, но Сашу он устраивал. Этот железный конь бывал под ним от силы раз пять в году.

– Ой, я хочу! Только как я в юбке… и без шлема?

– Запасной шлем есть. А юбку поддерните, ничего страшного. Мотоцикл неширокий, так что запросто усядетесь. Так что?

– Соломон Борисович, я с ним, ладно?

– Как пожелаете, Лара, – улыбнулся Беркович.

– Мы раньше вас приедем и сделаем заказ. Какие пожелания?

– Я карпа бы поел с молодым картофелем.

– А пить что будете?

– Безалкогольный мохито.

– И ни грамма спиртного?

– Соломон Борисович не пьет, – сообщила Лариса.

Александру тут же вспомнились булгаковские строки: «Что-то недоброе таится в мужчинах, избегающих вина, игр, общества прелестных женщин, застольной беседы. Такие люди или тяжко больны, или втайне ненавидят окружающих…» Соломон Беркович, судя по всему, был из таких. Кем же он был? Больным или мизантропом? Не походил ни на того, ни на другого. На первый взгляд приятный, адекватный человек, не без тараканов в голове… Но у кого их нет?

– Пойдемте к мотоциклу, – позвал Соль Лару, но та замешкалась.

– Соломон Борисович, а вы не хотите сестре позвонить?

– Зачем?

– Может, она к нам присоединится?

– Да, это мысль. Я наберу Симону. До встречи в клубе. – И первым направился к машине.

– А зачем она вам? – спросил Александр.

– Кто?

– Симона.

– Для компании, – пожала плечами Лариса. – Да и вам она по нраву. Опять же, выпивает в отличие от брата. И именно Симона поспособствовала нашему сотрудничеству. Так что контракт надо отмечать именно с ней.

– Ревновать не будете, если приедет?

– К кому?

– Ко мне.

– А вы шутник, господин Соль, – процедила Лара. Лицо суровое, а щечки порозовели. – Так что, мы едем? Или так и будем стоять?

– Едем, едем, – рассмеялся Саша и, вытащив ключи, зашагал к «Хонде».

…И вот они в «Млечном Пути». Беркович звонил, сообщил, что стоит в пробке, но через полчаса будет железно. В отличие от Симоны. Она не взяла трубку, когда брат пытался с нею связаться.

Их столик обслуживал Ренат. Сегодня он работал официантом. Видно, что это было для него в новинку. Парень много суетился, при этом все забывал, а когда принес напитки и ставил их на стол, уронил перечницу.

– Главное, что не соль, – хмыкнул Александр, выслушав извинения Рената. – Плохая примета, говорят.

– Надеюсь, вы сегодня падать не собираетесь, – съязвила Лариса.

– Я буду очень сильно стараться. Кстати, что мы будем пить, чтобы я не упал?

– А вы что предпочитаете?

– Водку, но сейчас хотелось бы что-то поинтереснее в себя влить. Мы же чисто символически.

– Давайте самбуку?

– Сладкую дрянь, которую поджигают?

– Да.

– Может, лучше абсент тогда? Он хотя бы не приторный.

– А давайте.

– Сейчас сделаю заказ…

Он обернулся и стал искать глазами Рената. Пока они пили соки и воду без газа. И ждали, когда приготовится еда.

– Какой странный дизайн у этого помещения, – заметила Лара. В соседнем зале кто-то горланил Лепса, но дверь между малым и «терракотовым» залами была закрыта, поэтому можно было разговаривать, не напрягая голосовых связок.

– Да, а когда-то давно тут была игровая комната.

– Какая комната? Игровая?

– Вы не ослышались. Это здание бывшего Дворца культуры. Не знали?

– Нет, я выросла в другом районе.

– А я в этом. И тут работал мой отец. Фотографом. А еще кружок вел.

– Но здание старинное, дореволюционное. Я думала, дворцы культуры – это помпезные сооружения с колоннами и мозаикой, возведенные в брежневские времена.

– Как правило. Но это исторический центр. Его сохраняли. Поэтому ничего не сносили, чтобы расчистить место для строительства. А народу культура нужна. Вот и разместили дворец в одном из старинных домов.

– Интересно, кому он раньше принадлежал?

– Предпринимателю по фамилии Эленберг.

– Предку покойной хозяйки «Млечного Пути»?

– Совершенно верно. Немецкие евреи Эленберги владели почти половиной города в начале двадцатого века. Три их завода до сих пор функционируют, естественно, после модернизации и частичной смены профиля. В этом здании, насколько я знаю, жили сами Эленберги. Потом, когда его экспроприировало государство рабочих и крестьян, тут поселили детей-сирот. В Великую Отечественную войну здесь был лазарет. А в начале пятидесятых открылся Дворец культуры. И просуществовал до двухтысячного года. Потом его превратили в офисное помещение, а семь лет назад выставили на торги, и торги выиграла Дора Эдуардовна Эленберг.

Тем временем к столику приблизился Ренат.

– Салаты сейчас будут, а горячего подождать придется, кухня не справляется, – выпалил он.

– Ничего страшного. Вы нам, главное, хлебушка побольше принесите к салатам. И два абсента.

– Поджигать или разбавить тоником?

– Просто абсент и зажигалку. Тоник тоже можно, но в отдельных стаканах. Мы сами разберемся. – Он хлопнул молодого человека по предплечью. – И расслабьтесь. Вы отлично справляетесь.

Ренат благодарно улыбнулся.

– Через пять, максимум десять минут все будет на вашем столе.

Когда парень удалился, Лариса вернулась к прерванному разговору:

– То есть в вашем детстве тут была игровая комната для детей, да?

– Да. Стояли диванчики, столики под хохлому и много-много разных мишек, кукол, машинок. А раз в неделю игрушки убирали, и здесь занимались маленькие фотографы.

– Подопечные вашего папы?

Саша кивнул. Он очень хорошо помнил то время. Советский Союз развалился, появился СНГ, но что-то еще работало по старинке. По крайней мере в системе образования и культуры. По улицам носились шестисотые «мерседесы», из них стреляли, в них же затаскивали симпатичных девушек, причем некоторых после этого брали замуж. Народ обжирался поступавшими в магазины диковинками – португальской колбасой, американскими шоколадными батончиками, лапшой быстрого приготовления. Бабушки относили свои пенсии в «МММ» и «Хопер». Умирали у дверей офисов, когда узнавали, что их деньги пропали безвозвратно…

Но Сашин папа продолжал жить в своем спокойном вчера. Его как будто не касалось все то, что творилось. Он ходил на работу, фотографировал, учил этому детишек и ждал зарплаты, которую не платили месяцами. Иногда папа калымил на свадьбах и юбилеях, но его часто «кидали». Сын всюду ходил с ним. Саше тогда было лет шесть. Сад, в который его отдали, то работал, то нет, потому что воду и отопление то давали, то нет. И отец брал сына с собой – мама не могла, она трудилась на заводе, а там проходная. Когда Саша пошел в школу, то отправлялся в Дом культуры сразу после уроков. Игровая комната стала его вторым домом. А фотомастерская – волшебной пещерой. Когда мальчик попадал в нее, забывал обо всем. Он мог часами следить за действиями отца. И папа виделся ему чародеем, а ребята из кружка – его учениками, начинающими волшебниками. Они колдовали в красном свете, а Саша наблюдал. Его звали присоединиться, но он всегда отказывался, не желая разрушать магию…

– А где была фотомастерская? – спросила Лариса, ее голос вернул Александра из мира воспоминаний в действительность.

– Тут же.

– Как так?

– Этот зал сделан из двух помещений – игровой и мастерской. Стена, разделяющая их, была там, где сейчас колонны. Ее снесли, чтоб расширить пространство. Хотя мне в детстве казалось, что тут все такое большое! Даже фотостудия. А она была не больше шести метров. Каморка.

– Счастливое было время, да?

– Да. Плохое забывается, и остаются только восторженные воспоминания: как восхищался чем-то впервые, радовался чему-то или кому-то, увлекался чем-то или кем-то, побеждал кого-то или себя, в конце концов.

– Вы поэтому хотите купить «Млечный Путь»? Чтобы иметь при себе, если так можно выразиться, кусочек детства?

– И да и нет. Я на самом деле хотел купить караоке-бар, но перепрофилировать его.

– Поясните?

– Сделать детский клуб с караоке. При нем студию вокала.

– Это вряд ли принесло бы ощутимую прибыль.

– Вообще не принесло бы. Хорошо, если бы в ноль не вышли. Но я это затеваю не для заработка, для души. А когда я узнал, что продается «Млечный Путь», расположенный в здании МОЕГО Дворца культуры, сразу решил – клуб станет моим. Дора цену запросила нехилую по теперешним временам. Но я готов был заплатить. Помещение большое. Тут можно не только вокальную студию открыть…

– Но и фото?

– Да кому сейчас это надо? Все на цифре.

– Ну и что? Не имеет значения, на какой аппарат снимаешь. Главное – как. Этому учить надо.

– А вы правы, Лариса. Просто я вижу фотостудию детским взглядом. Красный свет, громоздкий аппарат для перевода изображения на бумагу, емкости с закрепителем, проявителем и прочее, прочее. Я как-то даже не задумывался о том, что это завершающий процесс. Ведь папа их на самом деле учил не только печатать фото и пользоваться своими допотопными аппаратами, но и выбирать композицию, ставить свет… Кстати, Соломон Беркович занимался у отца.

– Да вы что?

– Я сегодня пересматривал старые фотографии и наткнулся на снимок, где он сидит в обнимку с сестрой. И сразу вспомнил серьезного паренька с усиками и сестру его…

– Тоже с усиками? – улыбнулась Лара.

– Представьте себе, да. Пушок над верхней губой у нее имелся.

– Значит, Симона и в детстве была мужиковатой?

– Я плохо помню ее. Да и Соломона. Детей полно перед моими глазами прошло. Если бы не фото и надпись на обороте, не узнал бы ни Соломона, ни его сестру…

– А вы рассказали обо всем этом Борисычу?

– Пока нет. Но обязательно расскажу.

На этом они вынуждены были прервать разговор, потому что к столику подошел Ренат с большим подносом. Аккуратно поставив его на стол, стал разгружать. А тут и Беркович появился.

Глава 16

«Ми»

Спать хотелось невероятно. Михась выпил за день такое количество бодрящих напитков, что в животе булькало. Чай, кофе, энергетические коктейли… Они бодрили, но эффект длился недолго. Через полчаса снова голова задурманивалась. Сейчас же Михася просто-таки вырубало.

Аверченко подошел к коллеге Коляну и спросил:

– Звонил Лехе? – Лехой звали еще одного охранника. Он был новеньким. До него двое уволились, а взяли только одного. Так что на помощь звать можно было только Леху.

– Трубку не берет, – ответил Колян.

– Вот гадство.

– Да мы справляемся с тобой.

– Я с ног валюсь, хотел часок подремать.

– Так иди. Я на входе постою, а в залах спокойно.

– Колян, спасибо. Я реально чуть живой. Час, не больше, покиплю.

– Давай, давай.

– Если инцидент какой – звони.

– Да сам проснешься от шума.

– Не, я к Доре в кабинет хочу пойти. Там тишина, покой. Диван широкий.

– Тебя не смущает, что в этом помещении вчера убили человека?

– Малыш, я был на войне.

Михась хлопнул Коляна по мощному бицепсу и направился к кабинету Доры. Когда дошел до него, дверь распахнулась, и в приемную прошмыгнула Фаина. Поскольку свет Аверченко включить не успел, она охранника не видела. Тогда как Михась видел все. Например, пакет в руке Фаи.

– Что у тебя там? – спросил он.

Девушка вскрикнула.

– Извини, если напугал. Это я, Михась. – И включил свет.

– Зачем так подкрадываться? – возмутилась Фая.

– Я просто шел в кабинет госпожи Эленберг. А ты из него выходила… – Он указал на пакет. – Вот с этим. Что внутри?

– Мусор.

– А чего это ты его сейчас выбросить решила?

– Да вчера как-то было не до этого.

– Покажи.

Фаина протянула Михасю пакет. Он открыл, просмотрел содержимое. Не обманула. Правда мусор. Скорее всего, из урны, что всегда стояла под столом.

– Ты бы не выкидывала его, – сказал Аверченко. – Вдруг не досмотрели полицейские.

– Думаешь? Я тогда в подсобку уберу.

И заспешила на выход.

Михась проводил Фаину взглядом.

Странная девушка. Он это давно отметил. Но сейчас ему не до анализа ее поведения, мозгу и телу нужен отдых.

Открыв дверь кабинета босса, Михась вошел внутрь. Верхний свет включать не стал, ограничился светильником на стене. Прошел к дивану и улегся. Разуваться не стал – закинул ноги на подлокотник. Думал, тут же отрубится, но не тут-то было. Кофеин и таурин делали свое дело. Аверченко хотел спать, но не мог погрузиться в приятную дрему – то сердце колотилось, то мозг начинал что-то анализировать. Пришлось овец считать. Ему всегда это помогало.

На двести тридцать шестой он погрузился в сон…

– Михась! Михась, подъем!

Аверченко услышал это, не успев насладиться покоем.

– А? Что? Кто?

Он вскочил и стал озираться. Не сразу смог понять, где находится.

– Проблемы у нас.

Это был Колян. Стоял в дверях.

– Что случилось?

– Ой, – только и мог выдохнуть он.

– А конкретнее? – рявкнул Михась.

– Я пошел Айгюль искать, она запропастилась куда-то… Заказ приняла, но его не принесли и через полчаса. Клиенты начали возмущаться.

– Короче?

– Я нашел ее мертвой в кладовке.

– Айгюль умерла?

– Ее убили.

– Каким образом?

– Судя по всему, задушили, как и Дору… – Колян передернулся.

– Нам… капец! – про себя Михась выразился позабористее. – Кто знает, кроме тебя?

– Только ты. Я как нашел ее, сразу за тобой побежал. Че делать-то?

– Ментов вызывать, че?

– А как же гости?

– Гостей не выпускать. Пусть пока сидят, бухают, поют, но, если кто-то вдруг захочет покинуть клуб, останавливай.

– Нам капец?

– Да я же сказал, да. Иди, звони в полицию.

– Нет, подожди, надо сначала всех рассчитать и бабки спрятать. А то может получиться так, что мы зря сегодня работали.

– Со всех взят депозит. Не думаю, что кто-то успел превысить лимит.

– А может, доработаем, а уж потом ментов? Я могу сделать вид, что не находил Айгюль.

Аверченко с упреком посмотрел на коллегу.

– Нет, ну а чего? – забухтел он. – Живее Айгюль не станет…

– Коля, – Михась встряхнул парня, – иди сейчас к администратору Кате, все ей расскажи, а потом звони в полицию. И не через час-два, а сразу. Понял меня?

Колян качнул свой крупной башкой. Аверченко помнил, что во времена его детства большая голова считалась признаком ума. Якобы в маленькую развитый мозг не поместится. Если бы Михась до сих пор верил в этот бред, то сегодня разочаровался бы. Башкастый Колян был невероятно глуп. Например, он считал, что кетовая икра – это икра кита. То есть он не знал не только через какую гласную пишется слово «китовая», но еще был уверен, что это млекопитающее – рыба.

Отпустив Коляна, Михась направился к подсобке. Это было просторное помещение, в котором, кроме всего прочего, персонал переодевался и хранил личные вещи. У каждого был свой шкафчик, в том числе и у Аверченко. Правда, он им ни разу не воспользовался. Он вообще в подсобку редко заходил. Поэтому не сразу нашел, где включается свет. Когда помещение озарилось, Михась увидел Айгюль. Она лежала на полу. Лицом вверх. На шее синяя борозда, так что тупица Колян вынес верное предположение, девушку задушили. И давно, час назад как минимум. Это стало ясно, когда Аверченко потрогал труп, – он начал коченеть.

Михась вышел из подсобки. Направился к фойе. Администратор Катя, завидев его, тут же заголосила:

– Как же так? Кто ее? За что?

– Ты на дверь табличку «Закрыто» повесила?

– Нет.

– Так вешай! – гаркнул Михась. – И замок закрой.

– А она точно мертва? Может, просто без сознания?

Михась молча указал на дверь. Катя послушно к ней проследовала.

– За последний час кто-то покидал клуб?

– Я не помню, – беспомощно пролепетала она.

– Напряги память, тебя скоро об этом будут другие люди спрашивать.

– Мужчина ушел. Он был с друзьями, а ушел один. Они проводили его до дверей. Больше никто вроде бы…

– Что за мужчина?

– Брюнет невысокого роста. Возраст чуть за сорок. Солидный. Его друзья все еще тут. Мужчина и женщина. Они и вчера были, я помню их.

– Покажи мне их.

– Они в «терракотовом» зале. Женщина брюнетка, мужчина шатен…

Аверченко тут же мысленно пробежал глазами по групповому портрету гостей «Млечного Пути» и нашел там брюнетку и шатена. Первая походила на певицу Сандру, второй был гостем госпожи Эленберг вчера.

– Понял, о ком ты, – сказал он. – А вот спутника их не помню.

– Он подъехал позже. Был один.

Михась задумался. Он сегодня соображал плохо и был не так внимателен, как обычно, но припомнил мужчину в костюме. Он выделялся на фоне остальных. Пожалуй, это был он, тот самый солидный брюнет.

Тут за спиной Аверченко услышал раздраженный голос Коляна:

– Нельзя туда, говорю тебе!

Михась обернулся и увидел, как из большого зала вываливается Ренат. В фартуке официанта он выглядел непривычно. За ним следовал Колян и пытался схватить за руку, но Ренат отмахивался.

– Отстань от меня! Я же сказал, на минуту зайду.

– Что за шум, а драки нет? – обратился к спорщикам Михась.

– Он хочет в подсобку попасть, а я не позволяю, – ответил Колян. На его глуповатой физиономии застыло обиженное выражение. Как так: он не пущает, а его не слушаются?

– Зачем тебе туда? – спросил у Рената Аверченко.

– Забрать кое-что до приезда полицейских.

– Улику оставил на месте преступления? – язвительно проговорил Колян. И так обрадовался своей «шутке», что заулыбался.

Ренат пропустил его слова мимо ушей и обратился к Аверченко:

– Михась, у меня там в вещах кое-что такое, что может не понравиться представителям правоохранительных органов. А вдруг обыск?

– Удавка? – не унимался Колян.

– Да заткнись ты, – огрызнулся Ренат. Но Николай затыкаться не собирался:

– Михась, он убегал постоянно куда-то. Мелькал тут. И в подсобку, я видел, как заходил…

– Что там у тебя? – спросил Михась.

– Давай отойдем?

– Секунду. Колян, ты все сделал, что нужно было?

– Да.

– Тогда вставай на страже наших бастионов.

– Чего?

– Выход охраняй. Никого из клуба не выпускай. Я сейчас вернусь.

И, хлопнув Рената по плечу, двинулся в направлении подсобки.

Чтобы достичь ее, они миновали туалеты, завернули за угол и прошли по глухому коридору в левое крыло здания. Когда-то давно, в дореволюционные времена, эту часть особняка занимала прислуга. Михась не был уверен, но предполагал, что госпожа Эленберг по этой же причине подсобку устроила именно тут. А еще хозяйственное помещение, склад и душевые для персонала.

– Так что ты должен забрать до приезда полиции? – спросил Михась.

– Наркота у меня с собой.

Не ожидал Аверченко такого! В их заведении наркотики были под строжайшим запретом. Если в других клубах их распространяли, то «Млечный Путь» был абсолютно чистым местом. Даже потенциальных посетителей с подозрительно расширенными зрачками разворачивали на входе. Таково было указание хозяйки. Она не терпела наркоманов. И если бы заметила, что ее работник под кайфом, уволила бы с позором.

– Много? – поинтересовался Михась.

– Не особо… так, травка для личного пользования, не на продажу… Но кому нужны неприятности?

– Согласен, никому.

– Так я войду?

– Хорошо, только со мной.

Ренат пожал плечами и толкнул дверь подсобки.

Включатель нашел сразу. Хлопнув по нему ладонью, сделал шаг вперед, но остановился… Увидел Айгюль!

– Бедняга… – прошептал он. – Кто ж тебя так?

– Поторопись, – бросил ему Аверченко.

Ренат не стал медлить и направился к одному из ящиков.

– Я думал, ты тут не раздеваешься, – заметил Михась.

– Я тут и не раздевался до сегодняшнего дня. У меня в приемной был свой шкафчик.

– И что же сегодня изменилось?

– Сегодня я официант, а не помощник руководителя. – Он отпер ящик, достал сумку и стал в ней рыться. К Михасю он стоял спиной, и, как тому показалось, пытался сделать так, чтоб охранник не проследил за его действиями.

– Показывай, что вынимаешь.

Ренат развернулся к нему лицом и медленно вытащил из сумки сложенный в несколько раз лист бумаги.

– Трава внутри, – сказал он. – Развернуть, чтоб ты проверил, или на слово поверишь?

Аверченко колебался, но недолго:

– Верю.

– Тогда пошли отсюда скорее. Не могу я на Айгюль смотреть.

И они покинули подсобку. Ренат на ходу сунул бумажный сверток в задний карман джинсов.

– Выбросил бы ты ее, – посоветовал Михась.

– Точно. Я в туалет.

И скрылся за дверью с фигуркой джентльмена.

А Аверченко пошел на шум. По громким голосам, доносящимся из фойе, он понял, что приехала полиция.

Глава 17

«Фа»

Она шла домой, еле волоча ноги.

Собираясь вчера в «Млечный Путь», Фая решила не пользоваться велосипедом, а отправиться на работу автобусом. Погода была пасмурной, мог пойти дождь, а она промокла бы, собрала все лужи, да еще и испачкалась.

Но дождь так и не начался. И Фая топала пешком, потому что автобусы еще не ходили, а на такси было жаль денег. То, что они заработали за вечер, припрятала бухгалтерша. Не все, конечно, что-то официанты и бармены в кассе оставили. Но львиную долю выручки Эмма Ивановна схоронила. Фая не сомневалась, что себе она захапает половину, но и других не обидит. Боевая пенсионерка была ушлой, но не бессовестной.

Сегодня Фаю отпустили раньше, чем остальных. Задали несколько вопросов и велели отправляться домой. Только девушка ушла не сразу. Покрутилась немного в клубе, послушала разговоры. Но, заметив на себе пристальный взгляд Михася, решила судьбу не искушать, и отбыть.

Путь до дома занял больше получаса. Когда Фая подошла к подъезду, то не сдержала радостного «Юху!». Наконец-то…

Обычно она не пользовалась лифтом, чтобы добраться до своего четвертого этажа, но сейчас вызвала. Дождалась, поднялась…

Зашла в квартиру…

И сразу поняла – что-то изменилось.

Едва открыла дверь, переступила через порог, так ощутила беспокойство.

Стало не по себе.

Фаина бросила ключи на полочку под зеркалом, разулась.

В квартире тихо. И пахнет, как всегда: не очень приятно, потому что в доме лежачий больной.

И все-таки что-то изменилось…

Фаина прошла в комнату матери. В это время она всегда спала, но сегодня нет. Глаза открыты и мигают.

– Доброе утро, – зачем-то сказала Фая. Она никогда не желала матери добра. Ни утром, ни днем, ни вечером. Она вообще с ней не разговаривала после того, как та слегла.

Мать подняла руку и поманила Фаину к себе. Раньше она такого не делала. Хотя левая часть туловища у нее действовала, и женщина могла шевелить конечностями.

Девушка подошла к кровати. Мать схватила ее за руку, не сильно, сил у нее не было, но цепко.

– Я хочу встать, – сказала она.

Прозвучало неразборчиво. Мать шамкала, но Фая поняла, какая фраза прозвучала.

– Зачем?

– Воздуха!

Девушка бросилась к окну, чтобы открыть его, думая, что мать задыхается, но та заколотила рукой по тумбочке, раньше она такого проделать не могла. Фая обернулся.

– Меня подними, – скомандовала мать. – И выведи на балкон. Воздуха хочу.

Фаина поняла каждое с трудом произнесенное слово. Поэтому вернулась к кровати и стала поднимать мать. Это было несложно: женщина сильно исхудала за время болезни и весила кило сорок пять. Физически сильной Фае ничего не стоило донести ее на руках до балкона.

– Там прохладно, – сказала она матери. – Принести тебе пальто?

Та покачала головой. Получилось что-то типа нервной конвульсии.

Спорить с матерью Фая не стала, вынесла ее на балкон в одной ночной сорочке. Усадила на старый стул, на нем лежала шуба, под которой она когда-то спала. Мать набрала полные легкие свежего утреннего воздуха и зажмурилась от удовольствия. Она любила гулять. Дома сидела редко, особенно в последние, пенсионные, годы. И год, проведенный в помещении, да еще и неприятно пахнущем, для нее наверняка был мучительным.

Если мать, конечно, понимала, что с ней происходит. Врачи говорили, мозг поврежден. Насколько сильно, трудно определить, но последствия инсульта необратимы для него.

Мать поманила Фаю. Она приблизилась.

– Думала, подохну я? – просипела она. – А вот фиг тебе! – И сунула ей под нос кулак. Хотела кукиш сложить, да не вышло у нее.

– Я рада, что тебе стало лучше.

– Врешь.

– Нет. Теперь я могу определить тебя в дом инвалидов и вздохнуть свободно.

Мать воззрилась на Фаю. Что выражало ее лицо, понять было сложно: один глаз не открывался до конца, а рот искривлен.

– Я не отдала тебя раньше, потому что знала, как к лежачим больным относятся в этих домах. Моя сокурсница работала в одном из них. И видела, как над обездвиженными инвалидами издеваются. Теперь же ты сможешь за себя постоять.

Это был экспромт. Фаина на самом деле не планировала ничего подобного. Возможно, потому что была уверена в том, что мать никогда не поднимется.

– Ты не сделаешь этого, – проговорила мать еще менее разборчиво, чем ранее.

– Почему? Я работающая студентка, у меня нет возможности за тобой ухаживать, а в доме инвалидов ты будешь под присмотром хорошо обученного персонала.

– Я никуда не поеду из своей квартиры!

– А у тебя никто не спросит. Если нужно будет, я пройдусь по соседям, соберу подписи, и тебя вообще в психушку поместят. Весь дом мечтает от тебя избавиться уже много лет.

Фаина говорила все это и не узнавала саму себя. Сколько в ней смелости и злости! Еще год назад слова против не смела сказать, а тут вдруг угрозами начала сыпать, да серьезными. Мать напугалась.

– Мне плохо, хочу в кровать, – прокряхтела она.

Фая взяла ее на руки и унесла с балкона. Уложив, спросила:

– Есть хочешь?

– Манной каши и какао принеси, пожалуйста.

Пожалуйста?

Мать сказала «волшебное слово»?

Фаина холодно улыбнулась. Как там в народе говорится? Отольются кошке мышкины слезки? «Что ж, мать, готовься… Наплачешься. Мы с тобой поменялись местами. Теперь у меня появилась своя тетенька для битья, и буду такой же жестокой с тобой, как ты со мной…»

Глава 18

«Ля»

Они ехали по пустынному шоссе, и ветер свистел у Ларисы в ушах. Она не захотела надевать шлем, а Саша не настаивал. Он и сам решил обойтись без него. Обоих посетило желание «проветрить голову».

– Ты только не гони, – попросила Ляся. Она перешли на «ты» всего несколько минут назад. Кататься на мотоцикле ей понравилось, но вчера они передвигались медленно, лавируя в потоке машин, а сейчас же дорога пустая, можно разогнаться.

– Не буду, – успокоил ее Александр.

Он уселся за руль, Ляся тоже собралась забраться на сиденье, но Саша ее остановил.

– Подожди! – И снял с себя куртку. – Надень, а то замерзнешь.

Лариса натянула на себя кожаную косуху. Естественно, утонула в ней. Саша улыбнулся.

– Выглядишь…

– Комично.

– Трогательно. Теперь забирайся.

Она взгромоздилась на «Хонду». Обхватила талию Александра руками, прижалась животом к его спине. Взревел мотор, и мотоцикл сорвался с места.

От Саши пахло одеколоном от «Шанель» – «Эгоист платинум». Ее муж пользовался таким же. Но на каждой коже, как говорят, аромат раскрывается по-своему. Сейчас Лариса в этом убедилась. «Эгоист» Валеры в оттенках отличался от Сашиного. У первого ярче играли сладковатые ноты, у второго горьковатые. Она уткнулась носом в шею Александра и закрыла глаза. Целую вечность просидела бы вот так, за его широкой спиной. Так приятно, уютно, надежно.

Но удовольствие долго не продлилось. За четверть часа они доехали до места. Ляся прокричала, что подъезжать следует в первому подъезду. Мотоцикл остановился возле него. Лариса спрыгнула с «Хонды» на асфальт. Стала разоблачаться.

– Ну, что, не обманул я? – спросил Соль, принимая из ее рук куртку.

– Не гнал. Ответил пацан за базар.

Саша сделал большие глаза.

– Ну и лексикон у вас, барышня.

Лариса рассмеялась. С ним было легко! Он был разговорчивым, но не болтливым, с чувством юмора, но не балагуром, внимательным, но не навязчивым…

Да еще эти глаза-вишни! Волосы золотисто-русые, кожа светлая, а радужка цвета горького шоколада. И брови широкие, черные, как будто маркером нарисованные.

– Предлагаю выпить кофе, – сказал Александр. – Ты как?

– Я – за. Только поблизости нет круглосуточных кофеен, ехать придется.

– А ты дома кофе не держишь? Обещаю быть паинькой.

– Извини, домой сейчас пригласить не могу.

– Не одна живешь?

– В данный момент нет.

– У тебя ребенок?

– Нет, детей у меня нет.

– Муж?

Лариса кивнула и тут же заметила, как изменилось лицо Александра. На нем появилось выражение, как у человека, страдающего от зубной боли.

– Мы вместе не живем последнее время, но квартира общая, я не могла его не впустить, – залепетала Ляся.

– Официально вы…

– Все еще муж и жена, – не стала врать она.

– Понятно.

– Что тебе понятно? – вскипела Ляся. Она терпеть не могла, когда в диалоге звучало это слово или его синонимы. Оно будто точку в нем ставило.

– Вы замужняя женщина, а я к вам клеюсь. – Снова официальное «вы». – Могли бы предупредить.

– А вы ко мне клеитесь?

– Уже нет. Зарекся связываться с несвободными женщинами. Всего вам хорошего, Лариса. Надеюсь, наше деловое сотрудничество будет успешным.

И укатил. А еще минуту назад предлагал вместе выпить кофе.

Лариса тяжело вздохнула. Как говорила Татьяна Онегину? «А счастье было так возможно, так близко…»

Она открыла подъездную дверь, поднялась на свой этаж, зашла в квартиру. Пахло «Эгоистом». Со сладковатыми нотами…

– Лара? – услышала она голос Валеры.

– Да.

Через несколько секунд муж появился на пороге гостиной. Он был в свободных трусах в полоску. А раньше носил однотонные плавки.

– Ты где пропадала?

– Где-то, – туманно ответила она.

– Я звонил тебе несколько раз, у тебя абонент, не абонент.

– Зачем звонил?

– Беспокоился.

– Понятно. – Специально так сказала, чтоб Валера отстал от нее и отправился спать.

Но тот проследовал за женой в кухню.

На столе громоздились грязные чашки и тарелки. Плюс к тому стопка. Значит, Валера вечером выпивал, что делал крайне редко.

– Так где ты была? – спросил он, усевшись на табурет и взяв чашку с недопитым чаем.

– В караоке.

– Серьезно? И с кем?

– С боссом и клиентом. Отправились туда прямо из офиса. – Она отобрала у мужа чашку, чтобы помыть ее с остальными.

– Хорошо погуляли, сейчас пять утра.

Она могла бы рассказать ему, почему явилась так поздно, а если более точно, рано. Но не стала. Говорить не хотелось вообще. А вот Валере, судя по всему, наоборот:

– Почему не спросишь, как я сходил в управление?

– И как?

– Написал заявление.

– Вразумить пытались?

– Конечно. – Он встал, прошел к холодильнику и достал банку пива. – Благоразумных людей много, не одна ты.

– Ты тоже относился к их числу до недавнего времени. – Она проследила, как Валера открыл банку и сделал первый глоток. – Раньше ты не опохмелялся.

– Не бухаю я, не волнуйся.

– Я вижу, – пробурчала Лариса, обнаружив в мусорном ведре, куда выкидывала использованные чайные пакетики, пустую бутылку из-под водки.

– Я на грани, Лар. Спаси меня.

Он сказал это спокойным тоном. Но Лариса знала своего мужа. Он мистер самоконтроль. Другой выпустит пар, проорется, подерется, сломает что-нибудь в сердцах… Валера не такой. Все в себе переживает. Сейчас, например, в его душе такие бури бушуют, которые многих разорвали бы. А Валера лишь бросает: «Я на грани!»

И просит спасти.

Лариса отложила тарелку, которую скребла. В ней муж вчера ел кашу. Крупа пристала к стенкам, застыла, и отмывать ее было сущим наказанием. Ляся вытерла руки о полотенце и села на табурет, стоящий рядом с тем, который занимал муж.

– Валер, что случилось у тебя? – спросила Лара.

– Да я же все вроде объяснил…

– Я ничего не поняла.

– Раньше тебе удавалось.

– Я просто делала вид. Ты молча страдал, я молча тебя поддерживала. Ты не говорил ничего, я не спрашивала.

– Тебе было все равно? – в голосе сквозило разочарование. – А я думал, ты все сама понимаешь и мне не нужно ничего объяснять.

– Не слишком ли много ты ждал от меня? Я не экстрасенс.

– Тут не нужно мысли читать, надо чувствовать партнера. Быть с ним на одной волне. Мне реально казалось, ты ловишь мою. Теперь же оказывается, делала вид.

– А ты даже не делал. Так что давай без претензий.

Лариса резко встала. Хотела вернуться к грязной посуде, но Валера схватил ее за руку и мягко усадил на место.

– Не убегай, – попросил он. – Подождет твоя посуда.

– Это твоя посуда, ты из нее ел и не удосужился даже в мойку убрать.

– Как же меня бесит это твое чистоплюйство!

– А меня твое наплевательство. Тебя ведь грязнулей не назовешь. Ты, скорее, аккуратист за чужой счет. Тебе нравится порядок, но сам ты его наводить и не подумаешь.

И она, вскочив, схватила тарелку. Ту самую, к которой прилипли крупинки пшена, и шарахнула ее об стену. Тарелка разбилась. Керамическая плитка, в которую она угодила, треснула. Но Лясе было плевать. Она устала быть миссис самоконтроль.

Валера нагнулся, поднял с пола половинку тарелки. Она по форме напоминала бумеранг.

– Разлюбила меня? – спросил муж, кинув половинку тарелки Ларисе.

Поймав ее, она ответила:

– Да. А ты меня? – «Бумеранг» вернулся обратно.

– Тоже. Чувство есть, но оно не такое, как раньше. Тогда горячее было, жгло аж… А теперь тепло. Это даже приятнее, кстати. – Валера снова кинул тарелку жене. – Когда ты меня разлюбила?

– Не могу сказать точно. Только вдруг поняла, что не люблю.

– И когда поняла?

– Сегодня. За минуту до того, как поднялась в квартиру. И поняла, что не люблю уже давно.

– Расскажи.

– Нет, сначала ты. – Она швырнула ему «бумеранг». Он едва поймал. – Когда ты разлюбил меня?

– Отвечу в твоем стиле.

– Не пойдет, Валера. Найди свой.

– Лар, ну, я тоже не могу вспомнить момента…

– До того, как встретил другую?

– Нет, что ты. После. Она для меня была поначалу просто, скажем, женщиной для утех. Не только плотских. Она веселила меня, кормила… – Валера залпом выпил пиво и смял банку. – Я понял, что люблю ее, а не тебя, когда захотел, чтоб именно она родила мне.

– А сейчас что ты к ней испытываешь?

– Ничего.

– Врешь…

– Нет, правда. Обиду, да, но не более… Иначе я не вернулся бы к тебе. – Он положил «бумеранг» на стол и подтолкнул его к жене. – Твоя очередь ответить на откровенность. Что произошло за минуту до того, как ты поднялась в квартиру?

– Человек, который мне безумно нравится, отказался продолжать со мной знакомство из-за того, что я замужем. Я могла подумать, ну и ладно, невелика беда, я все равно при мужчине, супруг ко мне вернулся. Но мысль полоснула другая – не нужен мне он. Ты, то есть. Потому что не люблю. Причем давно.

Ляся взяла осколок тарелки и швырнула в мусорное ведро.

– Не получится у нас ничего, Валера. Надо расставаться, чтобы остаться друзьями.

– Ты даже попробовать не хочешь?

Она покачала головой.

– Мы все равно расстанемся, но врагами.

– Это все из-за того мужика?

– Может быть. Я ждала тебя. Даже когда уже не ждала… Не объясню, наверное. В общем, я не думала о тебе в последнее время, только когда спрашивали коллеги или приходило от тебя эсэмэс, я вспоминала, что у меня есть супруг… Но где-то в глубине души я надеялась на воссоединение. Потому что мне никто не нравился так же сильно, как ты. Ни один мужчина не зацепил за годы нашей разлуки. Думала, я уже не способна на какое-то сильное чувство. Я взрослая, очень занятая тетя. У меня голова забита проектами. И тут появился ОН. И стало очевидно, что я могу влюбиться. А раз так, то не все потеряно. Я еще смогу найти свое счастье. Не с Сашей, так с другим.

– Саша, значит. Твое любимое имя. И давно вы…

– Что – давно?

– Спите. Или лучше выразиться как-то красивее? Занимаетесь любовью? Или как сейчас молодежь говорит, волшебством?

– У нас не было секса, мы знакомы всего двое суток.

– А с кем был?

– Это не твое дело, – резко ответила Лара.

– У нас утро откровений. Забыла?

Она молча взяла совок и стала заметать осколки. Больше он не дождется от нее признаний. На сегодня вполне достаточно. Даже перебор.

– У нас с тобой было волшебное волшебство, – тихо проговорил Валера.

– Тавтология, – буркнула Ляся. – Двойка тебе. Советую перечитать учебник по русскому языку за пятый класс. И покинь, пожалуйста, кухню, я приведу ее в порядок.

Валера встал, но направился не к двери, а медленно подошел к Ларисе. Она стояла у раковины. Боком. Муж развернул ее к себе лицом. Держал за плечи. Она попыталась освободиться, но Валера только сильнее сжал ее.

– Я помню все, что было между нами, – он перешел на шепот. – Мы ведь не сразу пристроились друг к другу. Ты не очень талантливо симулировала оргазм первые пару месяцев, но, когда реально кончила… Лара, мне казалось кровать вздрогнула, и завибрировал пол. Это было невероятно.

– Прекрати, пожалуйста.

– А как ты нашла у меня неизведанную эрогенную зону под мышкой?

– Отпусти меня.

– Через секунду. Сначала коснусь тебя вот тут. – Валера взял мочку ее уха в нежный захват. Это было по меньшей мере приятно.

– Секунда истекла.

Он смущал ее. И Ляся отвернулась, чтобы не видеть его голого торса. У нее так давно не было секса, а Валера привлекателен…

– Еще я помню, что, когда ты возбуждаешься, кусаешь губу. Как сейчас.

– Я не возбуждена, – довольно грубо отпарировала Ляся и попыталась вырваться.

– Врешь.

Он перестал быть осторожным, нежным, завлекающим.

Грубо взял под коленки, поднял, усадил на разделочный стол. Разрез на юбке треснул.

Ляся хотела возмутиться, но Валера прижался к ее рту губами.

Губы были горячими. Как и его тело. Руки, касающиеся ее, обжигали. Валера гладил ее по бедрам, талии, груди…

И Ляся себя выдала. Она застонала, когда пальцы мужа сжали ее сосок.

– Моя темпераментная девочка, – выдохнул Валера. – Как же я соскучился по тебе…

И Лариса перестала сопротивляться желанию даже мысленно. Она тоже соскучилась.

По своему темпераментному мальчику с лицом аскета и бледным телом подростка. Валера не выглядел как секс-символ, но сильнее чем его, она не хотела никакого другого мужчину в своей жизни.

Ляся обхватила тело Валеры ногами, обвила руками шею и прошептала:

– Неси меня в спальню.

Глава 19

«Си»

– Ты умерла, – четко проговорила Симона, глядя на свое отражение. – Причем дважды.

Это не помогло. Из зеркала на Соломона продолжала смотреть сестра, которой давно нет в живых. И ладно бы он был в ее образе, так нет…

Они были очень близки. Соломон не обманывал Ларису, когда говорил, что они как сиамские близнецы, только сросшиеся не телом – душой. О близнецах много разных историй ходит. Как один расшиб колено, у второго тоже заболело. И все в том же духе. Но Соломон и Симона были связаны друг с другом на более тонком уровне. Они видели друг в друге отражение себя. Это выяснилось, когда Берковичи вступили в пору полового созревания.

Соломон хорошо запомнил тот день, когда осознал, что мечтает очутиться в шкуре сестры. Она прибежала домой после занятий в танцевальном кружке. Скинула юбку-солнце, белую футболку, пропитанную кисловатым девичьим потом, простенький лифчик, чуть грязноватый на том месте, где застежка… и трусики. Хлопковые плавки с растянутой резинкой. Беленькие, в разноцветный горошек. Их Симона проносила полдня, и трусишки все это время соприкасались с ее естеством…

Мятенькие, влажные, источающие запах.

К ним Соломон потянулся в первую очередь. Дождался, когда Симона, разоблачившись, отправится в ванную, схватил плавки, поднес к лицу. Голова закружилась от запаха. Он был и целомудренный, и сексуальный одновременно. Запах несформировавшейся женщины. Соломону хотелось ощутить себя такой. Но не просто девушкой – своей сестрой. Стать ею.

И Соломон нацепил на себя трусы. Затем лифчик, майку, юбку…

После чего стал танцевать перед зеркалом.

Симона вышла из ванной, когда ее брат, сжимая в руке пузырек лака для волос, пел «Ю ма хоум, ю ма соум» – на тот момент эта песня группы «Модерн Токинг» была самой популярной.

Сказать, что Соломон не ожидал, что сестра его увидит, было нельзя. Он прекрасно понимал, что Симона рано или поздно закончит водные процедуры и явится в комнату, чтобы одеться. И вот это свершилось! А он в ее одежде поет перед зеркалом.

– Не жмут? – спросила Симона, указав на трусики. Они сверкнули, когда Соломон высоко подпрыгнул.

– В самый раз…

– А мне дашь свои примерить?

Так начался новый период их совместной жизни. Симбиоз. Как называли они свои взаимоотношения…

Симбиоз.

Оба понимали, что ведут себя ненормально. Переодеваются, притворяются…

Сначала только дома младшие Берковичи играли не свои роли. Симона с Соломоном менялись одеждой и вели себя так, будто вместе со шмотками им достались чужие тела. Но вскоре стали экспериментировать – Симона отправлялась в костюме брата в студию фотографии, в которой он с увлечением занимался, а Соломон в юбке-клеш на танцы. И отплясывал там так, что трусики в горошек сверкали!

А вот из хора оба ушли. Потому что голоса стали различаться – у Соломона он ломался.

Брат с сестрой впервые занялись сексом в день рождения. Им тогда исполнилось пятнадцать.

Причем до того, как приступить, поменялись ролями.

Соломон был в юбочке. Симона в штанишках. А под юбочкой и штанишками пропитанные соком желания трусы. На нем женские. На ней мужские.

Половой акт был коротким и невнятным. Впрочем, как у большинства пятнадцатилетних. Но по окончании его Соломон сказал сестре:

– Я хотел бы никогда с тобой не разлучаться.

– Так и будет.

– Нет… – Он вынул из нее свой опавший пенис, откинулся на спину. – Сейчас мы просто рассоединились. Прервали связь на генитальном уровне. Но мы все еще вместе… – Он поцеловал ее руку. – А придет время, когда расстанемся физически и духовно.

– Да почему же?

– Мы повзрослеем. И нам придется жить своими жизнями. Привычный симбиоз будет невозможен. И мы отдалимся друг от друга.

– Найдем другую форму взаимоотношений, – фыркнула Симона. Она была оптимисткой. – Да, как сейчас, не будет. Но всегда надо стремиться к лучшему.

– А лучшее… это какое?

– Я не знаю, каким оно будет для меня, когда я стану взрослой. Сейчас я целиком и полностью счастлива. У меня есть ты. У тебя есть я. И друг без друга никак. Мы как сиамские близнецы, только срослись не телами – душами.

Это были именно ее слова. Соломон запомнил. Но когда фраза прозвучала впервые, он не заострил внимание на ней, его волновало другое:

– Рано или поздно ты выйдешь замуж, заведешь детей, и я перестану быть для тебя кем-то важным.

– Зачем мне муж, если у меня есть брат? Ты половинка меня. Вместе мы целое, и никакие дети нам не нужны.

Тогда она его успокоила, и их отношения продолжились.

Дети Берковичей были умными ребятами, поэтому соблюдали крайнюю осторожность. Они понимали, если родители заподозрят их в инцесте, случится страшное. Их разделят, и Соломона отправят к бабушке в Омск. Мама с папой и так хотели это сделать, потому что старушке, перенесшей серьезную болезнь, нужна была помощь по хозяйству, но решили не разлучать дружных близнецов. Но если родители узнают, насколько они близки…

Ссылки не избежать!

Школу близнецы окончили с медалями. Соломон с золотой, Симона с серебряной. Поступили в один вуз, но на разные факультеты – сестра категорически не желала учиться на экономиста, а брат не мог позволить себе становиться искусствоведом. Он мужчина, ему семью содержать – родителей, когда они состарятся, Симону.

Да, он любил ее так же сильно, как прежде. А желал еще сильнее. Только ее, никого другого. Поэтому Соломон постоянно носил на себе какую-то вещь сестры. Трусы, майку, носки. Времена, когда они притворялись друг другом на людях, прошли. Теперь их нельзя было перепутать. Симона превратилась в очаровательную девушку. Неповторимо женственную. Она отрастила волосы, убрала усики, извела себя диетами и стала похожей на модель. Соломон безумно ревновал ее. Ко всем без исключения: преподавателям, сокурсникам, подружкам… К подружкам особенно, потому что знал, как много среди студенток девочек «би». Кто-то считал, что лесбийские шалости – не измена, а Соломона холодный пот прошибал, когда он представлял, как обнаженного тела Симоны касаются чьи-то руки. Но ревности своей он выхода не давал. Страдал молча. Знал, сестра терпеть не может давления. И из чувства протеста может чего-нибудь натворить.

Они учились на третьем курсе, когда погибли родители.

Несчастье могло их еще больше сблизить, но произошло обратное. Брат с сестрой отдалились друг от друга. Каждый переживал СВОЕ горе. Симона сильнее, она чувствительнее. Соломон сначала пытался разделить с сестрой ЕЕ горе, но она только еще больше замыкалась в себе. Сорок дней сестра держалась, но после поминок не выдержала, выплеснула на брата то, что разъедало ее изнутри:

– Мы виноваты в смерти мамы и папы! – прокричала она, залпом выпив стакан «Кагора». Уже не первый стакан, Симона целенаправленно напивалась, чтобы высказать все брату. – Мы занимались омерзительными вещами. Непотребными. За это нас господь покарал.

– Что за глупости ты говоришь?

– Помнишь, как мы мечтали жить вдвоем? Чтоб не прятаться… – Она схватилась за бутылку, но Соломон отобрал ее у сестры.

– Тебе хватит. Иди ляг.

– Нет, ты помнишь? – не унималась Симона.

– Да.

– Наши мечты сбылись!

– Мы не этого хотели.

– Ты – этого!

– Смерти родителей? Ты что несешь?

– Ты говорил, что для тебя был бы идеальным тот мир, где существуем только мы.

– И что? Я представлял себя Адамом, тебя Евой…

– Нас бы из Эдема изгнали давным-давно, когда нам было по пятнадцать, – снова перешла на крик сестра. Хорошо, что в их доме толстые стены и соседи не слышат ссоры. – Грязным маленьким извращенцам не место в раю! – Она схватила брата за руку. Ее ногти впились в его кожу, но Соломон стерпел боль. – Вот почему бог отнял у нас родителей. Мы не заслужили их. Этих чудесных людей. Чистых, искренних…

– Ты даже не крещеная, как и наши отец с матерью, что на тебя нашло?

Она молча достала из-за ворота футболки золотую цепочку. Раньше на ней болтался кулон в форме сердечка. Его сестре подарил Соломон на восемнадцатилетие. Теперь вместо кулона на цепочке висел медный крестик.

– Я покрестилась, – сказала Симона, зажав его в кулаке. – И тебе советую. У нас еще есть шанс отмолить свои грехи.

Сестра поднялась из-за стола. Но поскольку была пьяна, ее качнуло. Соломон бросился к ней, чтобы поддержать. Взял под локоток, затем обнял. Они не занимались любовью уже полтора месяца. Держали траур. И в Соломоне столько скопилось нерастраченной сексуальной энергии, что он не смог сдержаться, потянулся к Симоне губами, желая поцеловать ее…

И это после того, что она ему наговорила!

– Не смей, – рявкнула Симона и шарахнулась, как от чумного. – Больше мы ЭТОГО делать не будем.

– Прости меня, я поторопился… – Он поймал ее руку, попытался поцеловать. – Умоляю, прости. Еще рано, я понимаю. Мы должны прийти в себя…

– Ты слышал меня вообще? Отныне мы брат и сестра. И только!

– Ты это не всерьез, – с убеждением проговорил Соломон.

– Увидишь!

И ушла в свою комнату, закрыв за собой дверь на щеколду, чего никогда прежде не делала.

Утром брат с сестрой не виделись. Соломон рано встал и убежал в институт, Симона в этот час еще спала – ей нужно было ко второй паре. Когда он вернулся, то не поверил глазам: в его комнате не осталось ни единой вещи сестры. Все, что он иногда надевал на себя, исчезло. А еще то, что он хранил на память о каких-то событиях. Например, ту самую юбочку, в которой Симона прибежала с танцев. Когда она из нее выросла и хотела выбросить, Соломон не позволил. Эта вещь была особенно дорога ему. И вот теперь ее нет!

Соломон бросился к комнате сестры, толкнул дверь, но она не поддалась.

– Симона, открой мне, – крикнул он. Но тут обнаружил в двери замок. Симона врезала его, не сама, естественно, наверное, вызывала слесаря, пока брата не было дома.

Первым желанием Соломона было схватить топор и выломать дверь. Но он взял себя в руки. Если он хочет вернуть Симону, он должен запастись терпением. Они и раньше ругались, пусть и не так серьезно: слов «отныне мы только брат и сестра» он от нее ни разу не слышал, и грехом их любовную связь она не называла. Но могла несколько дней с ним не разговаривать и отлучала от тела. Но Соломон всегда вымаливал прощение… Постарается вымолить и теперь!

Когда сестра вернулась домой, он только спросил:

– Куда ты дела вещи, что забрала у меня?

– Сожгла, – ответила Симона, после чего ушла в ванную и заперлась в ней на полчаса. Сразу после душа заварила чай и ушла к себе, буркнув «спокойной ночи».

Соломон выжидал две недели. Он совсем ничего не предпринимал. Берковичи жили как соседи. Причем сестра не оставляла без присмотра ни одну свою вещь. Даже стираное белье сушила у себя в комнате.

Наступило лето, прошла сессия. Симона с группой уехала на юг собирать абрикосы. Его даже порадовало это. Говорят, разлука маленькую любовь тушит, большую раздувает. В том, что у них большая, он не сомневался, поэтому ожидал пожара.

Симона вернулась с юга загорелая, еще больше постройневшая, красивая, как никогда, и веселая, легкая… Такая, какой была до смерти родителей. Она привезла вина и фруктов, и они чудесно посидели. Болтали, смеялись, держали друг друга за руки.

Но когда Соломон через сарафан коснулся груди сестры, она напряглась.

– Не порть все, пожалуйста, – тихо проговорила Симона.

– Я безумно соскучился по тебе, – он едва не захлебнулся эмоциями. – Разлука с тобой – пытка для меня. Наконец, ты рядом…

Симона оторвала его руку от своей груди. Отсела.

– Если ты хочешь, чтоб я и дальше оставалась рядом, никогда не делай того, что выходит за рамки братских отношений.

– То есть твой бзик не прошел?

– Я ошибалась, – задумчиво проговорила она. – Никакие мы не сиамские близнецы.

– Нет, ты была права, – горячо начал он, но Симона жестом заставила брата замолчать.

– Если б так, ты бы чувствовал то же, что и я. Так что выходит, мы просто детки с одинаковой гнильцой. Рано созревшие, лишенные стыда, заигравшиеся в свои грязные игры.

Соломон готов был спорить, доказывать сестре, как она не права, клясться в любви, падать в ноги, даже вены себе резать, но… Он понимал – все это бесполезно. Симона не изменит своего решения. И если он не хочет потерять ее окончательно, должен принять ее условия.

– Хорошо, игр больше не будет, – сказал он. – Обещаю не домогаться тебя.

– Поклянись.

Он пожал плечами.

– Хорошо, клянусь.

– Нет, не так.

– А как?

– Ты знаешь.

Да, он знал…

Им было по девять. Они подобрали во дворе раненого вороненка, отнесли на чердак и стали выхаживать. К Берковичам присоединились соседские дети. Птенец окреп и будто даже подрос. И Симона решила проверить, сможет он полететь или нет. Она высунула ладонь, на которой сидел их пернатый питомец, в окно и подбросила вороненка. Девочка думала поймать его, если он не сможет взмахнуть крыльями, но промахнулась. Птенец рухнул вниз и разбился об асфальт. Симона разрыдалась. Ей было и вороненка жаль, и стыдно перед ребятами. Они заботились о малыше, а она его погубила.

– Скажешь им, что улетел, – нашел решение Соломон. – А я пойду трупик закопаю.

– Обещаешь никому не рассказывать? – Брат кивнул. – Даже если мы поссоримся? Я помню, как ты наябедничал на меня папе, когда мы разругались из-за велика. А ведь обещал не говорить, что это я цветок разбила.

– Хочешь, поклянусь?

– Хочу.

– Как сосед дядя Миша, своим здоровьем? – Он делал это постоянно, обещая жене больше не пить, но каждый день ходил под мухой. Причем был здоров как бык, а вот супруга его часто хворала.

– Нет, ты поклянись моим, – хитро предложила Симона.

Соломон так и сделал. И с того дня нерушимая клятва Берковичей была именно такой: брат с сестрой клялись здоровьем друг друга. Когда они стали взрослее и между ними началось то, что началось, она обрела новый смысл. Когда любишь, не пожалеешь себя, но сбережешь того, кто тебе дорог… Пусть и гипотетически.

– Итак? – с нажимом проговорила Симона.

– Клянусь твоим здоровьем, – выдавил из себя Соломон.

Она просияла и, шагнув к брату, чмокнула его в лоб.

– Спокойной ночи.

Он кивнул и натянуто улыбнулся. Его ночь точно не будет спокойной.

Следующие полгода прошли без особенных событий. Отношения Берковичей наладились. Они стали такими, как в детстве. Тесными, душевными, без налета сексуальности. Вернее, так думала Симона. Соломон же мечтал о сестре еще сильнее, чем раньше, – запретный плод слаще. Но он держал себя в руках, был верен клятве. Но иногда, когда точно знал, что сестра не явится в ближайшие час-два, проникал в ее комнату (сделал дубликат ключа), надевал на себя вещи Симоны, подкрашивался ее косметикой и ходил в ее образе по дому. Иногда ласкал себя, забравшись в кровать сестры.

Нет, он не хотел быть женщиной, как мужчины-транссексуалы. Он мечтал стать Симоной. Только ею.

Зимнюю сессию сестра завалила. Но, к недоумению Соломона, нисколько не расстроилась, а с легким сердцем забрала документы из вуза, сказав, что искусствоведение не ее, она хочет петь. Брат пытался Симону вразумить, напирая на то, что родители не одобрили бы ее решения, оба считали, что начатое надо доводить до конца, но сестра отмахивалась:

– Они хотели бы видеть меня счастливой в первую очередь, а я не ощущаю себя счастливой, посвящая себя тому, что мне неинтересно.

– Но образование необходимо.

– Буду заниматься, а по осени поступать в Гнесинку.

Что-то во всей этой истории было не так. Симона не была такой бесшабашной раньше. И желания стать певицей не изъявляла, хотя имела отличный слух и голос. Впрочем, как и Соломон. Когда его голос сломался, превратился в баритон. Но петь он мог и дискантом. Голосу Симоны он подражал с легкостью. Так что в Гнесинку он, скорее всего, поступил бы легче, чем сестра. Но в отличие от нее он не бросал дел на полпути и не менял своих решений с бухты-барахты.

Симона начала заниматься вокалом. Брала уроки у бывшего преподавателя той самой Гнесинки, куда вознамерилась поступить. Соломон иногда сопровождал сестру к нему. Старик ему нравился, с ним можно было поговорить о разных вещах, не только о музыке, а еще он отлично играл в шахматы. Можно сказать, они подружились, и Берковичи порою засиживались у педагога. Как-то вечером к нему заявился внук Филипп. Он учился на третьем курсе вокального отделения Гнесинки, был красивый, развязный, до неприличия модный, обожал рок и лично знал самого Костю Кинчева. Как оказалось, Симона парня знала давно, еще с лета. Они вместе собирали на юге урожай абрикосов. При этом, когда они разговаривали, сестра старательно отводила взгляд и отвечала сухо, тогда как Филипп вел себя так, будто Симона его близкая подруга. Соломон напрягся. И засобирался домой. Сестру тоже увел, хотя внучек уговаривал ее остаться.

– Что у тебя с этим хлыщом? – спросил Соломон, едва они покинули квартиру преподавателя.

– Я же сказала, познакомились на юге…

– Да, и дальше?

– А что дальше? Разъехались. Он в Москву, я в свой город.

– Но Филипп сейчас здесь.

– Он местный, в столице просто учится, и деда обожает, поэтому навещает его регулярно.

– Значит, вы видитесь.

– Если совпадаем.

– Слишком много совпадений, Симона, – он рычал от злости, но голоса не повышал.

– В трудовом лагере мы устраивали посиделки у костра. Пели под гитару. Филипп оценил мой голос и сказал, что я могла бы поступить в Гнесинку. И если вдруг я надумаю, дал координаты деда. Все очень просто.

Она говорила уверенно. Голос ровный, спокойный. И рука, которой она держалась за его локоть, не дрожала.

– Любая девушка на твоем месте влюбилась бы в Филиппа!

– Я не любая.

И перевела разговор на другую тему.

На майские праздники Берковичи по давней семейной традиции поехали за город. У отца была любимая деревенька в часе езды на электричке и в сорока минутах ходьбы от станции. Там он, будучи студентом-ботаником, выискивал растения для гербария. В деревеньке имелись покинутые дома. И под крышей одного из них, самого маленького, но крепкого, они прятались от дождя. А если еще и холодно было, растапливали печку-буржуйку, пока ее в девяностые не украли.

В этот раз погода стояла изумительная. Вот только приехать Берковичи смогли лишь к ночи. Шли по темноте. И сразу к «своему» месту направились. Была у них любимая полянка среди высоченных елей. В четырехстах метрах от нее деревенская околица. Это если назад смотреть. А впереди речка. Быстрая, мелкая, с живописными берегами. Крутой спуск, испещренный сосновыми кореньями. Детьми Соломон и Симона под ними прятались.

Они расположились на поляне. Развели костерок. Оба редко выпивали, но на майский пикник всегда брали с собой бутылочку. Сегодня это была «Зубровка». Крепкий напиток, но в магазине при станции не оказалось ничего приличнее.

Небо было чистым и звездным. Выпив по сто граммов, брат с сестрой улеглись на плед и стали следить за небесными светилами. Обоим казалось, что звезды не хаотично разбросаны по темному куполу небосвода, а собраны в какую-то замысловатую схему, в которой необходимо разобраться, чтобы понять и оценить ее простоту и полезность.

– Если мы разгадаем ее, то поймем тайны мироздания, – с умным видом проговорил Соломон. Но не выдержал, тут же рассмеялся.

– Я так и вижу, как эти сверкающие точки сближаются, чтобы образовать надпись: «В мироздании тайны нет, вы все уже знаете!», – в тон ему ответила сестра.

– Еще налить?

– Еще налить.

Соломон плеснул «Зубровки» в стаканы. Проверил куриные окорочка, что жарились на костре. Они выпили и вернулись в горизонтальное положение. Соломон нашел руку сестры, сжал. Его ладонь была холодной, ее – горячей. И через пару минут ее тепло наполнило и его тело. Это было так волшебно…

Пусть у них нет секса. Все равно они сиамские близнецы, делящиеся друг с другом энергией и эмоциями.

– Нам нужно поговорить, – услышал Соломон.

– О чем? – он все еще был беспечен. А пальцы сестры напряглись.

– Ты знаешь, я люблю тебя, но…

– Но? – Он попытался размять ее ладонь, чтоб вновь стала нежной и податливой, но Симона сжала ее в кулак.

– Но не так, как тебе бы хотелось.

Симона рывком поднялась. Руки брата и сестры разомкнулись.

– Я выхожу замуж, Соломон.

– Что? – глупо улыбнулся он.

– Ты слышал.

– Этого не может быть.

– Почему же? Это естественно для женщины.

– Ты же сама говорила, что у тебя есть я, и никакой другой мужчина тебе не нужен.

– Сколько мне было, когда я изрекала эту глупость?

– Пятнадцать, – машинально ответил Соломон. – Мы лежали на полу, держась за руки, и ты…

– Не заставляй меня вспоминать о том, что я хочу навсегда забыть, – резко проговорила Симона.

– И за кого же ты собралась замуж?

– За Филиппа.

– Выходит, ты меня обманывала все это время…

– Я тебя щадила.

Симона потянулась за «Зубровкой», но передумала пить. Соломон видел, что она нервничает. Впрочем, сестра и до этого вела себя немного странно: то молчала, то ни с того ни с сего начинала что-то тараторить. Она готовилась объявить брату о своей скорой свадьбе и не могла набраться смелости сделать это, пока не приняла немного на грудь.

– Я не думала, что у нас получится что-то серьезное, – заговорила она. На брата при этом не смотрела – ее взгляд был устремлен на реку, в темных водах которой отражалась полная луна. – Он слишком для меня хорош…

– Что ты такое говоришь, – возмутился Соломон. – Ты прекраснейшая из женщин, и именно ты для него слишком…

– Перестань, – перебила сестра. – Филипп – восходящая звезда рока. У него уже концерты и куча поклонниц. Он мог выбрать любую. В том числе богатую наследницу или такую же, как он, многообещающую…

– И когда свадьба?

– Торжеств мы решили не устраивать. Ни к чему. Да и не на что. Просто распишемся. Хотели в этом месяце, но примета плохая. В мае жениться – потом всю жизнь маяться. Так что в июне. Но в Москву я уезжаю уже сейчас.

– Когда?

– Нет, не в данную минуту, конечно. Но в ближайшие дни.

Соломон вел диалог с сестрой относительно спокойно. Но не потому, что держал себя в руках, просто не до конца осознавал, что происходит. Есть такое выражение: «В голове не укладывается». Вот в голове Соломона как раз это самое и происходило. Информация, которую он получил, не укладывалась. Он и так ее поворачивал, и эдак. И сминал, и сгибал. И измельчал, и вымачивал, она представлялась ему большой картонной коробкой. А не укладывалась она, и все!

– И как же мы будем дальше? – спросил он, все еще работая над тем, чтобы впихнуть коробку полученных знаний в ящик своего мировосприятия.

– Да как все.

– Я не знаю, как все.

– Перезваниваться, переписываться… Видеться иногда.

– Иногда?

– Ну да. В гости ездить. По праздникам.

– Каким?

– Да мало ли их.

Симона зябко поежилась. Да, стало еще прохладнее, вот только Соломон был весь в поту.

– Ближайший праздник – седьмое ноября, – перебрав в уме все «красные» дни, сказал он.

– Это не праздник, – повела озябшими плечами Симона, потом накинула куртку.

– Следующий – Новый год.

Сестра, чтобы согреться, стала расхаживать туда-сюда. Или просто сильно нервничала, поэтому и не могла усидеть на месте.

– Вот и встретимся на Новый год.

– Июнь, июль, август, – начал считать Соломон, загибая пальцы, – сентябрь, октябрь, ноябрь… Уже полгода. А еще декабрь! Симона, я что, должен жить без тебя семь месяцев?

– Я думаю, тебе это пойдет на пользу. Найдешь себе девушку, полюбишь ее…

– Мне не нужна девушка! Я люблю тебя! – Соломон вскочил, бросился к сестре, стал ее обнимать, она вырывалась. – Не бросай меня, – шептал он. – Умоляю, не бросай! Я же умру без тебя.

– Отпусти!

– Нет, не отпущу. Ты мой сиамский близнец. Мы не можем разделиться…

И начал неистово целовать Симону.

– Ты же клялся, – закричала она. – Здоровьем моим! – Симона хлестнула брата по лицу. Но это его не отрезвило. Напротив, Соломон стал еще настойчивее тянуться к ней губами, а его руки забрались под кофту девушки.

Симона пнула его в пах коленом. Когда брат со стоном схватился между ног, толкнула.

– Я тебя знать не желаю больше, понял?

– Прости…

– Не прощаю!

Соломон, превозмогая боль, сделал несколько шагов по направлению к сестре, но она отбежала.

– Я буду встречаться с тобой раз в год на могиле родителей, на кладбище уж ты ко мне точно приставать не начнешь. Все, Соломон, я разрываю нашу связь навсегда.

– Я умру без тебя, – снова повторил он и заплакал. Соломон думал, что его слезы растопят ее ледяное сердце. Но Симона была непреклонна:

– Это тебе только так кажется.

– Неужели тебе не больно?

– Мне противно.

Он снова сделал шаг. Она тоже, но назад. Запнулась о корень и упала на спину.

Соломон подбежал к сестре, склонился над ней.

– Сильно ушиблась?

– Голова…

– Что?

– Больно очень затылку. Обо что я ударилась?

Соломон опустился на корточки, посмотрел.

– О корень. Их тут несколько. Об один ты запнулась, на другой упала.

Он видел, как сочится кровь. Густая и как будто черная.

– Помоги мне встать, – попросила сестра.

Он взял ее за руки и потянул на себя. Симона закричала:

– Больно-больно!

– Ты разбила голову, лучше не двигаться, а лежать спокойно… – Он опустил ее обратно на землю.

– Но я так умереть могу, – голос сестры стал тише, она начала терять сознание.

– Можешь…

– Вызови «Скорую».

– Да, да, конечно. Я сейчас в деревню сбегаю…

Соломон поднялся на ноги, прошел к затухающему костру и затоптал его. Взял плед и бутылку «Зубровки». Вернулся к сестре. Она лежала с закрытыми глазами – отключилась. Соломон накрыл ее пледом. Сам сел на корень, о который Симона запнулась, и стал медленно пить «Зубровку». Глоток за глотком…

А в это время капля за каплей вытекала из Симоны жизнь.

Она умирала на его глазах, но Соломон сестру не убивал. Небеса решили так, что она должна уйти… коль не хочет остаться с ним.

Симона перестала дышать на рассвете. Соломон разрыл провал под сосной большой жестяной миской. Завернув труп сестры в плед, сунул его под дерево. Закидал землей. Заложил камнями и ветками. Сверху покрыл дерном, который срезал неподалеку. После чего собрал вещи в рюкзак и побежал на первую электричку.

Как добрался до дома, не помнил. Пребывал в прострации. Оказавшись в квартире, рухнул на диван прямо в одежде и обуви и уснул. Когда пробудился, отметил, что уже вечер. И удивился тому, что во снах ему не являлась Симона.

Соломон встал, разделся, разулся, принял душ. Заварил фирменного отцовского чая, сел у окна. Смотрел на проспект и копался в себе. Он не понимал, что чувствует…

Кроме пустоты…

Как будто ничего.

Симона не умерла для него. Она осталась его сиамским близнецом. Унеслась на небеса, к родителям, а не умчалась в Москву к какому-то там…

Раздался телефонный звонок. Соломон сразу понял, кто это звонит.

– Але, – сказал он, взяв трубку. Это было словечко Симоны. Не «алло», «да» или «слушаю». Именно «але».

– Милая, привет, как ты?

– В порядке. – Ему даже стараться не надо было, чтобы сымитировать голос сестры.

– Как съездили с братом на природу?

– Здорово. Погода была изумительная.

– Да, я слышал прогнозы. Завтра буду в городе. Ты сообщила Соломону новость?

– Я сказала, что мы собираемся в июне расписаться.

– И как он отреагировал?

– Ты ему не очень нравишься, но он принял это.

– Главное, чтоб я нравился тебе, не так ли? – рассмеялся Филипп.

– Да, ты мне нравишься, но…

– Что такое?

– Но, может, мы торопимся?

– Да ты же сама хотела пожениться!

– Хотела, а теперь не знаю, стоит ли. Мы еще так молоды.

– Сомнения – это нормально. Развею их завтра. И завтра же официально попрошу твоей руки у Соломона. Целую тебя, моя девочка.

– А я тебя. Пока.

Вернув трубку на рычаг, Соломон вытер пот, обильно текший со лба на глаза. Глаза даже пощипывало. Пошел в ванну, умылся. Снова заварил чай.

Теперь пути назад нет! Нужно разыгрывать трагедию до конца. И играть в ней две роли.

На следующий день Филипп вновь позвонил, трубку взял Соломон.

– Привет.

– Здравствуйте, это кто?

– Филипп. Позови сестру, пожалуйста.

– Ее нет.

– А где она?

– У тебя надо спросить. Мне она сказала, что поехала жениха встречать.

– Не видел я ее на вокзале. Может, разминулись?

– Скорее всего.

– Слушай, как увидишь, скажи, чтоб звякнула деду. Я у него остановился.

– Хорошо.

И бросил трубку.

Нервы были на пределе. Но Соломон не жалел о том, что спрятал тело Симоны. Она нужна была ему «живой».

Когда Филипп вечером заявился к Берковичам, Соломон встретил его во всеоружии.

– Тут для тебя письмо, – сказал он и протянул Филиппу сложенный вчетверо лист.

Парень взял его, развернул.

«Я очень тебя люблю, но не знаю, благо мое чувство или наказание. Наши с тобой отношения прекрасны… Вроде бы. Но к чему они приведут? Все отношения меняются, развиваются или, наоборот, сходят на нет… А я хочу оставить их такими, как сейчас. И как это сделать? Возможно, поставить на паузу…».

Эти строки писала Симона. Но четыре года назад. И адресовала их брату. Они обменивались посланиями, когда не разговаривали. Вернее, когда сестра не разговаривала с братом. Он никогда ей молчаливых бойкотов не устраивал.

– Что это значит? – спросил Филипп, прочтя.

– Я не разворачивал письма, не знаю, что в нем.

– На, посмотри.

Соломон пробежал глазами по тексту.

– Так вот почему она ушла из дома с вещами, – протянул он.

– Как это, с вещами?

– С большой дорожной сумкой. Я думал, она пожить хочет у тебя несколько дней, вот и взяла нарядов. А если верить письму, Симона как раз, наоборот, собиралась бежать от тебя.

– Зачем? – Филипп, мягко говоря, был в замешательстве.

– Чтобы разобраться в себе как минимум.

Разговор на этом не закончился. Они еще часа полтора беседовали, пили принесенное Филиппом вино, вернее, Соломон, лишь делал вид, а вот гостю подливал постоянно. Захмелев, жених сестры признался, что у них недавно случилась ссора из-за его неверности, но была замята, ибо он любит только Симону. В доказательство этому Филипп сделал ей предложение.

– Видишь, не все гладко у вас, вот сестра и засомневалась, – увещевал Соломон. – Но ты не расстраивайся, она скоро одумается и позвонит тебе.

Так и случилось. «Симона» позвонила. Но сказала совсем не то, что надеялся услышать Филипп. Сообщила, что едет к бабушке в Омск, а на сколько, не знает, но жених, если любит, будет ее ждать.

Не стоит и говорить, что тот если и ждал, то недолго. Соломон звонил его деду несколько раз. И от лица сестры, и от своего. При последнем разговоре старик сказал, что Филипп начал встречаться с девушкой, и у них все серьезно. Вскоре он стал мелькать на телеэкране. Пел не рок, а дурацкие песенки про любовь-морковь. Да не один, а со своей «девушкой», а точнее, сорокапятилетней звездой советской эстрады.

Соседям Соломон сказал то же, что и Филиппу. Когда они спрашивали, почему сестры не видно, он отвечал: «Уехала в Омск к бабушке».

Так Симона осталась с ним! И Соломон проживал сразу две жизни, ее и свою. И ему это было не в тягость, ведь они с сестрой сиамские близнецы, а значит, единое целое…

Часть третья

«Фуга Баха»

Глава 1

«Бах»

Андрей был из тех оперов, которые не выписывались…

В их отделе он был такой один.

Большинство его коллег носили рыночные джинсы и свитера из демократичных сетевых магазинов, имели отечественные машины, или не имели никаких, питались в чебуречных. Андрей же одевался в бутиках, ездил на «Мерседесе» и перекусывал в ресторанах. Чтобы не думали, что он оборотень в погонах, Бах мог бы напялить на себя невзрачное барахлишко, пересесть на «Ладу-Приору» и таскать с собой бутерброды, поскольку даже под дулом пистолета он не согласился бы есть в забегаловках, но этого не делал. Хотя у каждого, с кем Андрею приходилось знакомиться, закрадывалась мысль о его продажности. Вот только Бах был ментом честным, поэтому не стыдился честно нажитого «богатства».

Деньги у него начали появляться еще в институте. Он учился в престижной юридической академии и зарабатывал тем, что строчил сокурсникам рефераты да давал платные консультации по телефону. По окончании вуза блестящий студент был взят стажером в крупную адвокатскую контору. Платили отлично, но Бах там не задержался. Наработав немного опыта, он открыл пусть маленькую, но зато свою юридическую консультацию. Первое время бабушкам советы давал за смешные деньги, потом клиент посолиднее потянулся. А когда Андрей умудрился заключить контракт на оказание услуг с одним из городских толстосумов, так хорошо дела пошли, что Бах снял большой офис и нанял помощников. В двадцать пять лет он был уже владельцем преуспевающей юридической фирмы, которая приносила доход, достаточный для того, чтобы Андрей мог чувствовать себя обеспеченным человеком.

Бах тогда был более чем доволен жизнью. Особенно его радовали перспективы: сотрудничество с ТЕМ САМЫМ толстосумом продолжалось, он рекомендовал толкового юриста людям своего круга, и Андрей мог стать самым успешным адвокатом в городе. Но этого не случилось…

Вернее, случилось не это.

Однажды Баха вызвал его САМЫЙ главный клиент. Подъехать требовалось срочно. И не в офис, а в загородный дом. Андрей, естественно, покатил, хоть и было уже около одиннадцати вечера.

У клиента появились серьезные проблемы. Ему вчинили несколько гражданских исков на огромные суммы, и с этим разбирался Бах, но хуже того – на толстосума наезжали серьезные бандиты. С этим Андрей помочь не мог и посоветовал обратиться в правоохранительные органы. Клиент так и сделал. Но его заявление попало к нечестному менту. В итоге клиента Баха похитили и держали в плену до тех пор, пока он не переписал все свои активы на доверенное лицо криминального авторитета. Захватили толстосума в его загородном доме. Как раз в тот вечер, когда к нему приехал Андрей. Там же и держали. В подвале. Четыре дня без еды и воды. А вместе с ним двух охранников, оказавшихся неспособными защитить своего работодателя, и юриста Баха.

Когда пленникам дали свободу, Андрей пытался найти управу на продажного мента, но это оказалось выше его сил. А клиента через два месяца убили. Расстреляли его машину, в которой кроме толстосума ехали те самые охранники, что были в заложниках вместе с боссом. Как в лихие девяностые, хотя были уже относительно спокойные нулевые…

После этого мир Андрея Баха не то чтобы перевернулся… Но пошатнулся сильно. То, что казалось важным и правильным, потеряло важность и правильность. Андрей стал думать, что занимается не тем и стремится не к тому. Добиться успеха, стать лучшим – это не та цель, к которой стоит идти. Зачем ему это? Чтоб заработать много денег? Засветиться, зазвездиться? И попасть под пулю? Его клиент был на вершине, а теперь под слоем земли лежит. А тот, кто должен был спасти его, продажный мент, жив-здоров, по-прежнему в органах служит, потому что хочет пенсию заработать, и хапает, хапает денежки…

Несколько месяцев Андрей терзался, пока не принял решение пойти работать в полицию.

Деньги, что он сумел заработать, удачно вложил. Благодаря чему мог себе позволить достойно жить, не перебиваясь от зарплаты до зарплаты.

– Андрюха, а ты каким топливом свой «мерс» заправляешь? – услышал Бах вопрос коллеги, которого после дежурства подвозил до метро. Оно как раз должно было открыться.

– Девяносто пятым. А что?

– Да думаю машину брать, хочу как у тебя… – Он ласково провел рукой по приборной панели. – Но на бензе разоришься.

– Выходит, покупка тачки за полтора ляма тебя не разорит?

– Ну, я ж не новую возьму.

– Это не новая столько стоит.

– То есть если ты будешь свою продавать, то запросишь полтора ляма за нее?

– Я не буду ее продавать. Тачка меня устраивает.

– Ну, рано или поздно тебе захочется новую.

– Это будет поздно, и тогда этот «мерс» упадет в цене тысяч до семисот. Как только соберусь менять его, первым делом тебе сообщу.

– Семьсот дорого, мне за четыреста штук предлагают.

– «Мерседес»? – уточнил Андрей.

– Ну.

– И сколько ему лет? Тридцать?

– Где-то так.

– То есть ты собрался ездить на машине, которая старше тебя, – хмыкнул Бах.

– Так это тачка, а не баба, – хохотнул тот. – Хотя и тетеньки в возрасте тоже весьма неплохи… кхм… в эксплуатации. И не так капризны, как молоденькие. Их не нужно напаивать мохито в клубе и дарить цветочки, перед тем как уложить, дернули пивка в парке и погнали…

– Тогда и в тачку девяносто второй лей. Нечего старушку баловать.

– А на восемьдесят шестом не поездит?

– Слушай, купи себе «Москвич-412». У моего деда был такой, на соляре гонял.

– Не, я «мерс» хочу.

– Ты родом не с Кавказа?

– Нет, местный. А что?

– Да я просто бывал в Ереване и Тбилиси, там все на «Мерседесах» и «БМВ». Пусть тачка старая, убитая, зато немка и с блатными номерами.

– Молодцы ребята.

За этим разговором они доехали до станции метро. Андрей притормозил.

– Ты куда сейчас? – спросил у него коллега.

– К Берковичам.

– Не нравятся они тебе, да?

– Я нахожу их подозрительными.

– Это я и имею в виду. Но мне уборщица «Млечного Пути» не нравится больше.

– А Соль?

– Толстосумы своими руками не убивают.

– Вот тут ты ошибаешься. Был у меня клиент из местных олигархов, так вот он лично пристрелил садовника и горничную.

– За что? Только не говори, что за плохо подстриженные кусты и пыль на мебели.

– За измену.

– Он спал с горничной, а она с садовником?

– Наоборот.

– В смысле?

– Он спал с садовником, а тот с горничной.

– Застукал их и психанул?

– Нет, состояния аффекта не было. Он убил их через два дня после того, как застукал.

– Почему я не слышал об этом случае?

– Потому что за него сейчас охранник сидит. Взял вину на себя.

– Ради какой же суммы он пошел на это?

– Самое главное, не такой уж и большой. Несколько миллионов, но рублей. У него ребенок умирал от лейкемии. Нужны были деньги на лечение.

Коллега сокрушенно покачал головой. Затем простился с Бахом и вышел из машины.

Андрей тут же тронул свой «мерс» с места.

До дома Берковичей езды было от силы десять минут. Но за это время можно успеть подумать. Да вот только… котелок не варил!

Поэтому Андрей решил дать мозгу немного отдыха и врубил «Рамштайн». Под «Ду хаст» доехал до нужного дома. Выйдя из машины, окинул ее взглядом. Грязная. Но в мойку он ее загонит через пару-тройку деньков, когда жара начнется. Он, как многие автомобилисты, верил в примету «помыл машину – к дождю», и когда градусник показывает сорок, дождь как нельзя кстати.

Дойдя до подъездной двери, Андрей набрал нужные цифры. Раздалось пиликанье. Бах не был уверен, что ему откроют. Сам он, когда слышал сигнал домофона в неурочный час, игнорировал его. Но из динамика донеслось «Да» буквально через пять секунд.

– Соломон Борисович? – решил уточнить Андрей. Хотя по голосу было ясно, он разговаривает с мужчиной.

– Он самый.

– Уголовный розыск. Старший уполномоченный Бах. Могу я подняться к вам?

– А в чем дело?

– В «Млечном Пути» произошло убийство, я хотел бы с вами побеседовать на эту тему.

– Со мной? Не с Симоной?

– С вами, – твердо проговорил Бах.

– Насчет сестры?

Не знает, что и сегодня произошло убийство, или делает вид?

– Откройте, пожалуйста.

Замок тут же щелкнул. Бах открыл дверь и вошел в подъезд.

Соломон Борисович Беркович встречал его на пороге. Одет в спортивные штаны и мятую футболку, волосы растрепаны, но вид не заспанный. Как будто ждал, что к нему явятся. Но хотел показать, что… не ждал!

– Здравствуйте, – поприветствовал его Бах.

– Доброе утро, – откликнулся мужчина. – Проходите.

Андрей зашел в уже знакомую квартиру. Отметил, что сегодня здесь не витает аромат духов.

– Симоны Борисовны нет? – поинтересовался Бах.

– Она уехала.

– Куда?

– В Крым.

– Я взял с нее подписку о невыезде.

– Она говорила мне. А вот о том, что собирается на юг, нет. Узнал от соседки. Она видела Симону утром минувшего дня. Сестра была с чемоданом. Сообщила, что отправляется на вокзал.

– Не звонила она вам?

– Нет. У нее выключен телефон, я набирал несколько раз.

– Она и раньше так себя вела?

– Да. Симона – мисс внезапность. Вот только раньше она подписок о невыезде не давала, и я не думал, что она упорхнет, как обычно, без предупреждения.

– Где мы можем поговорить?

– Кофе хотите?

– Очень.

– Тогда в кухне.

Беркович жестом пригласил гостя проследовать за ним. Андрей так и сделал.

– Присаживайтесь, – хозяин указал на высокий стул, стоящий возле барной стойки.

Бах опустился на него, осмотрелся.

В этой кухне не было хозяйки давно, отметил он. Здесь пьют чай, кофе, кефир, максимум перекусывают, но не готовят первое, второе и компот, и не поедают все это. Кухня Баха выглядела примерно так же. На плите чайник и одна маленькая сковородка. На ней Андрей жарил яйца себе на завтрак или гренки. На «глобальное» не замахивался. Суп, плов, жаркое не готовил. Не то чтобы не умел, не хотел. Вдохновения не было, да и времени.

– Этой ночью вы были в караоке-клубе «Млечный Путь»? – спросил Андрей у Берковича, который взялся за чайник.

– Да, – коротко ответил он.

– Почему ушли раньше своих друзей?

– Не любитель я походов по злачным местам. Тихие ресторанчики люблю, но клубы не для меня: слишком шумно, многолюдно, суетно.

– Что же заставило вас посетить одно из злачных, как вы выразились, мест?

– Клиент позвал, и я решил не отказывать. Сотрудничество обещает быть успешным.

– Александр Соль ваш клиент?

– Он самый.

– Давно вы знакомы?

– Как оказалось, да. – Беркович достал из навесного ящика банку с растворимым кофе, коробку сахара. – Вам сколько кусочков? – спросил у Андрея, открыв коробку.

– Два.

Соломон Борисович рассыпал по чашкам кофе, положил рафинад, налил кипятка.

– В детстве я увлекался фотографией, – продолжил он. – Ходил в кружок при Дворце культуры. Его руководителем был замечательный человек Иван Михайлович Соль.

– Отец Александра?

– Да. Но я не знал об этом, когда знакомился с ним. Фамилия, конечно, редкая, но я думал, он просто родственник Ивана Михайловича. Я помню его сына, когда тот был маленьким. Он постоянно крутился возле отца… Так вот он был полным и белобрысым. А Александр стройный шатен.

– Когда же выяснили, что знакомы с детства?

– Сегодня ночью, когда сидели в «Млечном Пути». Клуб располагается в том здании, где был Дворец культуры, в котором я занимался в фотостудии. И когда зашел разговор об этом, мы выяснили, что давно друг друга знаем. Причем у Александра даже фото наши с сестрой есть – он сохранил все те, что его отец когда-то печатал. А еще другой снимок, где мы с отцом. В нашем архиве нет такого. Обязательно сделаю копию.

– Значит, вы и Дору Эленберг знали?

– Покойную хозяйку клуба? Нет, не знал.

– Но она в том же Дворце культуры вела кружок рисования. И, судя по всему, как раз в те годы, когда вы занимались фотографией.

– Серьезно? Как тесен мир. Но я не помню госпожу Эленберг. Во Дворце культуры было много кружков, и я в лицо знал не всех руководителей.

– А ваша сестра разве не ходила на рисование? – наугад выстрелил Бах. Барышни, подобные Симоне, обычно увлекаются живописью с малых лет.

Соломон как будто смутился.

– Недолго, ее больше танцы увлекали, – буркнул он и уткнулся в свою чашку.

Бах тоже сделал глоток кофе. Растворимый он не любил. Но сейчас рад был и такому.

Странные все же эти Берковичи. Надо покопаться в их прошлом.

– Соломон Борисович, а где вы прошлой ночью были? – спросил Андрей, делая вид, что увлечен помешиванием кофе. На самом же деле он боковым зрением следил за Берковичем. – Когда я привез Симону домой, вы отсутствовали…

Услышав вопрос, хозяин напрягся. Но ответил быстро:

– Я был с женщиной.

– Она сможет подтвердить это?

– Нет.

– Почему же?

– Я не знаю ее имени и адреса.

– Как так?

– Познакомился на улице. Угостил…

– В каком ресторане?

– На лавочке в сквере, – усмехнулся Беркович. – Потом мы пошли к ней. Но я не смогу найти не только квартиру, но и дом. Я в незнакомых районах плохо ориентируюсь.

– Я вам не верю, Соломон Борисович. Не стали бы вы снимать какую-то моромойку и переться к ней на хату. И бухать на лавочке не стали бы.

– Да я не пью вообще. А дама желала шампанского. Я купил. Что касается остального… – Соломон отставил чашку и посмотрел Баху в глаза. – Я как раз из тех, кто снимает моромоек. Они меня возбуждают. Это не преступление, верно? Возможно, извращение, но и это я бы оспорил.

– Не боитесь нарваться?

– В этом и заключается кайф.

Вообще-то, история могла быть правдивой. У Андрея был знакомый толстосум, который девочек снимал исключительно на трассе. Вульгарных, пьяных, потасканных. Выбирал постарше и пострашнее. Специально выезжал на федеральное шоссе, чтоб увезти пару цыпочек в свой шикарный загородный дом и оторваться с ними по полной. За этим отрывом его однажды застукала супруга, потрясающей красоты женщина с двумя высшими образованиями. Подала на развод. Бах отстаивал права неверного мужа в суде. И делал это так успешно, что на полученный гонорар смог купить «Мерседес». Тот самый, на котором до сих пор ездил.

Толстосум вскоре женился второй раз. На юной и прекрасной девушке, выпускнице МГИМО. Поменял супругу, но не пристрастия. Все так же снимал «плечевых», только возил их уже на «конспиративную» квартиру.

И все же Берковичу Андрей не верил. Но нажимать не стал. Мужик он ушлый, почувствует опасность, тут же вызовет адвоката, а Андрею нечего предъявить, кроме своего предчувствия.

– Давайте вернемся к минувшему вечеру, – заговорил он, сменив тон на более мягкий. До этого говорил резко, в голосе сам улавливал давление. – Во сколько вы ушли из клуба?

– Полуночи еще не было. А что там случилось, вы можете мне объяснить?

– Убийство.

– Да вы что? Очередное? Ужас какой. И кто жертва?

– Одна из официанток. Казашка, вы, возможно, помните ее.

– Айгюль, – кивнул Беркович. – Она подменяла нашего официанта Рената. А потом они оба куда-то пропали. Я хотел выпить кофе на дорожку, но не мог дождаться, когда к нам кто-то подойдет, и ушел домой.

– И сколько они отсутствовали?

– Минут пятнадцать. Потом вернулся Ренат, но я уже покидал зал.

– За это время кто-то из ваших спутников выходил?

– Да. Александр. Ему нужно было сделать какой-то срочный звонок.

– Могу я вас попросить кое о чем?

– Да, конечно.

– Позвоните сестре.

– Сейчас.

Беркович посмотрел по сторонам.

– Ваш телефон в прихожей, – подсказал Андрей. Он видел смартфон на угловом шкафчике.

Соломон Борисович кивком поблагодарил Баха и пошел за мобильным. Вернувшись в кухню, он набрал номер сестры.

– Вне зоны действия, – сказал Беркович, но Андрей и сам слышал слова, донесшиеся из динамика.

– Как только Симона включит телефон и вы до нее дозвонитесь, пожалуйста, передайте ей, что она нарушила закон, покинув область. Человек, которому нечего бояться, не бежит так поспешно из города.

– А она боится!

– Полиции?

– Нет, чувств. Я так понял, у нее какой-то роман завязался серьезный. И кавалер позвал Симону замуж…

– Прекрасно. И?

– Мы с ней похожи, оба боимся серьезных отношений. Только я их и не допускаю. У меня не бывает романов, только секс с… как вы выразились… моромойками. А Симона – девушка. Она дает чувствам волю, а потом понимает, что зря это сделала, и бежит. Сестра чуть не вышла замуж в двадцать один год. Уже и дата свадьбы была определена. Но Симона сбежала. Собралась за пару часов и уехала в Омск, где жила наша покойная бабушка – ее семью сослали туда после революции. Простилась и со мной, и со своим женихом по телефону.

– Ее постоянное место жительства Омск?

– Нет. Симона кочует по России. Живет в разных городах. Но неизменно возвращается в родной. У нее своя комната в этой квартире и, что важнее, гардеробная.

– На что путешествует и существует?

– Наследство нам неплохое осталось. Я себе ничего не взял. Все Симоне.

– Повезло ей с братом.

– Мне с сестрой еще больше. Симона удивительная женщина. И очень добрая, так что подозревать ее в убийстве… – Соломон всплеснул руками. – Это просто нелепо, понимаете?

– А вас?

– Что меня?

– Не нелепо подозревать? Вы не такой добрый, как сестра?

– Да я знать не знал этих женщин. За что мне убивать их? – Он с раздражением убрал назад волосы. Они были густыми, волнистыми, без седины, но расти начинали высоко, и длинная челка, спадающая на лоб, смотрелась как-то жалко. Андрей на месте Берковича постригся бы коротко. Он же не Филипп Киркоров, чтобы начесы на голове носить. Не король поп-музыки, а директор серьезной компании. – Хотите наводку дам? – выпалил вдруг Соломон.

– Дайте, – не стал отказываться Бах.

– Госпожу Эленберг убила уборщица заведения.

– Зачем ей это?

– Она дочь покойной. А значит, наследница.

– С чего вы взяли это?

– Не я, сестра. Я-то Дору не видел. Да и уборщицу мельком. Но Симона сказала, что сразу отметила их сходство. Якобы девушка, кажется, Фаина…

– Совершенно верно. Ее именно так зовут.

– Так вот Фаина – копия Доры. А у той был ребенок. Девочка.

– А уж это ваша сестра откуда узнала?

– Она общалась с Эленберг. Той нравилось, как моя сестра поет, она повелела пускать ее бесплатно, пару раз женщины вместе посидели за бутылочкой. И Дора рассказала Симоне свою грустную историю: она забеременела вне брака, родила дочь, но та была очень больна, что-то с почками… Девочка не выжила, скончалась на третий день… Якобы. А на самом деле могло все что угодно произойти.

– Да, детей и из роддомов похищают. Только зачем кому-то хворое чадо?

Беркович пожал плечами.

– У Симоны глаз – рентген. Все подмечает. Я не утверждаю, что это неоспоримый факт. Но все сходится. Примерный возраст, внешнее сходство…

– Тогда почему сама Дора не обратила внимание на эти совпадения?

– А мы не знаем, сделала она это или нет.

– Спасибо за наводку. И за кофе. Пойду я.

Беркович выдохнул с явным облегчением. И бросился провожать старшего оперуполномоченного Баха.

Когда мужчины распрощались и Андрей покинул квартиру, то первым делом достал телефон. Нужно набрать номер компьютерщика, поднять его с постели и заставить залезть в базы. Пусть узнает, что там за тайны рождения Фаины Сидоровой. И срочно, потому что Бах едет к ней домой и должен быть во всеоружии.

Глава 2

«Ля»

Просыпаться не хотела. Как знала, что, едва дрема перестанет укрывать дурманящим одеялом, придет осознание того, что Ляся вчера натворила.

Но этот момент наступил. Сон ушел. И Лариса поняла, что лежит в кровати с мужем. Оба голые. Он закинул ей на бедро свою длинную волосатую ногу, она сунула нос ему под мышку. Они никогда не обнимались тесно. Не спали в позе «ложки», к примеру. Но контакт всегда поддерживали. Когда кто-то из них далеко откатывался, то протягивал руку, чтобы нащупать тело партнера. Но после бурного секса они становились ближе друг к другу: Валера обнимал жену ногами, Лариса тянулась к мужу лицом…

Ей нравился его запах и мягкость кожи.

И тяжесть его конечностей не тяготила.

Но это было раньше. Сейчас же Ларисе все казалось неприятным. И она сначала отвернулась, затем освободилась от «захвата». Валера недовольно нахмурился и попытался восстановиться в комфортном положении. Ляся не дала ему такой возможности. Встала с кровати и начала искать, во чтобы одеться.

– Доброе утро, – услышала она сонный голос мужа.

– Привет, – бросила она, не оборачиваясь.

– Ты куда?

– Хочу кофе.

– Как сделаешь, возвращайся.

– Угу…

Ляся быстро покинула комнату. Дверь за собой плотно закрыла.

Оказавшись на кухне, взялась за приготовление кофе. Ей нужно было занять себя чем-то, чтобы не думать.

Сначала отойти. Свыкнуться с мыслью о том, что вчера…

Или уже сегодня?

Да, сегодня.

Свыкнуться с мыслью о том, что она занялась сексом с мужем, который стал для нее чужим.

Именно он, секс, невероятно страстный и результативный, заставил Лясю убедиться в том, что между ними все кончено. В постели с мужем она думала о другом мужчине. Да и Валера, как ей показалось, мыслями далеко уносился. Просто им обоим хотелось разрядки. И они достигли ее, потому что знали, как работают организмы друг друга. Это все равно что играть по нотам давно отрепетированную сонату. Все безупречно, но без вдохновения…

Ляся приготовила кофе. Но ей еще и есть хотелось, а холодильник никто не заполнял, зато разорял. Нашлось три яйца, полупустая банка сметаны, колбасная попка и упаковка крабовых палочек. Чеснок, лук тоже присутствовали. Это радовало, Ляся вспомнила, что в подвесном ящике лежит пачка итальянских макарон. Настоящих, привезенных мамой из Флоренции. Берегла для особого случая. Думала для каких-нибудь дорогих гостей приготовить пасту «карбонара». Но придется сварганить для себя нечто, отдаленно ее напоминающее. Вместо бекона – колбаса, сливки заменит сметана, а сыр вообще исключится из рецепта. Применение крабовым палочкам еще бы найти. Но Ляся вообще не понимала, как они оказались в холодильнике, – сей продукт она не любила. И даже настоящему крабовому мясу предпочитала креветочное.

Лариса поставила воду для спагетти, принялась за приготовление соуса, но вспомнила, что ее ждет кофе, и отставила сковороду. Однако на запах жареной колбасы и чеснока тут же явился Валера.

– Гутен морген, – бодро проговорил он и плюхнулся на стул. Целоваться по утрам у них и раньше было не принято. Будучи в особенно хорошем расположении духа, Валера похлопывал жену по попе. – Завтрак готовишь?

– Да, – коротко ответила она.

– И что у нас на завтрак? Пахнет обалденно.

– Макароны.

– Может, яишенку?

– Яиц мало.

– А мне кофе сделаешь?

– Видишь, я занята? Займись им сам.

Валера встал, подошел к подвесному ящику, в котором сушились чашки, взял одну и стал озираться в поисках кофе. Когда один в квартире оставался, все находил, а как жена дома, так сразу оказывался беспомощным. Все ему найди, подай…

Ляся схватила банку с кофе, которая прямо перед носом Валеры находилась, и с раздражением сунула ему в руку.

– А чего это мы не в настроении? – прищурился он.

– Не выспалась, – буркнула Ляся.

– Так кто тебе не давал нежится в кроватке? – Тон стал игривым. – Могли бы пообниматься, заняться сексом, потом снова уснуть… – Валера обнял жену за талию. – Может, ну их, макароны? Вернемся в спальню?

Лариса покачала головой.

– Я хочу есть.

– Тогда после завтрака?

– Валер, давай сделаем вид, что ночью ничего не было? – умоляюще проговорила она.

– То есть… – Рука мужа, что обвивала ее талию, обмякла. – То есть то, что ночью было, ничего не значило для тебя?

– Это был просто секс. Прощальный, если хочешь.

Он отошел от Ларисы. Прищурившись, посмотрел на нее…

Ох уж этот его фирменный взгляд из-под полуприкрытых век! В нем столько всего: и недоверие, и насмешка, и пренебрежение. Одним взглядом Валера мог унизить человека, заставить его нервничать, сомневаться в себе. Валере это было под силу и раньше, но теперь, после многолетней службы в органах, да еще в отделе внутренних расследований, так отточил свое мастерство, если так можно было назвать эту способность, что даже привычная к мужниному фирменному взгляду Лариса смутилась. И не смогла скрыть этого. Увы…

Схватив яйца, она стала разбивать их, забыв, что в соус для «карбонары» идут только желтки. Хотя, с другой стороны, какая, к черту, разница, если в ее пасте вместо бекона колбаса, а сыр вовсе отсутствует?

– А ты, оказывается, дура, – услышала Ляся голос мужа. Решил добить. Валере мало того, что он ранил ее взглядом.

Он ждал от супруги какой-то реакции, но она как будто не услышала его реплики.

– Ты уже разменяла четвертый десяток, – продолжил муж. – Ты еще хороша, но возрастные изменения уже заметны. Ты много работаешь и мало куда ходишь. Когда мы разменяем квартиру, тебе придется взять ипотеку, чтоб купить себе жилье.

– Тебе тоже, – не выдержала Лариса. – Но сначала найти работу. Так что я даже в лучшем положении, чем ты.

– Да брось, Лара. Я мужик. Я пристроюсь. И пару себе найду легко. Даже мой диагноз может стать плюсом, а не минусом. Найду себе женщину с ребенком. Буду воспитывать его как своего. Это лучше, чем брать в детском доме… – Взгляд его изменился. Стал просто жестким. – А вот ты, пока отойдешь от развода, даже в нашем случае это стресс, пока ипотеку выплатишь, пока оглядишься, присмотришься к кому-то. Тебе уже тридцать пять. Это при хорошем раскладе. И кого ты себе найдешь в этом возрасте?

– Знаешь, а ты прав. Дура я. Но не потому, что твое предложение по воссоединению отклонила. Дура, что не развелась сразу, как ты себе другую завел. Могла бы уже быть за другим замужем. И к тридцати пяти годам иметь пару ребятишек.

Выпалив это, Лариса поспешно скрылась в ванной. Ей уже не хотелось есть, а тем более готовить. Только пойти на улицу, воздухом подышать. Наскоро умывшись и причесавшись, она покинула ванную. Валера на кухне пил кофе. Ляся прошмыгнула мимо нее, оделась. Джинсы, футболка, спортивная кофта на всякий случай – погода пасмурная была – в карман сунула телефон. В прихожей натянула кроссовки и выскочила за дверь.

О том, что не взяла ни денег, ни банковской карточки, она вспомнила, когда оказалась на улице. Возвращаться не стала. Решила пройтись пока, а потом определиться, что делать. Всегда можно взять такси, доехать до мамы и занять у нее денег.

В кармане зазвонил телефон…

Валера?

Хочет ДОВЫЯСНЯТЬ отношения?

Еще не все обидное сказал?

Ляся с опаской достала сотовый, глянула на экран.

Беркович.

Это заставило Ларису облегченно выдохнуть, хотя раньше, когда босс звонил в воскресенье, у нее резко портилось настроение. Значит, припрягут. Заставят трудиться в выходной. Кому такое понравится?

– Здравствуйте, Соломон Борисович, – поприветствовала она босса.

– Доброе утро. Я снова беспокою вас…

– Ничего страшного.

– Звонил наш новый клиент Александр Соль. Он завтра уезжает из города по делам и хотел сегодня встретиться с кем-то из нас, желательно у него дома, чтобы утрясти некоторые вопросы. Но я не могу подъехать ни к нему, ни в офис. А вы, Лариса?

– Могу. В принципе…

– Он пришлет машину.

– Тогда точно могу.

– У вас есть его номер?

– Нет.

– Я скину сейчас. Позвоните ему, хорошо? Все, я больше не могу говорить. Ждите эсэмэс, до свидания. И, Лара, завтра можете не выходить на работу…

После этого Беркович отключился.

Лариса тут же развернулась и кинулась обратно к дому. Волосы не мыты уже третий день. Лицо не накрашено. Одета черт знает как. Нужно срочно приводить себя в порядок.

«Даже если бы клиентом был не Александр, а кто-то другой, – размышляла она, – все равно являться в таком виде некрасиво…».

Снова ожил телефон. Но сигнал раздался не короткий – длинный. Значит, не сообщение, звонок. И от кого, неизвестно. Ляся поднесла мобильный к уху, бросила:

– Слушаю.

– Здравствуйте, Лариса.

Голос она не узнала. Но поняла, это Саша Соль! А кто еще?

– Мне дал ваш номер Соломон Беркович.

– Здрасьте, – пролепетала она.

– Мы можем сегодня встретиться, чтобы…

– Да.

А могла бы дослушать! Но нет, Лариса так разволновалась, что себя почти не контролировала.

– Только я хотел бы встретиться у себя дома. Недомогаю. Ехать сил нет. Вы не против побыть моей гостьей?

– Нет, но…

– Я уже отправил за вами машину.

– Как уже? – всполошилась Ляся.

– Вы не дома? Тогда скажите, куда водителю подъехать?

– Нет, я дома, но только проснулась и пока не готова…

– Что, муж до утра спать не давал?

Это прозвучало так по-детски, с какой-то мальчишеской обидой и сожалением, что Лариса рассмеялась. Но про себя. Она НРАВИТСЯ ему! Он ревнует. Хоть и старается, но не может этого скрыть…

– Я хотела объяснить вам, какие у меня отношения с почти бывшим супругом, но вы мне не дали этой возможности.

– Мне это неинтересно, – быстро сменил тон Соль. – Я хочу обсудить с вами рабочие моменты и только. Так через сколько вы будете готовы?

– Через полтора часа.

– Машина будет у вашего дома где-то через час. «БМВ Х6» черного цвета. Номер «625». Как соберетесь, выходите.

На том разговор был закончен, к тому моменту Ляся как раз подошла к подъездной дери. Открыв ее, бегом бросилась вверх по лестнице. Надо торопиться. Сегодня она предстанет перед Александром во всей красе!

Глава 3

«Ре»

Он сидел на подоконнике и смотрел на город с высоты шестнадцатого этажа.

Пейзаж был красивым. Окна выходили на озеро, по берегам которого росли березы. А вдали золотились купола собора. Храм находился километрах в четырех от дома Рената, но с его предпоследнего этажа отлично просматривался.

Погода сегодня испортилась, хотя синоптики грозили скорым потеплением, солнце скрылось за тучами, но маковки собора все равно сверкали. Ренат в бога не верил. По церквям не ходил, но любовался ими как архитектурными творениями.

Раздался щелчок – это выключился электрический чайник. Ренат сполз с подоконника и направился к кухонному уголку. Его квартира была современного проекта. Батя не поскупился, покупая сыну хату. Взял в элитной новостройке. Кухня-столовая тридцать квадратов. Отец с матерью когда-то даже о квартире таких площадей мечтать не могли. Ютились в комнатке в общежитии, а когда Ренат на свет появился, им дали крохотную «хрущевку». И это еще хорошо, что тогда их давали. Хоть кому-то. В их семье счастливицей оказалась мама, работающая на режимном заводе. Ее туда устроили родители сразу после школы, тут же поставили на очередь на получение жилья. И вуаля, молодая семья въехала в отдельную квартиру, пусть старенькую, маленькую, вонючую и населенную тараканами. Мама рассказывала, что насекомые были такими живучими, что сжирали мелок «Машенька» вместо шоколадного батончика.

С тех пор прошло двадцать четыре года…

И теперь у отца ванная больше, чем та нора, в которую он въехал с семьей. А у Рената кухня-столовая.

Он заварил себе чай. Бросил в кружку кубик сахара – сладкое он не любил, но и пресное не жаловал.

С кружкой в руках Ренат обошел квартиру. Кроме столовой имелись еще две комнаты: спальня и гостиная. Он обитал в последней. Там же и спал. А иной раз и в столовой на диване. Просто падал на него в одежде, укрывался пледом и тут же отключался. То есть Ренату, в принципе, для жизни достаточно тридцати квадратов. Такой площадью строят сейчас однушки в так называемых социальных домах. Та же хрущевка, только современная. Считай, путинка. Хотя нет, не считай… «Путинка» – это водка. В общем, есть вполне приличные, пусть и небольшие квартиры. Не вонючие, без тараканов, с удобной планировкой. И Ренат, похоже, скоро переедет в одну из таких. Потому что надежд на то, что трудные времена в скором времени пройдут, не осталось.

В один день практически он их лишился… надежд своих.

И отец, можно сказать, от него открестился. И еврейское золото потеряно!

…Когда Ренат устраивался в «Млечный Путь», то не знал историю семьи Эленберг. Ему мама поведала. Завод, на котором она в молодости трудилась, был построен еще до революции. Там имелся уголок краеведения, который она курировала. Поэтому мама была отлично знакома с историей не только своего предприятия, но и города. Завод был построен прадедом Доры Эдуардовны Марком Эленбергом. Когда-то на нем делали обычное стекло, а в Первую мировую войну стали выпускать «особенное» – для истребителей. Но речь не об этом, перебивала мама саму себя. Марк стал первым миллионером в семье Эленберг. Он рос если не в бедности, то в скудности, и очень боялся нищеты. Имея несколько заводов, Марк все равно не был уверен в своем будущем, поэтому покупал золото. На черный день. В общем-то, он был прав. Лишиться всего, как показала история, он мог, родись попозже лет на пятьдесят. Но Марк умер до революции. Все его капиталы унаследовал сын Аарон. И когда большевики, пришедшие к власти, экспроприировали собственность «проклятых капиталистов», он лишился всех заводов, а также всего остального. Осталось у него только золото. Но увы… Не смог он им воспользоваться. Пал от рук пьяных красноармейцев, ввалившихся в дом Эленбергов с целью грабежа. Они были наслышаны о несметных богатствах Марка и взялись искать их. Но не отыскали. Не удалось это сделать и сыну Аарона Эдуарду. По крайней мере, в городе ходили такие слухи. Якобы Марк так боялся, что родственники угробят его раньше времени из-за сокровищ, что так и унес секрет их местонахождения в могилу.

– Так что еврейское золото до сих пор где-то лежит, – закончила свой рассказ мама. – Возможно, в том доме, где сейчас располагается клуб «Млечный Путь».

– Нет, вряд ли. Здание перестраивали несколько раз. На клад кто-то бы точно наткнулся.

– Марк строил особняк «под себя». И коль он так боялся за сохранность своих сбережений, то наверняка продумал, где лучше спрятать золото. Почти все богатые люди того времени имели в своих домах тайники. Да что там… и сейчас у некоторых есть такие!

Это мама намекнула на отцовскую секретную комнату за раздвигающимися шкафами. Нажмешь на одну из книг, механизм срабатывает, и ты попадаешь в небольшое помещение, размером метр на метр. Батя хранил там оружие. И все бы ничего, но все оружие было приобретено легально, на каждый ствол имелось разрешение. Так что смысла прятать арсенал не имелось никакого. Но, как вздыхала мама, мальчишки есть мальчишки, и не важно, сколько им лет – пять или пятьдесят.

– Ты, правда, думаешь, что еврейское золото существует? – спросил Ренат у матери.

– Я допускаю это. И в советское время его точно никто не обнаружил. Тогда все были законопослушными и сдали бы клад государству, а об этом тут же написали бы в газетах.

– Так Дора не зря, выходит, приобрела особняк, построенный прадедом. Хочет золотишко найти… Или уже… На что она купила особняк? Он стоит дорого.

– Сынок, она бы себе штук пять островов купила где-нибудь на Карибах, если бы нашла тайник.

И Ренат сразу унесся мечтами на те острова, которые смог бы купить, если б нашел еврейское золото. Нет, пяти не надо. Одного будет вполне достаточно. И выбрал бы он не Карибы. Ренату хотелось иметь островок на Адриатике. Старушка-Европа всегда привлекала его больше.

В тот день у Рената появилась цель. Он решил отыскать золото Эленбергов.

Глава 4

«Фа»

Мать не спала, только притворялась…

Фаина ходила мимо нее, прибиралась. В комнате особо бардака не было, но девушка хотела чем-то себя занять, чтобы отвлечься. Стерев пыль и пройдясь влажной тряпкой по полу, Фая распахнула окно, чтобы проветрить помещение. Теперь, когда мать стала двигаться и соображать, ее можно сажать на горшок. И на памперсах экономия, и воздух в квартире посвежее станет. Зная, что та не спит, Фая подошла к кровати и тронула женщину за плечо.

Веки матери задрожали.

– В туалет хочешь? – спросила Фая.

– Да, – ответила она. Короткие слова ей давались легко. «Да» прозвучало чисто.

Фая подняла мать и понесла в туалет. Усадив на унитаз, услышала звонок домофона. Открывать, естественно, не стала. Мало ли кто шляется! Побирушки, проповедники, продавцы какой-то дряни…

Звонок повторился. Фая продолжала усаживать мать, как будто ничего не происходило. Та вообще не дернулась, услышав сигнал. Она всегда игнорировала звонок. И дверь открывала в крайних случаях. Фая, выдрессированная ею, делала так же. Если пожар, будет запах дыма, бандитский налет – послышатся крики, протечка, они увидят влагу на полу или потолке…

Домофон стих. Но буквально через минуту начал орать дверной звонок. Фаина поняла, что нужно идти открывать, иначе не видать им спокойствия.

Даже не посмотрев в глазок, она распахнула дверь.

– Доброе утро, Фаина, – поздоровался старший уполномоченный Бах. Именно его, беловолосого, но гладколицего даже после бессонной ночи, она увидела на пороге своей квартиры.

– Здравствуйте.

– Могу я с вами поговорить?

– А если я откажусь?

– Я буду настаивать.

– Зачем тогда употреблять слово «могу» в вопросительной интонации, – проворчала Фая. – Заходите. Только предупреждаю, я живу с инвалидом, и сейчас он сидит на горшке.

– Вы о маме, да?

– О матери, – вроде подтвердила Фая, но в то же время и поправила опера.

– Я подожду, когда вы закончите свои дела.

– Хорошо, заходите.

Она посторонилась. Бах вошел, осмотрелся. Внимание его тут же привлекли запоры на двери. На старой, деревянной двери, обитой дерматином.

– Боитесь воров?

– Не любим гостей, – мрачно усмехнулась Фая. – Вы в кухне посидите пока. – Она указала направление. – Я скоро…

– Кто там? – заорала из туалета мать.

– По делу пришли.

– Не пускать… – И загрохотало что-то. Наверное, мать попыталась встать с унитаза и свалила мусорное ведро – оно эмалированное. Намеревалась выбраться в прихожую, схватить незваного гостя за шкирку и вытолкнуть за дверь, как когда-то дочкиного приятеля Сережку?

Бах вопросительно глянул на Фаю. Помочь, нет? Она качнула головой и жестом указала на кухонную дверь. Опер пожал плечами и удалился.

Когда Фаина зашла в туалет, то увидела мать сидящей на полу. Не упала с унитаза, но сползла, испачкав ободок фекалиями. Кто-то на месте Фаи брезгливо поморщился бы при виде этого, но она за год привыкла убирать за матерью, поэтому без гримас подняла женщину с пола и усадила на край ванны, чтоб обмыть.

Но мать вырывалась.

– Кто там? – шипела она.

– Полиция, – рявкнула Фая.

– Что ей от нас надо?

– Я потом расскажу тебе.

– А точно из полиции? Ты видела удостоверение?

– Да.

– Оно может быть поддельным. Запиши имя, фамилию, звание, позвони в отделение и убедись, что тебя не обманули.

«Если какие-то клетки материного мозга и умерли, то точно не те, что отвечают за подозрительность на грани паранойи», – подумала Фая.

Приведя мать в порядок, она понесла ее в комнату.

– Подождите, – услышала она голос Баха. – Давайте помогу.

И, не слушая возражений, взял с ее рук женщину. Фая думала, мать сейчас начнет брыкаться, но она лежала смирно и с любопытством рассматривала опера.

– Ты чего седой такой? – спросила она.

Бах обернулся на Фаю, прошептал:

– Что она спросила?

– Почему седой.

– Гены. Мои отец с дедом рано поседели. А у меня еще и работа нервная.

– Не мент ты, – убежденно проговорила мать.

– Не мент? – уточнил Бах. – Ну да, полицейский.

Он внес женщину в комнату и уложил на кровать. Фая шла следом.

– Не-а, – не сдавалась мать. – Ты мошенник.

– Ваша дочь знает, что я старший уполномоченный уголовного розыска. Я веду дело, по которому она проходит свидетелем.

– Какое дело?

– Я же сказала тебе, все объясню позже, – прикрикнула на мать Фая. Ей бы идти унитаз мыть, а она стоит тут, контролирует ситуацию. Только сейчас до Фаины дошло, что мать может ляпнуть лишнего. И хорошо, если так скажет, что Бах не разберет ее слов, а если у него получится понять…

– Убита работодательница вашей дочки Дора Эдуардовна Эленберг.

Мать была так поражена, что если бы смогла, то подпрыгнула бы на кровати. Так же она просто дернулась.

– То есть она вам не говорила?

– Моя мать пришла в себя только позавчера. До этого она пребывала в состоянии овоща. Она даже не в курсе, где я работаю, кем…

– И у кого, – проскрипела мать.

Черт с ним, с грязным унитазом, надо уводить опера в кухню, а потом выпроваживать!

– Давайте дадим больному человеку отдохнуть, – выпалила Фая.

Но Бах будто не слышал.

– Вас Аленой Ивановной зовут, так? – обратился он к матери.

Та кивнула.

– А вы знали госпожу Эленберг?

На сей раз ответ был отрицательным.

– Алена Ивановна, я могу поговорить с вами? Вы в силах? Если нет, то скажите, и я приду в другой раз.

Мать пристально посмотрела на Фаину. Размышляла, как лучше поступить… Лучше для себя! Помучить Фаю, конечно, хотелось, но теперь, когда мать зависит от нее, это нужно делать осторожно или не делать вовсе.

– Я, Алена Ивановна, сегодня одну интересную вещь узнал. – Бах взял стул и уселся на него верхом. – Оказывается, вы с Дорой Эленберг в одном роддоме лежали. Обе произвели на свет девочек с разницей в один день.

– Я не помню ее, – довольно внятно проговорила мать.

– Странно. Ваши дочери родились хворыми, и находились в спецпомещении. Неужели вы там не встречались? Вам же разрешали навещать девочек…

– Не видела я там никого, кроме врачей и медсестер.

Бах нахмурился. Не сразу понял, что мать сказала.

– То есть вы одна навещали дочь? А мать другой девочки не появлялась?

– Так, да.

– Почему, интересно?

Фая хотела крикнуть – потому что она решила от меня отказаться! И зачем, в таком случае, навещать ребенка, который тебе не нужен? С глаз долой, из сердца вон.

– А для чего вам все это? – обратилась она к Баху. – Зачем вы ворошите прошлое?

– Я веду расследование, и в нем все важно: и настоящее, и будущее, а прошлое в особенности.

Мать протянула руку и тронула Баха за колено, привлекая его внимание к себе. Когда на нее посмотрели, женщина заговорила:

– Эта Дора, она после операции лежала, не вставая. Вспомнила я. Не знала я ее и не видела, но слышала о ней от медперсонала.

Пазл, который сложился в голове Фаи, начал рассыпаться. Не так она составила его… Не так! Мать снова обманула ее? Исказила действительность, когда рассказала, почему родительница, Дора Эленберг, отказалась от нее.

«Она была при смерти, – тут же сделала вывод Фая. – Думала, не оклемается, и написала отказ от ребенка!».

– Ваша дочка умерла, а ее выжила, так? – спросил Бах.

Фаина сначала подумала, что он перепутал, хотел сказать «ее дочка умерла, а ваша выжила», а потом поняла – Бах сказал то, что хотел…

– Да, – машинально ответила мать. – То есть наоборот.

– Вы уверены, Алена Ивановна?

– Я устала…

– А, может, все же ваша дочурка умерла? Но вы не готовы были с этим смириться и поменяли бирки на руках девочек? Грудники похожи друг на друга. Мать, естественно, свое чадо не перепутает с чужим, но другая роженица лежала в реанимации, а медсестры запомнить всех не могут…

– Мне плохо, – просипела мать и стала закатывать глаза.

Фая тут же подбежала к ней, оттеснив Баха. Она знала, мать притворяется, но подыграла ей, имея свой интерес.

– «Скорую» вызвать? – спросил опер.

– Не надо, я укол сделаю. Принесите, пожалуйста, лекарство. Оно в холодильнике на дверке.

Когда опер вышел в кухню, Фая склонилась над матерью и прошептала ей на ухо:

– Когда он уйдет, ты все мне расскажешь, иначе пеняй на себя!

Бах вернулся с шприцем в руке. Это были обычные витамины. Фая колола их матери периодически, как рекомендовал врач. Но полицейский должен думать, что в шприце лекарство, после которого Алена Ивановна почувствует себя лучше и погрузится в сон.

– Поверните ее, пожалуйста, – попросила Фая.

Бах сделал, как следовало, и она воткнула в худую ягодицу матери иглу. Ввела витамин, повернула женщину на спину, накрыла одеялом.

Тут же мать засопела. Уснула на самом деле или притворилась, Фая с точностью сказать не могла.

– В кухню? – спросил Бах шепотом.

Фаина кивнула, и они вышли из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Мысль о грязном унитазе не давала покоя. Какашки, застывшие на белом фаянсе, хуже, чем бельмо на глазу.

– Я в туалет на минуточку, а вы проходите… Чай, кофе будете? Если да, чайник поставьте.

– Нет, благодарю.

– Тогда просто подождите. Мне там надо прибраться…

И скрылась за дверью.

Баха она не обманула. Вышла через пару минут. Убрала все быстро, но и не тщательно. Потом перемоет. Но сейчас ей нужно знать…

– Вы правда считаете, что моя мать подменила детей? – спросила Фаина, едва переступив порог кухни.

Он не ответил, но над вопросом задумался. После недолгой паузы заговорил:

– Фаина, вы девушка неглупая, я вижу. И вот давайте поразмышляем… Когда-то в одном роддоме на свет появились две больные девочки. Одна умерла, вторая выжила. Судя по документам, скончалась дочка гражданки Доры Эдуардовны Эленберг, а выкарабкалось чадо Алены Ивановны Сидоровой. Но спустя двадцать один год насильственной смертью погибает женщина, потерявшая дитя. Та самая Дора. А у нее работает ребенок, который выжил. То есть вы, Фаина. Да, это может быть совпадением. И не такие бывают, но…

– Но?

– Но все замечают, что эти две женщины, зрелая и юная, похожи. – Он взял Фаю за руку и усадил на табурет. – Как мать и дочь.

– Мы похожи? С Дорой?

– Говорят, да. Я не видел ее при жизни. – Бах подался вперед. – Вы знали, что мать вам не родная и вас родила на свет Дора Эленберг?

Фаина колебалась. Не знала, что ответить, чтобы ей поверили. Даже Михась Аверченко, которому ей экспромтом удалось немного задурить мозги, если бы располагал какими-то данными, не принял бы ее лепет за чистую монету, а уж опер со стажем…

– Фаина, вы устроились в «Млечный Путь» уборщицей, чтобы узнать свою настоящую мать! – решительно выдал Бах. – Это очевидно. Если надо будет, я найду этому доказательства. Пока времени на это не было. Но в ваших интересах поговорить со мной откровенно. Я ведь могу вас не только заподозрить в убийстве, но и задержать на двадцать четыре часа.

– Я никого не убивала. Поэтому задержания не боюсь.

– Вы не были в «обезьяннике».

Фаина рассмеялась, запрокинув голову. Знал бы он, через что ей пришлось пройти за столь короткую жизнь, не пугал бы такой малостью, как «обезьянник». Зря он с ней так. Не угрозами надо было… Лопухнулся старший опер. Не ту выбрал тактику.

– Сажайте, – все еще похохатывая, сказала она.

– То есть откровенного разговора у нас не получится?

– Вообще не понимаю, о чем вы. Я через биржу устроилась в «Млечный Путь». С прежней работы уходить собиралась, и схватилась за первое предложение.

– Получше не нашлось?

– Я студентка, мне удобно работать по скользящему графику.

– Уборщицей?

– Любой труд почетен.

Фая чувствовала себя так уверенно, как никогда раньше. Перестав бояться матери, по крайней мере ей самой казалось, что перестала, она как будто переродилась. Но осознала это только сейчас. Еще пару минут назад она робела перед старшим уполномоченным, а теперь ей даже хочется поиграть с ним. Пусть наденет на нее наручники и увезет в отделение. Все равно ему нечего ей предъявить. Она даже представила себя героиней фильма «Основой инстинкт» в исполнении Шэрон Стоун, и ей захотелось примерить на себя эту роль.

– Завтра извольте явиться на допрос к следователю, тут адрес отделения и телефон, – сухо проговорил Бах, кинув на стол бумажку, похожую на визитку. – К одиннадцати утра.

– А если не приду?

– Я сделаю вывод, что ошибся относительно вашего ума.

– Ничего, переживу.

– Это конечно… Только госпожа Эленберг завещания не оставила. Претендовать на ее активы могут все родственники вплоть до десятого колена. Но если вы ее дочь… – Он выжидательно посмотрел на Фаю. Но она сидела с непроницаемым лицом. – И если вы ее дочь, – повторил Бах, – то захотите сделать генетическую экспертизу, и тут я вам таких палок в колеса наставлю, если буду, как сейчас, вас подозревать…

– Идите уже, господин полицейский.

Он тяжело вздохнул. Но не раздраженно, а скорее, беспомощно. Типа, я хотел тебе помочь, что ж ты, дура, отказываешься?

Но Фаина должна была сначала все выяснить для себя, а уж потом, возможно, завтра в одиннадцать, разговаривать на тему своего рождения.

– До свидания, – попрощалась она с Бахом, проводив его до двери.

– Да, увидеться нам еще придется, – ответил он, уходя.

Закрыв дверь за полицейским, Фая поспешила в комнату, где лежала мать. Настало время откровений…

Глава 5

«Ми»

Михась любил притворяться деревом. Эдаким мощным, ничего не понимающим баобабом. Но он соображал получше многих.

Например, сразу понял, кто убил Айгюль. Но оставил это знание при себе. Зачем полицейским работу облегчать? Пусть сами шевелятся. У них оклад, льготы, ранняя пенсия. Корки опять же, которыми можно сверкнуть в особый момент. Нет, пусть они сами все разматывают… А он подумает над тем, как воспользоваться своим знанием.

Михась как раз этим занимался, когда ему позвонили. Он немного поспал, выпил кофе и слопал две пачки макарон быстрого приготовления. Залил их большим количеством воды, чтобы как суп было. Когда огромная чашка баланды попала в его желудок, Михась вытер рот рукавом и задумался…

А тут звонок.

– Привет, не разбудил? – услышал он голос Рената.

– Нет, – коротко ответил Аверченко.

– Хотел бы встретиться с тобой. Не против?

– В принципе, нет. А зачем? Мы с тобой вне работы никогда не общались…

– Я объясню, но не по телефону.

– Ладно, хочешь, приезжай ко мне.

– А ты в каком районе? Просто я не на колесах, а не везде есть метро…

И это говорит сын олигарха! Михась не поленился, узнал, кто такой папа Рената. Оказалось, большой человек. Не из элиты, но близкого окружения. Входил в двадцатку самых богатых людей города.

– Я на «Пролетарской», – ответил он Ренату. – Десять минут от метро неспешным шагом.

– Пиво будешь?

Еще один сюрприз. Михась думал, что сынки олигархов если и пьют этот «плебейский» напиток, то исключительно на Октоберфесте в Мюнхене.

– Буду. Темное.

– С воблой?

Михасю так и хотелось спросить: ты до моего уровня упасть решил? Чтобы диалог на равных пошел? Но он сдержался и сказал:

– С чем ты будешь, с тем и я.

– Лады. Жди меня минут через сорок. Скажи точный адрес.

Аверченко продиктовал, и Ренат отключился.

Швырнув мобильник на кресло, Михась задумался. Что надо этому «золотому (позолоченному, если учесть, что его сейчас папа не субсидирует) мальчику»? Нет, Ренат нравился ему. Отличный парень и все такое…

Но что ему надо от Михася?

Аверченко встал из-за стола, потянулся, хрустнув суставами. Душ принять или просто умыться? Решил ополоснуться целиком, но по-быстрому, а потом навести дома относительный порядок: то есть собрать разбросанные вещи, застелить кровать и грязную посуду убрать под мойку. Потом помоет вместе со стаканами из-под пива, сейчас лень.

Покончив со всеми делами, Михась глянул на часы. Ага, как раз сорок минут прошло. Значит, Ренат уже на подходе. Стоило подумать об этом, как раздался звонок домофона.

Аверченко открыл дверь и стал ждать гостя.

Тот ввалился в квартиру, гремя бутылками. Сунув пакет в руки Михасю, стал разуваться.

– Классные «порши», – похвалил его кроссовки Аверченко.

– Всего лишь «Адидас», – поморщился Ренат. Ну да, кроссовки за шесть тысяч рублей для позолоченных пареньков – это так, ерунда. – Где я могу помыть руки?

Михась указал направление. Пока гость находился в ванной, он выкладывал из пакета гостинцы. Ренат не поскупился. Принес четыре большие бутылки немецкого пива, копченого судака, хотя Аверченко предпочел бы более дешевого, но жирного леща, фисташек, луковых колец.

– Я ничего не забыл? – спросил Ренат, покинув ванную комнату. – Может, хлеба надо было к рыбе?

– Нет, зачем? Все отлично, ты молодец. Присаживайся, я сейчас стаканы и тарелки достану.

– Это твоя квартира? Не съемная?

– Моя.

– Купил?

– В наследство от бабушки получил.

– Сколько квадратов?

– Ой, я не знаю… Чуть больше тридцати, наверное. А что?

– Нормальная хата, хоть и не новая. И район хороший.

– Да, ремонта только не было в квартире двадцать лет.

– А что не сделаешь? Ее можно превратить в конфетку.

– Где бы на глазурь и шоколад денег взять? В смысле, на плитку, сантехнику, ламинат…

– Да понял я, понял.

– А ты чего интересуешься? У тебя наверняка элитная хата где-нибудь в «Берегах».

– Угадал, именно там. Стой… А откуда ты…

– Я знаю, чей ты сын. – Михась за разговором разлил пиво по стаканам и разложил закуску по тарелкам. – Поэтому мне и странно, что ты моей обшарпанной хатой заинтересовался.

– Отказался от меня батя.

– Знаю, что вы в ссоре, но рано или поздно…

– Михась, давай не будем об этом, ладно? Больная тема.

– Как скажешь. Выпьем?

Он поднял свой стакан. Ренат последовал его примеру. Они чокнулись и сделали по большому глотку.

– Крутяк, – крякнул Михась. Пиво оказалось насыщенным, терпким, но без горечи или сладости. Аверченко не бывал в Германии и не знал, какое оно там, но предполагал, что именно такое.

– Да, неплохое пиво, – согласился с ним Ренат. – А квартирный вопрос меня начал беспокоить давно. Дело в том, что содержать элитное жилье удовольствие не из дешевых. У меня уже долги по квартплате. И машину не застраховал, поэтому передвигаюсь на метро. В общем, банкрот я. И надо что-то с этим делать.

– Будешь продавать?

– Придется. Хотя есть одна тема…

– Что за тема?

– Объясню. Но попозже. Хочу насладиться первой кружкой пива.

Михась не возражал. Позже так позже. Хотя ему лично разговоры наслаждению не мешали.

– Рыбу будешь? – спросил он и взялся за самый жирный кусок, где брюшные плавники. Откусил и резюмировал: – Ничего такая…

– Нет, я фисташки.

Пиво немного дало в голове, Михась расслабленно откинулся на спинку допотопного углового дивана, обитого клетчатым гобеленом.

– Слушай, объясни мне, как ты мог терпеть столько времени Дору Эленберг? Или как ты ее называл, Вейдер.

– С трудом. Но я должен был удержаться на своем месте.

– Ты в месяц получал столько, сколько раньше за ночь прогуливал.

– То раньше… – Ренат залпом выпил пиво. А в стакане было больше половины. – Ты слышал о еврейском золоте? – выпалил он, утерев оставшуюся на губах пену тыльной стороной ладони.

– Может быть, – пожал плечами Михась. Он решил, что Ренат хочет обсудить с ним какую-нибудь телепередачу из разряда «Сенсации ХХ века» или «Тайны сильных мира сего».

– О предках Доры слышал? О прадеде ее Марке Эленберге, который половиной нашего города владел? И сыне его Аароне, погибшем в революцию?

– Не-а. А почему Аарон погиб? За белых воевал?

– Золото, нажитое отцом, не хотел отдавать красноармейцам. Говорил, не знаю ни про какое золото.

– Может, правда не знал.

– Скорее всего. Вот сам посуди… – И Ренат рассказал историю, услышанную от матери.

– Городские легенды, – проворчал Михась, тоже допив пиво. – А лучше сказать, байки. Особняк перестраивался несколько раз, и если бы в нем имелся тайник, то давно был бы обнаружен.

– Секунду! – Ренат встал и прошел в прихожую, в которой на крючке, вбитом в дверь кладовки, висела его сумка. Открыл, достал лист бумаги, сложенный вчетверо, и развернул его. – Смотри.

– Что это?

– План особняка. Дореволюционный.

– Где ты его раздобыл?

– Искал по архивам и библиотекам и откопал. Тут же копию сделал. И стал изучать. Посмотри повнимательней.

Михась не стал спорить, взял план в руки.

Когда-то Аверченко в любых схемах разбирался на раз-два. Как-то раз бронетранспортер починил, ознакомившись с его «начинкой» по картинке, вырванной из учебника по военной технике. Но с годами навык утратил. И смотрел на план здания, в котором бывал почти ежедневно, как баран на новые ворота.

– Еще пивка? – предложил Ренат. – Как говорят, без пол-литра не разберешься, а мы еще столько не выпили.

– Наливай.

Когда стакан наполнился, Михась разом его опустошил. Кинул в рот пару луковых колец и вернулся к плану.

– Жаль, нет настоящего, – сказал он, прожевав. – Было бы легче ориентироваться.

– Да я все расчертил, ты внимательнее просто смотри.

– Это «терракотовый» зал? – спросил он, ткнув в определенное место.

– Именно.

– Странно…

– То есть тебе тоже кое-что кажется странным?

– Там какое-то скрытое помещение есть.

– Точно!

– И как будто не одно.

– Судя по плану, два. – Ренат указал в один и второй, их он на плане изобразил туго набитыми мешочками. Это прикольнее, чем крест или галочка. – Но я нашел только один.

– Нашел?

– Да, вчера, когда обслуживал «терракотовый» как официант. Туда еще не пускали гостей, я вызвался подготовить столики к их приему, ну и… – Он постучал пальцем по плану. – Вот тут ход. За деревом из «Аватара».

Михась напряг память. Да, имелось в том зале дерево. Выступало из стены стволом, а его кроны ползли по стенам и потолку. Венчали ветки светильники. Пожалуй, эту полуколонну можно было сравнить с Эйвой… Кажется, именно такое название (или имя?) было у культового растения из «Аватара».

– Как ты добрался до входа? – полюбопытствовал Михась. – Ковырял ножом?

– Нет, друг мой. Панели на стене с легкостью отходят, главное, надавить в нужном месте. Я эту мульку знаю. У бати моего тоже тайная нора есть. По тому же принципу работает. Кстати! У Доры два образования. Она учитель рисования и инженер. Зал оформлен и оборудован ею. Естественно, не без помощи рабочих и техников.

Михасю стало очень интересно! Налив пива себе и Ренату, он склонился над планом и стал изучать его еще пристальнее.

– Нет, тут потайных комнат нет, – вынес вердикт он. – Могли быть небольшие тайники, типа сейфов, но их бы обнаружили.

– Комнаты, комнаты. Пусть и маленькие. Это Дора была крупной женщиной, а прадед ее, Марк, ростом сто пятьдесят восемь сантиметров. И худой. Он для себя, крысеныша, делал «норки».

– И ты одну нашел?

– Да. Но внутрь попасть не успел. И вторую комнату не нашел.

– То есть надеешься на то, что до сих пор в каком-то тайнике хранится еврейское золото?

– Не все. Часть его нашла и растратила Дора. Но там еще прилично осталось.

– Нет, ты ошибаешься.

– В чем?

– Как минимум в том, что Дора оставила часть сокровищ в тайнике. Зачем? Есть сейфы, банковские ячейки, собственно матрас, под который можно засунуть свою «прелесть».

– Гору золота не спрячешь! – запальчиво возразил Ренат. – И не всякому банку доверишься.

– А в заведении, с проходимостью пять тысяч человек в месяц, значит, хранить безопаснее?

– Конечно. Воры влезут, так распотрошат кассу и сейф в директорском кабинете.

– А если такие охотники за сокровищами, как ты?

– Они все уже в лучшем случае на пенсии. Золото давным-давно искать перестали.

– Не убедил.

– Да она как дракон Смауг сидела на золоте и охраняла его, – вскричал Ренат. – В своей пещере! Это тоже важно: особняк ее фамильное гнездо. Я навел справки, ей покупка здания влетела в такую копейку… Но еще больше она в реконструкцию вложила! Михась, я отвечаю, золото там.

– Допустим. А от меня ты чего хочешь?

– Помощи. Если что-то найдем, делим поровну. Нет – просто разойдемся, пожелав друг другу удачи.

– Чем я могу помочь?

– Ты охранник «Млечного Пути». Ты без проблем можешь попасть в здание и провести меня.

– Угу… – Михась задумчиво выпил пива и доел кусок судака. В клуб он действительно мог запросто попасть. У него не только свои ключи есть, но и Дорины – от кабинета и секретного ящика. – Что ж, предложение интересное.

– И что скажешь?

– Я согласился бы на него, но…

– Но?

– Ты убил Айгюль. Я тебе, мягко говоря, не доверяю.

Глава 6

«Бах»

Кабинет был пуст. В воскресенье, естественно, работал не только Бах, имелись дежурные опера, но в данный момент все куда-то испарились. Андрей сидел за компьютером, изучал результаты медицинской экспертизы, проведенной над телом гражданки Эленберг.

– Смерть от асфиксии, тут все ясно, – бормотал Бах, пробегаясь глазами по тексту. – Удушение, ага… Так, а это что? Хм… В брюшной полости жертвы найдена крупная опухоль, похожая на злокачественную.

Выходит, Дора Эдуардовна умирала от рака. Знала она об этом или нет, интересно?

Бах поднял трубку телефона и набрал номер судмедлаборатории. Никто не ответил. Это значит, что эксперт занят. Он либо вскрывает очередное тело, либо пьет спирт. В обоих случаях, он на звонок не среагирует.

Сегодня в лаборатории дежурил Гудвин Великий и Ужасный.

Естественно, звали эксперта иначе – Степанов Петр Леонидович. Но так его никто не называл ни за глаза, ни даже в глаза. Только Гудвиным. На прозвище криминалист не обижался. Он и сам себя считал волшебником. Только в отличие от сказочного персонажа не одаривал трусливых смелостью или глупых мозгами, а снабжал оперов и следователей нужной им информацией. Добывая ее практически из ниоткуда: из желудочного сока, слюны, ушной серы. Он не просто вскрывал неживых людей, он искал в мертвой плоти тайные знаки.

Бах еще раз позвонил Гудвину. Снова к телефону никто не подошел.

Придется самому спускаться в лабораторию, находящуюся в подвальном помещении. А там мрачно, холодно, пахнет формалином. Баху становилось не по себе, когда он туда попадал. Ни за какие деньги Андрей не стал бы работать криминалистом.

Он неохотно встал из-за стола. Размял суставы, двинулся к выходу, но тут дверь распахнулась, и на пороге возник Гудвин. На ловца, как говорится, и зверь бежит!

– Здоро́во, композитор, – поприветствовал Андрея криминалист. Таково было прозвище Баха – композитор. Ребята не стали заморачиваться, придумывая что-то оригинальное. Сыграли простейшие ассоциации.

– Привет. А я тебе звонил только что, хотел кое-что уточнить.

– Видишь, как многогранен мой волшебный дар! Я могу и мысли читать, – пропел Гудвин, воздев руки к потолку и сделав ими пасы.

– Что, надоело пить свою бормотуху и захотелось хорошего кофе? – усмехнулся Андрей.

– Да, – тут же вышел из образа Гудвин и плюхнулся на стул. – Сделай чашечку, прошу.

Бах включил чайник и достал из ящика стола банку кофе. Он скидывался со всеми на обычный. Покупал к нему конфеты и печенье. Но имел в загашнике эксклюзив – элитный кенийский кофе. Естественно, его нужно было варить. Но даже если залить кипятком и дать настояться, вкус получался изумительный. Как-то Бах угостил своим напитком Гудвина, и тот стал захаживать в свободное время на кофе. Но делал это нечасто, потому что был человеком не наглым.

– Чего хотел от меня? – спросил Гудвин, расстегнув на животе халат, чтобы было удобней. Халат был ему мал. Но другой размер криминалист не заказывал, потому что надеялся похудеть.

– Да вот прочитал твой отчет по вскрытию госпожи Эленберг.

– Только сегодня? Он еще вчера появился!

– Да, но вечером. А меня не было в конторе. Сейчас ознакомился. Что, у Доры рак был?

– Я не брал анализов, поскольку ее болезнь к уголовному делу не относится. Но поверь моему опытному взгляду – она умирала. Сама бы ушла через несколько месяцев.

– Думаешь, она знала об этом?

– Боли ее должны были беспокоить. Если заботилась о здоровье, то знала.

– А вторую жертву вскрыл уже?

– Хорошенькую казашку?

– Гудвин, как ты можешь видеть в трупах прелесть, пусть и былую? Да, при жизни Айгюль была милашкой, но я видел ее мертвое тело…

– Ты примитив, Андрюха. Хоть и композитор.

– Да иди ты!

– Сразу после кофе. А казашку я не вскрывал еще. Скоро займусь. Но уже могу тебе сказать, хозяйку клуба и официантку убили два разных человека. Я сравнил отметины на шеях. Обеих задушили руками. Но это были руки разного размера. Убийца казашки крупнее. Ладонью, по крайней мере. Но слабее жертвы физически.

– Это почему же?

– У Доры отметины четкие. Ее как за горло схватили, так и не отпускали. Я делаю вывод, что женщина не могла освободиться. Была обездвижена. А девушка вырывалась. И, в принципе, имела шансы на спасение. У нее кровоподтек на затылке. Я сделал вывод, что она смогла высвободиться, но ее ударили по голове кулаком или ребром ладони, когда она попыталась уползти.

– Этому могут быть разные объяснения, – пожал плечами Андрей. – Например, Дора, зная, что больна, могла просто покориться судьбе. Или, если предположить, что убийц двое, второй просто был менее опытным, но не факт, что слабым.

– Я дал тебе пищу для размышлений, вот и переваривай.

– Спасибо тебе, Гудвин.

– И все?

– Великий и ужасный, – добавил Андрей. Знал, криминалист любит, когда его прозвище произносят целиком. – Ну, и кофе с меня, понятное дело.

– Так делай, чайник уже вскипел!

Андрей направился с банкой к столу, на котором стояли столовые принадлежности. Кроме чайника и чашек тарелки, вилки, ложки и даже одна кастрюля. Ребята в ней при помощи кипятильника варили яйца. Могли пельмени, хинкали, вареники, но только если выпивали и нуждались в горячей закуске, потому что получалось что-то непонятное, и на трезвую голову это месиво есть они не могли.

– Ты что вообще по поводу этого дела думаешь? – спросил Гудвин.

– Не нравится оно мне.

– Чем?

– Да всем. Не похоже на те, что мне приходилось вести раньше. Те были мне понятны. Это нет. Я как будто в книжке оказался. Или в сериале. В роли доблестного стража закона. Подозреваемые – персонажи как на подбор. Есть предполагаемая дочка покойной, мы сейчас о первом убийстве, ее несостоявшийся любовник, охранник, который ее отверг, есть сынок олигарха, работающий за грошовую зарплату, непонятно, по какой причине, есть странная женщина, которая вроде бы случайный человек, просто посетитель, но оказавшаяся давней знакомой покойной. Только это еще не все! У последней подозреваемой есть брат-близнец. И вчера, когда была убита официантка «Млечного Пути», он находился в клубе.

– Да, это похоже на детективное кино, – покачал лысой головой Гудвин. – Причем не самое удачное. И кто из этих персонажей тебя настораживает больше остальных?

– Пожалуй, дочка.

– Потому что именно она унаследует все движимое и недвижимое госпожи Эленберг?

– Если докажет свое родство, то да. Она.

– Это логичный вывод. А если отключить…

– Что? – не понял Андрей.

– Логику! – рявкнул Гудвин и, не дождавшись, когда ему принесут кофе, сходил за ним сам.

– Я тебе не всех подозреваемых перечислил. Есть еще один довольно крупный в масштабах города бизнесмен. Александр Соль.

– Соль?

– Да, такая у него фамилия.

– Это не сын Ивана-фотографа?

– Пожалуй, он.

– Слушай, Иван Соль – это же легенда. Он делал лучшие свадебные фотографии. Но не только их, конечно. Вообще так снимал, что любой человек, попавший в кадр, становился прекрасным. Даже я.

– Он тебя снимал?

– А то! Мы, когда с Люсией регистрировались, на всем экономили, кроме фотографа… – Люсией Гудвин звал свою супругу Люду, с которой прожил в счастливом браке тридцать лет. – Мы ей платье в комиссионке купили, сняли для торжества столовую, свадебный торт сами испекли, но зато свадьбу нашу снимал Иван Соль. Лучший фотограф города. Он брал не так много, как сейчас лупят профессионалы. Но мы были студентами, каждую копейку считали…

– И что, хорошо снял?

– Ты можешь представить меня красивым?

Андрей окинул Гудвина придирчивым взглядом. Маленький, пухлый, лысый. Блеклые глаза под тяжелым веками. Нос картошкой. Узкий подбородок. Даже в молодости Гудвин вряд ли был не то чтобы красивым, привлекательным. Это если рассматривать только внешность. Обаяния ему было не занимать.

– Да, да, я чертовски хорош, – будто прочитал его мысли Гудвин. – Харизматичен и прочее. Но точно не красавец. А на свадебных фото, я отвечаю, офигительнее меня разве что Ален Делон.

– Покажешь?

– Что, на слово не веришь? – хмыкнул Гудвин и сделал глоток кофе. – Боже… Как же он прекрасен, – выдохнул он. – Признайся, ты продал душу дьяволу, чтобы получить эту банку?

– Почти. Мне подарил ее клиент, которого я спас от заключения. Он присваивал деньги, собираемые на лечение детей, больных лейкемией.

– Угу… – Гудвин как будто не слушал. О чем-то своем думал. – А сын фотографа что, подозрительный?

– Не так, чтоб очень… У него на первый взгляд нет мотивов, но я еще не копал глубоко.

– А у близнецов есть? Хотя бы у одного?

– Тоже вроде нет.

– Эх, не хотел бы я работать опером. И нафига ты ушел из адвокатов дьявола?

– Совесть позвала. Или уволила. А вот что ты делаешь в прозекторской? Я же слышал о том, что у тебя докторская степень по криминалистике и кандидатская по… чему там? Забыл я!

– По биологии.

– Вот! – Андрей щелкнул пальцами. – Ты мог бы найти применение своим знаниям в том месте, где хорошо за них платят. И я не сомневаюсь, что тебе предлагали более заманчивые варианты.

– А как же! В свое время даже в закрытый институт генетики при первом президенте РФ Ельцине не пошел работать. Но тут немного другая ситуация.

– Поясни.

– Мне пришлось бы уйти, а тебе всего лишь остаться. Оставаться легче, чем уходить. Мне, по крайней мере. Поэтому я тридцать лет живу с одной супругой. А кто-то от одной бабы к другой бегает.

– Ты с ней живешь столько, потому что любишь, – фыркнул Бах. – Как и свою работу.

– Люся без меня пропадет. А на работе все встанет. Потому что я незаменимый человек. – И, хитро прищурившись, спросил: – Ведь так?

– Когда Сталин говорил «незаменимых людей не бывает», то был не прав, – в тон ему ответил Андрей. – Есть такой человек. Ты!

– Хороший мальчик, – погладил его по голове Гудвин. – И кофе у тебя замечательный, спасибо.

Он встал. Втянув живот, застегнул пуговицу.

– Пойду, поколдую в своем Изумрудном городе. Отчет завтра пришлю. Если что-то из ряда вон найду, позвоню.

И, помахав Баху пухлой ручкой, удалился.

Но на смену Гудвину тут же явился стажер Сеня. Поведя своим конопатым носом, мечтательно выдохнул:

– Кофейку бы сейчас.

– На! – Бах отдал парню свою чашку.

– Вот спасибо. Золотой вы человек, Андрей Геннадьевич.

– Дело принес?

– Архив не работает сегодня.

– Тогда где ты шлялся столько времени?

– Добывал информацию, – важно изрек Сеня и уселся пить кофе, придвинув к себе тарелку с пряниками. Он был не просто любителем пряников – фанатом. Андрей не сомневался, что стажер слопает сейчас все полкило.

– Какую?

– Вас интересующую. То есть звонил в роддом, где рожала Дора Эленберг.

– И?

– Не добыл, – сразу сник стажер. – Сказали, завтра приезжайте. Сегодня никого нет, кто может помочь. Воскресенье.

– Тьфу ты. Никто сегодня, похоже, кроме нас, не работает.

– Кстати, зачем вам дело давно минувших дней? Тем более быстро закрытое как несчастный случай. – Это он говорил о деле Берковичей, умерших, по словам Симоны, от отравления какими-то африканскими семенами.

– Да настораживает меня что-то в Берковичах. – Не в первый раз за сутки произнес эту фразу Бах. – Только не пойму что. Хочу проверить, правдивую ли историю рассказала мне дочь покойных.

– Ее телефон до сих пор не отвечает?

Бах покачал головой.

– Андрей Геннадьевич, позволите совет?

– Ой ты, батюшки, какие церемонии, – хохотнул Бах. – Валяй, позволяю.

– Если Берковичи правда траванулись какой-то экзотической дрянью, об этом Гудвин должен знать. Наверняка он вскрытие делал. Он же все интересные случаи себе забирает.

– Точно!

– Я молодец? – расплылся в гордой улыбке Сеня.

– Ты молодец!

Похвалив стажера, Андрей покинул кабинет. Звонить Гудвину бесполезно, он работает, поэтому придется-таки спускаться в «Изумрудный город».

Зайдя в лабораторию, Бах крикнул:

– Гудвин, можешь выйти на минутку?

– Композитор, ты?

– Я.

– Соскучился?

– Спросить кое о чем хочу.

– Заходи.

– Ты там над трупом колдуешь?

– А как же! Это моя работа. Как раз произвел разрез брюшной полости…

– Не горю желанием это видеть. Уволь меня, пожалуйста.

– Или ты заходишь ко мне, или уматываешь.

Выругавшись сквозь зубы, Андрей направился в прозекторскую.

Гудвин стоял возле пустого стола и широко улыбался.

– Видел бы ты свою рожу, – довольно проговорил он. – На ней и решимость, и страх, и брезгливость, и даже ненависть.

– Я тебя ненавижу, Гудвин.

– Ко мне все спокойно заходят, кроме тебя. Вот решил приколоться. – Он указал на стул, стоящий возле холодильников. – Присаживайся.

– Может, все-таки выйдем? Холодно у тебя тут.

– Я тебя согрею. – С этими словами Гудвин достал из шкафчика пузырек с бесцветной жидкостью.

Андрей понял, что ему предлагают спирт.

– Спасибо, дорогой, но мне еще за руль.

– Ты мент. Можешь и бухой ездить.

– Могу, но не хочу.

– Зануда, – покачал головой Гудвин и вернул спирт на полку несгораемого шкафа. – Пошли в приемный покой. Чаем напою. Не элитным, правда. Обычным.

– Да я на минутку, не беспокойся.

– Тогда давай покурим.

Бах чуть не запрыгал от радости. Сам не курил. И табачный дым не любил, но готов был его нюхать, лишь бы покинуть «Изумрудный город».

Они вышли на улицу. Гудвин сунул в рот сигарету, прикурил. С наслаждением затянувшись, спросил:

– Чего хотел?

– Ты ведь тридцать лет тут работаешь?

– Тридцать два, – уточнил Гудвин.

– Значит, можешь помнить один случай… Муж с женой умерли от отравления каким-то диковинным растением.

– Когда это было?

– Двадцать два года назад.

– Давно…

– Понимаю. Но это особый случай. Муж был ботаником и таскал домой всякие семена. Жена перепутала их с приправой, добавила в еду. Они покушали и… умерли! Потому что спасти их мог…

– Только африканский шаман, – закончил за него Гудвин. – Я вспомнил!

– Аллилуйя!

– Я тогда на места преступлений выезжал. Нас бригада «Скорой помощи» вызвала. Приехали, я обалдел. Два трупа в таких позах… Никогда не видел подобного! Их скрутило так, что я подумал, все кости переломаны. Но нет, это яд так действовал…

– Значит, все верно, не обманула меня Симона.

– Это кто?

– Дочка покойных. Она по текущему делу проходит. Я говорил тебе о брате с сестрой, которые мне не нравятся. Эту историю мне рассказала Симона. Я решил перепроверить ее. Вдруг, думаю, наврала, чтоб на жалость надавить. Она ж так преподнесла, что стала свидетелем смерти родителей. Наблюдала их агонию, но не могла помочь.

– Не она – брат, – выпустив дым через нос, проговорил Гудвин.

– Брат? – переспросил Андрей.

– Ты Бах или Бетховен, Андрюша? Первый вроде глухим не был.

– Ты точно помнишь, что…

– Да, да, да. Паренек нам дверь открыл. С усишками, чернявенький. Был в соплях, слезах. Про семена он нам рассказал.

– А откуда он узнал, что родители именно ими отравились?

– Опера спросили, были ли в доме яды. Он вспомнил, что отец приносил какую-то экзотическую дрянь, велел всем быть внимательными, и не брать пакетик, но сам был уже в том возрасте, когда можно забыться и без штанов на улицу выйти. Вот и положил семена не туда. Я их исследовал, да, африканские. Из Занзибара. Само растение безвредно. Как драконовое дерево, например, растущее в каждом десятом палисаднике. Но ядом, выделяемым одним семенем, можно отравить взрослого человека. А в блюде, которое кушали… как их, говоришь?

– Берковичи.

– А в блюде, которое кушали Берковичи, кажется, это был пряный рис с курицей, мы нашли четыре семени. Вот их и скрутило так, бедных…

– Никого из детей не подозревали?

– Расследование было, но такое… – Он потряс расслабленной кистью. – Категории «лайт». Я, естественно, подробностей не знаю. Но в невиновности младших Берковичей вроде никто не сомневался. Все им сочувствовали, особенно сыну. Это страшно – видеть, как в мучениях умирают твои родители.

– Значит, сыну все-таки, – протянул Бах, взъерошив свою густую шевелюру цвета снега. – А я почему-то так и думал…

– По поводу?

– Пола Симоны!

– Ой, композитор, не пугай меня. Я ничего не понимаю из твоих реплик.

– Если захочешь, потом объясню. Надо кое-что выяснить.

– Что, в двух словах?

– Кто мальчик, а кто девочка! Вот я тебе выдал целых пять…

И бросился в кабинет, чтобы взять ключи и документы. Не зря ему эти двойняшки не нравились! Слишком они были похожи друг на друга даже для однояйцевых близнецов…

Симону изображает Соломон! Но зачем? И где его сестра?

Глава 7

«Соль»

Он сидел на диване в своей любимой позе «по-турецки». На коленках альбом с фотографиями. В нем самые драгоценные снимки. Не семейные! Другие…

Те, которые отцу были особенно дороги.

Он вставлял их в прорези альбома, обшитого парчой. Да, да, не каким-то там плюшем, как другие… не обклеен дерматином, не обложен ламинированной бумагой…

Драгоценный альбом отца был парчовым. Его подарили Ивану Соль на день рождения ученики. Купили обычный, ничем не примечательный, но, что называется, довели до ума. Саша листал этот альбом еще маленьким мальчиком, то есть презенту было больше тридцати лет, а снимкам – от сорока до двадцати. Парча истерлась на уголках, залоснилась, но фотографии в альбоме оставались такими же яркими, живыми. Как говорил отец, чтоб снимок не пожелтел и не поблек, нужно правильно разводить проявитель с закрепителем, и хорошенько промывать фотографию после контакта с ними. Только и всего!

– Александр Иванович, – услышал Соль голос своего шофера. – Вы где?

– Тут, – откликнулся он.

– К вам гостья.

– Проводи ее, пожалуйста, ко мне.

Послышался стук каблуков, и спустя минуту в кабинет, где расположился Александр, влетела (именно так!) Лариса.

Волосы в беспорядке, но каком-то замысловатом. Макияж умеренный, но продуманный. Одежда скромная, но подчеркивающая все, что нужно.

Соль улыбнулся.

Готовилась!

– Еще раз здравствуйте, Лариса.

– Добрый день, – по-деловому проговорила она и строго поджала губки.

На самом деле Александр никуда завтра не уезжал. И дела могли подождать. Ему просто захотелось увидеть Лару. Вчера (формально сегодня, но раз поспал, считай, вчера) он психанул! Не выслушав, распрощался с ней. А сегодня пожалел. И захотел по меньшей мере увидеть. Пусть бы она приехала с Берковичем, все равно. Но раз одна прибыла, это, возможно, судьба…

«Опять ты, Саня, голову забиваешь романтической бабской дрянью, – упрекнул себя Соль. – Взрослый мужик и все веришь в какие-то химеры… Судьба! Сколько у тебя было этих «судеб»? А все один…»

– Александр, давайте еще раз обсудим концепцию, – начала Лара, вытащив планшет. – Я так поняла, вас что-то не устроило?

Саша отобрал у нее айпэд и положил его на стол.

– Давайте лучше посмотрим фото, – предложил он.

– Зачем?

– Вы не любите изучать альбомы со снимками?

– Нет, почему же? Если я в гостях у друзей, делаю это с удовольствием. Мне любопытно, как выглядели они детстве и юности.

– Это вы сейчас дали мне понять, что я вам не друг, поэтому мой альбом вам не интересен? – усмехнулся Александр. – Но спешу вас успокоить, в нем нет ни одного моего снимка. Я был толстым, стеснительным мальчиком и не любил фотографироваться.

– Тут работы вашего отца?

– Да. Самые лучшие, на его взгляд. Так что, хотите посмотреть?

Она кивнула.

– Тогда усаживайтесь рядом. – Саша распрямил и опустил ноги, затем похлопал ладонью по дивану. Лара опустила на него свою хорошенькую пятую точку – Соль вообще-то больше на грудь обращал внимание, но упругие женские ягодицы его тоже не оставляли равнодушным. – Давайте выпьем что-нибудь? Чай, кофе, сок, морс, вода?

– Морс, если можно.

– Можно, – заверил ее Александр и крикнул: – Дарья!

На его зов тут же прибежала домработница. Она была приходящей. Являлась каждый день, кроме понедельника. Такой график выбрала сама. По какой причине, Соль не знал. Он предлагал ей брать выходной в субботу или воскресенье, но Дарья отказалась. Александр удовлетворился этим. Если женщине удобно так, то ему тем более. По воскресеньям он частенько принимал гостей: банька, шашлычки, и помощница по хозяйству ему была просто необходима.

– Морс остался? – спросил Александр у домработницы.

– Да. Еще я компот сварила из сухофруктов, ваш любимый.

– Отлично, неси и то и другое. А чем так пахнет вкусно?

– Вы же пирогов просили с луком и яйцом. Пеку.

– Золотая ты женщина, Дарья.

– Да скажете уж, – засмущалась она.

– А когда пирожки будут?

– Через десять минут выну. Еще двадцать на то надо, чтоб отпыхнули. Так что через полчаса могу подать…

Саше показалось, что его гостья сглотнула слюну. Проголодалась, бедняжка. Не позавтракала, наверное. А может, на диете? Хотя нет, в клубе она кушала стейк с картошкой.

– Лариса, вы едите пироги?

– С превеликим удовольствием.

– Тогда, Даша, неси пироги, когда они отпыхнут. А потом можешь быть свободна.

Женщина кивнула и унеслась в кухню.

– Что, начнем? – Соль открыл альбом и положил Ларе на коленки.

– Это кто? – спросила она, указав на первый портрет. На фотографии была женщина в павловопосадском платке. Полная, розовощекая, улыбающаяся, пышащая здоровьем и задором.

– Буфетчица Дворца культуры тетя Маша. Ей сорок два здесь. Разведенка. Ее бывший муж-алкаш не давал ей жизни. Являлся и домой, и на работу, клянчил денег, устраивал скандалы. Тетя Маша часто плакала, была дерганой, но доброй. Хотела уехать куда-нибудь, чтоб скрыться от экс-супруга, да некуда было. Папа этот снимок в газету послал, его напечатали. И стали в редакцию письма приходить от мужчин, желающих познакомиться с тетей Машей.

– Прямо как в фильме «Семь невест ефрейтора Збруева»?

– Точно. Только тетя Маша не разменивалась. Выбрала самого достойного, вдовца из крупного села в Оренбургской области, и уехала к нему.

– Здорово! Ваш папа просто Купидон. А эту женщину он тоже удачно пристроил? – Лара указала на другое фото. С него, хмурясь, смотрела хорошенькая барышня. Руки скрещены на груди. Одна нога поджата. – Она что, каблук сломала?

– Точно. И пристраивать эту женщину не было необходимости, это моя мама. Они с отцом, меня тогда еще не было в проекте, пошли на демонстрацию первомайскую, а он вместо того, чтобы поддерживать жену под руку, щелкал по сторонам фотоаппаратом. Мама наступила в какую-то ямку и сломала каблук.

– А вы на нее похожи? Я не пойму…

– На отца.

– Есть его фото?

– Да, вот… – Саша перелистнул страницу и продемонстрировал Ларе кадр, на котором отец фотографировал самого себя в зеркале. Или как сейчас бы сказали, делал сэлфи.

– Симпатичный мужчина. Но я не вижу между вами сходства.

– То есть я не симпатичный?

– Нет, вы тоже, но… – Лариса так по-детски смутилась, что Соль рассмеялся. – Но вы другой, – обиженно проговорила она.

– Папа был похож на печального рыцаря. Одухотворенное лицо, мечтательный взгляд, прозрачные пальцы. Я же такой обычный, земной, основательный. Но черты лицо у нас идентичны. – Он снова вернулся к началу альбома. – Продолжим?

– Александр, мы работать будем сегодня?

– А вы хотите?

– Не особо.

– Значит, не будем. – Он подал Ларе морс, а себе взял компот – напитки некоторое время назад принесла Дарья. – Это наш сосед дядя Коля, – продолжил Саша знакомить гостью с фотографиями. – Все свободное время он проводил под своим «Запорожцем». За этим занятием его папа и заснял…

Они листали альбом до тех пор, пока домработница не принесла пироги. Они горой лежали на большой тарелке. Румяные, источающие дивный аромат. К ним Дарья подала графин компота и бутылку молока. Знала, чем Соль любит пироги запивать.

– Приятного аппетита, – пожелала им Дарья. – И я пошла. До свидания.

– До завтра и спасибо.

– До послезавтра, – поправила Дарья.

– Точно, сегодня ж воскресенье.

Домработница ушла, а Саша с Ларой взялись за пироги.

Александр слопал первый за считаные секунды. Обжигался, но ел. Лариса была терпеливее. Она дула на пирог, перед тем как откусить, и тщательно жевала.

– Очень вкусно, – похвалила выпечку гостья. – У вас на самом деле золотая домработница.

– Может, снова на «ты» перейдем?

– Нет уж, давайте соблюдать дистанцию. Мы пробовали друг другу «тыкать», у нас не получилось.

– Обидел я вас вчера, да? – Она повела плечиком и взялась за второй пирог. Кусочек зеленого лука пристал к ее пухлой нижней губе, Саше хотелось снять его, но он воздержался. – Простите меня, Лариса. Я бываю крайне импульсивным.

– Мы будем дальше альбом смотреть? – нейтрально проговорила Лара.

– Обязательно. Сразу после еды. Я берегу альбом и боюсь запачкать.

– Я развожусь с мужем, – выпалила она. – Мы два года не жили вместе. Он в другом городе и с другой женщиной, я здесь и одна.

– Он вернулся, чтобы попросить развода?

– Нет, чтобы воссоединиться.

– Ааа, – разочарованно протянул Александр.

– Но я не хочу этого. Да и он… Так уж, рефлексирует. – Она, доев пирог, вытерла руки салфеткой и принялась за компот. – А вы были женаты?

– Нет.

– Даже неофициально? Я про гражданский брак.

– С женщинами я жил. Причем каждую из них хотел под венец вести.

– И что же мешало?

– То одно, то другое, – туманно ответил Соль. Не рассказывать же ей о бывшей проститутке, которая ему изменяла, или о скромной учительнице, оказавшейся клептоманкой. Она тырила, иначе не скажешь, деньги из его карманов, хотя он давал ей, сколько нужно.

– Сейчас у вас есть кто-то?

– Нет. А у вас? Кроме мужа, естественно.

Она покачала головой.

Верить или нет?

Бородин бы сейчас разразился саркастическим смехом. Он не верил женщинам, а женщинам своего лучшего друга Александра особенно!

– Ну, что, Лара, на «ты»?

– Хорошо.

– Не хочешь переместиться на веранду?

– Да мне и тут хорошо. Дом твой мне вообще нравится.

– Ты первая, от кого я слышу это.

– Я понимаю. Потому что он ужасен.

– Нет, я не понял: ужасный он или прекрасный?

– И то и другое. Такой дом никогда не сняли бы для журнала «Усадьба» или «Дизайн интерьеров», но в нем есть своя изюминка. – Она поднялась с дивана и спросила: – Где можно руки помыть?

– Прямо и направо.

Когда девушка ушла, Соль взял свой телефон и набрал сообщение: «Я влюбился!» Адресовал он его Бородину.

Через десять секунд, максимум пятнадцать, раздался звонок.

– Алло.

– Так, Текила, ты чего там творишь? – раздался далекий голос Бородина. – Я на Барбадосе оттягиваюсь, потому что, в отличие от некоторых, могу не только зарабатывать, но и отдыхать. Почти расслабился, и тут ты со своими заявлениями!

– Порадуйся за меня, Хлеб.

– Хотел бы, да ты на сто процентов опять втюрился не пойми в кого.

– Лара классная.

– Лариса зовут? Мне она уже не нравится. Женщину, причинившую мне боль впервые, именно так звали.

– Ты о враче-стоматологе Ларисе Борисовне? Которая тебе удаляла нерв без анестезии на первом курсе?

– Да. Красивая хоть?

– На Сандру похожа.

– Певицу из восьмидесятых? Надеюсь, она не ее ровесница?

– Ей меньше, чем мне.

– Саня, ты паспорт проверь. Вдруг ей пятьдесят? В твоей коллекции неподходящих баб еще не было бабушек, а ты любишь наступать на новые грабли…

– Ладно, отдыхай, друг. До связи.

– Нет, постой!

Но Соль уже отключился, потому что Лара вернулась.

– Я готова продолжать просмотр фотоальбома, – сказала она, усевшись.

– Затянуло?

– Да, это, пожалуй, самое интересное занятие за последнее время. Твой отец изумительный фотограф, а ты рассказчик. Я как будто документальное кино смотрю.

В этот момент зазвонил телефон Ларисы.

Сашу полоснула ревнивая мысль о том, что это муж… почти бывший, но он отогнал ее.

И правильно. Звонил Беркович.

Лариса ушла разговаривать с ним в соседнюю комнату. Вскоре вернулась.

– У Соломона Борисовича, похоже, проблемы, – сказала она.

– Какие именно?

– Не сказал. Но сообщил, что завтра его не будет на работе и телефон он выключит. Просил передать, что по всем рабочим вопросам господин Соль должен обращаться ко мне.

– И обращусь.

– Вообще-то, мне Борисыч выходной на завтра дал. Да и ты уезжаешь.

– Да? А, да! То есть нет. Я наврал.

– Зачем?

– Скучно одному пироги есть, вот решил кого-нибудь заманить к себе в гости, – отшутился Саша. – О, я знаю, что показать сейчас! Садись. – Когда Лара заняла место, на котором сидела до этого, Соль положил ей на колени альбом и ткнул в фотографию, на которой пожилой мужчина в тяжелых очках держал в каждой руке по ребенку, обнимая их за талии. – Кто это? – спросил Саша.

– Папа и его дети?

– Да. Но кто они?

– Это какие-то знаменитые люди? – предположила она.

– Лара, присмотрись.

– Я даже не понимаю, это две девочки или два мальчика, – покачала головой Лариса. – Оба в шортах, сандалиях. И стрижки «под горшок». Братья Чадовы или сестры Арнтгольц?

– Это брат и сестра. И они не пошли в артисты, хотя могли бы.

И тут ее осенило:

– Неужели… Берковичи?

– Они самые.

– Вот это да! И кто из них Соломон?

– Вот веришь или нет, не знаю. На другой, более поздней, фотографии я смог отличить близнецов.

– Тут и другая есть?

– Не в альбоме, в одной из коробок с папиными работами.

– А можно спросить?

– Спроси.

– От чего умер твой отец? Не старый же был.

– Скончался в возрасте сорока девяти лет от инфаркта.

– Такой светлый, позитивный, талантливый человек и так рано ушел. Жаль. У него были проблемы с сердцем?

– До поры до времени нет. Но одно время много переживал, вот и подорвал здоровье.

Саша видел по лицу Лары, что она хочет спросить «Чем?». Все женщины любопытны. Она не исключение. И решил поделиться с нею:

– У отца был роман на стороне. Мама не знала о его любовнице. Только я.

– Сколько же тебе было, когда…

– Мало. Я еще в школу не ходил. Но я был очень наблюдательным ребенком. Однако производил впечатление отстраненного. Всем казалось, я витаю где-то, ничего не замечая вокруг. А я все видел, чувствовал, понимал.

– И кем была эта женщина?

– Она работала во Дворце культуры, как и мой отец. Была младше. Свободная. Очень красивая. И высокая. Отец мой ростом не вышел и, как многие компактные мужчины, млел от крупных женщин. Я очень хорошо помню фотосессии, которые он устраивал для нее. Ставил на пьедестал, как богиню, и снимал, снимал…

– Сколько длился их роман?

– Года полтора, не меньше. Я думаю, отец даже подумывал бросить ради своей возлюбленной семью, но я был так привязан к нему и постоянно отирался рядом…

– Они расстались?

– Да. И она уехала. Кажется, в Питер. А отец, хоть и казался спокойным, очень разрыв переживал.

– Откуда ты знаешь?

– Он сначала пересматривал фотографии своей избранницы каждый день, потом напился впервые в жизни – он не употреблял вообще – и сжег их. Развел костер прямо у себя в студии и кидал в него снимки. А вскоре после этого стал на сердце жаловаться. С валидолом ходил постоянно. И однажды, печатая фотографии, просто осел на пол и умер.

Лара взяла его руку в свою и крепко сжала.

– Сочувствую.

– Это было давно, я уже смирился. Но спасибо.

– А что, ни одной фотографии этой женщины не сохранилось?

– Одна есть. Я спрятал ее от отца. Очень она мне нравилась.

– Покажешь?

– Хорошо. Дай альбом.

Лара переложила альбом на колени Александра. И он начал листать страницы. Дошел до той, на которой имелось большое групповое фото. Но не оно нужно было Саше. Под этим фото скрывался портрет женщины, что разбила отцовское сердце.

Соль вытащил его, просунув под большую фотографию указательный палец. Протянул снимок Ларисе. И она стала рассматривать.

– Красивая, ты прав, – проговорила Лара. – Похожа на гречанку.

– Неудивительно, ведь она тут в образе богини Афины. Но эта женщина еврейка.

Лара вертела в руках фотографию, чтобы на нее лучше падал свет, и увидела надпись на обороте. Отец подписывал снимки. Не все, но многие. Ставил даты и отмечал места, где они сделаны, чтобы не забыть с годами. Иногда имена…

– Дора? – прочла Лариса. – Женщина, которая разбила сердце твоему папе…

– Дора Эдуардовна Эленберг, – проговорил Саша.

Глава 8

«Фа»

Она сидела в ванне. Ржавой, облупленной. Вода, что текла из болтающегося на соплях крана, была желтой и пахла хлоркой. Фаина взяла пузырек с шампунем и плеснула перламутровой жидкости с ароматом клубники в ванну. Лучше не стало.

Фая подставила под водную струю затылок. Лицо уткнула в колени…

Заплакала.

Слезы не принесли облегчения. Только разожгли злость.

Мать украла ее у Доры!

Когда ушел Бах, Фая потребовала правды. И мать выложила все.

…Она всегда была дурнушкой. И злюкой. Таких мужчины не любили. Поэтому у Алены не было ухажеров. Но она как-то умудрилась увлечь одного командировочного. Мужчина был уже очень в возрасте, и, видимо, его привлекла молодость кладовщицы Аленки. Да еще ножки у нее были чудо как хороши.

Мужчина приезжал в город раз в квартал. И проводил с Аленой пару вечеров. Естественно, он был женат и имел не только детей, но и внуков, но с ним мать была счастлива. Пусть и недолгое время. Любовнику до пенсии оставалось семь месяцев, когда у него случился сердечный приступ. Накануне он выложился в сексе, ублажая молодую любовницу, а во время обхода цеха, кладовщицей которого являлась Алена, ему стало плохо. Увезли мужчину на «Скорой», но…

Не успели спасти. Скончался, не приходя в сознание.

Но оставил последнее напоминание о себе – дочку, которую Алене зачал.

Она, узнав о беременности, сначала долго плакала, переживала и думала сделать аборт. А потом поняла, что это счастье – иметь ребенка от любимого.

Пока вынашивала, думала о том, что ее чадо будет особенным. Не самым красивым, умным, талантливым. Нет… Ни она, ни ее любимый не отличались красотой, умом, талантами… Но ведь именно у обычных родителей рождаются гениальные дети. Не больше и не меньше – гениальные. Или значимые для истории.

Алена мечтала о мальчике. Но родилась девочка.

Все равно радость. Вот только кроха оказалась хворой. Не такой больной, как дочка Доры Эленберг, которую поместили в лазарет вместе с ребенком Алены, но все равно с патологией. Алена постоянно ходила навещать свою девочку. Тогда как к другой мать пришла лишь один раз. А потом у нее случился какой-то страшный приступ, и увезли женщину на операцию. Больше Алена ее не видела.

Родились обе девочки в предпраздничные дни. А умерла одна из них в праздник. Но не Фаина, которую вообще жизнеспособной не считали. Дочка Алены скончалась во сне. А поскольку медперсонал отмечал Новый год, никто этого не заметил. Только мать, явившаяся навестить ребенка…

В ту ночь решилась судьба Фаины!

Мать переложила девочек, поменяла бирки на их руках и тихо ушла к себе в палату.

Утром она «узнала», что одна из крох умерла, но не ее…

– Откуда же та бирка? – спросила у матери Фая, когда слушала ее рассказ.

– Ее сняли с руки мертвой девочки и выкинули. Я подобрала, – ответила она.

– Зачем?

– Сама не знаю, я после потери дочки не в себе была.

– Неужели тебе так хотелось ребенка, что ты готова была взять любого?

– Да.

– А ты о Доре подумала? Каково ей было? – воскликнула Фая, но тут же замолчала. О чем она? Матери плевать на чужие страдания. Более того, она получает удовольствие от того, что кому-то хуже, чем ей. И Фая закрыла эту тему. Тем более ее волновала другая:

– Ты ненавидела меня потому, что умерла не я, а твоя дочка?

– Я тебя не ненавидела. Просто не любила…

Фаина вспомнила, что именно так охарактеризовала отношение матери к себе, когда разговаривала с Михасем Аверченко. Угадала, оказывается.

– Страшно представить, как бы ты издевалась надо мной, если б ненавидела, – прошептала Фая.

– Я тебя воспитывала. Боялась, что вырастешь оторви и брось. Я же не знала, кто твои родители.

– То есть ты находила такое оправдание своим зверствам.

– Я тебя даже не била… По губам только иногда.

– Ты меня морально убивала. Причем медленно. И чем старше я становилась, тем сильнее ты меня истязала. Почему?

Мать поджала свои сухие губы, покрытые мелкими трещинками. Не хотела отвечать.

– Почему?

– Я не могла видеть, как ты хорошеешь. Ты расцветала, а я увядала. Да и никогда я не была такой красивой, как ты…

В принципе, этого лаконичного ответа было достаточно, Фая удовлетворилась бы им, но мать уже не могла остановиться:

– Когда была маленькой, болезненной, страшной, я тепло к тебе относилась. Ты нуждалась во мне, и только во мне. Я лечила тебя, оберегала. Твоя физиономия вся была в пятнах. Над тобой смеялись дети, и я защищала тебя от них. Но когда ты выздоровела, стала хорошеть. В четыре ты напоминала куколку. И когда мы гуляли с тобой, все охали-ахали, глядя на тебя, а потом переводили взгляд на меня, и их лица вытягивались. Все недоумевали, как у такой уродины могло родиться столь прелестное чадо. И я тут же вспоминала, что мое – в могиле, а ты, чужая, живешь со мной…

Она начала задыхаться, Фая подала матери воды. Но та отмахнулась от бутылки с трубочкой. Она изливала свой яд, и ничто не могло этому помешать. У матери даже речь стала более разборчивой.

– Став хорошенькой, ты сразу позабыла о той, кто тебя лечил и оберегал. Тебе хотелось быть центром внимания, кривляться, хвалиться…

– Общаться и дружить, только и всего, – попыталась защититься Фая.

– Если бы не я, ты превратилась бы в капризную ломаку, как многие красивые дети. Так что скажи «спасибо».

Мать опять села на своего любимого конька. Даже после того как призналась в неприязни и зависти к приемному (нет, украденному!) ребенку, она продолжала оправдывать себя тем, что делала если не все, то многое ради блага Фаины. Слушать это было противно. И девушка встала, чтобы уйти, но мать остановила. Схватила своей тонкой, узловатой рукой и притянула к себе. Для человека, который целый год пролежал в кровати, она была слишком сильна.

– Я не разрешала тебе уходить, – прошипела мать.

Ее дыхание было смрадным. Но Фаю затошнило не из-за этого. К ней, пусть и на миг, вернулся страх перед этой женщиной. Но она быстро с собою справилась:

– Ты ничего не забыла? – процедила Фая. – Твои чары, злая колдунья, больше не властны надо мной! – Она разомкнула руку матери. – А еще я могу облить тебя водой, и ты растаешь…

– Будь проклят тот день, когда я взяла тебя.

– Будь проклят, – эхом повторила Фая.

И ушла в ванную. Там, включив воду, разделась и забралась в ржавую, облупившуюся емкость.

Фаину била нервная дрожь. И ей хотелось согреться. Вот только кипяток (вода обжигала) не помогал этому. Кожа покраснела, но продолжала покрываться мурашками. И внутри все дрожало. Чтоб не свариться, Фая разбавила воду…

Мысли проносились в голове с такой космической скоростью, что она не успевала ухватиться ни за одну из них.

Фаина повернула кран с холодной водой до упора.

Хотелось освежиться, чтобы прийти в себя.

«Я могла поговорить с Дорой, – сказала себе Фая, когда ее начало трясти уже от холода, а не от нервов. – Задать вопросы и получить или не получить ответы. И только после этого делать выводы… Но я же, околдованная ведьмой, что меня воспитала, творила что-то невообразимое. Отсылала Доре какие-то гадости и надеялась, что они ее расстраивают. А лучше – пугают. Но она не выказывала ни расстройства, ни страха. Поэтому я изготовила куклу, похожую на Дору, и проткнула ее иглами. Я подсунула ей записку с угрозой под дворник машины. Я изводила ее, чтобы вывести из себя… Мечтала увидеть ее страдания! А потом раскрыться и… проклясть! А нет бы подумать о том, что Дора – обеспеченная одинокая женщина и я ее единственная дочка…»

Натворила дел Фаина Сидорова. И ничего уже не исправишь.

Хотя… Кое-что можно.

Девушка закрутила краны, высморкалась.

Старший уполномоченный Бах что-то про наследство говорил? Про экспертизу? Если Фая пройдет ее и докажет свое прямое родство, то получит все, чем владела Дора Эленберг.

Неплохая компенсация за долгие страдания? Не узнаешь и не поймешь, пока не получишь.

Глава 9

«Ре»

В клуб они приехали поздно вечером. Зашли в темное фойе «Млечного Пути», быстро заперли за собой дверь.

Ренат хотел включить свет, но Михась остановил его.

– Не будем привлекать внимание прохожих. А то еще ломиться начнут.

– Но я не помню, куда идти.

– Давай руку, я буду твоим поводырем.

– Ты что, в темноте видишь?

– Нет, просто умею правильно выбирать направление и знаю, сколько шагов нужно сделать, чтобы достичь двери, пересечь большой зал и оказаться возле «терракотового». Армейская привычка, все замечать и запоминать на тот случай, если придется отступать вслепую.

Михась взял Рената за руку и повел.

Ручища у него была огромной, но мягкой, как у девушки. И лицо приятное, не тупое. Ренат знал, что Дора Вейдер млела от Аверченко. Да не только она. Многим официанткам Михась нравился. Громила с добрыми глазами, это так необычно и романтично…

– Осторожно, порог, – предупредил Михась.

Ренат аккуратно переступил, и они двинулись дальше.

– Глаза привыкли к темноте? – спросил Аверченко.

– Немного.

– Видишь дверь в «терракотовый» зал?

– Нет.

– Присмотрись, она впереди.

– А, да…

– Иди к ней.

– А ты куда?

– На кухню, возьму инструменты.

– Какие? – Ренату представились кирка и лопата. Ведь именно при помощи этих инструментов в кино кладоискатели добывали из земли сокровища.

– Большие ножи, топорик. Иди, я скоро…

И выпустил его руку.

Если б Ренат знал, что Аверченко подозревает его в убийстве Айгюль, ни за что бы не обратился к нему. Нашел бы другой способ попасть в клуб. Хорошо, что смог убедить Михася в том, что не имеет к смерти официантки никакого отношения. Охранник, видите ли, стал свидетелем, как они вместе заходили в подсобку. И что? Разве это доказательство вины?

– Айгюль подворовывала и приторговывала, – ответил на обвинение Ренат. – Я брал у нее кое-что.

– Я Айгюль за руку ни разу не ловил.

– Конечно. Ведь она была в доле с Коляном. Он, выражаясь древним криминальным языком, который обожает мой отец, ее крышевал. А кто до него, не знаю. Она позвала меня, чтобы показать «товар», я пошел посмотреть. Но не заинтересовался и сразу вернулся в зал.

– А в подсобку так рвался зачем? Я не верю в наркотики. Ты не принимаешь.

– Да план здания я хотел забрать! Именно тот, что сейчас перед нами. Вдруг обыск, его нашли бы, заинтересовались…

Аверченко вроде поверил. Или сделал вид. Главное, согласился на сотрудничество, потому что денег хотел не меньше, чем Ренат.

«Нет, меньше, – самому себе возразил он. – Потому что у него никогда не было денег в таком количестве, как у меня. Ну, обогатится он и что? Ремонт в своей хате сделает? Купит машину. В Паттайе какой-нибудь отдохнет. Может, даже построит там домик. То есть ему много денег не надо. А мне… Мне нужны миллионы! Я не просто хочу вновь окунуться в роскошь, я желаю утонуть в ней…».

Ренат открыл дверь «терракотового» зала, взломанный замок никто не чинил, и включил свет. В этом помещении окон не было. Когда-то да, имелось два, но их заложили еще до того, как зданием завладела госпожа Эленберг. Она же Дора Вейдер.

В зале был бардак. Со столов убрали посуду, но грязные скатерти остались. На полу кроме песка смятые салфетки, зубочистки, обертки от жвачек. Дора Вейдер, если б увидела такое, всех бы покрошила своим световым мечом…

Вспомнив об Эленберг в очередной раз, Ренат подумал: «Интересно, кто-то из наших пойдет на ее похороны? И когда они вообще?».

Явился Михась. В одной руке топорик для рубки мяса, в другой – два ножа и фонарик.

– Слушай, а ты не знаешь, когда похороны Доры? – спросил у него Ренат.

– Нет. И мне, если честно, пофигу когда.

– Плохо умирать вот так… когда тебя и оплакать некому.

– Плохо жить так, что тебя никто оплакать не захочет, когда умрешь, – жестко проговорил Михась. – Давай план, будем ориентироваться.

– Не такой уж плохой она была. Жесткой, да. Но не подлой.

Аверченко хмуро посмотрел на Рената.

– Неужели тебе ее совсем не жаль? – не отставал он.

– Нет, мы будем тайник искать или панихиду устраивать? – вскипел Михась.

– Да ладно, ладно, не нервничай. Ищем тайник. – С этими словами Ренат вынул из сумки план и разложил на столе.

Аверченко склонился над ним.

Лицо сосредоточенное, взгляд цепкий.

– Я понял, где второй тайник. – И ткнул ножом в стену.

– Судя по плану, да, но этого не может быть.

– Почему же?

– Это внешняя стена. За ней ничего.

– Да, но она слишком толстая.

– И что, мы будем ломать стену?

– Придется.

– Этим? – Ренат указал на топорик, комбинированный с отбивалкой для мяса.

– Нужно будет добыть инструмент посерьезнее. Но сначала проверим тот тайник, что ты нашел.

– Ты со своими плечищами туда даже не протиснешься, – усмехнулся Ренат. – Но я покажу, где он.

– Да я помню где… – И сделал шаг по направлению к дереву, но тут же остановился. Резко повернувшись к Ренату, приложил палец к губам. – Там кто-то есть, – проартикулировал он.

Но Ренат уже сам это понял, услышал отдаленные звуки.

– Если менты, нам конец, – едва слышно выдохнул Михась.

– Что будем делать? – спросил Ренат.

Аверченко жестом показал: ты тут остаешься, я иду смотреть, кто там.

Но Рената это не устроило. Он тоже хотел «на разведку». Поэтому, когда Михась выключил свет, двинулся за ним.

Шел Ренат по стеночке. Но все равно умудрился запнуться. Тут же почувствовал, как в его грудь уперлась лапища Аверченко.

– Я же приказал оставаться на месте, – прошипел он.

– А мы не в армии, – ответил Ренат и отбросил его руку.

Михась сквозь зубы выругался, но продолжил свой путь. И Ренат вместе с ним.

Дошли до фойе. Но там никого не было. Тот, кто явился в «Млечный Путь» направился в левое крыло здания. Звуки шагов доносились оттуда. Да еще мелькали огоньки. То есть это не «менты». Те включили бы свет. А раз кто-то тайком пробирается по зданию, имея с собой фонарик, то это такой же «диверсант», как и они.

Вот Ренат уже и видит его. Но со спины. И не может понять, кто это…

– Колян! – воскликнул Аверченко.

«Диверсант» вздрогнул и выронил фонарик. Свет его заметался по помещению.

Михась протянул руку к выключателю и зажег потолочные светильники.

Да, перед ними стоял охранник Коля. Головастый, плечистый и такой тупой, что у Рената возникали сомнения: нормален он или страдает олигофренией, пусть и в легкой форме.

– Ой, ребята, а вы чего тут… – с глупой улыбкой пробормотал он.

Ренат хотел выдать что-то вроде: «А ты чего?», но первым на реплику Коляна отреагировал Михась:

– Да вот, караулим убийцу Айгюль. Как знали, что он вернется.

– А он вернулся?

– Да. И стоит перед нами.

– Ты на что намекаешь, Михась?

– Я открытым текстом говорю, Коленька. Ты задушил официантку. Был у меня еще претендент, – он покосился на Рената, – но я его кандидатуру исключил. Твою только оставил. Именно ты убийца Айгюль.

– С чего ты взял?

Ренат так и хотел повторить за Коляном этот вопрос…

С чего он взял?

Еще несколько часов назад обвинял в убийстве его, Рената. А теперь безапелляционно заявляет, что душитель Коля.

– Я видел тело Айгюль. Эта девочка так просто не сдалась. Она сопротивлялась до последнего. Смогла даже вырваться, как я думаю. И коль она дралась, то на теле убийцы должны быть отметины.

– Я могу раздеться и продемонстрировать свое тело! На нем нет царапин и кровоподтеков.

– Но один синячок, я думаю, имеется. Похожий на засос.

– У каждого молодого, холостого найдется на теле подобная отметина.

– У меня нет, – вставил Ренат автоматически. Он не совсем понимал, что к чему, и пытался, как говорится, въехать в происходящее.

– Айгюль, как я думаю, куснула тебя. Но через рубашку. Да сильно зубами вцепилась. И порвала. Поэтому ты снял рубашку и спрятал в ящик. Я заметил, что ты, когда мы разговаривали ДО убийства, был в белой рубашке, а ПОСЛЕ в голубой.

– Вспотел, переоделся, – пожал плечами Колян. Он старался выглядеть беспечным, но получалось слабо.

– Хорошо, покажи свою потную белую рубашку. Ведь ты за ней пришел?

– Я не обязан тебе ничего показывать.

– Да, конечно, нет. Только полицейским. Я звоню одному из них… Как, Ренат, зовут старшего оперуполномоченного Баха?

– Андрей Геннадьевич, – подсказал Ренат.

– Угу… – Аверченко достал из кармана телефон. – Кстати, ты еще подельник Айгюль. Вы были в преступном сговоре и воровали продукты и алкоголь.

– Михась, стой! – выкрикнул Колян. – Давай договоримся.

– Давай, – не стал ломаться тот. – И что ты можешь мне предложить в обмен за молчание?

– Деньги.

– Бумажки или драгметалл?

– Какой еще металл?

– Золото, например.

– Мы что, в шестнадцатом веке? Доллары.

– И сколько?

– Каждому даю по штуке. И мы расходимся.

– Это несерьезно, Колян.

– По две.

Михась фыркнул.

– Но у меня всего десятка. Я не могу все отдать, мне и себе оставить надо.

– Это вы с Айгюль умудрились наворовать такую сумму? – обалдел Ренат.

– Нет, конечно. Она через меня деньги обменивала. По выгодному курсу.

– Это ты ее из-за десятки штук баксов укокошил? Решил присвоить?

– А ты меня не осуждай. Я узнал вчера, что ты сынок олигарха. Тебе все на золотом блюдечке подносили. А мне, сироте, крутиться надо, чтобы хоть что-то поиметь.

– Так и крутился бы! – вышел из себя Ренат. – Но ты оказался способным только на убийство того, кто умудрялся крутиться…

– А на что способен ты, мажор? – Колян плюнул ему в лицо.

Ренат тут же кинулся на обидчика. Понимал, что проиграет, они в разных весовых категориях, но не мог сдержаться. Михась, понаблюдав за тем, как парни дерутся, и оценив, что никто никого не покалечит, достал телефон, чтобы позвонить в полицию. Золото, конечно, отыскать хотелось бы, но справедливость дороже. Да и слабо верил Аверченко в существование клада.

Увидев, как Колян тянет руки к горлу Рената, пнул его. В тот же момент на звонок ответил дежурный.

Глава 10

«Ля»

Солнце село.

Было еще относительно светло, но Саша зажег фонари.

Александр и Ляся сидели во дворе на качелях. Под одним пледом, потому что было прохладно. Пили сладкий чай все с теми же пирогами.

– Шашлычка не хочешь? – спросил Александр, прижав ее к себе. Между ними ничего не было, даже поцелуев, но они, бесспорно, сблизились.

Когда Соль разоткровенничался и рассказал об отце и его романе с Дорой, Лариса спросила:

– Ты ненавидел ее?

– В детстве да. Считал убийцей отца. Глупый был, маленький, не понимал ничего…

– А когда повзрослел, понял?

– Стал ей сочувствовать. Любить женатого мужчину – тяжкий крест. Я сам прошел через это…

– Любил женатого мужчину? – пошутила Ляся.

– Замужнюю женщину.

– Свободных мало?

– Так сердцу не прикажешь. Вот в чем дело.

– И как закончилась ваша история?

– Печально для меня. Любимая между мной и мужем выбрала мужа и осталась с ним. В общем, сделала то, что и мой отец. Так что я понимаю, что испытывала Дора.

– То есть то, что ты решил купить именно ее клуб, совпадение?

– И да, и нет. Когда я услышал о том, что «Млечный Путь» продается, я среагировал на имя хозяйки. Понял, что это ТА Дора. Сама понимаешь, в городе не так много Эленбергов, да еще с таким сочетанием имени и отчества. Вот и решил приобрести клуб, потому что давно подумывал об этом. Но я, кажется, уже рассказывал тебе.

– И как вы встретились?

– Как чужие люди.

– Ни ты, ни она не показали виду, что знаете друг друга? У тебя фамилия такая же редкая, как и у нее. Она наверняка поняла, что ты сын ее бывшего возлюбленного.

– Дора, возможно, уже думать забыла о том, что когда-то питала нежные чувства к мужчине по фамилии Соль.

– В этом случае она сказала бы, что знала твоего папу-фотографа и работала с ним вместе… А коль промолчала… И думала, и не забыла.

– Рассматривала она меня с любопытством. Но и я ее рассматривал. Я помнил другую Дору, мягкую, женственную. Такую, как на фото. А передо мной сидела холодная, жесткая, циничная баба. Именно баба, не женщина или леди. Я думаю, она отказала бы мне. Не продала клуб. Я уже потом понял, что все сделал неправильно, и нужно было действовать через доверенное лицо, как планировал ранее. Но Дора настояла на «собеседовании» со мной. Хотела видеть сына того, кто разбил ей сердце, или действительно для нее было важно познакомиться с потенциальным владельцем клуба, а не его ширмой? Теперь можно только гадать.

– Ты все еще хочешь приобрести «Млечный Путь»?

– Больше, чем раньше. И когда выяснится, кто наследник Доры, я стану вести с ним переговоры.

После этого диалога они и вышли во двор, уселись на качели с чаем, а потом Саша предложил сделать шашлык.

– Мы же лопнем! – запротестовала Лариса.

– Ты отказываешься от сочных кусочков свинины, пахнущих специями и дымком?

– Я наелась. Но костер если разведешь, будет здорово. Люблю сидеть перед открытым огнем.

– А хочешь, баньку затопим? А после разожжем костер и сделаем шашлык. Можно легкий, из курицы. У меня в закромах и винцо красное есть из ЮАР. Друг привез в качестве презента, да я не любитель.

– Ты такую программу наметил, как будто сейчас утро, а не вечер. Поздно уже, Саш.

– У тебя же завтра выходной.

– Да, но…

– Что «но»? Домой нужно? – Ляся поняла, что он хотел добавить «к мужу», но сдержался. Она оценила это и мягко произнесла:

– Я уже большая девочка и могу ночевать вне дома, мама не заругает, просто как-то это нехорошо, что ли…

– Что именно?

– Оставаться на ночь у мужчины, которого едва знаешь, – прозвучало это глупо. Лариса сама это поняла. Все равно что сказала: «Я не такая, я жду трамвая». Поэтому поспешила добавить: – К тому же на данном этапе я на тебя работаю, а мы и так нарушили субординацию.

– Тогда я сейчас позвоню Берковичу и дам делу задний ход. Разорву наш контракт. Придется заплатить неустойку, но ничего, я и на это готов, чтобы ты осталась у меня.

– Нет, не надо никуда звонить, – испугалась Лариса.

– Да шучу я, – рассмеялся Соль. – Мы просто никому не скажем, что ты у меня ночевала. А там, глядишь, и наше сотрудничество закончится. Это по второму пункту. А что касается первого… – Он стал серьезным. – Обещаю вести себя как джентльмен. На твою девичью честь не посягать. И выделить тебе отдельную комнату на втором этаже – сам я сплю на первом.

Александр смотрел на нее пристально. Ждал ответа.

– Хорошо, затапливай баню, – решилась Ляся.

Соль сразу просиял.

– Вот, другой разговор. У меня отличная парная. Просторная, дивно пахнущая. И разогревается быстро, так что через час уже будем кости греть.

– Чем помочь?

– Воды натаскать, дров нарубить.

– Опять прикалываешься?

– О, прогресс, стала мои шутки понимать. Ты готовить умеешь?

– Конечно.

– Нет, просто не все современные девушки обучены готовке.

– Я не современная.

– Тогда я попросил бы тебя замариновать мясо.

– А кто-то считает, что мясо женских рук не терпит.

– Шовинисты проклятые. – Они поднялись с качелей. Плед упал на травку. Саша поднял его и накинул Ларисе не плечи. – Кухню найдешь или показать, где она?

– Найду, но лучше показать. Я же не знаю, где там что лежит.

– А я знаю? У меня на ней Дарья хозяйка. Но все же давай провожу.

Он взял Лару за руку и повел в дом.

Кухня оказалась большой и такой же странной, как весь дом. Но без чудаковатой прелести. Неудобно распланированное пространство, низкий потолок, разве что техника хорошая. Если б Ляся переехала в этот особняк, то обязательно настояла бы на переделке кухни.

«Вот ты, мать, даешь, – мысленно подивилась она себе. – Еще десять минут назад не хотела на ночь оставаться, а уже переезжать собралась и ремонт делать!»

Открыв огромный двухстворчатый холодильник, Лариса осмотрела его недра. Продуктов немного, но есть все необходимое. Никакой колбасы или пельменей и замороженных блинчиков. Несколько видов мяса, овощи, яйца, сыр. На дверке батареей стоят кефирные бутылки. Все, судя по маркировкам, свежее. Повезло Александру с домработницей – хозяйство она вела отлично.

Отыскав свинину с жирком, Ляся положила ее под холодную воду. Она не любила размораживать мясо в микроволновке. Казалось, что оно становится каким-то не таким. Унылым, как говорила мама. Это она научила дочь все размораживать под струей холодной воды.

Пока свинина размягчалась, Лариса занималась маринадом. Для него кефир, лук и специи.

– Как у тебя дела? – услышала она за спиной голос Саши.

– Почти все готово. Сейчас порежу мясо и залью его маринадом.

Александр прошел к столу, за которым она кухарила, уселся на стул и, подперев щеку кулаком, стал наблюдать за действиями Ларисы. Она как раз взялась за нарезку свинины.

– Ты меня смущаешь, – буркнула Ляся. – А я, если что, занимаюсь опасным делом.

– Так приятно смотреть на тебя. И фартучек тебе идет… – Чтобы не запачкаться, она надела тот, что нашла в кладовке.

– Как баня?

– Топится.

– Сделать еще овощной салат к мясу?

– Сделай.

– Какой ты немногословный стал.

– Говорю же, тобой любуюсь.

– Сходи лучше за вином, поставим его в холодильник. Не знаю, как ты, я ледяное люблю.

– Схожу… – И остался сидеть. – А если я тебя поцелую, это будет считаться нарушением джентльменской конвенции?

– Но это же не посягательство на мою девичью честь?

– Коль от поцелуев не появляются дети, то нет.

– Тогда тебя даже Женевский суд оправдает.

Лясе и самой хотелось с ним поцеловаться. Она думала об этом, когда ехала с Сашей на мотоцикле. Сидела позади, обнимала и представляла, как они соприкоснуться губами, когда приедут и начнут прощаться. Но все пошло не так, как ей хотелось…

А сейчас, похоже, сложилась нужная ситуация.

Они смотрели друг на друга с легкой улыбкой. Лариса радовалась тому, что, когда резала лук, не закинула себе в рот пару колечек. Она была из породы «суровых» людей, способных поедать лук сырым…

И тут зазвонил ее телефон!

Как не вовремя.

Чертыхаясь про себя, Ляся полезла в карман. Достала сотовый. Проигнорировать звонок она не могла. Что, если с ней босс связаться хочет?

Но нет, то был не он. А муж. Купил новый телефон и восстановил сим-карту еще вчера.

Лариса пришла в замешательство. Она не знала, при Саше с Валерой говорить или уйти в комнату. Решила ответить, не сходя с места. Извинившись перед Александром, она поднесла телефон к уху.

– Слушаю, – бросила Лара, после того как мазнула пальцем по экрану.

– Привет, ты где?

– В гостях.

– Ммм… Сегодня вернешься домой?

– Нет. Ты что хотел, Валера?

– Да сказать тебе, что уезжаю, – говорил муж сухо, впрочем, как и жена с ним.

– Куда, если не секрет?

– Обратно.

– То есть передумал увольняться?

– Отговорили.

– Это очень хорошо. Валер, ты правильно все делаешь.

– Да, в отличие от тебя, – добавил он в голос яду. Но Ларисе было не до обид:

– Когда поезд? Сегодня уже?

– Нет, завтра днем.

– Отлично, значит, успеем в загс заехать и подать заявление на развод.

– А что за спешка?

– Мне кажется, мы как раз затянули. Давай уже поставим точку. Но, если тебе лень, я съезжу одна.

– Мне лень.

– Хорошо, я всем займусь. О дате развода сообщу. Надеюсь, приедешь. Пока.

И отсоединилась.

Убрала телефон в карман и посмотрела на Александра. От его расслабленности и следа не осталось. Сидел сосредоточенный, серьезный, даже чуть взъерошенный. Смотрел куда-то в стену.

– Муж звонил, – сказала Лариса.

– Да я понял.

– Мы разводимся.

– Мне посочувствовать тебе?

То настроение, что было, легкое, игривое, улетучилось.

– Нет, мне нужно от тебя другое, – в тон ему ответила Ляся.

Брови Саши взметнулись вверх.

Лариса положила на стол нож. Вытерла руку о фартук. И, обойдя стол, встала возле Александра.

Он смотрел на нее снизу вверх, потому что сидел.

Ляся взяла его за руку и потянула на себя, заставив подняться. Когда Александр оказался с ней лицом к лицу, она тихо сказала:

– Поцелуй.

– Что?

– Нужен мне… От тебя.

Она стояла, как солдат, по стойке «смирно». Хотя очень хотела обнять Сашу хотя бы за талию.

Он тоже не притронулся к ней. Потянулся губами. И очень нежно, даже с некоторой робостью коснулся их.

У него оказался мягкий рот. Лариса не ожидала. Александр часто поджимал губы, и они казались суховатыми.

Они целовались недолго, наверное, меньше минуты. Лариса почувствовала Сашино возбуждение, и тут же он отстранился. Он не хотел нарушать джентльменскую конвенцию. Ляся была ему благодарна за это. Вчера уже дел натворила – поддалась желанию, еще сегодня не хватало сделать то же самое…

– Мне будет трудно, – жалобно проговорил Александр. – Поэтому не искушай.

Она кивнула.

– Не буду…

Но не удержалась и чмокнула Сашу в кончик носа.

– Иди за вином.

– А может, за шампанским?

– У тебя и шампанское имеется? Или ты собрался в ближайший магазин бежать?

– Зачем бежать? Позвоним, привезут.

– Я равнодушна к шампанскому. Эти газики…

– Все, больше вопросов не имею. Ушел за вином. Заодно принесу полотенца и халаты.

Он скрылся, и Лариса смогла перевести дух.

Вот оно, счастье!

Она ощущала его сейчас каждой клеточкой своего исстрадавшегося без любви организма.

Лясю так давно никто не цеплял. А тут и зацепил, и она его… вроде бы…

И так хорошо им вдвоем. Она уже понимает его шутки. И хочет… хочет его обнимать! Когда она в последний раз мечтала о том, чтобы прикоснуться к мужчине? К конкретному, а не абстрактному? И не к Валере, супругу…

Давным-давно.

Так может ну ее… Конвенцию? Вернее, пусть ее соблюдает джентльмен. И держится в рамках, а она поведет себя…

«Как Гитлер! – мысленно хохотнула Лариса. – Я нарушу пакт о ненападении и вторгнусь на его территории!»

Лариса вернулась к столу. Там уже стояло блюдо с мясом, плавающим в маринаде. Она накрыла кастрюлю крышкой. Взялась за овощи для салата. Есть совершенно не хотелось, но после баньки аппетит разыграется. Тем более его будут стимулировать приятные ароматы.

– Смотри, что у меня! – услышала Ляся. Подняла голову от разделочной доски, на которой измельчала помидоры, и увидела Сашу с двумя бутылками. – Оказывается, в закромах не только красное африканское, но и розовое испанское. Черт его знает, откуда взялось.

– А где полотенца и халаты?

– Ой, точно. Секунду.

Сунув бутылки в холодильник, он снова покинул кухню.

Лариса продолжила делать салат. Она уже успокоилась после поцелуя и теперь думала, нет, не буду как Гитлер. Что Саша обо мне подумает?

Он же ей нужен не на одну ночь, а на всю жизнь.

Она ссыпала овощи и зелень в большую стеклянную чашку. Солить не стала, но спрыснула лимоном. Заправит перед подачей.

В кухню вернулся Александр. Через согнутую в локте руку висели полотенца. Халаты же висели на плечах.

– Ну, что, пошли в баню?

– Она уже…

– Уже, уже. Лето. Не замерзнешь точно. Только, будь добра, открой холодильник и возьми бутылку воды.

На дверке кроме кефирных бутылок имелись и другие – с соком, морсом и компотом, что заботливо перелила Дарья из кастрюль в более компактные емкости, и минеральной водой.

– «Боржоми»?

Он кивнул.

– И банку варенья малинового. Я люблю с ним после бани чай.

– А чашки, ложки?

– Там все есть. Потопали.

И они потопали.

Когда оказались в бане, Саша выдал Ларисе тонкое полотенце, в котором сидеть в парной, толстое для вытирания и показал, где можно взять тапки. После этого удалился в другую часть предбанника, чтобы не смущать гостью, ну и не смущаться, раздеваясь, самому.

– Лара, я в парную, присоединяйся! – крикнул Александр.

– Да, иду.

Она закрепила полотенце на теле, связав его концы в двойной узел, сунула ноги в резиновые тапки и пошла к двери, ведущей в парную.

Открыв ее, сразу ощутила жар. Но не резкий. Он не обжег, а обдал. А нос защекотал аромат эвкалипта.

Саша сидел на полке. На голове шапка из фетра с надписью «С легким паром!». Вторая в руке. Он протянул ее Ларисе. Она взяла, нахлобучила. В бане никто не выглядит секси. Не старалась это делать и Лариса.

Забралась на полок. Примостилась рядом с Александром.

– Я первый раз в своей бане парюсь с женщиной, – сказал он, не глядя на нее.

– Я вообще первый раз парюсь в бане с мужчиной.

– А раньше с кем?

– С мамой, подругами.

– С мужем?

– Никогда. Он банененавистник.

– Дурак.

– Кто спорит?

Он рассмеялся первым. Лариса поддержала.

– Хорошо, – крякнул Саша.

– Хорошо, – подтвердила Ляся.

– Как ты к березовым веникам относишься?

– Я их боюсь.

– Буду тебя сегодня пугать. Вон они, смотри… – Он указал на стену, на которой висели тазы, мочалки и… веники!

– Что, парить меня ими будешь?

– Обязательно.

– Нет, давай без этого. Я правда прихожу в ужас от этой процедуры. Не понимаю, какая радость в том, чтоб быть избитой связкой веток.

– Без этого какая баня? Нет, милая моя, готовься. – И ойкнул. – Черт, цепочку не снял, жжется… Я сейчас.

Александр стащил с шеи толстую золотую цепь, на которой болтался круглый медальон. Лариса обратила на него внимание сразу, как увидела Сашин голый торс.

– Можно посмотреть? – попросила она.

– Конечно, пожалуйста, – и протянул украшение.

Ляся поднесла его к лампе и стала рассматривать. Диаметр круга где-то сантиметров шесть. Медальон толстый, выпуклый. На нем бык, застывший в воинственной позе.

– Ты телец? – полюбопытствовала Лариса.

– Нет, я водолей. Но в гороскопы не верю, поэтому изображение никак не связано с зодиаком. Просто мне эта фигулька нравится. Медальон, в смысле.

– Мне тоже. Старинный?

– Да. Это скифское золото.

– Ничего себе, – присвистнула Лариса. – Где такое продают?

– Я не покупал этот медальон, как и цепочку.

– Подарили?

– Нашел.

Ляся оторвала взгляд от медальона и вопросительно посмотрела на Сашу.

– Опять шутишь?

– Нет, я серьезно нашел это украшение. И еще кое-что. Давно, в детстве.

Он забрал у Ларисы цепочку и повесил ее на крюк, с которого снял таз. Налил горячей воды, запарил два веника.

– Я в начальной школе учился, – начал рассказывать Саша. – В продленку не ходил, после занятий сразу к отцу на работу. Дворец культуры был моим вторым домом. А отцовская фотолаборатория – главным убежищем. Моей норой. Но я вроде тебе рассказывал об этом?

– Да, было дело.

– И в ней, в лаборатории, у меня имелся свой любимый уголок. Я забирался под стол и сидел среди коробок с фотографиями. Когда рассматривал их, когда играл, когда читал, при мне всегда был карманный фонарик, когда просто наблюдал за происходящим из своего укрытия. Тогда у меня была дурная привычка все ковырять: от болячек до стен. Как видел вздувшуюся краску или штукатурку, тут же, как говорила мама, начинал распускать пальцы. В моем любимом углу я расковырял и штукатурку, и шпаклевку. И добрался до старой кладки. Но на этом не остановился, стал гвоздем ковырять цемент. И увидел блеск.

– Это блестел медальон?

– Нет, монеты золотые. Лежали на кирпичах рядком. Я, естественно, стал продолжать свои «раскопки». Наткнулся на кольцо, какой-то наперсток, браслет пластиной. Все это, естественно, не за один день. В итоге насобирал мешочек золота.

– И никому о нем не сказал? Даже родителям?

– Никому. Это был мой секрет. Я боялся, что отец с матерью заставят меня все отдать государству. Да, за это наша семья получила бы вознаграждение, но тогда такие времена были, что не только обмануть, убить могли.

– То есть ты сразу понял, что стал обладателем каких-то дорогих, исторических вещей, а не побрякушек?

– Кто будет так тщательно прятать побрякушки? Они как минимум с дореволюционных времен. Значит, уже старинные.

Саша вернулся на полок. По его лицу катился пот, он вытирал его рукой, продолжая говорить:

– Стена оказалась очень толстой. Я ковырял, ковырял, пока не наткнулся на дерево. Решил, что это опоры строительные, у нас в городе многие исторические дома стоят на дубовых сваях, но все равно продолжал ковырять.

– Гвоздем?

– Принес из дома долото и молоток. Я был сообразительным и крайне любопытным ребенком.

– И что же?

– Смог пробить дырку в дереве и заглянуть в нее.

– Что же ты увидел? – с азартом выпалила Ляся.

– Кучу золота!

– Прямо-таки кучу?

– Да. То, что я нашел, это так, мелочовка. Как я потом понял, ее специально рассовали, чтоб отвлечь внимание кладоискателей, если такие появятся, от хранилища. Золото было очень глубоко запрятано. Да еще в дубовый ящик положено.

– И как ты из него достал то золото?

– Никак.

– То есть?

– Начались каникулы. Студия не работала. Я попал в нее только через неделю. Залез под стол, разобрал коробки, которыми маскировал дыру, заглянул в нее и… Ничего не увидел! Золото исчезло.

– Кто же добрался до него?

– Думаю, Дора. Сокровища принадлежали ее семье. Их ее прадед Марк собирал, а его сын погиб из-за этого клада. Я потом историю услышал о еврейском золоте. И хотя все ее как городскую легенду воспринимают, я-то знаю, что оно существовало.

– Так вот каким образом разбогатела преподавательница рисования.

– Кстати, именно в каникулы она уехала в Питер. И больше во Дворец культуры не вернулась.

– Просто приключенческий роман какой-то, – заметила Ляся.

– Согласен. И ты, Лариса, третий человек, которому я рассказал эту историю.

– А кто первые два?

– Мой лучший друг Бородин и… девушка, на которой я хотел жениться.

– Та самая, замужняя?

– Нет, от нее я как раз скрыл тот факт, что у меня есть золотишко старинное. Не хотел, чтоб это повлияло на ее выбор. Да и не намеревался я продавать свои «сокровища».

– То есть все, что ты когда-то нашел в том особняке, при тебе?

– До единой монетки.

– Покажешь?

– Обязательно. А теперь снимай полотенце и ложись, я буду тебя парить.

– Как снимай? – испугалась Ляся. – Под ним же ничего?

– Считай, мы в Германии, где общие бани и никто никого не стесняется.

И, вытащив из таза веники, азартно ими встряхнул.

Решительно выдохнув, Лариса сорвала полотенце.

Глава 11

«Си»

В электричке было мало народу. Последняя и тогда, двадцать лет назад, шла полупустой.

Симона сидела у окна, пыталась рассматривать пейзаж, но было темно, и видела она лишь свое отражение. Растрепанные волосы, мешки под глазами, опущенные уголки губ…

Какой она стала старой и некрасивой! Без макияжа и прически выглядит… как мужик…

Стоп! Я и есть мужик, рявкнула на себя Симона.

Соломон Борисович Беркович. У меня и паспорт, подтверждающий это, имеется.

Она достала документ, раскрыла на странице с фото. Да, точно. Она – он. Она – Соломон.

«Нет, ты не он и не она, – шепнул внутренний голос. – Ты ОНО. Андрогин. То мифическое существо, которое имело два лица, четыре руки, четыре ноги. Но Зевс наказал тебе подобных за гордыню, разрубив каждого вдоль, повернув лица и половые органы в сторону разреза. И мы ищем с тех пор утраченные половинки… Все, кроме тебя. Ты свою НАШЛО… Пусть и потеряло!»

– Мужчина, сумочку не уберете? – раздался над ухом полупьяный голос.

Мужчина так мужчина!

Соломон взял рюкзак и переложил на колени.

Тут же на его месте оказалась хмельная тетечка с таким диким макияжем, что даже клоун посчитал бы его чрезмерным. Поскольку свободных мест в вагоне было больше половины, Беркович понял, что к нему просто решили пристать как минимум с разговорами.

– Скучаете? – спросила «клоунесса» и подмигнула.

– Нет, – сухо ответил Соломон.

– Скучаете, – убежденно повторила тетя. – Хотите выпить?

– Нет, спасибо.

– Да ладно тебе, – тут же перешла на «ты» попутчица. – Давай тяпнем? У меня хорошая штука с собой – «Зубровка».

Соломон резко встал и бросился вон из вагона. В составе их еще семь, и он найдет для себя спокойное место.

– Вот придурок сумасшедший, – услышал он за спиной.

Перейдя в соседний вагон, Соломон не стал садиться. Ехать оставалось всего ничего, в тамбуре постоит. Хорошо, что в нем никого. Да, пахнет сигаретами, но никто не курит, и света нет, что позволяет смотреть на проносящиеся за окном деревья, дома, линии электропередачи. Обычный загородный пейзаж. Невыразительный. Но милый сердцу.

Электричка остановилась на платформе. На ней ни лавочек, ни урн. Даже указатель с названием остановки куда-то делся. Видимо, кто-то из хулиганства сорвал, а новый еще не повесили. Магазин, в котором Берковичи когда-то покупали продукты для пикника, закрыт, а окна его крест-накрест заколочены досками. Хорошо, что Соломон взял с собой бутылку воды, а то по дороге в деревню умер бы от жажды. Насколько он помнил, по пути не было колодцев или колонок.

Сначала Соломон хотел ехать на машине, это, бесспорно, удобнее, но оставил ее у вокзала и сел в электричку. Повиновался порыву!

Вместе с Берковичем на полустанке вышло несколько человек, но он не стал их рассматривать. Сразу спрыгнул с платформы и направился в сторону деревни. Если идти в хорошем темпе, то до деревни Соломон доберется минут за тридцать пять – сорок. Потом еще четверть часа, и ИХ место.

На Соломоне был спортивный костюм. Пока в нем не холодно, но ночью станет зябко. Зря куртку не захватил. Хорошо, есть спички, можно костер развести.

Беркович подумал зайти в деревне в какой-нибудь дом, купить у хозяев еды: овощей с грядки, картошки, которую можно в костре запечь, сала. Но решил не привлекать к себе внимания.

Он сам не знал, зачем приехал сюда. Потянуло просто.

Как будто уничтожив вещи и паспорт Симоны, потерял ее окончательно. И стало так ее не хватать, что хоть плачь. Когда он тосковал по родителям, то ходил на их могилы, и вроде бы становилось легче. То же самое решил проделать и сегодня. И пусть на месте захоронения сестры ни памятника, ни надписи, ни портрета, но она лежит там, под сосной… его сиамская близняшка… И только он знает об этом.

Соломон резко остановился, обернулся. Ему показалось, что он слышит шаги за спиной. Но нет, позади никого не было. На узкой тропе, по краям которой буйно росли кустарники, ни души.

Беркович двинулся дальше.

Он много врал полицейским, давая показания. Пожалуй, семьдесят процентов из того, что он им рассказал, было либо враньем, либо искажением фактов.

Брат и сестра Берковичи отлично знали Дору Эленберг. Оба занимались у нее рисованием. Симона постоянно, Соломон, когда выдавал себя за нее. Как-то после занятий Дора попросила его задержаться. Мальчик, переодетый девочкой, подошел к преподавательнице, думая о том, что его сейчас пожурят за плохое старание. Он тоже умел рисовать, но не так хорошо, как Симона, и натюрморт у него получился неважнецкий.

– Сестра знает, что ты здесь? – спросила Дора.

Соломон аж рот открыл от удивления.

– Что ты так на меня смотришь? – усмехнулась Эленберг. – Думал, я не замечаю разницы между вами?

– Но никто ее… не…

– Я художник, Соломон, пусть и несостоявшийся. Я вижу то, что не могут рассмотреть другие. Так сестра знает?

– Да.

– И не против?

Соломон мотнул головой. Какой там против? Она сама ему одежду выбирала для сегодняшнего похода в кружок.

– Это у вас игра такая? – продолжила расспросы Дора Эдуардовна.

– Это наша жизнь. – И, как мог, объяснил ей, кем они с сестрой являются друг для друга. Но, конечно, умолчал о сексуальных аспектах взаимоотношений. Пусть тогда они еще и не перешли черту, но уже к ней приближались.

– Это единение может стать для вас как счастьем, так и наказанием, – проговорила Дора со вздохом. – Поэтому я не испытываю к вам зависти или жалости. Только симпатию.

– Спасибо вам, – едва не расплакался Соломон. Дора стала первым и осталась единственным человеком, с которым он поделился хотя бы малой толикой своих чувств. Не встретив осуждения, мальчик испытал невероятное облегчение. У него увлажнились глаза и задрожал голос.

– Если вам понадобится моя помощь, обращайтесь, – услышал он. – Не с кем будет поговорить, посоветоваться, я к вашим услугам…

Соломон улыбнулся ей благодарно и покинул студию.

Больше они не разговаривали так откровенно, но между ребятами и руководителем художественного кружка установилась своеобразная душевная связь. Они как будто понимали друг друга без слов: не только взрослая преподавательница подростков, но и они ее. Дора тогда была влюблена в фотографа Ивана Соля. Мужчину удивительного, но глубоко женатого. Молодая женщина терзалась, и Берковичи чувствовали это. Чтобы поддержать, Симона один раз вместо горшка с сухими ветками нарисовала его же, но с пышными ромашками – любимыми цветами Доры. А Соломон отправил на конкурс в местную газету ее фото, и взял первый приз. Это был большущий мешок шоколадных конфет, и он разделил их на четверых – родителям, сестре, себе и Доре.

Но вскоре Дора Эдуардовна исчезла. Сказали, уехала в Ленинград, к родственникам.

Так связь между Эленберг и Берковичами прервалась.

Вновь судьба свела Дору и одного из представителей их семьи два года назад.

Симона ехала в такси мимо особняка, в котором когда-то располагался Дворец культуры. Она и раньше видела его из окон авто, но тогда в здании были какие-то офисы, и вдруг – клуб. Да вывеска такая шикарная, чуть ли не в масштабе «Лас-Вегаса».

«Караоке-клуб «Млечный Путь», – прочла Симона и решила зайти.

Заведение ее приятно удивило. Обслуживание на уровне, отличная атмосфера, приличная публика. Пробыв в «Млечном Пути» несколько часов, Симона ушла с мыслью, что еще вернется туда.

И она сделала это в следующем месяце, а потом стала бывать через неделю.

Как-то Симона, сидя за стойкой, пела «Бесаме Мучо» и увидела женщину, что зашла в зал энергичной, уверенной походкой. «Хозяйка», – послышался шепот барменов. Она наслаждалась исполнением Симоны, а когда та закончила петь, приветливо кивнула. Симона ответила тем же. После этого персоналу сообщили, что Симону леди-босс велела обслуживать бесплатно. Все подумали, что той понравилось ее выступление. Сама фаворитка хозяйки тоже. Пока не услышала ее имя и фамилию.

Та самая Дора Эдуардовна! Неужели? Симоне захотелось увидеться с ней, поговорить, и она зашла в кабинет хозяйки «Млечного Пути». До Рената секретари у Доры не задерживались подолгу, и на тот момент место было вакантным, соответственно, приемная пустовала, так что Беркович никто не видел.

– Здравствуйте, Дора Эдуардовна, – поприветствовала она госпожу Эленберг.

– Здравствуй… – И внимательно посмотрела на гостью. – Симона?

– Сейчас да. Но я Соломон.

Дора подошла вплотную, придирчиво осмотрела лицо гостя.

– Залысины, тщательно замазанная щетина, да, ты Соломон. А как Симона поживает?

– Она давным-давно уехала из города. Сначала в Омск, а потом, кто знает… Мы не видимся. Но сестра всегда рядом со мной. Люди, которым ампутируют руку или ногу, испытывают фантомные боли. Им кажется, что отрезанные конечности ноют, напоминая о себе. А у меня фантомная близость с моим сиамским близнецом, с которым нас разделила судьба.

– Почему она уехала?

– Она запуталась. Жить, как раньше, не хотела, а как по-другому – не знала. Надеюсь, нашла себя где-то… в чем-то… с кем-то.

– Мне жаль, что так все вышло. Я думала, вы никогда не расстанетесь. Я в вас верила, ребята.

– А где вы пропадали столько лет? В Питере, как я слышал?

– Там я пробыла всего полгода. Потом вернулась домой. И через восемь месяцев уехала вновь. Моталась. Наверное, как твоя сестра, искала себя где-то, в чем-то, с кем-то.

– Не получилось?

– Наоборот. Я поняла, что зря бежала. Надо было оставаться и искать себя… в себе.

Они, как и в первый раз, говорили недолго, но все слова, произнесенные и Дорой, и Соломоном, были важны и близки сердцу.

Прощаясь, Беркович с Эленберг не обменялись контактами. Никто не хотел нарушать свое одиночество если не дружбой, то приятельскими отношениями. Но иногда Симона заглядывала в кабинет к Доре на пять-десять минут. Сделала она это и в тот вечер, когда госпожа Эленберг погибла…

Так что свидетель, который доложил старшему оперу Баху об этом, не соврал.

…Соломон начал вспоминать свой визит к Доре, но запнулся о ствол поваленного дерева и чуть не рухнул. «Надо быть внимательнее, – отчитал он себя. – Это вам не городской тротуар, а проселочная… даже не дорога… тропка!»

Он достал телефон и осветил путь. Ага, уже до деревни дошел. Впереди избушка покосившаяся. Брошенная. Но за ней дома жилые. Но ни в одном свет не горит – деревенские спать рано ложатся.

Соломон остановился, чтобы попить. Как будто снова позади звук раздался. То ли ветка треснула, то ли белка пронеслась по сосне. Они тут водились. Мелкие, серые, а не рыжие. А шустрые! Протянешь ей орешек или сухарик, цапнет, тут же унесется в траву. И вот уже лишь хвост среди листьев мелькает…

Опустошив бутылку, Соломон двинулся дальше. Прилично похолодало, и он шел очень быстро. До ИХ места в итоге добрался за десять минут. Бросив рюкзак на землю, Соломон двинулся к сосне, под которой лежала сестра.

Он не думал, что выйдет сухим из воды. Труп могли найти. Да, тут мало кто ходит, но все же место не на краю вселенной. И если бы дожди подмыли корни или крупные животные разрыли бы могилу… То на останки кто-то наткнулся бы.

Однако Берковичу везло.

Соломон присел возле сосны, положил руку на корень, о который ударилась головой сестра и прошептал:

– Ну, здравствуй…

А за спиной услышал:

– Здравствуйте, Соломон Борисович.

Глава 12

«Бах»

Беркович вздрогнул, но обернулся не сразу. Тело его застыло на несколько секунд, и только после пришло в движение. Причем ожили руки, они потянулись к карманам.

– Не делайте резких движений, Соломон Борисович, – посоветовал ему Андрей – на всякий случай он достал табельный пистолет и держал его наготове. – Иначе я выстрелю.

– Я просто хотел вынуть из кармана конфету. Можно? У меня низкий сахар, и когда нервничаю, могу потерять сознание.

– Ваша сестра говорила то же самое.

– У нас много общего, включая болячки.

Бах приблизился к Соломону, сам сунул руку сначала в один карман, затем в другой. Первый был пустым, во втором обнаружилась карамелька.

Выяснив, что Беркович не вооружен, Андрей опустил пистолет.

– Конфету, пожалуйста, – попросил Соломон.

Бах отдал.

– Спасибо…

Беркович быстро развернул карамельку и кинул ее в рот. После этого спросил:

– Зачем вы здесь?

– Я следил за вами.

– Откуда?

– От вокзала. Приехал, чтобы поспрашивать о вашей сестре. Стал я сомневаться, что она в Крым укатила. И вот подъезжаю я к вокзалу, а тут вы. Машину поставили, и на электричку. Я решил последовать за вами.

– Вам что, больше в воскресенье заняться нечем?

– Вот и я так подумал, увидев вас. Кто под деревом лежит, Соломон Борисович?

– Кто? – включил дурачка Беркович.

– Вы с кем здоровались?

– С сосной. Для семьи Берковичей она не просто дерево, а символ.

– Я же бригаду вызову, и мы все равно докопаемся до сути. Так что давайте начистоту.

– А давайте, – азартно проговорил Соломон. – Срок давности все равно истек. Да, под сосной моя вторая половинка. Мой близнец.

– Соломон… давайте уж без отчества?

– Можно и без «вы».

– Устраивает. Соломон, ты сестру убил?

– Нет.

– Но похоронил… – Он кивнул. – Давно?

– Больше двадцати лет назад.

– То есть она не только в Крым, но и в Омск не уезжала?

Беркович на сей раз головой мотнул и перекатил конфетку из одного уголка рта в другой.

– Выходит, ты играл две роли половину своей жизни!

– Неправильно, я не играл роли, я проживал две жизни.

– Кто же из вас стал свидетелем смерти родителей? Симона, то есть ты в ее образе говорил, что она, но очевидцы заявляют – Соломон…

– Какое все это имеет значение?

– Просто любопытствую. Чтоб было о чем поговорить, пока едет наряд. Тебе, Соломон, не удастся отделаться легко. Да, смерть сестры – это дело минувшее. Но ты подозреваешься в убийстве еще двух женщин, и дело уже принимает другой оборот. Можешь как серийный маньяк пойти.

– Не бери на понт, начальник, – хохотнул Беркович.

И вскочил вдруг, побежал.

Андрей настиг его быстро. В два прыжка. Скакнул на спину, повалил. Наручников при Бахе не было, поэтому пленить было нечем. Он развернул Соломона и попытался выдернуть из его спортивных штанов шнурок…

Локоть при этом касался паха Берковича… И там, в паху, не было ничего!

Гладкий лобок без каких-то мужских признаков.

– Ты Симона? – ахнул Андрей.

– Я существо, рожденное двуполым. Андрогин. Зевс, разгневавшись на мне подобных, разделил их…

И что-то еще говорилось. Какой-то бред. Но Андрей не слушал.

– Так под сосной Соломон?

Он бесцеремонно ощупал человека, который извивался под ним. Это определенно была женщина.

– Отпусти, я не буду больше убегать, – проговорила она.

– Не верю тебе.

– Я проглотила конфету.

– И что?

– И все.

Андрей ослабил хватку, но все еще придерживал Симону за руки.

– Это какая-то волшебная конфета?

– Да. Внутри нее семена, что убили наших родителей. Я думала выплюнуть ее, если у меня появится надежда, но…

Бах позволил ей высвободиться. Симона села, привалившись спиной к дереву, закрыла глаза. Андрей подумал, что начал действовать яд, но, оказалось, ошибся. Беркович просто переводила дух.

– У нас минут двадцать, – сказала она. – Пока яд не начал действовать. Потом я не смогу говорить, только выть от боли и биться в судорогах.

– Хочешь покаяться перед смертью?

– Нет, облегчить тебе работу, так что включай диктофон на телефоне. – Андрей так и сделал, и Симона решительно проговорила: – Я ни о чем не сожалею.

– Так ты убила брата или нет?

– Я дала ему умереть. Мы поссорились на этом самом месте, сцепились, он упал, разбил голову и истек кровью. Я могла помочь, вызвать «Скорую», скорее всего, брата спасли бы, но я хотела избавиться от него. Думала, мне будет лучше одной…

– Из-за чего поссорились?

– О, причин было множество. Долго рассказывать, двадцати минут не хватит.

– Назови основную.

– Я хотела выйти замуж и уехать в Москву, Соломон не желал отпускать меня.

– Между вами что-то было?

– Между нами было ВСЕ!

Бах не совсем понял, что она имела в виду. Но инцест имел место быть, тут все ясно.

– Соломон мечтал о том, чтоб мы были как Адам и Ева, – продолжила она. – То есть два человека в целом мире… Чтоб нам никто не мешал. В том числе родители, не говоря уже о каких-то мужчинах… – Она зажмурилась. И Андрей увидел, как по щеке побежала слеза. – Он сказал, что для того, чтобы я осталась с ним, он готов на все! Даже на убийство. Грозился отравить моего жениха африканскими семенами. И тогда до меня дошло, что родителям в еду он их подсыпал, меня посещали эти мысли и раньше, но я гнала их. А уж если маму с папой, родных, любимых, не пожалел, то уж жениха моего не пощадит точно. Ты спрашивал, кто стал свидетелем смерти родителей. Это был он, но я как будто тоже присутствовала при этом. Мы могли видеть мир глазами друг друга…

Она замолчала. Лицо сосредоточенное. Андрей понял, что Симона прислушивается к своим ощущениям, и точно:

– Пока ничего не чувствую, – пробормотала она. – Даже жжения в желудке. – И продолжила рассказ. – Я думала, избавилась от брата. Все, он умер. Нет его. Но он оставался во мне. Это трудно объяснить. Возможно, человек, у которого есть близнец, хоть чуть-чуть меня поймет, но все равно… Между нами была особая связь. – Она резко приблизила свое лицо к лицу Баха. – Ты видишь родинку на моей щеке? – Тот кивнул. – У меня не было ее раньше. А у брата – да. Появилась пятнадцать лет назад. Залысины чуть позже. С годами я стала больше походить на мужчину, чем на женщину. Это во мне жил своей жизнью брат Соломон.

– Или гормоны, – буркнул Андрей. – Так почему ты замуж не вышла?

– Когда брат умер, я поняла, что никакой другой мужчина мне не нужен. Я дала Филиппу, так звали жениха, отставку. Причем уже перед ним разыгрывала две роли. И сейчас уже плохо помню, как все происходило на самом деле. Видеть мир своими глазами и глазами покойного брата не просто.

– А ты к психиатру не обращалась?

– Чтоб он поставил диагноз «раздвоение личности»? И запер в дурдоме?

– Ага, но ты сама понимаешь, что больна…

– Даже если и так, мне нравится мое сумасшествие.

– Все бы ничего, но ты стала убийцей. Ведь это ты задушила Дору? Не дала умереть, а именно…

– Да. Но и нет. Можно сказать, что я дала ей умереть.

– Она и без тебя умерла бы. У нее был неоперабельный рак.

– Я знаю. Дора рассказала мне об этом.

– Вы дружили?

– Нет. Но у нас с ней, у меня и у брата, были особые отношения с детства – тогда она нас не путала. В ТОТ день я зашла к ней в кабинет. Дора была грустна. Крутила в руках какую-то куклу.

– Куклу? – переспросил Андрей. Он не помнил, чтоб они находили что-то похожее на игрушку на месте преступления.

– Да. Небольшую, меньше ладони. Когда я подошла ближе к столу, то увидела, что это хенд-мейд. Кто-то сделал куклу своими руками и придал ей образ Доры. В игрушке торчали закопченные иглы. В туловище, голове, конечностях – вся была истыкана.

– Это что-то из серии колдовских ритуалов?

– По всей видимости. Куклу Доре прислал аноним. По ее словам, он постоянно что-то отправлял ей. Какие-то гадости. Коробку с червями, например. Или мертвую птицу. Дора предполагала, что это кто-то из ее бывших работников, кого она уволила со скандалом.

– Ее не напугала кукла?

– Нисколько. Она ее заинтересовала! Дора вынимала иголки и втыкала их вновь. После чего прислушивалась к ощущениям. «Не работает», – сокрушенно проговорила она. И рассказала о своей болезни. И о том, как ей страшно. Сначала она хотела лечиться, чтобы иметь на это деньги, выставила на продажу клуб, а потом сникла. Чтобы побороть рак, надо пройти все круги ада. И не факт, что страдания будут не напрасными. В ее случае шанс на излечение слишком мал, чтобы обрекать себя на муки.

Симона резко замолчала. Сморщилась.

– Все, начинается, – тяжко выдохнула она. – Так что потороплюсь. Дора знала о том, как погибли наши родители. Не от нас, от кого-то. И в ТОТ день она спросила, не завалялось ли где-то в закромах несколько семян ядовитого растения, способного убить стопроцентно?

– Решила уйти, не дожидаясь момента, когда старуха с косой сама к ней придет? И что же ты, отказала Доре в яде?

– Я знаю, как умирали мои родители. И врагу не пожелала бы такого долгого и мучительного конца. А Дора «мой» человек. Я хотела, чтобы она ушла достойно. Поэтому наврала, что у меня его не осталось. Она стала еще грустнее. Сказала, что сейчас у нее такая решимость уйти, какой, наверное, уже не появится. И как жаль, что нет человека, который помог бы ей это сделать. Но чтоб точно убил, наверняка. «У тебя нет знакомого киллера? – спросила она вроде бы шутя. – Я могу отлично заплатить. Причем золотом…»

– И ты решила ее задушить? Чтоб вроде и помочь, но больше заработать.

– Все мечтают о богатстве, я не исключение. Своим умом зарабатывать я умею, но не такие суммы. Соломон стал бы блестящим экономистом, но я не смогла доучиться за него. Диплом купила. Я жила жизнью брата, многое в ней не понимая.

– Что, и в армию за него сходила?

– Откосила. За него… – Симона закашлялась, но быстро восстановила дыхание. – Соломон был признан негодным еще в семнадцать. Мочеполовая системы не в порядке, как и у меня. Он не совсем мужчина, я не совсем женщина. Я пыталась забеременеть, но не вышло. И Соломон не смог бы стать отцом. Мы андрогины. Третий пол…

– Так, это я уже слышал, – решительно прервал ее Андрей. – А как же медосмотры при устройстве на работу, все равно не понимаю?

– Все можно купить, особенно справки. Это самое легкое. Благо от родителей осталось кое-что. Я тратила их наследство на то, чтобы проживать две жизни. И все его растранжирила. А мне всегда хотелось встретить старость в приятном курортном месте. Жить в доме у моря, желательно Средиземного. И когда мне посулили золото, я поняла, что могу уехать туда хоть завтра.

– Ты убила человека, расследования было не избежать! Так что завтра не вышло бы.

– Почему? У меня было два паспорта, свой я уничтожила уже на следующий день после смерти Доры, уехала бы как Соломон.

– Но разве нельзя было это сделать в более подходящем месте?

– Ты что, меня совсем не слушал? Дора хотела умереть немедленно! Пока не испарилась ее решимость. Я помогла ей в этом.

– А почему сразу не покинула клуб? Зачем было оставаться?

– Меня задержал Александр Соль. Мне пришлось остановиться и пообщаться с ним. Дора говорила, что в кабинет никто не войдет без стука. И, значит, ее найдут только после закрытия клуба. Но уборщица не побоялась войти в кабинет… Кстати, я была права, она дочь Доры?

– Похоже на то.

Тело Беркович свело судорогой. Лицо исказилось. В уголке рта выступила слюна.

– Пять минут себе даю, – просипела Симона. – Потом не смогу контролировать ни движения, ни мысли… Спрашивай, если что-то узнать хочешь. Сейчас! – Последнее слово Симона прокричала, выгнувшись дугой.

– Сколько золота ты получила от Доры? И где спрятала?

– Обманула она меня. Не нашла я в том месте, на которое она указала, ничего.

– Надо было вперед брать гонорар.

– Она старинную монету мне дала. Сказала, что таких целый сундук зарыт на ее участке. Я ездила сегодня туда, копала, копала, копала… – И закашлялась, а потом сплюнула кровавую пену.

– Официантку не ты задушила?

– Нет.

– И не Соломон?

Симона только головой замотала. Ее продолжало ломать.

Андрей смотрел на нее и…

Жалел!

Хоть и убийца перед ним, но ведь ей же больно.

– Как ты думаешь, загробная жизнь существует? – спросил вдруг Бах.

– Уверена в этом.

– Значит, ты скоро встретишься со своими близкими?

– С братом точно. Нам с ним нет места в раю. Так что будем на одной сковороде жариться.

Едва закончив фразу, закричала так, что птицы, дремавшие на ветках, вспорхнули.

– Выключи диктофон, покаюсь, – услышал Андрей хрип Симоны.

Он кивнул и демонстративно нажал на кнопку «стоп». Но Беркович вряд ли увидела это. Ее глаза заливали слезы и пот, градом катящийся по лицу.

– Я виновата в том, что Дора Эленберг и Иван Соль расстались.

У Баха в голове произошло небольшое землетрясение. Но оценивать его последствия он решил позже. Пока он не понимал ничего. Поэтому задал нейтральный вопрос:

– Почему?

– У них такая любовь была… Почти как у нас с братом. Сильная, но противоестественная. Иван был женат и вообще не подходил Доре. Старше, ниже… Но это ладно. Главное, он никак не мог выбрать между ней и женой. Мучил ее. И я наврала Доре, что у него есть еще одна женщина. Якобы я видела их. И Дора бросила Ивана. После чего уехала в Питер. Но что, если они были созданы друг для друга? Но соединиться должны были не сразу, а лишь пройдя через тяжелейшие испытания?

– Если так, их не разлучила бы сплетня.

– Ты такой логичный, старший уполномоченный Бах. Если б я могла увлечься хоть каким-то мужчиной, я влюбилась бы в тебя… – Симона попыталась улыбнуться, но рот ее свело судорогой.

Андрей хотел бы облегчить ее боль, но не мог, поэтому просто взял за руку. Когда приступ прошел, Симона прошептала:

– Ты видишь?

– Что?

– Душу брата. Вон она… – Рука Симоны взметнулась вверх. – Соломон явился, чтобы встретить меня и проводить на небеса…

Бах проследил за ее жестом. И увидел светлячка, который кружил над ними.

– Это просто жук, – зачем-то сказал Андрей. Но, в принципе, его слова роли не играли, потому что Симона уже погрузилась в мир, пограничный с реальным.

Светлячок, полетав немного по кругу, решил сменить дисклокацию. И направился вверх, к кроне сосны. Через пару секунд его свет затерялся в пышных ветках.

– Все, мне пора, – выдохнула Симона и закрыла глаза.

Андрей не сразу понял, что она умерла.

Но это было так.

Эпилог

Фаина предъявила свои права на наследство Доры Эдуардовны. Пройдя экспертизу на ДНК и доказав свое близкое родство с госпожой Эленберг, она стала хозяйкой шикарной квартиры, участка земли и «Млечного Пути». Александр Соль хотел купить его у Фаи (он догадался о том, что Дора родила девушку от его отца, но попыток сблизиться с ней не предпринял), однако та отказалась от выгоднейшего предложения. Сняв вывеску, она снова стала сдавать помещения под офисы. Это приносило хорошие деньги, которые Фаина не знала, куда тратить. Просто копила. И продолжала жить с приемной матерью.

Мать оправилась от инсульта, но не до конца. Она плохо ходила и не могла двигать одной рукой. Но это не мешало ей убирать квартиру и драить балкон, очищая его от голубиного помета. Если мать с поставленной задачей не справлялась, Фаина запирала ее в туалете на ночь.

Лариса развелась с мужем. Квартиру делить не стала, оставила ему. На этом настоял ее жених Александр, узнав, что Валера нашел себе женщину с двумя детьми и намеревается связать с ней свою жизнь.

Саша познакомил Лару с Бородиным, и тот впервые одобрил выбор друга.

Ренат помирился с отцом. Когда его супруга родила сына, он оказался мулатом, как две капли воды похожим на однорукого охранника бати. Леська умудрилась даже гея соблазнить. Завещание было тут же изменено, неверная жена изгнана.

Михась устроился охранником в банк. Там никто не пел, что уже делало его счастливым.

Симону и Соломона Берковичей похоронили рядом с родителями. Занимались этим дальние родственники. Памятники, поставленные на их могилы, плохо врыли, и они со временем стали крениться. Вскоре соединились, и так и остались стоять, как будто прислонившись друг к другу…

А еврейское золото так и не нашли!

Примечания

1

Публичное заведение, имеющее разрешение на продажу легких наркотиков.

Content

Ольга Володарская
Пикник на Млечном пути

Часть первая «Какофония»

Глава 1 «До»

Глава 2 «Ре»

Глава 3 «Ми»

Глава 4 «Си»

Глава 5 «Фа»

Глава 6 «Ля»

Глава 7 «Си»

Глава 8 «Соль»

Глава 9 «Ми»

Часть вторая «Импровизация»

Глава 1 «Соль»

Глава 2 «Ля»

Глава 3 «Фа»

Глава 4 «Си»

Глава 5 «Ми»

Глава 6 «Соль»

Глава 7 «Ре»

Глава 8 «Фа»

Глава 9 «Си»

Глава 10 «Ля»

Глава 11 «Ми»

Глава 12 «Ля»

Глава 13 «Ре»

Глава 14 «Фа»

Глава 15 «Соль»

Глава 16 «Ми»

Глава 17 «Фа»

Глава 18 «Ля»

Глава 19 «Си»

Часть третья «Фуга Баха»

Глава 1 «Бах»

Глава 2 «Ля»

Глава 3 «Ре»

Глава 4 «Фа»

Глава 5 «Ми»

Глава 6 «Бах»

Глава 7 «Соль»

Глава 8 «Фа»

Глава 9 «Ре»

Глава 10 «Ля»

Глава 11 «Си»

Глава 12 «Бах»

Эпилог

Примечания