Михаил Михеев

Заморский вояж

В безнадёжном бою победителей нет.

В безнадёжном бою кто погиб, тот и прав.

Орудийным салютом восславили смерть —

Открывая кингстоны, восславили флаг.

И свинцовых валов полустёртая рябь

Зачеркнула фальшборт и сомкнула края…

Под последний торпедный бессмысленный залп

Мы уходим в легенду из небытия.

И эпоха пройдёт, как проходит беда…

Но скользнёт под водою недобрая весть —

И единственно верный торпедный удар

Победителю скажет, что мы ещё здесь.

И другие придут, это будет и впредь —

Снова спорить с судьбой на недолгом пути.

Их черёд воевать, их черёд умереть —

Их черёд воскресать и в легенду идти.

Алькор. В безнадёжном бою

Ба-бах!

Взрыв, хоть и приглушенный водой, прозвучал смачно. Пара офицеров помоложе, Колесников не стал присматриваться, кто именно, даже присели от неожиданности. Ну да, с непривычки страшновато, а чего вы хотели, господа? Это война, а она – не прогулка.

А вообще, положа руку на сердце, новым пополнением он был не слишком доволен. По сравнению с его прошедшими огонь и воду, умеющими до последнего стоять под огнем, знающими свое дело в мельчайших подробностях ветеранами молодежь выглядела откровенно бледно. А самое неприятное, деваться-то было некуда, работать приходилось с тем материалом, который имелся под рукой. Другого просто не будет. Единственно, утешала мысль, что все когда-то были такими, но легче от осознания этого простого факта не становилось. Пока еще эти мальчишки станут настоящими профессионалами…

Когда германский флот после разгрома и захвата Великобритании резко увеличился в численности, обнаружилось вдруг, что использовать новые корабли толком не получается. Нет, освоить технику, созданную по сходным канонам, да вдобавок не самую продвинутую, частью созданную более двадцати лет назад, а частью разработанную в максимально дешевом варианте, труда не составляло, но…

Вот об это самое «но» и разбились кое-какие планы. Дело в том, что у немцев просто некому было разбираться с трофеями. Изначально принятая система комплектования экипажей исключительно на добровольной основе сыграла с флотом злую шутку. Она, конечно, была хороша, привлекая крайне мотивированных людей и обеспечивая быструю и качественную подготовку пришедших. Вот только она же не давала возможности обеспечить плановую, организованную подготовку кадрового резерва. Даже после громких побед, когда авторитет флота взлетел на невероятную высоту, поток добровольцев оказался не очень велик, а главное, непредсказуем. Сегодня густо – завтра пусто. И как в таких условиях работать?

Выкрутился, конечно. Если уж до того выкручивался, то сейчас вообще грешно было бы упустить ситуацию, но пришлось проявить изобретательность. Для начала всем морякам резко подняли жалованье. Тем, кто служил на кораблях и в морской пехоте, больше, береговым службам меньше, но всем. Учитывая, что роль флота в победе никто не пытался оспаривать, это оказалось не так и сложно продавить. Тем более что при незначительной, по сравнению с армией, численности личного состава деньги требовались не такие уж и большие. Роммель, привыкший, что советы адмирала могут казаться неожиданными, но всегда полезными, его поддержал. А Геринг, предпочитая царствовать, но обязанности сваливать на коллег по триумвирату, не стал препятствовать. Данное обстоятельство вновь подняло престиж морской службы, но помогло незначительно.

Тем не менее, лиха беда начало, и следующим пунктом оказалась ломка одной важной традиции немецкого флота. Раньше стать офицером было очень сложно, исключением являлись разве что подводники, а теперь Колесников сделал финт ушами. Наиболее проявивших себя в боях моряков начали в спешном порядке доучивать, кого-то поднимая из матросов в унтер-офицеры, а кого-то по ускоренной программе гоняя уже в офицерских училищах. Азы знают – стало быть, и учить проще. Другое дело, качество подготовки оказалось ниже, чем у тех, кого обучали с нуля и подолгу, но тут уж ничего не попишешь. Дальше или доберут знаний уже в ходе службы, или же останутся вечными лейтенантами, которые тоже нужны. К тому же учили их в бешеном темпе, гоняя по четырнадцать-шестнадцать часов в день, особенно большое время уделяя практике на тех кораблях, на которых людям предстояло служить, и это частично компенсировало недостатки подготовки. Ну и, конечно, в ускоренном порядке доучивали тех, кто уже учился в военно-морских училищах. Только вот, несмотря на лучшую вроде бы подготовку, эти мальчишки были еще необстрелянными, а потому толк из них выйдет далеко не сразу.

Разумеется, освободилось значительное количество мест, куда требовались простые матросы, но их все же готовить быстрее. Нужен только материал. И тогда Колесников пропихнул организацию призывного набора взамен добровольного. В общем, дело сдвинулось с мертвой точки и не спеша, как тяжелый локомотив, начало разгоняться. Но боже, сколько нервов это стоило адмиралу! И время он все же изрядно упустил. Подготовка экипажей растянулась на добрых полтора года, и все это время противник тоже не сидел сложа руки. Американцы кто угодно, но не дураки, и промышленность у них могучая.

У союзников и вассалов дела тоже обстояли не слишком радужно. Французы, неплохо показавшие себя во время сражений с Британией, не слишком рвались воевать за океан. Пассионариев у них еще в Первую мировую выбили капитально, и адмиралу Жансулю приходилось крутиться как ужу на сковороде, с бору по сосенке собирая экипажи и обеспечивая ремонт и обслуживание своих потрепанных кораблей. Один «Жан Бар», который, как печально шутили сами французы, вот-вот проржавеет насквозь прямо у причала, чего стоил. Ну да французскому адмиралу хотя бы не требовалось резко увеличивать количественный состав, да и финансирование шло из Берлина. Точнее, шло оно от его собственного правительства, но продавливали его немцы. Старик Петен пищал, как лягушка под бегемотом, но требуемые суммы отстегивал, и Жансуль, которому Геринг в личной беседе официально пообещал, что следующим президентом Франции будет он, старался, как мог. На него можно было положиться, личная заинтересованность – великое дело, но все равно ресурсов банально не хватало, и это обстоятельство серьезно тормозило процесс.

Не лучше обстояли дела и у итальянцев. Нет, повоевать Италия в лице Муссолини хотела, еще как хотела. Желательно лежа на диване и давая ценные советы, с тем, чтобы получить после этого свою долю трофеев. Подождав с полгода (работы и у самих было столько, что Колесников приползал домой обычно уже за полночь, а то и вовсе оставался ночевать в штабе, за что регулярно получал нагоняи от Хелен) и убедившись, что дела у макаронников так и не сдвинулись с мертвой точки, адмирал полетел в Рим лично. Там долбаный дуче за два дня ухитрился довести его до белого каления да еще и попытался в постель к адмиралу подложить знойную красотку. Не сам, конечно, но итальянская разведка явно работала с его ведома. Не учли вот только, что Лютьенс – не мальчишка, который с воплем кидается на все, что имеет грудь и задницу, а дома его ждет женщина, которая и чертовски красива, и далеко не ханжа. В общем, попытка сбора компромата на немецкого адмирала провалилась, а затем для итальянцев начались сложности.

Примерно через неделю после того, как немецкий адмирал улетел не солоно хлебавши, торговые связи между Германией и Италией начали прерываться. Да и не только между ними. Примерно в течение месяца Италия оказалась в ненавязчивом, но плотном кольце экономической блокады. И организовано все было так, что придраться-то не к чему. Все уже заключенные контракты выполнялись с немецкой педантичностью, вот только сверх этого прекратилось все – закупки, поставки… Деликатно закрылся для итальянских судов Суэцкий канал. Как? Да очень просто. Цены на проход вдруг стали такими, что сделали его невыгодным. Американские корабли, кстати, тоже не пускали, причем тем же самым способом. Гибралтар, правда, остался для итальянских кораблей (в отличие от американских) открытым, но вот проблемы с пополнением запасов топлива у итальянцев возникли моментально. Ну, не обслуживали их в подконтрольных Германии портах, а это – вся Европа. К блокаде тут же присоединились Турция, Франция, Испания, а с ними вместе и прочая мелюзга. Большинство из них и радо было бы нагреть руки, заместив на итальянском рынке Германию, но им было четко и недвусмысленно указано: если что – то сразу. Связываться с немцами никто не захотел. Оставался еще СССР, но его товарооборот был невелик и никак не мог помочь разом скатившейся в минус итальянской экономике.

Дуче рвал и метал, плевался слюной и писал в потолок, но сделать ничего не мог. Будучи неглупым человеком, он хорошо понимал: упадет уровень жизни – пойдет вразнос страна. Это не немцы и не русские, способные стиснуть зубы и терпеть, по приказу или ради будущего. Это – итальянцы, народ одновременно инфантильный и импульсивный, не слишком управляемый, причем как простые люди, так и куда более опасные представители крупных промышленных и финансовых кругов. За счет сильной руки всех их можно держать в повиновении… недолго. Потом, даже если не устроят революцию, то просто разбегутся. А договориться не получалось. Пришедшие на смену Гитлеру люди были прагматиками, и идеологию ценили только как средство достижения собственных целей, во главу угла не ставя. К тому же ход с экономическим давлением оказался с их стороны полной неожиданностью. Военные туповаты, Муссолини до недавнего времени был в этом искренне убежден. От них можно ожидать чего-то резкого, возможно, силового, но как раз для этого повода он не давал. Вот так же, с чувством да по кошельку.

В общем, сопротивлялся он недолго, после чего согласился с выставленными ему условиями, куда более жесткими, чем озвучивались изначально. И Италия начала подготовку к войне, теперь уже под присмотром немецких контролеров, аккуратно, но жестко прибирающих власть в стране. «Папаша» Мюллер оказался на высоте, поставив сюда опытных и знающих людей, так что процесс теперь шел вполне удовлетворительно, хотя, конечно, как всегда хотелось бы большего.

Ба-бах! Ба-бах! Сразу два снаряда подняли столбы воды метрах в сорока от борта «Шарнхорста». Американцы стреляли на удивление неплохо, вот только с такой дистанции попасть в цель крайне сложно. Тут уже не мастерство, тут статистика. Выпустив весь боекомплект, можно рассчитывать на два-три попадания, вряд ли больше, а по маневрирующей цели и вовсе. Немцы пока не отвечали – в отличие от янки, они не боялись сходиться борт в борт. Зато когда дело все же дойдет до реальной схватки, в их погребах останется больше снарядов.

– Идите в рубку, – не оборачиваясь, приказал Колесников. – Эти сдуру могут и попасть. Не хватало еще, чтобы нас случайным снарядом посекло.

Чем хороши немцы, так это дисциплинированностью. Отдав приказ, можно не сомневаться, что его будут выполнять. В этом плане с любящими побравировать храбростью русскими намного сложнее. До недавнего времени Колесников и не предполагал, насколько отвык от этого свойства чересчур иногда широкой русской души. Общаясь в основном с немцами, он даже сам не заметил, как стал чрезмерно упорядоченным. Если бы не Хелен, то вообще стал бы истинным арийцем.

Воспоминание о Хелен вызвало у него улыбку. Наверняка глупую, ну да плевать – и смотреть на него некому, и сам он обращен лицом к морю. В нарушение собственного приказа постоял еще несколько минут, бездумно всматриваясь в неяркие вспышки орудий на горизонте и вспоминая…

Как ни странно, проблемы оказались и с Советским Союзом, чему Колесников оказался донельзя удивлен. Уж он-то, заставший СССР во всех стадиях, кроме разве что довоенной, привык, что, во-первых, если его страна союзник – значит, нет никаких оговорок, а во-вторых, что при Сталине была масса перегибов, зато был порядок, все ходили строем и вкалывали, как папы Карло. Такие вот догмы, наложенные эпохой домыслов… На самом деле все складывалось несколько иначе.

Самым большим шоком для Колесникова оказался тот факт, что власть Сталина была отнюдь не абсолютна. Нет, разумеется, она и впрямь подавляла воображение; реальных противников, способных бороться с ним на одном уровне, Виссарионыч сожрал давно. Прежде чем они слопали его самого, что характерно. Однако помимо них имелась еще толпа народу, которые и работали вроде бы, и колебались в точном соответствии с изгибами генеральной линии партии и правительства, но при этом лелеяли и свои, местечковые интересы. Групп, группочек и подгруппочек оказалось столько, что Колесников так и не понял, каким образом Сталин ухитряется с ними управляться, балансируя среди их интересов, умея заставить работать и при этом не расстреляв всех и разом. Все же он был не политик… Тем не менее, как-то, в личной беседе не выдержал и поинтересовался. Ответ, классический донельзя, многое объяснил. «У нас нет других людей, работаем с теми, которые есть», – пыхнул трубкой Сталин, и немецкому адмиралу осталось лишь развести руками, признавая его правоту.

Но если людей Сталин умел строить и заставлять делать то, что нужно, то промышленность. У-у-у, это было что-то с чем-то. Нет, она существовала, и даже оказалась чрезвычайно мощной, но и примитивной одновременно. Станочный парк, устаревший и эксплуатируемый на износ, довольно низкий уровень подготовки кадров… А ведь это еще то, что лежало на поверхности. И Колесников в очередной раз почувствовал гордость за свой народ, который в столь тяжелых стартовых условиях сумел победить и создать сверхдержаву. Неудивительно, что русская техника зачастую поражала других примитивными и, порой, устаревшими решениями, однако притом была до предела технологична и, по сравнению с импортными аналогами, дешева. Конструкторы просто выжимали все, что могли, из имеющихся у них невеликих ресурсов.

Однако же требовалось срочно поднимать уровень производства, и в течение нескольких месяцев германская промышленность оказалась загружена до предела заказами на высокотехнологичную продукцию, а огромная масса рабочих из СССР проходила переподготовку на немецких предприятиях. Кстати, здесь польза оказалась обоюдной – русские тоже были не из деревень набраны, принесли с собой определенный опыт, который кое-кто из немцев не стеснялся перенимать. Ну и пусть их, заодно, может, избавятся от неприязни, которую ушедшее правительство насаждало с самоубийственным упорством.

Кстати, СССР не остался в долгу, и поставки как продовольствия, так и стратегических материалов шли в куда большем объеме, чем в прошлую историю, так что получалось баш на баш. А главное – нефть! Впервые можно было не экономить на этой «крови современной экономики», запросы Германии СССР своими поставками удовлетворял с избытком.

Ну и в военно-техническом сотрудничестве преуспели – лицензионные немецкие моторы пришлись по вкусу русским конструкторам, вынужденным ранее до миллиметра «вылизывать» аэродинамику своих самолетов. Точно так же немцам пришлись по вкусу русские танки. Правда, слепо копировать их они не стали, предпочитая создавать что-то свое, но тут уж Колесников не вмешивался. Он вообще старался не лезть в дела Роммеля и Геринга, а те соответственно не лезли в его.

Главное же, наконец-то пошло нормальными темпами строительство русских линкоров. Четыре гиганта типа «Советский Союз», заложенные на верфях одноименного государства, грозили стать одними из лучших в своем классе, но из-за нехватки ресурсов и значительной утраты культуры производства сроки их вступления в строй выглядели крайне туманно. То же относилось и к двум линейным крейсерам типа «Кронштадт». Достаточно было посмотреть процент брака, к примеру, броневых плит, чтобы схватиться за голову. Подвязка мощнейшей германской промышленности, после захвата Великобритании достигшей и вовсе заоблачных высот, оказалась как раз к месту. Линкоры закончили в кратчайшие сроки, да и сами немцы получили как полезный опыт, так и заказы, а значит, деньги. В общем, результаты оказались хороши, но и трудиться пришлось в поте лица.

Ба-бах!

– Донерветтер! – выругался Колесников. Очередной снаряд упал так близко, что фонтан воды, поднятый взрывом, обрушился на палубу «Шарнхорста». Перепало и адмиралу. Не то чтобы очень много, но холодный душ лично ему не понравился.

– Герр адмирал, – из рубки выскочил лейтенант, совсем молодой парнишка из тех, что «принеси-подай». Звезд с неба он не хватал, зато был исполнителен, точен и достаточно храбр. В принципе, его за эти качества и держали. – Американцы меняют курс.

– Это ожидаемо, – пожал плечами Колесников. – Держать ход, идти прежним курсом. Передать на «Гнейзенау»: построение шесть.

– Но ведь уйдут, – на сей раз из рубки высунулся командир «Шарнхорста».

– Может, уйдут, а может, и нет. Вот и посмотрим сейчас, что в штанах у этих, с полосатым матрацем на мачте.

Немудреная шутка пришлась к месту, по губам дружно высунувшихся из рубки офицеров пробежали короткие смешки – и тут же смолкли. А на горизонте, в восьми милях от них, вновь пробежала цепочка вспышек – линейный крейсер «Аляска» наконец-то прекратил развлекаться огнем из единственной кормовой башни и дал залп всем бортом…

Меньше всех хлопот оказалось с японцами. Узкоглазые давно хотели повоевать, и флот построили очень приличный. В первую очередь, конечно, им хотелось пощипать СССР, однако вначале их пыл охладили несколько поражений в конфликтах с быстро усиливающейся державой, затем пакт Молотова-Риббентропа, ну а после случившегося в Германии переворота самураям недвусмысленно дали понять, что, если они не поумерят амбиций, то им будет мучительно больно об этом вспоминать.

Японцы смирились, хотя обиду наверняка затаили. Пусть их, рано или поздно все равно придется решать, чье солнце восходит выше, и Колесников ни на минуту не сомневался, что этот миг не за горами. Однако пока что имелся общий противник, и амбиции стоило немного придержать, это понимали все, так что внешне отношения держав выглядели безоблачно.

Ба-бах! Уи-у-у! Ба-бах!

На сей раз американцы промахнулись совсем немного. Двенадцатидюймовый снаряд лег с небольшим перелетом, и, если бы «Гнейзенау» уже не начал перестроение, то имелись шансы, что плюха, предназначенная флагману, вполне могла достаться ему. Однако линейный крейсер уже забрал вправо и сейчас быстро догонял «Шарнхорст», составляя с ним строй фронта. Одиннадцатидюймовые орудия корабля медленно шевелились, «ведя» цель. А стрелять артиллеристы одного из самых воюющих кораблей немецкого флота умели…

Но союзники и вассалы – это еще далеко не все. Приходилось еще и разгребаться с проблемами в самой Германии. Сейчас-то все поутихло уже, очень помогла тщательно культивируемая среди немцев привычка к порядку, но вначале было тяжко. Ни Геринг, ни, тем более, Роммель с Лютьенсом до уровня фюрера всея Германии не дотягивали. Как ни крути, но покойный Гитлер личностью был неординарной, и в глазах народа те, кто пришел на его место… ну, выскочками они не выглядели. Герои войн и все такое. Однако все равно труба пониже, дым пожиже, и народ, в общем-то, логично решил, что имеет право слегка расслабиться. А расслабляться немцы умели хоть и без такого размаха, как русские, но тоже ничего себе. Недели полторы все висело на волоске. Хорошо еще, генералитет слишком поздно сообразил, что к чему, а не то пришлось бы совсем тяжко. А когда генералы, среди которых хватало и почитателей Гитлера, и убежденных нацистов, и просто людей, считающих, что на трон залезли молодые выскочки, начали действовать, было уже поздно. Начала массовые чистки контрразведка, залез в новое кресло и сразу же плотно в нем утвердился «Папаша» Мюллер, так что с дюжину заговоров в течение полугода раскрыли. Да и мудрено было не раскрыть – генералы, как оказалось, нормально устраивать перевороты просто не умели. Слишком много слов – и мало дела. Плюс не учли, что у Лютьенса с Роммелем имеется внушительный козырь. Войска, не только отлично подготовленные, но и лично преданные своим командирам. В общем, справились, благо против морской пехоты обычные зольдатен не плясали.

Обошлись тогда без масштабных репрессий, просто отправив в отставку наиболее одиозных деятелей и малость пригрозив остальным, что еще раз – и будут вешать. Те прониклись и обещали больше не баловаться – сообразили, видать, что им и в самом деле могут сделать бо-бо. Тем более, самым невменяемым, в основном из ведомства безвременно почившего Гиммлера, моментально оформили несчастные случаи. До остальных живо дошло, что имеется неплохой шанс насмерть порезать палец или застрелиться из трех пистолетов сразу. Силу, а главное, решимость ее применять уважают все, и с тех пор наступила тишь да гладь, хотя, конечно, находились те, кто ворчал тихонечко. Мюллер доклады об этом клал на стол Герингу и Лютьенсу (Роммель от происходящего демонстративно отстранился) регулярно. Надзор за ворчунами, конечно, был, но и только – пускай выпустят пар старички. Молодежь же, грезившая подвигами и карьерой, новоявленных лидеров с их наполеоновскими планами воспринимала куда более лояльно, что радовало.

Вдобавок, будто без него хлопот мало, опять всплыл пресловутый «еврейский вопрос». И вот тут, въехав в тему, Колесников оказался в шоке. Не масштабами – будучи человеком неглупым, а главное, хорошо знакомым с математикой, он не без основания предполагал, что вошедшее в официальную историю количество подвергшихся репрессиям лиц семитской наружности завышено раз этак в несколько. По двум причинам – репрессировать такое количество трудоспособного населения глупо, а Гитлер дураком не был, а главное, потому, что сомневался в наличии такого количества евреев как в самой Германии, так и на территории оккупированных стран. Ну и, уже находясь здесь, в теле Лютьенса, он столкнулся с евреями-солдатами, евреями-офицерами и даже евреями-генералами и адмиралами. Это обстоятельство заставляло его весьма скептически относиться к так называемым «знаниям общего порядка», намертво засевшим в его голове, но все же гонения на евреев имелись. Пришлось разбираться.

Реальность превзошла ожидания. Послевоенные цифры оказались завышены настолько, что поневоле вспоминалась старая истина: чем больше ложь, тем скорее в нее поверят, но дальше оказалось еще интереснее. Во-первых, Гитлер еврейские погромы не инициировал. Он просто сказал «можно» раньше, чем евреев начали бы бить и без его позволения…

Ба-бах!

Опять накрытие. Нет, они там что, издеваются? И в тот же миг пророкотали орудия «Гнейзенау». Корабль начинал пристрелку. Колесников поморщился – рановато. Впрочем, пусть их. Это неплохо хотя бы с точки зрения психологии. Когда в тебя стреляют, а ты не отвечаешь, это напрягает простых, не обремененных лишней информацией матросов. Да и просто нервы попортить янки стоило, а то в положении необстреливаемого корабля находиться очень удобно. Стреляй себе в полигонных условиях. А ведь так могут и попасть.

Так вот, фокус оказался в том, что евреев в Германии не любили из-за революции. Причем не любили в основном простые немцы. Почему? Так ведь тут надо предысторию смотреть. Сидит в окопах где-нибудь во Франции солдат и знает лишь, что война хоть и затянулась, но они находятся на территории противника, а в фатерлянде те же французы могут оказаться только в качестве военнопленных. То есть до победы далеко, но поражением еще и не пахнет. И тут ему объявляют: все, мы проиграли. Что он должен подумать, охреневшими глазами глядя на своего командира, тоже от таких известий пребывающего в прострации?

Генералу проще. Он с высоты своего поста видит и понимает больше, для него происходящее – объективная реальность, а вот солдат, пребывая в глубоком трансе от происшедшего, вернувшийся домой, начинает осматриваться и замечает, что на улицах толпа народу с флагами и вообще революция. Два и два сложить просто, и вывод оказывается элементарный. Мы проиграли из-за того, что предатели устроили переворот! А в руководстве ими – одни евреи. Стало быть, евреи, обманувшие честных немцев, и виноваты. И неудивительно, что разгром «спартаковцев» встретили с энтузиазмом. Вот только дело на том не закончилось.

В стране дичайший кризис. Людям не на что кормить своих детей. А евреи живут хорошо! Тут, конечно, имелись объективные причины, вроде хорошо поставленной взаимовыручки в еврейских общинах, но попробуйте объяснить это простому человеку. Он видит лишь, что его дети голодные, а тут кто-то жирует. В общем, ненависть к евреям достигла предела и, когда их разрешили – не приказали, а всего лишь разрешили – бить, немцы начали это делать с завидным энтузиазмом.

А были и другие причины. Когда Колесников узнал об одной из них, у него натурально отпала челюсть. В значительной степени плохое отношение к евреям провоцировали… сами евреи. Не те, которые сидели в концлагерях, разумеется.

Просто было немало тех, кто сидел высоко и ворочал колоссальными деньгами. И среди них попадались такие, кто мечтал о еврейском государстве в Палестине. Только вот кто его строить-то будет? Европейские евреи живут хорошо и ехать за тридевять земель не хотят. Выводы? Надо, чтобы им стало плохо. Человека, у которого ничего нет, опасающегося за свою жизнь, легче сорвать с места. И Гитлер имел с представителями денежных тузов серьезный разговор, после чего за немалые преференции для Германии и себя лично начал обеспечивать именно наличие тех самых голых и босых, что пойдут строить Израиль. Жертвами среди исполнителей люди, стремящиеся к великой цели, традиционно решили пренебречь.

Откуда Колесников узнал об этом? А к нему тоже пришли с предложением. Пожалуй, впервые в жизни он тогда не только с чувством глубокого удовлетворения санкционировал применение любых средств при проведении допроса, но и отправил после этого любителей нестандартных предложений в концлагерь, на место тех, кого сейчас выпускали. Чтоб, значит, на собственной шкуре прочувствовали, что натворили. Увы, это были всего лишь посредники, кончик длинной цепочки, и отследить ее полностью не удалось. Мюллер работал над этим в поте лица, но удалось установить лишь, что ведет она за океан.

Откровенно говоря, в такие игры можно играть и вдвоем. Именно поэтому Колесников провел встречу с наиболее авторитетными лидерами еврейских общин и раввинами, популярно объяснив им, что, во-первых, все претензии к заокеанским сородичам, а во-вторых, что из лагерей-то их, конечно, выпустили, но на большее они рассчитывать сейчас не могут. Ибо – нечего баловать, а то живо на шею сядут. В общем, ситуация оказалась до жути запутанной. Адмирал пытался ее решать, но получалось с трудом.

А тут еще коммунисты подливали масла в огонь. Их вместе с евреями массово выпустили из концлагерей и восстановили в правах. Должны быть благодарны – а вместо этого они тут же начали воду мутить и права качать. Ну да, как и положено любой революционной партии. Тех, кто потерял на фоне резких жизненных перемен связь с реальностью, всегда тянет чего-нибудь замутить. Немного помог Сталин, рявкнувший из Москвы «Цыц!», но нашлись и те, кому русский вождь не указ. И что с ними делать, спрашивается?

На фоне всего этого легкие нестыковки с Венгрией, Румынией и прочими второсортными союзниками казались мелочью, не стоящей упоминания. Казались – но вопросы решать все равно следовало, и не всегда достаточно было просто прикрикнуть. Так что пока Геринг почивал на лаврах, сибаритствовал и не интересовался ничем, кроме внутриполитических игрищ и своей любимой авиации, а Роммель, активно занимаясь повышением боеспособности армии и чисткой ее от нежелательных элементов, просто не успевал следить за чем-либо еще, Лютьенс отдувался за всех. Оттого даже, что Колесников единственный знал, чем может обернуться промедление, остальные же не понимали, куда он торопится. А ему просто не хотелось жить в мире доллара и атомной бомбы, а для этого требовалось уничтожить Америку раньше, чем она подведет мир к краю пропасти и начнет в нее с интересом заглядывать. Иной раз адмирал даже сам не мог понять, откуда в нем столько сил, но он совершил-таки чудо. И, в конце концов, в море вышел объединенный флот, взявший курс на побережье Северной Америки. А самый знаменитый флотоводец мира оказался во главе этой армады разношерстных кораблей, и работы стало еще больше. Хорошо еще, она была куда более привычной, и не приходилось разрываться на куски, пытаясь успеть везде. Конкретное дело – а с остальным пускай разбираются подчиненные, благо вроде бы за это время подобрал команду в меру инициативных исполнителей.

Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах!

Вновь фонтаны воды совсем рядом, холодные брызги знакомо хлещут по лицу. Накрытий все больше – дистанция уже сократилась до шести миль. Скоро количество неизбежно перейдет в качество, так что медлить не следует. Носовая башня «Шарнхорста» чуть повернулась, удерживая цель, и начала пристрелку. Шестнадцатидюймовые орудия выплеснули фонтаны огня и дыма, а Колесников, прищурившись, даже сумел рассмотреть на миг черные точки снарядов. Ну, понеслась душа в рай! Тяжелая броневая плита двери в боевую рубку смачно лязгнула за его спиной, отрезая командующего от внешнего мира.

Американцы, как оказалось, не были трусами. «Аляска», новейший корабль американского флота, долго пытался оторваться, и это выглядело со всех сторон оправданным действием. Драться одному против двоих – это совсем не то, что необходимо для долгой и здоровой жизни. И шансы уйти американцы имели вполне реальные. Линейный крейсер, строительство которого, под впечатлением от успешных действий как раз той парочки, что сейчас висела у него на хвосте, было максимально ускорено, мог выдать на какое-то время не менее тридцати трех узлов. Для изрядно потрепанных жизнью немецких кораблей, даже несмотря на все модернизации, результат недостижимый.

Колесников, получив от разведчиков информацию о выходе «Аляски» в океан, изначально знал, что погоней ничего не добьешься. Но если чуточку подумать… Он и подумал, и в результате рейдер, который должен был наносить удары по растянутым коммуникациям флота Старого Света, неожиданно для себя оказался в роли жертвы. Правда, жертвы кусачей, да и шанс уйти у американцев еще был. Вопрос в том, захотят ли они сейчас уйти.

В данный момент ситуация уперлась не в калибр орудий, а в противостояние разведок. Сумевшие частично (насколько это вообще возможно для столь специфических контор) объединить силы германская и неожиданно мощная советская разведывательные сети давали информации много и всякой. Плюс с Японией понемногу обменивались. Тем более, японцы сменили систему кодировок – Колесников вспомнил читанное когда-то, что в Британии и США эти коды расшифровывались на раз-два. Новые шифры оказались американцам пока что не по зубам, что позволило резко увеличить эффективность японского флота. И в результате всего этого Лютьенс сейчас имел достаточно полную картину действий американцев, что позволяло ему удерживать инициативу.

У США дела с разведкой обстояли куда хуже. Они на этом поприще и так-то не блистали, а британская разведсеть, на которую янки попытались наложить лапу, оказалась немцами после захвата островов почти полностью расшифрована и частично уничтожена либо поставлена под свой контроль. В результате появлялись такие ситуации, как сегодня.

Тут ведь что? «Аляска» уходила не просто так, в никуда. Линейный крейсер стремился в строго определенную точку, где рассчитывал встретиться с небольшой эскадрой из эскортного авианосца, трех крейсеров (из них два тяжелых) и пяти эсминцев. По отдельности они были слабее немцев, но объединившись, особенно с учетом авианосца, оказывались, наоборот, куда сильнее. Редкий шанс разобраться с попортившими американцам кровь линейными крейсерами, и командир «Аляски» прекрасно это понимал. Вот и держал ход, который позволял немцам упорно висеть на хвосте, хотя и не догонять. Приманку изображал, иначе давно бы оторвался, пускай медленно, но верно.

План выглядел красиво. Только вот не учитывал, что Лютьенсу известно и где планируется встреча, и с кем. «Шарнхорст» и «Гнейзенау» изображали загонщиков, а тем временем на позиции выходили подводные лодки. Всего две, остальные оказались слишком далеко от места событий, но и то хлеб. Мимо одной американская эскадра проскочила, но вторая успела выпустить торпеды. После этого ее загнали под воду эсминцы и долго бомбили, в результате чего до базы субмарина дотянула чудом. Но дело свое она сделала.

Эскортный авианосец «Лонг Айленд» получил торпеду в борт, и это попадание, единственный результат атаки, оказалось роковым. Небольшой, всего в четырнадцать тысяч тонн водоизмещением, корабль, переоборудованный из торгового судна, имел куда более хлипкую конструкцию, чем боевые корабли специальной постройки. Разумеется, его переоборудовали. Да, на нем оказалась хорошо обученная, умеющая бороться с затоплениями, команда. Но авианосец накренился, разом потеряв возможность выпускать самолеты, а его ход с и без того невеликих шестнадцати с половиной узлов снизился до несерьезных десяти.

Повезло еще, что не загорелся авиационный бензин, которого в тот момент оставалось на борту почти двести тонн. Хотя насчет «повезло» можно и поспорить. Загорись корабль – и в сложившейся ситуации за него не стали бы бороться. Сейчас же, когда он вроде бы не собирался ни тонуть, ни переворачиваться, оставался неплохой шанс дотащиться до базы. При условии, конечно, что немцы не обратят на него внимания. А учитывая, что после неудач начала войны любой, даже эскортный авианосец представлял немалую ценность, спасти его надо было хотя бы попытаться. Вот и пришлось американцам перекраивать план на ходу, и «Аляска» начала отворачивать, чтобы увести за собой охотников. Однако, убедившись, что отворачивать немецкие корабли не намерены, американский линейный крейсер начал разворачиваться. Одновременно, если верить радару (а верить ему, безусловно, следовало), остальные артиллерийские корабли двинулись навстречу. Похоже, американцы решили рискнуть и устроить классический артиллерийский бой. Ну-ну, посмотрим, чего вы стоите.

Но противник попался серьезный. Тяжелые крейсера были неплохо для своего класса защищены и вооружены – по девять восьмидюймовок на корабль – и имели преимущество в ходе. Шестидюймовые дуры легкого крейсера сбрасывать со счетов тоже было бы опрометчиво. Эсминцы… Они грозны своим торпедным вооружением. Ну и сама «Аляска». На сладкое, так сказать. Девять отличных двенадцатидюймовок и бронирование, вполне сопоставимое с немецким.

«Шарнхорст» и «Гнейзенау» на двоих имели девять одиннадцатидюймовых и шесть четырехсотшестимиллиметровых орудий плюс средний калибр. При таком соотношении все сводилось к тому, раздавят ли они американцев своими крупнокалиберными «чемоданами», или же те градом своих более легких снарядов изобьют их до потери боеспособности и прикончат торпедами. В любом случае, немецкие корабли продолжали идти вперед – на малой дистанции американские снаряды, летящие по настильной траектории, будут бить в хорошо забронированные борта, что неприятно, но перетерпеть можно. А вот тем же эсминцам хватит одной хорошей плюхи, чтобы отправиться на свидание с Нептуном, да и крейсера тот же «Шарнхорст» способен порвать моментально.

Первыми смогли дотянуться до противника немцы, что, в общем-то, было неудивительно. Пускай они и не гнались за скорострельностью, как американцы, зато на их стороне был куда больший опыт, причем боевой, полученный в схватках с более серьезными противниками. Так что закономерным результатом оказался всаженный в борт «Аляски» с пяти миль одиннадцатидюймовый снаряд. Обладая традиционно высоким проникающим действием, он как бумагу проткнул девятидюймовый броневой пояс американца и разорвался внутри, выбросив из пробоины веселый красно-белый фонтан огня. Вряд ли удалось зацепить что-то важное: ни на маневрировании, ни на скорости, ни на огневой мощи корабля это не сказалось, но все равно вряд ли американским морякам было приятно такое приветствие.

Зафиксировав попадание, немцы тут же открыли беглый огонь, продолжая идти на сближение. Оставалось совсем немного времени до того, как в дело вмешаются остальные американские корабли, и момент, когда бой еще идет в формате двое против одного, стремились использовать по максимуму. Результатом стали три попадания, два одиннадцатидюймовыми снарядами с «Гнейзенау» и одно с «Шарнхорста», поэффектнее. Снаряд, проломив броневой пояс «Аляски», буквально проткнул корабль насквозь, по диагонали, вдребезги разнося переборки, и взорвался, чуть-чуть не дойдя до противоположного борта.

Взрыв оказался такой мощи, что борт вспучило пузырем, после чего броневые плиты попросту вырвало. Но главное, он зацепил башню с двумя пятидюймовыми орудиями, снизу, где защиты, по сути, и предусмотрено-то не было. Моментально сдетонировали уже поданные в башню снаряды, после чего огонь по шахте стремительно распространился вниз. Попытка затопить погреба оказалась частично успешной, в разы ослабив силу взрыва, но все равно башню подбросило и сорвало с катков. Изо всех щелей ударили струи пламени, и уже спустя пару минут корабль горел. Хорошо так горел, и густой столб черного, подсвеченного снизу дыма делал его даже более удобной мишенью, чем раньше, хотя и до того немецкие артиллеристы на видимость не жаловались. От сотрясения вышел из строя один из артиллерийских радаров. Словом, подтвердились опасения тех, кто считал, что против главного калибра современных кораблей «Аляска» окажется беззащитной. Так, собственно, и произошло.

На обидную и болезненную плюху американцы, правда, ответили. Двенадцатидюймовый снаряд угодил в надстройку «Шарнхорста». Экспериментальный сверхтяжелый снаряд, некоторое количество которых имелось в боекомплекте линейного крейсера, продемонстрировал свою эффективность, легко разнеся все, до чего дотянулся. Броня «Шарнхорста» была хороша, однако новейшую американскую разработку все равно не держала. Попади такой снаряд в палубу, он натворил бы дел, но ставка на ближний бой в очередной раз себя оправдала и, хотя разрушения выглядели серьезными, а с возникшим пожаром не могли справиться более четверти часа, заметного ущерба боевым возможностям корабль не понес. Еще один из снарядов, на сей раз фугасный, взорвался рядом с бортом немецкого флагмана, для разнообразия окатив палубу не только водой, но и душем из осколков. Четверо матросов было ранено. Неприятно – но терпимо, можно сказать, легко отделались.

Американские крейсера появились, как это всегда бывает, чертовски не вовремя, и сразу же открыли огонь. Правда, дистанция, с которой они работали, нормальная для линейных кораблей, оказалась для их артиллерии великовата – и рассеивание чрезмерное, и бронепробиваемость снаряда падает. Некоторое время их обстрел терпели, не отвлекаясь от боя с «Аляской», и даже всадив в нее еще один шестнадцатидюймовый снаряд, но на двенадцатой минуте с момента, как головной американский крейсер, «Тускалуза», открыл огонь, артиллеристам какого-то из крейсеров все же удалось зацепить «Гнейзенау». Попадание оказалось, скорее, заслугой статистики, чем мастерства – все же, развив максимальную скорострельность, три корабля выпустили массу восьми– и шестидюймовых снарядов. Неудивительно, что один из них достал-таки до цели.

Бронебойный снаряд ударил в палубу линейного крейсера под довольно острым углом.

Проломить ее восьмидюймовая дура так и не смогла, срикошетировала и, вращаясь подобно городошной бите, улетела в море. Однако это оказалось звоночком, четко говорившим: терпеть подобное хамство чревато для здоровья. И рисунок боя тут же поменялся.

Теперь «Гнейзенау» продолжал дуэль с «Аляской» в гордом одиночестве. По боевым характеристикам оба корабля были примерно равны, у американца чуть мощнее орудия, у немца – броня, что выглядело не особенно принципиально, поскольку оба пробивали защиту противника достаточно уверенно. Плюс «Аляске» уже наделали дыр, так что Колесников счел, что для нее хватит и менее мощного из его кораблей. «Шарнхорст» же перенес огонь на крейсера. Нелогичное на первый взгляд решение, но адмирал руководствовался опытом предыдущих боев. Затягивание боя даже с легкими крейсерами, не говоря уже о тяжелых, чревато серьезными повреждениями, тогда как сами они, при достаточно квалифицированных артиллеристах, могут изрядно попортить крови. Одиннадцатидюймовые орудия могут наделать в тяжелом крейсере дыр, но сразу нокаутировать его не смогут, тогда как одного-двух снарядов с «Шарнхорста» при некоторой удаче вполне может хватить, чтобы отправить на дно любой из американских крейсеров.

Дистанция между тем быстро сокращалась, и попадания начали следовать одно за другим. Американцы оказались куда грамотнее, чем можно было ожидать по опыту прошлых боев, и, живо сообразив, что бронебойные снаряды, тем более идущие по настильной траектории, вряд ли смогут причинить заметный ущерб немецким кораблям, перешли на стрельбу фугасами. Это немедленно дало эффект – неспособные проломить броню, эти снаряды разносили все на палубах, превращали в руины надстройки, калечили и убивали людей. Колесников скрипнул зубами – терять своих он не любил, однако и деваться было некуда. Однако «Шарнхорст» тоже не остался в долгу, и «Тускалуза» на себе ощутил всю мощь разгневанных немцев.

Первый и второй снаряды, которые получил американский крейсер, он перенес относительно безболезненно. Как ни странно, раньше других удалось добиться успеха расчету одного из пятнадцатисантиметровых орудий, хотя на такой дистанции они, теоретически, и уступали главному калибру в точности. Пробив броневой пояс толщиной всего-то в восемьдесят два миллиметра, снаряд лопнул внутри корпуса крейсера, не задев ничего жизненно важного и даже не вызвав пожара. Почти сразу в «Тускалузу» угодил снаряд главного калибра. Мощный взрыв в районе кормовой башни смел за борт одну катапульту и искорежил другую, лишив корабль возможности запускать самолеты, что, впрочем, и без того сейчас не планировалось. Однако третье и четвертое попадания моментально поставили точку в очном споре флагманов, объяснив американцам, насколько чревато связываться с противником, столь заметно превосходящим тебя в классе.

Вначале в носовой части «Тускалузы» появилась аккуратная круглая дырка. Полсекунды спустя из нее вырвался поток огня в тридцать с лишним метров длиной, а когда он опал, оказалось, что участка обшивки от ватерлинии до палубы просто нет. В ширину пробоина достигала шести метров, и поток воды, хлынувший в нее, ревел не хуже Ниагарского водопада. В иных условиях это был бы конец, но американцы оказались на удивление хорошими моряками. Водонепроницаемые переборки были задраены мгновенно, и океан уперся в сталь. И как раз в этот момент крейсер получил четвертое попадание, разом поставившее жирный крест даже на теоретическую возможность дальнейшего участия в бою.

Снаряд ударил в крышу носовой башни. Ударил под острым углом и отскочил, распоров ее по всей длине, как ножом. Грохот был такой силы, что практически все, находившиеся в ней, получили жесточайшую контузию, а отскочивший снаряд врезался под основание второй башни, проник внутрь и разорвался уже там. Как пламя не проникло в погреба, знают лишь морские боги, но и самого взрыва хватило. Башня, неплохо держащая внешние удары, на внутренние взрывы просто не рассчитывалась. В результате крышу приподняло и выбросило далеко в море, а сама она раскрылась, как экзотический цветок. Моментально потерявший боеспособность корабль, теряя ход, ушел вправо, за строй своих товарищей, и следующий за ним однотипный «Миннеаполис» тут же почувствовал, что такое быть флагманом.

До этого момента крейсер находился в относительно комфортных условиях, лишь единожды получив пятнадцатисантиметровым снарядом, и то случайным перелетом. Однако сейчас море вокруг него вскипело от разрывов, а затем и попадания начались. Получив два снаряда, вдребезги разворотившие надстройки, «Миннеаполис» отвернул, словив напоследок еще одну плюху, на сей раз в корму. Хода он, правда, не потерял, и это позволило ему и дисциплинированно держащемуся в кильватере «Хьюстону», не получившему в бою повреждений, благополучно свалить. Преследовать их немцы не стали – не до подранков. В атаку уже выходили эсминцы, под шумок подкравшиеся совсем близко. Впрочем, «Шарнхорст» был слишком хорошо вооружен, а потери в артиллерии от огня противника пока что выглядели неубедительно. Обнаружив, что прорываться сквозь всплески разрывов – занятие неблагодарное, эсминцы выпустили торпеды с дальней дистанции и благополучно отступили.

Разогнав мелочь, «Шарнхорст» вновь вернулся к диалогу с «Тускалузой», который пытался сейчас задним ходом уйти от места боя. Увы, не с его скромными возможностями – вспарывая воду, будто лемех гигантского плуга, линейный крейсер, дав попутно три безрезультатных залпа по «Аляске», изменил курс и прошел в десятке кабельтовых от своей жертвы. В момент наивысшего сближения «Шарнхорст» дал сокрушительный продольный залп главным калибром, добившись четырех попаданий в носовую оконечность американца. Тот полыхнул и начал быстро садиться носом, в бинокль было хорошо видно, что экипаж приступил к эвакуации. Стало быть, дела на крейсере были уже совсем безнадежными. Ну что же, не стоило убивать ради убийства, тем более, бой еще не закончился.

«Аляска» все еще держалась, и «Гнейзенау» приходилось несладко. В борту его зияли три огромные дыры, корабль сильно дымил, хотя открытого пламени видно не было. Американцам тоже досталось, но ход им сбить не удалось, и сейчас дистанция между кораблями медленно увеличивалась. Однако «Шарнхорст», снова вмешавшийся в дуэль, расставил точки над 1. Еще одного попадания хватило, чтобы скорость американского корабля ощутимо снизилась, после чего остальное было уже делом техники. Бой длился еще час, «Аляска» демонстрировала чудеса живучести, но исход уже был предрешен. После дюжины попаданий с «Шарнхорста» и двух с лишним десятков гостинцев от «Гнейзенау» корабль наконец начал медленно, словно бы устало ложиться на борт, после чего перевернулся кверху килем. С двух потопленных кораблей удалось спасти чуть более тысячи человек. И лишь одно всерьез омрачало настроение Колесникова – «Лонг Айленд» все же смог уйти, раствориться в быстро сгущающихся сумерках, а охотиться за ним ночью, используя лишь радар и рискуя нарваться на эсминцы… Нет уж, нет уж, пускай красивая, хоть и неполная победа (тем более, никто и не знает, что она неполная), чем торпеда в борт. Не стоил эскортный авианосец такого риска. Уж что-что, а взвешивать шансы и рисковать только осмысленно Колесников умел. Именно это и вознесло его на вершину славы.

Адмиральский салон не был поврежден, но гарью пропах капитально. Американские фугасы вызвали на «Шарнхорсте» несколько довольно серьезных пожаров, которые весь бой стремились слиться в один большой и всеобъемлющий. Их погасили, конечно, однако едкий запах проникал, казалось, всюду. Колесников, впрочем, не жаловался – за время войны с британцами приходилось, было дело, спать и в куда худших условиях. Ничего, если организм хорошенько вымотать, он заснет где угодно.

Однако сейчас сон не шел – возбуждение от прошедшего боя еще не оставило адмирала. Мог бы и привыкнуть уже к своей удачливости. Вон, остальные в своего адмирала верят и идут за ним, не раздумывая. Тем более сейчас, когда перевес однозначно был на их стороне. Но – увы, адреналину в кровь по-прежнему выбрасывается многовато. Зато стариком себя не чувствуешь. Да и, откровенно говоря, здоровье у Лютьенса вообще оказалось на уровне, и на биологические годы нового тела адмирал себя не ощущал.

Успокоившись этой мыслью, Колесников рухнул на кровать и с наслаждением потянулся, хрустя суставами. Что же, еще один штришок к легенде о непобедимом адмирале. Маленький, конечно, но сверкать, если его правильно преподнести, будет красиво. Правильность же Хелен обеспечит – светило немецкой журналистики с недавнего времени демонстрирует хорошее чутье, да и мастерство ее за эти годы явно возросло. Чуть испуганную студенточку, во всяком случае, больше не напоминает.

Воспоминание о Хелен вновь заставило Колесникова улыбнуться. Надо будет ее со Сталиным познакомить… А ведь как переживала она, когда адмирал уходил в этот поход.

Да, война тогда началась внезапно для всех. В том, что она случится, разумеется, никто не сомневался. По обе стороны океана спешно вооружались, довооружались и перевооружались, причем едва ли не впервые в истории Европы основные усилия были брошены на создание военного флота. Впервые потому, что раньше конфликты на континенте практически всегда решались в сухопутных войнах. Британия не в счет, флот ее надежно защищал острова, но редко оказывался по-настоящему козырным тузом в колоде, поскольку ударами с моря можно попортить крови противнику, однако победить его, если тот решит драться до конца, вряд ли позволит. Дарданелльская операция – наглядный и весьма доходчивый пример. Но сейчас было совсем другое дело. Чтобы справиться с американцами, требовалось кровь из носу взять под контроль океан. И потому со стапелей бодро скатывались в море лоснящиеся, словно лакированные, корпуса подводных лодок и боевых кораблей.

Вообще, для американцев то, что Старый Свет объединился против них, стало шоком. Особенно после того, как они прохлопали ушами «противоестественный», если верить их прессе, союз Германии и СССР. С их точки зрения, такого просто не могло быть. Ну, победили немцы англичан. Изначально одна из реальных возможностей. Неприятно, однако далеко не шок. Ну, пришла вместо демократически избранного лидера военная хунта. Банально. Так происходит во всей Латинской Америке и половине Европы. Но вот то, что военные, вместо того, чтобы напасть на русских, с такой легкостью договорятся… И договорятся не на уровне пакта о ненападении, а на полноценное сотрудничество, с обменом военными и научными технологиями и взаимными заказами. В общем, у всех отвисли челюсти.

Правда, в известной степени, такая неожиданность оказалась заслугой не столько Колесникова– Лютьенса, сколько американской разведки, оказавшейся слабой и полулюбительской. ЦРУ здесь еще не было создано, и имелась куча небольших узкоспециализированных конторок, борющихся между собой и практически не обменивающихся информацией. В результате одни сведения многократно дублировались, а другие оставались незамеченными до того момента, когда становилось уже совсем поздно. Это вам не британцы с их традициями и отлаженным механизмом сбора и обработки данных. И в противодействии с достаточно эффективной советской контрразведкой американцы пока что явно пасовали.

Хотя, надо признать, когда адмирал получил доступ к кое-какой закрытой информации, в шоке оказался уже он сам. Со времен Хрущева в головы вдалбливалось, что Сталин – тиран, лично замучивший стопятьдесят мильенов человек. И вдруг оказалось, что не только масштабы репрессий многократно преувеличены, как раз к этому Колесников был готов. А вот то, что шпионов из разных частей света в СССР и впрямь было немерено, для него оказалось полной неожиданностью. Ну, что их просто не может не быть, он понимал, но вот масштабы…

Кого там только не было. И профессиональные агенты, и идейные борцы с советской властью (ну, этих хотя бы можно понять), и троцкисты, которых отлучили от кормушки, и… В общем, проще перечислить, кого не было. А учитывая, что советское законодательство карало за такое относительно мягко, исправить ситуацию было крайне сложно.

Хорошо еще, что самую мощную – британскую – разведсеть удалось разгромить. Для этого оказалось достаточно поделиться захваченными в Великобритании архивами, а там уж НКВД сработало вполне эффективно. После этого, оказавшись без помощи островных коллег, американцы сдулись, и сроки начала войны для них оказались тайной за семью печатями. Они считали, что имеют в запасе еще минимум полгода. Колесников, прекрасно осведомленный об этом, внутренне посмеиваясь, рассчитывал подготовиться месяца за два-три. Вот только в реальности война началась неожиданно для всех.

А все узкоглазые. В очередной раз Колесников убедился, что доверять островитянам нельзя, что западным, что восточным – без разницы. Примерно тоже высказал Роммель, правда, в отличие от привыкшего относиться ко всему с изрядной толикой юмора адмирала, куда более эмоционально. М-дя… А Лютьенс-то считал, что лучше всех ругаться умеют моряки. Оказывается, в окопах иной раз тоже рождаются перлы, достойные запечатления в веках. И даже обычно довольный жизнью Геринг высказался о японцах исключительно непечатно. Что уж там говорили по этому поводу Сталин, Муссолини и прочие, осталось тайной – сами не распространялись, а Лютьенс не интересовался. И без того хлопот полон рот.

В общем, японцы решили, видимо, что никто им не указ, и принимать решения они могут, не советуясь со «старшими братьями». Это они зря, конечно, подобную дурь из голов обычно выбивают рукояткой пистолета, но пока что союзничков следовало вытаскивать. Не из рыцарских побуждений, а потому, что без них практически нереально было обеспечить всестороннюю блокаду Северной Америки. Хотя и так-то блокада выглядела смешно – аннексировав Канаду, США имели сейчас множество портов, и перекрыть все транспортные маршруты было нереально. Да и, откровенно говоря, ресурсы и производственные мощности США позволяли им жить и без внешней подпитки, легко перейдя на полное самообеспечение. С другой стороны, размеры побережья сейчас давали очень большое поле для маневра, защитить его от десанта выглядело задачей практически нереальной. Но, опять же, при условии, что удастся уничтожить или хотя бы нейтрализовать американский флот, а для этого требовалось действовать всем вместе.

Тем не менее, начали японцы неплохо, и адмирал Ямомото практически в точности повторил свой маневр из прошлой истории, накрыв американский флот в Пёрл-Харборе. Удар его оказался сколь страшен, столь и успешен. Еще бы, сейчас это была не полулюбительская, основанная лишь на не апробированных еще новинках военной тактики, авантюра. В этот раз Ямомото консультировал сам Лютьенс, непререкаемый ныне авторитет в области военно-морских операций. Даже японцы, прячущие за вежливыми улыбками презрение и ненависть ко всем остальным народам, вынуждены были это признавать и потому ко мнению адмирала прислушались со всей серьезностью.

В частности, Колесников хорошо помнил об ошибках, допущенных японцами в прошлой истории. Тут и недобивание поврежденных кораблей, и несколько неудачный выбор времени атаки, когда на главной базе США в Тихом океане не оказалось ни одного авианосца, и не предпринятая попытка высадки десанта. Но главное – сам ход операции!

В прошлый раз едва ли не основной ошибкой оказалась сама идея атаковать американские корабли в гавани. При всей своей кажущейся эффектности и красоте, она имела огромный минус – если операция не комплексная, с высадкой десанта, а точечный укол, то последствия ее в долгосрочной перспективе оказываются сравнительно небольшими, что, в принципе, и произошло. Да, внешне – катастрофа, но при этом почти все корабли, потопленные или поврежденные японцами, американская промышленность оказалась способна в кратчайшие сроки ввести в строй. Глубины-то в гавани всего ничего, поднять севшие на грунт или сдернуть приткнувшиеся к берегу линкоры было сравнительно несложно. Разве что пару наиболее поврежденных, вроде разрушенной взрывом боезапаса «Аризоны», трогать не стали – построить новый корабль выходило дешевле, чем восстанавливать эти братские могилы. Но главное, потери в людях оказались минимальны, и сохранились тысячи высококлассных моряков еще с довоенной выучкой. Как результат, свою мощь исполина американский флот вновь обрел очень быстро, и это стало для Страны Восходящего Солнца началом конца.

Сейчас Колесников объяснил расклады Ямомото буквально на пальцах и предложил два выхода из ситуации. Или удар по гавани с высадкой десанта и захватом Гавайских островов, или… Вот второе «или» Ямомото и выбрал. Не потому, что ему не нравился первый вариант. Просто он не мог его обеспечить. Сказывалось традиционное соперничество армии и флота, выливающееся в несогласованность действий и многократно возрастающий риск утечки информации. Так что рассчитывать он мог только на свои корабли и палубную авиацию.

Вариант, который пришлось реализовывать Ямомото, был куда рискованнее и приносил меньшие дивиденды, хотя также строился на недооценке роли морской авиации и плавучих аэродромов. Несмотря на то, что и британцы, и, позднее, Лютьенс успешно, хотя и достаточно ограниченно их применяли, на авианосцы по-прежнему смотрели немного свысока, полагая кораблями вспомогательными. Для того чтобы вести разведку, затормозить пытающегося уйти противника или добить поврежденный корабль. Максимум транспорты топить. Все остальное же полагалось делать, как и сотни лет до того, мощным артиллерийским кораблям. И даже на то, что в Германии на основе конструкций гражданских танкеров спешно строились эскортные авианосцы, подобные тем, что Британия еще недавно заказывала в США, считали блажью, забывая о том, что знаменитый адмирал пока что не ошибался.

В тот злосчастный день американским военным пришлось убедиться в собственной близорукости. На рассвете японские самолеты, поднятые с шести авианосцев, нанесли мощнейший удар по гавани Пёрл-Харбора и наземным аэродромам, уничтожив практически все базирующиеся там самолеты. Правда, удар по кораблям выглядел несколько скромнее, чем в прошлой истории – из семи находившихся в Пёрл-Харборе линкоров японцами было уничтожено только два, «Пенсильвания» и «Мэриленд». «Пенсильвания» отделалась двумя торпедными пробоинами и села на грунт, погрузившись в воду по верхнюю палубу, «Мэриленд» же оказался куда в худшем положении.

Авиабомба, для лучшей бронепробиваемости переделанная из крупнокалиберного снаряда, ударила в палубу возле кормовой башни главного калибра. Попади она в саму башню, картинка была бы совсем иной, но относительно слабо бронированная палуба не выдержала удара, бомба проткнула ее, как бумагу. Броня лопнула, и в результате начиненная взрывчаткой сталь, прошив линкор почти насквозь, взорвалась у самого днища. Боезапас, хотя и находился совсем рядом, не сдетонировал, но пробоина оказалась диаметром почти пять метров. К счастью, стремительно распространяющаяся вода, затопив машинное отделение, не вызвала взрыва котлов – в работе находился только один, остальные же стояли холодными. Однако взрыв повредил киль старого линкора, а последующее касание грунта довершило дело. Кормовая часть «Мэриленда» надломилась, и теперь восстановить линкор было крайне сложно.

Однако, если потери в линейных кораблях выглядели не самыми опасными, то остальным досталось куда больше. Один тяжелый крейсер, три легких, шестнадцать эсминцев – страшные потери для любого флота. А еще два авианосца, «Лексингтон» и однотипный, только что прибывший «Саратога» получили свою порцию авиабомб. Защита кораблей этого класса у американцев традиционно была не на высоте, и ни полетная, ни двухдюймовая нижняя палубы не смогли остановить бомбы, сброшенные японцами практически в полигонных условиях.

Внутренние взрывы имели катастрофические последствия. Корабли были загружены под завязку, на каждом, помимо шести с лишним тысяч тонн мазута имелись боезапас и топливо для девяноста самолетов. Высокооктановый бензин, почти пятьсот тысяч литров, что еще надо, чтобы превратить огромные корабли в хорошую жарочную печь? И взлетевшее до небес белое, почти прозрачное пламя оказалось закономерным результатом бомбардировки.

«Саратога» выгорел дотла за считанные минуты и, как ни странно, не затонул. «Лексингтон» взорвался – пламя добралось до погребов. Из экипажей обоих кораблей не уцелел никто находившийся в тот момент на борту. Американский флот в этих водах практически лишился воздушного прикрытия. Разве что «Энтерпрайз», корабль счастливый – этот ушел из Пёрл-Харбора вечером буквально за десять часов до японской атаки и сейчас находился в двухстах милях к северу от места побоища. Вмешаться он уже не мог.

Самое интересное, что с точки зрения классической морской тактики для американцев еще далеко не все было потеряно. Более того, их шансы на победу выглядели достаточно весомыми. Пять линейных кораблей, считающихся основной силой флота – это немало, а радар четко видел расположившиеся на пределе дальности японские корабли. Американский самолет-разведчик, добравшись до них, смог не только определить, что это японцы, но и пересчитать их, и даже сфотографировать. Два линейных корабля, «Хией» и «Кирисима», три авианосца и шесть эсминцев. Не так и много, кстати. В горячке боя никого из американцев не насторожило, что из всех разведчиков до цели дошел один, ни разу не обстрелянный, даже не атакованный истребителями. И не только дошел, но и счастливо унес ноги. А ведь все было просто. Самолету дали выполнить свою миссию, только об этом пока никто не знал, и его экипаж, люди храбрые и самоотверженные, свято верили, что дело в их мастерстве, ну и, конечно, изрядной толике везения.

На самом же деле все оказалось несколько иначе. Помимо этой эскадры, давшей себя вначале обнаружить, а затем и пересчитать, на приличном отдалении и совсем в другой стороне шли еще три авианосца под охраной двух тяжелых и одного легкого крейсеров и трех эсминцев. Эти корабли сразу меняли расклады сил, но американцам про них ничего известно не было. Кроме того, пылая праведным гневом, они даже не задались мыслью, как будут гоняться за японцами на своих раритетных кораблях, хорошо вооруженных и защищенных, но тихоходных. Ну и плюс к тому, японские самолеты продолжали бомбить побережье, превращая в руины город и инфраструктуру базы. И надо было чем– то ответить, хотя бы отогнать противника, чем американцы и занялись.

Линкоры разводили пары и выходили в море около четырех часов. За это время каждый из них получил по нескольку бомбовых попаданий, не причинивших серьезного ущерба, из чего сделан был ошибочный вывод о том, что потери в гавани – случайность, обусловленная неподвижностью кораблей и отсутствием нормального зенитного прикрытия. На самом же деле просто-напросто их сейчас бомбили с высокой горизонтали легкими бомбами, чтобы раззадорить, но не заставить отказаться от контратаки. И американцы клюнули!

Дальше все было предсказуемо. Японские самолеты нанесли массированный удар, когда американские корабли находились уже в десятке миль от берега. Из пяти линкоров прорваться назад смог лишь один, но и он затонул примерно в миле от гавани. В отличие от прошлой истории, на сей раз потери американцев зашкаливали, а флот им надо было не ремонтировать, а строить с нуля. Японцы на какое-то время стали хозяевами океана.

Итак, сражение-то они выиграли, а вот союзников при этом подставили всерьез. Теперь, вместо того, чтобы спокойно закончить подготовку, приходилось выступать с тем, что есть. Было, кстати, немало, но проблема в том, что строительство эскортных авианосцев еще не было завершено, и восемь кораблей, которые должны были нести по два десятка самолетов, остались пока на стапелях, где их, работая в три смены, спешно доводили до ума. Фактически объединенный флот сопровождали только серьезно перестроенный (если говорить правду, корабль отстроили заново, разрезав пополам и вставив секцию корпуса, а также поменяв конструкцию палубы и увеличив число подъемников, что позволило и увеличить число самолетов, и довести скорость их запуска до приемлемого уровня) «Граф Цеппелин» да британские трофеи. Катастрофически мало, поэтому с них в спешном порядке сняли все бомбардировщики, оставив лишь мессершмитты. Ударную мощь авианосцев это резко снижало, зато появлялась надежда, что истребительный «зонтик» сможет защитить свои корабли. А кораблей этих оказалось ой как немало.

Немецкий флот составляли, разумеется, «Бисмарк», на котором держал свой известный уже всему миру флаг Колесников, «Тирпиц», «Шарнхорст» и «Гнейзенау». Ну, это «старички». Помимо них в строю были три корабля типа «Кинг Георг Пятый», захваченные у британцев и достроенные с учетом опыта боев и достижений немецкой и советской инженерных школ. Корабли эти, получившие название «Фон дер Танн», «Гебен» и «Зейдлиц», вместе с четырьмя изначально немецкими кораблями, составляли быстроходную часть флота. Помимо них шли более старые британские трофеи – «Ривендж» и «Ройял Соверен», переименованные соответственно во «Фридрих дер Гроссе» и «Дерфлингер». Ходовые качества у них были пожиже, но артиллерия оставалась впечатляюще мощной. Увы, линкоры «Уорспайт» и «Малайя», на момент капитуляции Великобритании находившиеся в Средиземном море, были затоплены командами на глубине, не дающей возможности произвести их подъем. Это, конечно, делало честь британским морякам (Колесников даже отдал специальный приказ, запрещающий применять к тем из них, кто попал в плен, рукоприкладство, а то раздосадованные победители могли их и к стенке от огорчения поставить), но сил немецкому флоту не добавляло.

Вторым по мощи, теоретически, являлся флот СССР, имеющий сейчас четыре новейших линкора – «Советский Союз», «Советская Россия», «Советская Белоруссия» и «Советская Украина» – и два линейных крейсера, «Кронштадт» и «Севастополь». Старые линкоры-дредноуты даже не пытались учитывать, поскольку эти тихоходные, слабо защищенные реликты прошлой войны, вооруженные вдобавок всего лишь двенадцатидюймовыми орудиями и обладающие абсолютно неудовлетворительной мореходностью, представляли достаточно сомнительную боевую ценность. Так что они остались на базах, осуществлять прикрытие своих берегов, а вот шесть новейших кораблей с немногочисленным эскортом (с легкими крейсерами у русских всегда было неважно), состоящим в основном из эсминцев, присоединились к немецкому флоту. Адмирал Кузнецов лично держал флаг на «Советском Союзе», и оставалось только гадать, чего ему стоило добиться у Сталина разрешения на участие в этом походе.

Теоретически этот отряд был силен, практически же… Откровенно говоря, как бы ни хотелось Колесникову считать соотечественников лучшими из лучших, причем во всем, за что берутся, в нереальной эффективности советского флота он сомневался. Причины к тому имелись достаточно весомые.

Во-первых, уже более полувека русский флот побед как-то не демонстрировал. Воевали храбро и вроде бы даже грамотно, но при этом как-то бестолково.

Во-вторых, новые корабли, которые наверняка еще толком не освоены. Все «детские болезни» всплывут наверняка в самое неудачное время, а недоученное придется осваивать в бою. С освоением же и обслуживанием новой техники, что у русских моряков, что у советских военморов, частенько получалось как-то не очень.

В-третьих, и матросы, и офицеры (ой, простите, командиры, но сути это не меняет) почти все необстрелянные. Кое-кто, правда, успел повоевать в Испании, некоторые даже успешно, но таких минимум, да и масштабных сражений там как-то не наблюдалось.

В-четвертых, у русской эскадры не имелось усиления в лице авианосцев. Были еще и в-пятых, и в-десятых, но сути это не меняло – советский флот оставался пока что темной лошадкой с весьма сомнительными перспективами.

В этом плане даже французы выглядели чуть предпочтительнее. В храбрости они русским, может, и уступают, но вот касаемо всего остального – вопрос открытый. Во всяком случае, в боях участвовали и дрались неплохо, а Жансуль – флотоводец опытный, достаточно решительный и отнюдь не бесталанный. Старые, откровенно слабые «Прованс» и «Лоррэн», он оставил в Тулоне, приведя с собой корабли, обладающие реальной боевой ценностью. Новейшие линкоры «Ришелье» и наконец– то достроенный «Жан Бар», линейные крейсера «Страссбург» и «Дюнкерк», ну и британские трофеи, ныне «Фридрих Великий» и «Мольтке». В общем, достаточно мощная эскадра, вдобавок, являющаяся организационно частью немецкого флота. Вместе с ней у Колесникова получались отряд новейших быстроходных линкоров, отряд линейных крейсеров и отряд тихоходных линейных кораблей плюс авианосцы. Все с опытными, проверенными в бою экипажами. С такими силами выходить против флота США было уже вполне реально.

Ну и итальянцы подтянулись. Правда, особой эффективности от них никто не ждал, ну так хоть рядом постоят, массовкой подработают. Надо сказать, адмирал Каваньяри притащил с собой буквально все, что мог. Четыре старых линкора, несущих всего-то по десятку орудий калибром триста двадцать миллиметров, и столько же новых, типа «Литторио», последний из которых, «Имперо», был введен в строй буквально только что и достраивался в дикой спешке, с помощью все той же Германии. Колесников хорошо помнил, что в прошлую войну итальянский флот, за исключением диверсантов, опозорился страшно, и эффективность его выглядела едва ли не отрицательной величиной. Так что в расчет он итальянцев особо не принимал, но на подхвате могли и пригодиться.

Помимо линейных и авианосных гигантов объединенный флот тащил с собой эскорт из крейсеров и эсминцев, а также транспортные корабли с боезапасом, топливом и десантом. Армада выходила крайне внушительная. Плюс подводные лодки, щедро рассыпавшиеся впереди. И Колесников уже заранее хватался за голову, представляя, каково это будет, совместить в единое целое огромную массу кораблей со столь разными характеристиками и уровнем подготовки экипажей. Но деваться было уже некуда, отступать поздно, приходилось играть теми картами, которые были на руках.

Местом сбора объединенного флота стал Рейкьявик. Здесь Колесникову уже приходилось бывать, причем дважды. В первый раз, когда он во время войны с Британией разнес здесь всю посуду, а второй – уже после капитуляции островной империи. Тогда исландцы, вспомнив, наверное, о предках-викингах и воспользовавшись творящимся в Германии бардаком, решили поиграть в независимость. Пришлось наспех вразумлять. К счастью, в правительстве Исландии сидели отнюдь не дураки, которые живо посчитали число вымпелов на горизонте, убытки, которые нанесут германские корабли в случае, если не удастся договориться. После этого они сравнили результат с теми выгодами, которые дает статус провинции с высокой автономией, и решили не доводить до конфликта.

Вот только Колесников в тот момент думал уже совсем по-другому. Он устал за последние месяцы настолько, что хотелось кого-нибудь убить. Претворять свою идею в жизнь он, конечно, не стал – любое дело не стоило доводить до абсурда. Тем не менее, правительство Исландии за попытку сепаратизма было арестовано в полном составе. Простые же островитяне, видя такое дело, предпочли заткнуться и не мешать серьезным людям делать серьезные дела. Так что сейчас в распоряжении новообразованного альянса имелась неплохая, очень удобно в стратегическом плане расположенная база, и именно с нее решено было начать последний бросок на Америку.

Однако события последних лет приучили Колесникова думать не только о военных аспектах вопроса, поэтому ему очень не понравилась самодеятельность японцев. Именно из-за этого он не торопился, вдобавок, задействовав силы разведки. В нюансы того, что и как они там проворачивали, он принципиально не лез, считая, что работу должны делать профессионалы, а вот о том, какой должен был оказаться результат, какие преференции получат участники операции при успехе и какие последствия будет иметь неудача, постарался объяснить предельно четко. И, как обычно, не скупился ни на посулы, ни на угрозы. А о том, что слов на ветер адмирал не бросает, знали все.

Разведчики впечатлились. Разведчики постарались. И, как показали дальнейшие события, справились. По насквозь неофициальным, но при этом считающимися в США абсолютно надежными каналам прошла информация, что выход флотов на позиции – не более чем демонстрация. Мол, должны немцы, верные союзническому долгу, продемонстрировать японским союзникам всестороннюю поддержку, вот и показывают готовность вмешаться. Демонстративно, ни от кого не скрываясь. Ну разве так серьезные дела делаются? Остальных же и вовсе только для массовки привлекли, поскольку ни итальянцы, ни русские на море воевать не умеют. Это же все знают…

Американцы купились. В иной ситуации, возможно, они вели бы себя иначе, но сейчас у них образовался настоящий цейтнот по времени. Японцы время зря не теряли и, используя завоеванное превосходство на море и в воздухе, стремительно развивали успех. В отличие от прошлой истории, у них не было второго противника в лице Великобритании, и потому они смогли сконцентрировать силы на ударе по США. Стремительным ударом захватив Филиппины, причем так быстро, что американцы даже не успели организовать сопротивление, Ямамото принялся развивать успех, ставя под контроль один остров за другим. Потом успешный десант на побережье Австралии, захват Сиднея. Колесников, узнав об этом, только головой покрутил – логика японцев оказалась для него непостижимой. Лично он предпочел бы захватить Гавайи, весьма удобное со стратегической точки зрения место. Плюс тот же самый Пёрл-Харбор с его отлично развитой инфраструктурой… Но в японском генеральном штабе, очевидно, руководствовались иными соображениями.

Ну, их дело. Колесникова не особенно интересовали пока что японские завихрения, главное, чтобы силы противника на себя исправно оттягивали. Куда важнее сейчас был тот факт, что японский флот обстрелял с моря города Сан-Франциско, Лос-Анджелес и Юрика. Ничего особенного в военном отношении эти налеты не принесли, поскольку обстрел велся с дальней дистанции, подставляться под ответный удар японские крейсера, участвовавшие в набегах, не желали. Но с пропагандистской точки зрения смотрелись красиво. Для японцев, естественно.

А вот в Америке веселье по этому поводу началось нешуточное. Страна, не привыкшая, что ее обстреливают, отнеслась к данному обстоятельству крайне нервно. Вдобавок, когда снаряды упали на Фабрику Грез. Ну, поблизости от Фабрики Грез. Ну, где-то в районе расположения этой Фабрики. В общем, визгу было столько, что неосторожно оказавшиеся поблизости могли и оглохнуть.

Где-то в стране, имеющей во главе короля, диктатора или какой-либо еще жестко централизованный орган власти, на вопли можно было бы не слишком обращать внимания, действуя спокойно, методично, продумывая каждый шаг, благо непосредственной угрозы территории США, в общем-то, пока и не существовало. Все силы и средства Япония бросила в другом направлении, это было хорошо видно даже стороннему наблюдателю. Но там, где президента избирают – или не избирают, где власть доллара, конечно, велика, но у каждого гражданина в кармане ствол, с помощью которого он может и покритиковать… В общем, реагировать пришлось. И как всегда, в условиях нехватки времени, далеко не все последствия были продуманными.

Для начала в США провели вполне резонную операцию по изоляции живущих в стране японцев. Их считали потенциальной «пятой колонной», и, в общем-то, обоснованно. Около ста двадцати тысяч человек было интернировано в лагеря, отстроенные в штатах Арканзас, Калифорния, Юта и других, где, по мнению компетентных органов, они уже не могли представлять такой уж серьезной проблемы. Кроме того, часть разместили на территории недавно поставленной под контроль США Канады. Судя по тому, с какой оперативностью были проведены мероприятия, такой вариант родился в голове инициаторов отнюдь не за пять минут и прорабатывался в деталях.

Однако если первое действие американцев выглядело вполне логичным, то второе – по меньшей мере спорным. Исторически военно-морские силы США делились на две части, базирующиеся в Тихом и Атлантическом океанах. И не зря американцы так трепетно относились к контролю за Панамским каналом – по сути, это была единственная артерия, позволяющая быстро перебросить боевые корабли с одного театра на другой, чтобы усилить соответствующую группировку. Корабли США строились, исходя из возможности прохода этим каналом, что накладывало определенные ограничения на их размеры. И, как и средиземноморские коммуникации для Британии, этот канал являлся стратегически уязвимым местом для США.

Взяв за основу информацию о том, что атлантическое побережье можно считать безопасным, американцы практически моментально начали переброску части своего флота с Атлантики на Тихий океан. Ушли два авианосца, «Йорктаун» и «Хорнет», шесть линейных кораблей, включая два новейших, только что спешно достроенных. Эти линкоры типа «Айова», отлично вооруженные и быстроходные, Колесников не без основания считал наиболее грозными противниками. Ну и более трех десятков кораблей поменьше, класса эсминец– крейсер, тоже отправились на усиление терпящего одно поражение за другим Тихоокеанского флота США, что вполне устраивало злорадно потирающих руки адмиралов, наблюдающих за процессом из Рейкьявика.

Такого рода операции, как переброска практически целого флота, мероприятие чрезвычайно масштабное, требующее и подготовки, и расчета, и отлаженной логистики. Времени на подготовку у американцев не имелось, однако амбиции могут сдвинуть такие горы, о каких ум и талант не смеют даже и мечтать. Так вот, амбициозных адмиралов в Америке хватало, а вот откровенных бездарностей среди них практически не наблюдалось. И контрадмирал Мак-Кенн, флотоводец и инженер, сумел пропихнуть армаду сквозь игольное ушко канала прежде, чем японцы сообразили его заблокировать. А потом их стали больно бить…

«Шарнхорст» пришел в Галифакс на рассвете, когда солнце только-только начало окрашивать воду в бухте в золотисто-алый цвет. Зрелище было нереально красивое, и Колесников, глядя на него, улыбнулся – он вообще часто в последнее время улыбался, когда был убежден, что его не видят. Репутацию души компании он, точнее, Лютьенс, и без того имел устойчивую. Перебарщивать не стоило. Другое дело, его самого удивляло такое поведение – в той, прошлой жизни особо веселым нравом он не отличался. То ли остатки личности немецкого адмирала давали о себе знать, то ли просто нынешняя жизнь ему подходила больше, чем прежняя, куда более пресная. А может… Да и мало ли, что может быть. Колесников с определенного момента просто перестал ломать голову над ерундой, резонно полагая, что есть дела поважнее.

Город, ставший оперативной военно-морской базой Альянса, выглядел на удивление мирно. Казалось, ему не было никакого дела до грохочущей совсем рядом войны. Даже боевые корабли в гавани не портили это впечатление. Честно говоря, он и в самом деле был таким. Захватывая Канаду, американцы так и не удосужились задуматься, чем они будут защищать резко увеличившееся побережье. Когда же их флот, вдобавок, сократился из-за отправленных на Тихий океан кораблей, сил не осталось даже для того, чтобы обеспечить прикрытие крупных портов. Здесь, например, базировался всего один линкор, «Миссисипи». Эта старая, но тяжело бронированная и хорошо вооруженная громада даже оказала сопротивление – американцы не были трусами. В отличие от своих потомков, которых адмирал помнил из опыта будущего, это были не разжиревшие любители фаст-фуда и не сброд со всего мира, служащий в армии для получения американского гражданства. Это оказались деятельные, энергичные люди, готовые, случись нужда, драться всерьез.

Останки линкора, выбросившегося на берег и продолжавшего там отбиваться еще некоторое время, так и остались памятником их храбрости. Даже в чем-то небесполезной – три эсминца поддержки, воспользовавшись тем, что все внимание атакующих занято флагманом, рванули вдоль берега и смогли уйти. Один, правда, удалось догнать и потопить, но два благополучно смылись. Так что команда «Миссисипи» сделала все, что могла, а потому Лютьенс приказал оказать попавшим в плен (а их было почти восемьсот человек) всю необходимую помощь и обеспечить приемлемые условия жизни. Знакомые с привычкой командующего уважительно относиться к храбрым врагам, и немецкие, и французские моряки, участвовавшие в захвате города, восприняли этот приказ как должное.

Так или иначе, но кроме этого линкора сопротивление здесь оказала лишь рота американской морской пехоты. Крепкие, хорошо выученные молодчики дрались храбро и грамотно, но отсутствие боевого опыта сказывалось. Их немецкие коллеги, успевшие повидать смерть во всех видах, превосходящие янки в численности почти в двадцать раз и, вдобавок, поддержанные высаженными с транспортов танками, которые, правда, подоспели, когда бой уже стихал, просто смели обороняющихся. И – все!

Местные, как оказалось, совсем не жаждали воевать на стороне США. Для них американцы были всего лишь соседями, привычными и не самыми добрыми. Будучи частью Британской империи с невероятно широкой автономией, они вполне были удовлетворены своим положением, а их раз – и за жабры! А главное, не успели они еще толком освоиться с новым статусом (а также с переделом собственности, которую в добровольно-принудительном порядке подгребали под себя американцы), как все повторилось. Заявились немцы, накостыляли американцам, объявили о восстановлении всех былых вольностей, но – только после победы. И сейчас канадцы пребывали в состоянии легкого шока, но работать не отказывались, и такое положение вещей Лютьенса, да и всех остальных, в общем-то, устраивало.

Вот так и получилось, что основная база германского флота на этом континенте расположилась именно здесь. Место со всех точек зрения удобное – удобная гавань, хорошо оснащенный порт, где можно было достаточно быстро производить текущий ремонт кораблей, поблизости от основных американских портов, да вдобавок неплохо развитое железнодорожное сообщение. Вдоль линии рельсов и рванулась вперед железная германская армия, едва высадившись с транспортов, и прежде, чем кто-либо успел достойно отреагировать, заняла Монреаль. Сейчас она развивала наступление, создавая угрозу США с севера. Непривычным к такому американцам приходилось вертеться ужами, но получалось плохо.

Как уже доложили Колесникову, вчера сюда прилетел Роммель. Ну, стоило ожидать, старый товарищ давно грозился показать, как воевать надо. Он, кстати, здесь и впрямь мог развернуться, поскольку война явно приобретала уже подзабытый маневренный характер. Никакой сплошной линии фронта, никаких линий долговременных укреплений, даже никаких крепостей. Ничего удивительного – реально задействовано оказалось очень мало войск на очень большом пространстве. Альянс использовал относительно малые силы, поскольку их приходилось тащить через океан, а США изначально имели очень маленькую относительно размеров занимаемой территории армию. К тому же значительная – и лучшая – ее часть оказалась завязана на Тихоокеанском театре. В такой ситуации старина Эрвин и впрямь мог кое-кому показать, как надо шнурки гладить, и наивно было бы полагать, что он упустит такую шикарную возможность повысить свою популярность в войсках и удовлетворить жажду побед. Как ни крути, в душе он так и остался ненавоевавшимся мальчишкой.

Швартовка прошла штатно, и город, несмотря на бушевавшую совсем рядом войну, так и не соизволил проснуться ради такой мелочи, как возвращение победителей. Точнее, одного победителя – «Гнейзенау» ушел в Европу, на ремонт. Правило о том, что любые серьезные повреждения, полученные кораблем, в случае, если нет острой оперативной необходимости именно в нем, должны устраняться срочно и на нормальных судоремонтных заводах, Колесников ввел с самого начала кампании и соблюдать старался неукоснительно. С одной стороны, это, конечно, могло приводить ко временному ослаблению флота, с другой – резко снижало риск потери корабля в будущем. Моряки, разумеется, отнеслись к подобному новшеству весьма благосклонно, да и в имидж Лютьенса такой подход вписывался. Он де в бою не жалеет ни себя, ни кого-то другого, но зато вне сражения старается обеспечить своим людям все и максимально снизить для них риск. В принципе, так оно и было.

И вот, «Гнейзенау» ушел в Германию. Точнее, ремонтировать его будут в Британии, но сейчас это было уже одно и то же. Где-то на середине пути он встретился с русским танкером, с которого пополнил запасы топлива и, если все пойдет нормально, очень скоро окажется в уютном доке, а моряки получат сутки гулянки на берегу за счет флотской казны. Еще одно нововведение, которое многие считали популистским, но оспаривать, что характерно, не смели.

«Шарнхорсту», откровенно говоря, тоже не помешал бы ремонт, но хотя бы один линейный крейсер адмиралу сейчас был под рукой необходим, а потому было принято решение попытаться устранить наиболее неприятные последствия вражеского обстрела на месте. Получится – хорошо, нет – там будет видно, тем более, «Гнейзенау» должен был достаточно скоро вернуться. Да и в Галифаксе ему предстояло находиться всего дня три – затем отсюда в Европу пойдет караван транспортных кораблей, и часть пути конвоировать его предстояло именно «Шарнхорсту».

Прошуршал шинами черный «Линкольн Зефир Континентал». Шикарная машина родом из США. Их здесь захватили в свое время десяток, если не больше, и теперь они то и дело мелькали в разных частях города, возя генералов и полковников. Эту, похоже, прислали за Лютьенсом – без лишней помпы, все знали, что танцев вокруг своей фигуры адмирал не любил, но уважение выказали. Еще бы, калибр-то у Колесникова с любым генералом, да хоть бы и фельдмаршалом даже, сейчас несопоставим.

О-па! Как оказалось, нет, не за ним, а к нему. Из автомобиля выбралась знакомая фигура в кожаном плаще и бодро зашагала к трапу. Следом, едва успевая, семенило что-то помельче, нагруженное здоровенным, английского образца, саквояжем и очень шустро перебирающее ногами. Видать, адъютант, с трудом поспевающий за патроном.

По трапу Роммель поднялся все тем же быстрым шагом, небрежно отсалютовал вытянувшимся в струнку морякам и крепко стиснул руку Колесникову:

– Приветствую, король морей. Все ходишь под своим непотребством?

– Иначе это было бы неуважением к фюреру, – пожал плечами адмирал. – Что, решил с утра пораньше?

– Да. Кофе напоишь?

– Могу и чем покрепче. Прошу, – и они двинулись в адмиральский салон.

Откровенно говоря, для русских такая встреча выглядела бы суховатой, для немцев же – едва ли не пределом того, что можно позволить себе при посторонних. И это притом, что они с Роммелем официально считались (да и были) друзьями. Впрочем, в салоне, отослав всех куда подальше и распорядившись насчет завтрака, можно было расслабиться. Бухнуться в кресла, расстегнуть кители и вообще почувствовать себя довольными жизнью.

– Смотрю, ты опять с победой? – Роммель сосредоточенно рылся в саквояже, одну за другой извлекая бутылки весьма интересных форм. Похоже, он сюда пришел еще и затем, чтобы просто отдохнуть в приличной компании, где можно было не следить за каждым словом.

– С частичной. – Колесников поднял одну из бутылок, внимательно посмотрел на этикетку, присвистнул: – Ты что, из дому их сюда тащил?

– Ну конечно. Стану я местное пойло хлебать, как же. Нет, конечно, если другого не будет, придется, но пока есть возможность, надо выбирать что получше.

– Логично.

– Конечно, логично, – пропыхтел Роммель. Одна из бутылок чем-то зацепилась, и он никак не мог ее освободить. – А в чем частичная?

Колесников объяснил, Роммель кивнул:

– Ну, это нормально. Человек предполагает, а Бог – располагает. Где там твои…

Закончить он не успел, поскольку как раз в этот момент в салон бесшумной тенью скользнул вестовой, молниеносно сервировал стол и так же бесшумно скрылся. Роммель кивнул одобрительно. Так же одобрительно он отнесся и к выбору Колесникова – настоящей русской водке. Не бормотухе времен позднего СССР и не непонятно чему более позднему, а нынешней, действительно чрезвычайно качественной. Адмирал самолично разлил ее по рюмкам:

– Ну что, как говорят русские, вздрогнули!

– Вздрогнули, – Роммель, не отставая, осушил свою, закусил ломтиком ветчины, тоненьким и настолько нежным, что таял во рту. – Ты и сам русских словечек нахватался, и других ими заражаешь.

– С кем поведешься.

– Во-во. Кстати, вот, – фельдмаршал достал из все того же кажущегося бездонным саквояжа пакет, положил на стол. – От твоих.

– Спасибо. Как хоть они?

– Скучаешь?

– Не то слово.

– Хелен все хорошеет, – задумчиво ответил Роммель, откидываясь в кресле. – Иоганн уже вовсю бегает. Правда, пока не слишком быстро, но научится. Целуют и ждут – это на словах.

Некоторое время оба задумчиво молчали, а потом, не сговариваясь, приступили к трапезе, от которой оторвались уже слегка захмелевшие и осоловевшие. С утра, конечно, вроде бы и не совсем положено, тем более немцам, но эти двое уже давно плевали на условности.

– Хорошо вы, моряки, устраиваться умеете, – с некоторой завистью в голосе сказал Роммель, окинув взглядом салон. Этот разговор у них происходил каждый раз, когда они собирались у Лютьенса, и стал чем-то вроде традиции и преамбулы к серьезной беседе. – Это мы всю жизнь в грязи ковыряемся.

– Зато нам, случись что, вместе со всем этим и на дно идти, а вы в свою грязь зароетесь – никаким снарядом не выковыряешь, – не остался в долгу Колесников.

– Это верно… Знаешь, Гюнтер, мы тут посидели, подумали…

А вот теперь пошел предметный разговор. И говорил Роммель умные вещи. Прежде всего о том, что наступление, вначале развивавшееся достаточно успешно, застопорилось. Ну, это Колесников и сам знал. Ни одна война не развивается в точности по тем планам, которыми руководствуется командование. Первое же столкновение с грубой прозой жизни вносит коррективы, о которых и подозревать раньше не могли. И данный случай не был исключением.

Вообще, изначально план был продуман неплохо. Одновременная высадка на побережье Канады, с захватом крупных приморских городов и быстрым развитием успеха вдоль коммуникаций, и удар советских войск через Аляску. Все так.

Вот только проклятые японцы заставили торопиться, и подготовиться как следует просто не успели. К тому же погодные условия оказались совсем иными, чем планировалось – опять же из-за изменения сроков.

В результате если Канаду под контроль взять удалось достаточно успешно, в первую очередь потому, что ее толком и не защищали, то на большее сил уже не хватало. Потому даже, что не оказалось достаточного количества кораблей для перевозки войск и техники – многие корабли еще достраивались и только сейчас, наконец, вошли в строй. Словом, проблема.

У русских дела сложились еще хуже. Они катастрофически опаздывали с развертыванием сил – тонкая нитка железной дороги не обеспечивала достаточную пропускную способность. К тому же организация перевозок оставляла желать лучшего. А когда еще и сроки вдруг сократились… В общем, проблема на ровном месте.

Чуть позже добавился еще один фактор. Японцы, традиционно русских не любившие (как, впрочем, и наоборот), заняли угрожающую позицию, препятствуя их попыткам организовать десантирование. До стрельбы, правда, не дошло, но когда идешь под прицелом артиллерии на безоружном корабле, бодрости это не добавляет. Учитывая же, что на море японцы имели подавляющее преимущество, обеспечить прикрытие русские не могли чисто физически.

Спас ситуацию Геринг, который японцев тоже не жаловал. Рейхспрезидент лично отправился в Токио и за несколько часов сумел решить вопрос. В прошлой жизни Колесников никогда не слышал, чтобы Геринг где-то засветился в качестве дипломата, но здесь и сейчас он оказался на высоте. Правда, если верить Роммелю (а верить ему, безусловно, следовало), толстяка сейчас колотило при одном упоминании о японцах.

Так что, с опозданием почти в две недели, русские все же высадились на Аляске и довольно уверенно начали продвигаться вперед, ставя под контроль территорию. Анкоридж, основной порт Аляски, захватить удалось легко, но дальше процесс замедлился. Русская армия могла воевать в любых условиях, но все же это были не сверхпрофессионалы образца тысяча девятьсот сорок пятого года, а пока еще, в массе, не слишком подготовленные новички. И одних учений для того, чтобы обеспечить четкое взаимодействие всех подразделений, включая тыловые, оказалось маловато. В общем, Красная армия пробуксовывала, некритично, однако крайне неприятно.

Вдобавок, всплыл еще один фактор, который не принял в расчет ни Колесников, ни все остальные. Большинство советских солдат не испытывали в отношении американцев чего-либо, похожего на ненависть. Да, американцы принимали участие в интервенции времен Гражданской войны, порезвившись так, что заработали себе на четвертование, но это было давно и, кроме того, не слишком афишировалось, а потому успело подернуться дымкой забвения. Зато перед глазами имелись обратные примеры, от автозаводов до перелета Чкалова. Пропагандисты с этим откровенно лопухнулись, и теперь солдаты воевали исключительно по приказу. А воевать по приказу у русских всегда получалось хуже, чем от души.

Таким образом, наступление на США отставало от графика, и это было чревато. Серьезной армии у американцев не было, но если они успеют развернуть мобилизацию, то, с учетом их промышленности, получат пускай и ополчение, но до предела насыщенное техникой и вооружением. А уж оружием местные учатся владеть с детства. Единственное пока, что спасает, это полное отсутствие у американцев привычки воевать на своей территории. Так уж получилось, что всегда агрессорами были они, и освоиться с ролью жертвы янки никак не могли. Однако до бесконечности это продолжаться не могло, и раз уж Шустрый Гейнц и прочие генералы оказались не так стремительны, то неудивительно, что исправлять их огрехи прибыл лично Лис пустыни.

План, который он по-немецки четко и коротко, не вдаваясь в излишние детали, излагал, был, по сути, развитием прежнего. Удары на юг, перерезание железных и автомобильных дорог, блокирование промышленных центров… В общем, все как надо.

Колесников с непроницаемым лицом выслушал его до конца, а потом резко прихлопнул ладонью карту:

– Хрень.

Сказано было по-русски, но Роммель уже давно привык, что у адмирала то и дело проскакивают в речи русские слова. Должно быть, списывал на влияние Хелен. Вот и сейчас или по интонации смысл понял, или уже знал это слово.

– Почему?

– Потому что твой план не имеет запаса прочности и основан на одном-единственном допущении – нормальной работе вот этого самого чертова порта. А он нормально работать не будет.

– Думаешь?

– Знаю. Откровенно говоря, я удивляюсь, что он все еще принимает корабли и обеспечивает логистику. Смотри, – Колесников рывком склонился над картой. – Нам, точнее, армии удалось захватить американские стационарные аэродромы. Это обезопасило нас от ударов тактической авиации американцев, но у них и помимо фронтовых бомбардировщиков много чего имеется. Да и потом, никто не мешает соорудить временные аэродромы, благо обеспечить нормальный контроль территории войск тупо не хватает. Считаю, они в любой момент могут накрыть Галифакс бомбами и перетопить здесь все, разрушить и железную дорогу, и город. Именно поэтому я не завожу сюда за раз более одного крупного корабля и постоянно держу наготове истребители.

Во-во, приходится держать. Повезло еще, достались хорошие трофеи – при наступлении захватили свыше сотни исправных самолетов разных типов и кучу отличных зенитных орудий. Все это стянули к Галифаксу и приставили к делу, так что город теперь напоминал ощетинившегося иглами ежа. Однако для любого понимающего человека было ясно – против массированной бомбардировки это не спасет.

– И почему они этого не делают? – прищурился Роммель.

– Думаю, ты и сам догадываешься, – усмехнулся Колесников. – Янки – совсем не дураки, они просто ждут, когда мы потеряем бдительность, и разрушат город ровно тогда, когда им это будет выгодно. Наверняка и вариант действий, который ты предлагаешь, они просчитали. Так что сюда приходят корабли с войсками – и тут их всех разом топят. Дешево и сердито. И не говори, что твои аналитики этого не предусмотрели.

– Ты, как всегда, проницателен, – хмыкнул фельдмаршал. – Предусмотрели. Выводы у них совпадают с твоими, хотя детали, конечно, они рассматривали куда подробнее. Именно поэтому данный план будет реализовываться в качестве акции прикрытия. И утечку информации разведка организует. А вот реальный план мне придется обсуждать с тобой.

– Это хорошо, это радует, – кивнул Лютьенс, а про себя подумал, что американцы могут и не попасться на уловку с утечкой информации. Один раз уже поверили – и это дорого им обошлось…

Да, тогда получилось лихо. Начиная атаку на Америку, Колесников разделил силы. Разумеется, это всерьез ослабляло каждую из эскадр, но позволяло делать их более сбалансированными, если не по кораблям, то по уровню боевой подготовки. В результате русские корабли совместно с быстроходной частью итальянского флота двинулись на Панаму с целью перерезать канал и разрубить силы американцев. С ними же отправились практически все авианосцы и вспомогательная эскадра, состоящая из старых итальянских линкоров и тихоходных британских трофеев.

При себе Колесников оставил наиболее боеспособную часть флота, состоящую из сравнимых по характеристикам немецких и французских кораблей и, опять же, британских трофеев. Семь линкоров, четыре линейных крейсера и «Граф Цеппелин». Ну и крейсера-эсминцы, разумеется, куда же без них. Серьезная эскадра и, вдобавок, с экипажами не только хорошо подготовленными, но и успевшими понюхать пороху. Они должны были обеспечить проводку кораблей, высадку десанта и уничтожение всех, кто не успел спрятаться. Словом, обычные задачи военного флота. Подводные лодки всех участников Альянса действовали автономно, распределив между собой секторы ответственности.

Между объявлением войны и первым залпом прошел всего час. Грамотнее, наверное, было бы вначале начать, а потом объявлять, но Колесников не хотел уподобляться ни Гитлеру, ни японцам. Нет уж, играем как цивилизованные люди, а что подготовиться не успели – так это не его проблемы. Американцы и не успели, хотя, конечно, жаль, что нечем было ни штурмовать их аэродромы, ни бомбить заводы.

Впрочем, кое-что из опыта грядущей эпохи Колесников в эту войну внес. Тем более, не такой уж и далекой эпохи – батальон (точнее, уже усиленный полк) Бранденбург-800 создали здесь еще до его появления в теле Лютьенса. В СССР нашлись свои специалисты и, как оказалось, ничуть не хуже. Ну, а итальянские диверсанты-подводники – это вообще легенда! Не в этой истории, правда, здесь они особо громко пока не прогремели, но подготовка-то никуда не делась, а остальное – дело наживное. И все это воинство долго и упорно тренировали, притирали друг к другу, готовили… В общем, получилось неплохо.

К действиям диверсионных подразделений американцы оказались совершенно не готовы. С обычными-то шпионами, в черных плащах и с фотоаппаратами, охотящимися за секретной документацией, бороться они худо-бедно умели, а вот когда человек ничего не ищет, нигде не светится, живет нормальной жизнью обывателя и просто ждет часа «Ч», им приходилось уже тяжелее. А если этого человека вообще нет? Физически. Появился насквозь нелегально, два дня пролежал в каком-нибудь перелеске, ища пути подхода, а потом сделал дело и ушел – вот это им оказалось не по зубам. Тем более, когда таких диверсантов появилось почти десять тысяч.

Прямо в порту взорвались авианосцы «Рейнджер» и «Уосп». Правда, не затонули, но в море теперь на них выйти было невозможно, да и самолеты поднять тоже. Линкор «Вашингтон» перевернулся, когда от подводного взрыва сдетонировал боезапас. Пострадали и несколько кораблей поменьше.

В порту Нью-Йорка взорвался крупный транспортный корабль, загруженный, как оказалось, пятью тысячами тонн высококлассной взрывчатки. Инфраструктура порта была чрезвычайно разрушена, взрывом «сдуло» несколько прибрежных кварталов, а знаменитая статуя Свободы рухнула прямо в море. Фактически порт прекратил работу.

Это были наиболее заметные диверсии, но на самом деле их оказалось намного больше. Взрывались на стоянках военные самолеты, слетали под откос поезда, рушились опоры линий электропередачи. На десятках военных, главным образом авиационных заводов произошли мощные взрывы, парализовавшие производство. Испытали в боевых условиях только что с подачи Колесникова созданные фаустпатроны. Как оказалось, если садануть из этой штуки, похожей на нераспустившийся вантуз, по нефтехранилищу, то гореть оно будет просто шикарно. Словом, всего за несколько часов Америка погрузилась в хаос. А главное, на время была парализована ее авиация, что, в принципе, и определило результат первой фазы войны.

Удары морских группировок были вполне эффективными, хотя, как изначально предполагал Колесников, сказались и слабость итальянцев, и относительно слабая подготовка советских моряков. И ой как не лишними оказались тут старые корабли с немецкими и французскими моряками, которые не столько даже поддерживали морально своих более современных собратьев, сколько, порой, воевали за них.

Для начала вляпался в неприятности советский крейсер «Максим Горький», торпедированный неизвестной подводной лодкой. Официально, разумеется, американской, хотя в темноте перепутать силуэты и влепить в него торпеду могла хоть немецкая, хоть итальянская субмарина. Копать Лютьенс не стал – если даже и «дружественный огонь», то итальянцы будут отмазываться, а Денниц тем более своих не сдаст. Да и крейсер не затонул, серия 26-бис очень живучие корабли. Однако месяца два на ремонт уйдет, не меньше. И повезло еще, что это оказался не «Молотов» с его самой мощной среди советских крейсеров радиолокационной станцией.

Потом охранявшие подступы к каналу только что вступившие в строй линкоры «Массачусетс» и «Индиана» вместо того, чтобы отступить перед превосходящими силами противника, дали настоящее сражение. На их стороне были, пожалуй, только очень удачные орудия и хорошее знание этих вод, где маневрирование вблизи побережья весьма затруднялось гидрологией района. В результате всего-то получасового боя американцы последовательно выбили из строя вначале идущий головным «Литторио», а затем и второй в линии, «Рома», причем командующий итальянской эскадрой, адмирал Карло Бергамини, был убит. Взрыв бронебойного шестнадцатидюймового снаряда разрушил боевую рубку итальянского флагмана вместе со всеми, кто в ней находился.

После таких потерь, понесенных в первые же минуты боя, итальянцы смешали строй и принялись отходить, ведя беспорядочную стрельбу. При этом добиться попаданий им так и не удалось – несмотря на чрезвычайно длинноствольные орудия, выплевывающие снаряды с просто невероятной начальной скоростью, точность огня оставляла желать лучшего. Сложно сказать, было это следствием конструктивных недостатков орудий, либо врожденной косорукости итальянских артиллеристов. То и другое равновероятно, а может, тут вмешались оба фактора, но, так или иначе, американцы сейчас вели «по очкам» с огромным счетом.

Вот после этого и пришел черед русских. Ставя их в одну группировку с итальянцами, Колесников надеялся, что традиционные русские смелость и находчивость хотя бы отчасти смогут компенсировать низкую стойкость недостойных потомков римлян. В целом, ход мыслей оказался верен – русские не побежали, когда вокруг идущего головным «Советского Союза» начали падать снаряды. И вот тогда американцы поняли, что значит драться по– настоящему.

Командовал русской эскадрой и операцией в целом адмирал Николай Герасимович Кузнецов. Правда, итальянцы его приказы демонстративно игнорировали. Этот момент был ожидаем, и Колесников специально обсуждал с русским адмиралом, как вести себя в этом случае. Решили действовать по немецкой системе – собрать максимум запротоколированных примеров, а потом, сразу после первого крупного прокола макаронников, отдать их командование под трибунал. Честно говоря, хотелось это сделать немедленно, но – союзники, приходится разводить политесы. К тому же на глазах грозного немца итальянские адмиралы хоть и скрипели зубами, но открытого неповиновения не выказывали. Так что – ждать прокола, и это, с одной стороны, никому не нравилось, с другой же – устраивало всех.

Так вот, Кузнецов произвел на Лютьенса-Колесникова чрезвычайно хорошее впечатление. Молодой для своего звания – ему не было еще и сорока – с простым, открытым лицом. Карьеру делал не за столом, а в море, командуя кораблями, и получалось у него это хорошо. Профессионал до мозга костей. Правда, боевого опыта маловато, всего-то командировка в Испанию, но это – дело наживное. Словом, натаскать в бою – и можно рассчитывать, что помимо Жансуля будет еще кто-то, способный в случае нужды вести самостоятельные действия. Вот поэтому Колесников и отправил в этот рейд именно его – пускай учится.

Надо сказать, Николай Герасимович не подкачал. Хотя к месту боя он подошел всего с тремя линкорами (на «Советской Украине», достроенной в дикой спешке и весь поход «баловавшей» хозяев нештатными ситуациями, случилась поломка в машине, и корабль отстал, присоединившись к тихоходному крылу эскадры), американцы сразу почувствовали разницу между русскими и итальянцами. Советские моряки оказались обучены куда лучше макаронников и ненамного хуже самих американцев. А главное, они были храбрее итальянцев…

Бой начался на совсем небольшой, всего около восьми миль, дистанции, которая стала быстро сокращаться. Кузнецов помнил историю предыдущих сражений и то, что перестрелка издали – это пустая трата снарядов. Сейчас он искал оптимальную для себя дистанцию боя, при которой мог использовать преимущества своих кораблей. А преимуществ тех хватало.

Линкоры типа «Советский Союз» были, наверное, одними из лучших в своем классе и по формальным показателям уступали разве что едва-едва введенным в строй японским монстрам типа «Ямато». Время очного противостояния этих кораблей еще не пришло, но, как подозревал Колесников, более продуманные и сбалансированные советские корабли вряд ли уступят своим визави. Сейчас же они и вовсе были в своей стихии. Большая скорость, лучшая защита, орудия с лучшей баллистикой… А главное, их все-таки было три.

Американцы пытались компенсировать малую численность кораблей ударами авиации с береговых аэродромов, но получалось это у них из рук вон плохо. Самолетов здесь они держали мало, в основном устаревших моделей – для того, чтобы гонять полудиких латиносов, больше и не нужно. Поднятые с авианосцев истребители встретили их еще на дальних подступах и принялись методично ронять с небес в джунгли. Американцы дрались отчаянно, однако против разницы в классе не попрешь, а у Альянса здесь и сейчас были и лучшие истребители, и лучшие пилоты.

Сквозь отчаянную воздушную карусель прорвались не более десятка В-25, пара «Лайтнингов» и четверка «Вархоков». Не теряя даром времени, вся эта разношерстная компания попыталась навалиться на «Советскую Россию», что было в высшей степени непрофессионально. Идущий вторым в линии, линкор был связан в маневре, но при этом малоуязвим, прикрываемый зенитками двух собратьев и нескольких держащихся позади строя крейсеров и эсминцев. Учитывая, что все корабли были зенитками просто утыканы (ради них даже специально купили лицензию на производство двадцатимиллиметровых «Эрликонов», самой, наверное, эффективной системы этого времени), атака изначально была обречена. Первый же «Митчелл», попытавшийся зайти в атаку, превратился в огненный клубок от прямого попадания стомиллиметрового снаряда, его ведомый потерял крыло и, будто сухой лист, скатился по ставшему вдруг таким ненадежным воздуху прямо в волны.

На их товарищей такой финал подействовал отрезвляюще. Рванув в сторону стаей перепуганных голубей, они некоторое время перестраивались, а потом попытались нанести удар еще раз, но вяло, без огонька. Бомбардировщики сбросили свой груз с высокой горизонтали. Там они были в относительной безопасности от зенитного огня, но и точность была соответствующая. В цель попала одна-единственная бомба, причем всего-то пятидесятикилограммовая. Взрыв оставил вмятину на толстой бронированной палубе «Советской Белоруссии», двоих контуженых под ней – и все, этим ущерб от него и ограничился.

Чуть больше проблем доставили те бомбы, которые прошли мимо цели. Пытаясь уклониться, линкоры на какое-то время даже сломали строй, но восстановили его почти сразу, как налет закончился. А сбросившие бомбы американские самолеты рванули прочь – возвращались мессершмитты, и жалкое истребительное прикрытие вряд ли спасло бы американцев, возьмись за них всерьез. К счастью для них, преследовать бегущих не стали. Мессершмитты возвращались на последних каплях горючего и с израсходованным боезапасом, многие поврежденные, а кое-кто и вовсе не дотянул. Словом, было просто не до улепетывающего врага.

А тем временем внизу разворачивалось классическое, совсем как в прошлые времена, линейное сражение. В этом бою не было места изящным маневрам, просто тупой обмен ударами. Примерно через час упорной перестрелки американцы сообразили, что еще немного – и их прижмут к берегу. К моменту, когда их корабли начали отступление, досталось всем участникам, но обороняющимся закономерно больше. На «Индиане» вышла из строя кормовая башня главного калибра – снаряд с советского корабля не смог пробить броню, но для механизмов хватило и сотрясения. Броневой пояс корабля оказался пробит в нескольких местах, корабль горел. «Массачусетс» лишился радара и мачты, пожаров на нем тоже хватало. И, хотя советским кораблям тоже изрядно досталось, они сохранили и огневую мощь, и управляемость, а потому было ясно, что если так будет продолжаться дальше, то американским кораблям скоро наступит конец. Решение отступать было закономерным и правильным. Эсминцы поставили дымовую завесу, и под ее прикрытием линейные корабли прорвались в открытый океан, благо на ходовых качествах их повреждения пока не сказались. Их пытались преследовать, но безрезультатно – разница в полтора узла не давала шансов настигнуть американцев до темноты, а играть в лотерею под названием «ночной бой» совершенно не хотелось.

Зато пока новейшие корабли мерялись главным калибром, эскадра тихоходных линкоров и поддерживающие их линейные крейсера добрались до главной цели, и под прикрытием их орудий началась высадка десанта. Относительно небольшого – два полка советской пехоты и три десятка танков Т-34 в последней модификации, с длинноствольным семидесятишестимиллиметровым орудием и хорошей немецкой оптикой. Задачей десантников было захватить инфраструктуру и заминировать сам канал, чтобы, в случае невозможности его удержать, можно было привести в негодность и при любых раскладах не допустить использование канала противником.

Укрепления на островах, теоретически обязанные остановить агрессора, в реальности оказались неспособны противостоять ударному флоту и были покинуты сразу после того, как десантники под прикрытием огня тяжелых орудий начали высадку. Основные бои развернулись в районе города Колон, там, где канал соединялся с океаном. Сам город даже не пытались брать – не было смысла тратить время и силы на эту дыру. Советские части просто охватили его с двух сторон, вышли к берегу канала и только после этого вступили в непосредственный огневой контакт с противником.

Им противостояли американский полк и две дивизии местной, панамской армии. Слабостью обороняющихся было то, что танков у них практически не имелось – джунгли считались малопригодными для использования боевых машин. Плюс советские части были до отказа насыщены минометами, а также пулеметами, обычными и крупнокалиберными. Костяк этих полков составляли бойцы, прошедшие Халхин-Гол и Хасан, имеющие боевой опыт. Ну и, естественно, натаскивали их тоже не как обычную пехоту, а намного серьезнее. Увы, не было поддержки с воздуха, но и американцы тоже вынуждены были обходиться без нее. И, разумеется, весомый аргумент любого спора – боевые корабли Альянса, смешавшие с землей все на берегу.

Наступление по правому флангу развивалось ни шатко, ни валко. Американский полк, уже давно поднятый по тревоге, занял укрепления и встретил русских вполне достойно. Потеряв несколько человек и два танка, красноармейцы не стали выстилать брустверы собственными телами – их от этого старательно и упорно отучали все последние месяцы. Вместо этого они отошли и вызвали поддержку с моря. Корабли подкинули огонька, с воздуха провели штурмовку мессершмитты. С подвешенными под крыльями советскими РС-82 в осколочно-фугасном исполнении, они устроили американцам сладкую жизнь. После огневого налета и штурмовки те отошли на запасные позиции, но дальше дело вновь застопорилось.

Тот, кто оборудовал эти позиции, дело знал. С моря их было просто не достать, навесной огонь корабельным орудиям недоступен. Для минометов же укрепления оказались слишком прочными.

Будь в гарнизоне только американцы, пришлось бы выбивать их большими трудами и огромными жертвами, но, к счастью, здесь слабое звено нащупали очень быстро.

Панамцы оказались далеко не столь хороши. Да, их было до хрена, однако почему-то горячие латиноамериканские парни воевать совсем не жаждали. Виной тому собственная трусость или тот факт, что воевать пришлось бы фактически не за себя, а за янки, протекторатом которых Панама являлась, не так важно. И даже практически шестикратный перевес на подвиги их сподвигнуть не смог. Едва первые столбы на месте падения пятнадцатидюймовых «чемоданов» взлетели к небесам, как среди панамцев возникла и стремительно, будто лесной пожар, распространилась паника.

Фронт, точнее, жалкая на него пародия, рухнул, когда вперед двинулись танки, легко проходя участки, считающиеся непреодолимыми. Восемь танков панамской армии, старье британского производства, сгорели, не успев причинить тридцатьчетверкам ни малейшего вреда. На том организованное сопротивление и закончилось, местные побежали, бросая вцепившихся зубами в землю американских союзников, и уже через полчаса все было кончено. Американцы умели воевать – но только если остается хоть какая-то надежда на победу. Когда же тебя обложили со всех сторон, с моря обстреливают, с неба бомбят, связи нет, а главное, защищать нечего, поскольку русские уже двинулись дальше вдоль канала, беря его под контроль… В общем, они сдались.

Вот так. Операцию решили признать вполне успешной, поскольку цель ее – взятие под контроль Панамского канала – была достигнута. Адмиралу Кузнецову приписали, как Колесников и планировал, крупный стратегический успех. Ну а что два американских линкора все-таки ушли – так в том вина итальянцев, вначале игнорировавших приказы, а затем и вовсе бежавших с поля боя. Ату их!

Под трибунал ушло сразу больше двух десятков итальянских офицеров высших рангов. Дуче там, у себя, рвал, метал и жаждал кого-нибудь убить, но все, чего он смог добиться, это что их просто выслали на родину. Взамен Колесников недрогнувшей рукой расставил итальянских же лейтенантов, заявив, что скорее предпочтет видеть на мостике храбрую бесшабашность, чем осторожную трусость. И выдернул на самый верх капитана второго ранга Боргезе, выбив для него у Муссолини сразу же звание контр-адмирала. Дуче попытался было дернуться, но перед альтернативой получить взамен того же Боргезе, но в звании немецкого адмирала, решил на конфликт не идти. Все же его моряки облажались, а Боргезе только что провел успешные операции по подрыву американских авианосцев и линкора, находился на вершине славы и популярности и был фигурой, устраивающей всех. В личной беседе Колесников сказал ему тогда:

– Князь, я не был в том бою и не знаю всех нюансов. Не знаю, чем руководствовались командиры ваших кораблей. Но знаю, что когда четыре линкора, поддерживаемые сзади еще дюжиной, бегут от двух, это позор. Возможно, американцы и впрямь оказались неожиданно сильны, но бежать с поля боя командиры ваших кораблей не имели никакого права, они как минимум обязаны были оказать поддержку русским. И ваша задача, сеньор адмирал, сделать так, чтобы этого не повторилось. Именно от вас зависит, станет итальянский флот легендой или исчезнет в небытии.

– Я понял вас, – бравый подводник смотрел не по-итальянски уверенно и спокойно.

– Это радует. И имейте в виду – вам и далее предстоит работать с русскими. Думаю, у вас получится – опыт-то богатый.

Такой вот тонкий намек на то, что жена Боргезе – русская. Да не просто русская, а самая настоящая княжна из рода Романовых. А может, и великая княжна – в таких нюансах Колесников не разбирался и не собирался забивать голову ерундой. Главное – русская, праправнучка самого Александра Первого, а это о многом говорит.

– Так вы и сами подобным опытом обладаете в избытке, – князь не лез в карман за словом и совершенно не боялся – похоже, это чувство ему вообще не было особо известно, а Колесникову нравились храбрые люди.

– Обладаю, естественно. И не надо мне завидовать.

– Чему?

– Моя моложе…

Адмиралы переглянулись и рассмеялись. Похоже, контакт наладился. Колесников залез в бар, выудил бутылку настоящей русской водки, вопросительно взглянул на итальянца. Тот кивнул, соглашаясь, и, набулькав по рюмкам этого бюджетного варианта счастья, моряки продолжили обсуждение вопросов уже в куда более мирной обстановке. И, как показалось Колесникову, они поняли друг друга…

Но все это – чествование Кузнецова, перетряски в итальянском флоте – произошло уже чуть позже. А в тот момент Колесников и сам находился в море, ведя десант к побережью Канады.

Откровенно говоря, это был один из немногих случаев, когда немецкий адмирал ошибся. Он-то рассчитывал, что американцы попытаются отразить нападение. Именно поэтому, имея достаточное количество линейных кораблей, он разбил силы на две эскадры. Для противостояния на равных обеим у янки возможностей сейчас не хватало. Но вот чтобы попытаться уничтожить одну из них – так почему бы и нет? Именно поэтому эскадра, идущая на Панаму, была формально намного сильнее, большее число кораблей должно было компенсировать худшую подготовку. По всем прикидкам, справиться с ней у американцев вряд ли получилось бы, и, в любом случае, риск выглядел запредельным. А вот те корабли, которые вел он сам, выглядели слабее и формально, и численно. Стало быть, на них и попытаются навалиться. А за себя он не боялся – и не таких бил.

Но вот чего Колесников не ожидал, так это того, что с ним не будут драться. Вообще! Вместо того, чтобы защищать свое побережье, американцы оттянули силы в метрополию, фактически сдав Канаду.

На взгляд адмирала, это выглядело глупо – подводные лодки Германии и СССР создавали теперь серьезную помеху любой попытке американского флота проявить активность. К тому же немецкие войска оказывались фактически на территории США. Однако если враг хочет ошибаться – стало быть, пускай он ошибается, решил Колесников, тем более, что сдавать назад было уже поздно. В результате десант прошел без усилий, определив победоносное начало первого этапа кампании. Это, конечно, добавило адмиралу очков как победителю, но зато грозило проблемами в дальнейшем, и потому предложения Роммеля, дающие реальный шанс завершить войну одним решительным ударом, он принял с энтузиазмом…

Многие женщины мечтают о рыцарях и действительно получают агрессивных плохо одетых мужчин, которые пахнут конём. Однако адмирал Честер Нимиц к этой категории людей не относился, хотя и родился в Техасе, всех выходцев из которого традиционно считали ковбоями. Пускай даже родители твои – немецкие эмигранты. Подтянутый, крепко сбитый, моряк до мозга костей, он не зря считался одним из лучших американских адмиралов, и неудивительно, что затыкать дыры, оставленные предшественниками, послали именно его.

Откровенно говоря, когда-то он о море даже не мечтал. Вот в качестве обычного пехотного или кавалерийского офицера будущий флотоводец себя вполне представлял, но сложилось так, как сложилось. Места в Вест-Пойнте не нашлось, и в результате совершенно неизвестно, что потеряла армия, но флот точно выиграл.

Служил будущий адмирал честно, прошелся по всем ступенькам воинской службы. Были взлеты, были падения, один раз вообще едва не загремел в отставку. Был и старпомом, был и командиром корабля, и на линкорах, и на субмаринах, засветился при штабе – тоже вполне успешно. Словом, морскую соль адмирал Нимиц попробовал в разных блюдах, и некомпетентным его назвать вряд ли кто мог. Неудивительно, что в прошлой истории именно он с жалкими остатками того, что когда-то было Тихоокеанским флотом, сумел вначале остановить, а затем и опрокинуть японцев. Увы, в этот раз воевать ему было не в пример сложнее.

После потери двух авианосцев и, безвозвратно, практически всех линкоров, базировавшихся в Пёрл-Харборе, Тихоокеанский флот практически перестал существовать. В распоряжении адмирала, когда он прибыл во все еще горящий Пёрл-Харбор, оказались всего один линкор, один авианосец, тогда как японцы, помимо прочего, успели ввести в строй два линкора типа «Ямато». В общем, положение, как говорят русские, хуже губернаторского.

Однако адмирал Нимиц не привык, да и не умел сдаваться. Техасцы вообще народ упорный и смелый, не зря же когда-то они отвоевали огромные прерии, а позже, всего-то неполных сто лет назад, небольшими силами остановили многотысячную мексиканскую армию, и Честер оказался вполне достойным земляков. И, надо отдать должное, нащупал единственно, пожалуй, верную линию поведения.

Слабым местом японцев были их коммуникации. Маленькая страна, решившая, что стала равной другим и замахнувшаяся на региональное господство, не учитывала в полной мере, что статус державы подразумевает нечто большее, чем промышленность на уровне Бельгии и наука на том же уровне. И даже большее, чем храбрые, готовые без раздумья умереть за свою страну солдаты. Все это важно, конечно, однако абсолютно недостаточно. Хотя бы даже потому, что держава должна иметь еще и возможность распоряжаться имеющимися ресурсами, а вот этого-то японцы толком делать и не могли.

Микроскопическое в масштабах планеты государство, разом захватившее территории, многократно превосходящие собственные и при этом лежащие далеко от метрополии, оказалось не готово к скачком увеличившимся масштабам перевозок. Новые территории мало захватить – их надо удержать, развивать успех, вывозить раненых, да и просто отпускников, привозить свежих солдат, везти трофеи да и просто сырье… В общем, дел не перечесть, и все они требуют кораблей и людей. И если с людьми дело обстояло еще терпимо, то корабли имели ограниченный тоннаж и далеко не беспредельный ресурс механизмов. А верфи завалены заказами на крейсера и авианосцы, а экономика трещит, а. Короче говоря, коммуникации растянулись и корабли на них работали с предельной загрузкой. И вот по этим-то самурайским ниточкам жизни и ударил со всей дури адмирал Нимиц.

Фактически единственные корабли, которых у него осталось в достаточном количестве, были эсминцы, подводные лодки и разнообразные катера. Москитный флот – кто бы мог подумать, что Америке придется пользоваться им… Однако же играть приходилось с теми картами, что оказались на руках, и адмирал сработал мастерски.

Для начала, он реквизировал около двух десятков транспортных кораблей, которые подверглись минимальному переоборудованию. Их никто не пытался перестроить во вспомогательные крейсера по опыту прошлый войн. Просто даже потому, что толку от таких недокрейсеров меньше, чем уйдет ресурсов на их создание. Вместо этого корабли переоборудовали в базы-носители торпедных катеров. Расчет был прост – радиус действия москитного флота невелик, никто не станет ждать его атаки вдали от побережья, а значит, катера имеют шансы неплохо проредить идущие без серьезного прикрытия транспорты.

Имея в трюмах от четырех до восьми катеров, которые, благодаря мощным грузовым стрелам и увеличенным проемам палубных люков, можно было в считанные минуты спустить на воду, а также большую дальность хода, все эти корабли отправились в океан одновременно и действительно добились кое-каких успехов. Уцелели, правда, в конце концов, менее половины, но урон при этом врагу они нанесли многократно больший.

Это было удачное решение – послать на дело молодых, только из училища (а некоторых и досрочно выпущенных) лейтенантов и из такого же молодняка сформировать экипажи. Вчерашние мальчишки рулили катерами как привычными «харлеями» или грузовичками на родных фермах, по молодости лет не боялись никого и ничего и шли в атаку там, где люди поопытнее предпочли бы бежать и молиться, чтоб не догнали. Самым впечатляющим их успехом была совместная атака двадцати шести торпедных катеров на небольшой конвой японцев, для которой стянулись силы четырех кораблей-носителей.

Конвой из шести транспортов шел из Бирмы под охраной японского эсминца «Фубуки» и старого крейсера «Тэнрю», который из-за поломки в машине не мог давать более двадцати пяти узлов. Основной проблемой японцев было отсутствие на кораблях нормальных радаров, что, впрочем, не считалось критичным, поскольку воды здесь, в тылу, были спокойными, а ближе к метрополии их группа должна была присоединиться к более мощному конвою.

В отличие от японцев, на всех транспортах американцы установили вполне приемлемые радары, позволяющие обнаруживать цели с дистанции до тридцати миль. Дорого – но когда надо, они умели не экономить на спичках. И в результате на стороне американских моряков оказался фактор внезапности – обнаружив конвой, они шли за ним, оставаясь за границами визуального контакта, до темноты, а также большую часть ночи, и перед рассветом атаковали. Удар наносился с разных направлений и оказался для японцев полной неожиданностью.

Бой между идущими сорокапятиузловым ходом и несущими по четыре торпеды катерами и не особенно соблюдающим маскировку конвоем длился менее четверти часа. Несмотря на то, что японские артиллеристы поразительно быстро заняли свои места и открыли неожиданно точный огонь (ночному бою их учили хорошо), этого оказалось совершенно недостаточно. Первым получил восемнадцатидюймовую торпеду в скулу «Фубуки». Нос вместе с двухорудийной башней оторвало по самую надстройку, после чего корабль с поразительной скоростью затонул вместе со всем экипажем. Затем получил три торпеды в правый борт «Тэнрю». Противоторпедная защита этого небольшого крейсера совершенно не соответствовала требованиям современной войны, и неудивительно, что уже через две минуты корабль перевернулся и затонул вместе со всем экипажем. После этого настал черед транспортов, среди которых американские катера резвились будто волки в загоне с овцами.

Этот бой закончился полным поражением японцев. Размен восьми кораблей на четыре катера сложно назвать иначе. Причем экипаж одного катера был практически полностью спасен товарищами. Второму же выпала целая одиссея. После взрыва шестидюймового снаряда с японского крейсера он, как ни странно, не развалился, и даже ход потерял не сразу, сумев на одном винте отползти от места боя. Добравшись до безымянного островка, которых в этих водах хватало, американские моряки под командованием лейтенанта Джона Кеннеди[1] смогли из подручных материалов сделать мачту, установить парус из брезента и, после двух недель блужданий, добраться до своих берегов. Эта одиссея, которая впоследствии была не раз описана в книгах, оказала серьезное влияние на судьбу лейтенанта, но то уже совсем другая история.

Разумеется, в масштабах войны успехи американских катерников имели в основном пропагандистский эффект, но на этом Нимиц не остановился. В его распоряжении находилось свыше восьмидесяти эскадренных миноносцев разных типов, а также немалое количество субмарин. Вся эта армада вышла в море и, прежде чем самураи опомнились от такой наглости и приняли меры, некоторое время творили беспредел на их коммуникациях. Привычка постоянно выступать в роли нападающих сыграла с японцами злую шутку – обороняться они практически не умели, и учиться приходилось на ходу.

Несмотря на то, что американцы оперировали многократно меньшими силами, чем японцы, потери вражеского флота оказались неожиданно серьезными. Эсминцы наносили удары там, где их не ждали, а подводные лодки и вовсе действовали чрезвычайно нагло, на всю катушку используя главное свое преимущество над аналогичными кораблями противника – первоклассное оснащение.

Апофеозом стала атака на выходящий из порта «Ямато» и две торпеды, основательно разворотившие борт суперлинкора. Плюха для Императорского флота шикарнейшая, а главное, возмутитель спокойствия успел смыться. И в результате всего этого бардака Нимицу удалось если не перехватить инициативу, то хотя бы замедлить продвижение японцев, сбить темп наступления, попутно хорошенько подсократив их грузовой тоннаж.

Ну а потом к Нимицу пришло подкрепление с Атлантики, и это стало для японцев полной неожиданностью. Тем более, адмирал Нимиц совсем не жаждал давать им время осознать новое обстоятельство, а просто сразу же ввел корабли в игру. И вот тут японцы взвыли, поскольку вновь оказались не готовы к открытому бою с противником, не уступающим им ни в чем. И в результате линкор «Нагато», нарвавшийся на «Южную Дакоту» и «Алабаму», отправился на дно. В отчаянном четырехчасовом бою японцы продемонстрировали храбрость и мастерство, но выходить на корабле, которому почти четверть века, против двух новейших линкоров, более быстроходных, защищенных, лучше вооруженных и оснащенных, вряд ли можно назвать хорошей идеей.

После того боя оба американских корабля встали на ремонт, а «Нагато» оставил после себя лишь память о храбрости своих моряков. Откровенно говоря, вначале у него имелся шанс отбиться. Встреча в океане оказалась случайной для обеих сторон, американцы полагали, что их радары засекли крупный транспорт или лайнер, японцы же и вовсе обнаружили противника только визуально. Первым же залпом «Нагато» вывел из строя носовую башню «Алабамы» и попытался уйти. На помощь ему спешил линейный крейсер «Конго», и вдвоем они вполне могли бы посоперничать с американцами, но тут им просто не повезло. Вначале «Конго», будучи в несчастной полусотне миль от места боя, нарвался на мину и вынужден был отвернуть, а потом американский снаряд оторвал «Нагато» один из винтов.

Линкор защищался до конца, окончательно превратив в руины носовую часть «Алабамы» и всадив два снаряда в борт «Южной Дакоты», но, несмотря на мужество экипажа и чрезвычайную живучесть, все равно наступил момент, когда снаряды в погребах банально подошли к концу. После этого американцы сблизились на две мили и всадили в линкор все, что оставалось – а боезапасу у них тоже было уже негусто. Но для «Нагато» хватило, и в три часа пополудни он прекратил сопротивление и начал эвакуацию экипажа. Еще через полчаса линкор на ровном киле ушел на дно, обозначив первую по-настоящему крупную победу американского флота в этой войне, а также ту веху, после которой война для Японии началась всерьез.

Остальные крупные корабли в сражениях друг против друга участия не предпринимали. Не потому, что не могли, а просто ни с той, ни с другой стороны не жаждали рисковать. У американцев пока что было меньше сил, но их Нимиц успел собрать в кулак. У японцев кораблей оказалось куда больше, но их война раскидала по огромному пространству. Так что линкоры и крейсера противоборствующих сторон стояли на базах и злобно скалились друг на друга. Зато американские самолеты с авианосцев осуществили несколько весьма удачных налетов на позиции японцев. Учитывая, что те успели раскидать свои гарнизоны по половине Океании, выбор был даже излишне большой. В общем, каша заварилась серьезная. Однако, обменявшись ударами, противники расползлись по базам, копя силы, и война застыла в неустойчивом равновесии. И как раз в этот момент адмирала Нимица вызвали в Белый дом.

Он уже бывал здесь, и не раз. С тех пор, надо сказать, ничего не изменилось – все так же зеленела аккуратно подстриженная трава, и все так же неторопливо прогуливались люди. Будто и не было никакой войны. Впрочем, никому из ЭТИХ призыв не грозил, разве что сами пойдут, как молодой Кеннеди. Откровенно говоря, его эпопея добавила Нимицу седых волос на голове – поссориться с одним из самых влиятельных кланов США из-за сопляка, который непонятно как сумел влезть в операцию… И ведь на том не остановился, стервец. Получил заслуженный набор медалей, новое звание, и вовсю намеревался идти в море снова. Пришлось его срочно перевести на другую должность, важную, перспективную, но от болтания в море на катере далекую. Хотя, конечно, если бы не происхождение, из него вышел бы отличный офицер, и даже, может статься, адмирал.

Но, в любом случае, таких – единицы. Большинство же людей, имеющих миллионы, воевать не пойдет. Они вообще считают армию прибежищем неудачников. Почему-то эта мысль вызвала в душе адмирала жесточайшее раздражение, и по ступеням он поднимался, внутренне кипя от злости. Не самое худшее состояние, в меру злому человеку не грозит разжижение мозгов, и мысли в голове рождаются более четкие, а сейчас, как понимал Нимиц, это ему пригодится. Вряд ли президент будет выдергивать его через всю страну просто так, из желания полюбоваться. Близкими приятелями их не назовешь, Рузвельт ценит строптивого техасца как флотоводца, но и только.

Президент ждал его в комнате карт. Здесь он любил работать с картами – отсюда и название, а вовсе не от игр, до которых, кстати, многие президенты тоже были охочи. Но этот кабинет был чисто деловым и весьма удобным. И Рузвельт, сидящий в своем инвалидном кресле, смотрелся в нем донельзя органично.

Шестидесятилетний президент был уже очень давно прикован к креслу. Так давно, что его уже и не помнили без него – полиомиелит… Тем не менее, рукопожатие у него получилось твердым, да и вообще Рузвельт был неожиданно силен. По слухам, когда-то, пытаясь излечиться от своего недуга, очень много занимался спортом, особенно плаванием.

– Прошу вас, Честер, не стесняйтесь. Коньяк? Скотч?

– Виски с содовой, – не то чтобы адмирал обожал эту смесь, но именно такого плебейского вкуса от него ждали, и он не стал разочаровывать президента. Лучше пускай считают тебя недотепистым мужланом, чем решат задвинуть, если сочтут, что ты лезешь куда-то вне пределов компетенции. Случались прецеденты. А Рузвельт очень любит играть роль этакого доброго дядюшки, но при этом оставался политиком, а стало быть, человеком крайне двуличным, умеющим находить свою выгоду в любой грязи и играть на интересах других людей. По слухам, еще и масон… В общем, адмирал Нимиц предпочитал вести себя осторожно.

– Тогда займитесь сами – мне, как видите, никак…

Ну, это он прибеднялся, конечно, хотя, честно сказать, не по чину президенту наливать простому адмиралу, пускай он даже и командующий флотом. А кого-либо рангом пониже в кабинете не наблюдалось, что как бы намекало на конфиденциальность предстоящего разговора. Что же, Нимиц не настолько гордый, чтобы отказываться.

Пока адмирал смешивал себе напиток, Рузвельт сидел, аккуратно сложив руки на животе, и с легкой улыбкой наблюдал за ним. Разумеется, действия Нимица ни на секунду его не обманули, и оба они это знали, однако соблюдали неписаные правила игры. И лишь когда адмирал опустился в кресло и аккуратно отхлебнул из высокого стакана, Рузвельт сделал небрежный жест рукой в сторону разложенных на столе карт:

– Что вы об этом скажете, Честер?

Разумеется, адмирал понял его без дополнительных пояснений. Даже мельком брошенного взгляда хватило, чтобы понять, о чем будет разговор. Конечно, об европейском флоте. Объединенном флоте, который сейчас дамокловым мечом навис над восточным побережьем США. Ну и, разумеется, о войсках противника на Аляске и в Канаде, явно готовящихся к решительному наступлению.

– Вам на дипломатическом языке или можно прямо?

– Лучше прямо.

– Тогда мы в большом дерьме, сэр. Эти мерзавцы крепко взяли нас за жабры. Полагаю, они не начали решительного наступления только потому, что еще не успели накопить на континенте достаточно сил, но это лишь вопрос времени. Они сильнее нас и имеют большой опыт войны на чужой территории. Если так пойдет дальше, нам не хватит сил, чтобы их остановить. Разрешите вопрос, сэр?

– Валяйте, Честер, спрашивайте.

– Почему вы, несмотря на угрозу, перебросили мне часть кораблей? Война на Тихом океане неприятна, однако напрямую Америке не слишком угрожала. Десант на наше побережье – это несерьезно, не японцам проводить такие операции.

– Нас… кгхм… ввели в заблуждение. По каналам, считающимся абсолютно надежными, подбросили информацию, что войны не будет. А потом ударили.

– Знаете, я немного интересовался личностью их командующего, адмирала Лютьенса, господин президент. Сомневаюсь, что ваши аналитики не делали то же самое.

– Делали, – кивнул Рузвельт. – Обычный, ничем не примечательный адмирал… Да, храбр, но у вас, моряков, труса найти сложно. Один раз ухватил удачу за хвост, и только.

– А обратить внимание следовало бы на другое. Это человек, который всегда добивается того, что хочет. И каждый раз пробует что-то новое. Откровенно говоря, я удивлен, что он нам вообще войну объявил – мог бы и просто так напасть. И еще. Заурядный человек не смог бы договориться со всеми, от испанцев до русских. Последних очень трудно заставить плясать под свою дудку.

– И чего же он хочет сейчас?

– Ну, это просто. Он хочет победить. Но сомневаюсь, что ему нужна вульгарная победа силой оружия. Впрочем, он сам нам это скажет.

– Думаете? – Рузвельт резко поднял голову. Стекла очков хищно сверкнули.

– Уверен. Но вначале он нанесет нам тяжелое поражение.

– Где и когда?

– Ну, я вам не Господь Бог, – пожал плечами Нимиц. – Просто Лютьенс, при всех его нестандартных действиях, против логики не идет никогда. Наоборот, он даже слишком логичен, просто его построения мы не всегда можем понять до того, как сложится вся картинка. Просто тогда уже поздно.

– И вы считаете, что он вначале нанесет удар, а потом вступит в переговоры?

– Да. Это как раз простая логика. Они сильнее. Они это знают, мы это знаем. Но простые-то люди не знают! Стало быть, вам просто не дадут право на непопулярные решения. А вот когда он нас сильно побьет, когда все испугаются, он и начнет выдвигать свои условия.

– Вы сможете его остановить, адмирал?

– Не уверен. Скорее нет, чем да. Но я могу попытаться нанести ему серьезный урон, после которого у вас будет возможность вести переговоры не с позиции побежденного. Такой урон, чтобы они знали, что война с нами, даже победоносная, истощит их и не даст добиться своих целей.

– Каких целей? – Рузвельт выглядел очень удивленным. Стареет, теряет хватку, подумал адмирал. Впрочем, он не военный, кое в чем не разбирается. А вслух сказал:

– Мы в его списке явно не последние. Следующие – японцы, это ясно. Он их не жалеет и явно старается, чтобы мы с джапами перебили друг друга как можно больше. В принципе, он их уже подставил, фактически вынудив нас перебросить против них целый флот. Очень простой ход мыслей, кстати. Мы сцепимся, и кто бы не победил, потери будут страшные. А потом придет немецкий дядюшка и раздавит уцелевших. А вот что дальше, не знаю.

– Я вас понял, – кивнул Рузвельт. – С завтрашнего дня, Честер, вы будете командовать всеми военно-морскими силами Америки. Но вы обязаны… Слышите? Вы обязаны остановить этот проклятый Альянс. И если вы это сделаете, то, клянусь, когда придет время, вы займете мое место.

Откровенно говоря, неизвестно еще, как повернулось бы дело. Колесников, даже пользовавшийся опытом и знаниями Лютьенса, все же оставался удачливым выскочкой. Нимиц, как ни крути, был одним из лучших профессионалов этой эпохи. Глядишь, и придумал бы что-нибудь, сумел нейтрализовать численный перевес Альянса, разбить его по частям, перерезать коммуникации… Мало ли – а вдруг?

Но случилось то, что случилось. Американцы еще не привыкли жить войной, им непонятна была идиома «Когда нужно сделать? Вчера». И в результате Нимиц просто не успел подготовиться. В отличие от него, Колесников никогда не тянул без нужды, и промежуток времени между принятием решения и воплощением его в жизнь был минимальным. Адмирал Нимиц еще только принимал дела, а флот Альянса уже пришел в движение, и останавливать эту стальную лавину приходилось на сплошном экспромте.

– Это что такое? – офицер с классической русской фамилией Петров и единственным кубиком младшего лейтенанта в петлице оторвался от бинокля и посмотрел на него так, словно ждал ответа. Увы, великолепная оптика (Карл Цейс – это вам не шутки) хранила молчание. Тогда Петров повернулся и повторил вопрос, на сей раз адресуя его лейтенанту Борману (однофамилец, ни с какой стороны не родственник), занимавшемуся тем же самым, чем его русский коллега. Немец повернулся и нехотя ответил:

– М3, средний танк. Не знаю, модификация «Ли» или «Грант», но, думаю, это неважно…

– Я сам знаю, что неважно, – буркнул Петров. – Мне интересно, откуда это барахло здесь взялось, да еще в таком количестве.

Немец промолчал, поскольку, во-первых, не знал ответа, а во-вторых, вопрос был явно риторическим. Куда важнее было решить, что же им теперь делать. С одной стороны, приказ-то никто не отменял. С другой же, и на американские танки нарваться здесь не планировали совершенно.

Их вообще послали сюда, чтобы нейтрализовать аэродром. Вот-вот начнется большое наступление, с территории бывшей Канады сюда хлынут сотни танков при поддержке пехотных дивизий, и совершенно незачем, чтобы американская авиация обгадила всю малину. Самолетов у янки много, все не собьешь, а от ударов с воздуха танки беззащитны. Именно поэтому к известным аэродромам противника заранее выдвигались маневренные танковые группы. Шли по ночам, днем маскируя технику и пережидая светлое время суток. И вот они успешно добрались – а здесь американцы. И прежде, чем стать самым эффективным, по словам товарища Рокоссовского, средством ПВО, сиречь танком поперек взлетно-посадочной полосы, им предстояло решить вопрос с внезапно многочисленным противником. А главное, времени нет совершенно!

Петров быстро прикинул. У американцев два десятка танков, но пехоты почти нет. Так, человек с полсотни, включая охрану аэродрома. И сам аэродром, на котором с удобствами расположились аж полсотни самолетов. У него (а он, хотя немец был старше по званию, как командир танкового взвода командовал операцией) четыре Т-34М. Было пять, но один вчера сдох. Карданный вал в глотку тому инженеру, который разрабатывал воздушные фильтры! Паршиво. А ведь для него это, вдобавок, первый бой. Офицеров катастрофически не хватало, а потому их всех выпустили ускоренно, дали звания младших лейтенантов и поставили командирами танков. Только его, непонятно за какие заслуги, еще и командиром взвода. Честь, конечно, но и спросят с него, и всем будет плевать, что он ничем не лучше остальных.

Лейтенант с завистью посмотрел на немца. В отличие от него, Курт Борман успел повоевать, участвовал в боях за Францию, воевал в Британии под командованием самого Роммеля. Наверное, поэтому и спокойный такой – не впервой, явно. С ним усиленный взвод солдат, половина с автоматами. Борман как-то признался, что автоматов у него куда больше, чем положено по штату, но сейчас шло активное насыщение армии автоматическим оружием, поэтому ничего удивительного. Еще четыре пулемета и пятидесятимиллиметровый миномет. А кроме того – фаустпатроны, эта новинка пошла «на ура». Правда, немного, всего штук десять, но тоже неплохо. Итак, четыре танка, семьдесят два солдата, прибывшие на трех трофейных грузовиках – и все!

Он еще раз посмотрел на американские танки. Барахло, конечно, жуткое – высокий корпус, похожий на гроб, по которому с размаху вмазали кувалдой. Сверху несерьезная на вид башенка, этакий косо слепленный пирожок с тонким хоботком тридцатисемимиллиметровой пушечки. Ну и из спонсона справа нелепо торчит ствол трехдюймовки, похожий… хм-м… на мужской половой орган. Лейтенант прокрутил в голове то, что им рассказывали про эти танки. Формальные характеристики, конечно, выглядят очень неплохими, но по факту все равно ерунда. Особенно по сравнению с их машинами.

Помимо воли вспомнилось, как он в первый раз вживую увидел свой танк. Машина отличалась от изображений, да и от тех танков, на которых их учили. И от Т-26, которые использовали для обучения мехводов, и от БТ разных модификаций, и даже от обычных Т-34. Башня увеличенного размера смещена назад, люк мехвода вынесен на крышу корпуса, убран курсовой пулемет, а сам танк выглядит крупнее, хотя, опять же, по формальным характеристикам, остался в тех же размерах, что и у прежних модификаций.

Не зря дед Петрова, приходской священник, любил повторять, что дьявол кроется в деталях. Здесь – именно детали. Развернули дизель поперек, вместо подвески Кристи поставили более компактную торсионную. Вот и поменялась разом вся компоновка, а танк изнутри стал куда просторнее. По слухам, скоро вместо трехдюймовки (кстати, немецкой, хотя и расточенной под советские снаряды) будут ставить новое орудие, калибром аж восемьдесят пять миллиметров. Но и без того танк хорош, и лобовая броня целых девяносто миллиметров.

Мысль о броне оказалась весьма своевременной. Махнув рукой Борману, он осторожно спустился в овраг, плюхнулся задом на сухую, жесткую траву:

– Ну что, Курт, задали нам задачку.

– Это точно, – немец говорил по-русски чуть замедленно и с жутковатым акцентом, но в целом понятно. У них вообще в последнее время стало положено учить русский. Приказ такой вышел, а немцы приказы выполнять умеют. В СССР вон тоже приказали учить немецкий – и что? Большинство отнеслось к нему абсолютно формально. А у немцев, как рассказывал Борман, за знание приплачивают хорошие деньги. Впрочем, похоже, командование нашло выход – стало составлять группы смешанные, как вон у них. Дело пошло веселее, хотя и ненамного.

– Приказ никто не отменит. Придется драться.

– Придется, – меланхолично кивнул немец. – Но их слишком много.

– Зато они нас не ждут. Я посмотрел, караульную службу тащат так, словно войны нет вовсе. Наш старшина бы за такое…

Тут Петров не сдержался и скопировал дословно одну из фраз, которую старшина регулярно выдавал для максимально доходчивого объяснения нерадивым курсантам, что с ними сейчас будет. Специально записал как-то, а потом поразился – в десяти строчках не было ни одного матерного слова, но все вместе они звучали до безобразия неприлично. Курт вряд ли понял больше половины, но все равно уважительно кивнул:

– Что предлагаешь?

Петров объяснил. Борман в международном жесте покрутил пальцем у виска. Ну а потом они принялись утрясать детали.

Танковая колонна, расположившаяся возле аэродрома, попала сюда волею случая и неизбежного армейского бардака. Кто-то кому-то отдал приказ. Какой-то штабной сержант, больше увлеченный фигуркой симпатичной девушки, бегающей туда-сюда с бумагами, перепутал два слова. Командир части к приказу отнесся совершенно некритично и в точности его исполнил… Ну, его-то можно понять, приказы не обсуждаются. И в результате вместо того, чтобы отправиться к канадской границе, где вот-вот ожидалось вторжение Альянса, двадцать «Грантов» прикатили сюда – и встали, поскольку топлива у них больше не было. Командир танковой колонны по рации получил совершенно незаслуженный втык, после чего высокое начальство принялось решать, что делать. Неспешно решать – над ними– то не капало. Ну а танкисты, пользуясь паузой, занялись мелким ремонтом, поскольку трехсотмильный перегон танкам, вообще-то, противопоказан.

Откровенно говоря, самым простым выходом в подобной ситуации было бы позаимствовать горючего у летунов. Конечно, авиационный бензин лучше того, которым заправляют танки, но лучше – не хуже, съедят и добавки попросят. Однако танки проходят по одному ведомству, самолеты – по другому, и неизбежная в таких случаях бюрократия грозила растянуться на месяцы. И в результате на помощь танкистам отправились заправщики, которые ожидались через несколько часов. Приди они чуть раньше, танки бы заправились, убрались – и не было бы кучи трупов и моря крови, но история не знает сослагательного наклонения.

Четыре выскочивших на холм танка американцы встретили с ленивым любопытством, а часовые даже не попытались поднять тревогу. Впрочем, их и не было уже, этих часовых – немцы сработали качественно, у них вообще была исключительно хорошо обученная пехота. Так что лежали часовые под кустиками и тихонько готовились разлагаться. А американцы так ничего и не поняли до того самого момента, когда русские танки открыли огонь.

Четыре танка против двадцати – это, конечно, немного. Но четыре готовых к бою танка против двадцати просто стоящих, с загорающими экипажами – это уже совсем другой коленкор. С трехсот метров, стоя на господствующей высоте, промахнуться можно, но сложно. А главное, одновременно с танками ударила пехота. Фаустпатрон – не снаряд, но если дать залп в упор… В общем, десять солдат, вооруженных фаустпатронами, сожгли шесть американских танков. А первый выстрел американцы сделали как раз в тот момент, когда танков у них осталось ровно четыре штуки. Четыре на четыре… Потом три на четыре, два на четыре, ноль… На этом – все, уцелевшие американские танкисты убегали прочь, и их даже не пытались преследовать – надо было поддержать штурмующую аэродром пехоту.

Более-менее серьезное сопротивление диверсанты встретили именно там. С вышек ударили пулеметы, и браунинги пятидесятого калибра[2] заставили пехоту залечь. Но как раз к этому моменту подоспели танки, просто опрокинувшие вышки и втоптавшие их в грязь вместе с пулеметчиками. Чего-то более серьезного у американцев не нашлось. Правда, откуда-то они откопали пару базук. Это новейшее оружие, которого не хватало даже частям, насмерть режущимся с японцами на Тихом океане, оказалось здесь и было применено против советских танков, но, как выяснилось, толстую наклонную лобовую броню шестидесятимиллиметровые гранаты проломить не могли. Оставили глубокие воронки на толстых стальных листах, словно маленькие вулканические кратеры, но и только. Гранатометчиков положили в считанные секунды, после чего атака продолжилась, и организованного сопротивления американцы больше не оказывали.

Откровенно говоря, можно было бы вот прямо сейчас расстрелять склады ГСМ, но Петров хорошо помнил приказ сохранять по возможности инфраструктуру аэродрома в целости. Поэтому он загнал пару танков на взлетно-посадочную полосу. Вот теперь можно было и проверить, насколько прав или не прав Рокоссовский (хотя немцы и утверждали, что насчет танков на полосе в первый раз сказал кто-то из их то ли генералов, то ли даже адмиралов, но Петров им не верил – ну не может немчура так чувствовать слово). И, надо сказать, случай представился очень быстро.

Пара самолетов, солидных, куда более крупных, чем И-16, и больших даже, чем новейшие Яки, попыталась взлететь, и им это почти удалось. Однако пулеметы, установленные в башнях танков, живо превратили размалеванные туши истребителей в дуршлаги, после чего танки чуть переместились – чтоб, значит, если кто еще попробует взлететь, то ему не хватило бы полосы. Впрочем, никто и не пробовал. Паника окончательно охватила американцев, и они бежали, оставив победителям грандиозные трофеи. Одних самолетов почти пятьдесят штук. А были еще автомобили, даже пара полугусеничных бронетранспортеров, которые хозяйственный Борман тут же прихватил для своих солдат. Опять же, целые склады с оружием…

Почти сразу пошел сигнал в штаб, и приказано было аэродром держать любой ценой на случай, если американцы попытаются его отбить. И они три часа сидели, готовясь отражать атаку, до тех пор, пока в воздухе не загудели моторы и прямо на аэродром не начали приземляться пузатые транспортные самолеты, высаживающие солдат, моментально организующих уже полноценную оборону объекта.

Уже позже младший лейтенант Петров узнал, что их рейд был одним из десятков подобных, направленных на захват аэродромов и обеспечение продвижения основных сил, которые могли теперь не бояться атак с воздуха. Получилось, конечно, не у всех и не везде, но и те, что справились, смогли обеспечить успех начального этапа наступления. Ну а где не смогли, пришлось бомбить и высаживать десант. Потери у десантников были жуткими, несмотря на работу штурмовиков, пикировщиков и истребителей, но дело они сделали.

За эту операцию молодой офицер получил свой первый орден, Красную Звезду, и звание лейтенанта. Два кубика в петлицах смотрелись куда представительнее одного. Чуть позже он с удивлением узнал, что ему и всем остальным участникам рейда положена крупная денежная выплата. Как оказалось, с недавнего времени солдаты, захватившие трофеи, могли рассчитывать на процент от их стоимости. Семьям же погибших выплачивали их долю в тройном размере – героизм надо поддерживать, в том числе и материально. Узнал он также, что инициатором сего полезного и приятного сердцу любого солдата новшества был командующий немецким флотом, один из тех людей, чье имя сами немцы, даже насквозь сухопутные, произносили с благоговейным придыханием. В общем, этот рейд оказался во всех смыслах удачным и дал даже небольшой толчок карьере простого деревенского парня, связавшего жизнь с армией…

Для получения максимального эффекта любое воздействие должно быть комплексным. Колесников помнил это, но также помнил и то, что всегда будет перекос в ту или иную сторону. Это нормально, поскольку всегда имеется что-то более важное, а что-то менее, идеал недостижим. И потому в войне с Великобританией, к примеру, всегда имели приоритет дела флотские. Выбьешь у островитян морскую компоненту – все, считай, победил, остальное дело техники. Сейчас же, хотя США тоже были в первую очередь морской державой и американский флот по боевым возможностям многократно превосходил сухопутные силы, окончательную точку в споре все равно предстояло ставить армии. Колесников хорошо понимал это и потому не пытался заняться перетягиванием одеяла, сконцентрировавшись на том, чтобы обеспечить Роммелю максимально комфортные условия для работы. А для этого, как ни странно, все равно требовалось обеспечить победу на море.

Американский флот даже после поражений начального этапа войны все еще представлял грозную силу. Три линкора довоенной постройки, плюс два линейных корабля, ушедшие из Панамы. Когда Колесников узнал, что их всего за два месяца успели ввести в строй, у него глаза на лоб полезли – о таких темпах работ в его времени и не слышали, да и немецкие, британские и советские верфи тоже не смогли бы повторить этот подвиг. Кроме того, американцы успели ввести в строй еще два линкора типа «Южная Дакота» (собственно головной корабль серии, которому устроенный советскими диверсантами пожар на последнем этапе строительства задержал введение в строй, и «Алабама») и два типа «Айова», а если дать им время, то имелся риск, что они построят еще парочку. Короче говоря, весело. Плюс линейный крейсер «Гуам», брат– близнец утопленной недавно «Аляски». В общем, армада, которая хоть и пряталась пока в портах, но в любой момент могла оттуда вылезти и устроить наступающим большие проблемы. И если против частей, идущих через Аляску и Канаду, американцы пока что могли выставить только собственные армейские подразделения, то атлантические коммуникации выглядели крайне уязвимыми. А главное, Колесников никак не мог понять, что там происходит с американскими авианосцами и сколько их будет – данные разведки выглядели столь противоречиво, что неясно было, чему верить.

Так или иначе, активные действия начали сразу же, не дожидаясь возвращения из ремонта «Гнейзенау». Рассудив, что противник перед ним достаточно специфический, Колесников решительно повел свои корабли на юг, создавая угрозу Нью-Йорку. Обратная сторона популизма – нельзя оставлять без прикрытия крупные города, а значит, американцы вынуждены будут драться. Для прикрытия с воздуха, помимо авианосца, в районе Галифакса развернули мощную группировку ВВС, частью переброшенную из Европы, частью состоящую из трофейных самолетов. И сейчас американцам придется драться, тем более, они теоретически могли собрать в кулак значительно большие силы, чем Альянс. Десять кораблей линии против десяти, причем теоретически американские сильнее. Редкий шанс разбить нападающих по частям. Глядя на свой личный, фюрером подаренный флаг, Колесников желчно усмехнулся: если в такой ситуации американские адмиралы проявят осторожность, им этого не простят.

Не простят, и придется американцам лезть в драку, даже если они и сообразят, что их ловят на живца. Именно так – немецко-французская эскадра играла сейчас роль наживки. Выход южной группировки Альянса планировался на сутки позже, когда американцы уже увязнут и не успеют вернуться под защиту береговых батарей. Ну а после уничтожения американского флота, какими бы ни были потери, Роммель получит возможность беспрепятственно перебрасывать из Европы подкрепления и раздавит армию США. А Нью-Йорк… Он свое получит при любых раскладах.

Однако, как это бывает, вмешалась случайность. Если конкретно, то появление адмирала Нимица, которое хваленая разведка Альянса прозевала. Недавний командующий Тихоокеанским флотом США умел быстро принимать решения и действовать в условиях жесткого цейтнота. А еще он и впрямь оказался тонким психологом, моментально сообразившим, что дело нечисто, не станет Лютьенс подставляться без дальнего прицела. И, выведя в море свой флот, он направился не на север, а на юг. А сразу после того, как немецкую эскадру удалось обнаружить, бросил против Лютьенса вместо кораблей авиацию, которой у него на берегу имелось предостаточно.

Колесникову тогда показалось, что рухнуло небо. Конечно, радары засекли появление американских самолетов издали, и «Цеппелин» успел поднять в воздух авиагруппу. Это задержало первую волну американских самолетов, однако остановить не смогло. В налете принимало участие, в общей сложности, почти четыреста машин, и прежде чем успели подтянуться силы прикрытия с Галифакса, немцам пришлось пережить немало неприятных минут. Хорошо еще, что летчики там сидели в полной боевой готовности, жрали тонизирующий шоколад и готовы были вылететь в любую минуту. Но все равно ущерб оказался серьезным.

Десять линейных кораблей и авианосец, буквально утыканные зенитками, плюс крейсера и эсминцы – это, конечно, сила. Но и американские летчики слабаками не были. Конечно, среди них практически не нашлось лихих пилотов, которые сражались на Тихом океане, но все равно это были хорошие пилоты на отличных машинах. Да и люди с боевым опытом нашлись в избытке – из тех, кто еще не так давно сражался над Англией в рядах «добровольцев» и кто дрался в Канаде. И они атаковали грамотно и храбро.

Немцам повезло, что Колесников, в отличие от остальных хорошо понимая, сколь велика может оказаться угроза с воздуха, буквально заставил при последней модернизации утыкать свои корабли зенитками. Часть британских крейсеров и эсминцев, доставшихся победителям недостроенными, были закончены уже в качестве кораблей ПВО. Тренировки по отражению воздушных атак тоже проводились регулярно. И в результате, американцев встретил огонь такой плотности, какого они в жизни не видели.

Они шли четко, словно на параде, в основном бомбардировщики и истребители – торпедоносцев на наземных аэродромах наскрести удалось совсем немного. Кто им будет противостоять, американские летчики знали неплохо. Им приходилось схлестываться и с немцами, и с русскими. Те и другие заставили себя уважать и опасаться – и мастерством пилотирования, и умением драться до конца. Но американцев было просто в разы больше, а это внушало уверенность.

Мессершмитты рухнули с неба, будто ястребы, в своей обычной манере заходя со стороны солнца. Эту атаку американцы закономерно проворонили, чего немцам, в принципе, и требовалось. Удар, залп из всего, что есть (а подвесили под крылья мессершмиттов многое), и уход с набором высоты, готовиться к следующей атаке. Не лезть в бой, даже не пытаться – немецкие истребители маломаневренны, их стихия бой в стиле ударил – отскочил. И разом больше тридцати американцев отправились вниз, в океан, или, дымя, потянули к берегу. Но бой еще только начинался, а потери американцев были мизерны.

Вторая атака у немецких летчиков провалилась, не начавшись. Плотный строй бомбардировщиков – мишень большая, но при этом исключительно неудобная, поскольку самолеты летят, ощетинившись во все стороны крупнокалиберными пулеметами, и готовы выставить перед атакующими плотную завесу из раскаленного свинца. Тем более что-что, а строй американских летчиков держать учили, вбивая им это на уровне условных рефлексов. Неудивительно, что немцы сунулись – и тут же отпрянули, потеряв два самолета. Еще через минуту подоспели американские истребители и, пытаясь навязать немцам маневренный бой, принялись тупо загонять их на высоту, где более мощные двигатели давали истребителям США серьезное преимущество.

А строй бомбардировщиков уже заходил на цель. И тут-то зенитки кораблей открыли огонь, не столько даже пытаясь сбить кого-то, сколько не давая провести прицельное бомбометание. И вот этого-то американцам оказалось многовато.

Будь атакующие летчиками морской авиации, они бы, возможно, и прошли сквозь этот ад. Но для обычных, привыкших работать над сушей авиаторов стена огня оказалась серьезным испытанием. Они просто не ожидали такой концентрации зенитных стволов. Их потери были сравнительно невелики, всего-то пара самолетов, но остальные шарахнулись вспугнутыми воронами.

Дальнейшее походило на фарс. Далеко не все пилоты испугались, более того, их было даже немного, но строй они сломали. Кто-то полез вверх, намереваясь попытать счастья с больших высот, кто-то отвернул, кто-то продолжал упорно идти к цели – и все они отчаянно мешали друг другу. Управление боем было потеряно безвозвратно, и утекали, как песок сквозь пальцы, драгоценные секунды…

Курт Шнайдер, целый генерал-лейтенант, командовавший воздушной группировкой Галифакса, сам вел своих людей. Сто десятый мессершмитт, привычный, как старый костюм, который нигде не жмет и ничего не трет, легко шел на высоте восемь тысяч метров. Отсюда очень хорошо было видно, какие страсти кипят намного ниже, там, где американские самолеты пытались уничтожить немецкую эскадру. Довольно-таки бездарно пытались, уж в этом-то Шнайдер разбирался получше многих. Зря, что ли, еще не так давно был личным пилотом самого Лютьенса. Но в том, что рано или поздно немецким кораблям достанется, он тоже не сомневался. Просто на них сейчас сыплется очень много бомб. Лютьенс как-то серьезно объяснял ему теорию вероятности. Курт, правда, тогда понял немногое, но главное, как он считал, до него дошло. Если долго-долго лупить в одну точку, то рано или поздно попадешь в цель. А американцы сейчас этим и занимались.

Будто в доказательство его мыслей внизу взлетел к небесам огромный огненный столб – попали в кого-то. Ну что же, ждать больше нельзя. Шнайдер сокрушенно покачал головой, каркающим от разом пересохшего горла голосом отдал команду и первым, перевернув самолет через крыло, бросил его в крутое пикирование, ловя в перекрестье прицела огромный четырехмоторный бомбардировщик с большими белыми звездами на крыльях. Хладнокровно вывел свой истребитель на цель, а потом одной длинной очередью перечеркнул сразу оба мотора на левом крыле американца. Успел еще проследить, как тот заваливается и уходит вниз, а потом развернулся, набирая высоту, и снова пошел в атаку. Снова длинная пушечно-пулеметная очередь, на сей раз по кабине очередного неудачника, рискнувшего встать на его пути. Снова вираж с набором высоты… Самолет вдруг затрясло, и Курт увидел в правом крыле цепочку аккуратных круглых дырок с рваными краями. Чей-то браунинг.

Однако ему сейчас было все равно. Вдохновение боя овладело пилотом, и он лишь выругался. А вокруг уже кипел бой, и самолеты, одни с немецкими, а другие с русскими пилотами атаковали, стремительно переламывая ход воздушного сражения.

Драка была страшная, потери соответствующие. Пожалуй, впервые с начала войны американские ВВС потерпели такое сокрушительное поражение. В одном бою они потеряли более трехсот самолетов, что неприятно, но не смертельно – заводы, расположенные в глубине страны, построят новые. А еще они потеряли экипажи этих самолетов, что не так страшно с точки зрения финансов, но намного хуже, если смотреть на время. Новые экипажи еще надо подготовить, и, в любом случае, они будут уступать кадровым, довоенной выучки. В общем, хребет USAF[3] от этого пинка если и не сломался, то чувствительно затрещал.

Немцам, правда, тоже досталось. В сражении они потеряли почти восемьдесят машин, но размен один к четырем все равно выгоден. К тому же внизу было море, а в нем – немецкие корабли, которые, несмотря на то, что отдельные самолеты все еще умудрялись прорываться и даже сбрасывали бомбы, вели спасательные операции. В результате более половины летчиков было спасено (а один, не замеченный, и вовсе ухитрился неделю продержаться на спасательной лодке и добраться до берега) и продолжило воевать. У американцев такой роскоши не было – их, конечно, тоже вылавливали и даже относились к ним без излишней жестокости, но ждали их лагеря для военнопленных, а значит, для американской армии эти люди в любом случае были потеряны.

Хуже всех пришлось немецкому флоту. Несмотря на все ухищрения и мощнейшее зенитное вооружение, в момент между тем, как американские силы прикрытия сумели оттеснить истребители с «Цеппелина», и появлением группировки Шнайдера, американцы все же провели несколько атак и добились результата. Досталось всем, хотя первыми удар на себя приняли, конечно, крейсера ПВО. Именно им выпала честь и сомнительное удовольствие встать на пути вражеских самолетов, чтобы защитить основные силы флота.

Крейсеров ПВО в немецком флоте было всего восемь штук. Три – на основе крейсеров типа «Фиджи», довольно удачного и сбалансированного для своего класса корабля. Эти классические «вашингтонские» крейсера – «восьмитысячники» имели неплохую дальность плавания, ход чуть менее тридцати двух узлов, что позволяло им соответствовать немецким кораблям линии и сопровождать их в походе, и на удивление приличное бронирование.

Те корабли, которые британцы уже готовились ввести в строй, трогать не стали. Не потому, что жаль было чужого труда, а просто из-за чрезмерной дороговизны перестройки уже практически готовых крейсеров. Зато три корабля, которые попали в руки немцев в недостроенном состоянии, полностью переоборудовали. Орудийные башни устанавливать не стали, что разом освободило место и создало резерв по водоизмещению. На корабли запихали более мощные локаторы и около сотни орудий, от несерьезно выглядящих, но страшных в ближнем бою двадцатимиллиметровых до знаменитых восемь-восемь. Естественно, с таким вооружением крейсера были уже не годны для рейдов в океане, но зато прикрыть свои корабли от излишне назойливых летунов могли запросто.

Еще пять кораблей были крейсерами типа «Дидо», почти в полтора раза меньшие по водоизмещению и уступающие «старшим братьям» во всем, кроме скорости. Когда в свое время Колесников выбирал именно его, он руководствовался одним простым соображением: «Дидо» и последующие крейсера серии изначально проектировались как корабли ПВО. Стало быть, только изменить вооружение на германские стандарты, и все. Минимум усилий – максимум эффекта, решил тогда Колесников и ошибся.

Как оказалось, именно эти корабли получились у англичан редкостно неудачными. Не только в плане защиты, но и в плане вооружения. Их главный калибр, универсальные орудия сто тридцать три миллиметра, могли отогнать разве что эсминец, да и то при большой удаче. Основной их задачей считалась работа по самолетам, с которой они справлялись примерно так же паршиво, главным образом из-за совершенно недостаточного темпа стрельбы и слишком медленного разворота башен. Более легкие сорокамиллиметровые орудия собственной британской разработки тоже выглядели откровенно неудачными, уступая импортным «Эрликонам» и «Бофорсам». Ну и система управления огнем даже при небольшом волнении отказывалась нормально работать. Все это выяснилось, к сожалению, когда работы уже начались и отступать было поздно. Пришлось выкручиваться.

Опять пригодилась помощь Крылова. Правда, и обошлась она в два крейсера, но Колесников прикинул, что погоды они точно не сделают, и расстался с недостроенными британскими трофеями с легким сердцем. Бравый старикан и впрямь стоил своих денег и умел находить варианты решения проблем, наверное, лучше всех остальных кораблестроителей вместе взятых. И сейчас он тоже оказался на высоте, родив интересный симбиоз британских, немецких и советских технологий.

Вместо орудийных башен на два корабля установили спаренные щитовые установки со статридцатимиллиметровыми орудиями советского производства. Эти универсалки, разработанные для вооружения эсминцев, обладали впечатляющими характеристиками и заметно превосходили британские аналоги. Еще три крейсера оснастили теми же орудиями, но в башнях, опять же советской разработки, выглядящих неказисто, но зато работавших куда эффективнее английских. Орудия меньшего калибра заменили на все те же «Эрликоны» с «Бофорсами», доведя общее количество стволов до шестидесяти. Систему управления огнем сделали сами немцы, имеющие опыт в такого рода разработках. Получившийся благодаря общим стараниям гибрид оказался куда лучше прототипа, хотя и менее эффективен, чем хотелось бы. После испытаний результат признали удовлетворительным, и принялись срочно перестраивать остальные корабли, а уже готовые включили в состав идущей через Атлантику эскадры. И вот – пригодились.

Сложно сказать, что в тот момент чувствовали немецкие артиллеристы, но скорострельность они развили бешеную, практически техническую. И напоровшись на стену огня, полыхнули в небе американские бомбардировщики. Сбитых оказалось немного, даже несмотря на то, что линкоры и «настоящие» крейсера не остались в стороне, добавив на чашу весов свои зенитки, однако главную задачу артиллеристы выполнили. Их огонь загонял атакующих на высоту, откуда бомбить было можно, но сложно. По площадям, неприцельно, крупные мишени вроде городов – запросто, а вот отчаянно маневрирующие корабли с высоких горизонталей достать было куда сложнее. И все же досталось всем, особенно тем самым крейсерам ПВО, которым по выполняемой задаче не удавалось маневрировать наравне с остальными.

Крейсер «Бреслау» получил бомбу аккурат между трубами. Взрыв был такой силы, что со стороны казалось, будто корабль разорвало пополам. Однако набор корпуса выдержал и, хотя центральная часть крейсера оказалась искорежена, и погибло почти пятьдесят человек во главе с командиром, тонуть «Бреслау» не собирался и даже из боя не вышел. Правда, эффективность огня его резко упала. Однотипному с ним «Эмдену» в палубу угодило сразу несколько бомб, снеся часть орудий и покалечив надстройки. Однако тип «Фиджи» отличался хорошим, даже лучшим, чем у более мощных собратьев, горизонтальным бронированием. Американские бомбы, каждая массой в полцентнера, обладали хорошим фугасным действием, но проломить броню оказались не в состоянии, и все жизненно важные центры корабля уцелели. Третий крейсер этого типа, «Гамбург», и вовсе отделался косметическими повреждениями, которые не оказали заметного влияния на его боевые возможности.

«Дидо» досталось сильнее. Из пяти крейсеров три ярко горели и почти прекратили огонь. Четвертый, «Любек», сильно кренился на левый борт – авиабомба, иглой проткнув тонкую, всего– то дюймовую бронепалубу, дошла до самого днища и взорвалась, вырвав хороший кусок обшивки. Не смертельно, однако когда корабль кренится почти на тридцать градусов, ни нормально стрелять, ни маневрировать он уже не в состоянии. Последнему, «Данцигу», угодившая под корму полутонная бомба оторвала два винта из четырех и загнула перо руля так, что через получившуюся конструкцию можно было плевать, как из трубочки. Корабль лежал в дрейфе, и уже было ясно, что самостоятельно он отсюда не уйдет.

Проломив самоходные противовоздушные батареи, американские самолеты взялись за основные силы флота и, не подоспей Шнайдер со своими орлами, имели шансы устроить им серьезные неприятности. Но и без того из всей эскадры не пострадали только «Бисмарк», «Ришелье» и «Шарнхорст». Ну и авианосец, который по мере сил пытались закрыть от ударов вражеской авиации. Все остальные корабли имели повреждения, и, хотя в конечном счете авиация США понесла жуткие потери, можно было считать, что сражение они выиграли – флот Германии оказался на время практически небоеспособен.

Колесников, зло скрипнув зубами, вышел из боевой рубки, вдохнул морской воздух вперемешку с запахом раскаленного масла и пороховым дымом. Вот так. Со стороны многим это будет казаться едва ли не победой, но себя обманывать не стоит – зарвался ты, адмирал, и получил по сопатке. Хотя, конечно, легенда об удачливости адмирала обрастет новыми подробностями – несмотря на мощь воздушного удара, ни один корабль не потерян. Хотя, с другой стороны, противника тоже будут считать, что проиграли именно они…

Адмирал не был дураком и понимал, что США со своими играми в демократию – страна весьма специфическая. Реакция американцев на бомбардировку японскими кораблями их побережья подтвердила его мнение. Вывод, который он сделал, был достаточно прост: в войне с Америкой надо не только и не столько победить, сколько убедить противника в его поражении. А что может быть убедительнее безнаказанного удара по одному из крупнейших городов, к тому же уже пострадавшему один раз от удара с моря? Вот и пускай убедятся лишний раз, что их не только не защитили, но и, несмотря на явную угрозу, даже не попытались этого сделать. И операцию Колесников планировал исходя именно из этой задачи.

Для удара он решил использовать очередную новинку, созданную на стыке немецких и советских технологий. Шнелльботы, сиречь торпедные катера в Германии использовали давно, но задачи, которые они могли выполнять, были весьма ограничены. К тому же, по сравнению с аналогичными катерами как союзников, так и противников, порождения сумрачного тевтонского гения имели большие размеры и довольно низкую скорость. И вот эти недостатки Колесников, не долго думая, превратил в достоинства.

Рассуждал он просто. Торпедные катера, разумеется, смогут прорваться в порт и даже утопить там что-нибудь, но на большее они просто не способны. Не то оружие торпеды. А устанавливать на катер артиллерию – занятие неблагодарное. Сорокамиллиметровые скорострельные орудия, конечно, вполне способны отогнать катер противника, но первый попавшийся эсминец разнесет шнелльбот и не заметит этих пукалок. По берегу из них лупить и вовсе бесполезно. Ставить что-то большее… Ну, можно семьдесят пять миллиметров воткнуть, и даже сотку – если снять торпедные аппараты. Опять же, несерьезно. Однако если обратиться к послезнанию… Именно это Колесников и сделал, безо всяких угрызений совести присвоив чужие идеи, которые и без того вот-вот родятся.

Откровенно говоря, он изначально, еще до начала вторжения допускал, что будет испытывать потребность в кораблях, способных наносить мощные удары по побережью, и которые при этом не жалко будет потерять. Именно тогда верфи Германии получили заказ на строительство сразу восьмидесяти новых шнелльботов на основе типа S-100 с измененным вооружением. Вместо торпедных аппаратов и части артиллерии были установлены направляющие для запуска ракет советского производства. Колесников хорошо помнил, сколь эффективны были «Катюши» для ударов по площадям. А город – это площадь, да еще о-го-го какая. Можно было, конечно, поставить и более точные немецкие ракеты, но, во-первых, они имели меньшую эффективность, а во-вторых, с качающегося катера все равно белке в глаз выстрел не сделаешь. Вот и построили шестьдесят катеров, несущих по тридцать две ракеты калибром сто тридцать два миллиметра и двадцать катеров под шестнадцать ракет калибром триста десять миллиметров. Катера со скрипом, но выдержали эти бандуры, прошли испытания и одновременно с основными силами флота вышли из Галифакса. Точнее, из неприметной бухты неподалеку, где они расположились подальше от чужих глаз.

Удар, который был нанесен ночью по спящему городу, оказался неожиданным и страшным. Шнелльботы спокойно и нагло вошли в гавань, благо малая осадка позволяла не заморачиваться с гидрологией района. Колесников, немного подумав, решил, что первое применение нового оружия должно быть массированным, тогда оно даст максимальный эффект, а потому задействовал все имеющиеся под рукой катера. И на рассвете на спящий город обрушился шквал огня, который, хотя и наносился по промышленной зоне, смел и несколько жилых кварталов – точность реактивного оружия оказалась предсказуемо низкой.

Вообще, это было чистейшей воды варварством. Наносить удары, заведомо разрушающие город и убивающие мирных жителей – военное преступление, но Колесников резонно рассудил, что вопросы о виновных решают победители. Вон, в той истории американцы японские и немецкие города выжигали до основания – так чем он хуже? И вообще, эти самые мирные жители работают на военных заводах, так что безобидными их не назовешь. Его же самого американская пресса начала через два слова на третье называть чудовищем еще когда Германия воевала с Англией. И одернуть ее никто не пытался – демократия. Ну а раз так, если они хотят видеть суперзлодея – то почему бы им его не показать? Обдумав это, он бестрепетной рукой расписал диспозицию – и Нью-Йорк превратился в филиал ада.

Все же основной удар пришелся на склады, где скопилось немалое количество военных грузов, в том числе взрывоопасных, да и просто горючих материалов хватало. В результате возник колоссальный пожар, который начал быстро распространяться, охватывая все новые и новые кварталы. Пожарные оказались на высоте, и даже несмотря на недостаток техники, благодаря поддержке поднятых по тревоге армейских подразделений они смогли остановить распространение огня, но справиться с ним окончательно сумели лишь спустя двое суток. Погибло около четырех тысяч человек, а материальный ущерб оказался колоссальным. Порт Нью-Йорка был полностью разрушен и не функционировал до самого конца войны. Адмирала Лютьенса вновь поносили в прессе – но не со злорадством. Теперь в каждом слове журналистов таился искренний, неподдельный страх.

Человека можно убедить в чем угодно, если кормить пореже. Если же его при этом еще и бить, то он убедится и быстрее, и качественнее. Сейчас Америка разом получила и бескормицу, и удар. Бескормицу потому, что ее экономика традиционно существовала за счет ограбления соседей, а сейчас американцам не давали никого грабить, напротив, грабили самих. Ну а объятый пламенем Нью-Йорк, один из крупнейших городов Америки – это как хук в боксе. Не нокаут, но после пропущенного удара колени начинают подгибаться. Очень хорошее время для переговоров. Вот только сейчас Колесникову было не до того…

Разумеется, адмирал весьма полагался на немецкую разведку, и не без основания – подводила она редко, чему способствовала широкая сеть осведомителей. А учитывая еще и добавившиеся к ней возможности русских, проколы благодаря перекрестной проверке сведений и вовсе стали редки. Вот только помнил Колесников и поговорку о яйцах и корзине, а потому создал для нужд флота собственную «карманную» разведывательную службу. Естественно, ее возможности и близко не лежали с теми, которыми обладал Абвер, но зато кое-какие оперативные вопросы позволяли решать быстро, без волокиты с межведомственной перепиской, которой поневоле обрастали любые официальные действия в Германии. Стремление немцев к аккуратизму привело к созданию невероятно громоздкого и неповоротливого бюрократического аппарата, и Колесникову совершенно не хотелось каждый раз по мелочи плодить груду анкет. Вместо этого он организовал замкнутую на себя службу и без зазрения совести пользовался ее возможностями.

Естественно, специфика у нее была своеобразной. Основным занятием было не внедрение агентов в стан врага (отдел, который этим занимался, создавали, что называется, на вырост и для будущего в качестве перспективного направления), а воздушная разведка в интересах флота. Ну и армии тоже – на просьбы Роммеля о поддержке Колесников старался не отказывать. И потому, что делали они общее дело, и, опять же, на перспективу. Чем крепче будут связаны армия и флот, тем меньше неприятных эксцессов может возникнуть в будущем, считал адмирал.

Вторым перспективным направлением адмирал считал создание подразделений специального назначения. Тут, наверное, серьезно повлияла память о будущем и вбитая на уровне подборки грозная слава спецназа ГРУ. Как оказалось, спецназ, или, точнее, осназ здесь уже существовал в СССР, однако чисто армейский – флот в этом плане находился, что называется, в загоне. Пришлось извращаться самому.

Взяв за основу уже существующие и быстро развивающиеся подразделения морской пехоты, Колесников начал усиливать их подготовку, работая сразу в двух направлениях. Во-первых, готовить разведывательные подразделения, для создания которых пришлось просить у русских поделиться инструкторами из того самого осназа. Сталин поделился, хотя, как подозревал адмирал, больше для того, чтобы приглядывать за телодвижениями излишне резвого гостя из будущего. Ну, пускай приглядывает, не жалко, тем более, результаты оказались хорошими. Учитывая, что немцы – народ крепкий, а в морскую пехоту отбор сейчас был жесточайшим, материал в руки инструкторов попал исключительно перспективный, и подготовка велась семимильными шагами. И на начальном, диверсионном этапе вторжения в Америку показали себя эти подразделения хорошо. Правда, в основном на вторых ролях, но и этого было достаточно, чтобы до посинения пиарить их в Германии, обеспечивая приток добровольцев в ряды непобедимого флотского спецназа. В общем, гремучая смесь реальной эффективности и показухи, что пока Колесникова вполне устраивало.

Другое направление, напротив, проходило без показухи и в обстановке строгой секретности. Используя немного итальянские, но в основном все же оказавшиеся неожиданно серьезными британские наработки, разведка флота начала готовить боевых пловцов. Готовили всерьез, вкладываясь, помимо прочего, в экипировку. А что, взять за жабры молодого и перспективного морского офицера по фамилии Кусто, да и поинтересоваться, как там дела с аквалангом? А потом предложить неограниченное финансирование и хорошую должность. Согласился, как миленький, и результат выдал с завидной оперативностью, так что сейчас у Колесникова имелся в рукаве серьезный козырь. Правда, еще ни разу не опробованный в деле.

Однако сейчас отличилась именно воздушная разведка. Не лихой спецназ и не тихонько крадущиеся в глубине с пристегнутыми к гидрокостюму ножами аквалангисты, а обычные летчики, осуществляющие патрулирование Карибского моря. На вооружении у них были самые обычные летающие лодки «Дорнье Do 24», правда, с дополнительными баками, которые увеличивали радиус боевого применения со штатных неполных трех почти до пяти тысяч километров. Четыре десятка таких самолетов были заказаны Колесниковым для нужд флота, что резко подняло акции дышащего на ладан производителя. Идя на высоте четырех километров, эти несуразные на вид, но весьма надежные трехмоторные машины вели поиск кораблей противника, чтобы навести на них подводные лодки. Порой это и впрямь удавалось, и эффективность действий подопечных Денница благодаря связи с авиаразведкой заметно повысилась. Последнее обстоятельство привело, помимо собственно военных успехов, к потеплению отношений между Денницем и Лютьенсом, до того общавшихся сдержанно-нейтрально. Однако сейчас пара «Дорнье» обнаружила в море не крадущийся транспорт и не подводную лодку с развевающимся над ней звездно-полосатым «матрацем», а целый флот, бодро идущий на юг.

Командир ведущего самолета, увидев перед собой эту красоту, разом погрустнел. В отличие от молодняка на ведомом, майор Штайнмайер воевал с первого дня и начинал в бомбардировочной авиации. Пилотом «Штуки» он заработал и ордена, и звания, быстро продвигаясь по службе, а последний его полет был во время одного из ставших легендарными сражений адмирала Лютьенса. К тому времени Штайнмайер освоил взлет и посадку с авианосца и был включен в авиагруппу «Цеппелина». Во время отчаянного сражения с англичанами рядом с его самолетом взорвался снаряд крупнокалиберной зенитки, и осколками перебил лихому пилоту ноги, но Штайнмайер сумел дотянуть до корабля и потерял сознание уже после того, как его самолет остановился, чудом не проскочив палубу авианосца.

Рыцарский крест и новые погоны ему вручал в госпитале лично адмирал Лютьенс. Он, в принципе, именно тогда заложил быстро ставшую популярной традицию, по которой командующий хоть раз после боя, но навещает раненых в госпитале и вручает им награды. А через три месяца майор воспользовался этим шапочным знакомством для того, чтобы обратиться к командующему флотом с просьбой.

Дело в том, что даже первоклассная германская медицина оказалась не в состоянии полностью вернуть подвижность сильно пострадавшей левой ноге пилота. После такого ранения не летают… Однако для летчика оказаться прикованным к земле смерти подобно, и майор, наплевав на субординацию, сумел пробиться на прием к адмиралу. И, как оказалось, не прогадал.

Слухи о том, что адмирал весьма трепетно относится к товарищам по оружию, оказались правдивы. Лютьенс не стал звонить и рычать по телефону, не стал даже поручать кому-то разобраться в ситуации. Он просто одним росчерком пера перевел майора в разведку, летать на «Дорнье». Не пикировщик, конечно, но все равно намного лучше, чем сидеть на земле. Да и нога на сравнительно тихоходной летающей лодке практически не мешала.

Вот только сейчас Штайнмайеру было совсем невесело. Он все же был опытный летчик и прекрасно понимал, что флот, идущий по своим делам, не нуждается в чужих глазах. Отчаянно ворочая головой, он быстро обнаружил в воздухе ожидаемые черные точки, и взгрустнулось ему еще сильнее. Идущие на перехват самолеты он узнал сразу же, очень уж характерная форма крыла у них была. И еще он понял, что от «Корсаров», вдвое превосходящих его скоростью и еще больше огневой мощью, уйти ему не удастся.

Они попытались, конечно, однако четыре тяжелых палубных истребителя легко настигли беглецов. Вначале получил свое ведомый, сдуру вместо того, чтобы держаться за хвост Штайнмайера, попытавшийся уйти самостоятельно. Вначале он полез вверх, но истребители превосходили его и в скороподъемности, и в потолке. Тогда пилот «Дорнье», толкнув штурвал от себя, попытался уйти в пикировании, и на какие-то несколько секунд казалось, что у стремительно разгоняющегося самолета появилась тень шанса. Однако именно тень – истребители легко настигли беглеца и буквально разнесли его в клочья. Когда разведчик почти вертикально рухнул в воду, на его борту не оставалось уже ничего живого.

Однако же его ошибка подарила майору несколько минут, за которые он успел нырнуть в очень кстати появившиеся облака. Искали его, конечно, со всем прилежанием, и пару раз даже находили, украсив борта летающей лодки цепочками дыр, однако каждый раз ему удавалось скрыться. Здесь и сейчас малая скорость морского разведчика оказывалась только на руку. «Корсары» просто не могли идти с той же скоростью, их срывало в штопор. А проскочив мимо, они неминуемо теряли «Дорнье» в облаках. Ну и, конечно, сказалась разница в классе. Штайнмайер, конечно, асом не был, но все же опыта у него было куда больше, чем у молокососов-американцев. Все это позволило ему уклониться от боя и уйти, что выглядело совсем уж невероятным. Увы, улетел он недалеко.

Истребители все же старались не зря, и выяснилось это довольно скоро. Стрелка датчика уровня топлива начала стремительно скатываться вниз – как оказалось, баки им американцы все же разворотили. Примерно через полчаса моторы встали, и Штайнмайер повел свой самолет на вынужденную посадку, которую успешно выполнил. Правда, самолет пришлось немедленно покинуть – через дыры в бортах его начало очень быстро заполнять водой. К счастью, все три члена экипажа оказались живыми и даже не поцарапанными, и резиновая лодка, имеющаяся на борту самолета, уцелела. После двух суток болтания на волнах их заметили с американского эсминца и подняли на борт. Оставшуюся часть войны Штайнмайер провел в плену, но главное он все же сделал – его сигнал дошел до цели, и адмирал Лютьенс узнал о местоположении и курсе американского флота до того, как стало бы поздно. Всего одна радиограмма, но она всерьез повлияла тогда на весь ход войны.

Узнав о том, куда направляется американский флот, Колесников с трудом сдержался от того, чтобы не покрыть всех и вся неприличными словами, причем по-русски. Однако же все-таки у него хватило выдержки, чтобы просто окинуть своих офицеров тяжелым взглядом, от которого многим захотелось немедленно нырнуть под стол. Несколько секунд адмирал размышлял, не обращая ни на кого внимания, а когда заговорил, его приказы были четкими и ясными. Не все ли равно, что у тебя на душе – идет война, и личное приходится отодвигать в сторону, чтобы не причинить ущерб делу.

Адмирал Кузнецов мог чувствовать законную гордость – еще ни у одного русского флотоводца за спиной не было такой силы, как у него сейчас. Семь линкоров (правда, три итальянских, а макаронники те еще бойцы), два линейных крейсера и два авианосца плюс крейсера и эсминцы. С такой эскадрой и впрямь можно идти на Америку.

Откровенно говоря, Кузнецову полученное задание не нравилось, хотя умом он и понимал его смысл. Нанести удар по побережью США, в качестве цели выбрать любой город, главное, создать побольше паники. Да, умом понятно – лишить противника уверенности в собственных силах, демонстративно выпороть… А заодно уничтожить все военные корабли, которые попадутся на пути. Это даст возможность безбоязненно проводить транспорты с войсками.

Противодействия американского флота можно было не опасаться. Лютьенс, специально прилетавший в Панаму, объяснил Кузнцову нюансы операции. Все очень логично – пока американский флот будет связан необходимостью противостоять более серьезному врагу, немцам, у советско-итальянской эскадры и впрямь развязаны руки. И, хоть и обидно немного чувствовать себя на вторых ролях, следовало признать, что операция выглядит достаточно логичной и выполнимой.

Кузнецов в очередной раз обернулся, посмотрел на итальянские корабли. Те шли отдельной колонной – три линкора, невероятно красивых корабля. Пожалуй, так могли строить только итальянцы. По сравнению с ними и немецкие, и французские, и даже русские корабли выглядели массивными и неуклюжими монстрами. Хотя они-то еще ничего, а вот британские, те, которые последней серии, достроенные уже в Германии, и вовсе утюги утюгами.

Три итальянских линкора, если они будут стрелять лучше, чем в прошлый раз, это сила. Впрочем, по берегу сложно промахнуться. Могло быть и четыре, но – увы, «Литторио» в сражении при Панамском канале получил такие повреждения, что сейчас находился в Италии, на ремонте. «Рому» подлатали на месте, равно как и русские корабли, а вот итальянский флагман больше напоминал обгоревший металлолом. Удивительно, как он выдержал переход через океан, хотя служившие на нем макаронники так хотели домой, что, наверно, оказались способны на маленькое чудо.

Вспомнив результат того боя, Кузнецов непроизвольно поморщился. Вояки… Правда, свежеиспеченный командующий итальянским флотом вроде бы нормальный мужик, храбрый и решительный, и порядок на вверенных ему кораблях наводил воистину драконовскими методами, но все равно, веры им пока нет. Хотя осуществляющий общее командование военно-морскими силами Лютьенс почему-то относится к Боргезе исключительно хорошо.

Лютьенс… Почему-то Кузнецов рядом с ним чувствовал себя мальчишкой, да и итальянец, похоже, тоже. Притом, что знаменитый немецкий адмирал не показывал своего превосходства. А ведь оно было – как же, с малыми силами выиграл войну на море, не проиграл ни одного сражения, не потерял ни одного корабля! На такое, помнится, способен был разве что Ушаков, к которому немецкий адмирал, кстати, относился с невероятным уважением. Сейчас под его началом мощнейший в Европе, а может, и в мире флот. Кузнецов прекрасно понимал, что немец и впрямь может позволить себе смотреть на подчиненных свысока, однако же Лютьенс никогда так не делал. Всегда был ироничнодоброжелателен, любил пошутить и знал толк в хорошем коньяке. И не скрывал своих тактических приемов и наработок, объясняя интересующимся смысл любого маневра. Правда, Кузнецова не отпускало ощущение, что в бою действия адмирала были, скорее, экспромтом, а объяснение им находилось (или просто выдумывалось) позже, когда появлялось на то время. Да и вообще, как-то внезапно проснулся талант обычного среднестатистического адмирала, ничем кроме личной храбрости ранее не примечательного.

Странный он все же, Лютьенс. Большинство немцев все же излишне чопорные и на русских поглядывают с ощущением превосходства. А этот, хоть и не демонстрирует всем и каждому свою открытость, чем грешат многие коллеги советского адмирала, но зато готов помочь делом, всегда найдет что сказать и за словом в карман не лезет. Свободно владеет русским языком, знает массу анекдотов – а главное, понимает их смысл. В море выходит под пиратским флагом – ну, это-то как раз понятно, его сам Гитлер, по слухам, сделал. В подарок.

А еще, Лютьенс пользуется доверием товарища Сталина. Почему, как – совершенно неясно, однако каждый раз, когда адмирал прилетал в Москву, они со Сталиным долго беседовали наедине. И когда флот уходил в поход, Сталин лично приказал Кузнецову слушаться немца, как родную маму. Странно все это и непонятно. Хотя, конечно, странностей и без этого хватало. Кузнецов прекрасно знал, кто помог СССР достроить новые корабли, оснастить их по последнему слову техники и подготовить экипажи. В общем, информации для размышлений много, но ясно главное: Лютьенс Советскому Союзу не враг, скорее, наоборот, и его действия направлены не только для блага Германии, но и, в равной степени, СССР. И возникает логичный вопрос, зачем немцу, ни разу не коммунисту, этим заниматься? Они ничего не делают, если не видят в том собственной выгоды, а вот как раз ее-то Кузнецов узреть здесь не мог. Прямо хоть лупой вооружайся!

– Товарищ адмирал!

Кузнецов обернулся, поглядел на вытянувшегося в струнку матроса и остался доволен. Все же недавно начатые в вооруженных силах реформы пошли им явно на пользу. Во всяком случае, теперь ни один комиссар не имел права отменить приказ командира, да и дисциплину подтянули резко. Офицер снова стал офицером, а права у него заметно расширились. Поговаривали, скоро еще и погоны введут, но это в будущем, может быть. А дисциплина – она подтягивается здесь и сейчас, что радует.

Зато не радовала только что принятая и расшифрованная радиограмма, которую матрос доставил. Кузнецову достаточно было пробежать по ней глазами, чтобы понять – американцы сумели их перехитрить, и теперь Лютьенс сообщал, что навстречу Кузнецову идет американский флот. Неприятно, особенно с учетом того, что американцы здесь и сейчас имели больше кораблей и орудий.

Однако Лютьенс не ограничился констатацией факта. И даже довольно подробная информация о составе американского флота оказалась не главной. В радиограмме содержался вполне конкретный приказ, каким курсом следовать и что предпринимать, когда они с американцами обнаружат друг друга. Особенно радовала последняя фраза, не с пожеланием удачи, а с информацией о том, что Лютьенс идет навстречу. То есть без помощи не оставит, что радует. Впрочем, Кузнецов и без того не стал бы отворачивать. Не для того страна, надрываясь, строила его корабли, чтобы бегать от врага. Нет уж.

А раз боя было не избежать, то следовало поставить задачу остальным исходя из имеющихся сведений. Кузнецов был неплохо осведомлен о возможностях американцев и, надо сказать, они впечатляли. Корабли у них были и хорошо оснащены, и прекрасно бронированы, и несли весьма приличное вооружение. В целом лучшее, чем у итальянцев, и примерно равное советскому. А вот скоростью они русских и, тем более, итальянцев не превосходили, эскадренный ход у них получался даже чуть ниже. Это, конечно, если снова у кого-нибудь в машине что-то не навернется.

Плюс американцы превосходили эскадру Альянса в количестве крейсеров и эсминцев, но все это, на проверку, оказывалось не так и страшно. Фактически единственное, в чем они имели по– настоящему серьезный перевес, так это авианосцы. Четыре против двух, причем один из них – бывший французский, построенный на базе корпуса линейного корабля типа «Нормандия», а значит, крайне малоуязвимый. Но, с другой стороны, это обстоятельство делало его гирей на ногах остальных – скорость корабля всего двадцать один узел, и даже если американцы успели провести какую-то модернизацию, это ничего принципиально не изменит. А самолетов несет мало, сорок штук от силы. И непонятно даже, чем руководствовался американский командующий, таща с собой этот гроб.

Вообще, судьба играет кораблями. Авианосец «Беарн», корабль еще не старый, от введения в строй ему всего лет пятнадцать, перед самой капитуляцией Франции ушел в США за новыми самолетами. Купили их, кстати, за бешеные деньги – на борту авианосца в США отправились без малого двести тонн золота. Вот только возвращаться кораблю оказалось уже некуда, пока шла приемка груза, Франция пала.

Командир «Беарна» увел корабль на Мартинику, рассчитывая там отсидеться, но подоспела британская эскадра. Англичане как раз в тот момент проводили операцию «Катапульта» и оставить без внимания авианосец никак не могли. Тем не менее, захватить авианосец им не позволили американцы. Точнее, британцы сделали вид, что поддались на дипломатические уговоры, но всем было ясно, что в реалии они просто были уже не в состоянии оспаривать мнение своей бывшей колонии. И остался «Беарн» на Мартинике. Не очень надолго.

Как только Великобритания пала под натиском тевтонских орд, американцы наложили лапу на авианосец. Немцы (точнее, французы, но все знали, с чьей подачи они поют) на дипломатическом уровне возмутились, но как-то не слишком убедительно. Скорее, просто чтобы выразить свое неодобрение. Откровенно говоря, одной из причин этого было нежелание раньше времени лезть в драку по столь ничтожному поводу, как тихоходный авианосец, не вписывающийся в концепцию нового германского флота. И остался корабль у американцев, чтобы спустя не такое уж и большое время схлестнуться с эскадрой Альянса.

Весь план боя Кузнецов построил на том, что сейчас испытывающие острый дефицит авианесущих кораблей американцы не смогут позволить себе терять даже один такой корабль. Стало быть, на съедение они «Беарн» точно не отдадут и будут защищать его до конца. А следовательно, окажутся связаны тихоходным кораблем по рукам и ногам. Увы, проверить правильность умозаключений советского адмирала могло только время, тем более что, хотя американские моряки трусами не были, но и бороться за корабль ценой собственной жизни в их привычку не входило.

Нимиц начал бой в уже отработанном тихоокеанском стиле, подняв в воздух около двух сотен самолетов – почти все, что находилось на его авианосцах. В принципе, это давало неплохой шанс нанести противнику серьезный урон, сбить ход, а может, и потопить кого, после чего добить уцелевших огнем корабельной артиллерии. Действуя в привычной ему стремительной манере, адмирал начал поднимать самолеты сразу же после того, как самолет-разведчик обнаружил русские корабли.

И, возможно, все бы у него получилось, если бы не два нюанса. Во-первых, Кузнецов был не дурак и хорошо понимал, какую угрозу могут нести самолеты. Результаты боев на Тихом океане он тоже изучил, хотя, конечно, возможности по сбору информации там были весьма ограничены. А во-вторых, помимо этого его просвещал адмирал Лютьенс, который из прошлой истории помнил, как целые эскадры топили куда меньшими силами. И потому русские оказались готовы к такому повороту событий. Ну и, кроме того, у них имелось небольшое преимущество – они уже знали, куда направляется противник, и смогли обнаружить его первыми.

Для американцев мессершмитты, заходящие, как обычно, со стороны солнца, оказались неприятной неожиданностью. Тем не менее, они сработали грамотно, как можно плотнее сбив строй и готовясь встретить атакующих сосредоточенным огнем. Численное преимущество было на их стороне, причем большое, в два с лишним раза, и шанс отбиться они имели. Однако и немецкие летчики держали кое-что в запасе, и зашли они с козырей. Да так зашли, что американцы вновь оказались к такому развитию событий совершенно не готовы.

Густо висящие под крыльями РС-82, так хорошо показавшие себя в Панаме, могли использоваться и против самолетов. На Халхин-Голе русские уже применяли их, превращая маленькие И-16 и даже морально устаревшие бипланы И-15 в грозу дальневосточного неба. Точность у неуправляемых снарядов, конечно, была аховая, но их было несколько сотен, а идущие строем самолеты куда лучшая мишень, чем одиночная машина. И в результате потери американцев оказались ужасающими. Более половины самолетов горящими комками посыпались в океан, и это стало для американцев настоящим шоком. Они не были трусами, умели воевать, но к ситуации, когда боя, собственно, не было, когда их просто убивали, оказались не готовы. Многие стали отчаянно сбрасывать бомбы, чтобы облегчить самолеты и уйти или, как пилоты «Корсаров», вступить в бой уже в истребительной ипостаси. Другие продолжали упорно тянуть вперед, намереваясь дотянуться до русских кораблей. А мессершмитты тем временем вновь набрали высоту и повторили атаку. Правда, уже не столь эффективно, большинство успели полностью расстрелять свои эрэсы, но все равно до цели добралось лишь десятка полтора американских самолетов, а к кораблям сквозь плотный огонь зениток пробился и вовсе всего один, да и тот положил бомбы далеко от борта «Советского Союза». И все же, несмотря на очевидный успех, немцы потеряли почти четыре десятка машин.

Однако контрудар они смогли нанести. Пока авианосцы противника принимали на палубы уцелевших в этой бойне, в воздух поднялись двенадцать свежих, не участвовавших в бою мессершмиттов. Последний резерв, под крыльями которых висели все те же многострадальные эрэсы. И удар их оказался сколь неожиданным, столь и успешным.

Одним из главных недостатков американских авианосцев было слабое бронирование покрытых деревом палуб. И в них выпустили ракеты спикировавшие мессершмитты. Эффект получился потрясающий.

Легкие авианосцы «Принстон» и «Монтерей» типа «Индепенденс», только-только вошедшие в строй, шли первыми в строю. Для кораблей это был первый поход, и для «Принстона» он же, как оказалось, последний. Двенадцать самолетов несли девяносто шесть ракет, из которых на флагмана обрушилось три четверти, и удар их оказался страшным.

Сами по себе ракеты были не в состоянии пробить даже двухдюймовую бронепалубу, но авианосец принимал самолеты, на палубе находился боезапас, были выведены шланги с топливом… Все это немедленно взорвалось, да так, что деревянный настил попросту сорвало, а металл разворотило вдребезги. Пламя рванулось вниз, а еще через несколько секунд полыхнули танки с авиационным бензином.

Со стороны результат смотрелся феерично. Корабль даже не горел – он плавился, а над ним, кажется, до небес поднималось колышущееся марево раскаленного воздуха. Экипаж погиб в первые же секунды – от взрывов, от огня, задохнувшись. Потом не выдержал напора пламени изнутри и холодной воды снаружи корпус, стыки броневых плит начали растрескиваться, и вода хлынула внутрь. Над кораблем взметнулось облако пара, а еще через четверть часа он затонул, оставив на поверхности воды огромное пылающее пятно.

«Монтерей» пострадал не так сильно, хотя внезапность атаки и позволила немцам отстреляться в относительно комфортных условиях. Тем не менее, хотя были и взрывы, и пожары, и раскуроченная палуба, внутрь корпуса пламя не распространилось. Экипаж сумел отстоять корабль, но принимать самолеты он был уже не в состоянии. Американцам еще повезло, что поврежденный авианосец не потерял ход, однако, в любом случае, принимать активное участие в бою он уже не мог.

К тому моменту, как на «Монтерее» справились с пожарами, восемь уцелевших в той атаке мессершмиттов уже садились на палубу немецкого авианосца. Первый этап сражения завершился, и силы Альянса с блеском выиграли его у американцев.

Даже издали американская эскадра, висящая по левому борту, выглядела крайне впечатляюще. Тяжелый, кажущийся несокрушимым строй линкоров, и дымы на полнеба. Кузнецов рассматривал их в бинокль с таким интересом, словно в жизни не видел лучшего зрелища. Особенно внимательно он наблюдал за флагманом американцев, по которому то и дело пробегала цепочка вспышек. Вскоре после этого в небо взметались столбы воды, к счастью, каждый раз на приличном удалении от русских кораблей. Американцы вели пристрелку, но получалось пока не очень – далеко.

– Николай Герасимович, может, лучше пройти в рубку? – осторожно спросил его командир «Советского Союза». Чувствовалось, что он нервничает – в полноценном линейном бою этот офицер участвовал всего один раз, в Панаме, где все преимущества были на их стороне, и все равно хорошо помнил, что такое рвущий борт снаряд. Во всяком случае, седины на висках у него тогда прибавилось изрядно.

– Может быть, вы и правы, – задумчиво ответил адмирал. – Ладно, распорядитесь начинать пристрелку, как только сблизимся на шесть миль.

Командир линкора кивнул и принялся спокойным голосом раздавать приказы. Ну да, все правильно, командир вне зависимости от ситуации должен излучать уверенность – и этот офицер прекрасно понимает степень ответственности. Даже если корабль будет тонуть, подчиненные должны знать, что командир спокоен, и опасаться нечего. В этом плане на командира линкора можно было положиться. Сам же Кузнецов уходить в боевую рубку пока не торопился. Вновь приникнув к биноклю, он внимательно наблюдал за американцами и чем дальше, тем лучше понимал – хотя Нимиц и талантлив, но кое в чем он явно слабоват.

Да, американский адмирал не кабинетный деятель. Кузнецов читал досье на него, предоставленное разведчиками, а на этих людей можно было положиться, дело свое они знали туго. В конце концов, многие начинали еще до революции, и готовила их Империя, в которой имелись серьезные специалисты. Да и тех, кто помоложе, готовили хорошо, не чинясь задействовать при этом специалистов старой школы. Адмирал отдавал себе отчет в том, что во время революции и за годы последовавшей гражданской войны и разрухи утрачено очень многое, однако разведка сохранилась и даже развилась. Так что информации о Нимице можно было доверять.

Так вот, американский адмирал – человек с огромным, в том числе и боевым опытом. Воевал в ту войну, в эту, командовал кораблями и соединениями… Но вот линейным флотом он не командовал, тем более в бою. Эпизоды с участием одного-двух кораблей не в счет, это все же не десять. А стало быть, не сталкивался Нимиц с кризисом управляемости, который подвел британцев еще в Ютландском сражении. Не зря же островитяне практически не использовали в этой войне большие эскадры, даже несмотря на радары и вроде бы ставшее надежным радио. Только в самом конце, когда терять было уже нечего и на карту ставилось все.

А вот американцы, сами полноценно никогда не воевавшие, больше доверяли технике и меньше склонялись к учебе на ошибках, тем более чужих. И вытянувшиеся в безобразно длинную линию линкоры это подтверждали.

Правда, советский флот с этим тоже не сталкивался, но здесь были склонны изучать опыт вероятного противника. Вначале посмотри, как делают другие, а потом уже, научившись, создавай что-то свое. Иначе получится как у китайцев полвека назад. Накупили хороших по тем временам кораблей, а вот в единое целое их превратить так и не смогли. Отказались от чужого опыта, а пока экспериментировали, упустили время, не приобретя ничего взамен, и закономерно проиграли. Да и русские, откровенно говоря, чуть позже тоже оказались не на высоте.

Выводы умными людьми было сделаны тогда вполне однозначные, и ленинское «учиться, учиться и еще раз учиться» пришлось как раз кстати. И Лютьенс, кстати, тоже предупреждал, что мощь слишком большого флота кажущаяся. Если он неуправляем, то перевес в бортовом залпе далеко не гарантия победы. Из этого постулата Кузнецов и строил свою тактику.

Основная линия, четыре линкора типа «Советский Союз», оставалась под его непосредственным командованием. Вторую группу, состоящую из линейных крейсеров «Кронштадт» и «Севастополь», вооруженных шестью немецкими пятнадцатидюймовыми орудиями каждый, а также из четырех крейсеров проекта 26-бис, несущих по девять семидюймовых орудий, вел контр-адмирал Владимир Александрович Белли. Просто потому, что других кандидатур не нашлось. Начальник кафедры оперативного искусства и стратегии и одновременно начальник командного факультета Военно-морской академии, он храбро воевал в Первую мировую и не сломался в лагере, но при этом уже двадцать лет занимался в основном педагогической и частично штабной и разведывательной деятельностью. Он и в этот поход-то напросился как представитель академии, логично заявив, что теория не должна отрываться от практики и что учить людей должен человек, знакомый с современной войной не понаслышке. К Сталину на прием пробился, и тот, к смелым людям неравнодушный, его, что называется, благословил.

Вообще, конечно, тут больше подошел бы Трибуц, который тоже участвовал в их походе, но увы – случайный снаряд во время Панамского сражения, и раненого адмирала отправляют в Ленинград, а на замену ему никого не присылают, поскольку на тот момент особой надобности не наблюдается. Так что альтернативы Белли не оказалось, и пришлось Кузнецову, скрепя сердце, ставить во главе крейсерских сил именно его.

Третья группа – итальянские линкоры. У них свой адмирал, здесь без вариантов. Как себя покажут, видно будет. На всякий случай на итальянских линкорах имеются советские офицеры связи, так что можно надеяться, что координацию действий наладить удастся. Но главное, такая структура, когда эскадра состоит из отрядов, имеющих право на самостоятельные действия в рамках общей концепции боя, по замыслу Кузнецова, придавала ей гибкость, которой не могли похвастаться американцы. У Лютьенса подобное как-то проходило – почему же не получится у русских?

Откровенной слабостью эскадры Альянса было отсутствие легких сил. Четыре крейсера – это ничто, а эсминцев у Кузнецова под рукой не имелось вообще. Увы, «семерки», основной тип советского эсминца, не слишком подходили для дальних походов. Да чего там, вообще не подходили. Хороший ход, приемлемое вооружение – но притом сравнительно малый запас хода и отвратительная мореходность. Их создавали на основе итальянского эсминца, совершенно не учтя, что макаронники – излишне грамотные инженеры. И прототип создавался исключительно для условий Средиземного моря, где нагрузки на набор корпуса невелики. Как следствие, первые «семерки» получились малоприспособленными даже к условиям Черного моря, не говоря уже о местах более северных. Впоследствии проект, разумеется, доработали, но все равно корабли получились слабоваты. Да и построили их не так много. Неудивительно, что тащить эти эсминцы к берегам Америки никто не рискнул, да и порядком устаревшие «новики» тоже.

Итальянцы, кстати, не повели через океан не только эсминцы, но и крейсера – хорошо понимали, чем это может кончиться. И пришлось полагаться на помощь немцев, которые оказались куда продуманнее. Но, увы, пока флот держался вместе, все обстояло хорошо, однако, как только он разделился, советско-итальянская эскадра оказалась без прикрытия – немцам, даже с учетом развернувшегося у них массового строительства эсминцев, не хватало кораблей для собственных нужд.

Американцы же тащили с собой не менее двух тяжелых и шести легких крейсеров, да в довесок еще с десяток эсминцев. Тоже немного, кстати, однако никогда неизвестно, какой из камушков станет последним, способным перетянуть чашу весов в свою пользу. Впрочем, сейчас все эти корабли держались возле авианосцев, чтобы прикрыть их в случае новой атаки.

А флагманский линкор американцев упорно продолжал стрелять. Эти умники привыкли воевать богато и снарядов не жалели, вели огонь полными залпами. Кстати, артиллеристы у них оказались хоть и не блестящими (видать, срочно формируя команды для новых кораблей, просто не успели полноценно натаскать их), но и косорукими неучами американцев назвать было сложно, и снаряды ложились уже заметно ближе к цели. «Берет прицел», – равнодушно подумал Кузнецов. Пожалуй, и впрямь пора, а то глупо погибать из-за собственной бравады. Повернувшись, он махнул рукой остальным, и уже через минуту за спиной тяжело лязгнула, отрезая их от остального мира, тяжелая дверь боевой рубки. Позже, вспоминая бой, он отсчитывал его начало именно с этого звука.

Как говорил Суворов, «удивил – значит, победил». Следуя этому правилу, Кузнецов попытался сразу же перехватить инициативу. Обмен ударами с дальней дистанции его совершенно не устраивал – у американцев в этом случае получалось однозначное преимущество в количестве стволов и весе залпа. Поэтому в ту же минуту, когда носовая башня громыхнула в первый раз, начав пристрелку, «Советский Союз» резко принял влево, одновременно начиная ускоряться, повышая ход до полного. Этим, кстати, советскому адмиралу удалось моментально сбить противнику прицел. Своим артиллеристам, правда, тоже, но они только начали, а вот противник уже чувствовал себя уверенно. Последний залп с американского линкора как раз перед началом поворота довольно кучно лег метрах в пятидесяти от борта советского флагмана, но в следующий раз столбы воды поднялись уже дальше – маневр русских американцы безнадежно проворонили.

Увы, максимальная скорость советских линкоров составляла всего двадцать восемь… Ну, если из кожи вывернуться, то на короткое время и при идеальном состоянии обшивки двадцать девять узлов, а маневренность откровенно удручала. И у Нимица было достаточно времени, чтобы осмыслить этот маневр и принять меры для противодействия.

Надо сказать, американский флотоводец размышлял недолго. Маневр выглядел вполне однозначно – попытаться сблизиться и устроить классический кроссинг, чтобы огнем всей эскадры по очереди давить американские корабли. Характеристики советских линкоров ему тоже были известны и не вызывали опасений именно в силу посредственных ходовых качеств. Разумеется, часть американских линкоров выглядела не лучше, скорее, наоборот, однако это компенсировалось резервом дистанции. И сближаться на пистолетный выстрел он не собирался.

Честер Нимиц не был трусом. В иных обстоятельствах он бы, возможно, даже повернул навстречу обнаглевшим русским. А что? Сойтись на контркурсах да проверить, чья броня прочнее. В этой войне такое делали уже не раз. У американских кораблей больше орудий, а бронирование если и тоньше, то не везде и ненамного. На дистанции в две-три мили это уже не играет роли. Итальянцев он даже в расчет не брал – их линкоры заметно хуже вооружены, а экипажи склонны впадать в панику и драпать. Несколько хороших попаданий (а на малых дистанциях они будут), и на макаронников можно не обращать внимания. Недавнее сражение у Панамского канала полностью подтверждало такой ход мыслей. Словом, шансы свои он в такой ситуации оценивал как предпочтительные. Если бы не одно досадное «но».

Нимиц уже знал, что его попытка нанести воздушный удар по немецкой эскадре с треском провалилась. Не знал он только, с каким счетом. То, что немецким кораблям досталось, он не сомневался, а вот какому и сколько – вопрос открытый. И если повреждения не слишком велики, то сходиться грудь в грудь с русскими выглядело не самой лучшей идеей. После такого боя хоть кому-нибудь ход да собьют. А затем подоспеют немцы.

В том, что командующий военно-морскими силами Альянса не бросит союзников, Нимиц не сомневался. Это японцев Лютьенс использовал самым беспардонным образом, а со своими, европейскими союзниками он так не поступит. Даже просто потому, что ему нужны и их корабли, и их солдаты. А значит, он наверняка уже торопится сюда. И связываться с легендарным адмиралом Нимицу почему-то совершенно не хотелось.

В свете таких раскладов его дальнейшие действия выглядели вполне логичными, весьма напоминая маневры, которые совершал в Русско-Японскую войну адмирал Витгефт. Принять влево, сохраняя выгодную для себя дистанцию – да и делу конец. Тем более, американские линкоры благодаря специфической форме носовой части были менее устойчивы на курсе, но зато куда более маневренны, чем советские, и совершать любой контрманевр получалось не в пример легче.

Пожалуй, сейчас у Нимица имелся реальный шанс взять инициативу в свои руки и достаточно легко победить. Он описывал круг намного меньшего радиуса, соответственно легко мог уйти вперед, а потом, резко повернув вправо, сам поставить «палочку над Т». Однако Нимиц предпочел классический обмен ударами. Тоже логично, кстати, провести боевое слаживание эскадры он просто не успел и резонно опасался во время маневров поломать строй. К тому же, судя по поведению эскадры Альянса, там тоже далеко не все обстояло гладко.

Хотя итальянские линкоры были заметно быстроходнее советских, они начали постепенно отставать. Выводы из этого следовали достаточно простые – драться итальянцы не жаждут совершенно, и планируют сохранить свои корабли и свалить, как только станет жарко. Такое поведение достаточно четко согласовывалось с мнением Нимица об итальянцах вообще и об их флоте в частности. И подтверждало его изначальные предположения о том, как будет развиваться бой.

Позади американского адмирала раздалось насмешливое фырканье – очевидно, кто-то еще из находившихся в боевой рубке офицеров пришел к такому же выводу. А обернувшись, он даже понял, кто. Капитан второго ранга Кавалли, высокий, худой, с полностью соответствующим фамилии вытянутым лицом[4]. Ну да, все понятно, Кавалли сам внук итальянского эмигранта. Только вот, в отличие от бывших соотечественников, истинный американец, решительный и предприимчивый. И не трус. В молодости, будучи сопливым юнцом, подвизался в какой-то уличной банде, ну да ничего удивительного. Жить в итальянском квартале, быть этническим итальянцем и не иметь хоть какой-то связи с мафией практически невозможно. Однако же оказался достаточно умен, чтобы вовремя соскочить с неправедной дорожки и превратиться, в конечном итоге, в пускай ничем особо не выдающегося, но вполне годного и храброго морского офицера. Главный недостаток, пожалуй, это неосознанное копирование поведения британского джентльмена, отчего при первой встрече Кавалли кажется излишне чопорным. Однако при более близком рассмотрении это ощущение быстро рассеивалось, и итальянец воспринимался таким, какой есть – не только храбрым, но и грамотным, и вполне компанейским. Неудивительно, что к итальянским морякам, позорящим гордых римлян, он относится пренебрежительно-брезгливо.

Нимиц вернулся к наблюдению за русскими. Головной линкор, как и его собственный флагман, «Миссури», начал пристрелку, но, судя по едва различимым в свете дня вспышкам, снаряды русские экономили. Во всяком случае, интенсивность обстрела у них была почти вдвое меньшей, чем у американцев. Но стреляли они, надо сказать, неплохо – пару раз брызги от падения снарядов уже долетали до американского корабля, и даже осколки по борту звякали, сбивая с брони свеженькую, только с верфей, краску. Однако говорить о каком-то накале боя пока что было рано – так, вялотекущая перестрелка. Результатов пока особо не наблюдалось, а вести бой, ориентируясь в основном на показания артиллерийских радаров, сложно. Американцы, правда, попытались задействовать самолеты-корректировщики, но поддержки от уцелевших авианосцев, практически лишившихся авиагрупп, ждать пока не приходилось, а пара летающих лодок продержалась над советскими кораблями буквально несколько минут, после чего была сбита плотным огнем зенитной артиллерии. Пришлось вернуться к классическому варианту и рассчитывать, если повезет, на один– два процента попаданий. Нимицу такие расклады не слишком нравились, но выбора у него сейчас, по большому счету, и не было.

А еще Нимиц не совсем понимал, почему Кузнецов (кто ему противостоит, американец знал прекрасно) не поставил в основную линию свои первоклассно вооруженные линейные крейсера. Конечно, это риск, но в условиях явной нехватки кораблей вполне допустимый. Тем более, что сам он предпочел усилить свою линию даже относительно слабым «Гуамом», правда, поставив его в самом хвосте колонны. Советские же линейные крейсера (об этом успели сообщить, прежде чем их сбили, незадачливые корректировщики) болтались далеко за линией ударных кораблей в компании своих более легких собратьев и лезть в драку, похоже, не собирались.

Первыми добились попадания все же артиллеристы «Советского Союза». Надо признать, школа у них была лучше, чем у американцев – флот, который имеет традиции длиной в сотни лет и осваивал свое вооружение поэтапно, поколение за поколением, всегда имеет некоторое преимущество перед теми, кто вышел в океан сравнительно недавно. К тому же, те, кто шел на советских кораблях, были набраны заранее, натаскивались качественно, принимали в ходе строительства корабля участие в ряде работ и знали вверенные им механизмы, как свои пять пальцев. Ну и плюс системы управления огнем, впитавшие в себя опыт и технологии всех морских держав Европы, оказались несколько эффективнее американских. Поэтому результат оказался соответствующим – советские моряки пристрелялись быстрее и с меньшим расходом снарядов.

Снаряд ударил в верхнюю треть борта «Миссури», аккурат напротив второй трубы, под небольшим углом. Триста тридцать миллиметров отличной стали не смогли его остановить, но и не дали проникнуть глубоко, поэтому результат оказался довольно скромным. Пробоина, ничему, в принципе, не угрожающая и не слишком даже большая, но звонок о том, что дело принимает серьезный оборот, достаточно ясный. Корабль от удара вздрогнул и на миг зазвенел, словно натянутая струна. От резкой, неожиданной вибрации палубы заработал перелом лодыжки оказавшийся поблизости от места взрыва матрос. В общем, затраты на свое производство снаряд явно не окупил, но продемонстрировал всем заинтересованным лицам, что игра пошла по– взрослому.

Русские тоже зафиксировали попадание и немедленно открыли огонь всем бортом, а спустя минуту, к ним присоединились и остальные корабли эскадры. «Советский Союз» и «Советская Россия» били по «Миссури», «Советская Украина» и «Советская Белоруссия» взяли под прицел «Висконсин». И американцы сразу почувствовали разницу между пристрелкой и ситуацией, когда по тебе лупят почти четыре десятка орудий. А позади вяло громыхали орудия итальянцев, по мере сил добавляя веселья…

Бить вдвоем по одной цели довольно сложно, однако в советском флоте этому учили. Там вообще боевая подготовка была поставлена весьма прилично. Неудивительно, что оба угодивших под обстрел корабля очень быстро получили по нескольку «гостинцев», «Миссури» три, а «Висконсин» два. Не то чтобы повреждения от них носили запредельный характер (хотя развороченная труба «Висконсина» и вдребезги разбитый радар на его систершипе мелочами тоже не назовешь), однако главное, была серьезно затруднена пристрелка. В результате каждому кораблю пришлось начинать бой самостоятельно, пристреливаясь с нуля, что не способствовало эффективности их действий.

Адмирал Нимиц тихонько выругался под нос. Несмотря на серьезный количественный и качественный перевес американцев, ситуация выходила из-под контроля. Доказательством тому был, к примеру, небольшой, но весьма бойкий пожар в носовой части его корабля, из-за которого уже сейчас было плохо видно, что происходит в каких– то паре сотен футов от «Миссури», не говоря уже о линкорах противника. Вокруг них море буквально кипело, но пока еще ни одного попадания зафиксировать не удалось. Хотя, если верить радарам, дистанция между эскадрами все же понемногу сокращалась, и скоро это наверняка скажется на точности стрельбы. И радовало, что итальянцы все больше отстают. Если так пойдет дальше, то скоро русские останутся совсем одни. Впрочем, макаронники и сейчас практически не стреляют, поэтому Кузнецов, скорее всего, этого даже не заметит.

Свою ошибку Нимиц осознал только через полчаса. К тому времени ситуация не то чтобы поменялась, но как-то перестала выглядеть игрой в одни ворота. Дистанция постепенно сократилась до пяти миль, и огонь вело все, что могло стрелять. «Миссури» горел уже весь, от носа до кормы, получив еще пять шестнадцатидюймовых снарядов и пару калибром сто пятьдесят два миллиметра в довесок. Кроме того, в него угодило несколько эрэсов – с авианосцев подняли около двадцати мессершмиттов, которые попытались нанести еще один удар по американским плавучим аэродромам. Попытаться-то попытались, но не смогли пробиться сквозь плотный зенитный огонь и выпустили реактивные снаряды по не ожидающим такой наглости линкорам. Не то чтобы реактивные снаряды относительно небольшого калибра могли причинить заметный вред броненосным исполинам, но пожаров добавилось, жертв тоже, пару зенитных установок вышибло взрывами за борт, да и вообще атака самолетов подействовала на американцев деморализующе.

Из трех орудийных башен американского флагмана действовали теперь только две, и интенсивность, равно как и точность их огня, заметно снизилась. Корабль непрерывно рыскал на курсе – один из русских снарядов, немного не долетев до цели, нырнул в волны, как пьяный дельфин, и ударил в носовую часть линкора ниже уровня ватерлинии. Пробоина вышла – просто загляденье! В огромную дыру хлынула чистейшая океанская водичка, и прежде, чем удалось остановить затопление, «Миссури» получил сильный дифферент на нос. И вот тут сказалась особенность его конструкции.

Форма носовой части корабля, если рассматривать ее в горизонтальной проекции, напоминала отточенную опасную бритву. Очень хорошие обводы с точки зрения гидродинамики, обеспечивающие и лучшую скорость, и отменную маневренность. Все так, но… Вот это «но» проектировщикам стоило бы учесть.

Обводы американских линкоров при всех плюсах имели и серьезный недостаток. Не зря же русские, использовав аналогичное решение на линкорах типа «Императрица Мария», впоследствии от него отказались, предпочтя выбрать для сверхмощных «Советских Союзов» более простой вариант. Причиной оказалась ошибка в расчетах, из-за которой первый черноморский дредноут имел незначительный дифферент на нос. И тут же выяснилось, что корабль стал практически неуправляем. Пришлось даже проводить немедленную модернизацию, вплоть до снижения количества боезапаса в носовой башне, чтобы выправить линкор, в противном случае он ни в какую не хотел нормально слушаться руля.

Здесь случилось то же самое. Пока американский линкор шел на ровном киле, проблем не было, но стоило центровке нарушиться – и управлять «Миссури» стало крайне сложно. Пришлось даже снижать ход, а это привело к падению скорости всей эскадры. Впрочем, она, состоящая из кораблей разных серий и годов постройки, и так не торопилась. И сейчас адмирал всерьез обдумывал вопрос, не отойти ли за линию своих кораблей, чтобы хотя бы не мешать остальным.

Беда была в том, что идущий вторым «Висконсин» тоже оказался не в лучшем положении. Издали, на фоне избитого флагмана, он казался почти неповрежденным, однако это было обусловлено не меньшим количеством попаданий, а отсутствием пожаров – так уж сложилось, что русские снаряды не подожгли ничего, способного долго и с чувством гореть. Зато они дотянулись кое до чего иного.

Для начала бронебойный снаряд ударил в палубу между первой и второй башней. Легко проткнув шесть дюймов брони, а потом еще шестнадцать миллиметров противоосколочной защиты, он скользнул сквозь нутро корабля и ударил в противоположный борт. К тому моменту снаряд уже утратил скорость, но броневая плита, не рассчитанная на удар изнутри, просто вылетела, а следом наружу ушел и сам снаряд. Зарылся в волны – и не разорвался. «Золотого» попадания не получилось, хотя рвани он во время своего путешествия по недрам линкора, и на «Висконсине» можно было бы ставить крест.

Однако все равно получилось неплохо. Прорываясь между башнями, летящий с огромной скоростью снаряд зацепил и деформировал бронированные трубы элеваторов, по которым осуществлялась подача снарядов. Несильно – однако механизмы работать уже не могли, а выправить смятые бронированные плиты в море нечего было и думать. В результате подачу снарядов пришлось осуществлять вручную. Американские матросы проявили завидную сноровку, быстро организовав процесс, и пауза оказалась незначительной, однако вытягивание ручными талями снарядов и пороховых зарядов к ним шло не слишком-то проворно. Сразу две абсолютно неповрежденные орудийные башни главного калибра теперь стреляли удручающе медленно, давая не более одного выстрела в три минуты на орудие, а позже, когда люди окончательно вымотались, и того меньше.

А тем временем, линкор получил еще несколько попаданий, одно из которых едва не стало роковым. Снаряд, уже идя по настильной траектории (эскадры к тому моменту заметно сблизились), проскочил между надстроек и ударил в пятидюймовую башню, расположенную с необстреливаемого левого борта. На сей раз взрыватель сработал штатно, и все, кто находился в башне, превратились в мелко нарубленный гуляш, однако уже поданные к орудиям снаряды не сдетонировали, к погребам огонь не распространился. В результате, хотя башню сорвало с погона и отбросило на несколько метров, попадание, которое, теоретически, могло привести к гибели линкора, осталось русскими незамеченным.

Ну а лишиться двух и без того не задействованных орудий среднего калибра неприятно, но далеко не смертельно. Легко, можно сказать, отделались.

Как ни странно, досталось и идущей третьей «Алабаме». Линкор этот, помимо общего с «Миссури» и «Висконсином» недостатка в лице относительно слабо подготовленного экипажа (корабль вступил в строй буквально накануне), имел еще и меньшие размеры, чуть худшее бронирование и заметно уступал им в скорости хода, что, впрочем, сейчас было абсолютно непринципиально. А еще это оказался первый корабль, которому «посчастливилось» «размочить» итальянский счет. До того с самого начала войны линкоры дуче не попадали ни в кого. От слова «вообще», косорукость их артиллеристов выглядела просто запредельной. Однако Боргезе за то короткое время, что у него было, сделал невозможное, заставив своих соотечественников воевать. И, хотя подготовкой они все равно уступали и немцам, и русским, четырех попаданий в «Алабаму» и двух в «Южную Дакоту» итальянцы все же добились.

Калибр итальянских орудий был пятнадцать дюймов – показатель меньший, чем у «Айов» с «Дакотами» и «Советских Союзов», но все равно достойный. Зато начальная скорость снарядов оказалась заметно выше, а это и настильность траектории, что теоретически дает большую точность, и бронепробиваемость. Обратная сторона медали – быстрый износ стволов и, при интенсивной стрельбе, временное изменение баллистических характеристик орудий через несколько десятков выстрелов. Однако сейчас данное обстоятельство пока не сказалось – стреляли итальянцы неторопливо.

«Южной Дакоте» досталось несильно, хотя одно из попаданий едва не привело к печальным последствиям. Особенностью конструкции именно этого, головного корабля серии, была рубка увеличенных размеров. Корабль-то планировался как штабной. Именно в эту увеличенную рубку и попал снаряд. За счет огромной скорости, он легко проткнул шестнадцать дюймов американской брони и хлопнул внутри, превратив командный состав линкора в кучку свеженарубленных и слегка поджаренных покойников. Со стороны это выглядело эффектно – изо всех щелей рвануло пламя и через миг погасло. Результат оказался не менее эффектен – многие из тех, кто заглядывал потом в эту свежую братскую могилу, откровенно блевали, а опознать кто есть кто было попросту невозможно, получившийся фарш сгребали лопатами. Однако старший помощник вовремя перехватил управление линкором, и корабль удержался на курсе, даже не снизив темп стрельбы, а потому результат воздействия снаряда оказался скорее моральным.

Три снаряда из четырех, попавших в «Алабаму», ударили в броневой пояс линкора. Наследник знаменитого рейдера[5] выдержал их вполне достойно. Удачная схема бронирования вкупе с тем, что снаряды попадали под достаточно острым углом, позволила отделаться «малой кровью». Дыры в бортах, конечно, появились, но энергию взрывов защита корабля поглотила, и внутренности не пострадали. Самым удачливым оказался снаряд, попавший в цель последним. Взрыв произошел в районе кормовой башни, оторвав ствол одного из орудий и повредив два других. Расчеты отделались контузиями. Неприятно, конечно, однако в целом повреждения и потери в живой силе можно было считать приемлемыми.

Естественно, досталось и кораблям Альянса. У американцев было больше кораблей и орудий, соответственно, и попадали они как минимум не реже. Огонь, правда, распределили не слишком грамотно. «Миссури» и «Висконсин», как и их русские визави, сосредоточили огонь на флагмане противника. Если бы не мощнейшее бронирование, линкору пришлось бы несладко, но защиты гиганту, превосходящему корабли противника по всем показателям, кроме скорости, хватило для того, чтобы избежать серьезных повреждений. Надстройки, конечно, превратились в руины, полыхали несколько локальных пожаров, силясь объединиться в один большой, но при этом ничего жизненно важного задето не было. Даже одна из башен, получив шестнадцатидюймовый снаряд, пережила эту плюху, девятнадцать с половиной дюймов брони оказались американцам не по зубам. Конечно, на некоторое время после такой встряски башня прекратила огонь, но вскоре снова присоединилась к грохочущему оркестру, которым, словно опытный дирижер, руководил старший артиллерист корабля.

А вот дальше стало интереснее. Командир «Алабамы», идущей третьей, логично рассудил, что его противник тоже третий в строю. И азартно бил по «Советской Украине». «Советская Россия» же, оказавшись в комфортных условиях необстреливаемого корабля, могла работать, как на полигоне. И неудивительно, что американский флагман в этом бою получил пока сильнее всех.

Дальше было вроде бы проще. «Дакота» взяла под прицел «Советскую Белоруссию» и добилась определенных успехов, равно как и «Алабама». Худшую, по сравнению с «Айовами», баллистику своих орудий они уверенно компенсировали чуть лучшей подготовкой экипажа, да и дистанция все более снижалась. Им даже удалось выбить одну из орудийных башен советского линкора. Снаряд попал в ствол орудия, попадание было зафиксировано, и все ждали, что вот, сейчас полыхнет на полнеба, и линкор исчезнет в огненном столбе, однако ничего подобного не случилось.

Ну не было в этом бою «золотых» снарядов. Орудия «Советской Белоруссии» только-только дали залп, и снаряда в стволе не оказалось. В результате гигантская труба ствола шестнадцатидюймового орудия, вырванная «с корнем», вращаясь, подлетела выше мачт и с грохотом рухнула в море, взметнув искрящийся фонтан брызг. Два других орудия сорвало с люлек, и отремонтировать их можно было теперь только в условиях нормальной верфи. Часть артиллеристов погибла на месте – от дикого сотрясения, разрушающего нежные клетки организма не хуже удара молотком по голове. Однако взрыва боезапаса не последовало, и линкор, пускай и утратив треть огневой мощи, уверенно продолжал бой.

«Советской Украине» повезло намного больше. Несмотря на то, что линкор получил сравнимое количество попаданий, серьезных повреждений они ему не нанесли. И скорость, и огневую мощь корабль сохранил, хотя, конечно, офицерам на нем сейчас было, за что костерить американцев. Вдребезги разбитый гальюн и распыленные в воздухе осколки метлахсской плитки – хороший повод. Впрочем, это, скорее, курьез, чем серьезные последствия обстрела.

Остальные американские корабли с переменным успехом вели огонь по все более отстающим итальянцам. Те, правда, с каждой минутой представляли собой все худшую мишень – острые углы, плюс непрерывный поворот американцев влево, что периодически исключало из боя носовые башни, однако попаданий хватало. И все бы ничего, советские корабли получали свою порцию плюх, итальянцы явно намеревались под шумок сбежать, что радовало американцев несказанно…

А потом итальянский флагман, «Рома», вдруг резко положил руль влево и начал стремительно разгоняться, выходя на парадные тридцать узлов. Следом за ним тот же маневр послушно исполнили «Витторио Венето» и «Имперо». И почти сразу же и самому Нимицу, и командирам его кораблей стало ясно, что их перехитрили. Ведь «палочку над Т» можно сделать не только с головы вражеской колонны.

По сути, советский и итальянский адмиралы всего лишь повторили удачный ход Лютьенса, который принес ему победу в последнем сражении с англичанами. Правда, опыт немцев переработали творчески и применительно к конкретной ситуации, нельзя не признать. «Кроссинг Т» длился всего несколько минут, но за это время три полноценных быстроходных линкора, проходя за кормой «Гуама», выпустили в него с дистанции чуть меньше мили свыше полутора сотен крупнокалиберных снарядов при соответствующем для такой дистанции проценте попаданий. К моменту, когда итальянцы начали разворот, «Гуам» уже тонул, быстро садясь на развороченную корму. Орудия линейного крейсера не действовали, ход он потерял, электроснабжение нарушилось. Фактически корабль был парализован, участь его решена, а экипаж куда больше озабочен собственным спасением, чем гипотетическими попытками дотянуться до итальянцев. А те, пользуясь имеющимся сейчас полуторакратным преимуществом в скорости, аккуратно обогнули быстро тонущий линейный крейсер, не отказав себе в удовольствии всадить в него еще по залпу, и легли на обратный курс, взяв под прицел замыкающий строй американцев линкор «Северная Каролина».

Отреагировал Нимиц молниеносно. Он-то хорошо понимал, чем ему грозят такие маневры. Если позволить итальянцам резвиться, то они так и будут ничем не рискуя топить замыкающих колонну. Классика жанра, в морском сражении командующий эскадрой должен использовать любое преимущество и наносить противнику максимум ущерба, стараясь не подставлять под ответный удар собственные корабли. Вот как сейчас, например. Понятия «честно» и «нечестно» здесь не действуют, только победил или погиб. И кто бы ни командовал сейчас итальянским отрядом, дело свое он знал неплохо, явно рассчитывая разрушить стереотип о том, что макаронники – скверные вояки.

Надо сказать, ему это удавалось. «Северная Каролина» горела качественно и, хотя повреждений, реально угрожающих существованию или потере боеспособности корабля, пока не было, все понимали, что это лишь дело времени. На такой дистанции уже неважны проблемы с орудийными стволами – баллистика при стрельбе в упор роли не играет. А умирать американцы не любили, вид доживающего последние минуты «Гуама» оказал на них крайне деморализующее воздействие. Поэтому, хорошо понимая, что или он сделает это сам и немедленно, или то же самое произойдет спонтанно и с куда худшими последствиями, адмирал скрепя сердце приказал ломать строй.

Шесть линкоров продолжали двигаться вперед, ведя дуэль с русскими, а три резко взяли вправо, ложась на параллельный курс с итальянцами. Весь маневр – и поворот, и перестроение – был выполнен с невероятной четкостью. Сказалось желание выжить в этом бою, но главное, лучшая, чем на более новых кораблях, подготовка экипажей. Линкоры, пускай и изрядно устаревшие, содержались в идеальном техническом состоянии, а экипажи были качественной довоенной выучки.

И моментально выправив строй, они приступили к обмену ударами. В упор, так, что ошметки стали клочьями летели.

У итальянцев была лучшая, более современная и рациональная система бронирования. На стороне американцев оставалась большая толщина закрывающих борта стальных листов. Теоретически итальянцы были намного быстроходнее, однако уже через десять минут боя, когда обе стороны нахватались снарядов, и те и другие с трудом выдавали по семнадцать-восемнадцать узлов, быстро отставая от основных сил. Фактически сражение начало распадаться на отдельные эпизоды, и исход каждого из них был непредсказуем. Все решали выучка конкретных экипажей, удача и храбрость их командиров. Именно храбрость, а не мастерство, поскольку места для сложных маневров уже не оставалось, и все сводилось к тому, что надо идти вперед и терпеть, чем обе стороны, сцепив зубы, и занимались. Шли практически борт в борт, на ничтожной для современного боя дистанции, и ломали друг друга полновесными бортовыми залпами.

В рубке «Советского Союза», кашляя и вытирая слезящиеся от дыма глаза, адмирал Кузнецов все же нашел в себе силы злорадно усмехнуться. Пускай у него и нет за спиной такого опыта, как у американца, но он Нимица все же переиграл. Американский командующий ввел в бой практически все, что у него оставалось. Во всяком случае, линейные сила точно все. А у Кузнецова оставались в резерве еще не участвовавшие в бою линейные крейсера. Новенькие, муха не сидела, корабли, держащиеся в стороне от места боя, о которых в азарте сражения все просто забыли. Неповрежденные, с полным боезапасом. И теперь, когда строй американцев разорван… Ну что же, пора!

По радио, флагами, практически невидимыми в густом дыму, прожектором, дублируя друг друга, полетели к Белли сигналы. Атаковать. То, что они обсуждали еще до начала сражения, сейчас военно-морскому теоретику предстояло реализовать на практике. Ну что же, потомок британцев, столетиями служивших Российской империи и считающих ее своей Родиной, не собирался праздновать труса. И его корабли, вспарывая форштевнями воду, рванулись вперед. Два линейных и два легких крейсера (еще два остались при авианосцах на случай непредвиденного хамства американцев) разгонялись стремительно, и дым из труб, вытянувшись длинными хвостами, отмечал их путь.

Хваленой выдержке Нимица предстояло сейчас пройти через весьма серьезное испытание. Он, словно азартный игрок, поставил все на одну карту генерального сражения и, как оказалось, поторопился. А сейчас корабли советского резерва шли сквозь быстро увеличивающийся разрыв в строю американских линкоров, и это грозило тем, что они, повторив маневр итальянцев, раскатают в блин замыкающий колонну линкор. Против дюжины отличных пятнадцатидюймовок окажется задействована всего одна трехорудийная башня, и вряд ли «Индиана» (а именной ей «повезло» оказаться сейчас последней) сумеет оказать русским достойное сопротивление.

Скрипнув зубами, адмирал принялся реагировать на новую угрозу, пытаясь перестроить свои корабли уступом – в этом случае кормовые башни всех линкоров можно было бы задействовать для ликвидации прорыва. Учитывая, что линейный крейсер – это все же не линкор, и броня его на противостояние шестнадцатидюймовым снарядам не рассчитана, шансы отбиться имелись неплохие. Вот только маневр этот был достаточно сложный, особенно с учетом того, что корабли уже давно в бою, получили повреждения, а связь между ними частично нарушена. Опять же, по времени цейтнот. В результате перестроение смогли совершить только «Массачусетс» да сама «Индиана», с начала боя практически не обстреливавшиеся и повреждений пока не имевшие. Хотя, конечно, и это хлеб, шесть орудий – тоже сила, и шансы отбиться выглядели неплохо.

Но сюрпризы на том не кончились, и Нимиц испытал подобие шока, когда все же разгадал окончательный смысл маневра русских. Линейные крейсера, набрав практически тридцатиузловую скорость и вздымая сейчас из-под форштевня прозрачные водяные «усы», взлетающие выше палуб, пронеслись позади его кораблей, даже не пытаясь сделать поворот или хотя бы снизить скорость.

Противники обменялись ударами, успев сделать всего несколько залпов. На такой скорости удержать быстро смещающуюся в оптике цель было крайне сложно, а потому и точность была невелика. Редкий случай, когда малая дистанция скорее мешала, чем помогала – башни просто не успевали поворачиваться за целью. В результате русские попали всего восемь раз, правда, успев превратить кормовую часть «Индианы» в шикарный костер, а «Массачусетсу» сделать дыру в обшивке и разворотить надстройки, что было неприятно, однако на боевых возможностях корабля практически не сказалось. Ну и еще два снаряда вроде бы промахнулись, но… но дальше маячила «Южная Дакота», которая их и словила. Плюха получилась болезненной, корабль несколько минут вилял на курсе, сбивая прицел и своим, и русским артиллеристам, но потом выправился и продолжил бой.

Американцы не остались в долгу. Идущий головным «Кронштадт» получил небольшую пробоину в правом борту на уровне ватерлинии, что вызвало крен на два градуса, но скорость корабля почти не уменьшило. Поврежденные надстройки и слегка прореженные зенитки тоже болезненно, но не смертельно. «Севастополь», идущий следом, отделался, можно сказать, легким испугом и всего лишь заработал пробоину в верхней части борта. Держащийся третьим «Молотов» вообще проскочил, а замыкающий строй, только-только вернувшийся из ремонта «Максим Горький» получил зловещую на вид, но в действительности практически безвредную сквозную пробоину. Бронебойный снаряд ударил в правый борт практически точно под прямым углом, однако защита легкого крейсера оказалась слишком слаба. Взрыватель не сработал, и дорогущая конструкция из высококачественной стали и взрывчатки, проткнув корабль насквозь и в щепки разнеся две попавшиеся на пути офицерские каюты, улетела прочь, с шумом плюхнулась в воду, подняв облако брызг. И моментально затонула.

Но суть была не в этом. Нимиц уже успел понять, что русские не собираются устраивать дуэль с его кораблями и целью их атаки являются авианосцы. Также он понял, что они всерьез рассчитывают справиться с его эскадрой силами четырех своих линкоров. Самонадеянно, конечно, однако при таких раскладах кораблям, прикрывающим авианосцы, придется туго. Впрочем, силы прикрытия достаточно многочисленны, а у русских пускай и линейные, но все же крейсера. Отобьются, решил Нимиц, подавив желание послать следом один, а то и два своих линкора. Ослаблять огневое воздействие на советскую эскадру казалось ему сейчас слишком рискованным.

В охране оказавшихся под ударом и плетущихся из-за тихоходного «Беарна» со скоростью всего двадцать три узла (американцы все же модернизировали корабль, повысив мощность его машин, но так и не добившись качественного скачка) авианосцев и впрямь были задействованы серьезные силы. Тяжелые крейсера «Балтимор» и «Канберра» были новейшими, однотипными кораблями с хорошим ходом, мощным для своего класса бронированием и очень приличным вооружением. По девять восьмидюймовых орудий в отлично защищенных башнях и с длиной ствола в сумасшедшие пятьдесят пять калибров делали их весьма опасными противниками для кого угодно. И уничтожить такой корабль непросто, уже потому, что большое корыто долго тонет. Полное водоизмещение семнадцать тысяч тонн. Лет сорок назад линкоры, бывало, строили меньших размеров. В общем, это были корабли, способные догнать и утопить слабейшего и ускользнуть от более сильного противника, что, в общем-то, от крейсера и требуется.

Недостатков у этих кораблей сейчас было только два. Во-первых, как и многие другие корабли американского флота, эта сладкая парочка только-только вступила в строй и не могла еще похвастаться опытной командой. А во-вторых, им сейчас приходилось выступать в несвойственной роли сил прикрытия, защищая подопечных от куда более мощных противников. Соответственно и выбор условий боя оставался за атакующими.

Их поддерживали шесть легких крейсеров – «Кливленд», «Бирмингем» и «Санта-Фе», каждый с водоизмещением, достигающим четырнадцати тысяч тонн и вооруженные дюжиной шестидюймовок, не считая всякой мелочи, и «Атланта», «Сан– Диего» и «Флинт». Эти в полтора раза уступали «Кливлендам» по водоизмещению и были вооруженные пятидюймовками. И тоже все новенькие, еще не полностью обкатанные. Ну и эсминцы, все типа «Флетчер», очень слабо бронированные, зато хорошо для своего класса вооруженные. По пять стодвадцатисемимиллиметровых орудий плюс пять спаренных торпедных аппаратов. Внушительная сила.

Разумеется, любой американский корабль был куда слабее русских линейных крейсеров, но толпой, как известно, и комары медведя сожрать могут. Впрочем, у русских имелся свой небольшой козырь в рукаве. Крейсера двадцать шестой серии считались легкими, но то по меркам советского флота, стремившегося иметь все самое лучшее. Их вооружение и защита соответствовали, скорее, тяжелым «вашингтонским» крейсерам. По девять семидюймовых орудий на корабль – это серьезно.

Разрабатывавшиеся на основе итальянских крейсеров типа «Евгений Савойский», эти корабли получили иной набор корпуса, что обеспечило куда большую прочность и возможность эксплуатации в гораздо более суровых условиях, чем прототипы. Орудия могли вести огонь на значительно большую дальность, чем у конкурентов, хотя особой точностью на больших дистанциях не отличались. Стрелять-то конструкторы эти орудия научили, осталось научить попадать. Да и ресурс стволов, откровенно говоря, оказался маловат, но сейчас, когда ожидался бой на относительно небольших дистанциях, все это не было принципиальным. Другой проблемой выглядела сравнительно небольшая для кораблей такого класса дальность плавания, так что притащить эти корабли вместе с основными силами флота оказалось сложной задачей, но танкеры снабжения нашлись, и вопрос был решен. И вот сейчас настало время этих крейсеров подтвердить, что затраты на их строительство и перегон были не бесполезным выбрасыванием денег.

Бой начался на дистанции восемь миль, которая, впрочем, быстро сокращалась. Белли не без основания решил, что перерасход снарядов – это, конечно, неприятно, однако, во-первых, не стоит подставляться под сотню торпед, которые могут выпустить эсминцы, а во-вторых, шанс попасть в слабо защищенную палубу вражеского корабля тоже кое-что значит. Такое попадание куда опаснее дырок в борту. И, что интересно, теоретик в погонах контр-адмирала оказался прав, хотя первое попадание, которого добились советские артиллеристы, выглядело, скорее, курьезом.

Линейные крейсера на этом этапе боя вели огонь по «Балтимору» с «Канберрой», а «Молотов» и «Максим Горький» распределили между собой соответственно «Кливленд» и «Бирмингем». Однако рассеивание у семидюймовых орудий оказалось все же излишне большим, и первый снаряд получил «Санта-Фе», по которому вообще никто не стрелял.

Бронебойная дура калибром сто восемьдесят миллиметров ударила точно позади второй башни, легко пробила два с половиной дюйма брони и пошла вниз. Словно бритвой вскрыв пороховой погреб, она проскочила его, не воспламенив содержимое, и ткнулась в днище корабля. Очевидно, этого слабенького толчка как раз и хватило взрывателю, чтобы сработать. Мощный взрыв разнес все вокруг. В подводной части «Санта-Фе» моментально образовалась здоровенная неправильной формы дыра с рваными, загнутыми наружу краями, в которую хлынула вода. Крейсер вначале подбросило, а потом он вновь двинулся вперед, все сильнее зарываясь носом. На этом его участие в бою, откровенно говоря, и закончилось.

Американские моряки действовали быстро и слаженно, задраив все, что могли, и, перекрыв поступление воды в соседние с поврежденным отсеки, но вести огонь корабль уже не мог. Каждый выстрел заставлял и без того прогибающиеся под напором воды переборки отчаянно вибрировать, и вероятность, что они разрушатся и затопление продолжится, выглядела реальной. «Санта-Фе» прекратил огонь и, сбросив ход, вышел из боя, на что все остальные не обратили особого внимания – имелись дела поважнее.

Дистанция сокращалась, количество попаданий быстро увеличивалось. Американцы тоже пристрелялись – у них, честно говоря, просто было намного больше стволов и по статистике число попаданий в цель должно было оказаться соответствующим. Правда, большинство орудий имело калибр сто двадцать семь и сто пятьдесят два миллиметра. Линейным крейсерам удары бронебойных снарядов в такой ситуации что слону дробина, но американцы быстро приспособились и перешли на фугасы. Против брони они, конечно, слабоваты, но надстройки и все, что не прикрыто толстым слоем стали, разносят на куски. Это блестяще доказал в свое время адмирал Того, а американцы, как оказалось, вполне способны перенимать удачный опыт соседей, пускай те даже и семь раз дикари.

К моменту, когда дистанция уменьшилась до трех миль, обе стороны оказались изрядно попятнаны. «Молотову» бронебойные снаряды в трех местах проломили борт, в одном палубу, а взрыв фугаса заклинил кормовую башню. Если бы не самоотверженность русских моряков, под непрекращающимся обстрелом сумевших выколотить крупные (мелкие сами перемелются) осколки. Теперь башня вращалась с заметным усилием и громким хрустом, но хотя бы действовала.

«Максиму Горькому» повредили надстройки, выбили половину стомиллиметровых орудий и вызвали пожар, который с трудом удалось локализовать. Не смертельно – но очень неприятно, и столб тяжелого, густого дыма поднимался к небесам.

Получили свое и линейные крейсера, хотя их повреждения носили в основном косметический характер. Броня уверенно защищала гигантов от серьезных повреждений, хотя артиллеристам зенитных орудий приходилось несладко. «Кронштадт», вдобавок, лишился пары стомиллиметровых орудий, но на его огневую мощь это повлияло незначительно.

Куда сильнее портили нервы небольшие пожары, вызванные американскими фугасами и периодически задымляющие палубы. Однако «Кронштадт» и «Севастополь» продолжали вести точный огонь, и в раскаленных недрах башен сновали взмокшие фигуры матросов. Зенитки исчертили небо рваными нитями трасс – на американских авианосцах, плюнув на все, подняли в воздух оставшиеся самолеты. К счастью, их было слишком мало, и прорваться сквозь огонь у американских летчиков практически не получалось. И все равно выбранный в качестве главной мишени «Севастополь» получил два попадания авиабомб, на некоторое время вынудивших кормовую башню прекратить огонь. К счастью, подачу электричества удалось быстро восстановить, и башня вновь ожила.

Американцам досталось сильнее. На «Балтиморе» осталась одна действующая башня главного калибра, корабль горел, но пока что ни тонуть, ни выходить из боя не собирался. «Канберра» лишилась обеих труб, получили повреждения надстройки, и вся носовая часть была затянута дымом пожаров, а кормовая – из машинного отделения. Крейсер имел серьезный дифферент на левый борт, но огня не прекращал и упорно держался в кильватере «Балтимора».

По сравнению с ними «Кливленд» и «Бирмингем» пострадали намного меньше. Здесь все было просто. Несмотря на отличную баллистику советских орудий, точность огня продукции немецких оружейников оказалась выше, да и семь дюймов – не пятнадцать. Однако их огонь тоже заметно ослабел, и было ясно, что еще немного – и эти корабли рискуют отправиться в гости к Нептуну.

Зато три необстреливаемых крейсера вели интенсивный огонь, и их пятидюймовки наносили сейчас едва ли не более серьезный ущерб, чем избиваемые «старшие братья». Позади крейсеров жутковато-бесплотными тенями носились миноносцы, но пока ничего не предпринимали. В общем-то, ничего удивительно, для торпед далековато, а стрелять из орудий бесполезно. Дистанция слишком большая для уверенного выстрела – даже небольшое волнение изрядно качает легкие кораблики, и попасть в цель становится больше похоже на акробатический трюк, чем на реальность. Такова участь всех неустойчивых артиллерийских платформ, и советские моряки об этом сейчас ничуть не жалели.

– Николай Павлович, – контр-адмирал Белли, с удобством расположившийся в рубке «Кронштадта», повернулся к командору своего флагмана. – А ведь они, пожалуй, сейчас начнут.

– Вы полагаете, Владимир Александрович? – коренастый, плотно сбитый моряк, оставил в покое бинокль, с помощью которого наблюдал за американцами.

– Уверен, – Белли потер виски. – Минут десять, ну, пятнадцать – и их эсминцы попытаются нас атаковать.

Командир линейного крейсера повернулся к своим подчиненным и негромко, он никогда не повышал голоса, принялся отдавать распоряжения. Если адмирал сказал – значит, так и будет. Не потому, что тот старше по званию, просто они с Белли хорошо знали друг друга.

Тридцать с лишним лет, куда уж больше. В тысяча девятьсот восьмом году, в Италии, произошло страшное землетрясение. Город Мессина превратился в груду щебня, и первые, кто подоспел на помощь, были моряки оказавшейся неподалеку русской эскадры. И они едва ли не голыми руками разбирали завалы, вытаскивали раненых, пытались хоть что-то сделать… Вот тогда в первый раз и пересеклись дороги матроса-первогодка и вахтенного офицера броненосца «Цесаревич» мичмана Белли, запорошенного, как и все его подчиненные, мерзко скрипящей на зубах известковой пылью, со сбитыми в кровь руками и мрачной усмешкой на неунывающем обычно лице.

Потом их дороги то расходились, то периодически сходились вновь. Флот, особенно небольшой, как в России, а позднее в СССР, это достаточно замкнутый микрокосм, в котором, так или иначе, все друг друга знают. Белли рос по службе, переходил на другие корабли и возвращался на «Цесаревича», чтобы потом вновь уйти на крейсера или эсминцы. Матрос-первогодок вырос до кондуктора… А потом случилась революция.

Смена власти и гражданская война – время, когда страна катится в пропасть. Но в этот момент, если ты храбр и удачлив, можно добиться многого. Белли революцию принял и не сгнил в эмиграции, подобно бывшим сослуживцам, а дорос до контрадмирала. Не бог весть какая карьера, мешало происхождение и служба офицером в царском флоте, перевешивающие иной раз любые заслуги. Однако же и не сгорел, хотя бывало всякое, и год лагерей по доносу – еще не самое худшее.

Зато его бывший подчиненный успел отметиться и там, и сям, повоевать на фронтах гражданской войны, причем и за красных, и за белых, и в какой-то банде, и снова за красных. Дело по тем временам вполне житейское, и пленных бывшие враги не раз ставили под ружье буквально через несколько часов. Повезло, что в конце концов оказался на стороне победителей, да еще и не рядовым, а командиром роты. И вернулся на флот, где снова столкнулся с Белли, преподающим в Военно-морской академии.

Дружбы между старыми сослуживцами не было, а вот взаимное уважение и доверие – вполне. И командир «Кронштадта» привык доверять словам наставника, поэтому отреагировал на них без малейшего промедления. Однако тот все равно, по въевшейся с годами преподавательской привычке, достаточно развернуто пояснил:

– Они же не дураки, Николай Павлович, совсем не дураки. Если голова без мозгов, такой флот не построить. И наверняка понимают, что как только мы разделаемся с этими красавцами, – небрежный жест в сторону избиваемых крейсеров, – а это дело нескольких минут, как примемся за них. На эсминцах слишком много торпед, чтобы оставлять их без внимания. До темноты им не продержаться, разве что спасаться бегством, а на это они пока не пойдут. Стало быть, надо что-то делать уже сейчас, и шанс у них есть. Через десять-пятнадцать минут наш курс приведет к тому, что горящие крейсера полностью скроют их от нас, частично своими корпусами, частично дымом. Еще и шашек добавят, чтобы завесу поставить. Затем подтянут миноносца поближе – и все, нам придется жарко. Откровенно говоря, более всего меня сейчас интересует, будут ли участвовать в атаке их легкие крейсера. У них ведь торпеды тоже имеются, да и орудия лишними не будут. Мы их, конечно, разнесем, это не намного сложнее, чем уничтожить сами эсминцы, но время займет, а дистанция небольшая, могут и успеть подойти да напакостить.

Адмирал оказался совершенно прав. Через двенадцать минут дымные шлейфы, тянущиеся за горящими американскими кораблями, стали заметно гуще. Шашки запалили – в этом Белли не сомневался. Значит, сейчас начнется. И пора их всех удивить, невидимость – она ведь штука обоюдная. И советские корабли сработали мгновенно.

Белли действовал вопреки общепринятой тактике и здравому смыслу, но, как оказалось, эффективно. Именно этот маневр привел к тому, что во всех американских газетах следующий эпизод боя именовали не иначе как Большой Резней. В чем-то газетчики определенно были правы, хотя, конечно, их всегда отличала любовь к крикливым заголовкам. Вон, «Правда» написала три десятка строчек, и то в основном с фамилиями награжденных, поскольку на фоне основного сражения это и впрямь был всего лишь эпизод. Не самый важный, хотя, конечно, эффектный, этого не отнять…

Поворот в сторону американцев, ураганный огонь по и без того избитым крейсерам. Все, тем уже не до того, чтобы передавать товарищам о происходящем, свои бы шкуры спасти. Строй распадается. Из носовой части «Балтимора» рвется могучий клубок пламени – явно зацепили что-то серьезное, может, даже пороховой погреб. Хотя нет, вряд ли, корабль не собирается ни раскалываться, ни просто тонуть, хотя виляет на курсе, словно пьяный матрос, выходящий из паба. И дым, теперь уже не от шашек, а, так сказать, естественный, корабль напоминает чернильную кляксу, расползающуюся по волнам, и огонь прекратил окончательно. «Канберра» от сокрушительного, почти продольного залпа, превращается в бултыхающийся на волнах факел, в котором рвутся поданные к орудиям снаряды. Остальным тоже достается. И спустя считанные минуты вырвавшиеся из-за дымовой завесы эсминцы сталкиваются с советскими кораблями, открывшими огонь практически в упор.

Идущий головным «Рэдфорд» моментально ощутил на своей шкуре все прелести участи ведущего корабля. Выпущенный в упор стовосьмидесятимиллиметровый бронебойный снаряд обладал огромной начальной скоростью, которую не успел погасить. Ударив «Рэдфорд» в носовую часть, снаряд проткнул вдоль корпуса почти насквозь и разорвался в корме. Из защиты на этих эсминцах имелась разве что полудюймовая броневая палуба над машинным отделением, и остановить раскаленный кусок стали и взрывчатки смогла только паровая турбина, в которую он влетел, кроша все на своем пути. И взорвался так, что небу стало жарко.

Лопатки турбины, превращающие энергию перегретого пара во вращение громадных валов, разлетелись, словно ножи у незадачливого циркача, кроша все на своем пути и пропарывая корпус изнутри, превращая его в подобие гигантского сита. А следом, догоняя, рвалась волна огня, тонкими струйками плеснувшего во все стороны. Кусок днища вырвало, и искалеченные турбины вместе с фундаментами рухнули вниз, на дно морское. Корабль просел, изгибаясь, словно кусок теста, по которому хозяйка врезала скалкой. А потом он, быстро теряя ход, начал погружаться, оставляя на поверхности обломки и головы тех, кто успел выброситься за борт. Через две минуты палуба эсминца скрылась под водой, и в этот момент раздался мощный взрыв, выбросивший в небо гигантские клубы грязно-белого пара – вода добралась до раскаленных котлов.

Но тех, кто сейчас резвился вокруг, мало интересовали подобные тонкости. Их вообще не интересовал уже погибающий эсминец. Своих дел хватало, причем с обеих сторон прицела, и бой еще только начинался.

Эсминец «О’Бэннон», идущий в кильватере «Рэдфорда», резко принял влево, чтобы не ударить носом в корму подбитого корабля, и нарвался на залп в упор с «Максима Горького». Шесть попаданий. Правый борт эсминца перестал существовать – на крейсере предусмотрительно зарядили орудия фугасами, в таком бою куда более эффективными. Корабль лег на борт и почти мгновенно затонул вместе со всем экипажем. Спастись не удалось никому, и лишь радужное пятно вытекшего из пробитых танков горючего указывало теперь место, где затонул еще недавно красивый и мощный корабль.

«Беннет» вынесло прямо под прицел «Севастополю», и артиллеристы линейного крейсера не сплоховали. Корабль просто исчез, превращенный залпом главного калибра в мелко перемолотые куски железа. Как ни странно, два человека, находившиеся в самом центре этого безобразия, уцелели. Одного взрывом вышвырнуло из машинного отделения, и он, пролетев метров сто, с размаху плюхнулся в воду. Второй повторил его судьбу в точности, с той лишь разницей, что вышвырнуло его не из корабельных недр, а с мостика. Оба остались живы, не утонули и не привлекли акул, нашли обломки, за которые можно держаться, и были подобраны случайно проходившим мимо танкером.

Правда, ради этого им пришлось плавать больше суток, но все равно они могли считать себя очень везучими людьми.

А вот «Тэйлору» повезло чуть больше. Его командир оценил угрозу мгновенно и, отшвырнув рулевого, отработал рулем и машинами быстрее, чем отдал бы команду. Эсминец крутанулся так, что не ожидавшие этого люди не удержались на ногах, многие травмировались. Однако главное, корабль успел нырнуть обратно в дым почти целым – лишь один снаряд с «Кронштадта» попал в корму «Тэйлора», но не взорвался. Вскрыв, словно консервный нож, палубу эсминца как раз позади пятой орудийной башни, он улетел в море, и рванул, лишь ткнувшись в волны. Так что «Тэйлор» отделался лишь косметическим повреждением и не потерял ни одного человека.

Следующим угодил под удар легкий крейсер «Флинт». Американцы все же решились погнать свои крейсера в атаку – и потому, что те несли достаточно серьезное торпедное вооружение, и потому, что боевая устойчивость крейсеров в разы выше, чем у эсминцев. Конкретно в этом случае эти достоинства означали, что корабль выдержит не один залп линейного крейсера с жалких полутора миль, а два. И даже ответит из чего-то там несерьезного, что выбьет искры из непроницаемой брони «Кронштадта». И вздрогнула от удара башня с пятнадцатидюймовыми орудиями. Позже на броне в триста тридцать миллиметров нашли царапину, а в тот момент никто даже не сообразил, что «Флинт» врезал из своего главного калибра…

Правда, американцы, надо отдать им должное, сражались до конца, и, прежде чем их крейсер перевернулся, успели выпустить две торпеды. Дистанция позволяла, но времени прицелиться уже не оставалось, так что стреляли «куда-то в сторону цели». Для таких раскладов даже весьма точно – одна из торпед прошла в двух кабельтовых за кормой «Севастополя». Однако, в любом случае, это была уже агония. «Флинт» ушел на дно вместе с большей частью команды, следом за ним никого не наблюдалось, но бой тем временем все равно продолжался, и советские корабли уверенно играли в нем первую скрипку.

Белли вновь действовал так, как от него не ожидали. Удивил – победил… Добивающие залпы по горящим кораблям американцев – и вперед, сквозь все густеющий дым. Риск – несомненно, если советские корабли там ждут, то уже они, полуослепшие, окажутся под ударом и вполне могут не успеть отбиться. Но Белли рассчитывал, что от него не ждут действий, выглядящих глупостью, и вновь угадал. И американцы даже не успели перестроиться, как из густых клубов дыма выдвинулась и паровым катком навалилась на них бронированная смерть.

Уйти вновь удалось лишь «Тэйлору», командир которого, может, был и не самым храбрым человеком на этой планете, зато мог похвастаться отменной выживаемостью и моряком оказался великолепным. Снова разворот – и эсминец понесся прочь от места боя, выбрав курс так, чтобы уходить в одиночку, подальше от авианосцев. Уж они-то вполне могут оказаться следующими, такой лакомый кусок никто не отпустит. И, надо сказать, ход мыслей американского офицера оказался совершенно правильным. Уже через сутки он привел свой корабль на базу, где его попытались разжаловать – но не сумели, поскольку комиссия, собранная в спешке для поиска виновных, подтвердила, что в данной ситуации действия командира «Тэйлора» были единственно верными. Любой другой вариант неминуемо приводил к бессмысленной потере корабля и гибели экипажа. Так что оставили его в покое, но наградой обошли.

Остальные корабли американской эскадры поступили согласно той же логике, но несколько запоздало, что стоило им жизни. Все же, когда твой корабль выдает тридцать четыре узла, а противник тридцать один и, вдобавок, уже разогнался, уйти вряд ли возможно. По американцам лупили прямой наводкой из крупнокалиберных орудий, и они просто не успевали что-либо предпринять. В «Николас» попал пятнадцатидюймовый снаряд, и взрыв восьмисоткилограммовой дуры буквально разорвал его пополам. «Стронгу» угодили прямо в заряженные торпедные аппараты, и от корабля мало что осталось. Остальным пришлось не лучше. Дольше всех продержались крейсера, но, опять же, разница составляла считанные минуты. И, что интересно, один крейсер уцелел. Поврежденный в самом начале боя «Санта-Фе» к этому моменту успел отползти далеко, и за ним просто не стали гоняться – не так уж много времени и снарядов в погребах оставалось в распоряжении Белли.

Надо сказать, игра шла не в одни ворота. Американцы пытались отстреливаться и даже попадали, но реально успеха достигли единственный раз. Выпущенная кем-то торпеда (опять же, били эсминцы куда попало, целиться им не давали, и автор удачного выстрела так и остался неизвестен) нашла свою цель и проделала в кормовой части «Севастополя» огромную дыру, заодно оторвав правый винт. Не смертельно, но очень, очень плохо. Скорость линейного крейсера моментально снизилась до несерьезных восемнадцати узлов, вода начала заливать машинное отделение. К счастью, руль не пострадал, а грамотные действия экипажа позволили быстро предотвратить угрозу кораблю, но стало ясно – для серьезного боя «Севастополь», пока не пройдет доковый ремонт, больше не пригоден.

И все же Белли не хотел упускать авианосцы, отчаянно пытающиеся уйти и уже видимые только на радарах. Оставив наиболее поврежденные «Севастополь» и «Максим Горький» разбираться с еще кое-как держащимися на воде американскими крейсерами, он на двух кораблях погнался за беглецами. Уничтожать авианесущие корабли при каждом удобном случае – это одна из основных задач. Во всяком случае, именно так говорил вездесущий Лютьенс, а учитывая его опыт, а также тот вес, который немецкий адмирал набрал и у военных, и у политиков всех уровней, к словам авторитетного флотоводца стоило прислушаться.

Американцы драпали, что выглядело в такой ситуации самым разумным. Плавучие аэродромы, размерами не уступающие иным линкорам, они были страшны, когда бой происходил на дальней дистанции, без непосредственного контакта с противником, но беспомощны, как только артиллерийский корабль выходил на дистанцию залпа. Примеров в этой войне хватало, и в то время, когда авиагруппы практически перестали существовать, а силы прикрытия стремительно превращались в украшение подводных пейзажей, отступление выглядело, пожалуй, самым логичным выходом из ситуации.

Сейчас три авианосца, один из которых уже пострадал, спешно отходили на запад. В принципе, что легкий «Монтерей», построенный на основе легкого же крейсера, что гигант «Интрепид», чье водоизмещение превышало тридцать тысяч тонн, имели хорошие шансы уйти. Скорость первого корабля превышала тридцать один с половиной узел, второго – тридцать три. Одно из лучших детищ верфей Ньюпорт-Ньюс, и этим все сказано… «Кронштадт» же и до тридцати одного дотягивал только на испытаниях, а после резкого усиления зенитного вооружения выдавал не более тридцати. Оставался еще «Молотов» со своими тридцатью семью узлами парадного хода. Сейчас, конечно, поменьше, но не принципиально. Догнать авианосцы он мог. Теоретически. Но тут играло роль расстояние, на которое успели отойти американцы, да и, честно говоря, совсем уж беззащитными авианосцы не выглядели. Несколько самолетов они могли поднять, плюс зенитная артиллерия, представленная, в том числе, стодвадцатисемимиллиметровыми спарками «Интрепида», вполне могла удержать посредственно защищенный советский крейсер от необдуманных поступков.

Однако третий авианосец, «Беарн», связывал их по рукам и ногам. Хотя американские инженеры и смогли добавить кораблю пару узлов, но уйти ему все рано не светило. Будь у русских только легкие крейсера, этот обладающий солидным бронированием и хорошей артиллерией корабль оказался бы вполне к месту, но сейчас… В общем, американцам надо было срочно принимать решение – снимать с него экипаж и топить самим, пока не подоспели советские корабли, или тонуть всем вместе.

Как оказалось, выпал третий вариант. То ли на авианосцах были уверены, что оторвались (имей атакующие корабли немецкие радары, которыми пользовался Лютьенс во время битвы за Англию, так бы не было), то ли просто затянули с принятием решения, не желая брать на себя ответственность. Как бы то ни было, им пришлось наблюдать неприятное зрелище, когда вначале из-за горизонта появляется столб полупрозрачного черного дыма – не все пожары на советских кораблях к тому моменту были ликвидированы. Затем, ясно видимые на фоне неба в хороший бинокль, появляются тонкие мачты, почти сразу же исчезнувшие, оттененные массивными пирамидами надстроек. А затем, словно поднимаясь из моря, возникли и сами корабли, идущие строем фронта. Огромные, уродливые. Они пока не стреляли, зачем тратить снаряды в надежде добиться считанных попаданий, если можно догнать и решить вопрос одним залпом?

– Боже, какой он уродливый, – выдал кто-то из собравшихся на мостике «Интрепида». Командир авианосца не узнал говорившего по голосу, да и, честно говоря, ему было не до того. Хотя с говорившим он был совершенно согласен – пускай советские корабли выглядели, скорее, изящно-хищными, но в свете понимания, что могут сделать с их авианосцем орудия этих красавцев, выглядели они и впрямь жутко.

– Да, русские не умеют строить красиво, – поддержал эстета чей-то ломающийся басок. Здесь и сейчас собралась, в нарушение устава, куча народу, в основном пилоты, чьи самолеты в разной степени поврежденности частью опустили в трюмы, частью сбросили за борт, потому что летать на них после встречи с мессершмиттами решился бы разве что самоубийца. – Корявые корабли.

– Все правильно они делают, – зло буркнул еще кто-то. – Если ты встретишь в подворотне мальчика из хорошей семьи с престижным колледжем за плечами и маньяка с ножом и руками в крови, кому быстрее кошелек отдашь? А? Не слышу ответа!

Командир авианосца не стал дальше прислушиваться к зарождающейся перепалке, тем более, она совершенно ничем не могла ему помочь. Куда больше его занимало, что делать дальше. Вопрос отпал сам собой, когда на более крупном русском корабле блеснули две вспышки, и снаряды вспенили голубую воду Карибского моря. Довольно далеко от цели, но это было уже непринципиально, главное, еще совсем немного – и будет поздно. Вообще поздно.

«Интрепид», а следом за ним и «Монтерей», начали разгоняться. Все, «Беарн» был обречен, и единственная польза, которую он мог сейчас принести, это хоть немного задержать русских. Всплыла в памяти дискуссия о том, что корабль стоит переименовать, несчастливое, мол, название, но тогда решили не возиться. Выходит, и впрямь несчастливое, ни под одним флагом нормально повоевать не успел. И еще одна мысль о том, что думает об авианосце уже в прошедшем времени…

Русские пришли, очевидно, к подобным же выводам и открыли огонь. Били не по «Беарну», их целью стали уходящие корабли, но дистанция была слишком велика. Самый удачный снаряд упал в море метрах в двадцати от «Монтерея», обдав брызгами тех невезучих, что оказались в этот момент на палубе, и – все. Еще через несколько минут огонь ослабел, очевидно, погреба советских кораблей тоже были не бездонные.

Еще через несколько минут сигнальщики доложили, что легкий крейсер русских набирает ход – очевидно, для того, чтобы затормозить быстро уходящие авианосцы. Предсказуемо. С палубы «Беарна» взлетели два самолета – все, что осталось от его авиагруппы. Еще три смог поднять «Интрепид». Все, мизер, с которым в иной ситуации никто не стал бы даже пытаться атаковать два ударных корабля, но деваться было некуда.

Удача улыбается храбрым. А американских летчиков ни у кого не повернулся бы язык назвать трусами. Хотя бы потому, что трусы в морскую авиацию не идут. К тому же они, видимо, хорошо понимали, что если не смогут остановить быстроходный крейсер, то их уже ничего не спасет. До берега не дотянут, а садиться на «Интрепид» бесполезно – прежде, чем они вновь смогут взлететь, семидюймовые снаряды разозленных русских обрушатся на авианосец, после чего подоспеет «Кронштадт». И отправит их всех на дно. Так что атаковали американцы решительно и, несмотря на плотный огонь зениток, не только не потеряли ни одного самолета, но и сами положили две бомбы в узкий, будто клинок, корпус «Молотова».

Над носовой башней полыхнуло. Тонкий, похожий на огненную спицу, столб пламени ударил, кажется, в самые небеса, пронзая низкие тучи. Конечно, это был оптический обман, но смотрелось все равно внушительно и жутко.

Американская бомба ударила, как оказалось, точно в центр крыши первой башни, пробила тонкую броню и разорвалась уже внутри. Расчеты орудий погибли мгновенно, а огонь распространился вниз, к погребам. Шипящая струя испепелила всех, кто встретился ей на пути, но детонации не вызвала. Порох сам по себе не взрывается – он горит, выделяя огромное количество тепла и раскаленных газов. Находись это все в замкнутом объеме – и хана кораблю, но путь наверх оказался свободен. Газы устремились наверх, почти моментально накалив корпус «Молотова» докрасна и вызвав обширные деформации. Погреба второй башни успели затопить, и это спасло от второго взрыва. Кто-то, чье имя узнать было уже не суждено, успел открыть кингстоны и в носовой части крейсера, вызвав обширные затопления, но помешав тем самым огню распространиться. Часть снарядов, конечно, взорвалась, но не все и не сразу, поэтому, несмотря на чудовищные повреждения, корабль не затонул и не рассыпался, хотя и осел на нос почти по самую палубу. Всюду валялись неразорвавшиеся снаряды, выброшенные силой взрыва наверх, но матросы, занятые спасением корабля, не обращали на них внимания. Позже снаряды просто спихнули за борт. Примерно через час крен удалось частично выправить путем контрзатоплений, но для боя корабль, разумеется, уже не годился. На фоне этого взрыв второй бомбы, повредившей надстройки, выглядел уже не стоящей упоминания мелочью.

Ну что же, Белли лишь пожал плечами. Как получилось – так получилось, в любом случае они сегодня оказались в выигрыше, и будет он еще больше – «Беарну» не уйти. Конечно, хочется всегда большего, но они и так сделали столько, что кому рассказать – не поверят. Линейный крейсер чуть изменил курс, идя на сближение с авианосцем. И гулко проревели орудия носовой башни, начиная пристрелку.

Американцы не собирались сдаваться без боя. Корабль их, несмотря на внешнюю несуразность и серьезные недостатки конструкции, кое в чем был орешком покрепче своих молодых собратьев. За основу его не зря взяли корпус недостроенного линкора – такой развали, попробуй. Броня, конечно, куда тоньше, чем на линейном корабле, но все же полноценный бронепояс, восемь шестидюймовых орудий… У французов были стопятидесятипятимиллиметровые, но американцы при модернизации поставили свои, калибром сто пятьдесят два миллиметра, ничего не выиграв и не проиграв, просто сведя все к собственному стандарту и избавившись от кучи проблем, связанных с пересортицей боеприпасов. Изначально еще и торпедные аппараты имелись, но их, конечно, сняли за ненадобностью, выиграв взамен место еще для пары самолетов. В общем, от легкого крейсера «Беарн», скорее всего, отбился бы, даже тяжелый отогнать шансы имелись, но вот против «Кронштадта» явно не плясал.

И все же американцы вначале попытались уйти, выбрав курс, уводящий корабль в сторону от того, куда ушли остальные корабли, а когда их все-таки догнали, сражались. Откровенно говоря, Белли от них такой ярости не ожидал. Он насмотрелся на них и во время интервенции, когда армия США беспардонно грабила все, до чего могла дотянуться, и позже сталкивался, да и раньше тоже, разве что не при таких драматических обстоятельствах. И мнение у него имелось устоявшееся. Энергичны, сметливы, никогда не упустят своего и вполне могут подраться, но притом нестойки и, как бы хорошо их не готовили, отнюдь не самые лучшие солдаты. То же относилось и к водоплавающей братии родом из США. Нет правил без исключений, конечно, однако же, это надо очень постараться, чтобы угодить на подобное.

Но вот – так уж получилось. Командовал «Беарном» кэптен или, по-русски, капитан первого ранга Джеймс Ли, дальний родственник знаменитого некогда генерала Конфедерации. И, как многие американцы-южане, он был и вспыльчив, и храбр, но, главное, образом мысли весьма отличался от уроженцев северных штатов. Все же южане когда-то не зря считались элитой – в тех местах, в Вирджинии, Флориде и прочих Луизианах, когда-то селились выходцы из наиболее просвещенных европейских стран, среди которых хватало и представителей аристократии, порой из весьма древних родов. Джентльмены, а не полууголовный сброд. Библиотеки, лаборатории – это южные штаты, лучшие американские солдаты – тоже оттуда. И даже сейчас южане цеплялись за старые традиции. Неудивительно, что резкий, острый на язык и плохо идущий на компромиссы Ли не имел шансов когда-нибудь дослужиться до адмирала, но зато умел воевать, пользовался уважением команды и смог натаскать ее достаточно, чтобы превратить в реальную силу.

«Беарн» дрался. Орудия линейного крейсера разносили его в клочья, но запасы топлива и боеприпасы для самолетов были скрыты глубоко под броней, и дотянуться до них пока не удавалось. Кроме того, минус боя на малой дистанции – излишняя настильность траектории снарядов. Да, количество попаданий велико, но все они практически сплошь идут в надводную часть борта, а чаще и вовсе в надстройки. Нет ударов в уязвимую палубу, да и в подводную часть корпуса попасть крайне проблематично. Утопить же корабль водоизмещением почти тридцать тысяч тонн – занятие долгое и нудное. А вот орудия самого «Беарна» исправно бухали в ответ и даже попадали. Особых повреждений «Кронштадту» они, конечно, нанести не могли, но все равно неприятно, да и потери среди экипажа росли неприемлемо быстро.

– Товарищ адмирал! Обнаружены неизвестные корабли…

Это интересно. Радар давно вышел из строя. Фактически после третьего залпа по авианосцу. Не из-за повреждений, просто конструкция хлипкая, сотрясений от огня собственных орудий хватило. А значит, противник обнаружен визуально. Все это вихрем пронеслось в голове Белли, но внешне контр-адмирал остался совершенно спокоен. Не хватало еще, чтобы подчиненные видели, что у него на душе.

– Докладывайте.

Докладывать, в общем-то, было и нечего. Обнаружены пять неопознанных пока кораблей. Фактически видны пока только дымы. Идут практически точно оттуда, куда умчались сбежавшие авианосцы. Видно, что на сближение, вот, в принципе, и все.

– Николай Петрович. Передайте «Молотову», чтобы отходил к основным силам. И радируйте обо всем Кузнецову. А мы пока… закончим дела.

Командир «Кронштадта» привычно кивнул, хотя и понимал, как они сейчас рискуют. Если не получится быстро затопить «Беарн», то, пока они будут возиться, кто бы ни шел с северо-запада, имеет неплохие шансы выйти на дистанцию залпа. А каперанг, как, впрочем, и Белли, отлично знал – своих кораблей быть здесь не может. Но – приказ топить авианосцы при любой возможности никто не отменял, а значит, следовало рискнуть. И два моряка старой, еще имперской выучки, не собирались отступать.

Ситуация разрешилась через пятнадцать минут. «Беарн» как раз накренился, черпая воду дырами в изорванном снарядами борту, и окончательно потерял ход. Именно в этот момент сигнальщик, как в старину сидевший в самой высокой точке корабля, заорал в телефонную трубку:

– Головным – «Шарнхорст», вторым – «Бисмарк» или «Тирпиц», третьим – кто-то из французов. Остальных пока не вижу – далеко, отстают не менее чем на две мили.

И Белли, сняв фуражку, вытер мокрый от пота лоб. Немцы. Не бог весть какая радость, но – союзники, а значит, они еще поживут… какое-то время.

Колесников торопился изо всех сил. Из-за, в том числе, и его ошибки гибли советские моряки, и он намерен был из кожи вывернуться, но спасти хоть что-то. В том, что Кузнецову удастся без посторонней помощи отбиться от Нимица, он сомневался. Поэтому, наплевав на осторожность, он гнал линкоры без воздушного прикрытия по наикратчайшему курсу, а его радисты пытались в мешанине заполнивших эфир сигналов разобраться в обстановке. Сам Кузнецов только отвечал, что ведет бой, и передавал координаты, хотя, скорее всего, даже не знал, зачем это делает – в свои планы его Колесников не посвящал. Просто опасался, что американцы смогут перехватить и расшифровать сообщение. Боги, как же не хватало сейчас того, что станет обыденностью в не таком уж и далеком будущем! Самых обыкновенных спутников на орбите, которые передают информацию о происходящем в реальном времени…

И корабли шли, буквально насилуя машины. Больше всего адмирал боялся, что они не выдержат долговременных нагрузок, но за годы эксплуатации сложные и излишне капризные силовые установки «Шарнхорста» и «Бисмарка» были механиками, что называется, вылизаны, слабые места выявлены и, при модернизации, сколь возможно исправлены. Сами механики тоже были выше всяких похвал, так что единственная неисправность, заставившая «Бисмарк» снизить ход до двадцати узлов, была устранена менее чем за час. Ну а у французов и этой проблемы не имелось, «Ришелье» был и проще, и надежнее.

Вообще же, это была авантюра, основанная на одном-единственном допущении. Противник знает, что немецкая эскадра сильно пострадала, а значит, не может идти на выручку союзникам. И даже если какой-то из кораблей сохранил боеспособность, то адмирал уж точно не станет рисковать. Хе-хе, еще как станет, и три первоклассных корабля станут тем джокером в рукаве, который, будучи брошенным на стол в нужный момент, побьет и козырного туза. Колесников хорошо помнил, что всю жизнь человек человеку не волк, а кролик. То ты их, то они тебя. В прошлый раз получилось у Нимица, пускай и частично, сейчас же пришла очередь отыгрываться.

Появление двух кораблей на радарах при подходе к району, где кипело невиданное для этих мест сражение, адмирал воспринял спокойно. Кто-то драпает… Если бы пришлось значительно отклоняться от курса, то ради этой парочки не шевельнули бы и пальцем, но раз уж надо пройти всего-то лишний десяток миль – то и пес бы с ними, реально это уже ничего не меняло. И, как оказалось, решение было верным.

От результатов встречи ошалели все. Одни потому, что обнаружили перед собой авианосцы противника, другие – из-за того, что только что ушли от одних врагов, уже считали себя в безопасности, и вот на тебе, такие же, только хуже. А главное, угрозы они не ожидали, и корабли приняли за свои, а потом стало уже слишком поздно. При этом вне зависимости от морального состояния противников исход боя был предрешен, оставался только вопрос о мелких нюансах. А они, как оказалось, сильно зависели от морального состояния экипажей авианосцев, которое в определенный момент ушло вниз и вплотную приблизилось к точке замерзания.

В общем, стоило идущему впереди «Шарнхорсту» положить снаряд поперек курса американцев, как «Интрепид» сбросил ход и лег в дрейф. «Монтерей» последовал его примеру. Те, кто вел эти авианосцы, прекрасно понимали, что три линейных корабля пустят их на дно прежде, чем они успеют хоть что-то сделать. Да и делать нечего, не со скромными возможностями их артиллерии противостоять линкорам.

Глядя на медленно замедляющиеся авианосцы, Колесников усмехнулся, коротко отдал распоряжения и, отобрав у вахтенного офицера мегафон, заорал на своем портовом английском:

– Флаги спустить! Принять на борт призовые партии! Следовать за нами! В случае неподчинения – утоплю к…

Далее следовало неповторимое по образности и совершенно неприличное пояснение о том, куда авианосцы утопят и что будет с их экипажами. Если сводить к классику, «те, кто останутся в живых, будут завидовать мертвым». А главное, адмирал не шутил.

Второго Ли среди американских офицеров не нашлось, и флаги рухнули с мачт, будто их там и вовсе не было. Следующие полчаса были посвящены спешному формированию призовых групп и их высадке на авианосцы, что само по себе оказалось делом не таким уж и простым. Вы попробуйте, выдерните людей из экипажа корабля перед боем. Притом, что без дела никто не остается, все за что– то отвечают, все задействованы согласно боевому расписанию. И кого на их место? И ведь не один нужен, не два и даже не десять. На «Монтерей» высадили сотню человек, на «Интрепид» полторы.

Хорошо еще, что в немецком флоте и впрямь служили профессионалы, умеющие, в том числе, и работать с людьми. Да и стрелковое оружие нашлось в достаточном количестве. Группы были сформированы и высажены в рекордные сроки. А дальше – ничего сложного. Офицеров заперли в каютах, матросов разогнали по кубрикам и тоже заперли. Взяли под контроль основные центры кораблей – и вперед! Тем матросам, которые находились в машинном отделении, пообещали, что их будут содержать в нормальных условиях и после войны отпустят по домам, и те поверили – репутация у немецкого адмирала была что надо, слово он держит – это знали все. Вот и старались американские морячки, ведя теперь уже бывшие свои корабли следом за линкорами.

Еще через час к ним присоединился четвертый артиллерийский корабль – серьезно пострадавший, но сохранивший боеспособность линейный крейсер «Кронштадт», только-только закончивший свой приватный разговор с «Беарном». Авианосец на тот момент, правда, еще не затонул, но уже лег на борт. Большое корыто долго тонет, и моряки сейчас в спешном порядке сооружали из подручных материалов плоты – практически все шлюпки были разбиты во время боя. Русские их не добивали – подобное, в отличие от более «цивилизованных» соседей, было не в обычае советского флота.

Впрочем, Колесников неплохо представлял себе, что произойдет с пассажирами плотов даже в небольшой шторм. Конечно, никто бы его не осудил, просто пройди его корабли мимо, но он все же тоже был русским, а потому просигналил на трофейные авианосцы, чтобы подобрали людей. В конце концов, от авианосцев хоть какого-то участия в последующем бою все равно не ожидалось, и чем дальше они будут от места, где рвутся снаряды, тем больше шансов притащить ценные призы в свой порт. Ну а чтобы американцам не пришли в голову глупые мысли, советский адмирал немедленно связался с систершипом «Кронштадта», «Севастополем». Для боя тот уже не годился, но исполнять конвойную функцию, тем более, поддерживаемый двумя тяжело поврежденными легкими крейсерами, мог вполне и должен был подойти менее чем через полтора часа. За это время вряд ли что-то случится, если даже кто-то попробует выкинуть фортель, продержаться вооруженные автоматами немецкие моряки сумеют вполне.

Становясь в кильватер «Ришелье», контрадмирал Белли не мог сдержать легкого приступа зависти. Не к линкорам Лютьенса – в конце концов, советские корабли были не хуже, а скорее даже лучше. Но вот когда мимо них проходил «Шарнхорст», Белли не смог удержаться от вздоха. Немецкий линейный крейсер сейчас, после модернизаций, был, наверное, лучшим в своем классе. Самые мощные орудия, самая толстая броня… И пускай его бесхитростно-прямые борта смотрятся несколько старомодно, не стоит обманываться. Случись нужда – и «Кронштадт» ему не противник. Разве что если очень повезет. Оставалось утешаться тем, что к доводке этого шедевра изрядно приложили руку специалисты из СССР. Впрочем, «Кронштадт» помогали достраивать немцы, так что здесь баш на баш.

И эскадра устремилась туда, где все еще грохотал на последнем издыхании бой и где советские и американские моряки старались уничтожить друг друга. Они лично не сделали своим противникам ничего дурного, но – так уж сложилось, и сейчас интересы держав сошлись в этой ничем не примечательной точке Мирового океана.

В рубке «Советского Союза» адмирал Кузнецов снял фуражку и, не очень заботясь о том, какой пример он подает младшим по званию, рукавом кителя вытер мокрый от пота лоб. На лице осталась темная полоса копоти, но зеркала, чтобы увидеть это, под рукой не было. Да и было бы – все равно, внешний вид сейчас волновал адмирала в последнюю очередь. А вот что реально волновало, так это уцелеют ли они в этом бою и, если все же им повезет выжить, что останется от недавно еще могучего флота.

Корабль горел, со стороны показалось бы, что весь, от носа до кормы, но на самом деле пожары были относительно небольшие. Просто их оказалось много и, хотя пока с ними удавалось справляться, долго так продолжаться не могло. Еще немного, еще чуть-чуть, пара-тройка снарядов, десяток-другой погибших моряков, и пожаров будет больше, чем людей. Когда они начнут усиливаться, это станет началом конца.

На других кораблях дела обстояли вроде бы немного лучше, но именно что немного. Просто флагману традиционно достается сильнее всех. Однако пожарами мог похвастаться каждый, да и орудия гремели все реже. Эскадра продолжала сражаться, вот только на флагмане сейчас действовала только одна башня. Остальные вели огонь чуть активнее, но точными данными Кузнецов уже не владел – сквозь густой дым разглядеть детали было крайне сложно, а радиосвязи они лишились еще полчаса назад.

А еще советского адмирала весьма беспокоил тот факт, что снаряды в единственной действующей башне подходили к концу. Осталось по полтора десятка на ствол, а дальше хоть лапу соси, хоть из поврежденных башен под обстрелом да через пожары перетаскивай.

Стоило признать, американские линкоры оказались для советского флота крепким орешком. Да, их корабли были защищены хуже русских, а артиллеристы посредственно обучены, но их собралось слишком много. Шестеро против четырех – паршивый расклад, хотя, конечно, уважать русских они сегодня научились. Горели тоже все, и огонь ослаб… В общем, шансы отбиться есть, победить – уже нет.

Кузнецов, наверное, весьма удивился бы, если б узнал, что Нимица мучают мысли, удивительно похожие на его собственные. Американский адмирал мечтал хоть на пару часов прервать бой, чтобы потушить пожары, оценить повреждения и определиться, что делать дальше. Его флагман горел ничуть не хуже «Советского Союза», а в многочисленные пробоины поступала вода, которую едва-едва успевали откачивать. Да и вообще, на роль флагмана «Миссури» уже не годился совершенно. Не действовало ни одно орудие главного калибра, перестала работать связь, отказали радары. И нет никакой возможности перебраться на другой корабль. Оставалось тупо идти вперед на смешной скорости в двенадцать узлов, потому что иначе эскадра потеряет управление, и это будет означать смертный приговор. Русским, конечно, тоже досталось, огонь их ослабел, и корабли горели достаточно ярко, но все же они держали строй и стреляли. Все стреляли, что было вдвойне обидно.

Счастье еще, что, во-первых, скорость русской эскадры снизилась примерно до того же уровня, как и у «Миссури», а во-вторых, точность огня что с одной, что с другой стороны заметно упала. И у американцев, и на советских кораблях были разрушены либо повреждены и дальномерные посты, и радары, так что пристреливаться всем приходилось по старинке. Естественно, что хотя дистанция заметно сократилась, процент попаданий заметно снизился. Все шло к тому, что бой продолжится, пока не истощится боезапас, после чего избитые линкоры расползутся по своим базам. Кому повезет – доберется и встанет на ремонт на несколько месяцев, а то и лет. Кому не повезет – отправится на дно. Впрочем, погода благоприятствует, шансы пока есть у всех.

Ничего удивительного, что на укутанных в дым кораблях появление новых действующих лиц, идущих лоб в лоб сражающимся, обнаружили, когда до них оставалось миль пять, не более. Обнаружили практически одновременно и русские, и американцы, причем и для тех, и для других это оказалось столь неожиданно, что бой на несколько минут стих будто бы сам собой. А потом, тоже практически одновременно, на флагманах опознали чужие корабли, и адмирал Кузнецов, разом ссутулившись, словно из него выдернули какой-то невидимый стержень, вновь стер пот со лба и сел прямо на пол, привалившись спиной к броне переборки и расслабленно улыбаясь. А Нимиц так стиснул блестящий голубовато-серебристым хромом поручень, что, казалось, сейчас оторвет его и скомкает. Но все это оставалось лирикой, главное же, к месту боя полным ходом шли четыре линейных корабля, и три из них были даже не повреждены, да и четвертый в основном сохранил боеспособность.

Вначале Колесников думал вести свою эскадру таким образом, чтобы она оказалась между противоборствующими колоннами. Так он прикрывал бы советские корабли, от которых толку все равно уже не было, и одновременно не рисковал бы случайно попасть в них. Однако, подумав немного, адмирал решил все же не рисковать лишний раз, сходясь на пистолетный выстрел. Когда у тебя больше орудий и выше скорость, можно выбирать, что делать, и обойтись минимальными затратами.

Свои корабли он поставил на пути американцев строем фронта, благо только его флагман в этом случае терял половину залпа. Остальным это было не столь болезненно, две трети орудий линейных крейсеров были расположены в носовой части, а «Ришелье» и вовсе мог работать по курсу из всех стволов. Так что не стоило изобретать велосипед, все, как говорится, придумано до нас. Классический охват «головы» вражеской колонны – и расстрел ее из двух десятков орудий. Тем более, перелеты здесь с большой долей вероятности доставались американским кораблям, идущим вторым и третьим в линии. Оставалось лишь дать отмашку артиллеристам. А потом «Миссури» просто исчез, скрытый десятками водяных фонтанов от падающих снарядов.

Пристреляться удалось почти сразу, благо дистанция была невелика и быстро сокращалась.

Флагманский корабль американского флота, и без того уже едва держащийся на воде, получил один за другим дюжину снарядов только калибром пятнадцать и шестнадцать дюймов, не считая всякой мелочи. Куда – это было уже не важно. Огромный, почти такой же громадный, как русские корабли, линкор начал быстро садиться носом. Еще через пару минут он остановил машины, лег в дрейф и приступил к эвакуации экипажа, что, с учетом полного отсутствия неповрежденных шлюпок, само по себе было задачей не для слабонервных.

Идущий в кильватер флагману «Висконсин» тут же резко положил руль влево, избегая столкновения и одновременно прикрываясь корпусом тонущего флагмана от русских. Уцелевшие орудия попытались перенести огонь на нового противника, но безуспешно. Сейчас немецким кораблям не требовалось даже пристреливаться, и прежде чем американский линкор успел хоть что-то сделать, снаряды вскрыли его, как консервную банку.

Командир «Алабамы», идущий третьим, имел и время, и повод для того, чтобы задуматься. Только что на его глазах один корабль начал тонуть, а второй превратился в извергающийся вулкан. Объятый пламенем, содрогающийся от внутренних взрывов и выплескивающий во все стороны фонтаны огня из многочисленных пробоин. Вряд ли там кто-то остался в живых, хотя машины линкора еще работали, ход узла в четыре он сохранил. И становиться следующими участниками шоу «Кто быстрее утонет» никому на «Алабаме» не хотелось.

Поломав строй, линкор взял влево еще сильнее, уводя за собой всю линию кораблей. «Южная Дакота» и «Массачусетс» дисциплинированно последовали за ним. Четвертый линкор, «Индиана», повторить маневр в точности не смог, поскольку из-за многочисленных подводных пробоин резко ухудшилась его остойчивость. При резком изменении курса линкор рисковал попросту опрокинуться, однако опытный командир «Индианы» сумел, начав поворот чуть раньше, спрямить курс и без эксцессов вернуться в строй. Это выглядело уже серьезнее, но Колесников был готов к подобному развитию событий. Поворот все вдруг, построение в линию… Откровенно говоря, единственным кораблем, по поводу которого у него имелись сомнения, оставался «Кронштадт», все же опыта совместных эволюций с немцами советский линейный крейсер не имел. Однако русские моряки оказались прекрасно обученными профессионалами, и маневр выполнили без малейших помарок. Оставалось украдкой перевести дух и внимательно наблюдать за ходом сражения, благо все необходимые приказы были уже отданы.

Ситуация складывалась абсолютно не в пользу американцев. Против четырех серьезно поврежденных линкоров сейчас работали два линкора и два линейных крейсера, превосходящие американские корабли и в скорости и, благодаря выбитым башням, количеством орудий. Даже в формате линия против линии с тупым обменом ударами их шансы выглядели предпочтительнее, тем более что по замыкающей американскую колонну «Индиане» продолжали вести не слишком успешный огонь советские линкоры. Однако Колесников не собирался лишний раз подставлять свои корабли под удар. Если ты имеешь десять узлов преимущества – так используй их!

Эскадра легко обогнала американскую колонну, а затем вновь «обрезала» ей курс. «Алабама» попыталась отвернуть, но повторилась ситуация с «Миссури», разве что обстрел вело еще больше орудий. Казалось, силуэты кораблей Альянса опоясало дымно-огненное кольцо. А потом полыхнуло так, что глазам стало больно.

Кто-то сказал бы, что случился наконец «золотой» снаряд, а Колесников, слишком хорошо умеющий считать, просто решил, что виновата теория вероятности. Должен же хоть один из огромного количества выпущенных снарядов попасть в уязвимое место вражеского корабля. Кто прав, оптимист или математик, сказать было сложно, да и не нужно, на результате это все равно не сказалось. Главное, рванул наконец пороховой погреб носовой башни, и взрыв оказался такой мощи, что буквально расколол гигантский корабль пополам.

Носовая часть линкора затонула почти мгновенно, кормовая же держалась на воде еще некоторое время. Не будь перед этим упорного многочасового боя, кучи пробоин и в клочья изорванных переборок, может статься, не затонула бы вообще, примеров таких хватало. Однако сейчас «Алабама» была слишком тяжело повреждена. И все равно уходила она, как и положено боевому кораблю, неспешно и гордо, давая уцелевшим членам команды время на организацию спасения. По ним никто не стрелял – и цели поважнее имелись, и командующий запретил, хотя кое-кто был бы и не против. Особенно из тех, что пришли на флот при Гитлере и все еще не поняли, что его идеи уже превратились в историю и не являются руководством к действию. Однако приказа адмирала никто из них даже в горячке боя ослушаться не рискнул, порядок Лютьенс поддерживал железный.

Дальше все развивалось стремительно. Поврежденные, но не потерявшие ход «Южная Дакота» и «Массачусетс» ринулись на прорыв. Командиры линкоров независимо друг от друга пришли к весьма схожим выводам: у них на троих действуют четыре башни, и если так будет продолжаться дальше, то немцы всех их, не торопясь и не подвергая себя излишнему риску, перетопят поодиночке. «Индиана» попыталась было следовать за ними, но корабль имел слишком серьезные повреждения и обширные затопления. Дифферент на корму тоже оказался весьма серьезным. В результате всего этого ход корабля заметно упал, и «Индиана» могла выдать не более двадцати узлов. Дожидаться ее, разумеется, не стали…

Теоретически линейные корабли типа «Южная Дакота» способны были выдать двадцать семь с половиной узлов. Практически же, после тяжелого боя, «Дакота» кое-как могла выдать двадцать три, а «Массачусетс» двадцать четыре узла. Немецкие корабли без особых проблем удержали выгодную для себя дистанцию и не спеша расстреляли сначала «Массачусетс», а затем и его систершип, получив в ответ всего пару снарядов. Один разорвался среди надстроек «Ришелье», второй проделал дыру в броневом поясе «Бисмарка». Неприятно, однако такого рода повреждения ликвидируются максимум за неделю.

А «Индиана» по-прежнему сражалась. И когда немецкая эскадра паровым катком надвинулась на нее и на мачтах взлетели флаги с предложением сдаться, в ответ громыхнули орудия из единственной уцелевшей башни американского корабля. Что же, гордо и храбро, но абсолютно безнадежно. И без того серьезно поврежденный линкор выдерживал сосредоточенный огонь четырех кораблей минут пятнадцать, после чего начал быстро ложиться на борт, а затем и вовсе перевернулся кверху килем.

Тем временем приблизились наконец советские корабли. Вид у них был просто жуткий, Лютьенс видал такой разве что когда дрался с англичанами. Помнится, как раз после такой обработки и пришлось на «Шарнхорсте» менять орудийные башни. Изрубленные снарядами, обгоревшие линкоры тащили за собой густые шлейфы дыма от все еще не потушенных пожаров, но тонуть не собирались. «Бисмарк» по сравнению с ними выглядел таким чистеньким, что аж стыдно становилось. Пришли на готовенькое, загребли себе всю славу… Отогнав от себя эти чисто русские мысли, немцу совершенно несвойственные, Лютьенс приказал передать на «Советский Союз», чтобы подбирали тонущих американцев, после чего повел эскадру туда, где, ясно видные на фоне сумерек, горели шесть плавучих костров.

«Северная Каролина», «Нью Мексико» и «Миссисипи» были кораблями разных поколений. «Каролина», сравнительно новый, немногим более пяти лет назад спущенный на воду линкор, был предшественником «Южной Дакоты», имел такое же вооружение, чуть большую скорость хода и мало отличался по водоизмещению. Пожалуй, наиболее серьезным недостатком этого корабля являлось недостаточное бронирование. Изначально его проектировали и строили с оглядкой на требования Лондонской конференции, предусматривающей ограничения и по водоизмещению, и по калибру орудий. В результате корабль планировалось вооружить дюжиной четырнадцатидюймовых орудий в трех башнях, и бронирование предусматривало защиту от аналогичных средств поражения. Потом ограничения отменили, и все засуетились, пытаясь спешно улучшить проект. Кое-что даже удалось, во всяком случае, шестнадцатидюймовые орудия на линкор впихнули, правда, ценой уменьшения количества стволов, заменив четырехорудийные башни на трехорудийные. А вот с бронированием дело обстояло не так просто. Броня на современный корабль не навешивается по бортам, как восемьдесят лет назад, в эпоху первых броненосцев. Она – часть силового каркаса, и чтобы ее поменять, надо демонтировать практически весь корпус. Дешевле новый корабль построить, и потому «Северная Каролина» и однотипный «Вашингтон» оказались достойно вооружены, обладали приемлемыми ходовыми качествами, но защищены были явно недостаточно. «Вашингтон» и вовсе затонул в самом начале войны после проведенной итальянцами диверсии, а головной линкор серии оказался здесь.

Два других линкора, участвовавших в баталии, были куда старше. Даже, можно сказать, древнее, раз этак в пять. Построили их, когда еще громыхала Первая мировая война, и тогда эти корабли можно было считать едва ли не лучшими в своем классе. Дюжина четырнадцатидюймовых орудий с очень хорошей для своего времени баллистикой, мощное бронирование. Опять же, для своего времени мощное. Двадцать два узла хода, тогда очень приличные, но ныне абсолютно недостаточные…

В той истории, которую помнил Колесников (хотя, конечно, таких нюансов он не знал), модернизация этих кораблей в тридцатых годах не затронула силовых установок, но здесь, готовясь к большой войне, американцы, впечатленные действиями немецкого флота, буквально перед ее началом вновь загнали корабли на перестройку. В результате мощность силовой установки смогли увеличить с сорока тысяч лошадиных сил до семидесяти шести, за счет чего скорость возросла до двадцати пяти узлов. Правда, уменьшился запас хода. Так что корабли получились… скажем так, неплохими, но не более того.

Откровенно говоря, «Северная Каролина» оказалась последней в колонне линкоров случайно. Буквально за несколько часов до встречи с русскоитальянским соединением в машинном отделении случилась поломка, из-за которой скорость корабля временно снизилась до восемнадцати узлов. Ждать корабль Нимиц не стал и, когда проблему устранили и догнали основные силы, то строй перекраивать просто не осталось времени – на горизонте уже видны были дымы. В результате, вместо того, чтобы оказаться вместе с наиболее современными и быстроходными кораблями, «Северная Каролина» ползла почти в самом хвосте, в кильватере раритетов времен прошлой войны. Позади нее встал только линейный крейсер, но он до начала боя вообще шел отдельно и занял место в линии только в самый последний момент.

И вот, в результате этой случайности в первый момент боя с итальянцами, против трех линкоров и двадцати семи орудий главного калибра оказались всего одна башня и три орудия «Северной Каролины». Просто чудо, но в этот момент корабль, слабо приспособленный к отражению атаки с кормы, не получил смертельных или даже просто серьезных повреждений. А стреляли итальянцы неплохо, и дыр в американце наделали, как в хорошем куске сыра. Но – увы, практически все попадания пришлись в надстройки линкора, от которых осталась бесформенная груда обгоревшего железа. Погибло более сотни человек, среди них и командир линкора, но продолжать бой корабль остался вполне способен.

Потом на помощь развернулись «старички», и бой сразу же стал примерно равным. Более того, у американцев оказалось даже больше орудий, а с такой дистанции броня что итальянская, что американская, попаданий уже не держала. Американцы вообще ожидали, что противник в своей обычной манере изобразит активность, после чего, получив пару-тройку хороших попаданий, отступит, но итальянцы в этот раз своего адмирала боялись сильнее, чем врага, и проявили небывалую стойкость. Орудия их били с максимальной скорострельностью, американские, правда, тоже, и это предрешило результат. В общем, фактически активная фаза сражения закончилась уже через полчаса, причем вничью. Обе стороны практически утратили возможность продолжать бой, накидав друг другу столько снарядов, что оставалось лишь удивляться, как ни один корабль не погиб.

Объяснение этому было, кстати, достаточно простое. Малая дистанция и, как следствие, настильная траектория – подобное в этом сражении уже было. Соответственно поражались надстройки, борта… Придись хотя бы четверть попаданий в палубы – и от всех шестерых остался бы мусор на воде, однако сейчас эффект был совсем не тот. Ну и сами снаряды. У итальянцев они, летящие с запредельной скоростью, часто протыкали американские корабли насквозь и взрывались уже над морем. К тому же часть американских снарядов, особенно четырнадцатидюймовых, все-таки спасовала перед отлично продуманной итальянской схемой бронирования. В результате постепенно накал боя снижался, перестрелка затихала. Через некоторое время гремели уже лишь одиночные выстрелы, а потом смолкли и они. Противникам стало не до уничтожения себе подобных, следующие несколько часов и итальянцы, и американцы посвятили борьбе за живучесть. Тушили пожары, подкрепляли переборки, пытались откачивать воду… Благодаря этому, собственно говоря, они и остались на плаву. А потом к месту боя подошли немецкие корабли.

Колесников некоторое время рассматривал американские корабли в бинокль, потом вздохнул и махнул рукой:

– Топить. Потом идем к макаронникам.

– Герр адмирал.

– Ну, чего еще? – Колесников обернулся к некстати влезшему командиру «Бисмарка». Откровенно говоря, адмирал устал, денек выдался не самый простой, и потому он в самый последний момент сумел сдержать раздражение. Даже полуулыбку, достойную победителя, выдавил.

– Герр адмирал, может, предложить им сдаться?

Колесников задумался на миг. А что, шансы есть, американцы не трусы, но и не самоубийцы. Могут и впрямь флаг спустить. Потом он прикинул, во сколько обойдется ремонт, скажем, «Нью– Мексико», боевую ценность этого корыта и пришел к выводу, что новый линкор построить и дешевле, и быстрее. Подумал еще – и махнул рукой:

– Топите. Нечего всякое барахло в свой порт тащить.

Кажется, эту фразу сказал в свое время кто-то из знаменитых адмиралов, как бы ни сам Нельсон, но факт возможного плагиата Колесникова сейчас волновал в последнюю очередь. Его оппонент явно остался в своем мнении, но спорить с командующим не стал. Спустя несколько минут загрохотали пушки, и все было кончено.

В Галифакс они снова пришли на рассвете. Естественно, не все – большая часть кораблей, пользуясь хорошей погодой, наскоро заделав пробоины и пополнив запасы топлива с танкеров снабжения, отправилась в Европу. Сюда прибыли только два корабля – бессменные «Шарнхорст» и «Бисмарк». «Ришелье» и «Кронштадт» ушли в Рейкьявик, где уже расположилась часть кораблей, пострадавших от авиаудара. Еще часть первоначальной эскадры Лютьенса ремонтировалась здесь, в Галифаксе, и мощностей порта явно не хватало. Ну а остальные – по своим базам, на ремонт и, раз уж подвернулась оказия, модернизацию. И авианосцы тоже, трофейные – ремонтироваться и принимать экипажи, свои – за новыми авиагруппами. А сам Колесников отправился сюда, дабы солдаты, готовящиеся к наступлению, видели и знали – флот с ними, он поможет и защитит. Это и для морального духа полезно, и для авторитета самого адмирала, который на глазах из живой легенды превращался в нечто вроде языческого божка. Как же, очередное выигранное сражение, вновь не потеряно ни одного корабля (чистое везение, но не объяснять же это каждому, тем более, все равно не поверят), богатые трофеи, куча пленных включая самого адмирала Нимица… Есть, чем гордиться.

Встречали их красиво, с оркестром и цветами. Судя по рожам собравшихся местных, размахивающих флажками, согнали их сюда добровольно-принудительно, и век бы им этих победителей не видеть, однако вслух никто не протестовал, а для пропаганды такая церемония однозначно полезна. Если ее правильно преподнести, конечно, однако уж для этого в Германии есть профессионалы. И пусть только посмеют лопухнуться!

Парадный трап, оркестр, завывающий так, что мартовские коты удавились бы от зависти… Пышная встреча, долгая, в традициях этого времени, и нудная (в тех же традициях) речь. Вторая, третья. Колесников порадовался, что успел выспаться, хотя все равно его от этой нудятины периодически клонило в дрему. Ну и, как апофеоз всего этого, банкет, причем не в чопорном немецком стиле, а вполне по-русски. Здесь уже знали, что адмиралу по вкусу русский стиль (вот оно, дурное влияние женщин, шептались по углам офицерские жены), а потому было и что пожрать, и что выпить. Особенно выпить! И, судя по тому, что приглашенные советские офицеры оказались довольны, все прошло, как надо, да и немецким офицерам подобный формат пришелся очень по вкусу.

В общем, отпраздновали на славу. Пожалуй, если бы американцы в этот день решили высадить десант, от них бы не отбились – в городе практически не оставалось трезвых офицеров. Однако американцам было не до того – у них президент объявил траур по потерянным кораблям, погибшим людям и героически павшему в неравном бою адмиралу Нимицу. Интересно, что бы он сказал, если бы узнал, что командующего американским флотом, словно акулу под жабры, сетью извлекли из воды в числе прочих моряков, и как раз сейчас он на полдороге в Европу. Впрочем, это еще всплывет, но не сейчас, а когда из Нимица вытрясут все, что он знает.

Итак, американцы не высаживались, даже не пытались, в Галифаксе пьянствовали так, что небу было жарко, и неудивительно, что наутро Колесников проснулся с гудящей от похмелья головой. И, что обидно, проснулся не сам, а от деликатного стука в дверь.

– Ну что там? – рявкнул он и рывком сел, от чего голова, казалось, загудела, словно колокол, и приготовилась рассыпаться на кучу мелких осколков. – Кого там принесло?

– Герр адмирал, – дежурный офицер, шагнув через порог, вытянулся в струнку. – Вас какой-то местный спрашивает. Говорит, по очень важному делу, и…

– Вы что там, сдурели? – Колесников был настолько зол, что даже ставшая на флоте легендарной выдержка ему изменила напрочь. – Вы что там все, с ума посходили?

Действительно, выглядело это абсолютно по– идиотски. В завоеванном городе спит адмирал армии победителей, и не просто адмирал, а один из верховных правителей державы, отдыхает от бранных подвигов – и вдруг его хочет видеть какой-то местный дятел, которому положено, вообще-то, сидеть под шконкой и дрожать. А его не только не отправляют по инстанциям, можно даже с помощью приклада, а допускают, что называется, к телу. Да он к гостинице, в которой расположился адмирал, ближе чем на сотню метров и подойти-то не должен, а тут.

– Герр адмирал, – дежурный, совсем еще молодой парень с погонами лейтенанта на плечах, выглядел откровенно жалко – он, похоже, и сам осознавал идиотизм ситуации. – Этот человек утверждает, что знает вас очень давно. И говорит, что вас в молодости звали Палыч… Я рискнул взять на себя ответственность, и.

– Тащи его сюда. Живо, – и, видя недоуменный взгляд офицера, коротко пояснил: – Это мой агент или его связной. Разведка.

Вот так. Офицер остался горд от осознания своей причастности к тайнам рейха, а перед Колесниковым уже через несколько минут стоял высоченный мужик лет тридцати с небольшим, с фигурой молотобойца и простоватым лицом. Одет чисто, опрятно, хотя и небогато. Гладко выбрит. В миру – Дональд О’Кэрролл, этнический ирландец. И как это понимать? Впрочем, для начала.

– Знаете, Дональд, я вот никак не могу вспомнить, почему у вас в комнате перед моим отбытием потолок был розового цвета?

– Белого, – понимающе улыбнулся ирландец. – Белого. А до того – голубого. Там, на трещине, даже старая краска была видна.

– Действительно, голубого. Ну, здравствуй, Цезарь Соломоныч!

Когда закончились взаимные обнимания с хлопаньем друг друга по спине (а здоровым лосем оказался Рабинович в этом теле) и совершенно дурацкими улыбками на лицах, Колесников махнул гостю рукой в сторону дивана и вызвал дежурного. Буквально через пять минут в огромной гостиной лучшего в гостинице номера, который единолично занимал Колесников, уже наблюдался завтрак на двоих. Все было сделано с такой скоростью, и притом настолько бесшумно, что Рабинович посмотрел на товарища с нескрываемым уважением.

– Лихо у тебя получается.

– Научишься строить студентов – армия пикником казаться будет. Тем более немецкая – как ни крути, а дисциплина здесь на высоте, – усмехнулся Колесников, разливая по рюмкам отличный французский коньяк. – Ну, давай.

– Вздрогнули! – Рабинович опрокинул в себя рюмку ароматного напитка, попробовать который в своем времени просто не имел шансов, крякнул от удовольствия и подцепил тонкими зубьями вилки кусок отменной буженины. – Ох, в грех вгоняешь, нам ведь свинину, сам знаешь, нельзя.

– Угу. Ты еще скажи, что никогда сало под водочку не наворачивал.

– То в прошлой жизни. А сейчас новая. Думал начать ее праведно… – Рабинович не выдержал и расхохотался. – Видел бы ты сейчас собственную рожу!

– Тьфу на тебя. Как ты сюда попал? И почему только сейчас?

– Откровенно? Не знаю. У аппаратуры разброс бешеный, могло и лет на десять в сторону откинуть, и в Австралии выбросить. А вообще. Может, лучше сначала?

– Давай.

– Ну, – Рабинович потер щеку, – ты отправился сюда, а я остался с твоим бездыханным телом. Точнее, тело-то жило, а вот мозг работать перестал. Вызвал врачей, сказал, мол, у тебя случился припадок, и ты потерял сознание. Увезли тебя обратно в больницу, и ты там ночью благополучно отбросил коньки.

– Выходит, я прав был?

– Насчет ремиссии? Да, прав. Ну а потом несколько дней наблюдал за тобой, здешним, это было интересно. До тех пор наблюдал, пока мир вокруг не стал меняться.

– Меняться?

– Ну да. Вдруг изменилось название некоторых улиц. Потом ни с того ни с сего оказалось, что один из наших общих знакомых, Филиппов, уже пять лет как в тюрьме…

– Туда ему и дорога. Стриг с заочников деньги всю жизнь. Стоп. Он ведь умер за полгода до меня!

– Вот именно. Потом изменились дома. Да много чего было. Понимаешь, ощущение, словно я в лодке, и она раскачивается, то туда, то обратно. Это не передать словами, просто мир поплыл и как будто не знал, каким он будет через минуту. Жутковатое ощущение. А потом меня вдруг перестали замечать, словно и нет никакого Рабиновича. И тут я испугался уже по-настоящему. Плюнул на все, залез в свой аппарат, а очнулся уж здесь. Подождал немного, освоился – ну и пошел к тебе.

– Это ты молодец, это ты правильно. Только слушай, почему ты, истинный еврей, оказался в теле ирландца? Они же вроде никаким боком.

– Открою тебе страшную тайну, – щеки Рабиновича порозовели, как-никак под разговор они рюмки по три уже употребили. Для здоровенного мужика ничто, как раз слегка кровь разогнать. – Чем истиннее еврей, тем меньше в нем еврейского. Ты в курсе, почему мы ведем родство по матери?

– Ну да. Оказавшийся на грани уничтожения народ, женщины которого рожают от победителей, потому что своих мужчин просто не осталось. При таких раскладах вести род по матери – единственная возможность сохранить самоидентификацию.

– Вот именно. И я не знаю, кем по национальности был мой предок и какие ветви были у его рода. Вот здесь и сейчас вижу, к примеру, ирландские…

Посмеялись, выпили еще. А потом Колесников вздохнул и сказал:

– Все это здорово, но лирикой сыт не будешь. У меня к тебе вопрос: чем планируешь заниматься дальше?

– Думаю, ты мне посоветуешь.

– Посоветую. Будешь гаулейтером Канады.

– Что? – Рабинович едва не подавился.

– То, что слышал. Благодаря знаниям О’Кэрролла ты в курсе местной обстановки, а значит, лучшую кандидатуру найти сложно. Опять же, у твоего… тела остались друзья и родственники, которым можно доверять. Стало быть, ты не один, а с командой. Естественно, сразу тебя на самый верх отправлять я не стану. Для начала устроишься в администрацию города. Через пару месяцев станешь бургомистром. Ну и за год дорастешь до высшего руководящего поста. Потом уж видно будет, так далеко не заглядываю.

– Но.

– Пустое, Соломоныч, справишься. У тебя получится.

Яблони в цвету – это волшебное и самую чуточку сюрреалистичное зрелище. Листвы еще нет – и только белые, совершенные в своей чистоте лепестки окружают дерево полупрозрачной белой дымкой. А осенью ветки согнутся под тяжестью плодов, и Хелен опять не будет знать, куда их девать…

Колесников никогда не уставал смотреть на цветущие яблони. Особенно когда только-только возвращался с моря – все же в глубине души он оставался, наверное, сугубо штатским и сухопутным человеком. Сам адмирал, правда, над столь высокими материями старался не думать, просто ему нравилось смотреть на цветущие яблони. Там, где он провел все последние десятилетия прошлой жизни, эти деревья практически не росли. Не выдерживали жалких пятидесяти градусов мороза, и все усилия селекционеров заметного результата не приносили. Редко-редко у кого выживали особо хладостойкие сорта, которые на зиму укутывали, чем только могли. Однако, несмотря на все ухищрения, эта пародия на дерево так и оставалась чем-то вроде низенького, кривого кустарника после того, как над ним поработали козы. И неудивительно, что ни красивых цветов, ни яблок по осени ждать не приходилось.

Зато в Германии с яблонями дело обстояло куда лучше. И, в отличие от русских пацанов, немецкие детишки чопорно проходили мимо, не устраивая налетов на чужие сады. Интересно даже, появлялись ли вообще в их головах подобные мысли? Скорее да, чем нет, но прусская система воспитания не давала им и тени шанса вылезти наружу. Так что, как подозревал Колесников, скорее всего единственным, кто будет ползать по веткам этих деревьев на зависть приятелям, окажется его собственный сын. Хелен, слава богу, русская и муштрой заниматься не собиралась, он – тем более. Вырастет раздолбаем, конечно, ну да и ладно. У ребенка должно быть детство, а все остальное привьет военное училище.

А вот и он, легок на помине. Идет карапуз с важным видом по дорожке в сопровождении няньки, этакой истинной фрау гренадерского роста и с классическим именем Марта. Стоило немалого труда внушить ей, что ребенка не надо строить, а надо только смотреть, чтобы он лишний раз не брякнулся и ничего себе не сломал, да еще чтобы был вовремя накормлен и помыт. Ибо у родителей на это времени не так много – отец постоянно на службе и дома с начала войны появляется раз в пару месяцев, а мать, светило журналистики, вся в работе. Ну, почти вся – через пару месяцев ее вольница закончится, и будет подготовка к рождению второго ребенка. Вот так-то, хе-хе, адмирал Лютьенс плодится и размножается!

– Гюнтер!

Хелен, чуть поправившаяся (пора, чего уж там), но ничуть не растерявшая красоты, выглядела радостно-удивленной и чуть смущенной. Совсем как девчонка… Все правильно, он ее не предупредил, решил, пускай будет сюрпризом. Легко, будто молодой лейтенант, Колесников подбежал к ней, подхватил на руки, закрутил. Хелен пискнула, сдернула с него фуражку, зарылась лицом в его волосы… Наверняка покраснела, Колесников этого не видел, но щекой чувствовал, как пылает ее кожа. Поразительно, она, когда они только познакомились, смущалась меньше, чем сейчас, хотя прожили вместе уже несколько лет и вот-вот будет очередное прибавление в семействе.

– Гюнтер. Соседи увидят. Марта.

– Да и идут они лесом, – настроение адмирала было великолепное, и ему сейчас хотелось наплевать на весь свет. – Лен, не становись немкой. Ты русская, и это звучит гордо!

Хелен чуть отстранилась, посмотрела на него с удивлением, но протестовать не стала. И когда он на руках занес ее в дом – тоже. И вообще, день замечательно начался и продолжился не хуже. Колесников был дома, и он был счастлив.

Вечером, когда дите уже спало, он сидел на мягком кожаном диване напротив пышущего ровным жаром и бросающего умиротворяющие блики живого огня камина и неспешно рассказывал о своих странствиях. Старался делать это весело и бодро, сглаживая острые углы, но получалось не всегда. Это докладывая командованию (ну, когда оно у него еще было) или ведя переговоры, он полностью контролировал свою речь, а дома, расслабившись, получалось не особенно. Хелен, полулежа, примостила голову у него на коленях и, казалось, дремала, но Колесников не сомневался – все слышит, все запоминает, это уже профессиональное. Как-то она призналась, что хочет написать книгу о своем адмирале. Колесников тогда рассмеялся, и сказал, что не против, но при условии, если книга выйдет после его смерти. Тогда она обиделась и назвала его дураком, но сейчас, похоже, до нее начало доходить, что в каждой шутке есть доля шутки.

– Гюнтер, – она прервала его на полуслове. – Я понимаю, ты не можешь сидеть в штабе, когда твои люди сражаются, но скажи… Неужели нельзя было обойтись без этой войны?

– Честно? – Колесников задумался на несколько секунд, потом вздохнул. – Нельзя. Потому что если не будет этой войны, следующая окажется последней. Вообще последней. Не останется никого и ничего. Поэтому лучше пускай они погибнут сейчас, чем мы потом. Я хочу, чтобы мои дети жили и были счастливы. Самому-то осталось не так много, на мой век хватит, но о вас я должен думать. Поэтому я обязан победить. Ты мне веришь?

– Верю.

По молчаливому согласию, больше они в тот вечер не разговаривали о войне, но Колесников понимал: Хелен права. Рано или поздно его удача может и закончиться, а значит, надо побыстрее завершать это мордобитие. И готовиться к следующему – японскую проблему еще никто не отменял.

А на следующий день случилось то, ради чего он, собственно, и прилетел в Берлин. ББГ, сиречь Большая Берлинская Говорильня. Собрание на высшем уровне, которое должно было решить, как действовать дальше и каким образом должен быть устроен мир после победы. В том, что они победят, ни у кого сомнений не было, а вот сколько сил для этого потребуется и, главное, что делать потом, мнений наблюдалось слишком много, и следовало решить все сейчас, чтобы позже не передраться уже между собой.

От Германии присутствовали все трое: Геринг, Роммель и Лютьенс. Из Москвы прилетели Сталин и Молотов. Муссолини явился в гордом одиночестве – хорошо понимал, что по сравнению с другими его вклад не столь уж и велик, поэтому не наглел. Он вообще был умной сволочью и знал, когда можно орать и строить из себя несгибаемого потомка римлян, а когда лучше помолчать. Хотя, конечно, действия итальянских моряков давали ему право на собственное мнение.

А вот остальных решили не приглашать. Сателлитов вроде Румынии или Венгрии потому, что от них ничего сейчас не зависело, а японцев… Ну, к ним у всех, кроме Италии, имелось негативное отношение, да и вообще, когда собираются взрослые, авторитетные люди, уличной шпане рядом делать нечего. Каким бы ни было у этой шпаны самомнение.

Вначале, разумеется, шло обсуждение происходящего на фронтах, поскольку ситуацией, как оказалось, владели не все. То есть немцы хорошо разбирались, что и где творится, все же все трое профессиональные военные. К тому же двое только-только с самой что ни на есть передовой. Сталин, как оказалось, тоже обладал четким пониманием нюансов происходящего. Как ни крути, он тоже имел определенный, пускай и не самый большой, личный опыт командования войсками, да и, в отличие от многих, никогда не переставал учиться.

Молотов в ситуации на фронтах разбирался не то чтобы хуже, а просто намного медленнее, чувствовался гражданский человек, однако при этом ум у него был цепкий, словно у бульдога, и спрашивать, если что-то не понимал, советский министр иностранных дел не стеснялся. Впрочем, ему простительно, работа дипломатов начинается чуть позже, когда замолкают пушки, желательно, оставаясь при этом наведенными на вражескую столицу.

Самым проблемным в очередной раз оказался Муссолини. Дуче был великолепный оратор, способный увлечь за собой массы людей, неплохой политик, но, как и многие гуманитарии, в вопросах реальной жизни частенько пасовал. И пришлось достаточно долго разжевывать ему элементарные вещи – как, что, где и почему. К концу этого действа Геринг задремал, Сталин сидел в кресле с непроницаемым лицом, крутя в пальцах незажженную трубку, Молотов (вот когда пригодилась выучка дипломата), казалось, вообще ни на что не обращал внимания, а непосредственный Роммель, на пару с Лютьенсом занимавшийся ликбезом, с трудом сдерживался от того, чтобы рассмеяться. У Колесникова происходящее вызвало острейший приступ дежа-вю, он будто воочию увидел себя в знакомой до боли аудитории, а перед собой студента-заочника, тупого и ничего не желающего знать, но заплатившего за обучение, а стало быть, не подлежащего отчислению. Картинка получилась настолько яркой, что даже страшно стало. Впрочем, наваждение длилось всего лишь миг, хотя и этого хватило, чтобы адмирала прошиб холодный пот.

Тем не менее, поговорка «терпение и труд все перетрут» оказалась справедлива и в этом случае. Пускай и с трудом, но до хитро спрятанного интеллекта дуче удалось довести если не нюансы, то хотя бы основные моменты происходящего. И, когда он уяснил, как развиваются события, то задал вполне логичный для дилетанта вопрос:

– Я так понимаю, что вы планируете развернуть масштабное сухопутное наступление? – и, дождавшись согласного кивка головы, продолжил: – Тогда зачем вам организовывать систему конвоев? Ведь можно было продолжать перебрасывать войска через Аляску. К тому же, насколько я понял, наш флот сейчас оказался надолго лишен возможности вести активные боевые действия, а у американцев, судя по вашему докладу, все еще имеется значительное количество легких сил – крейсеров, эсминцев… Как вы сможете обеспечить защиту судов?

Ну, понять интерес Муссолини сложности не представляло. Из используемых для перевозки войск транспортов почти четверть были итальянскими, и дуче совершенно не хотел терять людей и корабли. Колесников вздохнул:

– Вы не правы, герр Муссолини. Наш флот вполне боеспособен. Несмотря на то, что часть наиболее современных кораблей получила серьезные повреждения, мы сохранили не менее трех линкоров, которым сейчас требуется только профилактическое обслуживание, и авианосцы. И даже приумножили число авианесущих кораблей за счет трофеев, хотя на ремонт и освоение их уйдет определенное время. Конечно, противник имеет сейчас некоторое преимущество в легких кораблях, но, во-первых, у нас значительно больше субмарин, а во-вторых, устаревшие линкоры уцелели и не получили ни малейших повреждений. Для проводки конвоев мы изначально планировали использовать именно эти корабли. Вооружение и защита у них соответствуют нынешним требованиям, а высокая скорость не нужна вовсе. Все равно придется подстраиваться под возможности транспортов, скорость конвоя определяется скоростью самого тихоходного корабля. У американцев же не осталось ни крейсеров, ни авианосцев, быстро восстановить ударный флот они физически не в состоянии, и противопоставить нашему антиквариату им просто нечего.

Дуче покивал и глубокомысленно изрек:

– Но вы так и не объяснили мне по поводу северного маршрута…

И тут Роммель взорвался. Пожалуй, единственное, что он ненавидел всеми фибрами души, это некомпетентность. Резко встав, он подошел к карте, ткнул в нее пальцем и аккуратным, ухоженным ногтем чиркнул по Аляске и Канаде сверху вниз, так, что на плотной бумаге остался след:

– Да потому, черт побери, что в этой проклятой Канаде и на этой недоделанной Аляске нет дорог! Хуже, чем в России! Начинается весна, мы там угробим всю технику, а что не развалится, то само встанет. Ресурс двигателей и гусениц – вы такое слово слышали?

Он еще что-то рычал, и смотрелось это донельзя комично, поскольку худой немец ухитрялся буквально нависать над куда более крупным Муссолини. Однако тот, очевидно, не привыкший, что на него могут так наезжать, разом стушевался. Здесь не митинг, злорадно подумал адмирал. Здесь равные собрались, и ты отнюдь не самая крупная лягушка в нашей луже, поэтому не лезь в то, что тебя не касается. Эх! Как бы проще было, если впихнуть вместо тебя… ну, хотя бы Боргезе. Ничего сложного, автомобильная катастрофа, например. У его, Колесникова, диверсантов получится запросто. Или переговорить со Шнайдером. Муссолини любит летать, самолетом управляет лично, но пилот он так себе, и сбить его не сложно, опыт имеется. Хотя нет, возникнут лишние вопросы, упавший в реку автомобиль надежнее. А дальше дело техники. Боргезе популярен сейчас. Профессионал, герой войны. Но – нельзя, слишком уж новоиспеченный командующий флотом непредсказуем в плане политики, убежденный фашист, причем из радикальных. Нельзя таких на главные роли, никак нельзя. Так что придется и дальше мучиться с бывшим коммунистом Муссолини, на него хотя бы, случись нужда, можно давить.

Роммель исходил ядом, Муссолини обтекал, Колесников наблюдал за ними обоими и, пользуясь стратегически выгодной позицией, присматривал за остальными. В очередной раз не подвел многолетний преподавательский опыт, сел так, что мог без усилий, даже не поворачивая лишний раз головы, видеть все, что происходит в кабинете. Реакция окружающих на происходящее его весьма интересовала.

Геринг проснулся, смотрел на происходящее без особого интереса и как-то вяло. Ну и ничего удивительного – при всех своих достоинствах герой минувшей войны обладал одним жутким недостатком. Наркотиками баловался, об этом Колесникову уже докладывали, если конкретно, морфием. Как привык его использовать после ранения – так и все. Правда, мозги ухитрялся не глушить, оставаясь адекватным, но перепады настроения и периодическая сонливость были его постоянными спутниками. Паршиво, как справиться с этой проблемой, Колесников пока не знал и смещать Геринга тоже не хотел. Взаимное уважение – оно дорогого стоит, да и многие вопросы толстый ас решал воистину мастерски.

Сталин продолжал крутить в руках трубку. Усмешка… Да, усмешка была, но рассмотреть ее было очень сложно, разве что если специально приглядываться. Густые усы, помимо прочего, еще и неплохо скрывали мимику. Однако то, что происходящее его забавляло, Колесников понял. И пассаж про русские дороги великого диктатора, похоже, совершенно не задел. А вот Молотов по-прежнему сидел, будто аршин проглотил. Лицо опытного дипломата оставалось бесстрастным, но чем дальше, тем сильнее казалось адмиралу, что глава советского внешнеполитического ведомства испытывает к происходящему некоторую брезгливость. Пожалуй, Роммель и впрямь перегнул палку, надо заканчивать этот балаган.

– Хватит, Эрвин.

Сказал это Лютьенс негромко, но очень удачно выбрав момент. Пауза, когда генерал набирал воздуха для новой порции нелицеприятных слов, казалась заполненной невероятной тишиной, будь здесь мухи, слышно было бы, наверное, каждый взмах их крыльев. И неудивительно, что голос адмирала, спокойный и чуть усталый, прозвучал не хуже грома среди ясного неба. Роммель замер с полуоткрытым ртом, внимание всех остальных моментально переключилось на Колесникова.

– Господа… и товарищи, прошу извинить меня за несдержанность. – Вообще, несдержанность проявил Роммель, но если уж переключать внимание на себя, то полностью. – Просто я считаю, что хватит нам ругаться по мелочам, когда необходимо решать глобальные проблемы. А потому всем предлагаю сесть и успокоиться. Эрвин, пожалуйста, перестань давить на нашего коллегу. В конце концов, он не обязан знать, сколько километров и какой танк, сделанный не в Италии, пройдет без ремонта.

Вот что-что, а быстро соображать Роммель умел. Вздохнул глубоко, успокаиваясь, сел в свое кресло и уже оттуда сказал абсолютно ровным голосом:

– Извините.

– Герр. Простите, сеньор Муссолини. Прошу еще раз извинить нас, но вы и в самом деле проявляете некомпетентность по ряду вопросов. Если вы в силу каких-либо причин не можете провести оценку ситуации, можете возить с собой консультанта. Думаю, никто не будет против.

Вот так, и придраться формально не к чему, и намек, кто спровоцировал абсолютно безобразную сцену, прозвучал. Муссолини, скрипнув зубами, ничего не ответил, остальные тоже промолчали. Все правильно поняли, значит, и не возражают, что радует. Колесников усмехнулся про себя – как ни крути, собравшиеся здесь – прагматики, умеющие выделять основное и подчинять эмоции интересам своих стран, а значит, пока не передерутся. Муссолини оказался неплохим индикатором. Ну а раз так, то можно приступать.

Свой с Роммелем план он излагал в общих чертах, без лишней детализации. Действительно, зачем разжевывать каждую гайку? Собравшиеся здесь и впрямь не обязаны досконально знать все технические и организационные нюансы. Чтобы учесть все мелочи, есть Генеральный Штаб, в котором сидят люди, чьей обязанностью и является предусматривать все мыслимые и немыслимые варианты. Сейчас главное – договориться о принципиальной стратегии, а дальше уже можно работать.

И, в целом, у него получилось. Конечно, вести презентацию с помощью фильмоскопа не столь удобно, как используя компьютер, но здесь и сейчас, когда даже технические расчеты высшей сложности вели с помощью логарифмических линеек, харчами перебирать не приходилось. Тем более, что к подаче материалов по принципу слайд-шоу здесь привыкнуть не успели – если и был новатор, который подобное делал, то Колесников, во всяком случае, ничего о нем не знал. А потому тот же Муссолини больше интересовался не планом, а техникой его подачи, и в результате не лез в то, во что не просят. Геринг был в курсе, как раз с ним-то и обсуждалось уже, так что он со спокойной душой вновь погрузился в полудрему. Фактически презентацию, точнее, ее военную часть, делали для Сталина – Молотов в таких делах уж точно был не копенгаген. Судя по выражению лица советского лидера, он был доволен услышанным. И заговорил почти сразу после того, как адмирал закончил.

– Вы знаете, – грузинский акцент в его голосе совершенно не чувствовался, – я уже слышал это.

Колесников удивленно поднял брови, Роммель повторил его движение, но чуть более вяло – выбросил, небось, недельный запас эмоций на Муссолини. Сталин выдержал паузу, он вообще любил театральные эффекты, и пояснил:

– В Советском Союзе тоже есть Генеральный Штаб. Вчера, перед вылетом в Берлин, товарищ Жуков представил мне выкладки своих аналитиков. Они, конечно, несколько отличаются от ваших планов в деталях, но в целом совпадают. Красиво, признаю, но вы уверены, товарищ Лютьенс, что справитесь?

– Мы хорошие военные, – усмехнулся адмирал. – В этом уже многим пришлось убедиться.

– Верю. А что дальше?

Как будто ты сам не знаешь, что, – подумал Колесников. И то сказать, обсуждали-то вместе, и убедить его тогда стоило немалых усилий. Впрочем, Сталин – гениальный актер, великолепно чувствующий момент. И то, что он сказал, фактически провоцировало дополнительные объяснения. Те, что должны были довести расклады до Муссолини, Роммеля и Геринга. Ну, он и объяснил.

Когда адмирал закончил, в кабинете повисла тишина, настолько плотная, что, казалось, нарушать ее кощунство само по себе. Сталин смотрел молча – ну, он умел делать непроницаемое лицо. Молотов сохранял бесстрастность, точнее, восстановил ее, а то в первый момент от удивления даже рот приоткрыл. Муссолини вел себя примерно так же. Самым удивленным выглядел Роммель, а вот Геринг, похоже, ожидал чего-то неожиданного и лишь задумчиво кивал. Он же и задал вопрос:

– А зачем? Я считаю, проще решить проблему чисто военными методами.

– Перспективы разные, – вздохнул Колесников и вновь пустился в объяснения. И когда закончил, понял – он снова победил.

– Ну, я считаю, раз наш лучший специалист по решению нерешаемых вопросов готов так рисковать… Я поддерживаю, – Сталин покрутил в руках трубку, роль свою он играл великолепно. Молотов за его спиной только кивнул – ну да, этот против шефа не пойдет.

– Рискованно, – протянул Муссолини. – Я против.

– Да, рискованно. Но на моей памяти адмирал ни разу не ошибался, – поддержал товарища Роммель, хотя именно его противодействия Колесников опасался более всего. Но, несмотря на излишнюю прямоту своего военного мышления, Лис Пустыни ценил дружбу и тем, кого уважал, доверял не задумываясь.

– Я тоже согласен, – медленно кивнул Геринг. – Мы ничем не рискуем и ничего не теряем при любых раскладах, зато в случае удачи можем сохранить тысячи жизней наших людей. Получится – хорошо, нет – ну, значит, будем воевать дальше. Но вам, Гюнтер, придется постараться.

– Вы знаете, я умею вести переговоры, – усмехнулся адмирал. От его улыбки Муссолини передернуло. – А если все же не получится, то мы проводим следующий этап и повторяем попытку, но на более жестких условиях.

– Вы оптимист. Впрочем, в любом случае мы ничего не теряем. Я поддерживаю ваш план.

Молотов вновь, не проронив ни слова, согласно кивнул – ну, кто бы сомневался. Оставался Муссолини, но дуче на этот раз не стал дергаться. Во-первых, участие Италии предполагалось минимальным, во-вторых, он понимал, что сейчас оно и вовсе не принципиальное, справятся, если что, и без него, ну и, в-третьих, Муссолини все еще выглядел помятым после скандала с Роммелем. И в результате все прошло даже легче, чем изначально предполагал Колесников. А к возу, который он уже и без того тянул на своих плечах, добавилась еще одна тележка…

В следующий раз он встретился со Сталиным через неделю, когда прилетел в Москву согласовывать детали с советским Генеральным Штабом. Прилетел лично, потому как Георгий Константинович Жуков, заправляющий в сем учреждении, ухитрился довести до белого каления прилетевшего двумя днями раньше Гальдера. Откровенно говоря, Колесникову Гальдер не нравился, но как генштабист генерал-полковник был вполне грамотен. Однако, похоже, не нравился немецкий генерал и Жукову. Результат оказался вполне закономерен – два генерала переругались, а так как Жуков обладал, помимо тяжелого характера, непрошибаемым упрямством, Гальдеру пришлось туго. Настолько туго, что он вынужден был связаться с Берлином. Роммель уже улетел в Галифакс, пришлось Колесникову отдуваться самому. Хорошо еще привычка держать наготове истребитель никуда не делась, и вскоре «сто десятый» уже приземлялся на знакомом аэродроме.

К удивлению Колесникова, все вопросы им удалось решить буквально в течение дня. Жуков, что бы ни писали про него впоследствии, оказался вполне нормальным мужиком с глазами человека, привыкшего посылать на смерть, но и готового вести на нее за собой. Грамотным военным с чувством юмора и отсутствием пиетета перед тем, кто его оппонент. Может, при Сталине он вел себя иначе, но перед чужим, да еще и флотским главнокомандующим в струнку тянуться не собирался. Однако при этом, если видел серьезное обоснование того или иного решения, не отвергал его с ходу, а серьезно рассматривал. Ну а что малость хамоватый и матерщинник, так Колесников умел не хуже. В результате к дверям кабинета, за которыми эти двое спорили, даже близко подойти никто не решался. Кто-то даже пустил слух, что они тряслись от воплей. Так это или не так, история умалчивает, но к вечеру все вопросы были решены, приведены к общему знаменателю и отмечены совместным ужином. Глаза истинного пруссака Гальдера на лоб полезли, однако комментировать он не рискнул. И, кстати, приглашен не был.

А поздно вечером за Колесниковым пришла машина, которая отвезла его на дачу Сталина. И, что характерно, на даче этой никого, кроме внешнего кольца охраны, не было, даже от машины адмирала никто не провожал, из чего он сделал вывод, что ожидается приватный разговор нереального уровня секретности. Верный вывод, как показали дальнейшие события.

– Здравствуйте, Иван Павлович, проходите, – Сталин не только изображал радушного хозяина, но и, подобно многим кавказцам, действительно был им. – Ужин не предлагаю, вы ведь уже потрапезничали с Георгием Константиновичем, но, думаю, от чашки чая не откажетесь?

Учитывая, что упомянутый напиток вместе с бутербродами, печеньем, конфетами и прочей мелочевкой находился уже на столе, вариант с отказом не рассматривался изначально. А слова Сталина – это даже не намек, а открытым текстом: мол, знаю я, и чем вы занимались, и о чем говорили. Ну, это о Сталине говорило разве что хорошее, поскольку означало, что он как минимум умеет собирать информацию и работать с ней. Ну, впрочем, Колесников это и без того знал.

– Благодарю, – адмирал сел на предложенный стул, не чинясь, налил себе ароматного напитка, попробовал. – У вас знают толк в чае…

– Это точно, – Сталин сел напротив, налил себе, несколько секунд рассматривал Колесникова в упор. В свое время адмирал много читал о якобы присущих взгляду вождя гипнотических свойствах, но ни при предыдущих встречах, ни сейчас почему– то ничего особенного не чувствовал. Скорее всего, потому, что не боялся. Да Сталин, впрочем, и не пытался его пугать, ибо понимал, что давить, да еще так по-детски, на союзника и фактически правителя немаленькой державы глупо. Скорее всего, он просто задумался.

Наконец, видимо, решив для себя что-то, он вздохнул и спросил:

– Иван Павлович, вы, наверное, понимаете, что я пригласил вас не просто так?

– Естественно, – усмехнулся Колесников. – Я, конечно, красавец, но вы в любовании мужчинами замечены не были.

Сталин несколько секунд сидел, озадаченно переваривая услышанное, а потом рассмеялся, причем абсолютно искренне. Колесников мысленно вытер пот со лба. Рисковал, шутку Сталин мог и не понять и обидеться, а это чревато, но зато сейчас получилось одной фразой разрядить обстановку.

– Знаете, вы меня удивляете, – отсмеявшись и вытирая выступившие в уголках глаз слезы, Сталин перестал быть похожим на памятник самому себе. Человечнее он сейчас выглядел, иначе и не скажешь.

– Я многих удивляю, Иосиф Виссарионович.

– Ну да, британцев вон тоже удивили… Ладно, тогда перейдем к делу, если вы не против.

– Совершенно не против, – кивнул адмирал и снова отхлебнул чая. Сталин усмехнулся чуть печально:

– Помнится, вы рассказывали мне, когда я умру…

– И тогда же сказал, что, возможно, это и не будет соответствовать истине. Не будет большой войны и нервного перенапряжения, а значит, вполне может не случиться и инсульта. Или инфаркта – честное слово, не помню, что тогда произошло.

– Пустое, – Сталин махнул рукой. – Пара лет туда, пара лет обратно. Я хорошо понимаю, что мы не молодеем, и рано или поздно все придет к логическому завершению.

– Ну, тут уж я ничем не могу помочь, – развел руками Колесников.

– Я понимаю. И потому хочу спросить. Как, по-вашему, почему в той истории, которая… случилась у вас, все пошло прахом? Почему рухнула страна?

– По-моему? Да потому, что вы не оставили позади себя преемника, обладающего вашим авторитетом и четко понимающего, что делать дальше. Может, не только из-за этого, но вы хотели мое мнение – и вот вам оно.

– И кто мог бы… занять мое место? – вроде бы внешне ничего не изменилось, однако взгляд Сталина вдруг резко стал острым и… опасным. Похоже, он этим вопросом хотел выяснить, не представляет ли Колесников, помимо прочего, интересы какой-нибудь группировки. Партийной, околопартийной или совсем не партийной. Колесников мысленно усмехнулся. Нет, в эту грязь он не полезет. Идеи, конечно, были, но – на фиг, на фиг, сейчас одним неосторожным словом можно разрушить все, уничтожив имеющийся кредит доверия.

А с другой стороны, и в безразличие играть не стоило. Диктатор умный и осторожный человек, игру раскусит «на раз». По сравнению с ним покойный Гитлер выглядел откровенно безобидным. Так что собраться, выдержать (но не передержать) паузу и ответить максимально честно, завуалировав намек ничего не значащей фразой, которая, будем надеяться, отложится в подсознании собеседника.

– Не знаю. У вас хорошие помощники, но они именно помощники. И, как показало будущее, на самостоятельные действия вряд ли способны. Хрущев разделался с ними достаточно легко. Он, конечно, не светоч мысли, но и решительности, и инициативы ему хватило. При всех его загибах он оказался более приспособлен к руководству державой, чем ваши соратники.

Сталин задумчиво молчал, теребя прокуренный ус. Потом нахмурился:

– Так что мне, Хрущева назначать?

– Зачем? Я не знаю вашего реального окружения, не знаю, кто у вас есть в резерве. Откровенно говоря, будь среди ваших людей, к примеру, такой человек, как Чкалов, я поставил бы на него, не задумываясь. Храбр, решителен, умеет мгновенно принимать решения… Умел.

– Да, умел, – вздохнул Сталин. – Умел. Честно говоря, я намерен был его продвигать, но не судьба. Скажите, а что вы думаете о… моих детях?

– Во-первых, не факт, что их нормально воспримет Политбюро. Сразу начнутся вопли про то, что вы пытаетесь основать собственную династию.

Точнее, не сразу, но как только вы умрете, начнутся, и мальчишек съедят с костями. А во-вторых, вряд ли они способны занять ваше место просто исходя из личных качеств. Яков храбрый офицер, но если он к такому возрасту не поднялся выше старшего лейтенанта, значит, особыми талантами не блещет. Или просто не карьерист, не хватает ему самолюбия, что для лидера тоже плохо. Он, конечно, не дурак, в артиллерию берут умных, но этого недостаточно. В эпоху перемен средненький лидер не потянет страну. Я, конечно, могу ошибаться, но с моей колокольни видится именно так. Василий же хороший пилот, но характером откровенно слаб, это уже было, я вам рассказывал.

– Да, рассказывали… Я даже приказал его не продвигать – пускай летает. Эх, будь жив Валерий.

Они помолчали несколько секунд, потом Сталин неторопливо встал и вышел из кабинета, чтобы минуту спустя вернуться с двумя бокалами и бутылкой коньяка. Армянского – но от того, который адмиралу приходилось пить раньше, он отличался, как небо от придорожной грязи.

– Любимый сорт Черчилля, – пояснил Сталин, видя, как изменилось выражение на лице Колесникова.

– Ну да, толстяк знал толк в хороших напитках, – кивнул адмирал. – А вы знаете, думается мне, есть и еще одна важная причина, из-за которой в будущем все вот так пошло прахом. Хотя я, конечно, могу ошибаться.

– И какая же? – с интересом спросил Сталин.

– Я уже говорил – вы тянете все сами, опираясь на относительно небольшую группу людей. А вот на местах тех, кому можно безоговорочно доверять, у вас нет. Нет того, что просто обязано быть у серьезного государства – аристократии.

– Чего-о? – вот сейчас Сталин был удивлен уже по-настоящему.

– Аристократии. Только не той, что на балах вальсирует, а той, что готова при нужде шагнуть из министерского кресла в грязный окоп, комбатом, или на мостик корабля, под вражеские снаряды. Когда людей, ставящих интересы государства выше личных, в достатке и люди эти имеют достаточно широкий кругозор, чтобы реально оценивать ситуацию, государство становится намного устойчивее.

– Звучит логично. И где я таких возьму?

– Таких не берут – таких воспитывают. Кое– кто, правда, остался вам в наследство от Империи. И не смотрите на меня удивленно. Что, Крылов или Карбышев – не аристократия? Они ведь пошли на службу большевикам потому, что ставят Россию выше, чем собственные интересы. Есть и те, кто до высот не дотянул, но, в конце концов, человек, которому можно приказать «стоять и умирать», и быть уверенным, что он выполнит приказ, и пока он жив, враг не пройдет, тоже кое-чего стоит. Или я ошибаюсь?

– Звучит логично, – задумчиво повторил Сталин.

– Ну так вот. И сейчас воспитать новую аристократию вполне возможно. Есть ресурсы, есть время… Есть люди, а это главное. Лейтенант из окопа, я считаю, куда предпочтительнее студента, которому только поумничать да девок потискать.

– Ну, девок лейтенанты тискают не хуже, – рассмеялся в желтые, прокуренные усы диктатор.

– Ну, так это и хорошо. Значит, следующее поколение будет сильным и здоровым. Но я не шучу. В конце концов, большинство аристократических родов основали именно воины, так почему бы и не восстановить традицию? Главное, не загнать идею в откровенный маразм.

– Мы… подумаем, над вашим предложением, Иван Павлович.

Общались они еще несколько часов, обсудив кучу вопросов, но к этой теме более не возвращались. И на следующее утро Колесников улетел в Берлин, радуясь, что не сам пилотирует самолет (хотя умел, научился, нагло воспользовавшись служебным положением), а расположился на месте бортстрелка. Там хотя бы имелся шанс выспаться.

Наступление началось одновременно по нескольким направлениям. Танковые колонны с идущей позади пехотой, посаженной на бронетранспортеры, привезенные с собой или реквизированные у местных грузовики и легковые автомобили, да и вообще все, что могло ездить, двинулись синхронно, как на учениях. Не зря же весь последний год перед войной тренировались буквально до упаду. Учения шли практически непрерывно, одно за другим. Немцы и русские проводили их как сами по себе, так и по отдельности, причем в последнем случае русские часто приглашали к себе немецких инструкторов. Пренебрегать опытом самой победоносной армии мира не стоило, тем более что немцы, изрядно тем, с какой легкостью вылетали из ее рядов слишком рьяные поборники национальной исключительности (на пенсию, естественно, или просто в отставку, в конце концов, они еще ничего запредельного натворить не успели), шли навстречу. Все очень хорошо понимали, что завтра этим солдатам вместе идти в бой, и от того, насколько будет налажено взаимодействие, как быстро немцы, случись нужда, поддержат русских, и наоборот, зависели шансы выжить. Неудивительно, что получившийся результат на две головы превосходил только что мобилизованных и спешно обученных американских вояк.

Оборону американцев взломать удалось поразительно быстро. Она была построена по очаговому принципу, что, в общем-то, выглядело достаточно логично. Огромную северную границу полностью перекрыть не получилось бы при всем желании, даже размазывая армейские части, как масло по батону. Поэтому американцы оседлали дороги в направлении наиболее вероятного удара и принялись честно ждать, когда солдаты Альянса сами полезут под прицел.

Как показывает практика любой войны, пренебрежительно относиться к врагу крайне недальновидно и, вдобавок, чрезвычайно вредно для здоровья. Данный случай исключением не был, поскольку имеющие немалый опыт боев в Европе немцы и оказавшиеся весьма способными учениками (а в чем-то и учителями, с множеством теоретических наработок, опробованных не так давно на японцах) русские активно использовали главное преимущество своих механизированных соединений – их огромную мобильность. И тут же выяснилось, что наспех возведенная стационарная оборона не столь эффективна, как считали американские генералы. Во всяком случае, когда ее держат солдаты без боевого опыта.

В лоб американские позиции штурмовали очень редко, только когда и впрямь не оставалось выхода. Кстати, для обороняющихся оказалось шоком, что ни великолепно зарекомендовавшие себя в боях с японцами тридцатисемимиллиметровые противотанковые орудия, ни их более мощные пятидесятисеми– и семидесятишестимиллиметровые собратья, здесь не котировались. Последнее было по-настоящему обидно, эти орудия только-только и в крайне ограниченных количествах поступили в войска, на них возлагались серьезные надежды. Вот только советские танки имели броню в сто двадцать миллиметров и орудия, способные без особых усилий расстреливать укрепления противника с пары километров, находясь в недосягаемости для ответного огня. Снаряды калибром почти пять дюймов разносили американские укрепления в клочья.

Однако то все же были исключения из правил. Танковые клинья Рокоссовского и Роммеля (оба друг друга недолюбливали, но при этом взаимодействовали крайне эффективно) уверенно продвигались вперед, обходя узлы обороны и блокируя их. Серьезной ошибкой американцев при этом оказался расчет на подвоз по все тем же дорогам подкреплений и провизии. Снарядов и патронов, как правило, хватало, но когда в осажденной крепости нет продуктов и воды, а дороги перекрыты, долго она не продержится. А Т-34, словно не замечая бездорожья, легко обходили американские укрепления, да и новые немецкие танки, оснащенные, по русскому опыту, более широкими гусеницами, от них не отставали.

Война стремительно приобретала маневренный характер. Ставшие привычными в прошлую Мировую войну окопы, равно как и иные земляные укрепления, успешно применявшиеся американцами в конфликте Севера с Югом, в этой ситуации перестали быть панацеей, способной сдержать наступающих. Возникла реальная угроза прорыва танковых соединений Альянса к промышленным центрам США, которые и без того никак не могли оправиться от продолжающихся бомбардировок. Это становилось уже реально опасным.

Американцы встревожились и попытались дать генеральное сражение, рассчитывая на свое численное преимущество. Действительно, заводы, клепающие танки, работали в три смены и бронированных гробов настроили вроде бы немало. Как вскоре убедились танкисты, это и впрямь были гробы.

Однако все же у американцев хватило мозгов на то, чтобы вначале попробовать свои возможности на чем-то полегче, чем основные силы Альянса. Для этого была выбрана сводная танковая группа генерала Ротмистрова, прорвавшаяся дальше всех и оказавшаяся в отрыве от других соединений. В лобовом бою сошлись Т-34 разных модификаций, Pz-IV и новейшие ИСы с одной стороны и впятеро превосходящие их числом «Стюарты», «Гранты» и «Шерманы» с другой. Последние только-только начали поступать в войска, считались пока секретными и в боях до сих пор участия не принимали. Интересно даже, что бы сказали американские военные, если бы узнали, что чертежи этих танков появились в Германии и СССР еще до того, как первая серийная машина вышла из заводских ворот. Скорее всего, ничего цензурного, однако надо отдать должное безвестным разведчикам, они не только пересняли секретную документацию, но и смогли это сделать незаметно.

Помимо этого, у американцев оказалось еще пара десятков тяжелых М6 и столько же экспериментальных «Першингов», которые они свели в отдельную ударную группу, а всего они успели подготовить к сражению более тысячи двухсот машин. Внушительная сила, учитывая, что советских и немецких танков в том сражении участвовало всего около двухсот пятидесяти штук.

Сражение началось на редкость спонтанно и неожиданно для обеих сторон. Все потому, что разведданных из-за неустойчивой связи Ротмистров вовремя получить не успел, да и, откровенно говоря, с ними вообще оказалась проблема. Третий день низкая облачность и дождь затрудняли работу авиации, поэтому аэрофотосъемку провести толком не получалось. К тому же работа самолетов-разведчиков в этой войне оказалась на редкость сложной. Американские летчики боролись за свое небо отчаянно, компенсируя меньший опыт численным преимуществом, а потому бои шли с переменным успехом. Вот и получилось, что появление американских танков, да еще в таком количестве, стало для советского генерала серьезной неожиданностью.

Американцы оказались не в лучшем положении. К темпам продвижения советских танков они еще не приспособились, и в результате встретились с ними в походных колоннах на полста километров раньше, чем планировалось. Естественно, все первоначальные планы разом ушли псу под хвост, и столкновение авангардов произошло в лесистой местности, при ограниченной видимости и на сравнительно малых дистанциях. Последнее было выгодно, скорее, американцам, но использовать свое преимущество они не успели – танкисты Ротмистрова, не забывающие, что идут по вражеской территории, а потому сохраняющие осторожность, все же обнаружили их первыми и первыми же нанесли удар.

Около сорока «Грантов» сгорели, не успев ничего предпринять, когда из мелковатого сырого леса, как спички ломая деревья, выскочили им во фланг полтора десятка тридцатьчетверок. Узкая дорога, паршивая маневренность и слабый грунт вокруг – что еще нужно русским танкам для того, чтобы зажать противника? По раскисшей почве Т-34 шли, почти не снижая скорости, и легко поражали американские танки в слабо защищенные борта. Впрочем, их длинноствольные трехдюймовки и жалкие пятьдесят семь миллиметров лобовой брони американских танков с такой дистанции проткнули бы насквозь, а целиться в громоздкие и высокие трехъярусные машины было одно удовольствие.

Американцы в панику не ударились, но управление соединением было потеряно моментально. Головной и замыкающий танки загорелись в первые секунды боя, наглухо заткнув дорогу и лишив остальные машины возможности маневрировать, а многих и использовать свое основное вооружение. Тот, кто командовал русскими танками, неплохо знал свое дело, атаковав американцев с левого фланга, тогда как спонсоны с орудиями располагались у их танков справа. Попытки же съехать с насыпи заканчивались лишь тем, что «Гранты» наглухо застревали. И кто-то в результате пытался принять бой на невыгодных условиях, кто-то в спешке покидал свои машины и бросался прочь, что выглядело в такой ситуации самым разумным. Пехота, следовавшая за танками на бронетранспортерах, попыталась организовать оборону, но в результате вместо помощи своим избиваемым танкистам привлекли внимание советских. Несколько Т-34 перенесли огонь на них, и тут же выяснилось, что защита что колесных «скауткаров», что полугусеничных М2 против русских орудий не более чем фикция. Бронетранспортеры разлетались в клочья от первого же попадания, а толку от их «браунингов» в бою с современными танками не было вовсе. Впрочем, само наличие американской пехоты несколько затормозило советских танкистов, предпочитающих расстреливать их издали. Так продолжалось минут пять, пока не подошла немного отставшая советская пехота, после чего, при ее поддержке, тридцатьчетверки вновь ринулись в атаку и окончательно уничтожили американскую колонну, втоптав в землю тех, кто еще пытался обороняться.

Разгром был полный. Победителям, имеющим в пассиве восемь раненых и ни одного убитого, в скоротечном бою достались, в числе прочего, даже два брошенных американцами танка, но это были мелочи. Больше времени затратили на то, чтобы спихнуть горящие остовы американских танков и бронетранспортеров в сторону, однако и с этой задачей справились успешно, как раз к тому моменту, когда из-за поворота выскочила вторая колонна янки.

Сложно сказать, какие чувства испытывали американские танкисты, обнаружив перед собой русских. Вряд ли хорошие, вот только поделиться своими мыслями на этот счет не успели. Идущий по дороге ИС в упор всадил стодвадцатидвухмиллиметровый бронебойный снаряд прямо в головной «Шерман», а уж стальная, начиненная первосортной взрывчаткой дура свое дело знала. Она не просто пробила сравнительно тонкую, даже тоньше, чем у «Гранта», двухдюймовую броню, которую не спасли даже рациональные углы наклона. От удара литой корпус треснул и развалился пополам. Снаряд не взорвался, даже попав в двигатель, и искореженный четырехсотсильный агрегат от удара полетел в одну сторону, а изменивший свою траекторию снаряд – в другую. Грохнул он уже над лесом, щедро осыпав ни в чем неповинные деревья веером крупных, иззубренных осколков, а двигатель погибшего танка угодил точно в белую звезду на лобовой броне второго «Шермана», заставив боевую машину загудеть, словно колокол.

К чести американских танкистов, даже несмотря на жестокую контузию, они успели произвести ответный выстрел. Мощное орудие советского тяжелого танка обладало серьезным недостатком в виде раздельного заряжания и, как следствие, низкого темпа стрельбы. Семидесятипятимиллиметровый бронебойный снаряд высек искры из стального лба советской машины, и… и, в общем– то, все. Пробить толстую, наклонную броню он оказался неспособен. Вновь глухо проревело орудие ИСа, буквально «сдув» американский танк с дороги, и избиение колонны продолжилось.

Следующие несколько часов столкновения между группой Ротмистрова и американцами продолжалось по одному и тому же сценарию. Вначале танкисты Альянса обнаруживали противника, а потом расстреливали его. При этом засекли их американцы первыми или обнаружили уже после начала боя, особой роли не играло. Да, на стороне янки была численность, но танки Ротмистрова оказались на поколение совершеннее, а люди заметно лучше обученными. И неудивительно, что на этом этапе боя армия США потеряла свыше двухсот танков и не менее двух дивизии пехоты. Правда, большая часть солдат не погибла, а просто разбежалась по окрестным лесам, но из активных действий эти деморализованные люди выбыли бесповоротно. Ротмистров лишился восьми танков, причем двух по техническим причинам, и около полусотни человек погибшими, захватив в качестве трофеев двенадцать американских танков и столько же бронетранспортеров. Ну и пленных свыше тысячи человек, что оказалось даже большей проблемой, чем собственные потери в людях – их же надо было охранять, плюс они снижали мобильность соединения. Однако настоящее веселье еще даже не начиналось, и каких оно достигнет масштабов, Ротмистров, не знающий численности противостоящего ему неприятеля, даже не догадывался.

Американцы, правда, тоже не представляли, с кем имеют дело. Во-первых, они сильно переоценили численность противостоящих им сил, а во– вторых, не успели сориентироваться в скорости их продвижения. Результат оказался закономерным. Когда группа Ротмистрова вырвалась из леса, ее ожидала не танково-артиллерийская засада, а еще не успевшие развернуться для атаки войска, немедленно попавшие под обстрел. И генерал Эйзенхауэр, решивший, что перед ним только авангард русских, немедленно начал контратаку. Вполне логичное решение – сбить противника с позиций до того, как к нему подошло подкрепление, и разгромить по частям, только вот сейчас оно обернулось катастрофой.

В прошлой истории нечто подобное случилось под Прохоровкой, когда советские танки понесли колоссальные потери, атакуя спокойно расстреливающие их с большой дистанции «тигры». Здесь Прохоровки не было, зато имелась четкая инструкция, как надо действовать в подобных ситуациях, и Ротмистрову даже пришлось одергивать лихую молодежь, опьяненную первым успехом и рвущуюся в бой по канонам прошлого десятилетия, броня на броню. Никаких встречных боев, зачем? Танки, что советские, что немецкие, вооружались трехдюймовыми орудиями с хорошей баллистикой, а немногочисленные ИСы несли куда более мощную артиллерию. И американские танки, изначально худшие, они расковыривали издали, там, где снаряды противника еще не могли причинить им серьезного ущерба.

И все равно, когда больше девятисот танков и почти столько же бронетранспортеров разом пришли в движение, зрелище получилось внушительное и жуткое. И, хотя потери они несли буквально с первых минут боя, шансы у американцев имелись. Прорваться сквозь огонь, сойтись на малую дистанцию, там, где орудия начинают пробивать броню в лоб или хотя бы в борт, и реализовать свое численное преимущество, все еще практически четырехкратное. Под той же Прохоровкой советские танкисты смогли, да и немцы не боялись, случись нужда, сходиться на пистолетный выстрел и идти на таран. А вот американцы не сумели. Для того, чтобы идти вперед, не имея способности достать врага и видя, как загораются соседние танки и в жарком бензиновом пламени страшно гибнут товарищи, зная, что в любой момент ты можешь стать следующим… Для этого нужно что-то большее, чем мужество, и у американских солдат, прямо из учебных частей брошенных в эту мясорубку, этого «чего-то» не хватило. Их потери нельзя было назвать смертельными, преодолев уже свыше половины разделяющего противников расстояния, они лишились всего около полутора сотен машин, но этого хватило. Американцы дрогнули, и то один, то другой, начали поворачивать, стараясь выбраться из творящегося вокруг ада, где дым от горящих танков затмевает солнце, а ветер разносит тошнотворный запах сгоревшего мяса. Не останавливало их даже то, что сейчас их снаряды уже доставали до противника и причиняли ему реальный ущерб, и тот факт, что огонь русских не прекращается, а поворачиваясь бортом, они становятся более уязвимы, со свистом пролетал мимо сознания. Прошло всего несколько минут, и эти маневры превратились в массовое бегство…

Получив доклад о результатах сражения, генерал-полковник Рокоссовский довольно кивнул. Первое по-настоящему серьезное противостояние с американской армией они выиграли, причем с минимальными потерями. При таком соотношении сил потерять сорок два танка – это меньше, чем ничто. Соотношение потерь один к десяти – так воевать можно, хотя, конечно, Ротмистрову повезло. Но повезло или нет, победа одержана, тактическая грамотность проявлена, а значит, нельзя скупиться на награды, которые, надо сказать, в последнее время приносили не только моральное удовлетворение, но и реальный материальный плюс.

Сравнительно молодой, ему не было еще пятидесяти, генерал начинал еще в царской армии, имел немалый опыт войн и понимал, что действовать надо быстро, закрепляя и развивая успех. Проблема же была в том, что наступление они начинали, имея минимальные резервы. Флот старался, перебрасывая войска, но все равно не мог обеспечить их достаточную концентрацию. Да и, откровенно говоря, новой техники, столь великолепно показавшей себя в боях, постоянно не хватало. Ее просто не успевали производить в нужном количестве.

Однако Константин Константинович умел находить выходы и из куда более сложных ситуаций. Помимо современных танков из Советского Союза не так давно доставили еще и три сотни БТ-7. Самые новые, что смогли наскрести, все с радиостанциями, на всех гусеницы с повышенным ресурсом. Все с бензиновыми двигателями – модификации с дизелями вроде тех, что стояли на Т-34, конечно, лучше, зато у этих не будет проблем с топливом. Америка – страна автомобилей, заправки на каждом углу, и бензин есть везде, в отличие от соляра. И вот теперь пришло их время.

Оправдывая свое название, быстроходные танки впервые использовались для того, что, собственно, и требовалось от них изначально. В сопровождении посаженной на грузовики пехоты они ринулись вперед, в прорыв, развивая успех и сминая не успевшие подготовиться к обороне американские гарнизоны. Наверное, их офицерам будет обидно узнать, что бьет их разработка американского же инженера, недооцененного на родине. Задача рискованная, конечно, но в случае успеха результат может оказаться внушительным, а при неудаче… Что же, устаревшие танки, конечно, жалко, но не более того. Это война.

Рокоссовский отдал приказ, потер виски и вновь склонился над картой. Его должность – это, конечно, большая честь, но и ответственность колоссальная. Тем более, Сталин в личной беседе не скрывал от него, что большие звезды в петлицах – аванс, который позволит уверенно держаться при общении с коллегами из Германии и Италии, и их придется отрабатывать. Ну что же, он и отрабатывал в поте лица. Поляк, из-за чего его не любили многие, и не только дома. Вон, Роммель хоть и не фашист, но поляков тоже не слишком жалует, от чего у командующих периодически возникают мелкие, но неприятные конфликты. Дворянин. «Бывший», как многие говорят, не понимая, что бывших дворян не бывает. Ты или всегда остаешься человеком чести, или готов бежать, плюнув на нее, а значит, на самом деле аристократом никогда и не был. Человек, сидевший в лагере – ну, этим никого не удивишь, куда неожиданней, что оправдали. И еще много чего, но не это главное.

Главное же, что он и впрямь был прирожденным полководцем, и даже сейчас, в условиях острой нехватки сил, выжал из ситуации все возможное и невозможное. В результате наступление Альянса там, где воевали в основном советские войска и советские командиры, а не помешанные на дисциплине немцы, остановилось значительно южнее, чем Генеральный Штаб мог предположить даже в самых смелых прогнозах. Танковые части не просто резали США на ломтики – они еще и дробили их в мелкие осколки, разрушали инфраструктуру, нарушали кооперацию между заводами, резко снижая эффективность работы американской военной промышленности. И паника, которая возникла среди американцев при виде танков, проносящихся через их маленькие городки, оказалась именно тем, что сейчас требовалось.

Командующий Советским экспедиционным корпусом не понимал одного – по какому принципу его выбрали. Он, конечно, как и все поляки, был достаточно высокого мнения о себе, но при этом, будучи человеком умным, понимал, что запредельных достоинств, вот так, рывком поднимающих его над остальными, не имеет. Есть те, кто с профессиональной точки зрения не хуже и анкету имеет чище, однако выбрали именно его. Впрочем, так же непонятно выбирали и других, оказавшихся с ним. Того же Ротмистрова, ничем, по большому счету, не примечательного Панфилова, Черняховского, десантника Родимцева, геройствующего сейчас на западе, Ефремова… И почему внезапно оказались в опале куда более перспективные, такие, как Власов с Козловым? Почему вдруг лишился всех постов известный кремлевский шустрик Хрущев? На его вопрос мог бы ответить один немецкий адмирал, который обсуждал со Сталиным и тех, кто станет в перспективе героем, и тех, кто может оказаться предателем или просто неудачником. Вот только адмирал этот не без основания полагал, что не стоит никому знать нюансов, и Сталин в этом вопросе был с ним вполне согласен.

На фоне успешного наступления сухопутных войск действия флота выглядели несколько скромнее, нося, скорее, демонстративный характер.

Серьезных противников у объединенного флота, пускай и значительно ослабленного, в Атлантике не осталось, а потому часть кораблей занималась рутинной охраной на совесть заминированного Панамского канала, а часть была привлечена к проводке конвоев. Ну и три быстроходных линкора (два линкора и линейный крейсер, если быть точным, но данный факт никого сейчас не занимал) в сопровождении москитных сил вовсю резвились у побережья США, топя всех, кто не успел разбежаться. Ну и, естественно, ведя обстрелы побережья, правда, с осторожностью – нарваться на минное поле никому не хотелось.

Откровенно говоря, результаты подобных действий в лице потопленного и захваченного тоннажа и урона, нанесенного армии и промышленным объектам США, не окупали затраченного топлива, снарядов и ресурса механизмов. Впрочем, это было ясно с самого начала, Колесников даже посчитал убыток. Но операция продолжалась, и главная ее цель – не давать противнику спуска, отбить у него даже мысли о том, что можно попытаться выйти в море, была достигнута. А главное, эти действия окончательно сковали активность американского флота и отвлекли его внимание от конвоев. За все время в них были потеряны только два транспортных корабля, причем один из них погиб во время шторма. И сохраненные жизни матросов и солдат перевешивали деньги, затраченные на снаряды.

Американцы сопротивлялись, как могли, но из средств активного противодействия у них сейчас оставались разве что подводные лодки и самолеты. Первых отгоняли прочь эсминцы, хотя пару раз безрезультатные торпедные атаки все же были, а вторых удерживали на почтительном расстоянии самолеты «Цеппелина» и трех легких авианосцев, спешно достроенных в Германии и наконец-то введенных в строй. Да и не до морских дел было сейчас американским летчикам. После жестокого разгрома, в условиях непрекращающихся штурмовок аэродромов и ударов бомбардировщиков Альянса по авиационным заводам у них банально не хватало самолетов, и практически все они были задействованы в противостоянии на суше. Не имеющие опыта войны на своей территории, американцы метались, не могли наладить взаимодействие, в результате чего ситуация все более выходила из-под контроля. Так что серьезных авиаударов ждать не приходилось.

Конечно, сейчас не были бы лишними американские трофеи, взятые в предыдущем сражении, тем более, «Интрепид» достался немцам практически неповрежденным, однако Колесников настоял, чтобы трофеи были переданы Советскому Союзу. Во-первых, как он аргументировал, потому, что северный союзник понес основную тяжесть сражения, и это должно компенсироваться, а во-вторых, чтобы когда советский флот снова будет готов к активным действиям, Кузнецову не требовалось выпрашивать корабли взаймы, нарушая тем самым планы вынужденных отвлекаться на него союзников. Аргументы небесспорные, конечно, однако промышленность и так была загружена военными заказами, а потому ремонт и переоборудование трофеев оказывалось далеко в конце очереди. Ну а так все вопросы по кораблям, производству самолетов для них и обучению экипажей ложились на плечи Советского Союза, и серьезных возражений у соратников предложение адмирала не встретило. Так, поворчали немного для порядка, и все. Не нужны тебе эти корабли – да и бог с ними.

Откровенно говоря, основная причиной такого решения Колесникова была совсем иной. Он все еще не исключал конфликта между Германией и СССР – союзы имеют свойство распадаться. Ну а раз так, пускай в гипотетическом противостоянии у Сталина под рукой окажется на два аргумента больше, и это было озвучено в приватной беседе с ним. Ничего удивительного, что согласие Сталин дал мгновенно. Не факт, что пригодятся, скорее, наоборот – ну а вдруг?

Единственным, кто остался недоволен, был Муссолини, тоже от великого ума раззявивший рот на трофеи, но, учитывая, что его корабли в море не выйдут еще долго, ему отказали, пообещав взамен долю от взятого на континенте. Тем более, там итальянские войска худо-бедно присутствовали и иногда даже сражались. Как оказалось, если поставить во главе их соединений инициативных и храбрых командиров, воевать итальянцы вполне способны. Проблема состояла лишь в том, что командиров таких не хватало, и пришлось даже ввести практику продвижения отличившихся рядовых, капралов и сержантов. Практический опыт и храбрость лучше, чем полученные в училище знания, которые сидящий в блиндаже офицер не желает использовать, заявил Роммель, продвигавший свою идею, и оказался прав.

Впрочем, это уже были дела сухопутные, а Колесникову сейчас хватало проблем и в море. Флот – это не только корабли и береговые подразделения, но и невероятная бюрократия, необходимость согласования своих действий с другими и еще тысяча нюансов. А самое поганое, что все это не ерунда, которую можно отменить собственным самодурством, это – жизненная необходимость. Хотя бы потому, что снаряды должны подвозить вовремя, а корабли не обстреливать собственную пехоту. И, пускай Колесников с цинизмом опытного преподавателя спихнул большую часть дел на подчиненных, все равно было не продохнуть, притом что операциями флота он руководил лично.

Сейчас его в море выходить никто не заставлял, с этим справился бы практически любой из подчиненных Лютьенса. Однако, во-первых, этого требовал самим адмиралом созданный имидж, а во– вторых, он даже не заметил, как успел привыкнуть к морю и себя без него уже не представлял. Хотя, может, Колесников незаметно для себя превратился в адреналинового наркомана? Как раз перед отъездом из Берлина, подумав над этим, адмирал лишь рукой махнул и рассмеялся. Ну а потом поцеловал Хелен, подбросил на прощание к потолку сына, потрепал Барбоса (ну да, имелась у них теперь и собака, приблудившийся год назад беспородный щенок, выросший в здоровенную и добродушную лохматую зверюгу) и вышел из дому, чтобы умчаться к своим кораблям…

И как-то так получилось, что на фоне творящегося вокруг грома орудий и лязга железа практически все, даже сам Колесников, пропустили один маленький, ничем не примечательный момент, который спустя много лет оказал колоссальное влияние на всю мировую историю.

День выдался нелегкий. Американцы словно ото сна очнулись и поперли, как бешеные. По слухам, они сняли с Тихоокеанского театра несколько дивизий и часть самолетов – там вроде бы установилось затишье, японцы выдохлись, откусив слишком большой кусок и отчаянно пытаясь его переварить. Тяжелые бои шли в Австралии, где потомки каторжников зубами вцепились в свою землю и отдавать ее каким-то узкоглазым не собирались. В Новой Зеландии остатки британских войск, которые там окопались еще несколько лет назад и которых все это время не трогали, потому что на фиг они никому не сдались, в трогательном единении с потомками людоедов-маори (поговаривали, что те и сейчас не против обогатить свой рацион экзотической кухней предков, только втихую, пока никто не видит) тоже уперлись рогом, раз за разом сбрасывая в океан японские десанты. Кое-где, правда, плацдармы все же удалось захватить, но дальнейшего продвижения у японцев не наблюдалось, ибо даже поддержка кораблей и авиации мало чем помогала в этом аду, то зеленом, то горном. В Юго-Восточной Азии кое-где тоже было неспокойно – части британских колониальных войск и успевшие отступить, точнее, сбежать в эти неуютные джунгли, пройдя с боями весь Ближний Восток, остатки африканской группировки, вели настоящую партизанскую войну. И помогало им в этом местное население, которое британцев ненавидело, однако понимало, что придут японцы – станет еще хуже.

В общем, заварилась каша, и Япония, человеческими ресурсами небогатая, просто не успевала затыкать дыры. Самураям было не до наступления, уже взятое бы удержать, и потому напор на США закономерно ослаб. Появилась возможность перебросить часть войск против европейцев, и, если корабли через Панамский канал пройти не могли, а гнать их в обход никто не рискнул, то с пехотой оказалось проще.

Опытные, хваткие головорезы, не чета спешно мобилизованным фермерам и брокерам, оказались крепким орешком. Танков у них было в достатке, да и авиация, снятая с Тихого океана, оказалась классом выше той, что дралась на континенте ранее. Опытнее, подготовленнее, лучше вооруженной и, вдобавок, умеющей организовывать качественное взаимодействие с наземными силами. И неудивительно, что бои шли яростные, наступление кое-где застопорилось, а местами американцам даже удалось потеснить силы Альянса, которые вынуждены были перейти к обороне. Воодушевленные этим и успевшие набраться боевого опыта, стали злее и эффективнее действовать и те части, которые раньше танками Альянса втаптывались в землю походя. Резко возросли потери. Словом, война перестала быть похожей на легкую прогулку, и блицкриг, изначально казавшийся советским командирам утопией, но отчаянно педалируемый немцами, грозил захлебнуться.

В такой ситуации всегда много работы авиации, и потому неудивительно, что летчики, если позволяла погода, совершали иной раз по три-четыре боевых вылета в день. Драка в воздухе кипела нешуточная, потери зашкаливали, но пока что ситуацию удавалось держать под контролем. Особенно отличились при этом штурмовики – Ил-2 оказались именно тем, что требовалось для охлаждения воинственного пыла американцев, хотя потери они при этом несли серьезные. И еще большие несли бы, если б не истребители, постоянно прикрывающие ударные машины от атак американской авиации…

Як заложил крутой вираж, пытаясь уйти от атаки, однако неуклюжий на вид «Лайтнинг» удивительно легко повторил его маневр. Невероятная маневренность легкого советского истребителя при прочих равных позволяла справляться с американскими машинам, но сейчас был явно не тот случай. Опыт и подготовка вражеского пилота перевешивали достоинства Яка, и исход боя казался предрешенным. Молодой пилот, только-только из училища, потерял хвост ведущего и в одиночку оказался в самой гуще боя, где тяжко приходилось летчикам куда лучше него. Если бы он догадался нырнуть вниз, туда, где шел ровный строй штурмовиков, шанс бы еще имелся. Стрелки на Ил-2 хорошие, а двадцать машин – это и двадцать пулеметов, способные прикрыть своего товарища. Но, увы, молодой лейтенант упорно пытался набрать высоту, и только скорость на этом терял. Уйти от «Лайтнинга» ему не удавалось, а вот несколько дыр в плоскостях, к счастью, не от пушечных снарядов, а всего лишь от пуль, он уже заработал и, рано или поздно, это его доканает.

Тимуру, летчику куда более опытному, это было ясно с первого взгляда. Видна была ему и ошибка американца – чересчур уж пилот «Молнии»[6]увлекся боем. Летчик опытный, но не ас, и что от него самого где-то оторвался ведомый, похоже, совсем его не беспокоит. Обнаглел, а наглецов стоит учить.

Як-9 последней модификации с мощным, немецкой разработки двигателем слушался пилота чутко, будто живое существо. Опустить нос – и в пике, стремительно разгоняясь. У зализанного, с отличной аэродинамикой самолета это получалось быстрее всех, аж плоскости завибрировали. Тимур против воли поморщился – на ранних модификациях не раз и не два случалось, что крылья у самолетов просто отрывались из-за перегрузок. Особенно когда стали устанавливать лицензионные немецкие моторы. Сейчас, конечно, самолеты чуть другие, ставшие от усиления конструкции на сотню с хорошим гаком килограммов тяжелее, зато куда надежнее, но все равно под ложечкой неприятно засосало. Однако подспудные страхи оказались беспочвенными, и даже вибрация крыльев стала вроде бы меньшей. Машина плавно, будто сани с заснеженной горы, скользила вниз, и силуэт американского истребителя быстро вырастал в прицеле.

В последний момент пилот «Лайтнинга» то ли почувствовал что-то, то ли просто обернулся и рывком завалил свой самолет на левое крыло, пытаясь уйти от удара. Хорошая попытка, но запоздалая. Тимур аккуратно, можно сказать нежно подкорректировал курс и вдавил гашетку. Спуск был немного модернизирован полковыми левшами, которых среди русских механиков традиционно хватало, и, как это было модно (и практично), заработал не один пулемет или пушка, а сразу все вооружение, тоже, кстати, по сравнению с прежними модификациями усиленное. Тридцатисемимиллиметровая пушка и два пулемета калибром двенадцать и семь десятых миллиметра выплюнули в сторону «Лайтнинга» шквал свинца – и закономерно попали.

Правый двигатель американского истребителя разлетелся на куски. Удивительно, но крыло при этом не отвалилось, и пожар не начался, хотя густой дождь бензиновых капель потянулся за быстро теряющим высоту самолетом. Еще через несколько секунд от него отделился маленький комок – и повис на стропах под разом вспухшим белым куполом. Пилот «Лайтнинга» предпочел не бороться в практически безнадежной ситуации за жизнь машины, а выпрыгнул.

Ну что же, не мы это начали. Тимур развернулся, короткой очередью прошил американца, проводил взглядом камнем падающий вниз труп. Действие это ему, откровенно говоря, претило, но и иначе было нельзя. В первые дни войны советские летчики пытались вести себя по-рыцарски, но американцы расстреливали сбитых в воздухе сразу же. Обидно… С тех пор и им жалости не было, а учитывая, что летчики Альянса побеждали все же чаще, имелась надежда, что до янки дойдет, какие правила нарушать не следует.

Набирая высоту, Тимур еще раз окинул взглядом окрестности и в целом остался доволен. Бой стихал, уцелевшие американские самолеты тянули на юг, судя по дымному хвосту, кто-то из них горел. Яки, тоже потерявшие две машины, к счастью, над своей территорией, не преследовали их, выполняя свою основную задачу – охрану штурмовиков. Будь здесь немцы, было бы хуже – те, хотя германские военные и славятся дисциплиной, слишком уж увлечены пополнением личного боевого счета и часто в азарте забывают обо всем, в том числе и о выполнении поставленной задачи. Советские же летчики, не уступая немцам в мастерстве, куда лучше чувствуют и ответственность, и плечо друг друга. Именно поэтому даже пилоты немецких бомбардировщиков часто просят, чтобы им в прикрытие давали хоть одно-два звена советских машин. С ними, мол, они чувствуют себя в воздухе намного увереннее. Приятно, конечно, хотя и создает лишний геморрой.

Вот и сейчас справедливость мнения немцев лишний раз нашла свое подтверждение. Ни один Ил-2 не был сбит, и даже заметных повреждений на них Тимур не увидел. Все такой же ровный строй, самолеты неспешно приближаются к цели. И пять минут спустя перемешивают ее с землей. Около десятка танков, рота солдат, какая-то мелочь вроде батареи орудий непонятного с такой высоты калибра. Немного, но там укус, там пинок – и помаленьку враг слабеет, а там и вовсе упадет. Не слишком изящно, зато действенно. Американцы, кстати, действовали таким же образом, разве что вместо штурмовиков применяли истребители-бомбардировщики. К счастью, было их немного, зенитной артиллерии, и своей, и трофейной у Альянса хватало, так что особого ущерба они не наносили. Не столько потому, что были плохи, сколько из-за неотработанной пока тактики.

У американцев с противовоздушной обороной дело обстояло совсем погано. Когда не было самолетов прикрытия (а такое случалось в последнее время все чаще), они мало что могли противопоставить летящей с высоты смерти. Вот и сейчас с земли ударила только пара пулеметов, установленных, видимо, на башнях танков и моментально накрытых бомбовым ковром, да слева заработало что-то посолиднее. Скорее всего, тридцатисемимиллиметровая спарка, изрядно попортившая кровь советским летчикам. Два Яка тут же повернули в ее сторону и выпустили из-под крыльев эрэсы. Полыхнуло знатно, и зенитка, что характерно, моментально заткнулась. То ли попали, то ли расчет счел более полезным для здоровья разбежаться по укрытиям.

Закончив свою грязную, кровавую, но крайне необходимую на войне работу, Илы развернулись и пошли домой. Истребители барражировали над ними, прикрывая от нежелательного внимания американцев, но тех поблизости не наблюдалось. Да и вообще, сопротивление ЮСАФ[7] заметно ослабело, у Тимура создавалось впечатление, что им банально не хватает самолетов. Во всяком случае, в атаке сегодня участвовали и «Киттихоуки», и «Аэрокобры», и «Лайтнинги», и устаревшие «Хоуки», и даже пара совсем дряхлых Р-26. Этот антиквариат, напоминающий внешним видом отечественные И-16, только с неубирающимися шасси, американцы вообще непонятно где откопали – их, помнится, и произведено было всего ничего. Естественно, что об эффективном взаимодействии между столь отличающимися по характеристикам самолетами речь даже не шла, и атака получившейся сборной солянки вышла сумбурной и малоэффективной. К тому же американцы явно испытывали нужду в хороших пилотах. Если несколько месяцев назад, в начале войны дрались серьезные профессионалы, то сейчас все чаще попадались новички, пилотирующие не то чтобы плохо, а, скорее, шаблонно. Валить их оказалось не так и сложно, хотя, конечно, тут уж на кого нарвешься, заранее не угадаешь.

До аэродрома дошли без проблем. Ну, почти – на последних километрах один из Илов начал валиться на крыло и, теряя скорость, снижаться, но все же дотянул. Позже выяснилось, что начал с перебоями работать поврежденный двигатель, однако детище советских заводов оказалось на редкость прочным и пускай с трудом, все же дотянуло до полосы.

Тимур, как и положено командиру, садился последним. Як пробежал по грунтовке, подпрыгивая на неровностях и вызывая у него опасения за целость позвоночника, и ловко зарулил на стоянку. Будто из-под земли выскочил механик, оценивающим взглядом посмотрел на самолет, остался, судя по хитрющей физиономии, доволен и ловко принял у Тимура парашют.

– Звездочки малевать будем, Тимур Михалыч?

– Да.

– Сколько?

– Одну. Остальные разбежались…

Механик хохотнул немудреной шутке и по-хозяйски присмотрелся к фюзеляжу, на котором уже красовались пятнадцать звезд. Сегодняшняя станет шестнадцатой, лихой комэск – самый результативный летчик полка, хотя, конечно, еще у двоих по четырнадцать личных побед. Один хороший бой – и счет может сравняться.

Над головой, надрывно завывая, прошли четыре мессершмитта. За одним тянулся дымный след, но в воздухе самолет держался уверенно и падать не собирался. Если шасси не поломает, что у мессеров обычное дело, сядет. Немцы базировались здесь же, даже питались в одной столовой, разве что казармы были разными. От одного такого Тимур даже фингал успел заработать, третьего дня подрались. Немец с русским, оба лейтенанты, не поделили официантку из местных. Девочка, кстати, была вполне ничего, мордашка смазливая, и глазками стреляла – закачаешься! Впрочем, здесь таких хватало, неудивительно, что многие лейтенанты ночами мотались в самоволки. Командование метало громы и молнии, и неудивительно – мало ли, на кого нарвешься на завоеванной территории. Вроде бы тихо-мирно все, никто пока не пропал, но черт их, местных, знает. И в результате не один, не два офицера получали взыскания, но положение все равно не исправлялось.

Тимур, кстати, пока крепился. Все же командир, надо подавать личный пример, так что стисни зубы – и жди отпуска. Но по всему выходило, что скоро не вытерпит, организм-то свое требует…

Ну так вот, не поделили лейтенанты девушку, и случилась у них банальная драка. Немец – парень крепкий, спортивный, боксом занимался, русский… Ну, лейтенант Булыга был на полторы головы выше и пропорционально шире в плечах, даже в кабину своего Яка помещался с трудом. Помнится, стоял он, думал о чем-то, и проходивший мимо комполка, будучи в состоянии крайнего раздражения, хотел на него наорать. А потом увидел, как Булыга задумчиво и без малейшего усилия завязывает пальцами кусок арматуры, а потом так же легко развязывает узел, вежливо поздоровался и пошел своей дорогой. Так что шансы у немца были чисто теоретические, что и подтвердилось, когда он вылетел в окно. К счастью, открытое, а то пришлось бы стекла менять.

На том бы дело и кончилось, но вмешались товарищи пострадавшего немца. Они как раз что– то отмечали, а потому слегка перебрали шнапса.

Советские офицеры тоже не смогли остаться в стороне и поддержали товарища морально и физически. Фрицы, конечно, ребята спортивные, и вообще слабаков в авиацию не берут, но наваляли им по первое число. Хотя и самим досталось, особенно лейтенанту Киму. Этот кореец, родившийся и выросший в Казахстане, решил продемонстрировать мордобой ногами – как дед учил. То ли учил дед плохо, то ли внук оказался слабоват, но словил он кулаком в зубы и на несколько минут отключился от происходящего. Однако на том, в принципе, все и закончилось, и даже рапорты писать никто не стал – не в первый раз дерутся, и командование, что свое, родное, что немецкое, на это внимания старается не обращать. Видать, имеют какие-то инструкции.

– Привет, Тим, как слетали?

Тимур обернулся на знакомый голос, улыбнулся, от чего его сухое, некрасивое лицо стало вдруг на удивление доброжелательным.

– Здоров, Вась. Средне. Потеряли две машины, правда, пехота радировала, что ребята живы. Сам как?

– А, что мне сделается? – махнул рукой Василий. – Это вы орлами парите, я-то здесь сижу.

Ну, что поделаешь, такова жизнь. Два дня назад Васька посадил машину на брюхо. Тоже прикрывал штурмовики, нарвался на зенитку, в результате получил снаряд и едва дотянул обратно. Шасси выходить отказалось, пришлось идти на вынужденную. Ну и повредил ногу. Врачи говорят, перелома нет, однако от полетов на целую неделю отстранили. Вот и сидит парень, с тоски вешается. Хотел даже отцу телеграмму отбить, но вовремя одумался. Отец у него хоть и сам Сталин, но в такие дела вмешиваться не будет, зато высказать сыну впоследствии может очень многое и наверняка нелицеприятное.

Ветер неприятно холодил мокрую от пота спину, поэтому шел Тимур довольно быстро, но Василий не отставал. Даже не хромал почти, наверное, доктора и впрямь больше подстраховывались, сын Вождя, как-никак. Так что шел – и молотил себе языком, вываливая на товарища свежие новости. Впрочем, Тимур был не против. Васька, при всех своих недостатках, парень был компанейский и незлой, хороший рассказчик, да и пилот что надо. Восемь звезд на фюзеляже – это о чем-то да говорит. И свой орден заработал сам, а не по протекции. Бабник, конечно, и выпить любит, но знает, когда можно, а когда нельзя, да и до потери человеческого облика не напивается.

– Капитан Фрунзе? – прервал их задушевную беседу незнакомый худой офицер. По виду ему можно было дать лет тридцать, но седина на висках говорила, что он или старше, чем выглядит, или что жизнь его и била, и ломала. Капитан госбезопасности – звание более чем солидное…

– Так точно.

– Капитан Синцов. Прошу следовать за мной.

Не самое приятное предложение, но пистолет сдать не потребовали, и, подбадривая себя уверенной тяжестью трофейного «кольта», Тимур зашагал следом за Синцовым, жестом остановив попытавшегося было вмешаться Василия. Как оказалось, правильно сделал, поскольку вели его не для того, чтобы заковать в кандалы и отправить на каторгу, а просто вручить новое предписание. И уже через несколько дней молодой капитан, ветеран в двадцать лет, повидавший такое, чем и умудренные годами старики не всегда могли похвастаться, стоял на палубе транспортного корабля «Свияжск», идущего в Ленинград в составе большого конвоя.

Охраняли их серьезно, даже линкор имелся, старый, английской постройки, огромный, как гора, и столь же внушительный. Когда это бронированное чудовище, легко рассекая носом удивительно прозрачную воду, проходило мимо, чтобы занять свое место в ордере, у Тимура невольно перехватило дух. Корабль производил впечатление непоколебимой мощи и в то же время несвойственного таким гигантам изящества. Летчик даже на миг позавидовал морякам, которые видят эту красоту каждый день. Правда, именно что на миг. В конце концов, у них разные стихии, кому-то море, а кому– то стремительный полет. И все равно, каждый раз, видя четкие обводы, высоченные надстройки и огромные даже на таком расстоянии, но не кажущиеся громоздкими орудийные башни, он не мог сдержать восхищения.

Неделю спустя он выходил из вагона на Ленинградском вокзале. Путешествие изрядно утомило капитана, а еще больше надоели люди вокруг. Он сам не заметил, как отвык от такого количества народу, и сейчас толчея его раздражала, хотя, конечно, имелись и приятные моменты. К примеру, на мирную жизнь посмотреть можно. На гражданских, которые не выглядят испуганно. На девушек в легких юбках…

Страна воевала, это было заметно, однако впервые в своей истории, Россия (ну, СССР, но какая, в сущности, разница) не напрягалась. Впервые не рвала жилы, защищая свои земли и своих людей от варваров с запада или востока. Да, громыхала война и гибли люди, но это все было где-то невероятно далеко. Потери тоже не выглядели удручающими. Семьям погибших выплачивали пенсию, на которую можно безбедно жить, для детей гарантировалось образование. И шли через океан корабли, нагруженные трофеями, что тоже было немаловажно.

Тимур усмехнулся, вспомнив замполитов, которые, несмотря на то, что власть им сильно урезали, по-прежнему говорили о мировой революции. Революция – это замечательно, а что разрешили брать трофеи – еще лучше. Главное, не зарываться, и вернешься домой, привезя много интересного и полезного в хозяйстве.

– Тимур!

Крик на перроне прервал его мысли. Капитан обернулся, увидел спешащую к нему немолодую женщину. Екатерина Давидовна, жена Климента Ефремовича, в семье которых они с сестрой воспитывались после смерти родителей. Не бежит, но идет быстрыми шагами, подошла, обняла.

– Тима, ну, здравствуй.

Дома был стол, ломящийся от подзабытых на фронте деликатесов. Нет, они там, естественно, не голодали, но и разносолами их не баловали. Сытно, достаточно вкусно – и однообразно. Здесь же Тимур впервые за долгое время наелся от души. И вообще, ему были по-настоящему рады, хотя никого кроме Екатерины Давидовны и Климента Ефремовича почему-то не было. Ворошилов сидел, одетый по-домашнему, и балагурил, посерьезнел он лишь в тот момент, когда Тимур спросил, куда все подевались. Объяснил, что отослал на время, дабы не мешали серьезному разговору.

Разговор этот состоялся уже после обеда, когда они, уединившись в кабинете маршала, закурили. Некоторое время молчали, и Тимуру показалось, что приемный отец смотрит на него изучающе. А потом Ворошилов спросил:

– Ну что, герой, не надоело еще в небесах парить?

– Не герой, – коротко ответил Тимур. Начало разговора ему не понравилось. – И не надоело.

– Это хорошо, – задумчиво и чуть невпопад кивнул Ворошилов. – Но придется тебе осваивать новую специальность.

– Почему?

– Тебя вызвал Сам, – Климент Ефремович ткнул пальцем в потолок. – Нюансов не знаю, мне сказал, что намерен переводить тебя на какую-то работу при правительстве. Происхождение твое… Ну, ты сам знаешь, имя Михаила… твоего отца дорогого стоит. Анкета у тебя подходящая, характер тоже. Один из лучших летчиков-истребителей нашей армии, это многое значит. Но вот нюансов действительно не знаю, честное слово.

– Но я хочу летать. Это моя жизнь.

– Знаю. Но это ему сам скажешь. Просто хочу тебя кое о чем предупредить…

Весь остаток дня Климент Ефремович рассказывал Тимуру о нюансах поведения, о том, как себя вести, чтобы не оттоптать никому любимую мозоль. Что делать, чтобы не съели, и еще кучу нюансов, в которых он, старый партаппаратчик, ориентировался, как рыба в воде. Из кабинета Тимур вышел с гудящей от переизбытка информации и никотина головой, а вечером его на специально присланной машине уже везли на дачу Сталина. И никто не знал тогда, что это первые шаги, предвосхищающие грозную поступь будущего главы Советского Союза.

Куба считалась нейтральной страной и официально ни с кем не воевала. Колесников помнил, что в прошлой истории она вроде бы объявила войну Германии, и кубинские моряки даже в конвоях ходили, но здесь и сейчас она ни с кем в драку не лезла и всеми силами держалась за свой статус. Местный президент (так стыдливо-деликатно именовался диктатор Кубы, обладающий на острове фактически неограниченной властью) Фульхенсио Батиста оказался весьма неглупым человеком. Не блещущий образованием бывший сержант, в свое время возглавивший успешный военный переворот, обладал немалой житейской сметкой, а потому живо сообразил, что в ситуации, когда сражаются гиганты и исход боя не предопределен, карликам лучше держаться в стороне, чтобы позже примкнуть к победителю. Сейчас и ему лично, и Кубе в целом пригодился нынешний статус – как минимум, это возможность заработать благодарность тех, кто воспользовался островом для организации переговоров.

«Дуглас» президента США Франклина Рузвельта заложил широкий вираж и сделал круг над Гаваной, выглядящей с высоты птичьего полета тем, чем она на самом деле была – жутким захолустьем. Город-бордель, место, куда до войны приплывали отдыхать дряхлеющие миллионеры. Невысокие дома, большинство из которых были построены еще при испанцах, до того, как американский флот полвека назад с треском вышиб их отсюда. Вокруг джунгли, плантации сахарного тростника, море с великолепными пляжами и прозрачной бирюзовой водой. Рай для тех, у кого много времени и денег, вроде старины Хэма[8], некогда бунтаря, рискового журналиста и талантливого писателя, а ныне прожигателя жизни. Рузвельт, никогда не имевший в избытке ни того, ни другого, не отказался бы поменяться с ним местами, но – на время. Иначе ему, привыкшему к вечному бегу и бешеному ритму жизни от безделья и скуки повеситься можно.

Проходя над портом, летчик чуть накренил самолет, и стали видны корабли. В основном небольшие транспорты да рыбачие скорлупки и пара сторожевиков кукольных вооруженных сил Кубы, между которыми, словно великан из детской страшилки, невесть как затесался размалеванный камуфляжем корпус какого-то линкора. Рузвельт не считал себя знатоком военных кораблей, но за последние месяцы поневоле изучил тех, с кем его флоту на свою беду приходилось сталкиваться. «Шарнхорст», без сомнения – этот рейдер уже изрядно примелькался, его фотографии, впрочем, как и остальных немецких кораблей, встречались во всех газетах. И, опять же, если верить газетам, он едва ли не личная яхта командующего немецким флотом адмирала Лютьенса. Здравомыслящие люди газетам не верили, а знающие, вроде Рузвельта, знали – на сей раз представители второй древнейшей профессии сказали чистую правду. И раз этот корабль здесь, стало быть, немцы уже прибыли. Интересно, кто именно от них будет вести переговоры и будут ли присутствовать русские. Если нет – стало быть, есть шанс, что враги, наконец, рассорились, и тогда возможен сепаратный мир. Жаль, не видно флага. Лютьенс всегда ходит под Веселым Роджером, если же его нет – значит, прислали кого-то еще.

Самолет еще раз развернулся и пошел на посадку. Трясло в нем неимоверно, однако Рузвельт не обращал внимания на мелкие неудобства – привык. В последнее время пришлось много летать, на месте решая целую кучу проблем, возникших из-за войны. Оставалось лишь проклинать инертность американской системы – быстро перевести множество предприятий, каждое из которых имело своего хозяина, на военные рельсы, оказалось крайне сложно. Русским и немцам проще – они готовились загодя, к тому же первые изначально имели государственную плановую систему, а вторые не так давно установили над промышленностью и финансами жесточайший контроль. В результате у них оказалась приличная фора, да и грамотно спланированные удары, нарушающие интеграционные связи между американскими промышленными центрами, серьезно мешали США. Время, время, выиграть бы время.

Автомобиль подали прямо к трапу – Батиста хорошо понимал, как ему важно демонстрировать гостеприимство по отношению ко всем. Да, немецкий линейный крейсер был способен за считанные минуты превратить столицу Кубы в руины, для его орудий это – как выдохнуть. А потом высадить десант и добить уцелевших. Славящийся предусмотрительностью немецкий адмирал наверняка приволок с собой морскую пехоту, успевшую прославиться на всю Атлантику своей выучкой, храбростью и жестокостью. Вот только и американский президент, несмотря на то, что его страна сейчас потерпела ряд серьезных поражений, далеко не спущенный пар. По сравнению с Америкой Куба – так, на один чих, и неудивительно, что не лишенный житейского ума, сделавший себя сам диктатор торопился выказать уважение.

Машина, к удивлению Рузвельта, прибыла не в отель, а непосредственно в президентский дворец. И после кратких формальностей (вежливая улыбка Батисты, возможность умыться и привести себя в порядок, которой президент США воспользовался, и предложение обеда, от которого он отказался, поскольку еще не успел даже отойти от перелета) его препроводили в небольшой, уютный кабинет, монументальность стен и дверей которого как бы намекали, что подслушать здесь кого-то будет непросто. Правда, остаются еще и микрофоны…

Немец появился внезапно. Вот его не было – а вот он уже здесь, и массивные двустворчатые двери бесшумно закрываются за его спиной. На сухом и некрасивом, обветренном лице легкая, вежливая улыбка, совершенно не вяжущаяся с холодными глазами. Почему-то очень легко представить, как с такой же улыбкой он отдает приказ расстрелять кого-нибудь. Ну да, кто бы сомневался, если есть корабли – значит, поблизости и старый пират.

– Позвольте вас представить…

Небрежный жест Лютьенса прервал Батисту на полуслове. Миг спустя кубинец просто исчез из кабинета, оставив Рузвельта в невольном восхищении. Это надо же, как проклятый бош ухитрился его выдрессировать! Адмирал, видимо, уловив взгляд президента, искривил губы в усмешке.

– Не люблю, когда путаются под ногами. Мы здесь для того, чтобы решать вопросы, а не слушать чужое словоблудие.

– Э-э… Вы говорите, как истинный американец.

– Если вы считаете, что льстите мне этим, то весьма ошибаетесь, – улыбка на губах Лютьенса вновь стала вежливо-безжалостной. – Впрочем, как говорят русские, мне от этого ни тепло, ни холодно.

В два широких шага подойдя к столу, адмирал уселся в огромное, старинной работы кресло с резными подлокотниками и высокой спинкой. Сооружение было сколь монументальным, столь и неудобным, но Лютьенсу, похоже, было все равно. Более того, он сел настолько резко, что, хотя и не производил впечатления гиганта, заставил кресло застонать. Нисколько не чинясь, с наслаждением вытянул ноги:

– В жару я всегда устаю, а на этом острове, кажется, лето круглый год. Имейте в виду, разговаривать здесь можно, ничего не опасаясь. Кабинет проверили мои специалисты. Нашли, кстати, два микрофона, но ставили их столь топорно, что и гадать не надо – местные недоучки постарались. Так что за словами можно особо не следить. У двери, опять же, мои люди, они куда надежнее местных.

Вот так-так. Ненавязчиво показал, что он, Рузвельт, полностью в его власти. Это, конечно, и без того было ясно, однако Лютьенс явно пренебрегал общепринятыми нормами переговоров. Впрочем, чего еще ждать от этих варваров… Американец насупился – и вдруг уловил прищуренный взгляд немца. Похоже, для Лютьенса ход мыслей собеседника ни тайной, ни особым откровением не являлся.

– Что, не нравится? Ну, сами виноваты. Итак, как говорят некоторые деловые люди, шо ви таки можете мне пгедложить?

– А…

Лютьенсу явно нравилось ставить собеседника в неловкое положение. С невозмутимым выражением лица он пояснил:

– Вы предложили начать переговоры, стало быть, хотите что-то сказать. Приступайте, приступайте, я жду, а мое время дорого.

– Но это вы предложили переговоры, – в недоумении сказал Рузвельт.

– Мы? Когда? – и, жестом призвав Рузвельта заткнуться, пояснил: – Давайте уж расставим точки над 1. Вам был предоставлен канал, по которому вы могли выйти на руководство Германии. Когда… точнее, если вам будет, что сказать. Потому что мы сейчас вполне можем обойтись и без разговоров – нам достаточно силы оружия.

Президент на несколько секунд задумался. Обо всех нюансах предоставления немецкой разведкой канала связи Рузвельт и впрямь не знал, но, судя по уверенному тону Лютьенса, все было именно так, как сказал адмирал. И получалось, что он, президент США, выглядит идиотом. Впрочем, как раз это показывать не стоило.

– Пусть так. Но переговоры необходимы в любом случае. Необходимо остановить эту бессмысленную бойню.

– А зачем?

Лицо адмирала выглядело настолько безмятежным, что Рузвельту показалось, будто он ослышался. Однако Лютьенс не оговорился на своем резаном и грубоватом английском, подходящем для портового кабака, но не слишком соответствующем уровню переговоров. Наверняка мог говорить правильно, не может офицер такого уровня, да еще и моряк, не владеть английским на уровне почти родного. Но разводить словесные кружева Лютьенс явно не считал нужным. И он не шутил. Рузвельт достаточно разбирался в людях, чтобы понять: сидящего перед ним, конечно, можно убедить, но в любом случае его слова необходимо принимать всерьез.

– А разве вам нравится, что Германия теряет молодых, здоровых мужчин, которые…

Что «которые», Лютьенс даже не дослушал. Просто зевнул, демонстрируя, насколько интересны ему слова американца, и ответил:

– Лучше погибнуть, чем жить рабом, не так ли?

– Так, – кивнул Рузвельт, не совсем понимая, к чему эта высокопарная фраза.

– Ну, так погибайте, – благосклонно кивнул адмирал. – Народ умирает, когда исчезают мужчины, готовые погибнуть ради него. У вас их и без того негусто. Выбьем героев – погибнут и остальные. Ну а сдадитесь – стало быть, героев у вас нет, и ваш народ тем более погибнет.

– Но…

– Президент, оставьте словоблудие, – голос Лютьенса стал резким и лающим, как и положено немцу. – Мы наступаем, и ваши потери превышают наши где на порядок, а где и на два. Подготовить резервы вы не успеваете. Вооружить их – тоже, ваши склады выметены до дна. Сейчас в действие вступил план «Анаконда». Помните, вы, янки, сами его изобрели, когда душили южные штаты. Извне вам ничего не подвезут – море перекрыто, на севере наши войска, на юге Мексика. Латиносы вас ненавидят, а для закрепления этого светлого чувства они предупреждены, что как только попытаются вам хоть чем-то помочь, мы их уничтожим. Флота у вас тоже больше нет, а его жалкие остатки связаны войной с Японией. И это притом, что мы еще не начинали воевать всерьез.

– Да, кстати, – Рузвельт попытался перехватить нить разговора. – А вам не жалко японцев? Как-никак, они ваши союзники.

– Когда я был маленьким, – а сейчас голос адмирала зазвучал вдруг сентиментально и мечтательно, – у нас был сосед, плотник. Каждый день он начинал что-то колотить ранним утром, когда все еще спали. И еще у нас была соседка, выгуливавшая мелкую и невероятно противную собачонку. Та постоянно гавкала, громко и противно. И эти двое друг друга ненавидели. Каждый раз, когда они начинали ругаться, я надеялся, что они подерутся. И кто бы кого не убил, мы все равно окажемся в выигрыше. Улавливаете аналогию?

Да уж чего тут улавливать. Что-то подобное, помнится, еще в разговоре с Нимицем звучало. А адмирал между тем встал, налил себе из стоящей на столе высокой бутылки красного, будто кровь, вина, отпил немного, посмаковал.

– Знаете, я не слишком большой ценитель вин, но Батиста явно умеет выбирать хорошие напитки. Ладно, давайте и впрямь перейдем к делу. Вы хотите мира. Мы не против. Вот условия.

На стол небрежно лег сложенный вчетверо лист бумаги. Слегка пожелтевший, с затрепавшимися краями – его, такое впечатление, небрежно сунули в какой-нибудь портфель да так и таскали в нем неизвестно сколько времени. Рузвельт развернул его, с удивлением увидел написанные от руки два слова, вчитался…

– Но это же…

– Да, именно так. Безоговорочная капитуляция. А вы чего хотели?

– Этого никогда не будет, – Рузвельт даже привстал со своей каталки, что далось ему ценой немалых усилий, и швырнул бумагу на стол. Получилось несколько театрально, однако он даже не обратил на это внимания. Адмирал, кстати, тоже – просто смотрел на него с какой-то странной жалостью. Потом вздохнул и пожал плечами:

– В таком случае, не вижу смысла занимать друг у друга время. Надеюсь, следующая наша встреча пройдет в более продуктивной обстановке.

Вылетал Рузвельт буквально через час – задерживаться на острове резона не было. А отдых. Устал, конечно, и короткий разговор с немцем его, на удивление, вымотал, но подремать можно и в полете. «Дуглас» постоял, ревя двигателями и прогревая их, потом легко разогнался и поднялся в небо. Почти сразу откуда-то появились четыре двухмоторных мессершмитта, покачали крыльями и пристроились рядом. Два – справа и слева от президентского самолета, еще два – сверху, прикрывая его от гипотетического хамства. Почетный эскорт, надо же. А когда летели сюда, их не было.

Впрочем, и сейчас немцы держались рядом недолго. Приблизившись к побережью США, они отвалили, переложив заботы о целостности шкуры американского президента на плечи встречающих их «Лайтнингов». Ну а те уж вели «Дуглас» до самого Вашингтона, хотя никто и не собирался на них нападать.

Вице-президент встречал его у трапа. Выглядел он похудевшим и усталым, но держался бодрячком. Война как будто подхлестнула его, заставив двигаться, думать, да и просто жить быстрее, словно в молодости.

– Ну, как слетали, босс? – спросил он вместо приветствия, когда кресло Рузвельта выкатилось из пузатой тушки самолета на землю.

– Паршиво, Генри.

– А что такое? – Уоллес жестом, неприятно напомнившим Рузвельту движение Лютьенса, отослал кативших президентское кресло охранников и сам взялся за ручки, толкая его к автомобилю.

– Это долго рассказывать, – мрачно отозвался президент.

– Ну а если покороче?

– Если покороче, то этот сукин сын и не собирался с нами ничего обсуждать. Он сразу же выдвинул непомерные условия, поязвил немного, будто ярмарочный клоун, а потом совершенно спокойно выставил меня, как нашкодившего мальчишку. И при этом, бьюсь о заклад, прекрасно знал, чем дело кончится.

– Но зачем тогда было затевать весь этот фарс с переговорами? – удивленно спросил Уоллес.

– Не знаю. Зато четко понимаю, что эта немецкая свинья ничего не делает просто так. А значит, именно такой ход переговоров он и планировал заранее. Только не представляю, зачем ему это. Смысл, без сомнения, есть, но от меня он ускользает.

– Может, он просто хотел нас напугать?

– Так не пугают. Не понимаю, что он хотел сказать.

– Ничего, босс, – простецки ухмыльнулся Уоллес. – Рано или поздно узнаем.

– Боюсь, что тогда может оказаться слишком поздно, – желчно отозвался Рузвельт, но от дальнейших комментариев воздержался и всю дорогу к Белому дому сидел молчаливый и нахохлившийся, будто старая, больная курица.

В отличие от своего визави, Колесников отлично знал, какие мысли он намеревался донести до американцев. Во-первых, он четко понимал, что необходимо ставить тому, на кого ты давишь, максимально жесткие условия. Ни в коем случае не требовать то, что реально хочешь получить, делать заявку на большее, чтобы было, о чем торговаться. И в куда худших условиях, выторговав сущую мелочь, побежденный будет считать это своей дипломатической победой и легче сдаст все остальное. Во-вторых, ему надо было продемонстрировать американцам, что Альянс уже считает себя победителем, и США ему не ровня. Обидеть. Это весьма сузит противнику поле маневров, уже даже просто из-за того, что на смену холодному расчету придет эмоциональное дерганье. Ну и, в-третьих, Колесникову просто нравилось дразнить Рузвельта. Откровенно говоря, он еще по прошлой жизни помнил американцев и считал их большими, инфантильными детьми. Жестокими, неглупыми, но по уровню развития – детьми, максимум подростками. И Рузвельта, пускай он и президент, тоже. Разумеется, местные американцы были и умнее, и храбрее, и решительнее, да и вообще куда более симпатичны как люди, чем те, кого он помнил, но общий принцип никто не отменял.

Будь на его месте Молотов или, к примеру, Риббентроп, они, возможно, донесли бы все это до Рузвельта более грамотно. Вот только уровень у этих, без сомнения, великих дипломатов был, мягко говоря, не тот. В отличие от них, Колесников имел право говорить от имени Германии без каких-либо ограничений. Серьезный нюанс, и понимающие люди его оценят. Так что поехал адмирал сам, лично, и теперь оставалось надеяться, что пилюля сработает, как надо.

Впрочем, он понимал и Рузвельта. С американской точки зрения ситуация выглядела совсем не так страшно и далеко неоднозначно. Да, потеряны Аляска и Канада, но центр США жив. Более того, несмотря на глубокое проникновение танковых частей в глубь страны, ни один крупный американский город захвачен не был. Кое в кого это просто обязано было вселять оптимизм, хотя на самом деле ситуация сложилась именно так, скорее, из– за нежелания Роммеля, поддержанного Быстрым Гейнцем, Рокоссовским и некоторыми другими генералами рангом пониже терять время.

Лезть в города с населением в сотни тысяч, а то и миллионы человек без достаточной концентрации сил, в первую очередь пехоты, означало завязнуть в уличных боях с неясными шансами на успех и гарантированными потерями. Упорный, хорошо подготовленный и мотивированный гарнизон при поддержке местного населения способен задать жару любому агрессору, а танки, зажатые в узости авеню и стрит, разом теряют свою грозную мощь и превращаются в большие, удобные мишени. Колесников, известный своей решительностью, к всеобщему удивлению, тоже поддержал генералитет. Он-то хорошо помнил и Сталинград в сорок третьем, и Грозный в девяносто пятом.

Однако если Рузвельт думал, что стратегия противника состоит в блокировании городов, а не в их штурме, то он серьезно ошибался. Равно как ошибался и в роли немецкого флота в предстоящих боевых действиях. Простительно ошибался – до сих пор флот, выбив американские линейные силы, вел себя довольно пассивно. То есть он, конечно, устраивал рейды, но любому мало-мальски грамотному адмиралу было ясно – основные силы Альянса задействованы в блокаде и конвоях и лишь изображают активность. И ни одного десанта с того момента, как Альянсу удалось перекрыть Панамский канал. Скорее всего, такую возможность американцы сейчас даже не рассматривают. Ну что же, если так, то они будут наказаны за ошибку, а если нет, то убедятся, что полноценно оборонять все побережье у них в любом случае не получится.

В качестве мишени для удара Колесников рассматривал две точки. Первая – Филадельфия, где на стапелях, помимо прочего, уютно расположился корпус новейшего линкора «Иллинойс» типа «Айова». В качестве второй точки привлекательно смотрелся Норфолк. Не тот, что в Британии, а тот, который в штате Вирджиния, и где американцы сейчас торопливо достраивали однотипный «Иллинойсу» линкор «Кентукки». Опять же, окромя целой кучи кораблей поменьше. В том мире, который оставил Колесников, эти линкоры были заложены уже под конец войны и даже не достроены, что было, в общем-то, логично. Океан завоевали новые хозяева – авианосцы – и строить дорогущие плавучие крепости, используемые почти исключительно в качестве мониторов… А ведь в них, по сути, и превратились недавние владыки морей. Строить этих монстров, а потом еще и содержать их, в новых условиях было попросту нецелесообразно.

Вот только в новой истории авианосцы себя не то чтобы не показали, а, скорее, дебютировали чуточку более смазанно. На Тихом океане плавучие аэродромы, конечно, гремели, особенно японские, но вот в Атлантике дело обстояло совсем иначе. Здесь авианосцев было не так много, об их массовом применении речь пока не шла, и океан по-прежнему бороздили эскадры бронированных гигантов. Авианесущие же корабли органично вписались в уже существующую структуру, успешно ее дополняя. Именно дополняя, но не становясь ее основой – в конце концов, пока что в Атлантике именно линкоры топили авианосцы, а не наоборот. Неудивительно, что смотреть на тяжелые артиллерийские корабли, как на архаику, никто даже не пытался, и линкоры, которые в той истории заложили аж в сорок четвертом году, здесь оказались на стапелях на три года раньше. «Иллинойс» уже готовили к спуску на воду, а «Кентукки» и вовсе через пару месяцев планировалось сдавать заказчику, что противоречило мыслям Колесникова насчет их дальнейшей судьбы. Впрочем, и остальные корабли, строящиеся в этих городах, выпускать в море под звездно-полосатым флагом он не собирался.

Откровенно говоря, больше всего споров было на тему, по какому из городов бить в первую очередь. Большинство склонялось в пользу Норфолка – все же и мощнейший промышленный центр, и город поменьше, легче захватить и удержать. Хотя и Филадельфия имела свои плюсы, особенно психологические. Как-никак, один из крупнейших американских городов, а в Пенсильвании и просто крупнейший, и один из старейших. Декларацию независимости, опять же, в нем подписывали. Ну и промышленный центр тоже серьезный.

В конечном итоге, решил вопрос Колесников сам, личным произволом. Посчитал наличные силы, прикинул, сколько войск и с какой скоростью перебрасывает флот, обсудил со специалистами логистику, на месяц отодвинул сроки и сказал: «Атакуем оба». Роммель, появившийся буквально через полчаса вместе с Рокоссовским, с которым они, как обычно, ругались, полез в бутылку. Советский генерал его поддержал, то ли из согласия с мнением немца, то ли из солидарности против лезущего не в свои дела флотского. Орали все трое (Рокоссовский, уже убедившись, что в узком кругу о чинопочитании можно забыть, голос даже приглушать не пытался) друг на друга до хрипоты, но, как и положено, в скандале родилась истина. Сроки начала операции сместили еще на две недели, и началась совершенно адова работа. Она как раз подходила к завершению, когда Рузвельт связался с ними и предложил переговоры. Ну что же, весьма удачно все совпало, хотя, конечно, лучше бы американец начал шевелиться на недельку позже.

Откровенно говоря, весь план основывался, в первую очередь, на внезапности и четкой координации действия всех участников. Также он опирался на данные разведки, утверждавшей, что подобных действий американцы не ждут, никак к ним не готовятся, и потому во многом являлся авантюрой. Однако американцы и впрямь не ожидали такой наглости, а у Колесникова под рукой нашелся дополнительный козырь – на немецких верфях смогли ввести в строй два линкора из числа трофейных английских «королей», а в СССР восстановили оба линейных крейсера. Плюс подоспели сразу шесть легких авианосцев. Два построенных на базе легких крейсеров – как оказалось, в СССР был разработан очень неплохой проект такого корабля, вот только не было денег и свободных мощностей для их строительства.

Заказами, недолго думая, загрузили французские верфи, где велись на тот момент в основном ремонтные работы и имелись свободные мощности. Еще четыре созданы были на основе захваченных в Британии недостроенных танкеров – кораблей с изначально длинным, удобным для установки полетной палубы и притом вместительным корпусом. Фактически единственным усовершенствованием, которое внесли по распоряжению Колесникова в изначальные проекты, оказалась установка трамплинов для облегчения взлета. Адмирал помнил, что в его времени такие конструкции применялись достаточно широко, и решил чуточку подтолкнуть прогресс. Трамплины были испытаны на полигонах, понравились летчикам и применялись на обоих типах авианосцев. Пожалуй, единственный минус – скорость кораблей, построенных из переделанных танкеров, оказалась так себе, да и защита не радовала – серьезную броню навесить на изначально не приспособленные для этого корпуса никак не получалось. Тем не менее, в качестве эскортных авианосцев, призванных сопровождать конвои, получившиеся гибриды вполне годились. Да и для задуманной Колесниковым операции тоже. Вот только вначале произошло еще одно, на редкость неприятное, событие.

В тот день адмирал находился в Берлине. Откровенно говоря, только оказавшись на вершине власти он понял до конца, что это за труд и какая ответственность. В последнее время нормально спал он только в самолете, мотаясь из Европы в Америку и обратно. Налетал столько, что шутил даже, мол, удостоверение пилота должны без экзамена выдать.

Происшествие случилось во время совещания. На сей раз Колесников прилетел вместе с Роммелем, и прямо с аэродрома они направились к Герингу. Вопросов накопилась масса, и Геринг просто не успевал их решать, да и, откровенно говоря, не слишком торопился. Ну, ленивым он стал, не в последнюю очередь от морфия и ожирения, и, хотя в случае нужды умел действовать стремительно, как атакующий носорог, предпочитал сибаритствовать. По сути, их совещание являлось, скорее, данью традиции – толстяк уже давно деликатно спихнул большинство своих функций на коллег.

И вот, как раз в разгар активного спора дверь распахнулась так, будто в нее хорошенько пнули. Уже сам факт открывания ее во время разговора в узком кругу и не предназначенного для чужих ушей являлся чрезвычайным происшествием, а еще так нагло… В общем, все трое повернулись, чтобы обнаружить перед собой Гальдера в сопровождении четверых офицеров. При параде – мундир, как всегда, застегнут на все пуговицы, спина прямая, галифе такие, что любой советский старшина позавидует. И вид ну очень решительный.

– Эт-то что еще такое? – нехорошо искривив губы, процедил Геринг. При таком тоне Гальдеру полагалось бы, вообще-то, испугаться, рейхспрезидент сибарит-сибарит, но, когда надо, может превратиться в безжалостного правителя. Генерал– полковник заметно побледнел, но, сжав в ниточку тонкие губы, шагнул вперед.

– Адмирал Лютьенс, вы арестованы. Сдайте оружие?

– Это даже интересно, – Колесников небрежно развалился в кресле и безмятежно посмотрел в лицо генштабисту. Внутри все заледенело, но он полностью владел собой. В конце концов, он столько раз смотрел в лицо смерти, что выработал иммунитет. – И кем же я арестован, позвольте узнать?

Вами? По какому обвинению? Вы говорите, говорите, а я подумаю, расстрелять вас или посадить в комнату с мягкими стенами.

– Вы обвиняетесь в шпионаже в пользу русских, – сказал, как выплюнул, Гальдер, рывком сорвав с носа очки и швырнув их на стол. Нервничает, сволочь, злорадно подумал Колесников. Штабная крыса, всю жизнь за столом. Интересно, он хоть раз во врага стрелял? А вслух сказал:

– Вы, дорогой мой бывший генерал-полковник, не швыряйте свои очки, как трусы на люстру. Не мальчик уже, чай, и не юнкер сопливый. И мне весьма интересно послушать, что привело вас к такому… гм… интересному выводу.

Рядом хохотнул Роммель, негромко хмыкнул Геринг. Оба совершенно не боялись, хотя сопровождающие Гальдера офицеры держали оружие наизготовку. Все правильно, пронести-то его мимо охраны несложно, старших офицеров не обыскивают, но здесь, на вилле рейхспрезидента, достаточно народу. И охрана подобрана, кстати, из лично Герингу преданных солдат и офицеров люфтваффе. Так что, случись что, Герингу достаточно крикнуть – и от Гальдера мокрое место останется. Тощий Герман – не Лютьенс и не Роммель с их раздолбайским отношением к вопросам личной охраны.

Гальдер посмотрел на них со странным выражением. Бешенство, жалость, еще что-то. Эмоций хватило бы на небольшой атомный взрыв. И все же он справился с ними, загнал куда-то в глубь себя и заговорил. А Колесников слушал и офигевал.

Оказывается, Гальдер начал подозревать его давно, с того самого момента, как адмирал Лютьенс неожиданно для всех прыгнул с мостика в политику и не только не утонул, но и, шустро работая локтями, ужом залез на самый верх. Однако окончательно подозрения оформились в тот момент, когда генерал-полковник увидел его, спорящего с Жуковым по-русски, и утвердились после совместного распития ими водки. Затем он провел кое-какой анализ и пришел к выводу, что действия Лютьенса, в том числе и вся эта война, на руку, в первую очередь, СССР. И что переговоры с русскими, причем лично со Сталиным, адмирал всегда вел сам, старательно никого до них не подпуская. Ну и еще кое-что по мелочи.

Вот ведь зараза, лихорадочно думал Колесников, с трудом сохраняя благостное выражение лица. Из ничего, из обрывочных, а порой и вовсе не относящихся к делу сведений ухитрился сделать не только логичный, но и правильный вывод. Однако прежде, чем он сформулировал хоть какой-то ответ, из своего кресла выбрался Геринг. Жестом приказал Гальдеру заткнуться, вздохнул и сказал:

– Знаете, Франц, я всегда считал вас умнее. Любой дурак понимает, что Гюнтер моряк, обошел полсвета и бывал в разных странах. С такой жизнью не два – двадцать два языка выучишь. А когда у тебя… жена русская, еще и до совершенства доведешь. В отличие от вас, он воюет за Германию. Постоянно воюет и побеждает, причем не из кабинета, а рискуя собственной шкурой. С русскими мы сотрудничаем взаимовыгодно, просто потому, что вместе можем больше, чем по отдельности, и переговоры адмирал ведет сам потому, что вы, к примеру, уже доказали свою несостоятельность. Даже с собственным коллегой договориться не смогли. Позор! Кроме того, и это главное, русские не могут дать Лютьенсу более того, что он уже добился. Я мог бы и дальше продолжать, но не вижу смысла, потому как знаю истинные мотивы происходящего.

– Истинные мотивы? – заинтересованно спросил Роммель.

– Именно так. Видите ли, господа, наш дорогой генерал-полковник – лис хитрый, куда там тебе, Эрвин. И уже несколько лет Франц и еще некоторые из его круга плетут заговор. Вначале против фюрера, но он погиб, начались облавы, и они присмирели. А теперь снова решили попытать счастья. У одного из спутников нашего уважаемого начальника Генерального Штаба, не знаю только, у кого, при себе микрофон. Франц провоцирует скандал, начинается хватание за оружие, стрельба, и все мы случайно погибаем. А у них объясняющая все запись и, для закрепления эффекта, полтысячи солдат в пяти минутах езды. Только вот одного вы не учли. В любом заговоре можно, при желании, найти предателя. И не стоит дергаться, ваши люди блокированы. Им ничего не будет, они всего лишь выполняли приказ, а с вами стоит поговорить особо…

Закончить фразу Геринг не успел. Один из спутников Гальдера вскинул пистолет, и тотчас же загремели выстрелы. Генерал рухнул, будто его переломили пополам, остальных раскидало в стороны, и через секунду в кабинете было не протолкнуться от охраны.

– Уберите… это, – Геринг дернул подбородком в сторону убитых, повернулся к собеседникам. – Гюнтер, Эрвин, прошу меня извинить, что не предупредил, но этот заговор надо было давить, пока они и впрямь чего-нибудь не наворотили, а момент очень удачный получился.

Колесников лишь уважительно кивнул в ответ. Вот так, считал себя самым умным? А толстяк, как выяснилось, превосходит тебя по всем статьям. Опыт не пропьешь. И еще Колесников вдруг понял, что впервые с момента своего появления в этом времени остался жив не благодаря своим личным качествам, а всего лишь из-за слепой удачи. Это пугало и заставляло действовать как можно быстрее, чтобы у истории уже не осталось пути назад.

То, что американские города по ночам активно бомбили, стало для американцев уже делом привычным. Тем более, бомбы все же старались сыпать на промышленные районы, а не на мирное население. Русские летчики – изначально, немецкие – после того, как Лютьенс стукнул кулаком по столу. Геринга он к тому моменту уже убедил, что не стоит зря настраивать против себя местное население и разрушать инфраструктуру, которой потом самим же, возможно, и пользоваться.

Для генералов как раз кулак перед носом и оказался самым понятным и убедительным аргументом. Они прониклись, вняли и отдали соответствующие приказы. В результате, бомбежки продолжились, но сместились в сторону военных объектов, поэтому жилые кварталы жили почти мирной жизнью. И эта ночь ничем не отличалась вначале от других.

Часто-часто грохотали зенитки – их установили много, хотя и довольно бестолково. В первое время еще и огонь толком организовать не могли, но сейчас вроде бы набрались опыта, приноровились и не столько пытались сбить чужие самолеты, сколько загоняли на большую высоту, делая бомбометание практически неприцельным и сравнительно малоэффективным. Получалось это у американцев уже вполне неплохо.

Там же, в высоте, крутилась отчаянная карусель. Ночные истребители американцев пытались прорваться к бомбардировщикам, их коллеги из люфтваффе и Отдельной дивизии ночных истребителей имени товарища Чкалова активно препятствовали этому. С той и с другой стороны летчики были опытные, качественной довоенной выучки, а бомбардировщики и вовсе лупили по всему, что к ним приближалось. Так что веселье наверху творилось еще то, хотя сбитых в таком сумбурном бою с обеих сторон всегда оказывалось немного.

Но было этой ночью и еще одно отличие, вначале никем не замеченное. Две группы самолетов одна в начале налета, другая под конец, отделились от основных сил и медленно прошли над жилыми кварталами Филадельфии, чтобы растаять в ночи. Первая, состоящая из десятка Ли-2, они же в девичестве «Дуглас-Дакота», шла с большим отрывом, вторая, почти в полсотни самолетов, на цель заходила куда медленней. Впрочем, эти самолеты и не торопились. Медленно они шли еще и потому, что каждый тащил за собой по паре здоровенных планеров, делавших и без того низкую скорость и неважную маневренность самолетов просто убогими.

В идущем головным первой группы самолете высоченный полковник сидел, опершись спиной на жесткий фюзеляж, и, казалось, спокойно дремал. Но это лишь казалось, на самом же деле он в очередной раз прокручивал в голове то, что предстояло сделать. Очень много, очень тяжело – но ничего, в принципе, невозможного. Высадиться, захватить плацдарм, обеспечить условия для посадки планеров, после чего провести операцию по блокированию дорог. Далее по обстоятельствам, проработаны были различные варианты.

Этой ночью десантникам предстояло доказать, что не зря их дрессировали, как того бобика. Так, что вечерами даже до казармы дойти было тяжко. Конечно, они уже участвовали в нескольких десантированиях, но то были сравнительно малые, локальные операциях по захвату чужих аэродромов или узловых точек, причем зачастую танкисты подходили не через несколько часов, как планировалось, а раньше. Пару раз и вообще, выбросили – а внизу уже танки свои вовсю ездят. Так что операция столь глобального, фронтового масштаба десантникам предстояла впервые.

Высунулся из кабины штурман, показал палец – минута до выброски. Полковник встал, натянул кожаный шлем на идеально круглую, бритую голову. Брить он ее стал, когда рано, еще в неполные тридцать, начал стремительно лысеть, и сейчас она напоминала глобус с синеватыми пятнами морей и загорелыми – континентов. Голова служила предметом беззлобных шуток сослуживцев, но он не обращал ни это внимания. Когда регулярно ходишь по краю, ко многим вещам начинаешь относиться философски. Вот и сейчас он привычным движением проверил снаряжение, окинул взглядом свое воинство, махнул рукой и первым, сгруппировавшись, шагнул в открытую дверь, чтобы через секунду ощутить знакомый рывок и повиснуть на стропах. Вокруг была чернота ночи, и лишь в стороне, внизу, полыхало яркое зарево – там продолжали свою работу бомбардировщики, горели пораженные бомбами цели, не понять, те или не те, что планировались. Небо пересекали шарящие по облакам, словно отвратительные гигантские пальцы, толстые лучи прожекторов да исчеркивали трассы зениток, вырывающиеся, кажется, из самого центра пожара. Феерическое зрелище, но десантникам было не до любований – начиналась работа.

Выбросили их удачно, километрах в пяти от американского аэродрома, где, собственно, и планировалось. Не зря штурманов гоняли до седьмого пота. Потери, конечно, были, куда же без них, но совершенно некритичные, даже меньше запланированного. У одного десантника не раскрылся парашют, такое с ними периодически случается, еще один сломал ногу при неудачном приземлении. Неприятно – но далеко не смертельно. Правда, несколько человек некстати случившийся порыв ветра отбросил на лес, но из веток они оперативно и без потерь выбрались, благо стаскивать и маскировать парашюты сейчас не имело смысла. Победят – времени будет в избытке, проиграют – тем более уже все равно.

А дальше – бег по пересеченной местности, и не налегке, а навьюченным, словно мулы. Но десант – он на то и десант, чтобы уже через сорок минут расположиться рядом с аэродромом, с которого то и дело взлетали самолеты. Приземлились, дозаправились – и снова в бой, об отдыхе в такую ночь можно забыть. Впрочем, отсюда летало этой ночью не более десятка истребителей. Причем использовали этот аэродром исключительно для дозаправки и загрузки боекомплекта в случает нужды – ночные истребители здесь просто не базировались. Большая же часть летающих машин ровными рядами выстроилась чуть в стороне. Этим ночью в воздухе делать нечего. Их пилоты наверняка спят, они люди привычные, шумом моторов таких не разбудить.

Ну что же, роли распределены, каждый знает свой маневр. Часовых на удивление немного, и в этом нет ничего удивительного, до линии фронта больше ста километров, и она вроде бы не движется. Вообще, всяческая активность затухла. Опасность исходит с воздуха в виде тяжелых стальных капель с начинкой из первоклассного тротила. То, что она может иметь человеческое лицо, как-то забылось. А зря, потому что расслабившихся часовых примитивно взяли в ножи. Только возникли из темноты бесшумные фигуры в обшитых серыми ленточками из мешковины комбинезонах, а потом лишь острая, но короткая боль и брызги крови на зеленой американской траве…

Аэродром был захвачен почти без звука. Не потребовались ни принесенные на собственном горбу пулеметы, ни немецкие фаустпатроны, прихваченные на случай непредвиденных обстоятельств. Но танков в охране аэродрома не было, да и пара имеющихся у американцев броневиков стояли пустыми. Оставалось только посадить людей к трофейным браунингам – случись нужда, крупнокалиберные пулеметы лишними не будут. Склады ГСМ[9] и боеприпасов, опять же, под контроль взять. Ну и пленных разместить в одном из захваченных зданий – не убивать же их, в самом-то деле. Жаль, нет под это дело хорошего подвала, ну да ничего страшного, терпеть недолго.

Может, в иной ситуации американцы и подергались бы, но слишком уж они не ожидали нападения. Вот ты занимаешься своим, раз и навсегда изученным делом – и вдруг здоровенные мужики в скрывающих фигуры балахонах и с вымазанными черной краской физиономиями тычут в тебя автоматами и пинками сгоняют в общую кучу. Те, кто спал, оказались и вовсе в бедственном положении. Босиком, в одних трусах, кое-кто получив для острастки по лицу, хребту или иным частям тела прикладом десантного ППС[10], в общем, о моральном духе тут говорить не приходится. И неудивительно, что американцы безропотно позволили согнать себя в дом и запереть – не та ситуация, чтобы корчить из себя героев.

Фактически захват аэродрома произошел даже легче, чем во время отработки действий на полигоне. Наверное, потому и легче, что там гоняли, как сидоровых коз. Командиры считали, что лучше проливать пот, а не кровь, и оказались правы. Единственно, уже под конец случился казус, едва не испортивший всю малину – пара американских истребителей начала заходить на посадку, однако полковник отреагировал мгновенно. Не зря приказал того сержанта, что сидел на рации, к остальным не запихивать, и оказался прав.

Впечатленный стволом пистолета у переносицы (калибр у ТТ невелик, но и семь шестьдесят два кажутся огромными, если смотреть на них в упор), американец безропотно ответил на вызов летчиков, дал им посадку… Ну а потом на крылья не успевших даже заглушить двигатели самолетов буквально взлетели автоматчики и расстреляли пилотов прямо в кабинах. Это были первые выстрелы с начала операции, но, к счастью, на фоне продолжающих гудеть моторов не слишком громкие и ничье внимание не привлекшие. Хотя и привлекать-то, откровенно говоря, было некого, до ближайшего жилья не менее километра.

Планом операции предусматривалось, что аэродром десантники будут удерживать до высадки подкреплений, но этого не потребовалось. Его просто никто не пытался отбить. В результате на аэродром сели вначале планеры, несущие не только солдат, даже не десантников, а просто хорошо обученную пехоту, с легким стрелковым вооружением, но и противотанковые орудия, а затем и самолеты. Высадка заняла несколько часов, транспортным машина пришлось ждать своей очереди, но до рассвета все успели разгрузиться и уйти.

Не обошлось, конечно, без накладок. Два планера разбились при посадке – один промахнулся мимо полосы и врезался в лес, второй скапотировал. Кто-то погиб, кто-то покалечился, но в целом обошлось без особых проблем, и передовые группы немедленно, используя захваченную технику, отправились к соседним аэродромам. Их основной задачей было нейтрализовать американскую авиацию, которая могла серьезно спутать Альянсу карты.

А у американцев веселье началось утром, до того еще, как они обнаружили, какая неприятность ожидает их летчиков. Рано утром выяснилось, что бомбовые удары – отнюдь не единственно, чем занимались этой ночью пришельцы из Европы. Как оказалось, пока американцы были заняты борьбой с пожарами, немецкий флот прямо среди ночи провел беспрецедентную по наглости операцию, высадив на побережье десант. Теперь обнаглевшие орлы из морской пехоты уже захватили часть береговых батарей и развивали успех, а с моря их активно поддерживали орудия немецких кораблей, включая два линкора. Однако главное веселье было еще впереди.

Морская пехоты высадилась не просто так, из желания порезвиться. Главной ее задачей был захват причалов, и два полка морской пехоты, отборные головорезы Лютьенса, справились с ней блестяще и с минимальными потерями. И когда причалы оказались в руках немцев, а батареи, способные помешать высадке главных сил немцев, нейтрализованы, в порт нагло, как на параде, начали входить транспортные корабли, спокойно швартоваться и высаживать войска. За день там оказалось ни много, ни мало, четыре пехотные дивизии. Скорость действий была такой, что американцы оказались просто в шоке. Колесников мог быть доволен – тренировки, которыми занимались весь последний месяц, не прошли даром. И специально ради этого построенные на севере Канады деревянные причалы, точная копия здешних, оказались не пустой блажью. Сейчас они спасли немало жизней немецких солдат – и стоили жизни многим американцам. Однако последнее обстоятельство адмирал лишь приветствовал, хорошо понимая, что в бою или мы их, или они нас, третьего не дано.

Единственными, кто попытался хоть как-то остановить все это безобразие, оказались летчики, спешно поднимающие самолеты с аэродромов. И вот тут-то выяснилось, что взлететь способно не более четверти имеющихся в наличии машин. Все максимально просто – советские десантники не пытались больше захватывать аэродромы, для этого у них банально не хватало людей. Вместо этого небольшие группы расположились рядом с объектами, замаскировались…

Взлетающий самолет беззащитен, его можно сбить даже из винтовки или ручного пулемета, винтовочного калибра в этом случае вполне достаточно. Если же у сидящих в засаде есть крупнокалиберный пулемет (а у русских они были, и отечественные ДШК, и трофейные браунинги), то они и вовсе короли, дел с таким оружием натворить можно немало. А уже потом, на фоне начинающейся паники, никто не мешает врезать из того же браунинга по складу горючего или разрядить фаустпатрон в ящики с боеприпасами. А потом быстро-быстро делать ноги, пока остатки охраны не сообразили, кто так жестоко вытер о них ноги. И на американских аэродромах начался ад, в котором сгорела львиная доля их авиации. Взлететь удалось немногим, в основном тем, до чьих аэродромов десантники не успели добраться или о которых просто не знали – как бы ни хороша была разведка, она не вездесуща.

Однако даже тем самолетам, которые смогли взлететь, не удалось добиться мало-мальски серьезного успеха. Корабли прикрывал не очень плотный, но достаточно эффективный «зонт» из поднятых с авианосцев истребителей. Вновь завязалась воздушная карусель, и все, чего достигли американцы, это бомба, удачно положенная в носовую часть немецкого тяжелого крейсера, да потопленный транспорт, которому бомба, пробив палубу и прежде чем взорваться достаточно глубоко проникшая внутрь, вырвала часть днища.

Крейсеру взрыв вывел из строя одну из башен, узлом завязал палубу и обеспечил кораблю минимум два месяца ремонта. С транспортом было хуже, на нем погибло около ста человек, но большая часть солдат все же смогла вплавь преодолеть отделяющие их от берега две сотни метров. Конечно, они выплыли без оружия и снаряжения, но как раз с этим-то проблем не оказалось – на захваченных складах и того, и другого нашлось столько, что хватило бы еще на пару-тройку дивизий.

В результате всего этого к ночи установилось шаткое равновесие. Немцы контролировали всю прибрежную часть и промышленную зону, советские солдаты закрепились к западу от города, перерезав основные дороги. Весь день самолетами им перебрасывались подкрепления, хотя, конечно, по сравнению с силами, высаженными моряками, они не выглядели столь зловеще. Между ними, как сосиска в хот-доге, оказались зажаты дезорганизованные и не знающие, что делать, американские войска и гражданское население. Правда, сдаваться американцы не собирались, совсем уж безнадежной ситуация не выглядела, но и дергаться особо пока не пытались. Всю ночь и половину следующего дня шли столкновения, то вялые, то активные, в которых обе стороны пытались банально определиться с обстановкой, нащупать, где засел противник и какими возможностями располагает. И никто в Филадельфии не знал, что то же самое, буквально один в один, в это же время творится в Норфолке.

На следующий день бои продолжились с новой силой. Те, кто планировал операцию по захвату портов, хорошо понимали, что контроль установить над городами будет крайне сложно, а удержать – еще сложнее. Хорошо развитая сеть дорог давала американцам возможность активно маневрировать войсками, а значит, они непременно перебросят сюда подкрепления. Наличных сил, даже с учетом некоторого количества захваченной у противника бронетехники и переброски на контролируемые десантом аэродромы самолетов (тоже из числа трофейных, чтобы не возникало проблем с использованием трофейных же боеприпасов), было совершенно недостаточно. И потому наступила следующая фаза операции, на которую американцы, отвлеченные собственно городами, отреагировали с запозданием.

Танковые клинья Альянса, достаточно легко прорвав оборону американской армии, устремились на юг, намереваясь соединиться с войсками, штурмующими города. И вот здесь произошел, наверное, первый серьезный сбой в планировании операции. То, что он может случиться, предполагалось заранее, но вот где именно оказалось полнейшей неожиданностью.

Войска наступали двумя группами, причем основная их часть была направлена к Филадельфии. Норфолк же, во-первых, был городом куда меньших размеров, благодаря чему войскам Альянса удалось установить над ним контроль силами десанта, а во-вторых, располагался куда дальше и менее удобно. Именно поэтому для броска были стянуты все оказавшиеся на этом участке фронта боеспособные БТ, которых, с учетом потерь и вновь поступивших из-за океана, набралось аж под три сотни штук. Рассуждали просто – скорость у них повыше, а терять, случись что, не так жалко. Наиболее же современные танки, в основном последние модификации Т-34, шли к Филадельфии.

И вот здесь случилась неожиданность. Американская авиация смогла нанести не только неожиданный, но и эффективный удар, причем в тот момент, когда сдавать было уже поздно. Накрыв полосу наступления филадельфийской группы бомбовым ковром, они не только выбили почти тридцать танков – это было неприятно, однако, с учетом масштабов наступления, не смертельно – но и в пух и прах разнесли большую часть бензовозов, везущих топливо для рвущейся вперед бронированной армады. А вот это уже оказалось весьма печально, поскольку техника без горючего имеет свойство останавливаться и ни в какую не желает ехать дальше. Танк – не лошадь, его руганью с места не сдвинешь, и если топливо для грузовиков и бронемашин найти в Америке не составляло особой сложности, то Т-34 работает исключительно на соляре. Дизельное топливо требовалось подвезти, а для этого его еще найти было нужно. И бензовозы взамен сгоревших. И охрану им обеспечить. И… В общем, сложностей хватало. Даже тот факт, что истребители Альянса больше ни разу не допустили воздушных ударов, выправить положение уже не могло. Наступление застопорилось на целых двое суток, что для войны, когда дорога каждая секунда, слишком много.

Американцы были совсем не дураки и воевать за последние месяцы научились. Все же борьба с сильнейшим противником всегда провоцирует стремительный прогресс. Неудивительно, что их генералы хорошо понимали важность быстроты действий и возникшую заминку постарались использовать максимально полно. В результате крупные силы американцев при поддержке танков смогли сбить заслон десантников и захватить аэродромы, к счастью, для дальнейшего использования уже непригодные. К моменту, когда танкисты Рыбалко подоспели к Филадельфии, там уже образовался настоящий «слоеный пирог», и разобраться «кто есть кто» в нем было крайне сложно.

Вдобавок американцы выставили мощный танковый заслон, и в результате произошло сражение, в котором участвовало с обеих сторон свыше пятисот танков. Потери были запредельные, и силы противников оказались настолько истощены, что битва за Филадельфию угасла сама собой. Город оказался фактически разделен, причем побережье, склады, порт, промышленную зону и часть жилых кварталов контролировал Альянс. Деловая часть, большая половина жилого сектора и пригороды остались за американцами.

Город после этого напоминал вяло булькающий котел с супом. Все это варево, будто метастазы печень, пронизывали шныряющие туда-сюда и безжалостно режущие друг друга разведгруппы, пополняющие личный счет снайперы, вдумчиво исследующие чужие дома мародеры… Пожалуй, с начала войны Филадельфия стала едва ли не главным центром сопротивления захватчикам и кузницей кадров для боев в городских условиях для обеих сторон.

По сравнению с ней, события в Норфолке выглядели куда проще. Войскам Альянса под командованием генерал-лейтенанта Черняховского удалось практически сразу взять этот сравнительно небольшой город под контроль и организовать серьезную оборону. Прорывающиеся к городу танки не испытывали серьезных затруднений, поскольку, во-первых, удалось избежать ударов с воздуха и благодаря изначально организованному воздушному прикрытию, и просто из-за того, что все наличные силы противник бросил на группу Рыбалко, а во-вторых, двигатели БТ с удовольствием кушали американский бензин. В результате группа Ротмистрова, которого, по аналогии с геройствующим западнее Гудерианом, солдаты уже прозвали Шустрым Пашей, шла точно по графику.

Единственное серьезное боестолкновение произошло в пятидесяти километрах от Норфолка, когда советские танки буквально вылетели на колонну американцев. Теоретически «Гранты» были намного сильнее БТ, однако Ротмистров удачно реализовал двойное преимущество в скорости и шестикратное в численности. Размен прошел один к одному, после чего советские танки проутюжили разбегающуюся пехоту и одним броском добрались до войск Черняховского.

Усиленная потрепанной, но все еще грозной мобильной бронированной группой, пехотой, частью на грузовиках, частью на трофейных бронетранспортерах, а главное, привезенными морем батареями тяжелых орудий, сводная группировка Альянса смогла достойно встретить контрудар американцев и отшвырнуть их от города, нанеся чувствительные потери. Сил для организации серьезного штурма у американцев, занятых еще и в Филадельфии, уже не осталось, и в результате город, порт, огромные склады и первоклассный транспортный узел остались за советско-германскими войсками. Оспорить данный факт никто более не пытался.

Вряд ли кто-то обратил внимания на один маленький нюанс. Дело в том, что в обоих случаях морская пехота после десанта была почти сразу эвакуирована, уступив место обычным армейским частям. Скорее, это восприняли как должное, оборонять город – не их задача, у каждого рода войск своя специфика. И вряд ли кто-то мог подумать, что столь серьезные, фронтового масштаба операции, по сути всего лишь отвлекающий маневр, призванный создать условия для основной битвы этой войны.

Моторы катеров работали почти бесшумно. Соединение советских и немецких технологий очередной раз дало неплохой результат. Бронекатера проекта 1124 бис соединяли в себе, пожалуй, лучшие качества советских кораблестроительных технологий и высококлассных немецких двигателей. Проще говоря, в корпус обычного катера впихнули немецкий двигатель, выдающий на двести пятьдесят сил больше, чем оригинальный ГАМ-34БС, в результате чего шумность, благодаря отличным немецким глушителям, резко снизилась, а скорость катера достигла невиданных ранее двадцати трех узлов. Впрочем, на следующих модификациях она оказалась на узел ниже – кораблестроители, покумекав немного, заменили орудийные башни от танка Т-34 на новые, большего размера и с орудием калибром восемьдесят пять миллиметров. На танки их русские пока не ставили, хватало и трехдюймовок, а вот здесь они пришлись ко двору. Другой вариант вооружался пусковыми установками восьмидесятидвухмиллиметровых ракет, что было как минимум не хуже. Только вот в скорости обе модификации немного потеряли.

Эти бронекатера, разработанные еще до войны, равно как и их уменьшенная версия, проект 1125, активно применялись в прошлой истории, Колесников хорошо это помнил. И эффективность таких речных танков, забирающихся порой и достаточно далеко в море, была достаточно высока. Именно поэтому задолго до начала американской кампании заводы Советского Союза получили заказ на строительство крупной партии таких кораблей. В результате, когда пришло время, Колесников смог поставить под свой флаг более сотни катеров обоих типов, да еще и два десятка речных мониторов.

Правда, те мониторы, которые были разработаны в тридцатые годы в Советском Союзе, ему совершенно не понравились, и в результате разработку проекта поручили немецким инженерам. Последние, впрочем, начали не с чистого листа, а взяли за основу советский же монитор «Ленин». Этот корабль, ранее называвшийся «Шторм», был построен аж в тысяча девятьсот десятом году на Балтийском заводе Петербурга и до сих пор вполне успешно нес службу на Амуре. Несомненными достоинствами корабля водоизмещением чуть менее тысячи тонн, помимо свойственной всем мониторам малой осадки, не превышающей полутора метров, были мощное вооружение, лучшее в своем классе бронирование и разборная конструкция, позволяющая перебросить корабль куда угодно хоть по суше, хоть в трюме морского корабля, и быстро собрать уже на месте. Неудивительно, что корабль всем понравился и был фактически воссоздан с применением современных технологий.

Результатом явилось маленькое чудо, способное идти со скоростью восемнадцать узлов, несущее восемь морских орудий советского производства калибром сто тридцать миллиметров и сохранившее главные свои достоинства – малую осадку и разборную конструкцию. Все это великолепие, и бронекатера, и мониторы, строились не только для поддержки своих войск артиллерийским огнем, но и исходя из возможных рейдов и десантных операций у побережья и на реках противника. И вот, настал их час…

Сложнее всего было доставить эти совершенно неприспособленные для морских походов корабли в другое полушарие, да еще и сохранить это в тайне. Однако смогли, потихоньку перевозя их в трюмах кораблей, катера собранные, а мониторы – в разобранном виде. Сейчас эта армада, набитая вдобавок десантом так, что яблоку некуда было упасть, неспешно шла по широкой американской реке в глубь континента. Ну, не только они, если честно – немецкие торпедные катера, так хорошо показавшие себя в налете на Нью-Йорк, тоже приняли участие в походе. Колесников извлек из рукава козырь и звучно шлепнул им по столу. Оставалось лишь понять, джокер это или шестерка, но сказать правду мог только бой.

На мостике флагманского монитора Колесников чувствовал себя не слишком комфортно. В последние годы он уже не мыслил себя без моря, но видеть океанскую волну привык с высоты мостика линкора, ну, в крайнем случае, крейсера. К тому же если море он видел во всех проявлениях, что-то сам, а что-то благодаря памяти Лютьенса, то здесь, посреди ночи, да еще и зажатый берегами Потомака казался себе блохой, которую в любой момент можно прихлопнуть. Разумеется, стоило остаться на борту флагмана и руководить операцией из комфортной рубки «Бисмарка», но… адмиралы не посылают, адмиралы ведут. Да и, честно говоря, после недавних событий он вообще предпочитал, чтобы рядом было как можно больше преданных лично ему головорезов из морской пехоты. Гальдер мертв, но мало ли кто еще захочет поиграть в шпионов или заговорщиков. Так что нынешний поход оказался для Колесникова еще и возможностью отвлечься, принять в кровь хорошую порцию адреналина и избавиться, наконец, от мерзкого чувства беспомощности, поселившегося где-то в глубине сознания. Смешно, становиться борт в борт с вражеским линкором не страшно было, а тут… Мерзость!

Американцы от них теперь, после атлантических десантов, ожидали чего угодно, но такой наглости. К тому же они явно не предполагали, что боевые корабли, да еще среди ночи, сунутся в реку.

Конечно, там бултыхались патрульные корабли, но их оттянули в сторону еще накануне – одна из подводных лодок торпедировала американский эсминец, а потом в ловушку, поставленную сразу тремя субмаринами, угодил и второй, спешащий подобрать экипаж. Две торпеды (отстрелялись все три подводные лодки, но точностью мальчики Денница не блистали) раскололи корпус незадачливого спасателя пополам, и с этого момента догнать и утопить нахалов считал делом чести весь американский флот.

Адмирал Денниц не зря послал на это задание опытных командиров с хорошими экипажами. Они весь день уходили от противника, при этом давая американцам возможность то и дело восстанавливать утерянный было контакт с субмаринами. Рисковали здорово, но, когда наступила ночь и они все же оторвались, не потеряв, благодаря то ли профессионализму, то ли просто везению, ни одной подводной лодки, практически все американские корабли оказались почти в сотне миль к северу от устья Потомака. И в результате под покровом темноты армада речных кораблей просочилась в устье реки и отправилась вверх по течению. Здесь, там, где Потомак впадал в море, наверняка были выставлены минные поля, хотя данные разведки оказались непривычно противоречивы. Но даже если их не удалось миновать, над обычными минами отличающиеся малой осадкой корабли прошли, а чего-либо донного, с акустическими или магнитными взрывателями, тут не оказалось. Все же в этой войне мины, так уж получилось, нашли весьма ограниченное применение, и прогресс в развитии данной системы вооружения несколько замедлился.

– Товарищ адмирал… – голос командира монитора отвлек его от несоответствующих моменту размышлений. Колесников обернулся, доброжелательно кивнув головой и сделав вид, что не заметил случайную оговорку. Советские офицеры часто говорили «товарищ» вместо «герр», и, надо сказать, Колесникова, пускай он и пребывал в теле немецкого адмирала, это не коробило. Ну а глядя на него, постепенно перестали обращать на это внимание и остальные, кроме разве что совсем махровых ревнителей уставов. Не все ли равно, если честно, с этими людьми завтра идти в бой, и случайный ляп вполне можно простить.

– Слушаю вас, – адмирал повернулся, доброжелательно улыбнувшись. Этот пресноводный моряк в погонах капитан-лейтенанта ему импонировал то ли грамотностью, то ли бесстрашием, то ли молодостью – ему вряд ли исполнилось больше двадцати пяти лет. Впрочем, в советском флоте вообще хватало молодежи на всех уровнях, а учитывая резкое увеличение количества кораблей, тем более.

А еще парнишка, наверное, запросто поставил бы в тупик любого поклонника расовой теории. Хотя бы потому, что идеально вписывался в описание «истинного арийца». Высок, спортивен, светловолос. Колесников подозревал, что самый придирчивый измеритель черепов не нашел бы к чему придраться. Ох и дурость в прошлый раз допустил Гитлер, ох и дурость.

– Через пять минут будем на месте. Вы просили предупредить.

– Благодарю вас. Работаем согласно диспозиции.

Русский козырнул и быстро удалился. Все правильно, высадка на носу, у него и других дел хватает. Ну все, Рубикон перейден, теперь остается только победить. О том, чем грозит поражение, Колесников старался не думать. А самое паршивое, что сейчас ему и делать-то особо нечего. Все приказы отданы, каждый знает свой маневр до мелочей. Остается стоять на мостике и ждать результата. Это очень тяжело – ждать…

А корабли между тем принялись активно высаживать десант. Буквально под стенами Вашингтона, хотя, откровенно говоря, стен-то у этого города и не было. Плохо, конечно, что у морской пехоты, что немецкой, что спешно созданной по ее образу и подобию советской, не имелось тяжелого вооружения, даже противотанковых пушек, только фаустпатроны. А с другой стороны, как докладывала разведка, и войск здесь тоже практически нет, все ушли затыкать филадельфийский прорыв. Так что шансы имелись. Только вот успех во многом зависел от тех молодых лейтенантов, что вели своих солдат, от их решительности и способности импровизировать. Иначе был риск, что противник, опомнившись, задавит атакующих числом. В городе шестьсот с лишним тысяч жителей, и если хотя бы десять процентов из них окажут сопротивление, проблем не оберешься. Так что скорость, скорость и еще раз скорость, и не дай бог кто-то лопухнется.

Конечно, растяп и рохлей в морскую пехоту не берут, но ситуация все равно слегка нервировала.

Высадив большую часть десанта, корабли двинулись дальше, вслед за группой катеров, оторвавшейся от основных сил. Риск, дикий риск… Но если все пройдет, как задумывалось, то высаженные с них солдаты окажутся непосредственно в городе, а его центр будет находиться под прицелом корабельных орудий. Сто тридцать миллиметров – это, конечно, не пятнадцатидюймовые жерла главного калибра немецких линкоров, но для мирного города, давно забывшего, что такое война, и это аргумент.

Наверное, полицейский, спокойно патрулирующий набережную, очень удивился, когда прямо перед ним начал швартоваться крупный военный корабль. Однако поднять тревогу он даже не попытался – все верно, вряд ли он мог представить, что здесь, в самом центре США, вдруг окажутся враги. Скорее всего, решил, что это свои же военные что-то затеяли, не предупредив, как это частенько случается, гражданские власти. Свою ошибку он так и не осознал, поскольку один из морских пехотинцев коротко ткнул его кулаком в лоб, после чего перешагнул через бесчувственное тело и бегом направился к предписанной диспозицией точке. Все четко, как на учениях, и практически бесшумно.

Тревога поднялась почти через час после высадки. Куда лучше, чем ожидал Колесников – по всем расчетам, десантники успели занять значительную часть административных зданий, а также адресно пройтись по городу. Если вовремя скрутить кое-каких генералов, верхушку гражданских властей занять, как в свое время Ленин, почту, телеграф, а теперь еще радиостанции, электростанции, вывести из строя аэродромы, блокировать казармы и основные дороги… Все это сделать, конечно, не получилось бы в любом случае, но хотя бы часть из этого списка – обязательно. Главное, вызвать сумятицу и парализовать управление страной хотя бы на несколько часов, а там уж подойдет подкрепление. На побережье уже высаживались основные силы десанта, даже с танками, и через несколько часов они подойдут к Вашингтону. А пока любой ценой держаться, выхода нет. Корабли, конечно, имеют шанс уйти, только вот бросать товарищей никто не будет.

А бой разгорелся не на шутку. В считанные минуты от первой автоматной очереди, будто от брошенной спички, как пламя лесного пожара раскатилась по городу беспорядочная перестрелка. Стреляли, правда, так, что сразу же становилось ясно – местные все еще не поняли, что происходит и с кем они столкнулись. Но все равно требовалось вмешаться, хотя бы ради того, чтоб усилить панику. Колесников повернулся к командиру монитора:

– Александр Викторович, радио на всех: начинаем. И приступайте, пожалуйста.

Каплей довольно осклабился, принялся отдавать короткие, четкие приказы, и уже через пару минут башни монитора изрыгнули снопы огня, а следом заухали орудия катеров. С ревом прочертили небо огненные стрелы эрэсов – кто-то не стал особо заморачиваться и ударил из всего, что есть.

Не самое плохое решение – в городе что-то мгновенно заполыхало. Главное, не зацепить своих.

Следующие несколько часов шел сумбурный, практически неуправляемый бой. Город горел, бегали люди, куда-то, так и не разобравшись, что происходит, ехали пожарные – по ним не стреляли… Словом, было весело. И веселее всего оказалось известие, что десантникам удалось сделать практически невозможное – ночным штурмом взять Белый дом и тепленькими, буквально в своих постелях, повязать и президента, и вице-президента, и его жену. А еще в плен попала куча высокопоставленных военных, вся гражданская администрация Вашингтона и вообще толпа народу, которой можно заселить пару концлагерей. Словом, к виску Америки приставили пистолет и выстрелили. Оставалось понять, нашла пуля мозг или так, слегка поцарапала кость.

Утро, как на грех, было туманным, но часам к восьми погода наладилась, и к обеду начали прибывать самолеты, садясь на двух захваченных аэродромах. Как же Колесникову не хватало сейчас гигантских военно-транспортных монстров его времени, способных за раз перевозить сотни солдат и технику, но и Ли-2 с «кондорами» оказались вполне к месту, перебрасывая подкрепления и боеприпасы. Хорошо еще, с продовольствием проблем не было – жили американцы, несмотря на войну, в плане питания довольно богато. Не блокадный Ленинград, чай. Да и вооружения на складах оказалось в достатке, нашлась даже кое-какая бронетехника, которая пришлась весьма кстати.

Летали самолеты с Кубы. Батиста все же был умным человеком, живо сообразившим, откуда дует ветер. Когда ему в духе великого Сабатини предложили совершенно свободный выбор между пером и веревкой[11], он раздумывал пару минут, не больше. Конечно, если отказаться и немцы оккупируют остров, то можно с чистой совестью заявлять, что ты жертва обстоятельств, однако когда альтернативой является возможность сохранить власть всего-то за возможность кораблям постоять в порту да за аренду взлетно-посадочных полос, ответ очевиден. И сейчас транспортные самолеты трудились, как пчелки, перебрасывая к Вашингтону все новые подкрепления.

А вот с войсками, идущими на помощь сушей, получилось не очень хорошо. Высадились-то они без серьезных проблем и поначалу продвигались достаточно шустро, но потом наткнулись на неожиданно серьезное сопротивление. Кто уж там командовал и какая часть рискнула встать на пути десантников, было неизвестно, однако оборону американцы сумели организовать грамотно и дрались просто здорово. И в результате десант застрял в боях, хотя американцам это все равно не помогло. Невозможно быть сильным везде, слишком мало у них здесь и сейчас оказалось войск, чтобы удержать столицу.

Уже к вечеру Вашингтон перешел под контроль войск Альянса. К утру подоспели сумевшие наконец проломить оборону американцев дивизии с побережья и организовали внешнее кольцо обороны. Еще около суток продолжалась зачистка, но сопротивление жители Вашингтона оказали на удивление слабое. Как только они убедились, что захватчики, не слишком церемонясь, бьют по жилым кварталам из орудий, как сразу же решили, что своя рубашка ближе к телу. Накал боев даже близко не приблизился к тому, что творилось в Филадельфии, что удивило и русских, и немцев, и даже циничного Колесникова. Тем не менее, главное они сделали, войну можно было считать выигранной. Теперь следовало выиграть главное – мир.

Овальный кабинет впечатления на Колесникова не произвел. Вообще. Наверное, потому, что в свое время видел его по телевизору и в интернете, и тогда он выглядел куда богаче. Правда, и называли его тогда обычно не овальным, а оральным. Не потому, что президенты США крыли там последними словами подчиненных (хотя, может, и крыли, кто их знает), а из-за похождений плейбоя-саксофониста с молодой практиканткой, впоследствии разъевшейся до размеров неплохой свиноматки. Впрочем, для приватного разговора кабинет и впрямь подходил неплохо.

Адмирал устроился в глубоком кресле и с усмешкой наблюдал за Рузвельтом. Тот, похоже, все еще не мог осознать, что не является больше хозяином ни этого кабинета, ни Белого дома вообще. Весьма интересное и поучительное было зрелище. Так бы сидел и любовался бесконечно, но, увы, дело прежде всего.

Вообще, президент выглядел, скажем так, весьма помятым. Ну, оно и понятно – не выспался, бедолага, да и последние дни явно провел в нелегких раздумьях о судьбе своей державы, да и собственной тоже. Конечно, условия содержания оставались относительно комфортными, вывозить его отсюда куда-то было попросту нерационально, и Рузвельт оставался в собственных апартаментах. Однако даже само круглосуточное наличие рядом словно бы шагнувших с картинки, затянутых в черную форму солдат могло выбить из колеи кого угодно.

Колесников, правда, отдавал себе отчет в том, что и сам выглядит отнюдь не подходяще для светских раутов. И все же пахнущий морским ветром и пороховой гарью мундир для офицера – норма, в таком не стыдно войти в любое общество. И красные от недосыпа глаза – тоже. А вот костюм, выглядящий так, словно его жевала корова, на чиновнике любого ранга – это уже совсем иной коленкор. И потому в глазах адмирала Рузвельт сейчас выглядел просто жалко. Увы, сейчас было не до жалости, не тот момент, да и не верил Колесников наряженному в овечью шкуру волку, еще до войны начавшему – об этом разведка доложила – уже близкий к завершению атомный проект. Однако и давить его пока что не следовало. Во-первых, сам умрет скоро, а во-вторых, он пока нужен…

– Ну что, мистер президент, что пить будете?

– Это что, вроде последнего желания приговоренного? – съязвил Рузвельт.

Колесников развел руками:

– Ну, я до таких пошлостей не опускаюсь, но если вы очень хотите, могу пойти вам навстречу. Так что будете? Коньяк? Джин? Виски?

– С содовой, пожалуйста.

– Ну, тогда руководите – лично я не умею, как вы, столь варварски портить напитки.

Минуты через три они уже вполне мирно сидели, молча утоляя жажду. Президент – своей алкогольной дрянью, Колесников – кофе, который ему принес расторопный адъютант. Спиртного не хотелось категорически, а вот крепкий кофе – самое то после нескольких дней боев, за время которых он спал в общей сложности не более шести часов. Рузвельт не торопился, явно оттягивая начало разговора, адмирал – тоже. Ему было наплевать.

– Ну что, приступим, пожалуй, – усмехнулся он, когда стакан американца показал дно. – Вы как, готовы к конструктивному диалогу?

– Готов, – после короткой паузы ответил Рузвельт. Оборот речи собеседника ему был явно незнаком, однако смысл он понял.

– Это хорошо. Надеюсь, вы понимаете, что война проиграна?

– Совсем не факт.

– Факт, – жестко отрезал Колесников. – Свершившийся факт. У вас нет войск, промышленность идет вразнос, флот измеряет собой глубину моря. Вы утратили инициативу. Мы же ею владеем и имеем достаточно инструментов, чтобы обеспечить выполнение тех задач, которые перед собой поставили. Сейчас уничтожен еще и центр управления остатками ваших сил. Максимум, что будет в перспективе, это партизанская война, для которой у вас тоже не самые лучшие стартовые условия. Переловим и расстреляем. И на переговоры с вами я пошел не только и не столько потому, что вижу какие-то трудности. Просто в нашу прошлую встречу вы говорили о жизнях немецких солдат. Для меня и немецкие, и советские солдаты – не пустой звук, я могу при нужде рисковать их жизнями, но и если есть возможность сохранить людей, я стараюсь это сделать.

– К чему вы мне это объясняете? – с интересом посмотрел на него Рузвельт?

– Для того, чтобы вы поняли: надо будет – мы вас уничтожим. Но не будет уже той практически джентльменской войны, как до сих пор. Мы просто перегоним побольше самолетов и начнем бомбами стирать сопротивляющиеся города. Квартал за кварталом.

– А вам не кажется, что это варварство?

Лютьенс хмыкнул про себя, вспомнив, что именно так действовали американские летчики в прошлой истории, улыбнулся:

– Это жизненная необходимость, продиктованная развитием нашей цивилизации. И да, чтобы между нами не осталось недоговоренности. Ваша семья, впрочем, как и семьи многих других высокопоставленных деятелей США, сейчас у нас. И их дальнейшая судьба зависит от результатов нашего разговора. Нет-нет, что вы, никто не собирается их расстреливать, но поселение, скажем, на Аляске, в трудовом лагере… В общем, вы меня поняли.

Рузвельт промолчал. Похоже, действительно понял, что игры в джентльменов закончились и жрать, если что, будут с костями. Однако лицо его оставалось спокойным и бесстрастным. То ли выдержка у президента была великолепная, то ли мозги работали не хуже компьютера и успели прийти к выводу, что хотели бы уничтожить – не стали бы разговаривать. Колесников щелкнул пальцами, привлекая его внимание:

– Читайте вот. Бумаги, которые вы получите, будут написаны дипломатическим языком, а в нем слишком много воды. Здесь же сухая выжимка, так будет проще для восприятия и быстрее.

Ну, откровенно говоря, здесь тоже было целых пять машинописных листов. Рузвельт взял их, начал читать… Потом поднял удивленное лицо:

– В прошлый раз вы были несколько… лаконичнее.

– Ситуация изменилась, – меланхолично ответил Лютьенс, не потрудившись даже освободить рот. Адъютант вновь принес ему кофе, на сей раз с бутербродами и тостами, и адмирал, вспомнив, что еще не завтракал, не теряя даром времени, исправлял положение.

– Сейчас она хуже для нас. А требования – ниже. Почему?

– Вообще-то вы не в том положении, чтобы задавать вопросы, – усмехнулся адмирал. – Но все же я отвечу. Потому что в тот раз нам было выгодно брать Америку целиком, а сейчас – нет.

Недоумение на лице Рузвельта буквально светилось. Колесников вздохнул:

– Франклин, я считал вас умнее. Или, хотя бы, сообразительнее. Какие расклады существовали в ходе нашей прошлой встречи? Огромная, не побоюсь этого слова, страна с развитой промышленностью и мощной экономикой. Сажай собственных управленцев – и пользуйся. Что мы имеем сейчас?

– И что?

– А сейчас, – терпеливо продолжал адмирал, – перед нами государство, лишенное центральной власти, с нарушенными интеграционными связями и разрушенными городами. Прежде, чем оно начнет приносить доход, придется вкладывать колоссальные средства для восстановления. Придется прикладывать массу усилий, чтобы удержать людей от голодных бунтов. В конце концов, погибло много людей, и у нас банально добавилось кровников, успокоить или просто уничтожить которых сама по себе трудная и дорогостоящая задача. Нельзя сказать, что экономика Альянса этого не выдержит, но зачем? А так мы получаем то, что нам необходимо, а разбираться с униженной, впавшей в нищету страной оставляем вам. Как видите, все просто и максимально рационально.

– Действительно, просто и рационально… А если я не соглашусь?

– Согласитесь. Во-первых, подумаете о своих детях – и согласитесь. О себе ладно, вы старый и больной человек, но о потомках позаботитесь, никуда не денетесь. А во-вторых, если все правильно преподнести, в чем мы вам поможем, то вы станете еще и национальным героем, гением дипломатии, сумевшим вытребовать у победителей вместо полного уничтожения страны тяжелый, но все же почетный мир.

– Поможете? Зачем вам это?

– С вами проще иметь дело, чем с теми, кто жаждет реванша. Вы нас устраиваете.

– Благодарю, – с сарказмом отозвался Рузвельт, но по его тону Колесников понял – ничего принципиально невозможного в предложении немца американский президент не видит.

– Всегда пожалуйста.

– Только на следующий день после того, как я это подпишу, мне объявят импичмент.

– Не объявят. Просто потому, что не наберут кворума – у нас в плену целая куча сенаторов. Потом, если хотите, составьте список, кого из них вы хотели бы видеть в гробу, и мы вполне можем пойти вам навстречу.

Рузвельт не ответил, быстро, по диагонали, просматривая страницы. На середине прервался:

– Мне потребуется время, чтобы это изучить.

– Да изучайте на здоровье, пару часов я вам дам. Но подписывать все равно придется.

– А если кратко? Чтобы мне быть готовым к тому, что увижу.

– Если кратко… Аляска отходит русским. И не делайте удивленные глаза, это их земля. Канада – Германии, нам требуется жизненное пространство. Территория, занятая нашими войсками – тоже, как будем делить, мы уж как-нибудь между собой разберемся. Оборудование с ряда предприятий демонтируется и вывозится в СССР – им нужно обновлять станочный парк. Перечень там будет.

Филадельфию мы вам вернем – разрушенный город, набитый людьми, которые нас ненавидят, да еще и исповедуют какую-то непонятную нам религию, слишком большая обуза. Норфолк оставляем себе. Атомный проект вы прекращаете, оборудование и все результаты передаете нам. Вам запрещается развитие определенных научных направлений и технологий… И не делайте круглые глаза, а то вам, дикарям, дай в руки пистолет – вы ж застрелитесь.

– А можно без оскорблений? – набычился Рузвельт.

– Это не оскорбление, а констатация факта. Далее. Вся Атлантика объявляется демилитаризованной зоной.

– Это значит, там не может быть военных кораблей? – недоверчиво спросил Рузвельт.

– Поправка. Там не может быть ваших военных кораблей. За пределами территориальных вод, двадцатимильной зоны. Мы же не звери.

– С этим я не могу согласиться.

– А вас и не спрашивают. Просто высунетесь – утопим. И потом, вам же это выгоднее.

– Это почему?

– Почему? – Колесников усмехнулся, почесал нос и еле удержался от того, чтобы чихнуть – в кабинете оказалось неожиданно пыльно. – Да все просто. Скажу вам, как профессионал. Если бы вы за те же деньги построили мониторы для обороны побережья, мы вряд ли к вам прорвались бы. В то же водоизмещение впихнули бы и броню толще, и орудия мощнее, и противоторпедную защиту усилить можно было, да и зенитную артиллерию тоже… Но вы предпочли океанские корабли, способные сопровождать ударные эскадры. Оружие агрессора. Так что теперь не жалуйтесь, просто радуйтесь, что мы даже не пытаемся установить ограничение на тоннаж.

– И все же.

– Ну почему ж все? Что-то еще важное было. Ах, да. Панамский канал остается под нашим контролем. Доллар становится только вашей внутренней валютой и не может использоваться в международных расчетах. Да не морщитесь вы так, президент. Как говорят русские, снявши голову, по волосам не плачут. Вы идите, изучите все подробно, тогда, если возникнут вопросы, продолжим. А сейчас у меня нет времени. Пожалуй, я дам вам даже не два, а все четыре часа.

Рузвельт медленно кивнул, а Колесников встал и пошел прочь. Он со штабом расположился в отеле по соседству, там были кровати, и можно наконец поспать хотя бы с намеком на комфорт. А потом они закончат разговор, причем вопросы у Рузвельта возникнут обязательно, да такие, по сравнению с которыми озвученные ранее не стоят ни гроша.

Как это часто бывало, он оказался прав. Рузвельт встретил его будучи настолько подавленным, что Колесников испугался даже, не случился бы у старичка инфаркт. Хотя какой старичок, ему едва за шестьдесят, всего на семь лет старше Лютьенса. И он с ходу спросил:

– Я могу попросить вас пояснить последние страницы?

– Ну, попросите, – разрешил адмирал и, видя недоумение на лице собеседника, посерьезнел. – Вы про список лиц, подлежащих безусловной выдаче Германии?

– Да.

– А чего там непонятного? Рокфеллеры, Ротшильды, Морганы, ну и так дальше. С семьями, чадами и домочадцами. Мы считаем их военными преступниками и уже подготовили для этих людей шикарный концлагерь. Мы его в свое время законсервировали, и он теперь как новенький. Даже клопы сохранились.

Вот так вот. Они с Рабиновичем потратили немало времени, составляя этот список. Кого– то наверняка забыли, о ком-то и вовсе не знали, но большинство наверняка здесь перечислены. И уничтожать их стоит всех, чтобы и памяти не осталось, иначе опять что-то выплывет. А кто скажет «сын за отца не ответчик», пускай вспомнит, на чьи деньги жил тот сынок. И заткнется.

– Адмирал, вы понимаете, что мы не сможем выполнить это требование?

– Нет, не понимаю. И понимать не собираюсь. Послушайте, мистер президент. Вы никогда не думали, отчего началась эта дурацкая война? Кто ее вообще начал?

– Вы.

– Не-ет, – открыто ухмыльнулся Колесников. – Войну начали вот эти уроды. Именно они, а не военные. Эти люди, точнее, их шестерки устроили революции в России и Германии и сняли с этого сливки. Потом накачали наши страны оружием, чтобы позже стравить между собой и поиметь в неразберихе войны еще больше. Только вот одного не учли. Знаете, чего?

– Чего? – на сей раз, Рузвельт смотрел с неподдельным интересом.

– Разницы в происхождении. Не все на свете меряется выгодой. В отличие от них и русские, и немцы – народы-воины, родившиеся в сражениях за свою землю. А воины всегда смогут друг друга понять и, если будет желание, договориться. Ну и раз уж эти люди нашли убежище на вашей земле, то и расплачиваться придется вам. Вы можете попытаться отказаться – и умереть…

Четыре месяца спустя Колесников гулял по берлинской набережной. Вот как интересно получается. Время летит быстрее, чем успеваешь это понять. Вроде бы только вчера фланировал здесь с красивой девушкой – а сейчас степенно идет с тобой под руку, толкая перед собой коляску со спящей дочерью. Сын остался дома, под присмотром суровой Марты, ему сегодня чуть-чуть нездоровилось, а они отправились немного подышать свежим воздухом, а заодно опробовать новый автомобиль Хелен – старый она все же разбила, и хотя его клятвенно обещали починить, Колесников на всякий случай купил еще один. Денег, слава богу, достаточно.

Жалко только, что кузов кабриолета, когда его восстановят, придется окрашивать по новой. Колесников как-то в шутку подал Хелен идею об аэрографии, а та, будучи в приподнятом настроении, сумела ее реализовать. Получилось красиво.

Вдобавок она, будучи не лишена деловой хватки, запатентовала ее, и сейчас в карман Хелен капал небольшой, но стабильный процент. Автомобили– то здесь были у многих, для среднего класса это являлось, скорее, нормой, и модную идею подхватили многие. Ну и ладно, перекрасят кузов – можно будет изобразить что-то новенькое.

А вообще, наступило редкостно тихое время. Закончилась война, закончились и торжества по случаю победы. Отгремели салюты, получили свое герои. Альянс переваривал добычу, а Колесников, воспользовавшись моментом, начал больше времени проводить с семьей. Хотя, конечно, и в Союз смотался – не утерпел, побывал в родном городе, благо Сталин не возражал.

Кстати, поездка окончилась не то чтобы разочарованием, а каким-то непонятным, странным ощущением. Город оказался почти таким, как адмирал его помнил в детстве. Разве что чуть поменьше – не потребовалось рывком поднимать промышленность, не эвакуировали туда предприятия… Тихий, патриархальный городок с бегущими на рыбалку мальчишками и спокойно гуляющими по улицам курами.

Для высокого гостя ошарашенные местные власти живо организовали застолье, охоту, рыбалку… Колесников принял все это благосклонно, но уезжая знал, что никогда сюда больше не вернется. Этот мир уже стал другим, и жизнь тоже иная, а раз так, незачем жить прошлым. Мудрый Цезарь Соломонович предупреждал, что так и будет, и оказался прав.

Хелен отвлеклась на минуту, поправляя что-то в коляске, и адмирал, воспользовавшись моментом, немного отошел и облокотился на низкую ограду, разделяющую набережную и реку. Мимо торопились люди, будний день как-никак, на скучающего бездельника правильные до идиотизма немцы смотрели чуть косо, но в меру приличий, не задерживая взгляд. Все правильно, сегодня Колесников был в штатском – форма надоела хуже горькой редьки.

– Гюнтер!

Колесников повернулся и поморщился от резкой боли в ноге. Еще в Вашингтоне, буквально в последние дни войны американцы предприняли довольно мощный налет на город. Осколок бомбы угодил в мякоть ноги. Ничего страшного, это даже серьезным ранением не назовешь, но периодически при неловких движениях ногу словно кипятком окатывало. На той сибирской охоте такое случилось – вообще чуть не упал. Хорошо еще, никто не заметил.

А вот Хелен заметила. Тут же подошла, спросила:

– Все в порядке?

– Да. – Боль и вправду прошла, вспышка была резкой и сильной, но короткой, так что Колесников ответил честно. – Пойдем дальше?

– Пойдем. А скажи, можно задать тебе вопрос, как… журналист?

– Можно. Но, сама понимаешь, не всякий ответ можно опубликовать.

– Я знаю, – даже в цоканье каблучков Хелен звучало любопытство.

– Тогда спрашивай.

– А вот скажи… Ты рассказывал, почему вы не стали полностью оккупировать США. То же самое, что сказал их президенту. Но ведь это не единственная причина, так?

– Как догадалась? – усмехнулся Колесников.

– Очень просто, Гюнтер. Ведь вложения потребуются в течение нескольких лет, а прибыль будет идти намного дольше. То есть в перспективе правильнее брать их под свой контроль полностью.

– Не совсем так, но рассуждения логичные. Тебе бы министром финансов быть, – снова улыбнулся Колесников. – Или фабрикой какой управлять. Хочешь, подарю парочку?

– Я подумаю, – серьезно кивнула Хелен. – Но это потом. А пока что ты не ответил на вопрос.

Да уж, в журналистской хватке ей и впрямь было не отказать. Научилась за эти годы. Колесников вздохнул и кивнул.

– Хорошо. Все проще и сложнее одновременно. Вот завоюем мы США, это и впрямь не самая сложная задача. Скажи, у нас после этого останутся враги?

– Ну, ты говорил про Японию.

– Говорил. Ненадежный союзник и в ближайшей перспективе сильный враг. Этих мы будем давить – слишком ненадежны и непредсказуемы, да, вдобавок, имеют очень паршивый менталитет. Так что давить, давить и еще раз давить, в случае нужды до полного уничтожения. Думаю, где-то года через два, максимум – два с половиной, иначе будут сложности. Они ведь как муравьи, понастроят укреплений, и выковыривай их потом с каждого острова.

– Ты их, такое впечатление, ненавидишь.

– Скорее, просто не уважаю.

Откровенно говоря, Колесников и впрямь относился к японцам крайне отрицательно. Такое отношение привили ему еще книги о русско-японской войне. А потом соответственно пережевываемый на всех телеканалах вопрос о Курилах масла в огонь подлил. Но не рассказывать же все это Хелен, в самом-то деле?

– И что?

– И все. После того, как исчезнет Япония, вместе с ней пропадет и последняя угроза.

– Это плохо?

– Не то слово. Отсутствие угрозы порождает застой и деградацию. Чтобы человечество развивалось, ему нужны морковка впереди и плетка сзади. Морковку, то есть цель, мы людям дадим.

– Какую?

– Там видно будет. Выдумаем что-нибудь. Вон, к примеру, сейчас Браун у нас и Королев у русских вовсю ракеты конструируют, обещают на Луну полететь. И полетят, я в них верю. Космос – цель ничуть не хуже других. А вот плеткой может служить только внешняя угроза. Глобальный катаклизм там или сильный враг.

– Да уж, куда сильнее.

– Не смейся. Янки – народ энергичный, а ресурсов мы им оставили достаточно, чтобы выправить положение. Равными они нам теперь, конечно, не станут, но конкурентом, отстающим всего-то на пару шагов, – запросто. В такой ситуации всегда надо торопиться вперед, иначе догонят. И это не единственная причина.

– А вторая какая?

– Понимаешь, мы им сейчас отрезали дорогу к самым легкоосваиваемым перспективным технологиям. Мы это понимаем, они это понимают. И, чтобы не отстать, им придется искать какую-то альтернативу. Может быть, они ничего не найдут, а может, наткнутся на то, о чем мы и не подозреваем и чего никогда бы не нашли, просто идя по другому пути. Понимаешь?

– Кажется, да, – задумчиво ответила Хелен. – Но не получится, что от этого они станут куда опаснее, чем раньше?

– Нет, как раз этого я не боюсь. Да и вообще, народ жив, пока есть мужчины, готовые за него умереть. Нас пока достаточно.

– Я знаю, – Хелен улыбнулась и поцеловала Колесникова в щеку. – Ты есть – и это замечательно!

– А то ж, – улыбнулся адмирал. – Ну что, пошли?

И они пошли по набережной огромного города, который уже не станет рассадником коричневой чумы. Пошли, чтобы жить дальше.

Примечания

1

Исторический факт – Джон Кеннеди воевал, и воевал хорошо. И даже эпопея с потопленным катером была, правда, чуточку иная.

2

Крупнокалиберный пулемет, калибр 12,7 мм. Оружие, старейшее в своем классе.

3

United States Air Force – Военно-воздушные силы Соединённых Штатов Америки.

4

Cavalli – лошади (ит.).

5

Один из самых известных рейдеров Конфедерации времен Гражданской войны в США носил имя «Алабама».

6

Lightning – молния.

7

USAF – United States Air Force – Военно-воздушные силы Соединённых Штатов Америки.

8

Так часто называли Хемингуэя.

9

ГСМ – горюче-смазочные материалы.

10

ППС – пистолет-пулемет Сударева, один из наиболее удачных советских образцов автоматического оружия периода Второй мировой войны.

11

Одиссея капитана Блада.

Content

Михаил Михеев
Заморский вояж

Примечания