Борис Николаевич Полевой

Победа

Картину Левитана «Над вечным покоем» знаете? Ну, конечно, кто же ее не знает. Помните там эти грузные облака, похожие на далекие горы, тихое озеро, длинненький островок вдали, а над ним высоко на мысу ветхая церковушка… Этакой сладкой грустью от всего веет… Вот как приедете к нам на Озероуголь, ступайте в наш шахтерский парк культуры и отдыха, отыщите там городошную площадку и за ней скамейку, что над обрывом, над самой кручей. Сядьте на эту скамейку, и перед вами картина «Над вечным покоем» в натуре. Нет, правда, правда: и озерная гладь, и зеленые берега, и, если повезет, облака, похожие на горы, и даже строеньице, на мысу, правда не церковь, а лодочная станция. Ну, да это ведь пейзаж не меняет.

Я почему про эту картину начал? Чтобы показать, что бассейн наш особенный. Донцы вон в степях своих из самых земных недр уголь таскают. На Урале есть рудники, где прямо экскаватором из открытого разреза гребут и на платформы наваливают. Ну, а мы уголек свой берем из-под самого из-под озера. Ну да. Вы что думаете? Над озером облака плывут, над водой рыбачий парус белеет, чайки летают, весной в кустах соловьи поют. Тишь, гладь. А под озером целый город: штольни, штреки, электропоезда бегут, и в забоях круглосуточная работа. Техника самая современная.

Однако я отвлекся. Не о самом бассейне нашем хочу я вам рассказать, а о двух наших людях, о том, как они насмерть поссорились, как возненавидели друг друга и к чему все это в конце концов привело. Да-а! История эта у нас на шахтах в свое время, можно сказать, прогремела. Много о ней в нарядных судачили. Но, по совести вам скажу, никто, кроме меня, по-настоящему всего этого происшествия не знает, потому что довелось мне с начала и до конца быть, как любят выражаться в газетах, в самом горнило событий.

А началось все вот как. Как-то после партийного собрания зашел ко мне домой маркшейдер наш Тараканов, Федор Григорьевич, по пустом делу зашел — партию в шашки сгонять. Маркшейдер наш в шашках дока. В два счета загнал две моих в угол, запер и смоется в бороду. А я сижу перед ним и ломаю голову, как выйти из этого плачевного, можно сказать, положения. Вдруг стук в дверь. И не то чтобы кто-нибудь так, пальцем постучал: дескать, можно войти? Барабанит кулаком что есть мочи, так что у нас шашки на доске запрыгали.

Отпер я — что такое! Стоит передо мной лучший наш забойщик Петро, то есть Петр Николаевич Стороженко, стоит, за косяк держится, а у самого губы прыгают.

Мы с маркшейдером вскочили так, что шашки на пол посыпались.

— Авария? Говори, что ты молчишь? Вода? Обвал?

Таких шахт, как наша, нигде в мире еще нет. Геология сложнейшая, опыт эксплуатации еще только накапливается. Все время надо быть настороже. Ну и подумали мы, что на шахте беда какая случилась.

Но Стороженко головой мотает:

— Нет, говорит, обвал, говорит, тут. — Стукнул себя кулачищем по груди, зубами скрипнул. Потом сел на пороге да как заплачет.

Мне даже не по себе стало. Ну, женщина заплачет — это, так сказать, в порядке вещей. А тут Петр Стороженко, парень без малого центнер весу, огромных физических сил. И винишком от него попахивает так, что спичку зажигать рядом опасно. Никогда я его таким не видал.

Стоим мы с маркшейдером Федором Григорьевичем и думаем, что делать. Утешать неудобно, уж больно велик, с каким утешением к такому приступишься? Не воду ж ему предлагать… Ну, потом кое-как он сам успокоился, хлопнул ладонью и рассказал нам, в чем дело.

А дело получилось совсем странное: оказывается, наш главный инженер, Вадим Семенович Кульков, у Петра невесту отбил. Ни больше, ни меньше. Ситуация!

Ну, прослушали мы его, маркшейдер Федор Григорьевич и спрашивает:

— Как же ты это, Стороженко, девушку проворонил? Ты вона какой — ростом с добрый копер, с лица неплох и работаешь — дай бог всякому, в Москве тебя знают. А ведь он — глядеть не на что, тьфу, да и хромой вдобавок.

И уж лучше б ему, Федору-то Григорьевичу, молчать. Петро как затрясет своими кулачищами, а они у него в добрую кувалду, как закричит:

— Вот и пойми ее… Оскорбила она меня, обидела. Дураком выставила перед всем поселком. А я ей и это простил. Я по-хорошему к ней — забудем все, Варя, давай чтобы было по-старому. В новом доме первая квартира моя, давай в загс сходим, вместе заживем. «Нет, говорит, Петро, разошлись наши дороги. Хороший ты, говорит, парень, замечательный, любая девушка за тобой счастлива будет, и спасибо, говорит, тебе за любовь, а только, говорит, прощай. И надеждами, говорит, себя не мучь. По-старому не будет».

Замолчал, зубами скрипнул, и такая тощища у него в глазах, что в комнате зябко стало.

— И чего ей надо? Заработок? Так я не меньше этого колченогого инженера получаю. Диплом? Так и я учиться могу, годы наши не вышли. Чего, ну скажите, чего?.. — А потом как брякнет шляпу об пол. — Все. Конец. Не могу я тут больше жить, дядя Саша, не могу на них глядеть, уеду отсюда к чертовой матери. Давай, говорит, меня открепляй…

Ситуация! И что сделаешь! Отпустить? Как его отпустишь — лучший наш забойщик, герой, гордость бассейна. У него целая школа своя из молодых ребят. И бассейн особенный, небывалый. Кадры тут позарез нужны. С инженером поговорить: отдавайте, дескать, чужую невесту? Вовсе глупо.

Ну, как мог вразумил его: дескать, парень ты молодой, хороших девушек много, а Озероуголь наш не только в стране, но и во всем мире пока один. Большая честь из-под озера уголек добывать, небывалые пути в технике прокладывать. Ну, и на партийную совесть поднажал — дескать, тебе, как молодому кандидату партии, не годится из-за личных дел большое общественное бросать. Ну, а в заключение пообещал: «Ладно, говорю, с этой злодейкой Варей потолкую, а об уходе с бассейна забудь и думать, из головы выброси. А то, говорю, всем партсобранием за тебя возьмемся».

Ничего он мне не ответил, повернулся и ушел. Даже шляпу свою фетровую на полу оставил.

А девицу-злодейку эту мы хорошо знали — Варюшка Гречишкина, из местных она, из колхоза, что за озером, из коренной рыбачьей семьи. Пришла она к нам сама, без зова, когда мы еще тут на местности колышками план первой шахты намечали. Так, голубоглазая девчонка с косичками. Но смышленая. Сначала она стряпухе нашей помогала, палатки прибирала, потом с нами землю рыла, а когда первую шахту в эксплуатацию сдали, обучилась на курсах и стала машинистом на подъемке. Наша воспитанница, общая любимица всех, так сказать, основоположников нашей шахты. Вызвал ее и говорю:

— Что ж ты это, дурешка, такого золотого парня бросила? Герой. По секрету скажу — к большому ордену мы его представили, а ты?

Знаю, отвечает, все знаю. Только, говорит, Александр Ильич, сердцу не прикажешь. Полюбила, говорит, инженера, и все.

Сказала, а у самой и глаза засверкали, как вода в нашем озере, когда ее солнце осветит. И глаза эти ее мне больше слов сказали.

— А у него-то, спрашиваю, это серьезно? Он-то тебя хоть любит, твой инженер?

— Не знаю, говорит, Александр Ильич, мы с ним об этом и не говорили, робкий он человек, молчаливый. А вот я его люблю — это знаю. Это серьезное. Отцу с матерью еще не говорила, а вам скажу — вот не вижу его, уедет он куда, мне и солнышко не так ясно светит. Я и не знала, что вообще так на свете бывает.

Что ей на это ответишь? Ситуация!

Теперь расскажу я вам насчет этого самого главного инженера Кулькова, Вадима Семеновича. Парень он молодой, недавно со студенческой скамьи, но уже успел отличиться в сложных условиях в Сибири. К нам приехал, когда работы по строительству первой шахты уже были в разгаре, и, скажу прямо, коллективу он не понравился: сухарь какой-то, слова лишнего не скажет, не улыбнется. Голоса, правда, никогда не поднимает. Но уж если кто иной раз в работе промахнется, так с ним он, не поднимая тона, так поговорит, что тот вспотеет от обиды: лучше бы уж как следует изругал. И из себя не видный: сутулый, угловатый, губы в ниточку и к тому немножко хром: ногу ему повредило в Сибири во время обвала.

За что такого любить — непонятно.

А Варюшка наша втюрилась в него без памяти. Он в рудоуправлении, бывало, поздно засиживался, а она ночь-полночь возле ходит, ждет. Сидят они вместо в столовке — глаз не спускает. И если кто при ней о нем худо скажет или даже просто пошутит — съесть готова того живьем.

Ну, а Петро — тот видеть его не мог. Инженер в комнату, он вон. Заметит их вдвоем — в первый переулок свернет. Ведь что с парнем стало? Бывало, раньше кто на вечерах песню заводит? — Петр Стороженко. Чей смех на весь поселок гремит? — Его. Вокруг кого девчата табуном? — Опять же вокруг Петро.

А тут вроде даже и характер у парня сломался. Работал, правда, по-прежнему, лихо работал, красиво. Но как поднимется на-гора — в баню, из бани — на озеро. Так до самой смены никто его больше и не видит. Удочки завел, лодку в деревне купил, так целые дни и занимался этим самым апостольским промыслом, точно старик какой. Наловит, бывало, рыбы, а потом ходит с пудовой насадкой по поселку, собак кормит. И тут уж его и случайно не задень. Чуть что — зубы скалит, из-за каждого кривого слова готов в ссору. И чего только мы не предпринимали! И душеспасительные разговоры с ним вели, и дела всякие общественные ему поручать пробовали, и на бюро вызывали — не помогает. Я его все время из поля зрения не выпускаю, а ребятам говорю: вы его оставьте, не трогайте, время лучший лекарь — любую рану заживит.

Ладно! А у Варюшки с инженером дела вроде идут на лад: не разлей вода; на работу вместе, с работы вместе, в кино или там в клуб на концерт — рядом. Ну, наши поселковые бабешки, женщины, извиняюсь, уже совсем их было поженили. Вдруг — бах! Новость!

Прибегает ко мне профорг первой шахты весь, фигурально выражаясь, в мыле.

— Варю Гречишкину уволили!

— Уволили? Кто? За что?

— Кульков уволил. Она на минутку вышла из кабинки — объявление физкульткружка повесить. А ему в шахту спускаться надо. Где подъемщица? Нету. Куда ушла? «Не знаем». Он, ни с кем не посоветовавшись, — раз приказ. «За самовольное оставление ответственного поста».

Час от часу не легче! А тут кряду же врывается Стороженко. Как был из шахты, в робе, в шахтерке, в резиновых сапогах, весь черный, неумытый, белки глаз сверкают. Хлоп кулаком по столу.

— Что, не говорил я! Сердце эту пакость чуяло! Инженер! Побаловался с девкой — и с шахты ее вон, чтобы глаза не мозолила! Так! А ты, кричит, что, — покрывать его будешь, секретарь парткома? В райком, в обком напишем…

Я его урезонивать: утихни, разберемся, выясним… Какое!

— Нет, кричит, теперь мне вашего разбора не надо, теперь я сам разберусь. Пусть моя голова летит, а и ему не поздоровится. Нам, говорит, с ним на одном земном шаре двоим тесно. Либо я, либо он.

Говорю ему:

— Остынь, прежде чем такие слова говорить…

Не дослушал, убежал…

Ситуация!

И верно, думаю, как бы парень в сердцах глупость какую не сделал. Захожу к этому самому инженеру Кулькову. Как же это, мол, так, товарищ главный инженер, ни с кем не посоветовавшись, никому даже не сказав, лучшую нашу воспитанницу, первую нашу шахтерку и вдруг сразу вон со двора.

А он стоит передо мной бледный и неподвижный, точно весь замороженный, и холодом от него так и несет.

— Мне, говорит, Александр Ильич, самому не меньше вашего Варвару Гречишкину жаль. Но сделать ничего не могу. Покинула самовольно ответственный пост. Представьте, говорит, в эту минуту авария. Обвал, вода — а подъемка не работает.

— Однако, говорю, ни обвала, ни воды в данную минуту не было.

— Это никого не оправдывает. У нас шахта экспериментальная, все и всё время обязаны быть настороже… — И тихо спрашивает: — У вас, Александр Ильич, дело какое-нибудь ко мне есть?

Что станешь делать? Формально он прав. Дисциплина. Единоначалие. Ничего не возразишь. А но существу? Есть ведь такие вопросы, которые и для себя-то решить трудно…

Да, так и ушла наша Варюшка, наша воспитанница, с шахты обратно в родной колхоз. Заходила она с вещичками и ко мне в партком прощаться. Плакала. Как же! Вместе с нами здесь на поле лопатами дерн ковыряла, там, где сейчас вон какие махины стоят. Сердцем к шахте прикипела. Разве легко от этого всего оторвешься? И любовь ее первая тут оставалась. Легко ли? Но что поразило меня тогда: не сказала она об инженере и слова худого.

— Он, говорит, хороший, добрый, вы его не знаете… Во всем я сама виновата…

Лицо руками закрыла и от меня вон…

Вот она, какая любовь-то бывает. И исчезла она от нас вовсе — ни слуху ни духу.

Молодежь из их колхоза в наш клуб через озеро на каждый концерт на баркасе плавает. А она нет, ни разу. Говорили их ребята, будто отказалась в избе-читальне работать, в ловецкую бригаду будто пошла. Еще говорили, будто в вуз поступает, готовиться стала… Но в общем никто ничего толком не знал.

А тут, между прочим, было так. Петр Стороженко и вовсе от людей отбился. Целые дни пропадает на своей лодке. Как встретит инженера, так зубы сцепит, кулаки сожмет и прочь. А инженер после этой истории с Варей тоже вроде переменился. Ни в клуб, ни в кино, ни в библиотеку — никуда. Целые дни на шахте. То видишь, по двору ковыляет, то у подъемки. Вниз спустишься — он там. Ничего не скажешь, человек зоркий, взыскательный. Как-то вижу, идет по двору, на дворе лужа. Остановился он перед ней, ищет глазом, где через нее перемахнуть лучше. Ну, десятник взял тесину из штабеля, перебросил ему: «Давайте руку, Вадим Семеныч». А тот лужу по воде перешел, десятнику на доску показывает:

— Дома, говорит, у себя, наверное, найдете какую-нибудь паршивую планку с гвоздем, так гвоздик клещами вынете, распрямите да положите в ящичек, а планку в другое место. А тут мерный материал, ценность, а вы его в грязь! Государственное. Чужое. Так?

И бах десятнику замечание в приказе.

Никому спуску не давал. Работать умел, по этой линии про него худого не скажешь. Но только, я вам честно признаюсь, не лежало у меня к нему сердце после истории с Варей. А тут еще все время опасаюсь, как бы Петро чего не отчубучил. Мало ли что может такой парень вгорячах выкинуть.

А инженер будто ничего и не замечает — ломит напролом во всех своих делах.

Я вам уже говорил тут, что берем мы уголек из-под самого из-под озера. Тонкая это штука — путь к нему лежит через плывуны, и сам-то он под водой. Зато уголек какой! И толщина слоя — богатеющая. Но каждый метр бетонировать надо. За каждой каплей воды, как за диким зверем, смотреть: просочится она, ходок пробьет да в шахту хлынет, а сверху-то ее — вон оно — целое озеро, поди удержи.

Как-то к нам на Озероуголь профессор один приезжал из Москвы, учитель нашего Кулькова, знаток большой горного дела. «Ваш бассейн, говорит, уникум, единственный в мире. Перед такими, говорит, почвенными условиями отступали ученые всего света. А мы нет, мы путь к нему найдем». Это все так. Но дело-то небывалое. Эксперимент. Тут Кульков прав: осторожность, осторожность и еще раз осторожность!

Так вот начал я вам о том, что главный наш инженер Кульков вместо того, чтобы Стороженки остерегаться, точно нарочно на рожон лез.

Работает раз Стороженко в забое, хвать — главный-то к нему и нагрянул.

— В центральный, говорит, ствол на втором горизонте плывун ударил. Поручаю вам, товарищ Стороженко, заделать. Только тихо, шума не подымать. — И говорит он это спокойно, будто спрашивает, как, мол, поживаешь.

А ведь у нас любому откатчику известно, что такое плывун. Плывун — это в наших условиях самое страшное слово. Как он только пробьет себе ход побольше, тут уж его ничем не угомонишь. Шахту поминай как звали, успевай только людей спасать. Так вот, как только Стороженко услышал это слово «плывун» — сейчас же к аварийному сигналу. А инженер его за руку:

— Не сметь! Не поднимать паники.

Он, видишь ли, высчитал, что можно без шума брешь заделать, работу не срывать и людей попусту не баламутить.

Ну, а у Стороженки, понятное дело, внутри все кипит-клокочет. Ему ясно — вредитель шахту затопить хочет. «Ладно, мы тебя расшифруем». Решил сигнала не давать, идти с инженером, а когда его вредительство ясно станет, тут его за руку и поймать и поднять тревогу.

Влезли они на крышу клети, кольев, пеньки с собой взяли. Поднимаются. А плывун уже потоком хлещет, бурый, густой, будто шахта ранена и кровью исходит. Поднялись до прорыва. Клеть остановили.

— Затыкайте, — говорит инженер.

А Стороженко про себя думает: если он вредитель — может, здесь заткнешь, в другом месте сильнее прорвет. Так ведь тоже в нашем деле бывает, если неправильно рассчитать. Колеблется Стороженко, медлит, а Кульков презрительно усмехается:

— Струсили?

Схватил инженер кол, намотал на конец ком пеньки да как со всего размаху в промой ткнет. А сила-то у него цыплячья. Плывун затычку вытолкнул да колом-то инженера прямо в грудь. Тот отпрянул, оступился на хромую ногу да мимо мостков прямо в колодец. Высота метров тридцать. Бетон. Но успел он в последнюю минуту за железную планку, которой крыша клети обшита, ухватиться. И повис. Висит над пропастью, а подтянуться сил нет, в лицо ему плывун хлещет, сшибает его с клети вниз…

Уж много времени спустя Стороженко рассказывал мне про это самое происшествие. «Висит, говорит, думаю, ну и пусть. Не подняться ему самому, оборвется, полетит вниз, и все тут. Сам себя и за мою обиду, и за Варьку, и за все наказал». Мелькнула у Стороженки такая мысль, однако только мелькнула. А сам он сейчас же бросился к краю крыши, лег на живот, ногами кое-как за канат зацепился, подбородком уперся в железную обивку, а руками схватил инженера подмышки.

— Виси, говорит, черт тебя подери, смирно. Не болтай ногами.

И, вы понимаете, перегнувшись над пропастью, подбородок калеча об острое железо, потихоньку, очень медленно, стал отползать и инженера выволакивать. Минуты три тянул. Подбородок весь искромсал. Вытянул-таки. Поставил па ноги.

— Держись за канат! Храбрец!

Сорвал с себя резиновую робу, шапку, с инженера пиджак стащил, всем этим кол обмотал, нацелился да со всего размаху и загнал в промыв. Силища, я вам скажу, у него, у этого Стороженки! Заткнул-таки. Потом они вместе все это закрепили кольями, зашпаклевали. И, представьте, так там управились, что на шахте узнали о прорыве только когда строительный отряд получил аварийный наряд — пробетонировать пораженное место. Да еще работница, дежурившая у клетки в тот день, рассказывала потом, как Стороженко и Кульков поднялись на-гора по пояс голые, оба грязные, обляпанные плывуном. И инженер будто протянул забойщику руку, а забойщик будто руки не принял, повернулся и, ничего не сказав, пошел прочь в банно-прачечный комбинат мыться…

Ну, хорошо. Казалось бы, после такого происшествия должны были эти люди если и не подружиться, то хотя бы человеческие отношения наладить. Куда там! По-прежнему скалятся друг на друга, и особенно Стороженко. Рассказывали мне, будто не раз в колхоз он к рыбакам ездил, будто еще и еще с Варей беседу имел, и опять у него из этого ничего не вышло.

Попробовали Стороженку с Кульковым мирить. Маркшейдер Федор Григорьевич, он у нас самый старший годами и к тому же всеми уважаемый герой, бассейн-то он открыл, — уговорить их взялся. Однако и у него провалилась эта затея. Инженер только плечами пожал, а Петро даже выругался. Тем дело и кончилось.

Ну, махнули на них рукой. Благо хоть на работе не отражается. Стороженко этот что ни день выработку вверх тянет. Кульков новый способ бетонирования штреков предложил. Очень интересный способ. Новый, смелый. Словом, работают ребята.

Кстати, об этом способе. Я уж говорил, что условия грунта здесь особые и мы каждый сантиметр бетонируем, забираем его, как бы сказать, в трубу. Кульков и предложил трубу эту делать в разрезе не круглой, а эллипсовидной и за счет этого вдвое толщину стенок уменьшить. Миллионная экономия! Ускорение работ. Но и риск. Над головами озеро. Инженерно-техническая мысль у нас из-за этого способа вся перессорилась. Одни говорят — можно, другие — нельзя. Кульков твердит — у меня расчет, а ему: у нас практика, опыт. Вызвали консультанта из главка. Все обследовал, рассчитал, долго работал.

— Заманчивое, говорит, дело, очень заманчивое. Но разрешить не могу, гарантий нет, риск. Если уверены — делайте на свою ответственность. Но помните, я не разрешал. Я только в принципе одобрил.

И что же думаете? Кульков, этот тщедушный, хромой паренек уверенно отвечает:

— Хорошо, я прикажу начать работы. На мою ответственность.

Отвел он опытный участок. И, понимаете, назначает работать на нем, кого бы вы думали? Стороженку. Тот прямо винтом вверх пошел. Прибежал ко мне в партком:

— Не желаю, не буду… Он же, черт колченогий, знает, как я его люблю. А тут такое дело — кирпич положил не туда, бетону кило не донес, и все к чертям. И затея и авторитет его насмарку. Он же, дядя Саша, себя мне в руки отдаст.

Ну, я вижу, парень через край перехватывает.

— Ты, говорю, Петро, со мной московское метро строил?

— Строил.

— Ты, говорю, вместе со мной по заданию партии приехал новый небывалый бассейн создавать? Приехал или нет, говори?

— Ну, приехал.

— Ты, говорю, на моих глазах вырос. Знаменитым человеком стал. Так или не так?

— Так, в чем дело?

— А в том, говорю ему, Петро, дело, что слов этих я твоих не слыхал. А если, говорю, что-нибудь подобное услышу — знай, не быть тебе на шахте, не видать тебе партийного билета. Я тебя в партию рекомендовал, и я в таком случае партии покаюсь: ошибся.

Молчал, долго молчал, потом отвечает:

— Чего он ко мне лезет? Знает, что я видеть его рожу не могу. Так чего же меня возле себя держит? Что же я, железный? Сырое дерево и то загорается, если его день и ночь огнем палить.

Накричал я на парня в тот раз, накричал и вскоре горько о том пожалел. И не потому только, что секретарю партбюро кричать не положено, а потому, что вскоре случилась тут вот какая история. Страшная, можно сказать, история.

Как-то раз, когда Стороженко со своей бригадой бетонировал по новому способу штрек, один его паренек заметил, что железная балка, поддерживавшая бетонное кольцо, вроде как бы прогнулась внутрь. Пригляделся — верно, балка толщиной рельсов в пять гнется.

Страшная это сила — вода. Ну, понятно, дали тревогу. Людей подняли на-гора. Кульков сам вниз спустился и разрешил под землей остаться только десяткам двум лучших забойщиков со Стороженкой, маркшейдеру Федору Григорьевичу, ну и мне, как партийному начальству. И велел он нам попытаться построить в устьях северного штрека перемычку, то есть, проще говоря, перехватить воду, изолировать, так сказать, пораженный участок.

Да а. А где тут изолируешь. Вода рекой уж хлещет, шахту заливает. До поверхности нам метров двести, а над нами озеро. Жуткое это дело. Однако шахтеры народ такой — в опасности все страхи позабывают. Возимся мы по колено в воде. Перетаскиваем мешки с цементом, камень, кирпичи. Огоньки шахтерок в темноте мечутся. Видно только пену на поверхности воды да бледные лица наши. И Кульков с нами.

Тут-то мы его в первый раз по-настоящему и разглядели. Ведь на опытном участке прорвало. Он знал — головой за это отвечает. Стороженко, тот вовсе убитый. Боится, подумают, что из-за его плохой кладки прорвало. Уж на что маркшейдер наш Федор Григорьевич бывалый горняк, десятки аварий на своем веку видел, — и тот растерялся. А этот черт Кульков ковыляет между нами по воде, и распоряжается, и мешки таскает, и бетон мешает, и все торопит:

— Скорей, еще не поздно!

Однако скоро поняли мы, что стараемся напрасно. Вода поднялась и перемычку нашу слизнула. Где ж незастывшим бетоном такую силу удержать! Тогда Кульков скомандовал:

— Все на-гора!

Стали нас наверх вытаскивать. А клеть восемь человек поднимает. Вода мне уже по пояс, а Кулькову — он росточка-то маленького — по грудь. Наконец, шлепнулась в воду последняя клеть. А нас девять человек. Кому-то, выходит, одному оставаться надо. Ну, мы — Стороженко и я — отошли прочь.

— Забойщик Стороженко и секретарь парткома Ильин, в клеть! — командует Кульков, именно командует.

Мы даже растерялись.

— А вы останетесь, да? Не сяду! — кричит Стороженко.

— Вы знаете, что значит аварийный приказ. Немедленно в клеть! — отвечает спокойно инженер.

Мы это знали. И пришлось подчиниться. Через минуту клеть пошла вверх. Внизу булькала вода. И где-то там один в этой воде остался человек. Понимаете наше состояние? Пока клеть опускали за инженером, Стороженко бегал вокруг ствола, как кошка у крысиной норы, а когда клеть поднялась, бросился прочь, пробился сквозь толпу, и до вечера его не видали.

А инженера я не узнал. Из клети его вывели под руки. Грязный, мокрый, зубы клацают. Постоял некоторое время над колодцем ствола, послушал, как внизу вода, прибывая, клокочет. Потом сел на землю, закрыл руками лицо, да так и сидел неподвижно до самой ночи.

Да-а. Тут сиди не сиди, а шахта затоплена. Первая шахта! Экспериментальная. Ну, работы остановили. Понаехали комиссии. Одни обвиняют инженера, дескать, рассчитал неправильно, другие — Стороженко, говорят, плохо бетонировал. А самое скверное — все сходятся на том, что шахту надо закрыть. В разговорах без протокола уж и довод появился — нигде в мире таких шахт не строят, стало быть невозможно. Ну, а под протокол, разумеется, другие доводы — расчеты, формулы, геология, физика, ссылки на разные заграничные авторитеты.

Потом приехал тот самый профессор, что был у нас вначале. Мы его лучшим другом нашего новорожденного бассейна считали, и очень мы на его заключение надеялись. Кулькова он знал по горному институту как своего ученика и к бассейну с восторгом относился. Он долго в делах копался. А потом и он развел руками — откачивать бесполезно. Шахта и озеро сейчас — два сообщающиеся сосуда. Ну-ка, осуши озеро. Словом, и он высказался если и не за полную ликвидацию дел, то за временную консервацию.

Ох, никогда не забыть мне этой самой консервации. Шахта заколочена. Каждый день под окном скрипят возы — наши горняки на станцию барахлишко отвозят. Из разных областных организаций люди к нам ездят, осматривают здания, дома, спорят, подо что их приспособить, чтобы не пустовали. Нас и не спрашивают, будто мы уже покойники. Каково все это нам, которые пришли сюда, когда тут еще голое поле было, которые тут все до последнего винтика своими руками сделали. Столько волнений, надежд, мечтаний, и все под откос. Ситуация!

А тут еще у меня сомнение — кто же виноват: Кульков со своими новыми конструкциями или Стороженко с негодной кладкой? Природа ли матушка, не захотев нам свои сокровища здесь отдавать, неожиданно нас ударила под девятое ребро, сами ли мы чего прохлопали, или, быть может, протянулась сюда злая вражья рука, а мы ее не разглядели? Кульков упорно утверждает, что расчет его верен. Стороженко говорит — бетон, как сталь, за бетон головой ручается. Однако поди проверь в затопленной шахте.

И не выходит у меня из головы последняя моя с Петро беседа, когда он отказываться от опытного участка приходил. Неужели, думаю, пошел парень из-за ревности на такое дело? Скверно. И — что ни день — уезжают люди, и каждый ко мне в партком прощаться заходит. Ах, думаю, будь вам не ладно с этими вашими прощаниями. Сердце вы у меня по пять раз на день вынимаете. Ехали бы уж так.

Потом говорят мне: Стороженко запил. Ходит будто по поселку опухший, небритый, мятый и песни поет. Кульков — тот еще больше ссутулился, похудел, в чем душа держится. Идет с утра, как лунатик, не разбирая дороги, прямо по целине на берег, садится на эту самую скамейку, что за городошной площадкой, засунет руки в рукава, уставится в одну точку, да так и сидит целый день, шевеля губами. Ему-то особенно лихо. Прямых обвинений ему никто не предъявляет. Однако все говорят — доэкспериментировался. А те, кому от полюбившегося дела уезжать больно, те на него особенно злы, в нем виновника всего несчастья видят…

Да-а-а, достались нам те дни! Я вот в гражданскую в разведке работал, потом в ЧК служил и все был черен, как жук. А тут видите — сивая голова. Это все консервация меня серебрила. Да разве меня одного?..

Как-то раз мы с маркшейдером Федором Григорьевичем с горя за шашки сели, чтоб маленько рассеяться на сон грядущий. Только мы разыгрались, вдруг дверь тихо открылась, и входит Кульков. Ни слова не говоря, наши шашки со стола смахнул и на доске раскладывает чертеж.

— Есть, говорит, выход. Нашел.

А глаза у него красные, как у кролика. Так и бегают. Мне даже не по себе стало. Однако слушаю.

И вы знаете, растолковывает он нам чертеж свой, и мы оживаем. Ведь что он надумал. По маркшейдерским планам точно определить по поверхности земли точку прорыва. Пробурить к ней скважину и с помощью специального насоса, а у нас такие были, под огромным давлением гнать под землю сначала битум, а потом бетонный раствор. Вроде бы там на глубине заткнуть прорыв бетонной пробкой.

Не знаю, понятен ли вам этот проект, но мы с маркшейдером, старые горняки, сразу дело в нем учуяли. Простая штука: пломба, как зуб запломбировать. Однако найди по поверхности земли с помощью одной только карты и вычислений, где этот проклятый зуб! Ох, тонкое это дело. Да и бурение тоже: по земле на сотую долю сантиметра отклонился — под землей на десяток метров в сторону забрел.

Все это мы прекрасно знали. Однако смотрим на чертеж, как малый ребенок фокуснику в шляпу: неужели спасение?

— Не взялись бы вы, Федор Григорьевич, по земле отыскать точку прорыва? — спрашивает инженер и с надеждой смотрит на маркшейдера.

— Боязно, — отвечает тот. — На сантиметр просчитался — все прахом… Сотни тысяч ведь, может быть и весь миллион.

— Ну, боязно, так и говорить не о чем. — Схватил чертеж свой, свернул. — Играйте в шашки, это для вас самое подходящее занятие, и простите, что помешал.

И хочет уйти. Тут вскакивает маркшейдер Федор Григорьевич. У него даже борода от обиды растопырилась как веник.

— Ладно, говорит, постараюсь отыскать этот проклятый прорыв. В лепешку расшибусь, а отыщу. А вам, говорит, весьма стыдно, молодой человек, этак-то вот с седыми горняками разговаривать.

Вот тут-то и началось. Маркшейдер наш со своими приборами лазит, и целая толпа за ним ходит. Отъезды сразу прекратились. Даже те, кто на другие бассейны завербовался и уж договоры в кармане имел, и те не едут. Мы никому ничего не говорим. Выйдет ли дело — неизвестно. Уж очень проект-то сам необычен. Но люди видят — Федор Григорьевич со своими приборами тут ползает. У них надежда. А надежда — могучая вещь. Да и то — легко ли человеку от своей шахты отрываться, коли он к ней сердцем прикипел. И Варюшка наша в те дни на шахте опять вдруг появилась. Баульчик свой у какой-то тетушки оставила, пристроилась к маркшейдеру приборы его таскать. Раньше бы об этом все поселковые кумы засудачили, а тут никто и не заметил. У всех на уме одно — жить или умереть шахте.

И вот через неделю является ко мне наш маркшейдер, измученный, еле ноги волочит.

— Отыскал, говорит, точку. Как раз на угол электростанции пришлось.

— Стало быть, если план Кулькова осуществить, надо еще и электростанцию сносить?

— Стало быть, отвечал, так.

Час от часу не легче. Ситуация!

А главный инженер жмет. Ему не терпится. От телефона день и ночь не отходит. Все ищет сторонников и в тресте, и в главке, и в наркомате.

Однако затопление шахты сильно ему авторитет подмочило. Одни говорят решительно «нет», другие — ни да, ни нет. «Да» только этот самый учитель его, профессор, сказал, да и тот с оговоркой, — дескать, очень уж смело, техника подобного не знала и ручаться ни за что нельзя.

Кульков не унимается. Дозвонился до самого наркома. Из парткома он от меня с народным комиссаром разговаривал, и я тут сидел, слушал разговор по второй трубке. Нарком наш говорит, что материал Кулькова читал, что проект смелый. Спрашивает Кулькова:

— А что говорят авторитеты?

— Авторитеты против. Трусят авторитеты, вот что. А у меня все рассчитано. Я за успех головой ручаюсь.

— Ручаетесь?

— Ручаюсь. Разрешите только.

Настала пауза. Нарком, должно быть, думал. И в трубке дыхание его было слышно. Мы затаились. Маркшейдер, тот от волнения свою бородищу в кулак сгреб и в рот засунул. А Кульков, этот тщедушный хромой парнишка, судьба которого решалась в эту минуту, стоял и смотрел в окно, за которым в ту пору как раз подвода со скарбом проезжала. И лицо у него было спокойное. Но я заметил, как в эти, может быть, несколько секунд весь он вспотел, точно из ведра его окатили.

— Ладно, действуйте, — сказал, наконец, нарком, — по только помните, товарищ Кульков, вы поручились, и я вам верю.

— Да, я ручаюсь, — подтвердил Кульков, положил трубку и улыбнулся нам. И тут только увидели мы, что рот у него полон белых зубов, а глаза у него голубые и даже, можно сказать, веселые.

Вот, оказывается, ты какой! Вот каким тебя Варюшка-то знает. Стоим мы этак-то, глядим друг на друга и улыбаемся.

И надо же так случиться, что в эту минуту вваливается в партком Стороженко — чисто выбритый, в фетровой своей шляпе, в романовской шубе и с сундучком в руках.

— Прощайте, говорит, Александр Ильич, уезжаю до дому, в родной Донбасс. Прощайте, говорит, и вы, Федор Григорьевич. Прощайте и не поминайте лихом.

А на инженера не поглядел, будто того и в комнате нет.

— Так, говорю ему, а куда именно едешь? По какому адресу тебя назад звать, если мы шахту откачаем?

Усмехнулся он.

— Где ж ее откачаешь? У меня по физике в вечерней школе всегда отлично. «В сообщающихся сосудах однородная жидкость устанавливается на одном уровне». Что, может быть, не так?

— Ну, а адрес-то, адрес-то все-таки какой?

— А адрес, дядя Саша, ищи в газетах. Я в эти дни по работе наголодался. На новом месте такой темп дам, что обо мне обязательно во всех газетах напишут. Ну, бывайте здоровеньки.

Пошел он к двери. Потом обернулся, брякнул об пол тяжелый свой сундучок.

— Ну, прощай коли и ты, товарищ Кульков. В душу ты мне плюнул. Ну ладно, прощай.

— А мне бы с вами не хотелось сейчас прощаться, товарищ Стороженко. Нарком вот разрешил осуществить мой проект ликвидации аварии, — сказал инженер, и мне показалось, что смотрит он на Петро даже просительно.

А тот схватил свой сундук и к двери пятится, точно боится, что его насильно оставят. А потом уже с улицы подошел к окну и сквозь стекло кричит:

— Нет уж, инженер. Проститься я с тобой простился, а здороваться не буду. Хватит с меня твоих проектов, сыт по горло. Через тебя, кричит, покидаю родную шахту не как герой и уважаемый человек, а как сезонник с сундучком под мышкой.

И тут качнуло его, и понял я, что опять выпивши парень, — и еще раз в душе шевельнулось нехорошее подозрение, и грустно мне стало; неужели так ошибался в человеке…

Так и ушел Стороженко. А мы в этот день собрали сколько было народу, — а остались все старожилы, те, что первыми в эти места пришли, — и принялись, так сказать, сквозь электростанцию скважину бурить. Содрали крышу, разворотили полы, фундамент толом даже рвануть пришлось, установили инструмент. Работаем, и в голове: «А вдруг впустую, вдруг зря и электростанцию губим?»

Ну, ладно. Работали в три смены, день и ночь, круглые сутки. И хоть от шахты до поселка рукой подать, тут же, на электростанции, многие и спали, и жены им обед сюда носили.

Работали без различия квалификаций. Бухгалтер за бурильщика, врач за канатчика, и даже известный наш аристократ и белоручка, управленческий шофер Володька, не признававший ничего, кроме своего «зиса», беспрекословно землю копал.

На третий день вдруг появился Стороженко со своим сундуком. С дороги ли он воротился, или вовсе не уезжал, а путался где-нибудь в станционном поселке, это мне неизвестно, только бросил он свой сундучок, скинул свою знаменитую романовскую шубу, которую когда-то купил на наркомовскую премию, и, ни слова не говоря, встал к буру. И все были так захвачены делом, что никто этому и не удивился, никто у него ничего и не спросил. Все личное, всякие там недовольства, неприязни, обиды, досады — все это в те дни за скобки было вынесено.

Ох, и работа была! За двенадцать дней кончили скважину, вбухали в землю бочек двести битума да сто двадцать кубиков бетона. Люди облик свой потеряли. У Стороженко вдруг закурчавилась этакая могучая мужицкая бородища рыжего цвета. У Кулькова завязались тоненькие усики, и все мы в те дни походили на робинзонов, а точнее говоря, на каторжников из какого-то старого кинофильма.

В последние дни подломил меня ревматизм. Я эту прелесть еще в восемнадцатом году на северном фронте завел, и каждый год она мне сюрпризы преподносит. А тут вовсе сшибла с ног. Да так, что и идти не могу. Свалился. Ну и отнес меня Стороженко на кошлах до дому. Сижу я целый день у окна, да, кроме высокого забора шахты да верхушек копров, ничего не вижу. А душа у меня там, с народом, и беспокойно этой моей душе.

Ну, понятно, вечером люди ко мне захаживают. Передо мной всегда полная картина. Пломбу загнали, насосы установили. Откачку начали. Но каково мне-то? Все там, а я дома. Все в деле кипят, а я в стороне.

Раз так у окна своего задремал и проснулся от крика. Гляжу в окно — от шахты в поселок во весь опор несется косматый какой-то человек в грязном ватнике, в резиновых сапогах, размахивает шахтеркой и кричит, а за ним целый табун мальчишек и тоже что-то такое кричат.

Подбежали поближе: батюшки мои, маркшейдер Федор Григорьевич! Борода у него развевается, и орет он что есть мочи. А что — не слыхать.

Я до форточки допялился, открыл. Слышно стало.

— Убывает, убывает, убывает! — кричит.

А мне сил нет в форточку высунуться, позвать его. Барабаню ему в стекло. Услышал, повернул к моей квартире, да так и ввалился вместе с мальчишечьей оравой ко мне.

— Ты что? — спрашиваю я и стараюсь скорее понять по его лицу, горе или радость.

— Да убывает, — говорит.

— Что убывает?

— Да как ты не поймешь? Вода, вода убывает в шахте.

И понял я: удалось! Запломбировали. Спасли шахту. Бассейн спасли!

Вы, случайно, детей не имеете? Жаль. Мне вот кажется, только с радостью папаши, узнавшего о появлении первого сынка, и сравнишь то, что я тогда почувствовал. Забыл я про свой ревматизм и про годы свои, ноги в валенки да на шахту. Федор Григорьевич меня почитай на руках несет, а с нами бегут женщины, ребятишки.

Приковылял я на место — стоит народ вокруг ствольного колодца и смотрит вниз, будто что-нибудь там, в этой темной дыре, и в самом деле увидеть можно. Насосы сипят. Вода из труб хлещет.

— Как дела?

— Убывает, — отвечают.

И все тут. Все, кто душу и сердце в это дело вкладывал. Все, а инженера Кулькова, Вадима Семеновича, нет. И от этого мне чего-то не по себе стало.

— Где Кульков?

Кто-то показал мне на электростанцию. Вхожу и вижу — лежит наш главный инженер в углу, скорчившись в комочек: как кутенок какой спит и даже сладко этак всхрапывает. А сверху покрыт он знаменитой романовской шубой Стороженки. И сам Петро тут в ватнике рабочем, задумчивый, хмурый, и Варя, да, и Варя…

Ну, как, входя-то, шумнули мы в дверях, Петро вздрогнул, оглянулся и вдруг двинулся навстречу нам на цыпочках, выставив вперед огромные свои руки.

— Ш-ш! — шипит. — Тихо! Не будите. Этот человек четверо суток глаз не сомкнул…

Да-а-а! Вот какие дела бывали у нас тут когда-то.

А как доведется вам теперь приехать на наш бассейн, не поленитесь из нового города на седьмом автобусе доехать до Парка культуры и отдыха, что сохранили мы за первой шахтой. Отыщите там скамеечку за городошной площадкой, присядьте на ней, полюбуйтесь на классический пейзаж. Он и сейчас такой же. Полюбуйтесь и вспомните, что произошло там, под озером, под вечным, так сказать, покоем, когда мы, большевики, к тамошнему, знаменитому теперь, антрациту еще только руки протягивали.

(1939)

Content

Борис Николаевич Полевой
Победа