Мастер Чэнь

Любимый жеребенок дома Маниахов

КНИГА ДРАКОНОВ

И не вообразите, что говорю я с юношеской самоуверенностью или с заносчивостью варвара, когда сообщаю вам, что мы изменим это все.

Из высказываний Удивительного Андреаса, записанных его друзьями

САРАКИНОС

И мир изменился за мгновение.

— Саракинос, — выдохнул Прокопиус за моей спиной — он не успел еще испугаться, не успел удивиться.

Две бурые фигуры перегородили нам дорогу по дну ущелья. Двое всадников, закутанные в пыльно-грязные бурнусы непонятного цвета, такими же тряпками обмотаны их головы — но из этих тряпок торчат весьма характерные носы. Кони… строго говоря, я не мог по-настоящему рассмотреть ни коней, ни людей — им в спину, мне в лицо, по ущелью тек расплавленный мед солнца, только мошкара взблескивала снежно-белыми хлопьями вокруг этих двух силуэтов и исчезала, сметаемая нервными взмахами конских хвостов.

А вот еще рукоятки мечей, чернеющие обрубками за плечами этой пары.

И — чувства в такие мгновения обостряются, а время почти останавливается — и неторопливый перестук копыт, который слышится откуда-то сзади, не от Прокопиуса, остановившегося почти у крупа моего коня, а там, дальше. Быстрое движение головой влево и назад — да, третий бурый силуэт. Итого три воина, фактически запершие нас в ущелье с довольно крутыми склонами.

Не просто воины, бесспорно, «саракинос». Вне всякого сомнения — именно «саракинос».

Этого, конечно, никак не может быть. Все равно что вы подъезжаете к воротам дворца бухар-худатов для очередного неприятного разговора с его главным обитателем и видите, как вам навстречу неспешно выходит на задних лапах аджахор, волоча по дворцовым ступеням черный чешуйчатый хвост и выковыривая когтем кровавые ошметки мяса из длинных тонких зубов. Другое дело, что не лучшая идея — тратить время на размышления о том, почему такого никак не может случиться.

Не стоило думать и насчет того, что не могли трое «саракинос» вот так неспешно ехать по дну этого ущелья, даже не вытаскивая мечей из-за плеч. Да, мы почти в пустыне — точнее, среди гор, заросших лесом, где деревни и городки большая редкость. Да, на юг отсюда начинаются совсем другие ущелья, под иной властью. Их — вот этих троих — властью. Но все-таки мы по эту сторону границы в империи, которая ведет войну с «саракинос» уже сто восемнадцать лет. Сначала — войну жалкую, попросту катастрофическую, но потом проклятые завоеватели все-таки отхлынули, вопреки всему, от стен Города и больше к ним не подступали, ну, а сейчас…

Сейчас война стала совсем, совсем другой. Где-то не очень далеко отсюда граница, укрепленные городки и кастры на вершинах гор над ущельями, тысячи ополченцев сторожат эту границу с удивительной эффективностью. Это не императорская армия, которая когда еще доскачет — это местные люди, знающие здесь каждую тропу. Войну, вообще-то, никто не прекращал, и бурая река вот таких всадников в развевающихся плащах, растекающаяся по какой-то здешней долине — да, это может произойти в любой момент. И тогда — известно, что делать: спокойно уйти с пути этой реки, чье приближение выдает грохот и дрожь земли, ржание, крики. И следить за тем, как силуэты в серых плащах перегораживают этой армии путь к отступлению поваленными деревьями, а их собратья неспешно и беззвучно расстреливают вторгшихся с горных склонов.

Но увидеть эту одинокую троицу здесь и сейчас, в узкой расщелине, среди утреннего золота лучей и постепенно нагревающейся солнцем листвы…

— Ий-я Сакр, — радостно и уверенно сказал один из «саракинос» другому, вглядываясь в мое лицо. — Ай салам!

И он приложил ладонь ко лбу, потом к складкам бурнуса там, где сердце.

Этого тоже не может быть никак. «Сакр» означает «Ястреб». Ястреб — это я. Но вообразить, чтобы человек, которого я вижу впервые в жизни и который вообще не должен находиться по эту сторону границы, знал меня в лицо, знал, что я должен проехать по этому ущелью вот сейчас — если даже я сам, проснувшись, не собирался никуда ехать…

Но в эти мгновения я, конечно, ни о чем не думал. Даже о том, что Прокопиуса, как я успел заметить, эти двое вообще не удостоили взглядом. Хотя это и было в моей ситуации самое главное. Меня эта троица явно не собиралась рубить на месте, а вот Прокопиус… он, похоже, им попросту был не нужен. А что делают на этой войне с человеком, который не нужен — то есть мешает — можно себе представить.

В общем, думать времени не было. Моя правая рука поднималась ко лбу, губы выговаривали хриплое «салам», а левая рука была занята поводьями, ноги тоже начинали движение.

Крутой склон справа? А вот сейчас увидим, очень ли он крутой.

Что за кони были у этих пришельцев, рассматривать долго не стоило. Иранские, конечно, но не лучшие. Обычные солдатские кони. Прокопиус, как и вся остальная наша компания, менял лошадей по дороге, то есть особо не выбирал — плохо. А вот мой вороной, да что там — угольно-черный Чир (гордый обладатель человеческого имени) тоже был иранцем, и хорошим, вдобавок я ехал на Чире от самого дома. А это означало, что мы с Чиром хорошо знали и понимали друг друга.

Вряд ли эти «саракинос» когда-либо в своей жизни играли в цуканион, или попросту цукан. Это восхитительная иранская забава, когда две веселые оравы всадников поднимают тучи пыли или земли, пытаясь длинными молотками отбить друг у друга плетеный и обтянутый тканью мяч. Цукан — развлечение принцев, то есть игра строгих правил. Вы не можете тыкать молотком в ноздри коню вашего соперника и не можете еще много чего другого.

Но правила для того и есть, чтобы было что нарушать, желательно незаметно. И Чир за свою довольно долгую — восемь лет — жизнь показал удивительную склонность к изящному хамству на цуканионовых полях: ну, рассердился конь, шарахнул кого-то копытом, всадник мгновенно укрощает его, это все — в рамках правил. И дальше конь с невинным видом продолжает свои пируэты и рывки по полю. Получая от этого своего вида особое удовольствие.

То есть, в общем-то, Чир — если бы был человеком — считался бы на редкость подлым и зловредным созданием.

Поприветствовав незнакомца своим «салам», я опустил правую руку на поводья, наклонился и сказал Чиру на ухо на нашем с ним родном языке пару знакомых ему слов, которые переводятся примерно как «пора позабавиться». Черное ухо Чира встало торчком, и, повинуясь движению моих ног и узде, он начал приближаться к загородившей нам дорогу паре.

Но одновременно — поскольку тропа была очень узкой — мы с Чиром чуть-чуть взобрались вправо по склону (конь Прокопиуса, как я с удовольствием заметил краем глаза, тоже сделал пару шагов вперед — Прокопиус молодец).

А потом я толкнул лошадиный живот голыми пальцами ног, обутых в высокие сандалии, и Чир, поравнявшийся уже с двумя чужими конями и оказавшийся чуть выше их, выдал эффектную свечку на задних ногах, дергая передними копытами, и вообще сделал вид, что испугался и озлобился одновременно. А затем театрально обрушился на одного из пришельцев всем своим весом — якобы поскользнувшись на косой поверхности.

Дальнейшее было предсказуемо и очевидно. Оскаленные желтые зубы, дикие от страха белки глаз, испуганное ржание, запутавшиеся конские ноги, стремена, нелепые взмахи рук всадников, два коня и два человека копошатся на земле, а Чир, на самом деле совершенно не собиравшийся падать, делает прыжок вперед с двух задних ног и продолжает путь выше по склону, оставив поверженных позади. И, наверное, ехидно улыбаясь при этом в мундштук.

Вот теперь начиналось главное. Я обернулся к Прокопиусу и лихорадочно закрутил рукой: за мной.

И заметил в эту долю мгновения, что Прокопиус нахмурен, сосредоточен, чуть зол, но в целом спокоен. Отлично. В ином времени… впрочем, всего-то года полтора назад, когда от меня зависели десятки или сотни человеческих жизней… такие лица в подобные мгновения были у лучших из лучших солдат. Что, впрочем, не всегда спасало их от гибели.

Но сейчас дело было не только в Прокопиусе. В его коне. Который, как и всякое нормальное животное, пуглив, нервен — и в цуканион, конечно, не играл никогда. И вообще ничем особенным не отличался.

Мы с Прокопиусом обогнули по склону шевелившуюся у самых наших сандалий кучу копыт, животов в подпругах, босых ног и тканей, а третий всадник, понятно, остался сзади, товарищи перегородили ему дорогу, гнаться за нами в одиночку ему не было смысла — ну и отлично.

А дальше было хуже. Наши два топорика для хвороста против трех мечей — а эта троица все равно догонит коня Прокопиуса, пусть и не сразу — не утешали. Впереди должна была быть развилка дорог и от нее — резко направо, почти назад — путь в другое ущелье. А по нему в конце концов можно доскакать до одного очень хорошего места. И в одиночку я, возможно, это бы сделал. А может, и нет. Но с Прокопиусом и его конем…

Голова самостоятельно сравнивала расстояния, замеряла угол солнца — кто знает, как она работает в такие моменты. Итак, около полуфарсанга туда, по ущелью, а потом почти столько же не просто направо, а фактически в обратном направлении, но по другому ущелью? Получается, мы должны всего-то обогнуть один длинный, не очень высокий, заросший лесом холм? А если по-другому, то какой у него там, с другой стороны, спуск?

Мои ноги и уздечка тем временем немилосердно направляли Чира вверх по склону, заросшему редкими ореховыми деревьями. Нос его почти прикасался к крупу коня Прокопиуса, и я не сомневаюсь, что эти двое четвероногих как-то разговаривали друг с другом, потому что всю дальнейшую дорогу вверх они прошли не просто вместе — мой подлый конь двигался на полшага сзади, как бы подталкивая собрата вперед и вверх, прыжками, чудовищно медленно.

По склону наискосок, еще выше, тут лишь колючие заросли ежевики (ягоды черные и огромные, тронь их — оторвутся и упадут в пыль, оставляя в ней каплю-другую чернильного сока). Ругань сзади утихла, слышится неровный перестук копыт, злой храп и сухое шуршание множества катящихся по склону камешков: «сакр-р-р, сакр-р-р». Не так и далеко, к сожалению. Они все ближе. По спине текут мокрые струйки. Прокопиус клонится к гриве, молча подгоняя коня вверх.

Ни рощи, ни кустов — мы выезжаем на солнце: здесь, на вершине, очень много неба, лицо овевает довольно горячий уже ветер. Кругом все еще не видно ничего, только округлые лысоватые вершины, пониже листья, ветки, над головой — черточка крыльев какой-то птицы в вышине. Один здесь холм или два? Придется ли снова карабкаться вверх? Моему коню восемь лет, он уже не играет в цуканион, а этому, местному… вот он мотает головой и роняет хлопья пены с боков. А умеет ли он сползать вниз по склону? И, главное, какой там все же склон?

И, наконец, сколько еще скакать потом по другому ущелью — если я ошибся в расчетах? Допустим, я пускаю Прокопиуса вперед, снова говорю этой троице «салам», загораживаю ей дорогу и пытаюсь объясниться жестами — а действительно, как бы узнать, что ей от меня надо? А потом можно резко развернуться… В узком ущелье, которое должно быть там, внизу, такая штука может получиться.

Вниз! В любом случае вниз!

Прокопиус — молодец, отпустил повод, откинулся на круп, не мешая коню осторожно двигаться по склону.

Поворачиваю голову назад: близко. К сожалению, очень близко. Они вполне могут, все или один из них, спуститься в ущелье на несколько шагов раньше и снова заблокировать нас с обеих сторон. И тогда уже…

Фырканье чужих лошадей совсем рядом, бурые силуэты на кромке зрения. Звон металла. Шуршанье листвы, бьющей коней и всадников куда попало.

Но тут справа и снизу, там, куда спускается склон, заросший кустиками жесткого бурьяна и редкими корявыми деревьями, возникает отдаленный, высокий и чистый деревянный звук.

— Нэ! — говорит Прокопиус, поворачивая ко мне мокрое, удивленное и счастливое лицо. И мы всеми силами пытаемся не дать нашим коням упасть и кубарем покатиться вниз, направляем их туда, на этот прекрасный звук.

Я не ошибся.

Кони судорожно перебирают передними ногами, задние скользят вниз среди целого потока беловатых сухих камушков. Пять коней, почти в ряд — нет, хуже, эта троица постепенно охватывает нас с двух сторон, как я и опасался. Приземлятся на мгновение раньше, повернут своих тяжело дышащих животных лицом друг к другу и подождут, когда мы окажемся все в той же ловушке.

Но это было бы так, если бы ущелье в этом месте оказалось столь же безлюдным. А оно тут несколько иное. И этого наши преследователи то ли не знают, то ли…

Звенящий светлой радостью деревянный стук все ближе — мы плывем среди осыпи камней, скатываемся прямо на звук. Трое «саракинос» пытаются замедлить ход, но поздно — мы вдруг, все пятеро, оказываемся на последнем пологом склоне, ведущем в маленькую долину.

А здесь — скромное, ухоженное чудо. Круглые, с серебристыми листьями, верхушки фруктовых деревьев. Ровные ряды виноградной лозы на далеком холме. И в центре рая — не деревня, а нечто получше. Несколько — а на самом деле одно кое-как слепленное вместе здание, под бурой чешуей черепичных скатов. Толстые-толстые белые стены с узкими прорезями окон. Над этим скопищем крыш — две круглые и крепкие башни розовато-серого камня, увенчанные тусклым свинцом куполов, над каждым из куполов среди раскаленного марева плывет черный, мощный равносторонний крест кованого железа.

Перед этими белыми стенами и серыми деревянными воротами — чистая земляная площадь, на ней — трое-четверо личностей в метущих пыль длинных темных серых одеждах, что-то грузят на телегу. Еще какие-то люди в отдалении, лениво поворачивающие голову в сторону пятерки храпящих коней, рушащихся вниз по склону.

То есть — нет, не совсем так. На нас с Прокопиусом, вообще-то, не очень и смотрят. Вот мы уже почти на площади, перед нами дедушка, опершийся на ручку соломенной метлы. В черном колпаке с плоским верхом и с пушистым веником серой бороды, растущей прямо от глаз. Ниже бороды — до самой земли — черная подпоясанная ряса. Дедушке мы неинтересны. Его глаза устремлены на наших преследователей, которые пытаются затормозить коней. У него очень веселые глаза, у этого дедушки, глаза светлой голубизны, и в них никакого страха, а, наоборот, удивленная радость охотника.

А деревянная доска у ворот — ее называют «симандр» — вдруг запинается и начинает звучать совсем по-другому, часто и призывно.

Из ворот — толстых, бревенчатых — высовывается бородатая голова в черной шапке, но также и рука с внушительной дубиной.

Мы с Прокопиусом переходим на шаг. Из ворот выбегает пара вооруженных людей, а за ними человек на мохнатой лошади, еще один. Мы одновременно оборачиваемся к склону — наши преследователи еще там, но тянут поводья, подталкивают коней наискосок и в сторону, пытаются уйти.

Из ворот показывается еще один всадник, за плечами его — внушающий уважение лук.

Прокопиус сползает по пенному боку, берет у меня уздечку, ведет обоих коней в ворота и в угол длинного двора. Потом, чуть шатаясь, возвращается, бросает на меня взгляд и молча ныряет в низкую дверь, под тем самым мощным сооружением, в небе над которым плывет крест.

Я следую за ним, потому что это правильно, потому что больше сейчас идти некуда. Нам никто, естественно, не препятствует, хотя любопытствующие явно есть.

Там, в храме, остро пахнет хвоей и теплым воском, с роскошной медлительностью плывут пылинки в горячих лучах. Когда-то, как говорят, из-под купола на потолке на тебя смотрели неотрывно темные горестные глаза их казненного бога. Теперь другие времена, один лишь синий мозаичный крест украшает белые полукруглые стены за алтарем. Под куполом же — только свет, чистый свет.

Прокопиус падает лицом на неровные камни. Я смотрю на крест — многовековой символ мироздания, четыре стороны света — и благодарю всех своих богов.

И только потом, через некоторое время, Прокопиус поднимается, подходит и благодарно обнимает меня.

ЭТО НАЗЫВАЛОСЬ — ЮСТИНИАНА

То было не начало истории, а ее середина. Прекрасное место, спасшее нас с Прокопиусом, было нам обоим хорошо знакомо уже несколько дней — с момента приезда в этот край, с первого же вечера. Каким был этот первый вечер? Вот некто Андреас, тощий, с отросшей в пути рыжей щетиной на костистом подбородке, но не утративший обычного радостного пламени в глазах, подходит к нам, поднимая пыль сандалиями.

— Изумительно, странно, грустно, — говорит нам Андреас. — Здесь таится печаль, не боюсь этого слова. Но меня, как и нескольких других собратьев, посещает поистине прискорбная мысль. Мы забыли о чем-то важном.

— И что же это? — благосклонно наклонила к нему светлую голову Зои.

— Еда, — хищно воззрился на нас Андреас. — Согласитесь, что это не пустяк. Да, да, вот именно еда!

— Тир-р-рон, — горячо сказала Анна. — Сыр-р-р.

— И не только сыр-р-р, — повернулся к ней Андреас. — У всех что-то есть в сумках, конечно. Но пусть не сочтут меня нескромным, если я замечу, что путешествие наше завершено, и просто сыр — да нет же, он тут будет неуместен, если окажется одиноким. Я говорю о еде, напомню я вам. Настоящей еде.

За две с лишним недели путешествия я уже понял, как выглядит Зои, когда она смеется, но не хочет этого показывать. Она сжимает губы и наклоняет голову влево и вниз, как будто видит за плечом что-то милое, типа лошади, тыкающейся носом ей в спину.

— Что же такое настоящая еда, на твой взгляд, дорогой Андреас? — поинтересовалась она.

— Я бы сказал, что это — мясо, — скромно, но твердо выговорил Андреас, таким голосом, что нам всем стало стыдно. — Экзестон. Да, в общем, любая термина. Свинина с фригийской капустой, в горшке? Возможно. Настоящий монокифрон? Ну, это было бы слишком хорошо, хотя уместно. Скорее же какая- то козлятина, судя по тому, что пасется тут, на въезде в городок. Не знаю, какой сегодня день недели — но мы пока что еще путешественники, и пост нам очень вреден. Завтра — что угодно. Оспорьте меня, впрочем, если желаете.

Андреас замолчал и развел руками. Анна в ответ яростно потрясла головой. Она была согласна. Она не собиралась спорить. Она вдобавок чувствовала, что за эту еду — если она и вправду возникнет перед нашими глазами — платить будут из общей кассы, а не каждый за себя. Она тоже жаждала мяса, это было очевидно, при всей ее любви к сыру.

— Голод улучшает твой стиль, Андреас, — заметила Зои. Она поднялась с каменной скамьи и более чем обычно стала похожей на небольшую птицу с золотыми глазами. — Вот только солнце… Рынок уже в полдень, когда мы проезжали, выглядел маленьким и чахлым. А сейчас далеко не полдень. Что ж…

Зои двинулась туда, где пара местных жителей со стуком и скрипом устраивала нам конюшню — надо было всего-то сделать хорошие ворота. Бледно-бежевый шлейф накидки, извиваясь, подметал неровные каменные плиты.

Мой желудок деликатно сказал, что Андреас был прав. Пора было пробуждаться.

И, конечно, не только я ощутил себя здесь во сне, соскочив с коня. Куда мы попали?

Вот самые первые мгновения: плавно спускающиеся к югу холмы, поросшие старыми деревьями. И по холмам — выглядывающие из зелени розоватые и серые стены, колонны, пыльная черепица крыш среди ветвей. Но чаще — просто полуосыпавшиеся груды камней. Или дорога из темного булыжника, постепенно скрывающаяся среди травянистых бугорков, идущая в никуда. И полудикий виноград, везде этот виноград, его зеленые плети карабкаются вверх по старым колоннам, перепрыгивают на деревья, склонившиеся над бывшими крышами.

Город, которого больше нет.

А еще — неглубокая чаша из множества мраморных скамеек, веером расходящихся от каменного — да нет, уже травянистого, ставшего пастбищем для коз и овец — круга в середине. Здесь было то, что они называют словом «театр».

Зеленые холмы безлюдны на все стороны света, кроме северной. А вот на севере… Тут вверх взмывает довольно крутой холм, и на нем — город, который есть. Каменные стены — и не надо объяснять, откуда взялся камень, иногда даже обломки мрамора колонн: полуразрушенные дома перед нашими глазами рассказывают эту историю очень ясно. За стенами — крыши лепящихся друг к другу домов, свинец и черепица, и еще верхушки храмов, похожие на толстые крепостные башни. И зелень деревьев, пытающихся пробиться между крыш этих прижавшихся друг к другу строений.

Город, который есть, дрожал и плыл в золоте летней жары, он венчал холм над нашими головами, как корона ушедших царей Ирана. И было очень хорошо заметно, что разбегавшиеся отсюда, от увитых виноградом руин, дорожки и тропинки постепенно сливаются в одну довольно неплохую дорогу, которая вдруг поворачивает на холме влево. Так, чтобы последний ее участок человек проходил правым, незащищенным боком к этой стене, слепленной из множества старых и новых каменных клочков. А дальше была мощная башня над воротами.

— Это не полис, — сказал Аркадиус, строгий юноша с вьющимися темными волосами, стоявший на жаре, запрокинув голову.

— Да уж. Это кастра, — согласился с ним Прокопиус. — Или даже кастеллий.

Юноши — и Зои, и мы с Анной, и еще Даниэлида — разбредались по руинам, прикасаясь к ветвям винограда, стараясь скрыться от солнца. Зеленые ящерки убегали из-под наших ног. Кузнечики звенели среди подсыхавшей травы, замолкая, когда из-под крон деревьев звучали голоса:

— Эй, а где же был акрополь?

— Как это где, подними голову — там и был. И есть. Они там теперь живут.

— Посмотри, очаг сохранился, даже кремень возле печки так и лежит…

— А это что за штука с полукругом колонн? Так, а ведь тут неплохие купола, почти целые… Прокопиус, где ты? Скажи.

— Баня, — подтвердил Прокопиус. — Настоящая. С проточной водой. Вода шла вот здесь, и уходила в эти трубы… (Тут Прокопиус замолчал и двинулся шагом вдоль каких-то еле угадывавшихся каменных канавок.)

— Акведук давно разобрали, но в баню-то вода может приходить совсем другим путем… — послышалось издалека его бормотание.

— Омывались и праздновали, возлежали и веселились, — отчетливо выговорил еще не голодный в тот момент Андреас. Его друг, толстый и весьма насмешливый Никетас, одобрительно толкнул его локтем.

— Как это все называлось? Или называется? — послышался чей-то голос. — Зои ведь говорила…

— Это Кукуз, приехали, — раздалось среди руин, и ответом был дикий смех. Смеялась компания юношей помладше, они общались по большей части между собой — все одинаковые, со смазанными оливковым маслом волосами, живыми глазами, вечно голодные и, в целом, симпатичные: Феофанос, Эустафиос, Сергиос, Фотиус, даже Илиополит и прочие.

— К вашему сведению, подростки, — обратился к ним Никетас, сам немногим старше, — Кукуз, самый настоящий Кукуз, существует. Или — существовал. Но он сейчас у них. Как и Дамаск, Александрия, Антиохия… ну, вы знаете весь список. Но вот Кукуз — тот самый случай, когда мы должны им быть благодарны.

Юноши снова засмеялись, но не очень весело. Я подумал, что надо бы расспросить Анну насчет Кукуза — что это за место такое, назови его — и слышится общий смех.

— Это называлось — Юстиниана, — негромко сказал Аркадиус, рисовавший что-то веточкой на мраморной колонне. — И то, что на холме, так сейчас и называется. Мы в Юстиниане, друзья.

— Опять, — донесся голос из толпы подростков. И снова дикий смех. — Да сколько же их, проклятых?

— Штук двадцать было точно, — отвечал Никетас, который не ошибается в цифрах никогда. — Сейчас осталось ровно одиннадцать. И не надейтесь, Юстиниана Прима не здесь. Она как раз в противоположном направлении от Города. Она совсем не такая.

— А тут работали гончары, — прозвучал чей-то голос в отдалении. — Хороший был домик, и ведь мозаики…

При слове «мозаики» Аркадиус бросил веточку и пошел на голос.

«Чир, чир», — сказал злой голос коршуна из расплавленного металла в зените.

Тут мы с Анной вышли к амфитеатру и к Зои, одиноко сидящей на скамье. А дальше как раз и подошел Андреас, который жаждал мяса.

Но мяса ему — по крайней мере в этот вечер — не досталось. Зои, побеседовав с местными жителями, покончившими с воротами конюшни, подозвала нас всех быстрым кругообразным жестом руки и бросила в сторону Андреаса скорбный взгляд.

Новости были такие: здесь вам не Город, от рынка в это время почти уже ничего не осталось, чужие сюда не заезжают, поэтому не то что настоящего ксенодохиона — с достойной кухней — а и приличной винной капилеи в этом Кукузе нет. Зато если проехать бодрой рысью два ущелья, сначала в одну сторону, а потом, обогнув некую скалу, практически в обратном направлении — то там будет…

— Да, но… — сказал загрустивший Андреас.

— Завтра никаких постов, — утешила его Зои. — Да и вообще, мы между одним успением и другим, не говоря о том, что мы, наверное, остаемся путешественниками, пока не вернемся в Город. Ты можешь поглощать мясо хоть каждый день, дорогой Андреас.

— О королева королев, песня песней, великолепие великолепий, город имперский, город укрепленный, город великих властителей! — повесил голову он. — Когда же я вернусь к тебе…

— Не скоро! — пихнул его Никетас. — То, что нас ждет, будет хотя бы горячим. А еще лошадкам не помешал бы ячмень. Это там тоже есть, хотя и за небольшую денежку. Интересно, сколько это стоит в Юстиниане — накормить восемнадцать лошадей и мулов, а, я же забыл запасных…

Усталой рысью на северо-восток, по тому самому ущелью, в сыром полумраке под журчание тонких ручейков, обогнуть каменный навес над головой — мы уже были тут сегодня утром, на этой развилке дорог-ущелий, на пути в Юстиниану. Там, на площадке наверху, стоит большое дерево, на ветвях трепещут выцветшие ленточки и платочки, Зои вяжет на ветку свой шарфик и шепчет что-то. От этого места — по другому ущелью, на юго-восток, с опаской поглядывая на солнце: да нет же, оно еще высоко. И — та самая, маленькая и чудесная долина на склоне гор, то самое слепленное вместе каменное сооружение. И, кстати, тот самый ясноглазый дедушка с метлой, который метет тут двор, видимо, всегда, с рассвета до заката.

— Как этот монастырь называется, не знаешь? — обреченно спрашивает Андреас у Аркадиуса.

— Ты не поверишь — но Космосотейра, — отвечает он.

Мяса, конечно же, здесь нет. Его здесь в любом случае нет совсем и никогда. А еще в эти огромные ворота не пускают, понятное дело, не то что женщин, но даже овец, коз и прочих животных женского пола.

Так что для Зои, Анны и Даниэлиды (особенно для Даниэлиды!) ставят деревянный стол и скамьи перед воротами, против чего они, конечно, возражать не могут. Заминка возникает при виде Ясона, представителя «третьего пола», привратные монахи какое-то время мрачно рассматривают его нежно-зеленую тунику, браслеты на удлиненных руках, бритую наголо голову, тонкие ироничные губы и все прочее — и приговаривают его к женской компании. А мы, все остальные, звеним сандалиями по пути в тот зал, где монастыри кормят чужих: путников, убогих, кого угодно. Монахи едят отдельно.

Здесь — никаких деревянных столешниц. Мрамор, серый, полупрозрачный, чуть волнистый мрамор громадного стола, уходящего в полумрак зала. Оштукатуренные белым тяжелые своды над головой. Под этими сводами негромко звучит голос Аркадиуса, читающего молитву. Монахи несут большие тарелки и котлы, от которых — повезло! — идет пар: мы свалились на их головы довольно поздно, могли бы и не подогревать.

— Святой супчик, — слышится скорбный шепот Андреаса.

Я не первый раз в империи, и не впервые вынужден пользоваться гостеприимством таких мест, так что понимаю смысл его слов. В каких-то местах святой супчик состоит из капусты и воды, с брошенной туда зеленью. Но чаще это не капуста, а лук, и только в очень хороших монастырях лук поджаривается в оливковом масле, даже иногда с мукой. В основном же, как сейчас, просто лук, но зелени — сколько угодно, не считая зеленых блесток на поверхности (эти, видимо, произошли от медного котла, в котором супчик варился).

Сюда, конечно же, полагается хлеб в немалых количествах, обычно черствый, потому что все равно его будут ломать и крошить в суп, а как еще сделать суп пригодным к достойной вечерней еде. Чем вся наша компания и занимается в данный момент, сосредоточенно и молча (монахам за едой болтать и засматриваться в тарелку соседа не положено, и это правило как-то невольно влияет и на их гостей). Кстати, зелень здесь необычная, и очень ароматная.

У меня были вечера и хуже, напоминаю себе я. Это тоже был суп, хотя и вроде бы мясной, но рядом были мучения, стоны и смерть десятков раненых воинов. Моих воинов, в том числе.

— Никогда больше, — бормочет Андреас, выходя тяжелым шагом из трапезной. Или это мне кажется, что он произносит именно эти снова.

Здесь надо заметить, что мир, язык которого ты не знаешь, это очень странный мир. В нем легче читать лица и следить за руками, особенно тех людей, от которых ты не ждешь ничего хорошего. Но все-таки не понимать их языка — это раздражает.

Мир, в котором я чувствую себя как дома, кончается у границ этой империи, хотя на больших рынках и ярмарках ее городов я всегда обнаруживал собратьев, с которыми мы договаривались неплохо. Но в целом я остаюсь здесь за невидимой стеной, из-за которой до меня доносятся все эти непонятные «франгои», «агапэ», «канавте», и более понятные, типа «ромэос» и «Пропонтида».

А эта история… эта история, начавшаяся среди улиц погибшей Юстинианы, поет для меня двумя женскими голосами. Низкий и мягкий голос Анны, которая отправилась в путешествие в качестве моей личной переводчицы (два милисиария в день, а что вы хотите, если это чуть не единственный человек в империи, знающий, что такое согдийский язык). И звенящий, ломкий голос Зои, она — что неожиданно — говорит на прекрасном языке Ирана, не согдийский, но хотя бы близко. Когда-то в детстве, в моем Самарканде, я на спор начал учить иранский и выучил быстро и легко, вот только это грустная история, и мне не очень хочется ее вспоминать.

Анна и Зои, Зои и Анна — их нежными голосами до сих пор звучат для меня эти несколько недель, в которые уместились ужас, горечь, отчаяние, но, впрочем, и масса радости. Потому что таков наш мир, понимаете вы его язык или не очень, радость в нем есть всегда.

Вот ужин в монастыре позади. В городе, которого нет, без нас случились перемены. Караван осликов привез много медных кувшинов с мятыми боками — это вода. Солнце подкрашивает малиновым стены кастры над головами, а заодно лучи его пронзают облачка розоватой пыли. Потому что другие ослики привезли метлы из свежих листьев, и подростки — Феофанос, Эустафиос, Сергиос и так далее — уже взялись за дело. И до нас, остальных, наконец, доходит, где мы будем жить.

— У меня будет целая вилла? — недоумевает Анна с метлой в руке.

Да, целая вилла рядом с моей, а если захотим — можем занять другие, побольше, и ничего, что потолки чаще всего обрушены, камни от них растащены, подняты в осликовых корзинах на гору над нами. Зато стены из листьев винограда — это совсем не плохо. Фруктовые деревья над головой — еще лучше, а кувшины с водой — все, что оставалось для счастья, и вот они у нас тоже есть.

Конец веселой дороге через империю, мельканию городов: Никомедия — Никея — Анкира — потом, кажется, Амасейя — дальше Колонейя — и неожиданно поворот не к Требизонду, на север, а наоборот — на юг, к безлюдным ущельям. А в них — лес, вот чудо, после примелькавшихся уже голых вершин по сторонам дороги.

И все эти города по пути — побольше Юстинианы, но в сущности такие же: забытые виллы и заросшие травой улицы по холмам, а на самом большом из этих холмов — город поновее. За мощной стеной, с новыми башнями, но все-таки с форумами, колоннадами, портиками, толпой народа, караванами мулов и лошадей, запахом еды. Города, сгрудившиеся в уголках своей же бывшей — когда-то очень немаленькой — территории. Выжившие, выстоявшие.

А наша веселая команда резво несется от города к городу. Иногда переходит, в галоп, и тут «подростки» начинают радостно и очень, очень слаженно орать: «ромэос — нэ, нэ, нэ! Ромэос — нэ, нэ, нэ!» И еще что-то, посложнее, десятком звенящих голосов под дробь копыт, среди летящих одежд. «Мы — зеленые, зеленые, зеленые!» — доносится им в ответ от старших, из передовых рядов. «Зеленые — всегда впереди, синие — всегда глотают пыль!»

И дальше, дальше — что там впереди, Амасейя, Колонейя? Да просто дорога.

— Присядь к нам, наставник Маниах, — говорит мне Зои, опять забредшая в амфитеатр. — Твоя Анна приводит в порядок обе виллы, или только свою?

— Ее работа — говорить со мной, а не подметать мою виллу… А у меня мечта — спать эту ночь на крыше. Плоские крыши под абрикосовыми деревьями, летом там прохладно, мы в Самарканде это очень любим делать. Андреас счастлив?

— Никетас дал ему что-то еще, вроде сушеных абрикосов, из своей сумки, он его постоянно подкармливает. Будем спать долго. А сейчас — такой хороший вечер. Так вот, — обращается она к сидящему рядом юноше, успевая скороговоркой переводить мне, — ты прав, Аркадиус, он сейчас выглядит так же. Только очень большой. Я там еще не была, но люди из логофесии дромы — сколько угодно. Грустная картина. Большое плоское пространство. Повалившиеся в траву колонны. Пасутся козы, овцы и кто там еще. По одну сторону этих руин — представь себе наш ипподром, только гораздо выше, огромный, и полная развалина. Там обитают нищие уже постоянно. По другую сторону — холмы, на одном из них когда-то жили цезари и аугустосы, а сейчас — по этим холмам тоже люди живут, вообще-то, ставят свои кастеллии, как будто зубы торчат. Кто знает, как их называть, тех людей. Готы, вандалы, все подряд. В общем, там ничего нет. Это не город. Ты хочешь туда поехать?

Аркадиус сначала трясет темной головой. А потом задумывается.

— Но я не только для того привезла вас сюда, чтобы вы размышляли о том городе, — продолжает Зои. — Мне просто сказали, что здесь… Где находится парадисос, Аркадиус?

Аркадиус перестает следить взглядом за тропой, ведущей к нашим с Анной виллам, и недоуменно смотрит на нее.

— Парадисос? Ну, четыре реки… — говорит он. — Тигр и Ефрат, их называли чаще всего. И еще две — тут говорят что угодно. Вы хотите сказать, что они захватили еще и парадисос? Никогда не поверю…

— И очень правильно. Думаю, что это было бы слишком просто, дорогой Аркадиус. Но я не об этом. Тебе вряд ли закажут когда-нибудь лица бога и святых, ведь правда?

— Да уж, — горько отвечает Аркадиус.

— Но парадисос? Ведь это ты можешь сделать — фреска, мозаика? А как ты его изобразишь?

Аркадиус молчит, потом начинает озираться по сторонам, и на лице его появляется улыбка.

— Фруктовые деревья, — говорит он. — Там нет ни холода, ни жары — как здесь.

И замолкает. А Зол начинает расстегивать кожаный футляр фляги, которую вертела все это время в маленьких руках. Я смотрю на появляющиеся из-под бурой кожи рисунки на серебре: башенки, верхушки деревьев…

— Я купила эту штуку год назад, — говорит Зои неодобрительно. — Простая работа. Но это — парадисос, или ремесленник так считает. Посмотрите, наставник Маниах и ты, Аркадиус: глухая стена, без ворот, а сад — за ней. Но эта фляга — еще пустяки, а вы послушайте этих вот, что они за ужас несут: сначала стена из железа, потом другая из бронзы, и только за ними парадисос, и еще стоит у входа херувим с пылающим мечом. Мы знаем, что живые вряд ли достигнут этих ворот, но не так же… А реки? Ведь сейчас эти безумцы говорят, что там текут реки огня. Что они творят с нами?

Аркадиус явно не хочет спорить. Вместо этого очень внимательно рассматривает флягу, чуть усмехается — наконец, поднимает глаза на Зои.

— Да-да, — говорит она. — Ты все правильно понял. Это новая фляга. Но у меня дома есть старые мозаики. Других времен. И там парадисос совсем другой. Там вообще нет стен. Да, эти четыре реки, наверное, не так просто найти, и еще труднее пересечь. Но на старых мозаиках они не огненные. И сад — он на холмах, с холмов виден весь мир, парадисос открыт и безграничен. Вот я и хочу понять, что с нами стало. Они, — Зои кивает в сторону фигур прочих «зеленых» в отдалении, — этого и не заметят, наверное. Если им не показать, не дать сравнить. Но ты — ты должен знать, потому что ты многое можешь сделать. Твоя жизнь имеет значение, Аркадиус. Поэтому ты здесь.

— А в парадисосе должен быть змей, — вдруг говорит он.

До сих пор не понимаю, зачем он это тогда сказал — но сказал, это совершенно точно.

Аркадиус молчит, украдкой снова смотрит в сторону вилл, где помещаемся мы с Анной. Зои бросает взгляд на меня, потом подносит флягу к губам. Я пытаюсь вспомнить, что у меня там, в седельных сумках, запасено, слишком быстро я собирался в дорогу. А как хорошо бы сделать сейчас глоток черного вина из Требизонда.

Холмы окутываются синевой, только на розоватые стены кастры на вершине падают последние лучи. Среди деревьев звучат голоса и смех. Ах, куда ты заехал, среди каких рек потерялся, кто поможет тебе, бедный мой Маниах? Что делаешь ты здесь?

Темнота, я лежу под ветвями на крыше, среди деревьев звучат струны. А, это Даниэлида, это ее арфа запела в старом амфитеатре.

Мне снятся странные сны. В них звучит рев, сиплый, злобный рев зверя среди ночных деревьев, он наполняет ночь тревогой.

НО ОНИ СУЩЕСТВУЮТ

Мне трудно сегодня вспомнить, кто произнес впервые это слово — дракон. Кажется, оно сначала прозвучало в шутку. Возможно… когда юнцы наутро собрались на остатках улицы? Но нет, они тогда всего лишь начали хихикать, рычать друг на друга, да, кажется, они устроили соревнование — кто страшнее заревет.

Вот так я понял, что тот звук в ночи был не сном. Если только здесь не снятся одинаковые сны нескольким людям одновременно.

Что ж, значит, мне предстояла в этот начавшийся день пара несущественных дел — разобраться в том, какой едой торгуют на местном рынке, например — и одно дело чуть более существенное.

Узнать, что живет в местных лесах.

Я прошелся по бывшей главной улице.

Возле отлично сохранившегося полукруга колонн Прокопиус был занят чем-то интересным. Он, с помощью палки и некоего толстого обрубка, выворачивал из земли каменные плиты. Ему помогал Аркадиус, явно оставивший свои размышления о парадисосе. Подошел Никетас с выставленным вперед небольшим животиком, ткнул в Прокопиуса пальцем и произнес слово «технит» — как сообщила мне через некоторое время Анна, это означало человека, который работает руками, а не головой. У них завязался небольшой разговор, Никетас присел, начал писать палочкой на земле, потом, шевеля толстыми губами, стал считать монетки. После чего вся троица побрела вверх по холму, в город — или деревню, как угодно.

Я подозревал, что через короткое время там окажется вся наша компания и начнет отыгрываться за вчерашний «святой супчик». По крайней мере у меня были именно такие замыслы, да и проснулся я с подобными мыслями.

Анна уже не спала, она встретила меня с пальцем, прижатым к губам. Заставила сесть рядом с собой в углу дворика и замереть.

— Там, — сказала она страшным шепотом, показывая на каменную плиту, на которой были разложены хлебные крошки, штук пять, дорожкой, которая кончалась у ее ног.

Толстый серый грызун размером в мизинец, поняв, видимо, что наши шаги и шевеление позади, высунулся из щели между плит.

— Хомяк, — сказала ему покровительственно Анна.

Хомяк, или кто он там был, ничего не имел против согдийского языка. Первая крошка исчезла, и, волоча за собой хвостик, он серой мягкой каплей двинулся к следующей цели, поближе к ногам Анны. Долго шевелил носом, посматривая на нас.

— Подумай о детях, — напомнила ему Анна. Он подумал, но вторую крошку сожрал все-таки сам. Потом замер и задумался всерьез.

— Я все-таки когда-нибудь заставлю его поверить в дружбу, — прошептала Анна, но хомяк явно не верил в дружбу, услышав шепот, он исчез среди камней в одно мгновение.

Мы пошли вверх по тропе среди мальв ростом выше наших голов и кружащихся медовых пчел. Никетас с достоинством прошествовал нам навстречу, поприветствовал, а потом, ближе к вершине, возник снова, сзади, и обогнал — ведя под уздцы вьючного мула из нашей конюшни.

Нырнув в пронизанный теплым ветром темный туннель под слепленной из разных кладок башней, мы, конечно, оказались скорее в деревне, чем в городе. Тротуары с мозаикой, на которой танцевали бы голые забытые боги, здесь не виднелись даже в самом центре, у приземистого храма. Но одна главная, прямая улица, мощеная плитами, здесь была, от нее расходилось много тупиковых переулков, и там уже под ногами был мелкий камень, щебенка или галька. Впрочем, нам в переулках было нечего делать, мы с Анной внимательно изучали здешний рынок на горячей площади и делали запасы, увешивая руки мешочками и горшочками в соломенной оплетке. И — да, здесь была какая-то горячая еда, и очень странный хлеб.

— Сыр-р-р, — удовлетворенно сообщила мне Анна у мраморного прилавка с углублениями, и начала пробовать: серый ноздреватый, кремово-белый, сочащийся соком… Дегустация продолжилась у прочих прилавков. Торговцы иронически посматривали на меня и не выпускали из виду всю нашу прочую компанию. Да, тут, кажется, бродили все наши, кроме Зои (у нее для этих и иных целей был Ясон, вызывавший на рынке сложные чувства). И было очень ощутимо, что мы здесь чужие, люди из Города, в приталенных туниках с длинными рукавами, с закинутыми за левое плечо накидками. Здешние поселяне, несмотря на жару, не расставались с грубыми хитонами и плащами из шкур, зато ноги по большей части были босыми. И женщины, как я заметил, не очень-то старались закрывать лица.

Анна переместилась к овощным прилавкам, между которых бродил десяток овец.

Самая видная из них уверенно тронулась к Анне, потряхивая грязными колтунами шерсти под животом, и вытянула вперед улыбающуюся губастую голову.

— Овца, — поприветствовала ее Анна и скормила бесплатную морковку с прилавка. Я понял, что продавцу пора дать монетку.

— Вон там, — прервал я овечью радость, показывая Анне на прилавок с краю. Там лежали луки, кинжалы, топорики и все прочее, необходимое весьма популярной здесь, наверное, профессии.

— Охотники. Ну, конечно, — уважительно сказала Анна, и завязала с продавцом разговор.

Итог его был ожидаемым. По этим горам скачет несколько видов диких козлов. По земле ползают очень неприятные змеи, включая одну совсем местную («в соседней долине таких нет»), и еще одну, явно напоминающую то, что живет в песках между Бухарой и Самаркандом. Вообще очень много змей. В небе летают орлы и их собратья. Еще — какой-то камышовый кот. Есть кабаны, и это очень опасно. А также шакалы и волки. И несколько медведей.

Да, торговец слышал странный звук ночью. Вся деревня, собственно, его слышала и обсуждает. И ни один здешний зверь такого рева издать бы не мог.

— Это что означает — что ревела эта тварь вчера впервые? И даже старики такого звука раньше не слышали?

Анна поняла задание и продолжила беседу. И потом кивнула мне.

И, кажется, сама мгновенно поняла, что это весьма интересный факт. Стоило нашей компании появиться в этих лесах и горах, как… То ли дело, если бы весь рынок начал бы рассказывать нам про какого-нибудь знаменитого уже полвека зверя-убийцу, про обглоданные человеческие кости на узких тропах. Но, как ни странно, ничего подобного здесь не водилось — пока.

— У них очень странный язык, — сообщила Анна мне задумчиво. — Но в целом понятно. То есть ничего не понятно. Надо узнать, все ли из наших ночью были на месте.

Я с интересом посмотрел на нее. Неплохо для девушки, которой довольно далеко до двадцати.

Пообедала вся наша компания — каждая группка в своем углу рыночной площади — там же, снова и снова набрасываясь на прилавки. В шестом часу от восхода, то есть когда солнце оказалось как раз у нас над головой, мы обнаружили, что деревня пустеет и засыпает, многие начали укладываться прямо за прилавками.

Потом мы, так же группами, под сонными взглядами местных жителей, тронулись вниз. Никетас вел под уздцы мула, отгонявшего насекомых ушами и хвостом одновременно, на мула были нагружены какие-то кирки и прочие тяжелые инструменты, торговец провожал его взглядом мрачно — этот человек умеет торговаться, мысленно отметил я.

А внизу, среди развалин, мы поняли, что деревня все правильно понимает, и спать в такую жару — это разумно.

Но сначала Анна быстро и как-то удивительно грамотно выяснила, что, конечно, ночью все спали здесь — а где же им еще быть?

И к тому моменту никто — теперь я точно могу это вспомнить — не говорил еще ни про каких драконов.

А впервые это слово прозвучало…

Вечером, конечно. Начинался он неплохо: сначала я с удовольствием понаблюдал за тремя мокрыми женскими головами, высовывавшимися из-за полотняной занавески во дворе. Каштановая — голова Анны, собственно, это ее радостное «а-а-а!» под плеск воды привлекло меня к ограде виллы Зои. Золотая и еле видная над полотном — голова хозяйки виллы. И угольно-черные волосы Даниэлиды. А над ними — голая, украшенная серьгами голова Ясона, мывшего, видимо, по любезности Зои, всех трех.

Как я заметил, крики привлекли не только меня, в сторону полотна с надеждой посматривали из-за соседних оград, а группа подростков как бы случайно остановила свою предвечернюю прогулку на улице, приняв изящные позы.

Но заметила эту компанию и Даниэлида, и тут я в очередной раз понял, что такое знаменитый мим.

Она обняла длинной смуглой рукой ограду и сделала вид, что хочет дотянуться до висевшего на ней мягкого полотна. Застонала печально и выставила из-за края занавески круглый бок цвета недозрелой оливы. Юноши на улице замерли, делая вид, что обсуждают достоинства мудрецов древности — никогда не запомню эти имена.

— М-м-м, — мучительно потрясла мокрыми волосами Даниэлида, и еще подвинула крутое бедро в сторону улицы. Потом вздернула длинный изящно загнутый нос и невинно захлопала ресницами. И сделала вид, что сейчас пригласит кого-то из юнцов помочь женщине в ее беде, но смущается, ах, как смущается.

Я в очередной раз понял, почему жрецы местного бога долго и безуспешно запрещали мимов, вплоть до наших дней, когда их запреты, да и вся репутация, сильно ослабели.

Ясон, покосившись на нее, вышел из-за занавески почти голый, в одной лишь набедренной повязке, скрывавшей отсутствующие части тела, забрал полотно и, уже невидимый нам от груди и ниже, с почтением окутал плечи Даниэлиды, ее талию и, видимо, все прочее. Она благодарно откинула голову на его плечо — бугристое от мышц, очень крепкое, да и вообще было видно, что Ясон умеет не только втирать масло в вымытую женскую кожу. Хорошо ли он владеет оружием?

Тут я приказал себе остановиться. Не было пока, кроме странного звука в ночи, никаких оснований занимать голову ненужными мыслями.

Я сюда приехал, в конце концов, совсем по иному делу — и началось оно в этот же вечер, на вилле Зои, среди винограда, вьющегося по капителям покосившихся колонн, под фиговыми листьями — зелеными, большими, шерстистыми, как пятипалая лапа животного.

Сюда все собрались на ужин, из тех, куда каждый несет свою еду. Потом вяло пообсуждали, не перейти ли в амфитеатр, но тут Зои щелкнула пальцами, и Ясон вынес большой медный сосуд, от которого шел дымок. Мы начали добавлять кипевшую там воду в вино, и перемещаться расхотелось.

И тогда зазвучали струны арфы Даниэлиды. И ее высокий, звенящий на пределе возможного голос, к которому иногда присоединялся почти такой же голос Ясона — будто плакал ребенок.

— Роза явила себя, о восхитительная, ее бутон начал раскрываться, — прошептала мне Анна, шмыгая носом. — Лилия, сладкая, выдвинулась вперед. Росистый лотос затанцевал с крокусами и гиацинтами. А прекрасный нарцисс извивался от желания. Ой, а тут еще чарующе улыбался сильфиум, зная, что им восхищаются. Вот.

Стало тихо, и раздалось шуршание золотистой шелковой накидки Зои — она набросила ее на плечо и задержала на нем небольшую руку, чуть выставив вперед лицо: конечно, птица, с загнутым хищным клювом и удивленными круглыми глазами.

— Наставник Маниах, — прозвучал ее высокий голос (а Анна, с тяжелым вздохом, устроилась поближе ко мне — ей предстояла долгая работа). — Мне пора сказать всем, почему я так просила вас присоединиться к нашей компании, предпринять это далекое путешествие. Дело в том, что мало кто из нас знает мир, как он есть, целиком. Вы, мои дорогие дети, не знаете языков даже ближних стран…

На лицах вокруг появилось презрительное выражение. Учить языки дальних стран в этой империи не модно. Им хватает языка их давно умершего слепого поэта.

— И не любите выбираться из-за стен Города. Но мир существует — даже такая далекая его часть, как империя Чинь. Так вот, наставник Маниах — человек, который был в этой империи.

Честное слово, ей не поверил никто. Все тут хорошо знали, что хотя шелк, конечно же, факт, но империя Чинь, откуда он якобы произошел — это сказки.

— Он был там трижды, — уточнила Зои. — Он знает ее язык.

И вот тут уже меня точно записали заранее в шарлатаны и сказочники.

— Видели ли вы коромысло? — начал я, и понял, что теперь меня будут слушать, потому что обычный человек не станет так начинать нормальный, то есть долгий и нудный, рассказ про весь мир как он есть. — Две связки товара равного веса на длинном, очень длинном шесте. И плечи человека, который этим шестом балансирует. Вот так устроен наш мир. Две великие империи, расположенные так далеко друг от друга, что жители одной не верят в существование другой.

«Не верим», подтвердили мне глаза слушателей.

— И вы не одиноки в своем упорстве. Они тоже так думают, там, на противоположном конце мира. Но некоторые люди оттуда бывали здесь. Дайте-ка я вспомню дословно одну книгу, которую написали в империи Чинь не так уж давно, — сказал я, и закрыл глаза. — Примерно так: страну эту называли раньше Да Цин, иногда — Си Хай го, то есть государство у западного моря. И есть у него еще десяток названий, но главное из них — Фулинь. Люди там почти так же красивы и хорошо сложены, как и жители Поднебесной империи. У них есть драгоценный камень, который сияет по ночам, вроде жемчужины, есть кораллы, амбра, зеленый камень, ковры, вышитые золотом, и много хорошего шелка. Они разводят ослов, мулов, верблюдов и шелковичного червя. Цвет их лиц — красный и белый. Мужчины носят простую одежду, а женщины — шелковую, с жемчугом. Любят вино. Искусны в любви. Узнаете, о ком это?

На лицах вокруг начало появляться понимание, но они все еще не верили: насчет любви — согласимся, кое-что умеем, но что значит — красные и белые лица? А я продолжал размеренным голосом:

— Зерна у них мало, ни растений, ни деревьев. Кормят лошадей сушеной рыбой. Сами питаются финиками.

Раздался смех.

— Там можно жениться на родственниках — варварский обычай — и им запрещено говорить во время еды. Когда мы были там, пишет неизвестный мне человек из империи Чинь, нам понравился фрукт, называемый Ди-жи. Дерево достигает двух человеческих ростов, ветки и листья роскошны. Листья большие, с пятью выступающими частями. Приносит фрукты без цветов, красного цвета, созревают каждый месяц, по вкусу в точности как хурма. Мои дорогие друзья, догадайтесь, о каком фрукте говорит этот достойный путешественник.

Я не дал растерянным улыбкам расползтись по лицам — не глядя поднял руку (впрочем, до этого я успел проверить, где стою), нащупал среди зеленых пятипалых листьев такую же шершавую, как сами листья, каплевидную ягоду, не глядя сорвал ее. И предъявил аудитории.

Это, конечно, были не те люди, чтобы долго сидеть на месте. Вся компания, включая Анну, повскакивала на ноги, начала лишать фиговое дерево его плодов и задумчиво дегустировать. Свой фрукт я с поклоном отдал Зои. Анна не обиделась, она уже жевала, и весьма энергично.

— В точности как хурма… — это, или наверняка это, произнес чей-то голос. И все снова начали смеяться.

На этом, впрочем, мое наставничество только началось. Оно легким не было — здесь принято перебивать когда угодно. Мы попутно обсудили, например, как меня положено называть: «варварос» — это все-таки не лучший вариант, предпочтительнее «ксен». И еще Зои навела меня на очень уместный разговор — о названиях.

— Ну, конечно, она не так называется, — снисходительно сказал ей я. — Империя Чинь — точнее, Цинь — существовала почти тысячу лет назад. Сейчас это империя Тан. Или, во все времена — просто Поднебесная империя. Хорошо, конечно, что здесь помнят о том, что было тысячу лет назад…

— Да, — сказала Зои, улыбаясь. — А как вы назвали нашу империю, когда мы познакомились несколько недель назад, господин Маниах?

— Бизант, — улыбнулся я в ответ. — Мы в Самарканде ее называем именно так. А в Поднебесной — как я уже сказал, Фулинь.

На лицах выразилось недоумение. Впрочем, эти лица уже погружались в вечерний сумрак, и Ясон начал разносить наполненные маслом лампы- канделябры, ставя их по разным углам дворика.

— Здесь не какой-то Бизант, здесь Рим, господин наставник, — вежливо напомнил мне Аркадиус.

Зои улыбалась загадочно и, как бы это сказать, непрерывно — кажется, когда она думала о чем-то своем, то приподнимала уголки губ и оставляла их в этом положении, просто чтобы лицо ее не выглядело печальным.

— Дорогие друзья, а как раньше назывался Великий Город? — подсказала она, не сбрасывая с лица улыбки.

— То есть как это — как назывался, — зазвучали голоса. И началась настоящая вакханалия, в основном поддержанная молодежью:

— Город был основан одиннадцатого мая триста тридцатого года. В понедельник. И он Бизантом не назывался. Он назывался — Город Константина.

— А сначала был сон прибывшего сюда с армией Константина Великого — матрона, сгибающаяся под тяжестью лет и болезней, превратилась в цветущую юную деву, которую он своими руками…

__ Что своими руками?

Хохот.

_ …увешал знаками имперского величия, идиот!

_ А еще орлов не забудьте. Первые из первых хотели построить город в Халкедоне, легли спать, положив инструменты, просыпаются — а нету. И тут — о! — вон они, все их инструменты, на западной стороне пролива, на полуострове между двумя морями. Орлы в клювах перенесли. Или в когтях. Там и построили новый Рим.

Они затихли, а Зои все так и улыбалась. Потом с еле слышным шуршанием пошевелилась, и повисла тишина.

— А что за город построил спартанец Павсаний, вы не помните? — негромко спросила Зои.

Тишина продолжалась.

— А то, что на этом же полуострове был город и до Павсания, и построил его якобы некто Бизас, это вы не слышали? Ну, да, это было давно. Дорогие дети, когда великий Константин впервые увидел наши холмы, городу на них, пусть небольшому, было более тысячи лет. На улицах пусть говорят что угодно про орлов и деву с юным лицом, но вы должны знать, как было на самом деле. А некоторые народы это, как видим, хорошо помнят. Потому что торговали с нами много столетий.

Все завопили от восторга. «Амартия!» — вскричали двое юношей, обвиняюще уперев друг в друга указательные пальцы, и сами больше всех удивились.

Анна, кстати, перевела мне это слово с большим трудом, сбивчиво объясняя, что «амартия» — это, конечно, неграмотность, но не простая, а в высоком и духовном смысле.

— Вы что-то говорили о коромысле и двух тюках с товаром, господин наставник? — напомнил мне кто-то.

Плохо ли быть господином наставником? Чему я научу их, что им дам? Легко ли вести людей за собой? Я помню всех, кого всего-то два года назад хотел спасти от войны и вернуть домой. Был ли я им наставником? Не знаю. Они называли меня просто «сердар», или, кратко, «сер». И они верили мне. Но в живых остались немногие.

Стало темно, чуть колеблющийся свет ламп выхватывал из ночи прежде всего ноги, множество ног, перекрещенных ремешками сандалий, некоторые — с красновато светящимися волосками. Иногда руки, иногда — неясно — лица. А выше во тьме угадывалась руина: полукруг свода, начинающий закругляться — но кончающийся обломками кирпича, по краю часть черепичной крыши, под ней окно с решеткой, выше черная пустота — небо.

Что ж, насчет коромысла — это было просто. Поднебесная империя собирает налоги, среди прочего, шелком — простым крестьянским шелком, и не очень простым. Ей не нужен весь этот шелк. Но ей очень нужны лошади для армии и всего прочего, и другие товары.

Шелк — второе золото и серебро нашего мира. Боевой конь, железо для меча, раб или рабыня — их цену легко пересчитать в штуки шелка, который с радостью берут везде: у кагана Великой степи, в Бухаре и Самарканде, Балхе, в долине Ганга. И берут здесь, в стране, до сих пор называемой именем города, которого все равно что нет, там только козы пасутся среди упавших колонн.

Мне недолго пришлось развеивать иллюзии, что их империя теперь уже сама производит свой шелк. Я напомнил им насчет сказочно богатых покупателей и перепродавцов метаксы — шелковой пряжи, и о том, откуда она берется. Так же как и откуда берется шелк, приходящий, как им казалось, из Дамаска. Три четверти продаваемого шелка приходят сюда из Поднебесной империи, которую они считают сказкой, притом что в самой империи так же относятся к ним самим. Три четверти. Эта цифра заставила их задуматься. Итак, две империи не желают знать друг о друге, но друг без друга существовать не смогли бы.

— Я не понимаю, — неприятным голосом сказал Никетас. — Этого не может быть. Сколько стоит шелк в Поднебесной империи?

Что ж, это было просто. Одна штука шелка — четыре дирхема, или четыре серебряных милисиария этой империи, что было абсолютно одно и то же. В Самарканде та же штука шелка стоит двадцать восемь дирхемов, или две маленькие золотые монеты — назовите ее как хотите, номисма, динар и так далее. А здесь, на противоположном конце мира, то, что было надето в момент нашего разговора на Зои (не придворный скарамангион, а простой шелк для прогулки где-нибудь по мраморным плитам Аугустейона у колоннады сената), стоило фунт золота, то есть…

— То есть… если одна военная кампания обходится, по весу, в тысячу сто фунтов золота… — проговорил Никетас и задумался.

На лицах вокруг появилось смущение — здесь мало кто воспринимал военные кампании в фунтах золота. Это лишало войну героизма.

— Но я так и не понимаю. А что это вы там говорили про человека, на чьих плечах лежит коромысло?

— Это мы, — сказал я. — Согд. Самарканд, Бухара, Фархана и так далее. Согд, середина мира. Мы поставляем в Поднебесную империю лошадей в обмен на шелк. Который везем сюда. Получаем золото. Все просто. Или было бы просто, если бы путь не занимал бы полгода и не проходил через… Сами знаете.

— Но даже и так вы очень богатый человек, господин наставник Маниах, — сказал неожиданно Никетас. — А что в таком случае вы делаете здесь, в этом Кукузе на краю империи?

Что ж, кто-то из них рано или поздно задал бы мне этот вопрос. На который у меня было готово множество ответов!

— А что мне делать со своим богатством? — дернул я левым плечом. — Лежать на ковре и пить вино? Это удовольствие можно получить и здесь. Даже интереснее.

Помог мне Андреас, выставивший из темноты длинные тощие конечности — у руки был выпячен указательный палец, направленный в сторону Никетаса.

— Мы все знаем, как хорошо ты разбираешься в деньгах, о мой друг. Один такой, о, вполне достойный человек был при втором Юстиниане. Слышал о евнухе Стефене Персидском, не расстававшемся с громадным хлыстом?

Тут три-четыре человека взглянули в сторону Ясона и быстро отвели глаза.

— Да, — продолжал Андреас. — Стефен, тот, который подвешивал неплательщиков над огнем и дымом, и доводил их до обморока. Но потом его и всех прочих фискалов второго Юстиниана привязали за ноги к колесницам, протащили по Меси до форума Быка и там сожгли заживо. Это я просто так рассказал, не подумай плохого, о Никетас.

Смеялись все, даже Зои.

Пора было завершать вечер — о шелке и странах, через которые он проходит, я собирался рассказывать им еще завтра и послезавтра.

Я перевел дыхание — и ощутил в сумраке два облака аромата, один от Зои, тонкий и деликатный, и совсем другой оттуда, где сидела Даниэлида — запах ночных цветов, от которого кружится голова.

Впрочем, вся компания к этому моменту пахла также вином, и кое-чем другим. Чесноком и луком. Здешняя еда вообще изумляет нас, приезжих: чеснок и пук пожирается в любых количествах. Но это только сначала страшно. Потом это вкусно.

— Ваши империи похожи, — приступил к финальной стадии я, — и завтра-послезавтра я расскажу вам о том, что и там, и там государством могут править только те, кто причастен к знаниям, и там и там только один человек может носить шелк императорского цвета, желтый в одной империи, пурпурный в другой. Да, друг о друге вы не знаете. Но вы похожи. И все же вы — разные. Дайте-ка я задам вам простой вопрос. Что такое время?

Тут Аркадиус, в основном до того молчавший, в восторге шлепнул себя ладонью по бедру — вот это вопрос! — и заработал строгий взгляд Зои: такие манеры выдают слишком простое происхождение.

— Время — это цифры, — покровительственно сказал Никетас. — Просто цифры. Они одни для всех. Год — это везде год, даже в империи Чинь, потому что солнце одно для всех империй.

— Да? — сказал я. — В таком случае какой сейчас год?

Никетас понял, что ему готовят ловушку — но все-таки сообщил: семьсот пятьдесят второй.

— Со дня рождения пророка, которого казнили? — уточнил я.

Тут несколько человек попытались возмутиться и сказать, что пророк был одновременно и богом, и еще многое сказать, но Никетас успокоил их взмахом руки и скрипучим голосом добавил:

— Если хотите по-другому, то шесть тысяч двести сорок четвертый, со дня сотворения мира.

Люди, владеющие цифрами, все-таки раздражают. Мне, например, неприятно сознавать, что мира когда-то не было, но я продолжал:

— А что делать тем, у кого совсем другие боги, и чей мир создан кем-то еще?

— То есть как это — кем-то еще… Да тут возможен только один ответ… — загудели голоса.

— Я к тому, что в империи Чинь сейчас совсем другой год, — остановил их я.

— Вы еще скажите, что у сарокинос сейчас всего-навсего сто тридцать четвертый год, — крикнул кто-то. — Они еще маленькие. Но уже успели столько натворить…

— А в империи Чинь сейчас десятый год Эры Небесной Драгоценности, — сказал я. — А до того двадцать девять лет была Эра Открытости, если я правильно перевожу. И другого счета лет они не знают. Но это не мешает им быть самой большой и сильной империей мира.

— Это что, они начинают считать время заново с каждым императором? — спросил Прокопиус.

— Хуже, — сказал я. — Это все тот же император. Просто он решил, что страна и мир изменились, и пора менять эпоху. И принял новый девиз своего правления.

— Отлично, — отозвался Андреас. — Хороший обычай, сомнений нет. Интересно, как бы он назвал наше время сейчас и здесь, в Риме.

— Эра победы при Акроиноне, — зазвучали голоса. — Эра возрожденной надежды. Или возрожденной гордости.

Андреас поднялся во весь свой долговязый рост и выставил одну тощую ногу вперед.

_ И где теперь, о проклятые, — провозгласил он — ваши сияющие ряды стрел, где мелодичные аккорды тетив? Где блеск ваших мечей и копий, ваши нагрудники и шлемы, кривые мечи и затемненные щиты? И где корабли, которые вздымались высоко, как кедровые гробы из Ливана?

— О Андреас! О удивительный! — завопили безжалостные подростки. «Мы — зеленые!» — пискнул, вдобавок, кто-то из темноты.

— Это не я, — скромно признался Андреас. Лицо его в свете лампы казалось особо изможденным — кто бы мог подумать, что только что он слопал немаленький горшок горячего мяса с чесноком, вычистив его с помощью круглого хлеба до блеска. И это не говоря о крупных золотистых оливках без счета, с боками, блестящими от масла. «Да, да, отомсти за вчерашнее, несчастный, пусть они там глодают пальцы, в своем монастыре», говорил ему при этом Никетас, скорбно качая головой и поглощая свой, куда более скромный ужин. Но сейчас доброта его кончилась.

— А хоть бы и не ты, — немилосердно проговорил сейчас тот же Никетас. — Что это там было насчет кедровых гробов? Идея отличная — корабль, политый греческим огнем, таким образом мгновенно превращается в пылающий гроб. Что с военной точки зрения — факт. Было. И уже не раз. При нынешнем императоре — в Керамейской бухте. Мы живем в эпоху славы Акроинона и Керамея, это правда. Но ты же ритор, несчастный мой друг Андреас. Как ты это себе представляешь — гроб из Ливана плывет по волнам, вздымаясь при этом высоко? А кто его туда, в море, запустил и с какими целями?

— Ну, ты несправедлив как всегда, — поднял глаза к невидимому небу Андреас. — Это красивая строчка. А раз так, ей необязательно быть точной.

Никетас отвратительно усмехнулся в толстые щеки.

Тут Даниэлида устала слушать и лишила меня одного ученика. Подняв пальцы к вискам, она начала восхищенно рассматривать сидевшего рядом юношу, потом робко придвинулась к нему и застенчиво моргнула. Его соседи раскрыли от зависти рты.

В этот момент я поймал на себе смеющийся взгляд — это Зои, Зои с глазами светлого янтаря, она держит в руках две серебряные чаши с вином и говорит на языке Ирана:

— Тебе понравится вот это. Его, конечно, не надо разбавлять водой.

И окружающий мир исчезает, там сейчас говорят на незнакомом языке, из того мира раньше тянулась ниточка в виде голоса Анны — но сейчас ниточки нет, Анна сказала «р-р-р» в знак того, что устала.

Я беру кубок. Моя работа на сегодня закончена.

…А, вот сейчас я вспомнил, кто произнес это слово первым. Какой-то юнец, почти невидимый в темноте, потому я его и не запомнил.

— Господин наставник Маниах, — сказал он, когда все начали уже вставать, двигаться и заводить разговоры между собой. — А правда ли, что империя Чинь — место, где живут драконы? Если так, то расскажите нам, чего от них ожидать. Потому что тут какая-то тварь дико ревела прошлой ночью далеко в ущельях, и кроме дракона такой звук издавать точно некому.

— Молодой человек, — сказал ему Никетас, который сам был максимум лет на пять старше. — Дай господину наставнику выпить вина. Любой нормальный человек знает, что драконов не существует.

Я застыл с кубком, поднесенным к губам. Что я мог ответить им? Или промолчать, делая вид, что вино слишком великолепно для разговоров — да оно, судя по аромату, и правда было таким?

Или сказать то, о чем я действительно думал в этот момент?

«Но они существуют».

Никто в темном саду среди развалин не мог бы произнести этих слов с такой уверенностью. Потому что они не видели то, что видел я.

Сколько лет назад это было? Больше десяти.

Палевые пески, ветер, ветер, не устающий тянуть среди этих камней одну долгую букву «с».

Длинные тени вечера — ноги верблюдов косыми линиями через песок, трепещущие концы головной повязки Карзананджа.

— Вот здесь, сер Нанидат, — говорит Карзанандж, наш караван-баши. — Песок его так и не занес, я зря боялся.

Как лодка, длинная, недостроенная лодка: ребра. Светло-серые, похожие на камень. Утопающий в песке череп размером с бычий — но это не бык, это все-таки змей, вот зубы, зубы, их больше, чем у быка, коня, человека, любого другого животного. Передняя лапа: когти, кривые, в длину как десять пальцев, сложенных вместе. Задние лапы — кажется, очень толстые, судя по тому, что от них осталось. Крылья? Не видно, но кто знает, из чего они сделаны у драконов, из кожи?

— Они зовут его — Сюнгуанлун, — говорит Карзацандж. — Дракон — призрак. Или иногда его называют «шелковый дракон».

— Почему шелковый?

— Из-за нас, — пожимает плечами Карзанандж, показывая рукой на верблюжий вьюк. — Из-за того, что мы везем тут, через проход в их бесконечной стене. И посмотрите — никто до сих пор не тронул ни одной косточки.

А ветер в песке все шипит, хочется успокоить его, напоить… кровью. Сейчас я капну темно-вишневой жидкостью на этот песок, еще капля, песок глотает все — но тут капли попадут на серые кости, они перестанут быть похожими на камень, потемнеют, нальются силой…

— Я здесь, — говорит мне внимательный Карзанандж. — Я не уйду. В первый раз все это ощущают, такова уж магия драконов. Но он так и лежит тут, уже много лет.

Много лет? Судя по виду окаменевших костей — да хоть сто, а то и двести. Но он ведь был. Сколько живут драконы? Этот не так уж и велик, но какими они вырастают — может быть, тут детеныш? И если был один дракон, то, конечно же, до него был и другой, и еще один. А после него?

Горизонт неподвижен. На юг тянется цепочка верблюжьих следов, указывая нам обратный путь, а у горизонта она тает, съедается песком, превращается в воспоминание. Но наш караван там, и недалеко.

Они существуют.

Я смотрю туда, где недавно сидела Даниэлида с юношей. Этой пары на прежнем месте уже нет.

О ЛОШАДНИКАХ И ДОХЛЫХ СОБАКАХ

Вот теперь я уже не спал в момент, когда это случилось. И никто, наверное, не спал — мы только успели разойтись по виллам, во тьме еще перекликались кое-где сонные голоса среди черноты, под звездами.

Но в тот момент, когда рев все-таки раздался, было абсолютно тихо. Молчали птицы, не шумел даже ветер в вершинах.

Я не знаю, какой зверь мог бы издавать такой звук. Он, правда, доносился очень, очень издалека, эхом, откуда-то с юго-востока, с дальних холмов. Хриплый, неживой, как бы влажный рев, недолгий. И сразу еще раз, и еще. А потом — тишина, и откуда-то поблизости, с улицы — тихое и озабоченное «Иесу Кристе». И еще какие-то голоса, тоже рядом, тоже человеческие, кто-то из наших.

Ночные птицы, после долгого молчания, снова начали отзываться друг другу.

Здесь страна дракона, подумал я, а не моя. Здесь совсем чужая страна, которая не хочет, чтобы мне было в ней спокойно и хорошо. Этой стране в лучшем случае нет до меня дела, я «ксен», который не понимает звуки в ее ночи и речи в ее полдень.

Ее кожа пахла оливковым маслом и дешевым мылом, у нее были золотистые волосы на икрах, в других местах тела тоже много волос, и я не могу вспомнить ее лицо. Только нос, склоненный над вазами неровного серовато-лиловатого стекла, их используют здесь торговцы сладостями, насыпая в такие вазы лучший товар и выставляя его на край прилавка.

И еще я не мог с ней говорить, то есть, конечно, мы говорили — потом, но каждый на своем языке, смотрели друг на друга и смеялись. Дальше она пожимала плечами, как бы в недоумении от того, что сама творит, и начинала гладить мою спину — тогда еще без шрамов, потом клала мою руку на свое плечо и закрывала глаза. О чем было говорить, если мы и так понимали друг друга?

Снова брала мою руку — она вообще любила вытворять с ней что угодно, будто рука принадлежала ей — и прижимала ее к тем самым, сейчас теплым и влажным, волосам внизу живота, потом сдвигала ноги и для верности накрывала мою руку своей.

Наше знакомство состоялось в весьма изысканном месте Города — в столичном Доме ламп, где давно никто не торговал лампами, просто здесь и вечером все сияло, масляные светильники, свечи… А торговали в Доме ламп очень модной и дерзкой одеждой, полупрозрачными шелками, которые женщины накидывали на лицо и всю фигуру, а потом — летом — старались оказаться в нужный момент спиной к свету, мелькнуть там, как соблазнительная тень.

Наш торговый дом поставил туда накануне — через посредников, конечно, напрямую это было запрещено — бледно-желтый шелк, вышитый золотом. Не представляю, знала ли она тогда, что мы в каком-то смысле собратья по ремеслу. Или приняла меня просто за прохожего, гуляку, покупателя. Наверное, у нее в тот первый наш день были другие заботы, потому что торговать в Доме ламп, с доской вместо прилавка, она явно не имела права. Как и много других таких же продавцов, до которых рано или поздно добирались люди из службы эпарха города и начинали вести неприятные разговоры.

А я тогда подошел, посмотрел в ее темно-синие глаза и купил ее вазу, потом глупо стоял с вазой в руках, наверное, было видно, что вообще-то мне нужна вовсе не эта стекляшка. Понятно же, не ваза нужна человеку… когда это было? Человеку двадцати восьми лет, который только что добежал вот до этого Города, после четырех недель дороги, бежал от всего, что тогда случилось с ним на короткой, победоносной, но очень плохо кончившейся для него войне.

Вот тут в дальнем конце форума и показались неторопливые люди эпарха, она всунула мне под другую руку еще одну вазу, сама схватила две оставшиеся и обратилась, вместе со мной, в бегство.

Я дотащил эти вазы до самого ее дома, вверх по склону из щебенки между выступами эркеров на вторых этажах. Двенадцатый район — это у Элевферии, то есть порта Феодосия и одноименного форума, ничего особенного, но я ничего и не ждал. Внизу, почти в подвале, был эргастирий, с тремя горнами, с паутиной по углам, стены закрыты плетеными соломенными щитами. У горнов спал какой-то старик, как я потом понял — ее отец, который плохо ходил, плохо видел и слышал, зато делал неплохое стекло.

— А-га, — тихонько и обреченно сказала она, глядя на спавшего. Поставила четыре вазы на прилавок, посмотрела на меня обвиняющим взглядом и вздохнула, как бы в отчаянии. Потом пожала плечами, взяла за руку и повела наверх.

В следующий раз я принес ей розы, которые она долго рассматривала удивленными глазами, со смехом произнесла целую речь мне, ничего не понимавшему. Потом — еще через пару дней — показала мне два цветка, розу и анемону, в стеклянном стакане с водой, и опять сказала шепотом маленькую речь. И так же засмеялась.

У здешней страны, как потом объяснили мне люди из нашего торгового дома, существует язык цветов. Есть цветы любви, и немало, потому что у любви много очертаний и оттенков. Но роза — тут совсем другое дело, это цветок империи и императора, особенно если она — оттенков пурпура. Их тут тысячи, этих роз, особенно по утрам на любом форуме, а еще они означают радостную новость — но только если белые и роскошные: и новости он получал, как розы… А вот сравнить розу и анемону — значит напомнить о том, какими разными рождаются люди. Принц — конечно, принц, кто же еще — из далекой, да попросту сказочной страны, которую она почему-то упорно называла «Индией», и девушка, торгующая стеклом у прилавка в Доме ламп, где она не заплатила за место.

Наверное, этого нельзя было делать — но в следующий раз я достал пригоршню монет и начал, забавы ради, со звоном сыпать их в очередную вазу. Тяжелые милисиарии с портретом императора Ираклиоса, с длинной бородкой и огромными закрученными к ушам усами. И несколько почти невесомых золотых номисм, которые я тогда упорно называл «денариями». Что еще можно дать женщине, которая даже не может с тобой говорить?

Не знаю, видела ли она когда-нибудь столько денег сразу. Три номисмы в месяц означают безбедную жизнь. И, конечно, повозмущавшись, она взяла их. А я как раз размышлял в тот день, зачем мне столько денег и зачем вообще я здесь, в этом городе, с этой девушкой, которая говорит, говорит о чем-то, а потом просто набрасывается на меня, хватает мои руки и показывает, что они должны делать. Гладить и гладить ее грудь, осторожно, невесомо, но без перерыва, пока она не начнет стонать и обнимать меня ногами.

Ну, и вот сейчас, в этот приезд — мне уже совсем не двадцать восемь лет, я сижу у входа в капилею и держу в двух руках чашу вина с горячей водой. А напротив сидит человек чудовищного вида, с волосами до плеч и бородой, спутавшимися в сплошной колтун. Какая умилительная сцена: глупый ксен, да, в общем-то, варварос, угощает вином святого человека. И не какого-то, а самого Феофаноса Сирийца. А тот, удостоверившись, что нас никто не может слышать (хотя многие пытаются), говорит, почти не разжимая губ:

— Я сделал что мог, господин Маниах. Ничем не обрадую. Не осталось в живых ни одного человека на всей улице. Она тоже умерла, и ее отец. Могилы нет. Это было для вас важно?

— Нет, нет, — качаю я головой. — Важно? Нет.

Это была чума, пять лет назад. Она шла с Сицилии, вместе с товарами и кораблями. Какие уж там могилы. Сначала копали рвы на опустевших полях, виноградниках и садах внутри городских стен. Потом взялись за старые высохшие цистерны, и только тогда места для мертвых хватило. Говорили шепотом не о том, сколько умерло, а о том, сколько осталось — это был самый страшный из всех секретов. Официально — только полмиллиона, то есть половина города. Но совсем тихо вам могли сказать, что осталось не триста, даже не двести тысяч, а как бы не сорок-пятьдесят.

Но чума все-таки насытилась и ушла.

Потом император, молодой лев, воин и победитель, начал переселять в Город всех, кто соглашался и не соглашался. Он выдержал и чуму, и в каком-то смысле снова победил. На форумах опять зазвучали струны и флейты. Но теперь это уже не мой город. Никто мне здесь не покажет жестами, что к девушке в гости надо приходить с гранатом, не покажет и то, что следует делать с его соком — она, кажется, со мной забывала всякий стыд, этим я ей и нравился, у меня ведь другой бог, со мной было можно все.

Да, чуть не забыл сказать — ее звали Иоаннина. И я действительно совершенно не помню ее лицо.

— Нет, мой друг, — повторил я. — Это не важно. Это просто жаль. Ладно, скажи-ка мне, не ты ли таскал за собой вчера на веревке дохлую собаку по пыли? По-моему, ты увлекаешься. Какая в собаке святость?

— А какая святость в том, чтобы справлять нужду прямо среди толпы? — пожал плечами Феофанос. — Но ведь другие, такие же, как я, это делают. И у них после этого слушают каждое слово. Записывают. Собака — ну, да, было, это как-то запоминается. И это лучше, чем ходить по форуму просто голым и с фальшивыми язвами, или тушить свечи в храме, или орать…

— Кстати, что ты там, на форуме, орал страшным голосом только что? Что такое Каваллин? Или кто такой? Имя демона, судя по твоему голосу? Который несет всем конец света?

— Каваллин, — потряс он свалявшимися волосами, — это совсем просто. Это означает «лошадник». Ну, насчет демона — да, в каком-то смысле. «Проклятый Каваллин, вместилище всех грехов…» — и так далее. Ну, да, я хорошо поорал о нем с утра, но давайте- ка я вам расскажу кое-что посерьезнее. Есть еще одно странное убийство…

И тут разговор наш ушел к совсем другим делам, сегодняшним. Мы купили себе к вину жареных колбасок, от которых здесь никуда не деться, ими торгуют везде. И неясное лицо Иоаннины уплыло куда-то в прошлое.

А настоящее — вот оно. Жуткие звуки в ночи на краю империи.

Анна, нервно борясь с накидкой, выдала мне план действий, которому я удивился. Как же это просто — оказывается, в каждой деревне есть такая женщина, нравится это жрецам или нет. Если что-то такое, загадочное, существует, то она знает.

У увитой виноградом каменной стены прыгали в воздухе маленькие бордовые бабочки, паслась черная желтоглазая коза, но Анна, к моему удивлению, общаться с ней не стала, только наскоро потрепала по жесткой шерсти на лбу.

— Кто там скрылся в переулке? — рассеянно спросила она меня.

Женскую фигуру в наброшенной на лицо накидке я тоже видел, мелькнула в конце улицы, и походка мне показалась знакомой, но я попросту не стал тратить времени на размышления.

— Понятно, что оно здесь, — сказала Анна. — Травки сушатся.

Но нам от этой женщины нужны были не травки. Анна, особо не спрашивая разрешения, взяла допрос на себя. А мне досталась привилегия извлечь и положить на стол пару милисиариев и внимательно следить за лицом хозяйки дома. И ее руками. Эту на удивление тощую женщину с черными усиками над губой что-то действительно беспокоило, понял я. Ее чуть кривые пальцы иногда нервно дергались, потом сплетались в узел. Ей не очень хотелось говорить. Да мы попросту ее раздражали, но деньги были положены на стол и взяты, и раз так…

А Анна тем временем забыла о своей главной работе — она перестала мне переводить, они с обладательницей усиков перешли на шепот, склонившись друг к другу. Потом мы встали и вышли, но тут Анна подняла палец, оставила меня в саду и вернулась в дом, появилась снова довольно скоро.

— Ух, — сказала она у каменной стены с бабочками, на улице. — Значит, так. Все как-то невесело, между прочим. Дракон есть. Быстро на рынок, поесть. То есть, извините, сер. Прошу вас. Девушке срочно нужен сыр, и пара огурчиков, для подкрепления угасших сил. Ну и местечко здесь, оказывается.

Дракон, как выяснилось, тут обитал лишь в известном смысле. Дерево, громадное старое дерево, на ветки которого старые женщины вязали ленточки или клочки ткани (а мужчины это занятие презирали) — это дерево росло, оказывается, у пещеры, очень старой.

Зои, вспомнил я. Она отдала дереву у пещеры свой шарфик, тонкий, легкий как воздух.

Женщины не просто вяжут свои шарфики и ленточки на ветки. Они, понимаете ли, просят о чем-то давнего обитателя пещеры. Которого, правда, никто из сегодняшних жителей деревни никогда не видел, но…

Не давать соседу огня после заката, прислушиваться к крикам птиц и угадывать смысл этих криков, считать бормотание святых безумцев пророчествами — все это было в империи более чем нормальным делом, а что касается безумцев, так у нашего торгового дома их было целых два, Феофанос и еще Эустафиос, не такой эффектный, зато терроризировавший ювелиров криками «пыль и труха, вот они, ваши товары!». И соскребать краску с изображений бога, пока изображения не запретили, размешивать этот порошок в воде и пить как лекарство — это в империи тоже было.

А еще — дракон. Поселился здесь давно, очень давно. Это была не просто пещера, сказала мне Анна, озабоченно качая головой, а та самая, Корицианская пещера, где живет Тифон, или жил. А Тифон — это большой змей. Как сказала худая усатая женщина, еще его зовут Мерсин, но имен у него много и помимо этих.

Он и его собратья вызывают трясение земли, в последний раз это было, когда Великий Город умирал от чумы. Сейчас земля не трясется, но рев с холма услышали многие, и никому это не понравилось. В то, что это и есть Корицианская пещера, та самая, народ не очень-то и верил, но когда уже вторую ночь творится такое…

И это не все. Большие змеи, драконы — это вообще-то демоны. Что известно любому, кто хоть как-то разбирается в амулетах и странных картинках, которые в империи продаются на каждом углу, от болезней, сглаза и всего прочего. Да это и без амулетов всем известно, ведь кто такой был тот самый змей, что соблазнил первых людей в парадисосе меж четырех рек, — в конце концов?

Тут Анна взглянула на мое лицо, остановилась, задумалась, но от мысли рассказать мне все про первых людей на Земле, видимо, отказалась, а я не настаивал.

Разговор был и о том, что в здешних холмах и ущельях слишком много обычных змей, лесных, не смертельных, и это местным жителям привычно, но сейчас наводит на мысли. И о том, что демоны и бани как-то связаны, мелкие демоны в виде змеев якобы селятся тут глубоко под полом бань. Но их можно заговорить, многие пытались раньше этим воспользоваться, повелевать ими. Далее, этот дракон — особенный. Мужчины его не интересуют. С ним имеют дело по большей части женщины. Хотя когда они это делали в последний раз — никто не помнит.

— В общем, вот так, — сказала Анна. — Фариакеш. Это значит — колдовство.

Мы пристроились сбоку рынка, Анна нашла для обоих вкусный суп из свиных ножек с зеленью, а я уже привык к тому, что плохую еду она не выберет. Тут подошел Прокопиус, с извиняющимся лицом, что-то вежливо сказал. Анна перевела.

А вот это было уже посерьезнее, чем демоны, живущие в банях. Или как там его зовут, Тифон, или Мерсин, или загадочный Лошадник — Каваллин.

Пропал человек. Охотник, знающий здешние горы с детства. Еще вчера пропал, но и сегодня утром он не вернулся. Об этом говорят по всему рынку. И не очень хорошо смотрят на нас, пришельцев, после приезда которых начали происходить странные вещи.

— А еще кусочек сыра, — сказала Анна. — Мне он обещан бесплатно.

— Знаешь ли, дорогая деточка, — раздражился я, — сыр бывает вреден. Особенно когда он мешает спуститься в деревню и предупредить всю зеленую команду, что не надо поодиночке заезжать в лес без серьезных причин. Не из-за драконов, возможно, но все-таки.

— У, — сказала Анна. — Конец девическим мечтам. Сыра не будет. У.

И посмотрела на меня с упреком. А я подумал, что ее лицо… Странно, но это лицо, обычное лицо умной, талантливой девочки… Или не такой уж обычной? Она ведь могла бы быть красивой, эта Анна, если бы украсила волосы белыми цветами, или завернулась во что-то синее… И в этом лице есть такое, от чего я…

Успокаиваюсь, как ни странно.

Но я беспощадно оторвал ее от сыра и погнал вниз по дороге, к виллам среди холмов.

Я мрачно шел за ней и думал… или сейчас мне просто казалось, что та женщина, чьи очертания мелькнули в переулке, когда мы шли к колдунье, что та женщина… была, кажется, Даниэлида.

А внизу, среди вилл, происходили замечательные вещи. Ближе всего к месту действия расположился Никетас, с многочисленными горшочками возле ног, но их никто не замечал, потому что дела подходили к завершению. Никетас ждал терпеливо и к обеду не приступал, критически посматривая на своих собратьев.

А они, то есть Прокопиус и Аркадиус, раздевшиеся до набедренных повязок, орудовали теми самыми тяжелыми инструментами, которые накануне Никетас привез на муле: кирками и еще чем-то. Плиты, вывороченные ранее с корнем, они вернули на место, вычистив из-под них массу веточек и прочего мусора, и сейчас уже, собственно, складывали инструменты. А еще было расчищено от каменных обломков когда-то большое помещение, со скамьями, теперь открытое небу, сзади которого было еще одно такое же — или несколько, под нетронутыми куполами.

Люди этой империи, может быть, и «ромэос», но таковыми могут стать в любой момент все. Даже я могу, стоит только пойти в местный храм и поклониться их невидимому ныне богу. Но при этом больше половины здешних жителей — это народ эллинов, и очень привлекательный народ, судя вот хоть по этой паре — Прокопиусу и Аркадиусу. Их завитые волосы прилипли к головам, оба были раскрасневшимися и мокрыми, а заодно, кажется, тела их блестели от масла. Плечи были широки, каждая мышца как будто выточена резцом. Отличные ребята.

Анна посмотрела на этих двоих — сначала критически, но потом явно заинтересовалась.

Даниэлида заинтересовалась еще больше. Она сначала в неземном восторге указала на них рукой, вытянутой вперед. Далее изобразила смущение, несколько раз отворачиваясь и посматривая на красавцев украдкой. Потом начала сосать палец и стрелять глазами. Наконец, прижала обе руки к паху и стала извиваться и жалобно стонать, погибая от желания.

Тут Прокопиус, старавшийся не замечать Даниэлиду, кратко сказал что-то Аркадиусу, а сам с киркой в руке легкими прыжками понесся вверх по склону.

Собравшиеся (а тут уже были почти все, кроме Зои и Ясона) заволновались. Сверху донесся натужный вопль, удары по камню, какое-то время ровно ничего не происходило.

А потом по канавкам побежала вода. Сначала неуверенно и тонкой беззвучной струйкой, затем одна струя разделилась и пошла, отблескивая на солнце, по каким-то непонятным, но явно только что расчищенным руслам, вдоль улицы, мимо вилл. Две струйки одновременно окружили, взяли в кольцо развалины среди хорошо сохранившихся колонн. Еще две проникли внутрь, между этих колонн, соскользнули вниз, в обширное углубление.

— Четыре реки, — сказал Аркадиус, с изумлением наблюдавший за бегом воды, а Анна с волнением перевела.

Босой Прокопиус, уже без кирки, оказывается, вернулся и с усилием двигал туда-сюда обеими руками какой-то камень у мраморной чаши.

— Раньше отсюда текла горячая вода, — сказал он. И наклонился к каменному крану — он, конечно, был мертв и сух.

— Ну, неважно. Туф и мрамор сохранились отлично, их надо просто помыть, — продолжал он. — Но теперь, когда воды сколько угодно — это совсем не трудно. Тамошние жители, которые наверху, теперь пользуются колодцами, а это все уходило разве что на поля. Но я поговорил со знающими людьми, с водой не будет никаких проблем, она просто пройдет здесь, а потом…

Дальше последовало множество подробностей и всеобщее их обсуждение. Заговорили и про главное: печи, огонь.

— Сухих веток везде валяется сколько угодно, — сказал чей-то голос из толпы, потом зазвучало много голосов сразу, и Анна отчаялась их всех перевести. Зато она подняла высохшую до белизны ветку у каменной ограды и с поклоном возложила ее к ногам голого широкоплечего Аркадиуса.

Тот бессильно опустил руки и уставился на Анну, глаза его страдали.

Раздались счастливые вопли, молодежь начала освобождать от веток соседние развалины и складировать их поближе к Аркадиусу.

Зои в полосатой накидке, розовой с зеленью, возникла на каменных плитах, Ясон молча следовал за ней в белоснежных одеждах, наброшенных на голову непонятным образом — не мужчина, не женщина, а странная светлая фигура на голову выше прочих.

Зои, мелькая сандалиями, медленно двигалась среди колонн, иногда гладя их рукой. Потом подошла к мраморной чаше, коснулась ее края — и стало тихо.

Из тяжелого гранитного крана, оказывается, уже некоторое время беззвучно шла вода.

Везде пахло свежестью и мокрым камнем.

ЗЕЛЕНЫЕ И СИНИЕ

Это не могло не произойти: появились военные.

Я представления не имел еще в этот момент, какой зверь ревет среди холмов по ночам, что делала Даниэлида на той улице, где живет местная колдунья (или это все-таки была не Даниэлида). Или — как получилось, что Прокопиус и Аркадиус возродили из руин баню в тот самый день, когда выяснилось, что под каменными плитами бань в этой стране обитают демоны-змеи, или драконы, или еще нечто подобное… Я не знал даже, стоит ли вообще что-то выяснять, может быть, передо мной всего лишь несколько совпадений.

Но военные были уже здесь.

Я рассматривал их издалека. Передо мной, конечно, были ополченцы местной фемы, то есть округа, об этом говорили их лица — тяжелые носы, черные глаза, сильные подбородки, все то, что мы видим в городке на вершине холма. Ничего похожего на светлые волосы и тонкие прямые носы обитателей Города, в двух неделях пути отсюда. А еще вооружение… Это было интересно.

Конечно, никто просто так, если только битва не начинается прямо сейчас, не будет таскать на плечах и голове гремящее железо, да еще в жару на исходе лета. Я помню весь этот груз, пригибающий к седлу, который так и не спас меня от раны, чуть не оказавшейся смертельной. Но что у нас тут? Длинные, скрученные в трубку свертки у седла каждого из трех коней — очень похоже, что внутри если не сплошная кольчатая броня (невиданная роскошь), то что-то вроде кожано-войлочной кирасы, похожей на ощупь на упругую подушку. А возможно, и наколенники, неудобные при ходьбе, из полосок дерева и металла, но весьма нужные в конном бою.

Я давно уже знал, что при нынешнем императоре многое изменилось, мечи стали такими, как у сероглазого воина Юкука, человека из моего недавнего прошлого: чуть изогнутыми, узкими, очень длинными. Ничуть не хуже мечей народа арабийя, называемого здесь смешным словом «саракинос». И вот они, мечи, приторочены к седлам рядом с броней. Деревянный колчан на тридцать стрел, длинных и «мышей», с кармашком для нескольких запасных тетив. Лук в чехле, похожий на длинную палку. Вроде бы, все. Но более чем достаточно.

И еще эти ополченцы были отлично одеты. Войлочные серые плащи с широкими рукавами, мягкие туники до колена, сандалии с чулком, с завязками на икрах — все новенькое, удобное. А главное — эти люди… не выглядели неловкими, что ли. Одежда была им привычна, глаза спокойны. Да и кони, хотя далеко не великолепные, были в прекрасной форме, не слишком молоды и не слишком стары. Ноги и живот, конечно, были в пыли, но вот этот бок у седла, с нервно подрагивающей кожей, утром был явно вычищен и сейчас отсвечивал здоровым блеском.

Эту империю уничтожали несколько десятилетий подряд, лишили ее зерна Александрии, мудрости Дамаска и Иерусалима, и еще многого другого. Но то, что время поражений позади, можно было понять, просто глядя на трех солдат, которых я сейчас наблюдал.

Один из них, впрочем, офицер — хотя бы потому, что мог позволить себе пусть не очень длинную, но все же бороду. Ну, конечно офицер — вот Зои лениво наклоняет голову, приглашая его во двор своей виллы, а солдаты остаются с конями на улице, и даже снимают уздечки, давая животным пощипать травку.

И о чем он, интересно, говорит?

Вот Зои произносит что-то, негромко, и делает небольшую паузу — достаточно длинную, чтобы понять: она не беспокоится, офицер будет ее слушать, не перебивая.

Вот он неловко оглядывается и довольно робко садится, серой неуклюжей тенью среди пятен ослепительного солнечного света меж листвы, на каменную скамью рядом с Зои, которая устраивается поудобнее, чуть ли не полулежа.

Вот офицер начинает показывать рукой на окрестные холмы и дороги, говорит, рубит воздух ладонью. Зои молчит, потом благосклонно наклоняет золотую голову. Нет, она ни о чем его не просит. Скорее уж наоборот.

Оба серьезны, но тревоги на их лицах нет. Ясон выносит чаши с какими-то напитками, офицер благодарно улыбается, а потом поднимает глаза и с оторопью смотрит на Ясона. Таких он еще не видел.

Удастся ли узнать, зачем эта троица приехала? Наверное, нет, а раз так — не надо и спрашивать. Но не следует забывать, что еще раньше тут утром побывали два важных на вид обитателя городка, вроде как обеспокоенные, с ними Зои разговаривала стоя у входа, и недолго. Что-то происходит. Пропал человек, это понятно — а что еще?

И я иду к Чиру, испытывая стыд, что давно не посещал его. Из городка к нам каждый день приходят конюхи, но со своим конем надо общаться каждый день. Коня надо касаться рукой, иначе нельзя.

Круг по холмам среди вилл и деревьев неспешной рысью, несколько вкусных веточек, потом прогулка шагом, никто никуда не спешит. Есть о чем подумать.

— А знаешь ли, друг мой Чир, — говорю я, заводя его обратно в конюшню, — хотя ничего еще, в сущности, не произошло, но что-то мне говорит: оно произойдет. И скоро. А поэтому давай, пока есть время, начнем разбираться с самого начала. Как и почему мы с тобой оказались именно здесь, а не где-то еще. Как они здесь оказались. И кто они такие, эти самые «зеленые».

— Он не скажет, сер Нанидат, — отвечает мне девичий голос из дальнего темного угла, там, где помещаются мулы. — Он и про «синих» тоже ничего не знает. Если только он не дружил с кобылами из их конюшен. Говорят, конюшни отличные, утех и других.

Тут я чуть не выругался: нельзя поговорить с конем на родном языке. Именно в этот момент под боком оказывается единственный на сотни фарсангов кругом человек, который этот язык знает.

— Анна, — сказал я. — В следующий раз я позволю тебе прокатиться на этом черном безобразнике по здешним холмам. И еще посмотрим, как вы понравитесь друг другу. А раз уж ты слышала, что я кое-чем обеспокоен, то придется втянуть и тебя в наш с Чиром разговор.

— А тут все обеспокоены, хотя не знают, чем, — заметила она, поворачиваясь к выходу.

Чир стукнул пару раз копытом, выклянчивая угощение.

Морковка у меня, конечно, была. У Анны, понятное дело, тоже. Она ее сама постоянно грызла.

— В таких случаях, — тоном господина наставника начал я, — надо уметь задавать простые вопросы. Итак, «зеленые». Что мы о них знаем?

Это, конечно, был совсем простой вопрос.

Сердце Великого Города — вовсе не императорский дворец. Это ипподром. Громадное, необъяснимо громадное сооружение, чаша из каменных скамеек, колонны, статуи, обелиски, ряды окон — целый город в городе.

Это сердце начинало бешено биться, когда из четырех мраморных ворот плавно выезжали четыре колесницы. И мощная каменная чаша вздыхала — или ревела? — так, что слышно было даже у стен Феодосия.

Не знаю, как жители этой империи относились к прежним, ушедшим богам. Если вполовину с таким же восторгом, как к четырем колесничим, то боги, наверное, были когда-то счастливы.

Их четверо, в летящих плащах зеленого, синего, красного и белого цветов. И за каждым стоят сотни людей. Ипподром — такое же сложное предприятие, как моя торговля шелком: тысячи и тысячи золотых монет, кони и конюшни, люди, звери, музыкальные инструменты, сама музыка, хор приветственных криков. И всем этим руководят люди, почти такие же важные для Города, как и сами колесничие.

Когда-то жители всего Города делились — с большим или меньшим энтузиазмом — на зеленых, синих, красных и белых. Сегодня почему-то остались лишь первые две… они называются здесь «демы». Два демарха, мужчины эффектной внешности с тщательно завитыми бородами, очень даже заметные на каждой Дворцовой церемонии. Движению их мизинца подчиняются отлично обученные толпы людей, вопящих хором приветствия — причем непременно пятнадцатисложные, что бы это ни значило. Они славят колесничих — но славят и императора, хором на четыре голоса, из-за занавесок на балконах.

А еще на трибунах звучат хоры евнухов, золотые и серебряные органы, кастаньеты, лиры. И организуют это тоже люди из двух дем.

Перед забегами колесниц на плоскости арены должны еще быть гимнастика, атлетика, бокс, дикие животные, танцы и пение. За это тоже отвечают демы.

И пантомима, любимая всеми и ненавидимая жрецами бога, с мимами обоего пола, которых за распущенность постоянно пытаются не пустить на сам ипподром; зато мимов, с их более чем откровенными выступлениями, приглашают в какие угодно дома и платят им какие угодно деньги. А ведь это тоже, в общем-то, демы.

Что не все знают и не все видят — перед гонками заседают штабы демов, они находятся возле стойл. Потому что демы отвечают и за то, чтобы избежать драк после гонок, которые кто-то ведь проиграет и огорчится. А раз так, то у демов есть и оружие.

Все это значило, что демы могли быть опасны. Ведь синие и зеленые действовали если не по всей стране, то в тех нескольких крупных городах, где имелись ипподромы.

Это было при первом, великом Юстиниане, два с лишним века назад. Тогда дела шли все хуже, поскольку демы не просто поддерживали разных колесничих — они дрались между собой, они организовывали банды убийц, и город поделился на «синие» и «зеленые» кварталы. А совсем плохо стало, когда Юстиниан поместил в тюрьму обоих демархов.

И демы объединились.

Трудно сказать, почему в те дни им хотелось именно пожаров, а не чего-то иного. Но демы подожгли дворец городского эпарха, освободив заключенных. Потом подожгли казармы гвардии, бани Зеуксиппоса, бани Александра и два великих храма — Ирену с Софией.

Через пять дней вся центральная улица, Меси, лежала в дымящихся развалинах, пожары веером шли по городу, а синие и зеленые с криками «победа» убивали чиновников по всем улицам.

Оставалась императрица, которая отказывалась садиться на корабль для бегства, и четыреста солдат человека, которого звали Велизарий. Только четыреста. Но Велизарий все-таки повел их к ипподрому.

Они шли колонной среди ночных пожарищ, в цепочке шлемов дрожали багровые огни. Шли пешком, потому что лошадей через огонь не водят. Эта колонна продвигалась через хаос, рев, бегущие толпы, которые солдат уже и не замечали. Колонна не смогла добраться до южных ворот ипподрома, повернула, протиснулась к северным воротам, а еще был отряд готов-наемников, человек триста, который запер южные ворота.

Между ними оказалось около сорока тысяч зеленых и синих на трибунах ипподрома, бунтовщики с широкими шелковыми рукавами и напомаженными волосами, с музыкантами, акробатами и несчастным Ипатиусом, которого обе демы провозгласили своим императором.

Меч Велизария, величайшего из великих, объединил для скучного Юстиниана империю невиданных размеров. Но никогда до и после побоища на ипподроме ему не приходилось командовать таким боем — когда громадная безоружная толпа в ночи даже не понимала сначала, что она в ловушке, что цепочка неуязвимых солдат в железе эту толпу никуда не гонит и не вытесняет, а просто идет шаг за шагом по трупам вдоль скамеек и не остановится, пока не уничтожит всех.

И их уничтожили. Некоторые пытались взобраться на обелиски в центре ипподрома, соскальзывали вниз, проще было с колонной трех змей — их бронзовые чешуйчатые тела по спирали вьются вверх, но и с этой колонны бунтовщиков стаскивали и убивали.

А дальше синие зачем-то напали на зеленых на улицах города, на драку поднялись пригороды, гвардейцы рубили и тех, и других, но все когда-нибудь кончается; итог — тридцать пять тысяч уничтоженных зеленых и сотни синих. И полностью сожженный центр города. И император, который запретил гонки колесниц на несколько лет.

Сегодня колесницы несутся по кругу, как встарь. Демы, конечно, мало похожи на то, чем они были два с лишним столетия назад. Но без них не было бы империи.

Они, конечно, отличаются друг от друга. Синие — это по большей части те, кто владеет землей, продает виноград, скот и фрукты. Точнее, их дети. А зеленые — только здесь, в Юстиниане, я понял, где империя берет лучших из лучших юношей для императорской службы.

Кто угодно может стать императором — надо только, чтобы солдаты подняли тебя на щите над толпой. Заимствованные у иранских владык корону и тяжелый шар за прошедшие столетия вручали мяснику, сборщику налогов, крестьянину из северной Сирии… И у многих получалось совсем неплохо.

Неграмотный человек не может править государством. Человек, который не может прочесть хоть часть из тридцати пяти тысяч книг собственной библиотеки — не лучший император. Но этой страной на самом-то деле правят не императоры, а тысячи чиновников — из ведомств городских эпархов, или подчиненные великого логофета, или логофета войны, или логофета дромы. Последние меня интересовали больше всего — дрома, то есть дорога, это как раз по моей части. Но дело не в этом. А в том, где все эти мальчики, будущие правители империи, получали свое внушительное образование.

В империи учатся все — по крайней мере горожане. Литература, грамматика и риторика, стихи обожаемого всеми слепого поэта, недоступные для меня пьесы умерших мудрецов, а потом и известный всему миру Аристотель. Но в шестнадцать лет все это заканчивалось. И меня часто посещало любопытство — а где они берут людей действительно высокого класса, если академия Афин закрыта давно, а академия в Александрии досталась народу арабийя, они же саракинос? Кто готовит к работе всех этих гениальных юношей, которых, как я слышал, очень тщательно ищут — и находят — по всей империи, невзирая на их происхождение и богатство семьи? Не в монастырях же. Там совсем другая наука, хотя тоже, бесспорно, замечательная.

Вот теперь, в маленькой Юстиниане, я видел, как это происходит. Демы. И здесь демы.

— Где бы они иначе взяли книги, — завистливо сказала Анна. — Две золотые номисмы за вот такую книжечку. А бывает и пять, и десять. И если ты не сенатор… Я огляделся. В раскаленном небе застыли кресты птиц, вокруг нас сходили с ума кузнечики.

— Но почему их привезли именно сюда, вот вопрос номер два, — сказал я.

— В драконовые места? — деловито отозвалась Анна.

— Почему попросту не выехать за три-четыре дня пути от стен Города? — продолжил я. — Там уже прохладнее. И никто не разбежится в поисках удовольствий. Все как здесь. Что же тут такого, чтобы ехать через всю империю, или то, что от нее осталось? А, дорогая Анна? Ведь дальше — граница. И эти самые саракинос каждый год набегают сюда небольшими отрядами, уводить скот и людей в рабство. И зачем было везти вот этих мальчиков именно сюда, где довольно опасно?

— Не так уж опасно, — с прекрасной уверенностью отозвалась она. — Здесь живут лучшие во всей империи воины.

— То есть?

— Ну, здесь же Армениакская фема, — задумчиво сказала она. — Эти люди умеют воевать. Все знают, что у них тут здоровенные мечи с двойной рукояткой. Кони в броне. И железные крюки для лазанья по скалам, и кожаные щиты от камней, которые кидают сверху. В общем, эти армяне — здоровенные ребята, — завершила она.

— Это что — вот они, — я указал на кастру или кастеллий на вершине холма, — и есть те самые армяне?

— Ну, да, — сказала Анна. — Видел, какой у них хлеб? Как простыня. Но вкусный, если свежий. Хотя и нормального хлеба хватает. И кстати, уважаемый сер Нанидат…

Надо было признать, что мой второй вопрос оставался без ответа. Зачем было ехать именно в этот, возможно — последний перед границей городок? И почему после нашего появления здесь в ночи разносится вой который для местных жителей остается такой же загадкой, как для нас?

Но если мой опыт хоть что-то значит, а он, к сожалению, значит очень много, нам недолго осталось ждать хотя бы некоторых разгадок.

— И кстати, уважаемый сер Нанидат, — не отставала упорная Анна, — я не знаю, понравится ли это тебе, то есть вам, но пришло время обеда, и…

Тут я приготовился проявить раздражение — опять лезть по тропинке вверх по холму…

— …и я хотела пригласить… У меня есть горшочек с вкусной едой, и немножко хлеба. Так вот живем. На гору не ходим, едим супчик.

Я уже хорошо знал, что Анна и еда нежно дружат. Она накормила меня чем-то, стоившим не просто меньше фола, а, видимо, меньше половины его. Это был всего лишь горох, на грани между кашей и супом, а ведь эту грань надо тоже уметь почувствовать. Небольшой котел стоял у Анны во дворе виллы, укрепленный между тремя аккуратными пирамидками камней, с четвертой стороны камня не было, туда Анна запихивала все сухие ветки в округе и устраивала очаг. Я подумал, что давно не ел ничего настолько дешевого — я бы даже сказал, позорно дешевого, она даже плоские ложки, кажется, сама вырезала ножиком из дерева. Но и такого вкусного. Как это делается? Поджаренный лук, понятно, вот он. Немножко местной зелени, как в монастыре. Тоже понятно. Но…

— Просто, — сказала Анна. — Главное — свиная шкурка. Ее можно выпросить вообще просто так, бесплатно, если попридуриваться у прилавка! Всего-то вот такой кусочек, много ли бедной девушке надо. Ты смазываешь ею котел и жаришь лук, вот так… И после этой жарки шкуркин запах — он очень важен для супа. Если это вообще суп. Вот. Ну, еще зелень хорошая. Тут вообще хорошо, если бы… Не эти странные вещи.

Я задумался.

— Ну, ладно, — сказал я наконец. — Мы явно не поймем сейчас, зачем нас привезли сюда. Но давай посмотрим — а что здесь вообще есть, вокруг нас. Вот, видишь, эта точка на земле — тот холм и городок на нем. А вот много открытых, без всякой стены, холмов к югу от него — это город, которого уже нет, только мы тут сидим. Вот дорога…

Анна, к моему удивлению — сколько же талантов у девочки — мгновенно набросала в пыли довольно ясную карту. И если вспомнить, то это ведь благодаря ее чертежу я понял, что монастырь — тот самый, который буквально через два дня спас жизнь Прокопиусу и мне — ближе, чем кажется, если лететь прямо, как птица.

— Так, монастырь от нас к юго-востоку? — бормотал я. — А юго-запад, что тут?

— Ничего, сер, — уверенно отвечала Анна. — Горы там непроходимы — для армий саракинос, то есть. Нет ущелий, ну разве очень маленькие тропы.

— А дальше монастыря? — спросил я после паузы.

— Дорога… — задумалась Анна. — Которая ведет в еще одну долину…

И замолчала.

Потом добавила:

— А вот уже там, где долина, там совсем рядом граница. Я потом узнаю, сер Нанидат.

Я задумчиво посмотрел на нее: в происходящем я ничего не понимал, кроме одного. Моя уважаемая переводчица — человек на редкость быстрого ума и действия, и мне просто придется направлять ее усилия потому что иначе она обойдется и без меня, а тогда будет хуже.

— Остался вопрос, который задал тогда… в первый вечер Никетас этот, с его толстой мордой, — неожиданно подтвердила мои опасения Анна. — А что мы вдвоем тут делаем, с этой компанией зеленых? То есть что делаю я, понятно, а вот… Что делает очень, очень богатый и очень необычный человек…

И она посмотрела на меня, прищурившись.

И почему, интересно, человеку, перешагнувшему рубеж сорока лет, следует стесняться ребенка лет — да, кажется, семнадцати?

Вполне можно рассказать ей, что я здесь делаю. Дать заготовленный ответ номер два. Или номер три.

Зои, конечно.

Это была Зои. Ее золотистые глаза, которые смотрели на меня с веселым любопытством из-под полупрозрачной вуали. Это была жара середины лета в раскаленном каменном городе, у стены какого-то храма… да, у базилики Полуэктоса, сплошь увитой виноградом, среди кипарисов, уносившихся к закатному небу черно-синими языками пламени. Это были ее слова: «жаль, господин Маниах — я с мальчиками должна уехать завтра на край света, я просто должна. Через ворота Харисиоса — и две недели пути. Мне будет не хватать там человека, который может столько всего рассказать о шелке. Как бы я хотела, чтобы они обо всем этом знали. И ведь вас не соблазнить никакими деньгами за это наставничество — ну, и чем же мне тогда соблазнить вас, как вы считаете?»

И замолчала, глядя чуть вопросительно.

— Вы когда-нибудь видели человека, который собирается в путь за ночь… да что там, еще быстрее, и несется на край света? — спросил я, снова заглядывая в ее глаза.

— Нет, — очень тихо сказала она, неотрывно глядя на меня. Эти глаза смеялись.

Утром я с Анной нагнал всю веселую команду у ворот Харисиоса. Я просто хотел увидеть лицо Зои в тот момент — и увидел.

В нашем торговом доме всегда есть собранные седельные сумки, где лежит все необходимое, чтобы хозяин этого дома — то есть я — чувствовал себя неплохо хоть год, тронувшись в путь не то что за ночь, а за мгновение.

Собственно, самое сложное было уговорить тронуться в путь мгновенно Анну, которая работала моей неотлучной тенью уже давно. Но эта сирота, живущая при монастырской больнице, проявила удивительную прыть для обитателя Города, чьи жители, повторяю, и за стены-то не любят выбираться. «Я увижу все эти дороги?» — спросила она, широко раскрыв глаза. И собралась сразу. Собирать там было немного.

В ответ на мое искреннее признание из одного слова — «Зои» — Анна задумчиво спросила:

— Так, это агапэ или эрос? И вы… ты ведь не женат, верно?

Ну, это было уже слишком — выяснять разницу между двумя словами, из которых я не знал ни одного. Я отомстил:

— Кстати, мой дорогой друг Анна, ты опять спотыкаешься на этом мягком и долгом «г», и это создает проблемы. «Рату» — дорога — на самом деле звучит почти как «раг», «рагу», с тем самым мягким «г». А как произносится «верблюд»?

— Агштар, — слишком быстро сказала она.

— Вот именно. Ах-х-х… штар. Беззвучное, как летний ветер. А теперь трудное — согдийский язык вообще непрост — очень трудное слово. Антгуч.

— Я знаю, — сказала Анна. — Вот это я повторяла часто «Ант… уч». Счастье. Это, наоборот, легко запомнить. И кстати… вот это — на счастье.

Она выудила непонятно откуда — держала в кулаке? — увесистую стекляшку на тонком ремешке.

— Надень, прошу тебя. Чтобы был вот этот самый антгуч, и как можно больше.

Я отклонил голову от ее рук и взял странный предмет в ладонь.

Корявые буквы по краям я прочитать, конечно, не мог. Но хорошо рассмотрел изображения. Два копья, протыкающие дурной глаз, а пониже — тело змея, одно из копий достает его и пришпиливает к земле.

— Ты не пожалела собственных денег там, у колдуньи, когда отправила меня постоять у ограды? — спросил я Анну. И попытался заглянуть ей под накидку — конечно, там просвечивал такой же ремешок.

Я подумал и медленно, с неохотой повесил теплую от наших с Анной рук стекляшку на шею.

— Пожалела еще кое для чего, — призналась она. — Но раскаялась и завтра пойду к ней снова. Еще, говорит она, нужен тинтиннабулум. На нем изображен Рафаил, он изгоняет демонов. Это такой колокольчик. Его носят на запястье.

— Я не буду ходить и звенеть колокольчиком, — дернул я плечом. — Не трать время.

— Я так и знала. Ну, тогда я буду читать молитву, где перечисляются разные… животные. Эта молитва призывает их вернуться обратно в лес.

БЕГИ, ГНУСНАЯ ДЕМОНЕССА

Тот день, который завершился диким криком Анны в ночи, начинался спокойно. Мы все сидели (а кто и лежал) на травянистом пригорке, под ореховыми деревьями. Господин наставник (то есть я) рассказывал о шелке, о знаменитых иранских узорах — медальонах со сказочными зверями, и еще о том, почему краски на шелке так ярки, почему они светятся внутренним сиянием; о ярмарке в Дувиосе и северном пути (через Лазику, Сугдею и Херсон в Таврике); о тонких пальцах женщин и детей, распускавших шелк из Поднебесной империи на нити.

Очень скоро нашей спокойной жизни должен был прийти конец, но мы об этом не знали — иначе относились бы к каждому мгновению совсем по-другому. Они драгоценны, эти мгновения. Да вот — в тот день, на рынке, Анне подарили с прилавка большое и мягкое под пальцами «персидское яблоко», то есть персик, с кожицей цвета императорского пурпура. Сейчас меня посещает смешная мысль — из сотен фруктов, которые я съел в своей жизни, помнится почему-то именно этот. Который я даже не попробовал, хотя мне ведь предлагали.

На обратном пути — когда наши виллы в холмах расстилались у ног — мы увидели дым, мягкие белые клубы среди фруктовых деревьев там, где уснувшей было бане возвратили накануне воду и жизнь.

Аркадиус возник из этого белого облака как призрак с длинными, почти до плеч, волосами и отросшей темной жидкой бородкой, увидел Анну, как всегда замер в грусти.

— Он мне вчера сказал, что я, наверное, святая, потому что понимаю язык зверей, представляешь? — сообщила Анна. И потащила меня поближе к бане — все подростки (Феофанос, Эустафиос, Сергиос, Фотиус, Илиополит и так далее) таскали туда хворост, подчиняясь командам Прокопиуса, и все как один были озабочены: а вдруг что-то не сработает, допустим, забиты дымоходы — и тогда все напрасно? Двое даже заделывали камнями без известки какую-то дыру в стене. Баня сверкала чистым камнем, в центре большой залы оказался настоящий бассейн, вода была холодной и прозрачной, мозаика на его дне, как выяснилось, изображала дельфинов.

Сейчас я думаю (а тогда не замечал), что это Зои постаралась, после своего разговора с солдатами, занять всю компанию, не пускать никого в лес. И у нее это отлично получилось.

Но вот у Прокопиуса, наконец, все удалось, дым начал уходить куда ему было положено. И перед темнотой Анна сообщила мне с круглыми глазами, что мы не просто идем сегодня в баню — мы идем туда все. Все сразу. Как старые боги.

В империи, кажется, есть чуть ли не закон, по которому мужчины и женщины этого вместе делать не могут, даже если они муж и жена. Закон, как известно, это нечто такое, что никто не выполняет, и особенно мужья и жены, но тем не менее…

Решайте сами, где мы — в парадисосе или в старом Риме, сказала нескольким своим питомцам Зои у развалин портика, там, где когда-то был вход в баню. Но раньше в империи это было так, как вы сейчас увидите, мужчины и женщины не стеснялись своих тел, они изображали их на фресках и делали статуи обнаженных богов, статуи стоят по всему Городу и сегодня, хотя уже далеко не все горожане могут назвать имена этих созданий, так похожих на обычных людей.

Элагабал, сказала Зои, ездил по дорожке ипподрома голым в золотой колеснице, в которую были впряжены первые римские красавицы, девушки из лучших семей, тоже голые. И над ними не вился крылатый Эрос, просто люди старых времен считали, что тело человека красиво. А что считать вам — выбирайте сами.

Даниэлида, державшая на плече серебряный кувшин для мытья, уверенно кивнула. Она все давно выбрала.

— А сейчас вообще никто не помнит, кто такой этот Элагабал, кроме того что телосложения он был отличного, — завершила Зои. — Никаких подвигов за время своего правления он не совершил. Но мальчик, говорят, был отвратительный. Ну, ладно, не отводите друг от друга взглядов там, у бассейна, и постепенно вы поймете, как это было. Тогда, в том Риме.

Тут мы начали заходить, и разговоры стихли. Звучали только восхищенные возгласы.

Под куполами бани был полумрак, но на земле змеились огненные цепочки из масляных канделябров. Увидеть голых женщин во всех подробностях тут никто из молодежи бы не смог, но всем вдруг стало спокойно и хорошо. Мы начали счастливо вздыхать.

Загудели голоса, среди огней разбрелись неясные фигуры. Не знаю, как Прокопиус это сделал, но теплые испарения пахли свежей травой и хвоей. Кажется, это когда-то была отличная баня.

Я вдруг понял, чего мне все эти дни не хватало, устало присел на скамью, сбрасывая тунику и пояс, заворачивая бедра в тонкую ткань.

И тут сзади раздался уважительный возглас. Подросток — Илиополит, если не кто-то с еще более сложным именем — протягивал к моей спине руку и что-то говорил. Анна была далеко, да, собственно, вообще не виднелась.

Но тут Зои, завернутая в полотно, возникла из теплого тумана (Илиополит сразу начал отводить от нее глаза) и перевела:

— Что это за рваный шрам у вас на левой лопатке, прямо над сердцем, наставник Маниах?

— Кинжал, — коротко и без подробностей ответил я. — А поскольку мне в тот же день пришлось тронуться в путь, то рана начала гореть, и жив я сегодня только чудом.

— А вот это белое пятно… дайте я посмотрю еще спереди… это же стрела, наставник Маниах? Она проткнула вас насквозь? Вы были солдатом? — снова зазвучал голос Зои.

Наверное, не надо этого было делать, но зачем человеку слава, если нельзя хоть иногда воспользоваться ее сладкими плодами?

— Солдат — не совсем точное слово, — сказал я Илиополиту, глядя в глаза Зои. — В тот день я был эмиром, и у меня под командой было три тысячи воинов. И мы даже победили. А теперь благодаря этой победе вашей империи живется несколько легче.

Сзади воцарилось молчание, а Зои смотрела на меня сверху вниз, как на одного из подопечных.

— А говорят, что боевые шрамы нравятся женщинам? — поинтересовался, наконец, невидимый мне настойчивый юнец.

— Шрамы — нет. Но иногда им нравятся мужчины, которых эти шрамы, возможно, сделали… другими, — сказала она за меня. А потом перевела свои слова — или произнесла что-тo совсем другое, потому что юноша, извиняясь и так же избегая смотреть на Зои, с ее беззащитно белевшими в полумраке ногами, скрылся.

Но после этого я заметил, что число людей, как бы случайно заходящих мне за спину, заметно возросло.

Прокопиус сидел в сторонке, на лице его была усталость победителя.

— А правда ли, что в вашей стране считают, что под полом бань живут демоны, они же драконы? — полюбопытствовал я, с помощью возникшей из тумана Анны.

— Может быть, господин наставник. Но в этой бане под полом не живет ничего, — сказал он очень вежливо и спокойно. — Мы перевернули все плиты до единой, прочистили все трубы, и все дымоходы.

Что ж, никакого особо интересного ответа я и не ожидал.

Под куполами слышался плеск и звук капель, звучали какие-то слова, эхо голосов. Но вся эта юная компания так и не могла успокоиться, улечься на теплые камни. Они ругались. И Анна, яростно воевавшая с полотном и довольно обширным телом, выпиравшим из него, помогла мне молча поучаствовать в очередном разговоре. Из которого я даже с переводом не понимал почти ничего, но обращались почему-то очень часто ко мне, возможно, желая, чтобы восточный варвар увидел, наконец, свет во мраке.

— И кому, скажите, все это мешало? Кому?

— А им все мешает. Праздники молодого вина им тоже мешают. Кто обозвал ипподром сатанодромом? И сказал, что там нельзя находиться монахам, жрецам и женщинам?

— Нет, вы мне скажите, почему если пост, то нельзя ходить в баню? Где лучшие бани Города? На что похожи великие термы Зеуксиппоса? Почему они построили свои собственные бани, по всей империи, и взяли их в свои руки? Почему с женщиной?..

— А потому что женщина в бане — это ей тщеславие, а нам соблазн…

— Канон совета под куполом, о собратья, — пронзительным голосом сказал Андреас, глядя в потолок. — А именно, скажу я вам, канон семьдесят седьмой — против бань. А одиннадцатый канон запрещает мыться вместе с евреями.

Тут все посмотрели на меня, задумавшись: а варвар из совсем другой страны — с ним мыться можно?

— А в итоге — ввели женские и мужские дни, три дня в неделю, это все, что мы имеем! Они же ненавидят бани. Змеедемоны под полом, видите ли…

— Он восстановит это. При нем снова везде звучит музыка. Я знаю, что он хочет все вернуть.

— Он, и мы.

— Еще бы он не хотел. В стране попросту нет людей. Кого не уничтожили саракинос, того сожрала чума. Он переселяет в империю людей целыми деревнями. Армян, булгар… Всех.

— А эти — да чтобы в старые времена мертвых хоронили в городе? Их несли на холмы, подальше. А сейчас — торговля, храм и кладбище, все вместе, сгрудилось на маленьком пятачке. Доотступались. А сорок семь лет просидеть на верхушке колонны, в железной клетке, и умереть там стоя — эта святость что, помогала нам побеждать? Как-то было наоборот, если помнится. Побеждали совсем другие люди.

— Ты пожалей их, они и сами не моются — потому что им нельзя получать удовольствия, им положено уничтожать плоть. В некоторых монастырях типикон такой — не мыться никогда. Вообще никогда, понял?

— Ага, литургия — это небо на земле, вход херувимов в храм. Потных немытых херувимов.

— И не вообразите, что говорю я с юношеской самоуверенностью… Не перебивайте меня… Но я сообщаю вам, что не он, а мы сами изменим…

— Один такой тоже хотел все изменить, восстанавливал храмы, резал жертвенных животных на алтарях по всей империи, и что? Одна кличка осталась — Юлиан-отступник.

— Мы возродим…

— Ерунда, мы начали побеждать, вот это и есть главное… Изнуряя плоть, не очень-то помашешь мечом, понятно…

— Это они пришли в баню, — сказала мне со вздохом Анна, которая сидела, нахохлившись, в своем обширном полотне рядышком и честно пыталась переводить, притом что на нее никто уже и не косился. — Еще волновались, хорошо ли, что женщины и мужчины вместе. Им женщины не интересны. Они и тут спорят о том же.

Тут, будто по ее команде, все затихли и начали смущенно улыбаться. Причем смущались как раз из-за меня.

— Вам все это кажется странным, господин наставник, — обратился ко мне Прокопиус, герой дня, создатель бани. — Такой уж мы народ. Если вы скажете, что Иесу Кристе был не единой персоной — и богом и человеком — а у него были два отчетливых образа, Мария же родила лишь человека, значит вы несторианец. Если считаете, что у него была одна сущность — божественная, то вы монофизит. Если утверждаете, что он был просто человеком — то вы саракинос.

— А как надо сказать? — поинтересовался я.

— А надо, — деликатно просветил меня Прокопиус — надо понимать, что это одна персона с двумя сущностями, причем неразделимыми.

— А можно я вообще ничего не буду говорить и останусь просто варваром, даже не ксеном? — сказал я, подумав.

Все сочувственно засмеялись — и перестали обращать на меня внимание, даже при всех моих славных шрамах. Из разных концов залы слышалось:

— А епископ римский…

— Кто его слушает, этого епископа римского, пусть радуется, что император не отобрал у него вообще все доходные земли…

— А епископ римский все равно не согласится никогда с тем, что на стене храма нельзя изобразить лицо бога.

— Не отобрали бы у него Сицилию, Калабрию, Крит и Неаполь — согласился бы…

— Любопытно, — ни к кому не обращаясь заметил я. — Изображать бога у вас сейчас запрещено, но почему-то все знают, как он выглядел.

— Естественно, — сказал рыжий Андреас. — Бог, кстати, выглядел в точности как Аркадиус. И сколь это, наверное, было хорошо, когда в каждом храме богородица с младенцем всегда смотрела на тебя со свода за алтарем, а лицо Аркадиуса всегда было над головой. Я не спорю с императором, — заметил он слушателям, — тем более поскольку бог дарует ему одну победу за другой, значит — император прав. Но оспорьте меня — Аркадиус очень неплохо выглядит, и его лицо…

Я в очередной раз перестал что-либо понимать, но тут сам Аркадиус сказал мне «сейчас» и отправился куда-то в теплую тьму. Вернулся с угольком и, ломая его и вполголоса ругаясь, начал набрасывать что-то на стене.

Стало тихо.

— Аркадиус, друг мой, — ядовито обратился к нему Никетас, по лицу и животу которого текли струйки, — ты только что сделал эйкон. Изображение. И не просто изображение, а сам знаешь чье.

— А как иначе я объяснил бы господину наставнику мысль нашего друга Андреаса? — повернулся к нему Аркадиус.

Со старой штукатурки на меня смотрело удивительное лицо. Да, мне все стало ясно — их бог внешне действительно был очень похож на Аркадиуса, или наоборот. Но меня это уже не интересовало.

То было длинное, скорбное лицо с запавшими висками. Молодое, но и старое одновременно. Два мягко полусогнутых пальца правой руки, тяжелая книга в левой… неважно, все это неважно, важно лишь, что я был не в силах оторваться от этого взгляда. Человек не может так смотреть на тебя. Это и правда был бог.

— Они же разные, — сказал кто-то.

Ну, конечно они были разные, его глаза, вот в чем дело: громадные и широко открытые, но один — грустно-прощающий, другой — строго расширенный и предупреждающий.

— Ты идолопоклонник, Аркадиус, — высказался Никетас.

— О друг мой, друг непреклонный, наш мастер просто объясняет господину наставнику, что этого… идола можно и сегодня увидеть там, на горе Синай, — возразил ему Андреас.

— Ну, да, — сказал кто-то, — саракинос оставили наших идолов в неприкосновенности. А здесь…

Я перевел взгляд на изображение. По запрещенному лицу казненного бога текли темные струйки испарений, размывая уголь. Лицо таяло и исчезало.

— Ну, и как бы я объяснил это, не изобразив лицо как оно есть? — говорил кому-то Аркадиус. — И вообще, Иоанн из Дамаска гласит — и никто пока его не опроверг …

— А то, что он в прошлом году умер, твой Иоанн, ты слышал? — ехидно пробормотал кто-то.

— Так, нельзя ругаться в бане, — сказал Никетас и поднялся. — Андреас, удивительный, защитник темной старины, пойдем и возляжем на камень. Кто меня сегодня моет — ты?

— О, прав ты, бесконечно прав, — согласился Андреас. — Ругаться мы не будем здесь. Я только хотел сказать, что ты не попадешь в царство небесное, Никетас. И не потому, что обижаешь Аркадиуса, с его божественным лицом. А потому, что ты жирный, мой друг. В твоей внешности нет ничего духовного. И раз мы ведем эти серьезные разговоры, то вспомни, вспомни, с чего начинаются восемь порочных желаний — а начинаются они с обжорства…

— Это ты мне будешь говорить об обжорстве?! Да тебя, с твоей духовной внешностью, надо поставить отгонять змея, живущего под полом… Он в жизни не высунется, пока ты здесь…

… — а уже только на втором месте телесный грех с женщиной — чаще всего как результат того же обжорства. И только потом идут жадность, печаль или отчаяние, гнев и все прочее. В общем, серп наказания порежет на куски корпулентного узурпатора и уничтожит его раздувшуюся плоть.

— Я не узурпатор…

— Нет, нет, просто строчка красивая, мы уже все знаем, кто ты — то есть кем скоро будешь. О печаль. И вот кстати, а помнишь ли ты, о Никетас, одного императора — он слишком хорошо собирал налоги — которого его слуга забил в ванне большой мраморной мыльницей? Вспомни об этом, когда я буду мыть твою корпулентную плоть… И устрашись…

— А я хотел в детстве… — произносит в этом хаосе голосов кто-то из младших, — стать букелларием. Эта железная перчатка, и знамя в ней, и эполеты…

— Зря хотел. У нас в квартале живут сразу два букеллария, на отдыхе. Оба безрукие. Саракинос первым делом рубят ту самую перчатку, и хоть она и железная…

Их голоса затихли под сводами, но о них мгновенно забыли, потому что из полумрака показалась Даниэлида. И тут все окончательно перестали коситься на завернутую в полотно несчастную Анну, все это время перемежавшую согдийскую речь с диким хихиканьем.

Потому что Даниэлида, конечно же, не была завернута ни во что.

Она была не просто голой — а потрясающе голой, грудь ее еле заметно раскачивалась при ходьбе, а тяжелые, идеально круглые бедра при весьма хрупкой талии просто пригвоздили нас всех к скамьям.

Даниэлида спокойно прошла мимо нас и приблизилась к Аркадиусу, скорбно стоявшему, склонив голову, в своей набедренной повязке у тающего эйкона на стене. Повернулась, демонстрируя всем несравненных очертаний ягодицы. Взяла его за руку, показала ему кусок мыла в другой руке и повела куда-то в глубь гулких залов, среди огоньков и теплой влаги.

За ее раскачивающимся задом оторопело следили все.

— Вот так это бывает, — сказал кто-то. — Все-таки здесь парадисос. И Рим тоже.

А может быть, он сказал что-то иное, потому что Анна, замученная работой, к этому моменту сбежала — не хотела смущать Аркадиуса своим взглядом? — и укладывалась на большой камень в центре главного зала. Начал себе искать место и я.

Нежный жар постепенно проникал в меня от камня, вытертого когда-то сотнями тел давно ушедших людей.

Как тихо, подумал я, слушая полусонные голоса вокруг. Слишком тихо. Помнится, так же тихо было по вечерам на одной памятной мне площади в Мерве. А потом оказалось, что времени не остается, надо было раньше предвидеть, что со мной сейчас произойдет. Теперь же — только нестись вскачь… и мы неслись, гремя проклятым железом войны, не останавливаясь, на запад, через горы Ирана, неслись до… в моем случае — до этих самых мест. Где из всех «мы» остался только я.

Тут я повернул голову и увидел тонкий стратегический маневр Зои.

Даниэлида с Аркадиусом, понятное дело, уединились где-то в темных углах бани, и это место юноши почтительно обходили стороной, отворачиваясь и разбиваясь на пары для мытья друг друга.

Из женщин, значит, оставались только Зои и Анна, но вот Зои незаметным движением руки послала Ясона намыливать мою переводчицу где-то в уголочке. И посмотрела на меня.

Нас было видно в полумраке многим, но покрытый боевыми шрамами варвар, наверное, единственный имел полное право прикасаться к телу Зои.

— Даниэлида, как я вижу, в итоге не оставит вниманием никого? — вполголоса спросил я, садясь рядом с Зои и глядя на ее беззащитную спину.

— А кого-то не оставит и дважды, — невнятно подтвердила она. — Да хоть и трижды. Ей за это заплачено. И очень неплохо заплачено. Можешь себе представить, сколько стоит выпускница школы мимов в Газе, лучший мим в Городе, да еще и сочиняющая знаменитые песни. Но мне не надо, чтобы мои мальчики бегали там, по городку на холме, в поисках невинных девиц. Все что угодно, только не это. Побьют, и не посмотрят… Нас и так там не любят… из-за этих звуков по ночам.

Но ко мне Даниэлида не подойдет, понял я. Конечно, не подойдет. Потому что…

Даниэлиде не нужна одежда, подумал я — эта смуглая кожа, обтягивающая идеальные мышцы, вот лучшая одежда, если не броня. Что такое великолепная женщина? Вот слабые и тонкие пальцы Зои, выскальзывающие из моей намыленной ладони, они кружат голову, их хочется взять и положить поближе к собственной ноге, чтобы они хоть чуть касались ее. Беззащитная мягкость этого тела, которое было юным довольно давно, еле заметные морщинки кожи — так мы теряем голову.

— Ах, вот еще кто ты, — пробормотала Зои. — Неожиданность. Ты не только воин, ты и лекарь? Что ты такое делаешь с моей ногой, чего никто другой не может? Я не ошиблась, я не ошиблась…

— И лекарь, — подтвердил я, сгибая ее безвольную ногу в колене. — После второй битвы я уже сам не знаю, кто я.

— Ах, была и вторая битва… И кто победил?

— Ну, конечно, мы… И я лечил потом своих воинов много дней…

— Я не смогу отплатить тебе тем же, у меня не такие сильные руки. Но потом ты пойдешь ко мне и всю меня будешь умащивать маслом. Потом — это очень скоро, между прочим. Я тебя не отпущу.

Они, наверное, видят нас сверху, подумал я в теплой тишине ночи на улице, поднимая голову к холму. Его венчала россыпь огней, как стая светлячков, там, наверное, звучат сейчас грустные, почти человеческие голоса местных флейт.

Ясон белой тенью исчез в саду. Мы были одни, только два канделябра горели на каменном столе, уставленном странными склянками и сосудами.

— Виноградник, который называется «Филопотий». Он мой, — сказал голос Зои, подающей мне чашу с вином. — А у тебя есть свой виноградник?

— Представь, есть, возле Мерва.

— Ну, конечно есть… Три тысячи воинов — копья, щиты, пыльные сандалии… Торговец шелком… Я угадала…

Мягкие пальцы Зои трогают мой амулет, амулет Анны, вдруг напрягаются, поворачивают его, возвращают на место.

Странные тени колышутся в темноте. Странные ароматы плывут из сада — или от склянок на столе? Я нигде, я между мирами, тело Зои пахнет абрикосами, оно заслоняет от меня оранжевый глаз лампы на столе. Подсвеченный огоньками город на холме, там звучат струны.

Мы очень молоды, оба. Хотя молоды не так, как мальчики вокруг нас. Что о нас скажут они, и что скажут другие — через тысячу лет, что от нас останется? Неважно.

Но тут в ночи раздается звенящий грохот и дикий, с переливами, вопли страха.

Потом много голосов, топот ног.

И я — не сразу — понимаю, что кричит Анна.

— Так, — сказала Зои с длинным вздохом. — Иди, конечно иди. И не сомневайся — ты придешь сюда снова. Твои руки меня не забудут. Иди, и побыстрее. Вот через этот проход в саду, там улица.

Анна была вполне очевидно жива, стояла с круглыми глазами и пальцами, прижатыми к вискам, Аркадиус возвышался над ней, как образ бога на стене (значит, Даниэлида с ним покончила быстро, мстительно подумал я), в небольшой толпе вокруг них раздавались уже смешки. Так что все было в относительном порядке.

— Звук был сначала, будто идет колонна саракинос, — нервно объясняла Анна всем вокруг, вставляя согдийские слова для меня, — хруп, хруп, и потом грохот. Он упал.

Упал, как выяснилось, медный горшок внушительных размеров, в котором Анна хранила свои припасы — тот самый горох, крупу еще для какой- то каши, сушеные фрукты, сыр и так далее. Горшок она, как и положено, подвесила между полом и потолком на веревке. И он грохнулся о какой-то камень, кажется — ручной жернов, прямо у Анны под боком.

Мыши эту штуку давно знают, пояснил кто-то. Они эти веревки перегрызают за день-другой, они такие.

— И они побежали, много-много серых, маленьких, страшных, — объясняла Анна. — Я жутко их боюсь.

Счастливые сознанием своей мужественности, юноши начали разбредаться, сказав Анне последние слова утешения.

Я мрачно продолжал стоять у ограды.

Анна, которая боится мышей? Да для нее все, что на четырех лапах — она с ним разговаривает, что бы оно ни было.

Я терпеливо ждал, пока мы останемся одни.

— Надо было, чтобы ты оттуда немедленно ушел, — сказала она мне, наконец, сдавленным басом.

Я молчал, провожая взглядом последнего учащегося.

— Все очень плохо, — произнесла уже другим голосом Анна, когда мы остались одни. — Вот что я нашла у нее. Еле успела, до того как вы вдвоем появились там, среди ее ароматов.

Тут я вспомнил, что как-то перестал обращать внимание на Анну после того, как занялся разговором и всем прочим с Зои. Вот, значит, куда это юное создание отправилось, пока все были еще в бане.

Анна тем временем показывала мне корявую табличку непонятного материала — камня? — частично обтянутую засохшей кожей. И шептала:

— Вот это — святой всадник. Видишь, несется и пронзает…

Я всмотрелся в неясного женообразного демона, лежащего под конем. Ноги создания переходили в хвост дракона. А дальше были буквы.

— Ты их не прочитаешь, конечно. А я, когда прочитала… Могла еще там, у нее, заорать. Вот что здесь говорится: беги, гнусная демонесса, Соломон за тобой гонится. Ты знаешь, о какой демонессе речь?

Я устало покачал головой.

— Это же камень с неба, он железный. Значит — Гилоу, женшина-демон. А когда речь заходит о Гилоу, шутки в сторону. Говорят, что заговаривать ее помогала Урания Соломона — амулет всех амулетов. Но где она сейчас, кто бы знал…

— Значит, — попытался остановить Анну я, — Зои держит у себя амулет против этой самой Гилоу? Ну и что? Мы с тобой тоже, кажется, что-то носим на шее, со вчерашнего дня, так?

— Нет, ты не понимаешь… А предположим, что она сама… Кто она? Ты ее давно знаешь? В общем, пока амулет находится в руках самой демонессы, он ей не страшен. А вот когда он в моих руках — ее дело не так хорошо.

Я так и стоял в тишине, но Анна явно сказала не все.

Улица затихла, вымытые обитатели нашего селения поняли, что представления больше не будет.

Я послушал тишину холмов. Там никто не ревел.

— Ну, что ты еще нашла? Изображение злого демона Каваллина?

— Он никакой не демон! — сказала Анна в ужасе. — Он… Потом. Я еще нашла книги. Лежат открыто, будто так и надо. И ладно бы еще «Кираниды» или «Завещание Соломона», это везде есть, если тихонько спросить. Но у нее там поганая книга Габриэлопулоса. И «Записная книжка Хлороса», наполненная заклинаниями, песнопениями и именами демонов. А этот амулет!

Рука Анны, державшая тяжелую табличку, явственно дрожала.

— А знаешь ли ты, что такое вот эта кожа? Пергамент для таких амулетов — он делается из кожи новорожденного животного, да лучше даже нерожденного. А вот здесь — раз мы имеем дело с Гилоу — животное ли это вообще, или..? Гадина она, извини меня за плохой согдийский.

— Это что же значит, моя дорогая, — сказал я достаточно спокойно, — ты не только залезла в дом к Зои, где тебя мог в любой момент обнаружить, допустим, Ясон…

— Его мыл кто-то из юношей, я видела, и я рылась очень-очень быстро!

— Ты не только залезла туда, но ты стащила у Зои амулет? И она начнет его искать?

— Да пусть ищет. Ведь она ведьма, сер Нанидат. Что будем делать?

Я молчал.

— Ты пил ее яды? С тобой что-то будет теперь происходить. Но я не отдам тебя ведьме. Иначе, если тебя не будет, она всех нас скормит своему дракону.

ОН ДОБР И СЧАСТЛИВ

Это уже было со мной — когда дни перед серьезными событиями распадаются на куски, сцены, обрывки разговоров, некоторые очень важны, другие нет. И если бы знать тогда, до начала главных событий, что из происходящего важно, а что нет…

Утро, иду к Анне, ее нет, она на улице. Общается с самым прекрасным созданием на свете.

Цвета это создание персиково-рыжего, с длинными голенастыми ногами, пушистыми хвостом и гривой, лохматыми ноздрями и губами.

Жеребенок. Месяца четыре-пять. Сын здешней деревенской лошадки, а вот и она сама — ну конечно, далеко от мамы жеребенок никогда не отойдет, будучи скотинкой трусливой, хоть и страшно любопытной.

Но Анна… святая или нет, с любым живым созданием она договорится очень быстро. Жеребенок не приблизится к чему-то такому, что больше его ростом (и правильно сделает). А вот к Анне он очень даже подошел — ушами вперед, выпучив от ненасытного интереса глаза — потому что она сидела на корточках, аккуратно подоткнув вокруг себя накидку, и что-то такое загадочное ему протягивала.

Я сделал осторожный шаг, уши персикового младенца дернулись назад, и мне ничего не оставалось, как тоже присесть рядом с Анной — только-только я хотел высказать ей все, что не успел высказать вчера.

Анна вообще-то предлагала своему новому другу всего лишь пучок свежей травки — пососать и вообще поинтересоваться, что это такое.

— Он жует мою накидку, — сказала она мне драматическим шепотом. — Просто назло жует. Вот сейчас я к тебе отвернулась — и он ведь наверняка опять к ней мордой сбоку тянется, точно? Ах ты, хомяк…

— Кстати, о хомяках, — начал неласковым шепотом я, вспоминая вчерашний эпизод с мышами, которых не было.

Жеребенок дернул ушами, его мама нервно переступила ногами и подвинулась ближе.

— Добрая и мирная хомячина, что ж ты так волнуешься, — сказала ему Анна. — Нечего тебе волноваться. Тебе же только хорошего желают.

Я поднял голову: прямо передо мной были длинные ресницы жеребенка, его мраморный синий глаз с блестками в глубине. Но тут я понял, что Анна обращается вовсе не к жеребенку и, кстати, абсолютно права.

Мы тихо отползли от нашего нового друга и встали.

— Я хочу, чтобы он был мой, — сказала Анна задумчиво.

— А я хочу, — начал я строгим голосом, но тут посмотрел на жеребенка и засмеялся. — Анна, ну в самом деле — так нельзя. Если ты намерена играть в серьезную игру, то надо хотя бы знать ее правила. А иногда и соблюдать их. Нельзя просто так таскать у дамы, которая носит шелк и ходит в сопровождении такого вот Ясона, амулеты со стола. И уж тем более если она ведьма. Она или подумает, что это сделал я, или… Воровать надо так, чтобы человек и не догадывался, что у него что-то пропало.

— Правда? — заинтересовалась Анна, глядя на меня сбоку. — Извините меня, господин наставник. Я научусь.

— Ты хочешь что-то узнать, — терпеливо продолжал я. — Я тоже хочу, и даже очень. Например — как распространяется звук по этим ущельям? Откуда в точности идет этот рев? С какого расстояния? И почему вчера его не было слышно — я что, был занят чем-то другим?

— Да, господин наставник. Были. А еще вчера было воскресенье. Дракон отдыхал. А нам, кстати, не стоило в воскресный день ходить в баню, пусть даже все наши юноши устали от этих самых, с их запретами…

— Воскресенье… Какой интересный дракон… Так вот. Правило номер один в таких случаях — украл, быстро посмотрел, вернул на место.

— А ведь верно! Хорошее правило.

— И поэтому теперь не тебе, а мне придется возвращать этот амулет на место. И для этого пойти к Зои.

Анна вздохнула, помолчала (мы шли по еще прохладной с утра пыли к амфитеатру) и мстительно заметила:

— Она красивая, да? Красивее нас всех? Конечно, Даниэлида, она знаменита… Но Зои — настоящая. Если у меня в ее годы будет такая кожа — белая, наверное — мягкая… И такие волосы… Да ты что, всерьез — пойдешь опять к ведьме? Ой-ой, значит, оно уже действует. Все, после обеда останусь в городке, отправлюсь сам знаешь куда.

— А вот это абсолютно правильно, — сказал я серьезно (пусть займется чем угодно). И, подумав, вручил жадной Анне целых пять милисиариев. — Сделай там все, что нужно, у этой достойной колдуньи. Вырази ей мое уважение. И учти — чтобы никаких больше криков на мирной улице. Я уже имел дело с женщинами, которых и вспоминать-то страшно. Но пока жив.

Тут в моей голове мелькнуло — голый, пустой двор, пронизанный лучами солнца, бьющего параллельно земле, долгий скрип ворот, осторожно въезжающие во двор всадники с оружием наготове, и она — выскакивает на порог и приветственно раскидывает перед всадниками руки… Я потряс головой.

И вот еще сцены, разговоры, разговоры. Утро продолжается, я рассказываю будущим правителям империи о холодных реках Кашмира, о великих художниках моего родного Согда, о дорогах на запад через Балх и Бухару. И кто-то… никогда не запомню имена этих, младших — вдруг спрашивает с задних скамей:

— Мы видели вчера ваши шрамы, господин наставник. А кого вы победили?

Нежность к собственным победам — большая глупость, сколько людей жестоко поплатились за нее. Но я делаю равнодушный вид и небрежно отвечаю:

— Марвана, мой молодой друг. Халифа правоверных.

Потрясенная тишина.

— Вы говорите о битве при Забе? Когда разгромили стотысячную армию Марвана? Но…

— Ну, половина этой армии осталась на другом берегу реки, отчего все и произошло…

— Вы… были стратегом армии, победившей Марвана?!

— Всего лишь командиром левого крыла. А стратигом был совсем другой человек, Абдаллах. И еще каким стратигом. Хотя, если вспомнить, именно наше левое крыло…

Тут я замолкаю, но неизбежный вопрос все же следует:

— Получается, вы были на стороне — чьей, господин наставник?

Я обвожу взглядом их лица и пытаюсь запомнить, что написано на каждом из ник.

— На стороне своего Самарканда, мой друг. У меня не было такого шанса — уничтожить их всех. Мой выбор был куда хуже. Или Марван, или… попробовать сделать то, что сейчас и есть в халифате. Один слабый халиф и две его территории, Хорасан и Куфа, два сильных стратига, не любящих друг друга. Абдаллах и этот…

— Хорасанец. Абу Муслим, — прозвучали недобрые голоса.

— Так все и вышло. Пусть занимаются друг другом, а не моим Самаркандом. И не вами. — Хотя не могу сказать, что на берегу Заба я знал, что так получится, и планировал именно это. Помнится, я думал о другом, что поворачивать коней и бежать уже поздно…

Юноши начали смеяться.

Там же, в амфитеатре:

— Господин наставник, а драконы в вашей империи Чинь — они сжигают людей огнем?

А вот это был хороший вопрос. Потому что в той империи драконы — это духи воды и облаков, болот и рек, и к огню отношения не имеют. А здесь…

— Другая порода драконов? — задумчиво спросил очередной юноша, и Никетас снисходительно похлопал его по плечу.

Через некоторое время, уже на вершине холма, на рынке, под навесами: Анна жует, каждый на нашей скамье предлагает ей попробовать кусочек из его горшочка, еще у нее выбор из шести сортов оливок, таскают и ее сыр — но одновременно она пытается делать свою работу, переводить.

Вот Никетас отправляет младшего собрата с одним фолом к прилавкам, наставляя его: «если вино они назовут легким, скажи им, что смешать его с водой я могу и сам».

Вот Андреас, заросший рыжей щетиной, с растрепанными волосами — но задумчивый и насытившийся — смотрит желтыми козьими глазами на Анну и произносит какую-то непонятную фразу: «в том нет стыда, чтоб воевать за ей подобную». Анна, поджав губы, переводит и пытается объяснить мне, о чем речь, но тут Никетас обзывает Андреаса странно знакомым мне словом «эдра», и тут уже Анна ничего не переводит, а мрачно смотрит на обоих, пока те не успокаиваются. И продолжают разговор:

— Какой там Рим. Наш Рим очень мягок, о мой друг. Ну, что за горе — ссылка в Таврику, заключение в монастырь, штраф… Смерть — только за убийство, прелюбодеяние, колдовство. Да, верно, до «Эклоги» творилось какое угодно зверство, прелюбодеев карали отсечением носа, виновных в скотоложестве — оскоплением.

— Во-первых, почему при слове «скотоложество» ты посмотрел именно на меня, а во-вторых — почему в первом случае отсекали именно нос?..

— Я уже представляю, какими науками вы заняты, уважаемый Андреас, — пытаюсь вклиниться в разговор я, — но нельзя ли узнать, какие случаи вам кажутся наиболее интересными?

— Интересно идут дела, связанные с сервитутом, — раздумчиво отзывается он. — Понимаете, это вроде особого, самостоятельного права внутри чужой собственности, как бы исключение из таковой. Синоним — узофрукт. Вы снимаете лавку, например, притом что собственность на все строение у кого-то другого. Ну, если сказать совсем, совсем просто — то это эмфитевтическая аренда. Вроде бы — бери пустой дом, однако… Тут ваш оппонент может сослаться на нечто, вызванное непреодолимой силой — vis maior, и… Вообразите только!

— Благодарю, я вообразил, — отрешенно говорю я. И размышляю: что же из всех этих разговоров через неделю или месяц окажется важным — и бездарно упущенным, незамеченным.

Может быть, то, что вокруг нас на этом рынке — кольцо пустоты, и к нам никто из местных не подходит?

А дальше… Как это было?

Ну, конечно. Аркадиус, с его длинными волосами до плеч, покупает что-то странное на рынке — порошки, горшочки с воском… «У него есть тайна», загадочно говорит Анна, и исчезает в улочках, ведущих к дому колдуньи.

Так что вниз, в сады среди холмов, я возвращаюсь один и… да просто прогуливаюсь в направлении бани, и вижу, как технит Прокопиус гремит лежащими под стеной бани инструментами, отбирая два топорика. Его друга Аркадиуса рядом нет, и вообще он где-то постоянно пропадает — у него же есть тайна. Анны тоже нет, и у нее тоже тайна, хотя, хочется верить, та тайна, которая мне известна: фариакеш, колдовство, сельское и неопасное.

И мы с Прокопиусом начинаем разговаривать жестами.

А, вот что: ему нужны дрова. Сухие тонкие ветки, которыми он топил баню в прошлый раз, слишком быстро горят. Да и вообще мы, совместными усилиями, для первой же бани очистили от таких веток все окрестные сады, сделав наш маленький мир на холмах чище и прекраснее. Сейчас ему надо что-то другое.

Прокопиус показывает: большое, длинное и толстое, стволы покрупнее. Гладит рукой топорик, потом показывает на второй, двумя руками изображает уздечку у луки седла.

И показывает рукой на лес.

Я изображаю рукой нечто зигзагообразное и ползучее. Но Прокопиус равнодушно отмахивается, и тут я размышляю: а ведь было бы совсем неплохо прогуляться по лесу на Чире и понаблюдать за ним, любого зверя он чует издалека. Солнце совсем высоко, дракон ревет всегда после заката… Да еще и Анны нет, некому меня остановить…

Тут из-за разрушенной колоннады бани раздается женский смех и плеск. Ну, понятно — Даниэлида плавает в бассейне, спасаясь от жары. А Прокопиус не выказывает никаких признаков смущения — Даниэлида так Даниэлида. Которой, как уже сказано, заплачено, и хорошо заплачено.

Мы идем к конюшне с топориками для хвороста, я думаю о том, что Прокопиус — приятный человек, с ним можно идти рядом, не разговаривая и не испытывая по этому поводу никаких затруднений.

Чир в восторге, он нюхает лес жадными ноздрями. Ореховые деревья, среди которых танцуют пятна света, мелкие лесные бабочки, а вот ущелье сужается, и деревья по склонам его становятся выше, пахнут хвоей… А что это Чир прядает ушами, вздергивает голову и готовится заржать? На зверей он реагирует совсем не так. Он сейчас не напуган. Он, пожалуй что, наоборот, радуется.

И мир изменился за мгновение.

— Саракинос, — выдохнул Прокопиус за моей спиной — он не успел еще испугаться, не успел удивиться.

Две бурые фигуры перегородили нам дорогу по дну ущелья. Двое всадников закутанные в пыльно-грязные бурнусы непонятного цвета, такими же тряпками обмотаны их головы — но из этих тряпок торчат весьма характерные носы.

Вот так это все, наконец, и произошло.

И с этого момента события понеслись со знакомой, увы, скоростью.

Помню, как после нашего с Прокопиусом счастливого избавления и возвращения под вечер я посмотрел на холмы погибшей Юстинианы и сказал себе с удивлением: а ведь здесь я мог бы жить долго… месяцы… и никуда не уезжать. Но похоже, что теперь этого не получится.

— Я знала, знала, — сказала мне Зои, глядя на меня с застывшим лицом. — Только ты мог такое сделать. Спасибо, Нанидат из дома Маниахов.

Я повернулся — и все юноши и Даниэлида расступились передо мной.

Кроме Анны. Она стояла в стороне и плакала. Но и улыбалась одновременно.

Впрочем, эту благодарность я получил уже под вечер, когда все — по общей договоренности — разошлись по виллам. Даже Даниэлида отдыхала от своих трудов. И Зои — она беззвучно произнесла мне слово «завтра». А сразу после погони, днем, я просто пошел к себе, переодеться, размышляя — скоро ли история нашей с Прокопиусом прогулки станет всем известна.

Ну, конечно скоро: трое вооруженных саракинос рядом с нашим лагерем — не тот случай, когда можно что-то скрывать. Я успел заметить, как Прокопиус несколько смущенно докладывает Зои. А потом, чуть отдохнув, вышел из дома на стук копыт и чужие голоса. И увидел великолепную сцену.

Зои неподвижно стоит у ограды своей виллы, завернувшись в сияющий шелк — синий с золотом. Перед ней — четыре воина из местной фемы, уже в полном вооружении, только яйцеобразные шлемы, склепанные крестообразной железной полосой, они держат на локте. Четыре здоровенных воина в тяжелой одежде и броне, с потными красными лицами, стоят полукругом перед маленькой женщиной в шелке — на расстоянии в десять шагов, вытягивая к ней шеи и боясь хоть немного уменьшить это расстояние.

Если кто-то не знал или не понимал, кто такая Зои, этому человеку стоило посмотреть на нее в тот момент.

Она стоит на расчищенной от пыли площадке, мощеной тяжелым камнем. Она абсолютно неподвижна, ее глаза чуть расширены, завивающиеся волосы обрамляют застывшее лицо с резким, чуть приподнятым носом. К этому носу от углов рта идут небольшие складки. Четыре воина пытаются говорить одновременно, Зои вполголоса произносит два слова, все замолкают. Потом начинает говорить старший из воинов, один. Прекращает говорить, тишина, Зои, также не шевелясь, произносит еще какое-то слово. Воины молчат. После долгой паузы поворачиваются и почти бегом несутся к коням, и вверх, в городок.

Я окидываю взглядом горизонт: и здесь, и там мелькают среди зелени серые плащи.

Вот ночь, я прислушиваюсь к тишине — птицы молчат? Нет, вон звучат их таинственные крики, хотя… все-таки с юго-запада, а не из нашего с Прокопиусом ущелья. Там что-то очень тихо.

И тут жуткий булькающий вой, или эхо его, донесся-таки из тишины холлов. Но на этот раз, как мне казалось, к нему примеривался еще какой-то, еле слышный, как комариный писк, звук. Очень, очень далеко.

Это был отчаянный, рвущий душу крик человека.

Утро… Наш с Прокопиусом подвиг, рев в ночи — в общем, сидеть на скамьях теперь эта компания вряд ли бы смогла. Мои учащиеся вместо этого, сказав мне все нужные слова, отправились со мной к конюшням — сказать что-то хорошее Чиру (и коню Прокопиуса), скормить им нездоровое количество яблок и хлеба.

На холме опять мелькают ополченцы.

И я устроил совсем другой урок.

— Выводите лошадей, им все равно пора размяться. Анна, ты тоже. Нет, нет, никаких седел. Если вы хотите хоть что-то понимать в езде, то надо знать, что такое езда без седла вообще. Не поймите меня превратно, но это как любовь. Не сидите на коне, обнимите его ногами, сожмите его, чтобы не отбить себе сами знаете что, и постарайтесь пройти так хотя бы один круг. Да, завтра вам будет плохо. Но это будет завтра.

Множество округлившихся глаз вокруг. Все хватаются за гривы и беспомощно прыгают сбоку лошадок, у которых на мордах написано что угодно — от раздражения до снисхождения.

Анна, к моему изумлению, рождена для настоящей езды, такое бывает только от природы.

Какой-то юнец нервно шарахается от нависшей над ним физиономии Чира: ну, конечно, гнедой, глаза на черном фоне кажутся бешеными… На самом деле Чир развлекается.

У Андреаса конь идет боком, оттирая других, потом резко наклоняет голову и взбрыкивает задом.

— Врезать ему плетью, не обязательно сильно, но такое нельзя оставлять безнаказанным, — равнодушно замечаю я, возвышаясь над ним, простертым в пыли.

Тут Никетас ложится на своем пегом коне в гриву лицом, сползая с него со стоном. Ну, все, неплохо для начала.

— А теперь — седла, — командую я.

Дальше у меня возникает проблема: я поехал бы кое-куда один, но стоит только представить себе встречу — нет, не с саракинос, не думаю, что хоть один из них может еще оставаться в лесах после массовой облавы, которую устроили им ополченцы (по гневному приказу Зои, конечно). Но что будет, если я встречусь именно с ополченцами: человек, говорящий на очень странных языках, каких угодно, кроме местного.

— Анна, — сказал я. — Ты можешь отказаться, но… Что тебе сказала твоя колдунья?

— Что она защитит меня, а я защищу тебя, — с полной уверенностью отозвалась Анна.

— Вот и отлично. А теперь — об искусстве воровать. Там, возле бани, были некоторые инструменты, кирки и лопаты… Главное — пробраться потом сзади вилл…

Анна, справившись с изумлением, пошла на задание.

Она собралась уже воровать и коня — коня Ясона, не меньше — но я ее успокоил и указал на первого попавшегося.

Дорогу через гору, сокращающую путь, Чир хорошо запомнил со вчерашнего дня. Но я направил его в этот раз чуть правее, так, чтобы симандр — если он зазвучит — оказался бы у нас по левую руку.

Оставил коней на склоне, в тенистом и травянистом месте. Покосился на Анну и мысленно сказал ей «молодец» за простую тунику из дешевого льна: не так заметно.

Повел ее вниз по склону, вспоминая, как уже дважды мы могли натолкнуться на ополченцев, но каждый раз чуткие уши Чира помогали мне скрыться с пути вовремя. Правда, оставались следы от наших копыт…

Хотя бы одно ясно: всех зверей в округе эти поисковые отряды разогнали, без сомнения.

И так, кстати, и не нашли пропавшего охотника. О котором уже и говорить все перестали.

И вот мы лежим на пригорке над той самой цветущей долиной: фрукты, виноград, монастырские стены. Хотя находимся мы от всего этого довольно далеко, поскольку в этот раз у меня нет никакого желания рушиться, как в прошлый раз, монахам на голову.

Так, два храма под двумя толстыми башнями. Один — для чужих, где мы с Прокопиусом говорили богам «спасибо», второй для самих монахов.

Стены — не пробьешь никаким тараном, высокие, мощные. Ну, это-то понятно — граница придвинулась к этой долине довольно давно, как минимум полвека назад. Здесь каждый монастырь — кастеллий, каждая деревня — кастра.

У прежнего императора, Лео, и у нынешнего, его сына Константина, масса врагов в монастырях с тех самых пор, как по приказу Лeo было уничтожено первое изображение бога над Бронзовыми воротами у входа во дворец. Монастырь Студиос в Городе — гнездо оппозиции. Другие монастыри — Хора, Эвергетис, Далмату — не лучше. Но то столица, а здесь, на востоке империи, как я слышал, монахи уже столетия три считали, подобно нынешним владыкам империи, что не может неграмотный мастер изображать на стене человека, похожего на Аркадиуса, и говорить всем, что это — бог. Бога изобразить невозможно. Вы поклоняетесь идолу, друзья. Так что же, интересно, думают здешние монахи? Наверное, что только при императорах, запрещающих изображать бога, в империю пришли победы.

Слева, на дорогу, выходит глухая стена, над ней окошки — допустим, там живут монахи. Внутренний двор, конюшни — мы ведь заходили туда с Прокопиусом. А что это за пристройка по противоположную сторону от дороги? Стены глухие, никаких окон, размером с очень большую конюшню. Склад, конечно. Фрукты, вино, все прочее. Очень большой склад, пустой внутри.

— Как идет звук отсюда, в какую сторону? — спрашиваю я Анну.

— Вправо-влево по дороге… — задумывается она. — Немножко вниз, до той горы…

Я с ней соглашаюсь. И делаю вывод: до холмов Юстинианы отсюда никаких звуков, даже очень громких, долететь не может.

Зато до нас отчетливо долетают голоса двух монахов, которые толкают телегу прямо к воротам склада. Они гудят что-то — мне, конечно, непонятное, но я отчетливо различаю одно слово.

«Драко».

Анна лежит на траве ничком, закрывая голову руками. Потом все-таки переводит.

— Они говорят — кормить дракона… Это не монастырь. Это что-то совсем другое. А нельзя ли нам отсюда уйти, а то он сожрет наших лошадок?

— Конечно, мы уйдем, — говорю я. — Только одно: где у них тут кладбище?

— Под стеной… Да вон же оно.

Мне не нужно долго рассматривать это место, чтобы понять: на кладбище давно уже никто не рыл землю.

— А если умерли люди, верящие в другого бога? — наконец, интересуюсь я.

— Тогда их закопают где угодно, — пожимает плечами Анна и смотрит на меня с робкой надеждой: ты же не хочешь, чтобы тебя закопали вне ограды кладбища?

И мы ползем вверх, к лошадям.

«Где угодно», думаю я. «Звук. А, кажется, понятно».

В лесу тихо. Похоже, облава закончена — иначе нас давно уже нашли бы.

Этот длинный гребень, разделяющий две дороги, заканчивается каменистым мысом, тем самым, где развилка — наша с Прокопиусом дорога сворачивает на ту, которая приводит к монастырю, а сам мыс — этакая каменная полка над головами… Туда, вверх, есть короткая и неплохая дорога.

— Не надо, — говорит Анна не очень уверенно.

— Посмотри на лошадей, — говорю я. — Они спокойны. Ни одного зверя нет вокруг. Мы только взглянем.

— А кирками мы будем отбиваться?

— От кого, моя дорогая?

Но то, что лошади чуют наверху, им не только не нравится — оно приводит их в ужас.

Да ведь мы были в этом месте на пути в Юстиниану — здесь, где пещера Тифона, и дерево с трепещущими платочками. А перед пещерой, помнится, были кусты, деревья.

Чир дрожит и пятится.

Страшный запах гари. Никаких кустов или зелени. Черные, обугленные ветки, превратившиеся в пепел кустики травы. Черная земля под ногами.

И только дерево, нетронутое, застыло на обрыве. Тряпочки и ленточки на месте — вон он, шарфик Зои, слегка запылившийся и поблекший.

И какие-то черные, жирные мухи вьются стайкой.

Мы уводим лошадей в лес, они успокаиваются. Я отвязываю кирки и лопаты.

— Что с тобой происходит! — отчаивается Анна, в ужасе глядя под ноги. — Это она тебя таким сделала, я знаю. Иесу Кристе… Ты что, хочешь с этой киркой идти в пещеру? Тебе надоело жить?

— Никоим образом, — говорю я, вдыхая острый запах гари и рассматривая землю под ногами. — Более того, в пещере нечего делать с киркой. Ну-ка, постой здесь…

Никакой пещеры вообще нет, конечно. Есть здоровенное углубление, в нем валяется какой-то мусор, здесь даже огня не было. Конечно, если этот Тифон захотел бы выползти из горных глубин наружу, ему только нужно было поднапрячься и выломать изнутри пару камней, но я ему снаружи помогать в этом не собирался и искал нечто иное. И в пещере его не нашел.

Тишина, черный ужас, Анна стоит посреди него, обняв себя руками, и смотрит на меня, сморщившись. Кирки и лопаты лежат у ее ног.

— А, ну конечно — мухи. Здесь.

Я втыкаю кирку в землю под скалой.

— А вот этого тебе лучше не видеть, — говорю я ей.

И первым же ударом натыкаюсь на что-то мягкое, а вот и обрывок одежды.

— Я, между прочим, помогаю лекариссам в храмовой больнице, — говорит она мне обиженно. — Может быть, видела побольше твоего.

Что ж, может быть, она и видела людей, которых привезли с пожара, хотя везти их было уже некуда и незачем. Как вот этого.

Коричневый червяк выползает из-под кирки, Анна, не глядя на него, тоже берется за дело.

Три пары босых обугленных ног. Мы роем в другом месте, я прислушиваюсь: нет ли звука копыт. Анну беспокоят совсем другие звуки, но все тихо, только шуршат камешки под железом.

Эти лица, с прилипшими к ним сожженными тряпками, и правда лучше не видеть. Но я смотрю не на лица, а чуть ниже. Железные нагрудники, шейные пластины… Откуда они у трех солдат из народа арабийя? Почему я эту броню не видел вчера, когда встретил их в узком ущелье?

Все, пора закапывать. Анна дрожит.

— Убежали от монахов и прибежали прямо к дракону, хорошенькое дело, — говорит она. — Бедненькие. Ты, конечно, никому об этом не скажешь, я надеюсь?

Конечно, я не скажу.

Я вспоминаю лицо одного из них, кто увидел меня в ущелье… да попросту выследил, запер… узнал… назвал по кличке, известной, может быть, многим в халифате: Сакр. Ястреб. Но многие ли там вдобавок знают меня в лицо? Вот теперь он не расскажет мне никогда, как же у него это получилось.

Бросаю прощальный взгляд на шарфик Зои, трепещущий на ветру над обрывом. Анна нервно оборачивается на зев пещеры. Кругом — никого.

Теплый сумрак, чистый воздух под сводами деревьев в ущелье. Которое сплошь истоптано копытами.

— Так, ты, возможно, заработала сегодня себе жеребенка, — говорю я.

— Ты шутишь, конечно, — горько отвечает она.

Пауза, мягкий стук копыт.

— Кто из них двоих дракон, вот вопрос, — размышляет Анна вслух, проезжая под низкими ветвями. — Как бы не Ясон. Он очень странный. А она тогда… Какой кошмар, слушай. Тебе и правда надо к ней идти? А ты смог бы отказаться?

— Могу тебе сказать, что дракон не один, их три, — говорю я рассеянно. И Анна с удивлением замолкает, посматривая на меня.

Ясон, кривя тонкие губы слишком большого рта в складках голой кожи, застает меня за туалетом (смываю пыль, гарь, запах жуткой смерти), с почтением вытирает меня и критически осматривает — так, будто сейчас пойдет продавать меня на таком же рынке рабов, с которого сам, возможно, когда-то был привезен в Город.

А вот он еще и намазывает меня какими-то ароматными маслами в самых интимных местах. И приглашает за собой в сиреневые сумерки, к дому Зои.

Зои, которая лежит на скамье в саду, в руке у нее чаша с вином. Виноградник «Филопотий», вино ее семьи. От него голове легко, в ней кружатся звезды. «Ты пил ее яды? С тобой что-то будет теперь происходить».

Оно происходит. Я смотрю ей в глаза, они безмятежны. Она знает, что я здесь, что нам никто уже не помешает.

Я протягиваю ей амулет, затянутый в засохшую кожу:

— Прости. Этот крик, беготня… Я схватил его тогда со стола, думал, что он мой. А мой, оказывается, висел на шее.

Зои медленно, медленно улыбается:

— Ах, конечно. Так ты… взял его сам, по доброй воле? Ты держал его в руках? Тогда — не может, не может не получиться… Пойдём. Ясон позаботился и о моих ароматах тоже.

Наши шаги по мрамору пола, она прикасается ко мне плечом.

— Где ты был, Нанидат Маниах? Куда ездил со своей милой девочкой? Я жутко боялась, но молчала. Устроить этим воителям новый скандал, за то, что вас не увидели и не остановили — это уж слишком, не два же дня подряд. Потом услышала звук копыт, успокоилась… До чего я дошла — узнаю стук копыт твоего черного чудовища! И это — я! Так куда же ты ездил?

— Охотился на дракона, — тихо говорю я. Звезды в голове кружатся все быстрее.

— Нет никакого дракона, — улыбается Зои. — Ты что же — думал, что я отдам своих мальчиков дракону? Что за чушь.

Я уже был на этом ложе, возле этого стола, со странными сосудами, странными книгами.

Зои бросает на него амулет, потом медленно, медленно снимает мой: «пусть они полежат рядом, как и мы».

Мы ведь уже знаем друг друга до последней складки кожи, мой торговец шелком, который командовал тремя тысячами воинов. А вот — так мы делаем в храмах, в знак любви. Это называется — поцелуй. Попробуй сам. Видишь, какие у нас обоих теплые губы. Твоя лекарская наука тебе об этом не рассказала? Я могу, значит, тебя чему-то научить? Тогда смотри, что делает поцелуй — здесь, и здесь.

Потом… ее тихий возглас, слово, которое я запомнил, но смысл его осмелился узнать позже, гораздо позже: «О, сладость!»

Уплывает голова, в ней среди звезд несутся искры драконьего огня, горят его золотые, как у Зои, глаза, ароматы плывут по комнате, амулеты рядышком лежат на столе.

— Какое короткое имя, — шепчу я, держа в ладонях ее затылок — беззащитный, с двумя бугорками косточек. — Просто Зои.

— Если бы мы встретились не здесь, если бы это было в городе моих предков, — говорит она еле слышно, — у меня было бы и второе, более длинное имя. Это Афины, я из Афин. Там, где была академия, а большее ее нет, и город как бы уснул. Это у них здесь — только одно имя. Да, короткое. А в Афинах в некоторых домах есть и имя семьи. Если оно есть — мы не исчезаем. Нас тогда помнят. Если бы мы встретились там и тогда, то я сказала бы тебе: ты будешь помнить Зои Далассена.

Тишина, струны и звенящий голос Даниэлиды там, далеко.

— А у тебя есть имя семьи, светлоглазый варвар. Оно знаменито?

— Да, — говорю я.

— Расскажи мне. У тебя есть… своя семья… дети…

Молчание. Она смотрит мне в лицо.

— Я знаю, что такое утрата, — шепчет Зои, и тоже берет мою голову в свои руки. — С ними что-то случилось, ведь правда?

— Война, — говорю я. — Просто война. Случайность.

— Но ведь это… были… не единственные твои дети, как я понимаю?

Пауза. Я все-таки произношу это вслух, и со мной ничего не происходит, потому что у Зои теплые маленькие ладони:

— У меня больше нет детей.

Лицо Зои нависает над моим, ее волосы горят золотым огнем. Она смотрит на меня очень, очень странным взглядом, молча.

— Если мы сейчас не заснем, — шепчет она, — мы еще можем набросить что-то и посидеть в саду. Мы редко видим небо. Там Бык и Геспериды над головами, дальше Великий Медведь, а рядом, конечно, Дракон.

— Дракон не ревет этой ночью, — говорю я.

— Он сегодня добр и счастлив, — мурлычет Зои и подвигается поближе ко мне.

ЛИРА И ЛЕБЕДИ

Тайна Аркадиуса раскрылась быстро, на следующее же утро. Встречал я это утро у себя, тенью выскользнув в середине ночи от уснувшей Зои. Разбудил меня, однако, все равно Ясон, с гримасой, в которой угадывалось гадкое торжество. Такое лицо, безволосое, голое, длинное — не лучшее зрелище для прекрасного утра, но он принес мне горячий напиток, пахнувший кумином. Анны, само собой, рядом не было, некому было меня останавливать, поэтому я выпил эту серебряную чашу до дна.

И получил — жестами длинных и довольно мускулистых рук — приглашение выйти, как только я буду готов, на улицу.

Их там было двое, Зои, лукавая и счастливая, и Аркадиус — спокойный и задумчивый, он не шел, а плыл по улице, неторопливо передвигая длинные ноги. Он смотрел почему-то в основном вверх, на город на холме, на птиц, на легкие облака, и улыбался в бородку. Бог был доволен в это утро.

Нам почему-то никто не встретился, видимо, все пошли к лошадям, не дожидаясь меня — знали, что ждать не стоит? И мы дошли неспешно, среди птичьих голосов и жужжания пчел и шмелей, до самого края бывшего города, до никем не занятой развалины, куда пробираться надо было сквозь глухие заросли винограда, плюща, кустов.

Это, возможно, был когда-то домашний храм, а может быть, и просто небольшая зала. Аркадиус, с прямыми волосами, свисающими до плеч, выпрямился у стены, рядом с множеством горшочков, сосудов и кистей, и застыл, глядя на лучи света в дырах под потолком.

— Она закончен, — сказал он.

Зои не смотрела на него, она замерла в центре залы.

Выровненная штукатурка сияла свежим бледным золотом. Складки паллиума женщины на стене переливались алым, чистым светом, они лежали как волны моря, от них невозможно было оторвать глаз. А вот лица женщины, в общем-то, было и не рассмотреть — оно склонено вниз. Но даже и так — эти волосы, этот лоб и нос — что он такое сделал, этот гений — лицо Анны? И не Анны в то же время.

Женщина на стене не смотрела на нас, она склонила высокий лоб над младенцем на левой руке, лукаво улыбаясь и протягивая к нему полусогнутые пальцы правой.

— Подойди ко мне, — прошептала Зои на языке Ирана, который связал нас, и я, не опасаясь Аркадиуса, встал так, чтобы она могла опереться на меня спиной.

У этой фрески был такой же секрет, как у лица бога, с его разными глазами. Она была сделана как бы одним длинным движением кисти, одной линией — паллиум на голове, складка его над вытянутой рукой, плавный полукруг ткани внизу. Женщина клонилась вперед, она укутывала младенца, она летела над ним, как алое вихрящееся облако, они вдвоем сливались в одно непрерывное движение.

— Это ведь никакая не Одигитрия, никакая не Мария — просто женщина, правда? — прозвучал отрешенный голос Аркадиуса у стены. — Просто женщину изображать не запрещено…

— Просто женщина, — эхом отозвалась Зои. — Ты видишь, Нанидат из дома Маниахов — просто женщина. Это знак, знак. В этот раз все получится. Я знаю. Не отходи от меня.

— Я должен поблагодарить вас за последнее занятие, наставник Маниах, — продолжал гудеть спокойный голос Аркадиуса, а Зои, как во сне, переводила. — Вы рассказывали о великих мастерах вашего Самарканда, о том, как они вытягивают изображения людей и зверей и завивают их в плавные линии. Чтобы изображение было внутренне правдивым, его надо сделать внешне чуть-чуть неправдоподобным — ведь так вы говорили? И вот я это сделал.

— И что же теперь? — в недоумении спросила Зои, когда мы, после долгой паузы, оказались наконец на улице. Она отмахнулась от шмеля, никак не желая покинуть заросший двор.

— Теперь? Она останется здесь, конечно. В Юстиниане. А как еще? — пожал плечами Аркадиус. — Кто- нибудь, когда-нибудь, после нас… Но я это сделал.

Замечательный человек, которого мне очень не хватало — длинный воин Юкук — наверняка нашел бы ситуацию невозможной, думал я, устраивая юношам и Анне выездку кругами по холмам. Разбираться в истории, которая еще не произошла? Когда все видят, все чувствуют, что оно должно случиться, вот-вот, может быть — сегодня, но ведь пока-то ничего нет…

Итак, тайна Аркадиуса раскрыта. Но, кроме него, каждый здесь загадочен, в этой странной компании и странной истории. Выводок мальчишек, которые на вид одинаковы: а что я про них знаю? И еще Даниэлида, например. Да умеет ли она вообще говорить? Конечно, ведь она поет. А на каких языках? Откуда она, с ее смуглой кожей и мелкими кольцами черных волос?

Зои — тоже загадка, и еще какая, но как насчет Ясона?

Евнухов во всех странах всегда подозревают в какой-то мерзости, и чаще всего не без оснований. Вот общий приговор: евнухи жадны, с тайными амбициями, они женственным голосом поют мерзкие песни, в каждый момент играют, как актеры, много пьют. И все эти вытянутые конечности, странные повадки — не мужчина, не женщина…

Какого он, собственно, народа? Я не могу этого узнать, не понимая языка, на котором он говорит. Взят юношей в бою? Эллин? В этой империи уже не первый век то, что они называют словом «карзимасия», запрещено, оно считается позором. За эту операцию шлют на железные рудники и отбирают имущество — у тех, кто ее исполняет, конечно. Но если пересечь границу, буквально сделать от нее несколько шагов… А есть еще некий тайный остров на северо-восток от Сицилии (не имею понятия, где это). Да в Пафлагонии, говорят, матери отправляют туда для кастрации каждого второго мальчика, в надежде предложить его двору. Потому что там, или в любом богатом доме, евнухи нужны, как воздух. Они не могут разве что стать императорами, но стратигами, повелителями громадных армий — сколько угодно. Поступить в прославленные храмовые хоры, и в первый из них — у епископа Римского — тем более. Им, конечно, нельзя уйти в женский монастырь, практически нельзя и в мужской, потому что монахам это — соблазн. Но их берут в Студиос (если это вообще уже монастырь), и им целиком принадлежит в столице Кафаройский монастырь.

Ну, и что? Как понять, что таится в этой длинной голой голове, по которой и возраст-то не угадаешь?

Будем вкушать на ложах. Сейчас. Анна сообщила мне об этом с круглыми глазами, и унеслась к себе.

Волновались все. Кто-то, кажется, наскоро поплескался в бассейне бани, а потом, осторожно ступая по пыли, побежал к себе — доставать особую одежду, если она была.

Анна плела венки у входа в обширный двор виллы Зои.

Даниэлида, в прозрачных тканях с золотыми узорами, украсившая себя широким воротником из старинного шелка, помогала ей. Виноградные листья, травы, колоски, розовые и белые раструбы плюща — вот, вроде бы, и все исходные материалы, но украшенные венками учащиеся выглядели беспредельно торжественно. Они вдруг оказались еще более, чем раньше, уместными среди побегов винограда и тяжелых фиговых листьев, создавших стены двора.

Мне достался странный венок — поменьше других, но с ароматными листьями лавра и дуба. Учить здешний язык цветов и трав времени не было, потому что в этот момент вышла Зои в узкой переливающейся тунике и летящем паллиуме, ей на голову возложили нечто, состоящее почти из одних только белых цветов.

Анна гордо покачивала головой: а, ну, конечно, большие серьги в виде ладьи, с настоящими жемчужинами и кусочками зеленого камня по краю.

Мне вдруг вспомнился единственный дом, который я называл родным — и куда мне сейчас было лучше не показываться, гости на ступенях, любующиеся закатом с чашами вина в руках. Здесь было то же самое, такой же гомон голосов, Анна со вздохом взялась за перевод, оставив последние венки Даниэлиде.

Никетас критически взвешивал на руке светлые локоны самого красивого из юношей — вроде как Фотиуса — и объяснял, что камышинок, на которые накручивают волосы, жалеть не надо. Удивительный Андреас, по настоятельным просьбам окружающих, снова цитировал книги законов:

— Канон пятидесятый — игра в кости грозит отлучением даже миряням. Канон шестьдесят первый — шесть лет покаяния для всех, кто ходит к предсказателям судьбы или забавляет публику дрессированными медведями. Канон шестьдесят второй — отменяются все нехристианские праздники, и особенно Брумалии в честь Бахуса, или танцы женщин и мужчин в честь чужих богов, или комедия, трагедия или сатира, маски, трансвеститы, упоминания Бахуса в дни сбора урожая. Канон шестьдесят пятый — запрещено танцевать вокруг костров в дни полной луны. Канон семьдесят девятый — запрещены подарки на Рождество господне. Канон девяносто шестой — не пускать в церковь всех, кто завивает волосы провокационным и соблазнительным образом.

— Ху-ху-ху! — завопили собравшиеся. — Глухой век, ушедший век!

— Да? — спросил Андреас. — Часть канонов действует, скажу я вам, только никто не помнит, какая. Особенно же не советую танцевать вокруг костров при полной луне!

Тут понесли — в точности как у меня дома — вино, в узкогорлых кувшинах, чтобы они дольше сохраняли тепло, и запрещенный бог с виноградными листьями на голове украшал каждый кувшин.

Ужин лежа — очень торжественная процедура. Зои повела меня к одному из лож (скамья из сада), поставленных у круглых столиков, и указала место справа от себя. Я понял, что я — почетный гость, герой, и придется выслушивать речи. Анне тоже досталось место почета, на нашем ложе, но как же могло быть иначе, не оставлять же главного гостя глухим и немым.

Ясон указал места на ложах каждому, вынес подушки, налил еще вина, скрылся в глубине дома.

— Кто будет славить победы императора? — раздался голос юноши. — И еще положено звать кого-то от побежденных народов. Где готы или персы?

Зои резким движением подняла чашу — все стихло — отпила из нее, потом предложила мне. Анна проводила чашу сощуренными глазами.

Веселые голоса зазвучали снова — казалось мне или нет, что в этой радости чувствовалось напряжение?

Ясон показался между колоннами с первым блюдом.

— Хочу «щит Минервы»! — раздался вопль.

— Обжора Вителлий умер, как вы в таких случаях говорите, — объяснила через плечо Зои, — «щита» не будет. Представь себе громадную сковородку, — это уже было обращено ко мне, — щучьи печени, фазаньи и петушиные мозги, языки фламинго и еще кого-то. Деликатесы всей империи, от Парфии до Геркулесовых столбов. Никогда не вредно вспомнить былые победы, но в этих краях просто нет ничего, живущего в море, да и из реки только одна порода рыб. Так что…

— А что будем есть — бобы с оливковым маслом? — завопил еще один голос.

— Вот этого тоже не будет, обещаю, — улыбнулась Зои. Улыбку она так и оставила на лице, ту самую, неснимаемую и загадочную.

— Надо есть сырую редиску, чтобы тебя не отравили, и сырую капусту, чтобы выпить много вина и не опьянеть, — доложила мне Анна.

— Мясо пятимесячного ягненка, — не переставая улыбаться, сообщила Зои — негромко, но так, что ее услышали все. — Трехгодовалая, откормленная орехами курица. Вымя молодой свиньи. Вас устроит?

— А-а-а! — радостно завопили вокруг.

Тут Анне, за особые заслуги, подарили сыр из Пафлагонии в холщовом мешочке, наказав унести его с собой на виллу и там делать с ним что угодно.

Нравится ли вам приправа в виде меда и вина с уксусом? Или хлеб, лучший — горячий, с сезамовыми семечками; он легкий, как губка или пена. А еще — хлеб такой же воздушный, но коричневый, с впечатавшимися в тесто угольками из печи.

— Здесь все-таки есть неплохие повара, хотя чего стоило их найти, — прошептала мне Зои.

Я понял, что вечер уже прекрасен, а будет лучше, потому что в чаше было тонкое вино из Эубеи — не иначе как Зои везла его всю дорогу из Города. Убейте того, кто добавит в такое вино мяту или кумин, а вот горячая вода его ничуть не портит, пусть это покажется странным.

Дальше — много веселья, гул голосов вокруг. Анна и Зои смотрят друг на друга странными взглядами и вежливо отбирают друг у друга бремя перевода.

— Искусство изобрел Каин, по крайней мере музыку.

— Что?

— А ты вспомни, Авель изобрел науку пастухов, а отгонял хищников музыкой Каин.

— То есть Авель не любил музыку? Ну, тогда понятно, за что…

Я в недоумении трясу головой — о ком они? Анна сочувствует и отдает мне свою ягнячью косточку.

Все веселы? Что-то не так, думаю я. Колышется свет канделябров, качаются выхваченные из тьмы головы в лиственных венках, ткани складками стекают на ложа, то здесь, то там взблескивает золото. Но в воздухе — напряжение. С Никетасом что-то не то? Андреасу мало мяса? Даниэлида не очаровывает нового счастливца? А, да она попросту любит поесть, вгрызается в какой- то кусок, как волк из окрестных лесов.

Снова голоса:

— Некто император Анастасиус запретил ночные пиры, поскольку они ведут к разврату — что, как мы все хорошо знаем, так и есть.

— Он умер.

— Если кому-то его личный типикон не позволяет, пусть не ест. Но, клянусь, мы не уйдем отсюда и после повечерия. Да оно уже давно началось…

Далее — забавная сценка: Анна свешивается с ложа и быстро обменивается репликами с кем-то из младших, в того тычут пальцами с криком «амартия», Зои незаметно касается меня плечом и шепчет:

— Браво, приют святого Павла! Они чему-то учат там. Какая умная девочка получилась, кто бы мог подумать. Дети у Павла, может быть, и играют рыбьими позвонками за неимением ничего лучшего, но по части науки — ого!

Полутьма и россыпь огней, ползут невидимые дымки камфоры и кассии, тускло отблескивает на Столах серебро из набора для путешествий. Из медного сосуда для горячей воды струится дымок, мы сравниваем цитаты, оказавшиеся у каждого на донышке ложки. Тут, вроде бы, надо обращаться к Андреасу, но два милых создания на нашем ложе обходятся сами. Оказывается, у одной там высказывание Солона, у другой — Вергилия, кто бы они ни были, а у меня… тут раздается дружный смех: «ты не можешь быть красивой без денег».

Андреас занимается любимым делом — облокотившись на левый локоть, размахивает обглоданной косточкой, зажатой в правой руке, и почти поет, зажмурившись:

— Я скиф среди скифов, латин среди латинов, среди любого племени я один из них. Когда я обнимаю скифа, я говорю ему: доброго дня, леди и лорд, саламалек алты, саламалек алтугеп. Латинам я говорю на их языке: добро пожаловать — бене венести, домине, бене венести, фратер… Хотя есть и другие народы, надо заметить, и вот им я говорю — …

— Пятый раз! — врывается в его монолог Никетас. — Пятый раз за неделю я слышу эти без сомнения замечательные строки! Это мучительно!

Следует небольшая неловкая пауза. Никетас раздраженно поднимает к губам чашу.

— Буль, — отчетливо произносит Анна.

Я оторопело смотрю на нее, продолжаю расправляться со своим ягненком.

— Грызь, — говорит мне Анна.

Зои поворачивается к ней в удивлении, с корочкой хлеба у губ, потом медленно кусает ее.

— Хруп, — с опаской, но все же реагирует Анна.

И Зои прощается со своей неизменной улыбкой и начинает хохотать, а за ней и прочие. Все снова счастливы.

— Ну, хорошо… — сказала, наконец, Зои, положила маленькую золотую вилку (Анна смотрела на этот драгоценный предмет во все глаза) и подала сигнал. Даниэлида с видимым сожалением рассталась с едой и устроила великолепную пантомиму с обсасыванием пальцев и вытиранием их о волосатую грудь ближайшего учащегося. Потом нагнулась за арфой, поставила ее на плечо. Трели струн прозвучали в радостной тишине.

Но это был только сигнал. Дальше Андреас высоко поднял чашу со своего ложа.

— Воин, торговец и мудрец из сказочной земли вошел в наш круг!.. — начал он.

Понятно, куда же денешься, если пир в мою честь. Я скромно наклонил голову.

— И люди, опытные в делах, были этим весьма встревожены и говорили, что это признак близости несчастий, — неожиданно высказался Андреас. — Ибо несут странники по неизвестным дорогам шлейф печалей. Но слава его оказалась не лживой, и не был бы жив и цел собрат наш, если бы не верная рука пришельца. Он принес нам опытный свой глаз как яблоко Гесперид, и мы счастливы.

Я медленно обводил всех взглядом, покорно улыбаясь. Кажется ли мне, что все не так? Аркадиус — вообще не слушает, он сделал в этом краю что хотел и теперь смотрит неподвижно на огоньки вокруг, но это нормально. А где Ясон? Здесь, стоит, сложив руки. Ну, и что тогда неправильно?

— Лира и лебеди соперничают в пении, — продолжал Андреас, — угрюмый февраль смеется, как май, мы посреди парадисоса. Что же могу я еще сказать в честь нашего наставника, о собратья? Ничего. Я склоняюсь перед ним и с этого мига быков немоты ношу на языке.

— Андреас, ты окончательно спятил, несчастный, — проскрипел голос Никетаса. — Что это значит — быков ношу на языке? Ты хоть сам представляешь, что говоришь?

— Они очень тяжелые, Никетас, — смиренно отозвался Андреас, с удивлением глядя на друга. — Из-за них я не могу говорить. Это и значит — немота.

— Немота — это быки… на языке? Нет уж, дружок. В Кукуз, заново изучать риторику! И не говори, что он сейчас у саракинос. Его когда-нибудь отвоюют, и тогда…

Никто не смеялся. Анна рядом со мной смотрела в стол, Зои застыла на мгновение — но решилась:

— Никетас, что-то не так?

Тот выставил вперед круглощекое лицо, которое сейчас никоим образом не выглядело смешным. Он запнулся, дважды не мог собраться с силами, но все же сделал это:

— Извините меня, Андреас и все остальные. Я долго думал, что не стоит этого говорить, может быть, кто-то знает, в чем дело, и не мне мешать этому человеку. Но сейчас время второй благодарственной речи в честь счастливого избавления, и… Позвольте вам всем испортить настроение.

На лице Зои при словах о «второй речи» вдруг начали резко обозначаться складки — у носа, у глаз; губы стали тоньше, открывая зубы. Она застыла, замерла, подавшись к блюду с белеющими там обглоданными костями. А Никетас уже заканчивал:

— Так вот: где Прокопиус?

ПРОКОПИУС!

Со стуком поставленные чаши с вином. Шепот, пара вскриков, молчание. Все осматриваются по сторонам, и, конечно, Прокопиуса нет. Ясон и пара юношей несутся к его вилле, на конюшню. Я пытаюсь что-то сказать Зои, она деликатно улыбается и отстраняется от меня. Ее лицо — совершенно белое.

Никетас смотрит на наше ложе с ненавистью. Аркадиус медленно обводит всех собравшихся печальными расширенными глазами.

Ясон и прочие возвращаются, следуют быстрые реплики. В итоге выясняется, что Прокопиус, оказывается, оседлал коня, когда солнце еще было высоко, очень торопился — а может быть, и нет, кто сейчас это скажет точно. И с тех пор никто его уже не видел.

В нашем поселении были чужие? — интересуюсь я, но, конечно, они были, сейчас солдаты навещают нас чуть не дважды в день, беспокоятся за нас, хотя вроде бы уже и не с чего.

Люди прогуливают коней когда хотят, другое дело, что именно после нашего с Прокопиусом неудачного похода в лес никто туда уже не сунется. Все кружат неторопливо по нашим улочкам и ближайшим холмам, и только.

Мгновение — очень странное — когда вдруг молчат все, потом начинают орать друг на друга, потом так же разом замолкают.

И затем, кажется, они все поднимают лица, очень серьезные среди огней, и ждут — раздастся ли вот сейчас далекий звериный peв меж ночных холмов.

Я поднимаю глаза — и вдруг вижу, что теперь все, кроме Зои, смотрят на меня. Молчат. И ждут.

Это уже было, приводит в голову мысль. На меня уже так смотрели.

— Его конь мог споткнуться, — с усилием говорю я. — Сломать ногу. Придавить хозяина. Или испугаться, сбросить его и убежать. И сейчас он лежит там, где-то, в лесу. И ждет, что мы найдем его. И мы найдем.

Испуганная пауза, потом блестящие щеки Никетаса высовываются в пятно света:

— Сначала выясняется, что мы — в горах, где ревет дракон по ночам. Да, да, не надо так на меня смотреть — мы все только об этом и говорим уже который день. Теперь выясняется, что мы утром поедем искать кости нашего товарища… А драконы — они оставляют ли кости, или глотают целиком? А что делать, если увидишь такого лицом к лицу?

— Если увидишь, — отвечаю я, — то одно делать нельзя: драться с ним. Дракон — это очень большая змея, одна длинная, сильная мышца. Если он зверь, то может испугаться множества людей, несущихся на него и орущих. Если он что-то другое… В общем, тогда все разбегаются в стороны, вверх по склонам, между деревьями, и никакого геройства.

— Сколько до утра? — раздается голос в углу.

— Вы не понимаете, — поворачиваюсь я в ту сторону. — Я не верю во встречу Прокопиуса с драконом, но если это произошло, то уже все равно. Саракинос тут если раньше и ездили, то их уже точно распугали. Они сами всего боятся. А уж ночью… Я думаю о другом. Он лежит там — раненый, со сломанной ногой. А по ночам в лесу бродят звери. Не драконы, просто волки или что-то такое. Мы поедем за ним сейчас.

— Что? — ахает кто-то в углу.

— Можем не найти в темноте, если он без сознания. Может быть, он у монахов. Но если он в лесу — каждое лишнее мгновение… Это плохой для нас выбор. Но остальные — хуже.

Я встал, обводя взглядом ложа и головы в праздничных венках. Никто не шевелился.

Я аккуратно обогнул низкий столик и почти бегом пошел к мрамору колонн на выходе.

— Кажется, кто-то что-то здесь говорил насчет римлян… — сказал я на ходу, сквозь зубы, отвернувшись.

Никто не перевел мои слова, было не до того. Но они и без перевода услышали и поняли это слово.

«Ромэос».

Сзади раздался глухой тяжелый удар о землю. Он вскочил, оттолкнув и повалив столик, и понесся как бык первым — Никетас, тяжелый, злой, еще немного — он снес бы меня с ног.

И только потом, за ним — остальные, толпой, толкая друг друга, теснясь на выходе.

— Огня! — кричу я, Анна срывающимся голосом пищит что-то, и сзади, среди мрака, появляются факелы.

— Никаких мулов! Никаких женских седел! Кинжалы, топоры, если есть! Подпруги затянуть, проверить, затянуть снова! Успокоить лошадей!

Хаос, светлые одежды во мраке, мечущиеся рыжие пятна факелов.

— Аркадиус — последним, не дать никому отстать или упасть! Анна — ко мне, в голову кавалькады, переводить команды! Орать, распугивать все живое, но время от времени звать Прокопиуса, и потом молчать, слушать!

Аккорд струн, раз, два, три. Даниэлида, вот настоящая ведьма, она дала нам ритм перед тем, как оставить арфу у стены конюшни.

Рысью, по мертвой улице, к первым деревьям невидимого леса. Зеленоватый свет за верхушками деревьев. Луна, помоги!

Песок дороги в ущелье — как слабо светящаяся лента перед глазами. Дорога знакома до последнего дерева. А раз так — в галоп. Глухо, — в ритме неслышимо звучащих струн Даниэлиды, рокочут копыта.

Летят лучшие из праздничных тканей, завитые локоны. Шлейфом несутся запахи — императорская роза, вино, чеснок, горячие конские шкуры.

— Прокопиус!

Дыхание и храп, звон металла упряжи, быстрее, быстрее. Исчезнувшее лицо Иоаннины, другие лица — скорбные глаза, золотые волосы, уносимые в сторону ветром: они несутся надо мной, они охраняют, они раскидывают в полете призрачные руки.

— Прокопиус!

О травы и цветы, мокрые от росы. О черная непрерывная зубчатая тень вершин. Летят в траву, в ночную черноту венки с горячих голов. Белые колени Зои, смуглые Даниэлиды — а Анна унеслась на корпус вперед, впереди всех, темные прямые волосы струятся сзади: вернуть ее!

— Прокопиус!

Серебро скользкой чешуи, перепончатые крылья, закрывающие звезды, оскал многозубой пасти — где вы? Черно-оранжевый клуб огня над головой — пусть засияет, пусть с яростным треском вспыхнет лес. Страха нет. Есть бесконечная ночь и полет среди ущелья.

— Прокопиус!

Стены ущелья распадаются в стороны, небо, бледный оскаленный череп огромной луны. Над головой — вот он, каменный навес, высоко над нами ленточки белеют на дереве в лунном свете, там, наверху, выжженная трава, уголь, пепел, зев драконьей пещеры.

И — рев. Задорный рев десяток глоток:

— Сдохни, тварь!

Лицом в пыльную щетку гривы, поворот направо, к монастырю, гул ветра в вершинах деревьев над головой. Еще один венок взлетает ввысь, к звездной россыпи над головой.

— Прокопиус!

Охрана на воротах, видимо, не спит никогда — по крайней мере в этом монастыре. Я придерживаю коня, иностранцам и женщинам здесь делать нечего. Злые голоса у ворот, потом все утихает. И слышатся первые нервные смешки.

Прокопиус проехал тут перед наступлением вечера. Конечно, Прокопиус. Тот самый парень, который чуть было не оказался в лапах врага пару дней до этого. Зашел, попросил сладкой воды, поехал дальше рысью. Дальше — это…

— Та самая долина, где, как ты говоришь, граница? — спрашиваю я у Анны.

Ну, конечно, та, отсюда не слишком и далеко, до заката можно было спокойно доехать.

Вот и все. И все, в общем, понятно.

Считаю людей, медленно объезжая всех и вглядываясь в лица. Пена с конских губ, оскаленные зубы, тяжело дышащие бока.

Рысью — обратно. Никого не потерять. Ваша школа позади, мои дорогие. Скоро мы, похоже, будем прощаться. И это очень жаль.

Струны арфы Даниэлиды все еще звучат в голове.

Никто, конечно, и не собирался спать. Им там, в городке на холме над нами, наверняка был слышен страстный голос Даниэлиды и резкие аккорды ее подобранной вновь арфы там, где они там все собрались, в амфитеатре или бане. А еще — звон металлических чаш, может быть даже, тихие хлопки деревянных пробок из фляг, безумный смех.

— Никто ее не тронет, даже не думай, — говорит мне Зои, ее глаза бешеные, в них пляшут отблески огней. — А кроме того, я отправила Ясона ее охранять, он будет ее тенью и ляжет у входа в ее виллу, когда она, наконец, успокоится. Не благодари. Это я тебе благодарна — опять и опять. Как жаль, что это все уже случилось и не повторится. А теперь — иди ко мне, я твоя лошадь, бей меня хлыстом, обращайся как со скотиной, делай что угодно. Стыдно будет завтра. Сегодня можно все. И тебе, и мне.

Пробуждение было неожиданным и тяжелым — еле-еле рассвет, полумрак, Зои плачет, лицо ее ужасно, подбородок дергается, с него стекают слезы.

А еще — кровь, прямо перед моими глазами, какие-то окровавленные тряпки уносит возникший после его ночной стражи Ясон.

— Как это могло случиться, — хрипло говорит она. — Все впустую. Вот теперь уже — точно все.

Швыряет амулет в засохшей коже о стену, тот со звоном падает, не разбиваясь: металл с неба.

— Они никогда не вернутся, — говорит Зои, и сворачивается в клубок на боку. — Мои мальчики. Впустую, впустую… Я не смогла. У меня никогда не будет детей.

— Я могу снять боль, — шепчу я. — Положу руку вот сюда… Я делал это с воинами, проткнутыми насквозь. Вот же, боль стала маленькой и скоро уйдет.

— А ты не уходи… Они могли бы стать кем угодно — полководцами, поэтами. Такими, может быть, как ты. Они были совсем маленькие. Проклятая чума. Я сидела в Фессалониках, император под страхом смерти запретил кораблям выходить в море. И она жрала всех. Надо было украсть лодку… Я побоялась.

— Муж?

— Конечно, и он тоже. Все, весь дом. Он был сенатором, но она, знаешь, не разбирает. Что было с твоими детьми там, на войне?

— Их нагнали. Приказ был — убивать всех, без разбора.

— Саракинос?

— Кто же еще. Саракинос. Арабийя. А я… я тоже — был в тот день далеко, и конечно, в седле. В лучшей в мире броне. И мы даже победили. Лежи, хочешь я принесу воды?

— Я касалась всех святых изображений, просила опять… хоть одного… Брала каких угодно мужчин — молодых, сильных… Прости… Я ведь не так и стара, мне всего тридцать шесть лет, я знаю много женщин, у которых в такие годы все получалось. Но бог не помог. А тогда — самые тайные книги, заклинания всех демонов и драконов, даже этой Гилоу, чтобы оставили меня в этот день, перестали наказывать меня. Дерево у пещеры, оно никогда не отказывает, два амулета рядом — мой и твой, Одигитрия возникла на стене… Как же это могло не получиться? И она подвела меня. Значит — все.

— Ты отличная ведьма.

— Да нет, как видишь. Все зря.

— А сейчас я сделаю так, что ты заснешь. Утро придет во второй раз…

Утро пришло во второй раз и было еще хуже. Я, в общем, знал, что это вот-вот произойдет, хотя не думал, что так быстро. Звон сбруи и переступающие копыта у ограды — сколько раз я слышал такие звуки, до и после этой истории, и как странно, что я еще жив.

Никто никогда не узнает, что в течение длинной доли мгновения — или даже доли доли мгновения — я размышлял: а если просто спрятаться под одеялом, уткнуть нос в теплый бок Зои, пахнущий молоком: может быть, меня не увидят и не найдут?

Но потом нашел в себе силы взглянуть в глаза ближнего из стоявших у нашей постели солдат.

Совсем другие солдаты, вовсе не местные ополченцы. Длинные лица с прямыми носами, светлые глаза. Никакой брони, тонкие плащи.

Ясон неслышно появился в дверях с широким полотном, готовясь завернуть в него госпожу, будто защитить ее.

По мне этот офицер лишь скользнул взглядом.

— Кирия Зои, — сказал он с глубоким почтением, вежливо отводя глаза.

Никто не спешил, но никто и не давал нам задерживаться. У меня не было никакого желания проверять, что произойдет, если я вдруг захочу уйти.

У этих были совсем не те кони, что у местных: тонконогие, легкие, стремительные. Всего воинов было шесть, что не способствовало лишним мыслям.

Мне позволили оседлать Чира и не тронули седельные сумки — стало чуть веселее.

Ясону позволили поехать с нами. Анна, сделав глубокий вдох, что-то сказала офицеру — он пожал плечами, я мог бы махнуть рукой Анне: оставайся на месте. Поздно.

Лошадей Ясона и Анны мгновенно оттерли назад два солдата, так, чтобы мы не могли общаться вполголоса.

Зои мягко улыбнулась мне с седла, на которое вскарабкалась с гримасой, я улыбнулся ей.

То самое ущелье. Каменный мыс с пещерой дракона. И потом монастырь, который мы проезжаем без остановки. Путь, значит, в ту долину, куда уехал раньше и Прокопиус.

Горные склоны, утренние птицы, пара веселых белок комочками меха карабкаются по красноватой коже сосны, расставив лапы.

Крутая скала, и мы с Чиром прислушиваемся к ровному гулу, доносящемуся из-за нее. Знакомые, знакомые звуки.

Звон металла из кузниц, ржание, блеяние, скрип, топот, гул множества голосов.

Вот эта долина, в пыльной солнечной дымке. Здесь город. Город, которого не было еще, наверное, неделю назад.

Ровные невысокие валы свежей песочного цвета земли, башни, сотни и сотни вытянутых по шнуркам рядов военных шатров, тысячи человеческих фигурок, лошади, множество крошечных флажков среди пыли и гомона — по всей долине, сколько хватает глаз. Арабийя таких лагерей делать не умеют. Ромэос. Армия.

КНИГА ВСАДНИКОВ

Посмотри, утренняя звезда приближается, дневная звезда восходит, в глазах его отражаются лучи солнца, вот наш принц, бледная смерть для сарацинов.

Гимн из книги церемоний константинопольского двора

СЪЕЗДИТЕ И СПРОСИТЕ

Лошадей у нас отобрали, как и положено, еще до въезда в собственно лагерь. То есть до того, как мы пересекли ров с торчащими из него рогатинами (воду отсюда, как и из непременно протекающей рядом с лагерем речки, запрещается пить — стандартная предосторожность). Между рядами палаток нас вывели на крестообразную площадь с утоптанной землей, к внушительному павильону с завернутыми с боков, для сквозняка, пологами (ниже ткани виднеется множество ног, в сандалиях и сапогах). Здесь заботу о нас перехватили другие воины.

Внутри павильона был настоящий хаос каких угодно одежд. Прежде всего белые плащи офицеров императорской гвардии — весьма характерные накидки на трех пуговицах, предмет гордости. Но также виднелись тут совершенно не военные сапоги с загнутыми носками, шитые золотом пояса и надушенные воротники. Обладатели — многие с почтенной сединой и прической ушедших лет: челка до бровей спереди и аккуратно подстриженные до кромки уха волосы с боков и сзади.

Зои давали дорогу и улыбались, на Анну смотрели в прищуренном удивлении, ну, а у нее самой глаза округлились и такими остались. Мелкими шажками она подвинулась поближе ко мне — и встала чуточку сзади.

Ясона восприняли совершенно нормально и поставили за спинами прочих, чтобы не мешал. Нормально отнеслись и ко мне, в эту разнородную толпу я почему-то вписался естественно.

Голоса лениво и добродушно загудели снова, особенно вокруг Зои. Она отвечала всем одновременно и улыбалась той самой улыбкой, которую я наблюдал неоднократно — непрерывной и неизменной.

Откинулся разом с двух сторон главный, входной, полог палатки, и у входа в солнечных лучах возник золотоволосый мальчик. Мгновенно повисла тишина.

Не такой уж мальчик, понял я, когда он сделал несколько шагов внутрь. Юноша, легкий, тонкий, хрупкий — вот это было более похоже на правду. Юноша, одетый проще всех в павильоне — да, мятая туника какой-то бежевой неброской ткани, поцарапанные сандалии и пошедшие складками чулки, никакого пояса или оружия.

— Кир Константин, — нервно придвинулся к нему кто-то седоволосый.

Юноша, продолжая стремительно шагать вперед, предупреждающе поднял палец и помахал: не сейчас. Вокруг седоволосого сразу же возникло микроскопическое, но пространство, каждый незаметно сделал от него даже не половину, а четверть шага.

На лице Зои улыбка стала другой — счастливой и лукавой: юноша шел прямо к ней, перед ним расступались, и он что-то говорил Зои на ходу.

— Наконец-то, дорогая троюродная сестра, — прозвучал в тишине дрожащий голосок Анны, которая вдруг решила, что обязана заниматься своим делом — переводом для меня.

Юноша вскользь посмотрел на Анну с любопытством, и она, с задрожавшими губами, мгновенно замолчала.

Зои произнесла несколько слов, потом золотоволосый весело кивнул ей и сделал два шага ко мне, наклонил вбок голову, встретился со мной глазами. Он оказался совсем небольшим, одного со мной роста.

От него отчетливо пахло лошадью.

Да нет, тут даже и не юноша. Ноги между чулком и краем туники (кстати, сделанной, при ближайшем рассмотрении, из изумительного мягкого шелка — он казался под этой тканью до непристойности голым) были сплошным сплетением очень жестких мышц. Хрупкое удлиненное лицо запорошено пылью, среди которой разбегалось множество мелких и явно преждевременных морщинок, делавших складку рта горькой. А глаза светло-желтоватого оттенка… может быть, мне показалось, но в них, очень глубоко, таилось… напряжение? А возможно, и что-то вроде страха? С его улыбкой эти затравленные глаза, по крайней мере, никак не сочетались.

— Самарканд? — отчетливо выговорил он, рассматривая меня. И добавил что-то еще.

И тут рядом, отодвигая Анну, возник плотный человек с невыразительным лицом и курчавыми волосами цвета тусклого металла.

— Добро пожаловать, — перевел мне плотный незнакомец на сносный иранский. — А правда ли, что лучшие в мире кони — из ваших краев?

— Фергана, кир Константин, — сказал я, понимая, что здесь следует экономить слова. — Кони-драконы, у которых на ногах крылья. Лучших не знаю.

— Что вы думаете о новой породе, которую выводят саракинос? — немедленно прозвучал следующий вопрос.

— Они скрещивают иранских коней с теми, что на побережье Африки, кир Константин, — так же быстро ответил я. — Очень красивые. Тонкие ноги, маленькая голова. Несравненны в скорости. Для войны пока не годятся, нервны и не выносливы. Еще надо лет десять, тогда будет виднее.

Он удовлетворенно кивнул, отошел. Подозвал к себе того самого, кто кинулся к нему с самого начала, быстро и очень тихо перёговорил с ним о чем-то, потом ткнул почему-то пальцем в меня и сказал пару слов, нервно двигая одним углом рта. Обнял за плечи Зои и повел ее из павильона.

У самого выхода он задержался у высокого юного красавца в белом шелке, царапнул его по груди пальцами и улыбнулся ему лукаво. Потом вышел, не отпуская Зои, и четыре невидимые руки задернули снаружи полог.

Полуседой человек, переводивший мне, шумно перевел дыхание.

— Солнце в зените, — сообщил он мне. — Сейчас самое время отойти в один павильон и немножко поесть. Нет-нет, только мы вдвоем. О ваших спутниках тоже позаботятся, конечно. А я, как видите, и без них неплохо нахожу с вами общий язык.

Солдаты редко бродят по лагерю просто так, но сейчас их фигуры во множестве двигались среди палаток: обед, действительно, был в разгаре.

— Отгадайте загадку: как мне сказали, у нас сегодня лошадиная еда. Что это такое?

— Ячмень, — сказал я. — Ячменная каша?

— И отличная, со вполне сносным оливковым маслом и кусочком сыра… Боюсь, что император наш накормит и кирию Зои кашей, да он и сам ест то же, что и солдаты. Вы, как я знаю, вчера поглощали кое-что получше…

— Но бывало в жизни и похуже, уважаемый…

— Феоктистос, просто Феоктистос, без рангов. Если позволите в ответ называть вас просто Маниах. Вот, как я и сказал — тихая палатка, и кашу уже несут… А заодно потом и поговорим.

— Я даже знаю, вы хотите меня спросить — а что вы тут делаете, просто Маниах…

Тут Феоктистос показал крепкие зубы и посмеялся:

— Устали отвечать, не правда ли? Мне уже рассказывали, как вы изворачивались там, среди нашей драгоценной молодежи. Ну, еще лишний разик уж ответьте — не помешает.

— Поскольку вы явно знаете, что я отвечал тогда — то сейчас, что же, вы хотите, чтобы я сказал правду?

Феоктистос засмеялся снова, потом посмотрел на меня с укором и показал на дымящуюся кашу, по краям ее зеленело масло, а в серединку был воткнут начинавший таять клин сыра. Есть здесь и правда любят молча.

Вино с водой мы по-братски пили из одного медного стакана.

История того, что со мной на самом деле произошло, была длинная, но Феоктистос по крайней мере проявил неплохое знание ситуации в целом.

Итак, это было два года назад — когда множество смешных и печальных обстоятельств привели меня в город Мерв. Бывший когда-то самой восточной точкой прекрасного иранского царства, далее завоеванного народом арабийя, так же как завоевана до того была ими и большая часть империи Феоктистоса. Из Мерва началось затем завоевание и моей страны, несчастного Согда. Но то случилось, когда я был еще ребенком. А к моменту, когда я, вполне взрослый и горевший в лихорадке от кинжальной Раны, въезжал в Мерв, там все было посложнее.

Империя арабийя сотрясалась от внутренних войн и восстаний, и центром самого мощного из них был как раз тот самый Мерв, где сидел «хорсанский барс» Абу Муслим со стотысячной армией бунтовщиков, трогать которую Марван, повелитель правоверных, боялся, да и не мог, имея массу других бунтов в других частях страны.

— Я размышлял тут недавно, какое вы, самаркандцы, имели отношение ко всей этой истории. И мне стало понятно, что, конечно, для вас это было очень удобно, когда бунт начинается ровно на пути между вами и халифом, — одобрительно кивнул Феоктистос. — Я тогда полюбопытствовал — кто именно все это сделал. Ну, вы удивитесь — мне назвали ваш торговый дом, с его невероятными возможностями и деньгами, и в частности лично вас.

— Сделать-то мы это, может быть, и сделали, — не стал спорить я. — И вы знаете, чем все кончилось. Не худшей ситуацией. Самарканд дышит свободнее, вы тоже. Но лично мои дела посложнее.

А кончилось все тем, что в империи арабийя появился новый халиф, чья семья по некоторым, хорошо мне известным причинам была готова воткнуть нож в глотку Абу Муслима в любой момент. Так же, как Абу Муслим готовился воткнуть его в то же место основателям нового халифата, уничтожившим все-таки Марвана. С хозяином восточной половины халифата, с его стотысячным войском, не шутят. И наоборот. В общем, все почти просто — две группы бунтовщиков против халифа, бессильно ненавидящих друг друга даже после победы над ним.

Вот так все с тех пор и остается. Абу Муслим — на востоке, халиф и его второй великий полководец — хорошо мне знакомый Абдаллах — на западе. Баланс, и очень тонкий баланс, все боятся шевельнуться, чтобы его не нарушить.

— Лучший из всех вариантов, — кивнул Феоктистос. — Не считал такого варианта, чтобы проклятые саракинос вообще исчезли бы с лица земли.

— А теперь представьте себе мое положение, — сказал я. — После всей этой истории именно ко мне у Абу Муслима возник немалый счет, и не без оснований. А ведь он так и остается на прямом пути от Самарканда ко двору нового халифа, он так этот путь и перегораживает. В Самарканде сидит наместник не Абу Муслима, а халифа, и заодно — мой хороший знакомый, после одной битвы в совсем другой войне. Которую наш торговый дом помог этому наместнику выиграть.

Феоктистос кивнул: про ту, вторую войну он знал тоже.

— Моему торговому дому, — продолжал я, — Абу Муслим вынужден пока простить все происшедшее. Не драться же из-за нас с наместником. Но отомстить лично мне — вот это другое дело.

— Понятно. Вас попросту хотели потихоньку убить, — сказал Феоктистос, скучая.

— Да, такая вот неинтересная история. И я подумал, что чем сидеть и ждать, когда в Самарканде, на пороге моего дома, появятся новые убийцы…

— То есть первые убийцы уже были, — с удовлетворением заметил он.

— Еще как были, первые и вторые… То не пора ли мне скрыться из дома как можно дальше, а заодно подальше и от двора халифа, не хватало еще, там позовут меня на новую войну.

— Ну, слышал я про ваши подвиги, — подтвердил он.

— Вот я и здесь. И кто же знал, что в наши дни, когда неожиданно для себя уезжаешь отдохнуть за две недели пути от вашей столицы — вроде бы, уж совсем в глухую даль, дальше только Кукуз…

Феоктистос вздохнул: все шутки на эту тему он уже слышал.

— Да, да, — подтвердил он, — и тут чисто случайно именно в этом месте появляется армия во главе с императором, и возникает множество иных загадочных явлений. Драконы, например. Что же, по крайней мере первая часть вашей истории очень даже правдиво звучит. И подтверждается некоторыми моими данными. А вот вторая — вы же понимаете. Хотя известная вам дама клянется, что так все и было, она неожиданно для себя предложила вам присоединиться, и вы неожиданно для нее согласились.

— А сама-то она знала, что тут должно произойти? — решился на нескромный вопрос я.

— В том-то и дело, что не все. То, что здесь будет армия ее замечательного родственника — знала. Ее учащимся, допустим, она ничего не говорила, но посещение императорского военного лагеря — отличный опыт для этих молодых людей. Остальное она узнала только по приезде сюда, но даже сейчас знает не все. И что мне думать? Допустим, вы могли узнать заранее про поход — а такие вещи не скроешь. И могли вовремя как бы случайно встретиться госпоже Зои. Но уж все прочее… Знаете, что мне кажется самым несуразным: уж очень это грубая работа. Иностранец, с переводчицей, без которой не может обойтись, который не очень и скрывает, что он — любимец двора нового халифа… Это просто чересчур. Если бы мои люди работали так, я бы их…

Феоктистос пошевелился на стульчике, на котором сидел, наклонившись неловко вперед, достал из сумки горсть изюма и часть вручил мне.

— А тут еще эта странная история в ущелье. Кстати, спасибо вам за Прокопиуса, мне было бы жаль его лишиться, отличный парень. Вам ведь все насчет него ясно?

— Еще как. Его обучение закончено со вчерашнего дня, как я понимаю?

— Да уж, еще бы, начинается практика… Ну, и представьте, сколько подвигов вам тут надо было совершить. Мало того, что вы знаете все про этот поход, со всеми прочими обстоятельствами, но вы еще каким-то путем подговорили ваших друзей по ту сторону границы послать этих солдат, чтобы вы могли спасти Прокопиуса и этим завоевать мое доверие. Нет, это сложно. Вам было бы проще послать сюда какого-то незаметного человека, ромэя, не вызывающего никаких подозрений. И это — если вы вообще еще работаете на двор нового халифа. Но ведь на мелкого шпиона вы совсем не похожи. Ваш полет выше. В общем, сложно.

— А представьте, как сложно мне. Говорить вам правду, хорошо зная, что до конца вы мне все равно не поверите. Я сам должен быть благодарен вашему Прокопиусу. А то, боюсь, я уже ехал бы в Великий Город в бычьей шкуре.

— Какой еще шкуре, Маниах?

— Ну как же, насколько я знаю, в вашем ведомстве есть такой милый способ перевозки преступника — завернуть его в сырую бычью шкуру, которая постепенно ссыхается, так что потом ее приходится рубить топором. Не говоря о запахе.

— Что, мы и вправду это делаем? — удивился Феоктистос, разминая ноги. — Вы мне еще про тюрьму расскажите. Про Нумеры, темницу страшнее Аида, где заключенные не видят во мраке лиц друг друга.

— Феоктистос, да я, наверное, ошибся. Я-то думал, что вы если не сам логофет дромы, то тот человек, который отвечает в его ведомстве за самое интересное — за почту. А вы собственной тюрьмы не знаете.

— Да ничего вы не ошиблись, — вяло сказал он. — Не сам логофет, но его эпискептитай, по той самой части. Которая почтовая. Так что мы рано или поздно все равно бы встретились. Однако бычья шкура… По крайней мере в данном случае… Да помилуйте.

Логофеты — это чиновники пятого ранга, выше идут ранги уже чисто почетные, или военные — стратиги фем, например, вполне могут претендовать еще и на ранг протоспафария, то есть первого меченосца. Логофеты же — пятеро — реально управляют страной.

В стране этой, как я уже понял, есть большие проблемы с книгами, после того как мои друзья арабийя отрезали ее от папируса Александрии. Но с поэзией тут все нормально, если сомневаетесь — спросите у Удивительного Андреаса. Назвать одного из пяти высших чиновников логофетом дромы, «управляющим дорогами» — это было сильно.

«Дороги» — все то, что ведет во внешний мир или оттуда. Едут послы, прежде всего, и в высшей степени компетентный штат их писцов и секретарей. Иноземными послами к киру Константину, правда, занимается совсем другой человек, поскольку тут речь не о дорогах, а о церемониях двора.

Но еще по дорогам развозят почту. Почтовые лошади и постоялые дворы, понятно, тоже относятся поэтому к ведомству логофета дромы, но сама почта, включая донесения самого деликатного свойства — это вам не лошади.

«Барид», или просто «почта». Так называлась секретная служба неудачливого халифа Марвана. И она была очень хороша, ее создавали долго и с умением. Где ты сейчас, длинный воин Юкук, говорящий на каком-то невероятном количестве языков, наносящий удар мечом в тот момент, когда это очень важно, человек с самым острым умом, который я когда-либо знал? Несколько недель мы прожили с ним бок о бок в мятежном Мерве и рядом сражались против того же Марвана — и далеко не сразу я узнал, кем же был Юкук на самом деле.

Барид, конечно же — барид. Который не помог Марвану.

Понятно, что название службы, да и, похоже, всю ее организацию повелители правоверных взяли у ненавистных римлян. А с другой стороны, как же ее не взять, если это такая хорошая штука, дорога? Вся почта, курьеры, лошади, ну и те люди, которых дорога заносит далеко от границ империи. Такие, как Юкук.

Я посмотрел на Феоктистоса: обыкновенный человек, с толстым носом, немаленьким животом. Но сам логофет дромы наверняка имеет только очень общее представление о том, чем Феоктистос занимается.

Кстати, а чем он занимается здесь, в лагере армии, готовой вторгнуться на территорию арабийя, возможно, впервые за сто с лишним лет? Ах, нет, при этом императоре и его отце была ведь блестящая вылазка в завоеванную Сирию…

— Раз бычья шкура меня не ждет, — сказал ему я, — нельзя ли и мне кое-чем поинтересоваться? Никогда ведь не вредно знать, куда по случайности залез, что тут творится. Мы на самой границе, ведь так? Значит — война?

— Война, война, — охотно подтвердил он. — Сами видите. Когда война — тут в зоне боевых действий всегда, знаете, начинают ходить туда-сюда разные интересные и незаметные люди. Торговцы всякие. Не вашего, конечно, масштаба, так, помельче. Солдаты наши переодеваются в крестьян и, в сезон рейдов на наши земли, остаются после отхода своих. Кавалерийские отряды гоняются друг за другом. Вон, саракинос, как вы сами заметили, послали сюда ту троицу солдат — и не только этих трех, между прочим.

— Это что — они идут с армией к вам навстречу?

— А вы и правда любопытны, — вдруг просиял улыбкой Феоктистос. — И как же это хорошо! Потому что…

Тут он начал рассматривать меня чуть сбоку.

— Вы поели? Отдохнули? — вдруг заботливо спросил он.

— Полон сил, — отозвался я. — Готов к продолжению серьезного разговора.

— Потом поговорим, — продолжал улыбаться он. — Когда вернетесь.

— Опять путешествие, — легко отозвался я.

— Пустяковое. Сейчас, когда мы выйдем отсюда, я вам рукой покажу. Отсюда ее видно, эту границу. Как ворота на горизонте. И, если вы заметили, там, в павильоне, один человек как раз начал докладывать киру Константину что-то насчет армии, которая стоит за этими воротами. Армии саракинос, конечно. Докладывать, что мы так и не знаем точно, какие у нее намерения, и все прочее. И знаете, что тот ответил, показывая, между прочим, на вас?

— Что? — спросил я мрачно.

— Император сказал: а вот пусть он съездит и спросит.

Феоктистос сокрушенно развел толстыми руками:

— Он у нас иногда шутит, знаете ли. Так что — ну, вы и правда съездите и спросите.

СТРАХ — ЭТО МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕЧЕК

Чир гордился мной и собой.

Он хорошо провел время в лагерной конюшне, ему достался, в общем, тот же ячмень, что и мне, его шкуру отполировали щеткой до зловещего черного блеска. Он также наверняка посмотрел косо на военных жеребцов и понял, что он, может быть, и не моложе, но уж точно умнее и лучше всех.

Я оглянулся: вал свежей земли, над которым поднимаются башни и верхушки палаток, уже позади. Повозки для баллист, которые волокут куда-то упорные быки, курящиеся дымки, красноватая пыль, рев скота — в общем, обоз — тоже позади. Как и солдатские латрины за натянутыми грубыми тканями, вне лагеря.

Феоктистос мрачно раскачивался в седле.

— Вот сейчас они нас, возможно, уже видят сверху, — сказал он. — Армия их появилась тут две недели назад. Будто ждали нас. Плохой человек заметил бы, что кто-то им заранее рассказал, что мы сюда выдвигаемся. И про все прочее, значит, рассказал. Интересно, правда? Но я хороший человек. Я этого не скажу.

— А в вашей работе бывают совпадения и случайности? — поинтересовался я, думая о своих загадках.

— У нас чаще бывают сложности… Мы знаем, сколько у них войска. Пока — немного, пять тысяч или около. Вот вы заодно и посмотрите. Но, с другой стороны, и что нам с того, что их всего пять тысяч? Может, они тут стоят, отдыхают, ждут, когда другие подойдут? Зачем тогда их бить, лучше уж всех сразу. Но дело даже не в числах. Кто ими командует? Чего он хочет? Зачем сюда пришел? Это главное сейчас. Вот мне и надо, чтобы вы побыстрее вернулись и назвали имя.

— У-гу, — соглашался я, не веря ему ни на секунду. Он не знает имя? Не поймал ни одного разведчика, не сумел спросить так, чтобы тот ответил? И как бы узнать, зачем он меня все-таки туда отправляет.

Чир скалил зубы, оглядываясь на армейских коней, сопровождавших нас — со всадниками, конечно. Он им тоже не доверял.

Вот последние из лагерных сооружений позади. Жара не то чтобы спадает — скорее, солнце намекает, клонясь вбок, что она не вечна.

— Феоктистос, — говорю я, — никогда не поверю, что вы отправляете меня только за тем, чтобы узнать, кто там из моих знакомых командует этим воинством.

— Ну, хорошо, хорошо. Попробую еще раз. Итак, суть дела: зная, кто у них командует, вы знаете, зачем они пришли. Допустим, это какой-то там никому не известный Абу или ибн, а хотел он устроить очередной налет, не зная, что мы идем им навстречу. Вот потому тут и стоят теперь задумчиво. Хотел пограбить, увести скот. Это нормально. Ходят ведь, как на охоту, каждый год, особенно когда урожай. Так будет, пока мы не остановим их тут навсегда. А это — будет, и скоро. Ну, хорошо, если они шли грабить, а наткнулись на нас — тогда все просто, они уходят. Или мы их сомнем.

Мы пересекали почти голую площадку, между складками земли вяло текла река. Сколько человек можно тут убить, если битва произойдет именно на этом пространстве? — подумал я.

— Допустим теперь, Абу Муслим привел сюда половину своего воинства из Хорасана, через весь Иран. Это плохо. Совсем плохо. Кто-то может подумать, что по крайней мере его недруги при дворе нового халифа ему не будут помогать. Это неверно. Здесь тогда появится вторая армия, халифская, чтобы не дать Абу Муслиму победить в одиночку. Или эта вторая армия ударит на Каппадокию, там, на западе. А мы — здесь. В общем, плохо.

Абу Муслим? Я вспомнил: юноша, лежащий рядом со мной на подушках, по пыльной щеке его сползает слеза. Я только что предложил бывшему рабу, а нынешнему вождю повстанцев то, чего у него не было — грамотность, знания, лучших наставников Согда, и он на миг понял: я ведь не шучу.

А жаль, что он тогда не согласился.

— Теперь третий вариант; — неторопливо гудел Феокистос. — Ваш друг Абдаллах. Ему тут и ближе, от этой их Куфы. Если Абдаллах — это тоже серьезно. Но он хотя бы будет осторожен, не станет заходить в наши земли далеко и надолго, опасаясь оставить Абу Муслима хозяином всей империи. Тогда, если это Абдаллах — значит, тоже рейд, но не до самого Города, а удар и отступление. Это мы потерпим. И даже можем его немного побить. Но… понимаете, ведь вы не просто шпион, Маниах. Вы знаменитый у них человек. Вас выслушают. Можно подумать, что когда две армии подошли к самой границе, уже не о чем говорить. Я вас уверяю, что мы повернем свою и уйдем. Константину сейчас не обязательно нужны подвиги и победы. Ему нужно другое — ни разу не проиграть. Ему нельзя ошибиться. Мы можем договориться и разойтись, раз уж мы так неудачно встретились, одновременно по обе стороны этого ущелья. Вот и принесите нам мир, Маниах.

Я посмотрел: ущелье постепенно вырастало передо мной, аккуратным проходом, выпиленным в горном хребте.

Феоктистос остановил коня, мрачно глядя на эту расщелину.

— У меня часто возникает в таких случаях вопрос, — сказал я. — А что будет, если просто не делать ничего?

— Вы очень разумный человек, Маниах. Я тоже люблю ничего не делать, столько хорошего сразу происходит. Но в том-то и дело, что эта долина — не то место, где можно долго стоять. Тут или вперед, или отсюда домой. Потому что…

Тут Феоктистос провел рукой вдоль долины.

— Она так и идет, с севера на юг, эта долина. Юг ее здесь. А вот это — …

Он описал рукой полукруг, начиная от расщелины.

— Это горы Тауруса. Они идут на северо-восток этакой дугой, но в них тоже есть проходы. А за ними — знаете что? Мелитена. Феодосиополис. Самосата. Озеро Ван. Все остальные армяне, словом.

— Армяне? — удивился я. — Такие же, как и здесь?

— Не такие, как здесь. А очень злые. Они нашей веры, не забывайте. Поэтому там, у саракинос, им приходится нелегко. И саракинос там — видимо-невидимо. Точнее, тысяч тридцать. А вот теперь представьте. Пусть этих тут всего пять тысяч. Но мы пусть и в широком, но ущелье, вправо-влево не побегаешь, и вот они перерезают нам путь на севере…

Феоктистос изобразил двумя руками большие ножницы-псалидон.

— Оказаться в долине между двух армий — это плохо. Нам этого не надо. Ячмень может кончиться.

Он, прищурившись, отвернулся к ждавшему меня проходу.

— Конечно, не нужно заранее плести венков противнику. Мы и зажатые не проиграем, но точно не победим. Надо решаться — или вперед, или уж без потерь отступать. И тут в их лагере появляетесь вы… Вы ведь им расскажете всякие страшные истории, сами знаете о чем, я вас не остановлю, вы же там будете один. Вдруг поверят. Вот и хорошо. А им — зачем им поражение? Нас заметно больше, даже без всяких дополнительных обстоятельств. Акроинон они еще помнят, всего-то прошло двенадцать лет. Ведь не совались все это время… А вы, Маниах — вы любите мир. Это всем известно. Ну, и у нас тоже каждый, кто носит лук, знает, что нужно сделать все, чтобы не допустить войны. Избежать войны — это достоинство полководца. Вы с этого момента — полномочный тайный агент нашего императора, Маниах. Я не шучу. Вы хороши тем, что иноземец, не служите ему. То есть вас как бы нет, это совсем не то, что послать кого-то с придворным рангом… Но принесите Константину мир, и он будет вам благодарен. Пусть каждая армия остается в своей стране. Никто не терпит поражения. Все как было.

— Не боитесь, что я останусь там и….

— Нет, — мрачно сказал Феоктистос. — Мы боимся другого — застрять здесь без движения, пока они пошлют курьеров и синхронизируют время двойного удара. А насчет вас — вы вернетесь, и вы будете торопиться.

Я сидел в седле и ждал. Он не мог этого не сказать. Феоктистоса жгло солнце, он щурился, ему было неприятно.

— Девочка у вас просто прелесть, — выговорил, наконец, он.

Я молчал и смотрел на него.

— Ну, подождет. Здесь она будет под надежной охраной. Я даю вам целых три ночи. Как хотите, так и выкручивайтесь. В принципе, вам хватит. Лагерь их отсюда совсем недалеко. У нас тут скоро трижды прозвучит вечерняя труба, так кто их там знает — может быть, даже им там это слышно. Тут звук, знаете ли…

— Три ночи… — повторил я. — Скажите, Феоктистос, любопытства ради — если я не вернусь — вы и правда убьете девочку семнадцати лет?

Он смотрел на меня с негодованием. Я ведь действительно мог бы не заставлять его произносить такие вещи вслух.

— Маниах, какие еще там убийства! Мы не варвары, казнить просто так — у нас этого не бывает. Юстиниан Безносый давно мертв, прочие не лучшие императоры тоже. Эклога уже больше десяти лет как обязательна во всех судах. Это раньше за все подряд полагалась смерть. А сейчас никто даже и носы не режет, варварство какое, Юстиниан бы гулял сегодня целый и носатый по какому-нибудь там монастырю подальше. Ну… отрубают язык за ложь, но при чем тут ваша девочка? Она и не знает ничего, просто наверняка. Ну, допустим, пособница лазутчика саракинос, ну и что? Сейчас при ослеплении даже не тыкают в глаза всякими железками. От этого же умирали, были случаи. Сейчас или льют с очень горячего блюда уксус в глаза, или вращают перед ними кусок раскаленного добела металла. Зрение тогда меркнет постепенно, и если есть такое решение — то можно прервать процесс, то есть это самое зрение лишь притупить, или лишить преступника только одного глаза, в виде милости. Да езжайте уж, что мы все — то бычьи кожи, то совсем какая-то дрянь… Скоро в лагере гимн Троице будут петь. Эти, по ту сторону, вас без ужина оставят, если опоздаете. Или мясо у них будет холодным.

Я повернул Чира к расщелине.

Лагерь ромэев сейчас будет затихать. После трубы запрещено танцевать или стучать инструментами. Запрещено даже громко говорить. В общем, там будет неплохо, а мне… мне сейчас надо серьезно подумать, пока Чир не спеша пересекает границу двух воюющих империй.

Людям — даже Феоктистосу — надо верить. А при этом тщательно размышлять, что было бы, если бы он сказал не часть правды, а всю ее.

И ведь где-то в его словах эта «вся правда» уже таится. Если я пойму ее, то станет ясно, куда и зачем меня на самом деле посылают.

Чего он хочет, Константин, пятый среди императоров с этим именем? Любитель женщин и юношей, музыки, танцев, театра, да он и сам ведь играет на арфе — Даниэлида, конечно, делает это лучше. Но и непобедимый пока полководец. Непобедимый потому, что слишком осторожен, чтобы проигрывать войны.

Итак, он осторожен.

Зачем он привел сюда армию? Вот вопрос. Но не для того, чтобы она стояла перед каменными воротами ущелья.

Ах, если бы то был его прославленный отец — вот уж чей стиль предсказуем. Его жизнь ясна, потому что она состоялась, больше он уже ничего не совершит и никого не победит. Единственный в истории великий шпион во главе великой империи. Не зря он был в переписке с моим замечательным дедом, и жаль, что они ни разу не встретились.

Великие шпионы не раз помогали правителям выиграть войны — или проиграть их. Но никогда еще, в разгар операции, они сами не становились императорами.

Это был очень плохой век когда императоры в Великом Городе менялись чуть не раз в три года, один другого хуже, а жрецы их скорбного бога, кажется, готовили народ к смерти заживо. Боролись не только с банями, но с любой радостью жизни, стилиты с верхушки своих колонн провозглашали конец всего сущего, а просто люди, отчаявшись, запасались амулетами и вызывали демонов, или сутками рыдали перед изображениями бога, которые тогда еще не были запрещены. Впрочем, у меня в Самарканде, где никто не готовился умирать, век был не лучше, потому что именно в эту пору арабийя ворвались, наконец, в мой город.

А никому в тот момент не известный человек по имени Лeo… тогда, за несколько лет до падения Самарканда, он пригнал стадо в пятьсот баранов бывшему императору, который очень хотел вернуть себе утраченную власть: Юстиниану Безносому.

Что такое пятьсот баранов? Один хороший ужин для десяти тысяч солдат. Или не очень хороший — для пятнадцати тысяч. Но если это мятежное воинство давно уже марширует на столицу впроголодь — это очень много. Так что скотоводу из Сирии, переселившемуся во Фракию, его стадо принесло вскоре титул спафария, а Юстиниану, кто знает, именно эти бараны помогли победить какого-то, ныне забытого, Тиверия. Юстиниан снова стал императором, в Великом Городе начали убивать без счета, но спафария Лео там уже не было. Он был отправлен агентом Юстиниана в горные княжества севернее земли армян — в Лазику и Иверию, к абазгам и аланам, но и к армянам тоже.

Эту историю в подробностях никто, наверное уже не напишет, а жаль. Какая была бы книга! Лео работал там долго и упорно несколько лет, переезжая из княжества в княжество, ускользая от излишнего внимания арабийя, обещая немалые деньги лазам и другим за удар по врагам Рима с севера. Знал ли Лео, что служит очень плохому императору, который завидовал даже своим шпионам, когда у них все получалось слишком хорошо? Может быть, и знал. Потому что когда Юстиниан в ключевой момент оставил Лео без денег, обещанных горным народам за их вступление в войну, Лео без этих денег обошелся. Его новые друзья пошли воевать просто потому, что и сами хотели отомстить арабийя за многое.

Шпион Лео вернулся в Великий Город, когда там уже не было никакого Юстиниана, там не было и промелькнувшего у власти Филиппикуса. Был Анастасиус, который понял, что не найдет никого лучше Лео на пост стратига Анатолийской фемы.

И тут к Лео пришла война.

Вообще-то странно, что она не началась раньше, это просто чудо, что империя халифа так надолго забыла несчастный, почти уничтоженный Рим, где в городе Константина один бездарный император сменял другого с какой-то неприличной скоростью. Считали, что ромэи сдадутся в любой момент, а сейчас есть страны поважнее — Африка, Андалус? Возможно.

Но когда война снова началась, они, подступившие с двумя армиями к городу Амориуму, нашли там в лице местного командующего удивительного человека.

Он, оказывается, научился говорить на их языке. Несколько лет в горных княжествах он явно потратил не зря.

А говорил он с ними о странных, новых, но привлекательных вещах. Лео предлагал арабийя не просто мир и дружбу, и еще союз, он предлагал им слияние двух империй и множество прочих радостей — причем без всякой войны. Он, как говорят, даже тайно ездил в гости к повелителю правоверных, и уж точно принимал его эмиров у себя в лагёре.

Для того же, чтобы этот грандиозный план получился, всего-то надо было, чтобы в городе Константина оказался новый император — друг и брат, и — да, тайный подданный халифа. А раз так, то двум армиям повелителя правоверных лучше было уйти от Амориума. Цель иная, куда грандиознее, так близка — ведь уже и император Анастасиус пал, а на его место пришел какой-то ни на что не годный Феодосиус.

Дайте мне год, просил Лео своих новых друзей, и приходите к стенам Города Константина с армией побольше, она мне понадобится, чтобы воплотить в жизнь наш с вами грандиозный план.

И солдаты с востока империи, знать не желавшие никакого Феодосиуса, провозгласили императором своего стратега Лео. Сенат и патриарх в городе Константина тоже не желали Феодосиуса, ну, а о том, что Лео — лучший друг врагов империи, им никто не сказал.

И Лео, войдя в столицу, возложил на голову иранское украшение — корону, сделанную в виде города, окруженного зубчатой стеной. Это было весной, а летом его верные друзья-арабийя пришли помогать своему другу-императору с немалой армией. Как и обещали.

Но перед ними был уже не шпион всеми забытого к тому времени Юстиниана, и не мелкий стратиг из восточной фемы. Новый император сидел за тройной стеной великого города, и без серьезных переговоров пускать туда своих друзей отказывался. А серьезные переговоры требуют времени.

Трудно сказать, когда именно командующий армией — брат халифа, Маслама — заподозрил, что происходит не совсем то, что ожидалось. Ожидание у стен превратилось в настоящую осаду и… Флот из тысячи восьмисот кораблей, заперший столицу и покрывший всю гладь Пропонтиды? Рвы, которыми осаждающие окружили город? Но в городе почему-то не кончались запасы, не кончались и тайные переговоры.

Лео, конечно, ждал зимы. И это оказалась жуткая зима — но не для защитников города, у которых еды и дров было запасено достаточно. Десять недель вокруг Города и в нем самом лежал снег — невиданное чудо. В лагере арабийя начали поедать все, как говорят — даже женщин и рабов. Трупы солдат бросали в море, потому что рыть мерзлую землю было нечем.

Главное же чудо произошло еще раньше — и имя этому чуду было огонь, греческий огонь, от которого пылало даже само море.

От флота арабийя осталось двадцать кораблей.

Но император, как выяснилось, заготовил своим неудавшимся друзьям кое-что еще. Вторая морская армада арабийя, из Александрии, не дошла до стен города, потому что на ней как-то неожиданно взбунтовались рабы. И еще булгары, которые давно уже мечтали взять город Константина — они появились под его стенами, но напали вовсе не на сам город, а почему-то на армию тех, кто его все еще осаждал. И уничтожили более двадцати тысяч.

А тут еще в тыл арабийя ударили хазары.

Кто же это заранее успел организовать все эти странные события? — могли бы спросить себя несчастные завоеватели. Но времени на размышления уже не было.

Потому что до них как-то дошло, наконец, что осада длится гораздо дольше года, из ста восьмидесяти тысяч воинов осталось меньше четверти, а армия ромэев еще даже не всходила из-за стен. Зато флот Лeo делал среди волн все, что Хотел, и от каждой лодки арабийя убегали так быстро, как позволяли весла и паруса.

Те, кто был еще жив, ушли. Это случилось тридцать пять лет назад, и больше к стенам Города арабийя не подступались.

Впрочем, они попытались. Но им удалось всего лишь перейти границу. И дальше был Акроинон.

Там победили два императора, прежний и нынешний, отец — Лео, и сын — Константин, не отходивший от отца при Акроиноне.

Заново отстроенный флот арабийя сжег в Керамейской бухте уже один нынешний император. Отец оставил ему хорошую кровь — и возродившуюся империю в наследство.

Если бы правил все еще Лео, то мне было бы проще понять, что происходит. Потому что из всей его потрясающей истории я сделал один главный вывод: какое же терпение было у этого человека! И как он умел долго, тщательно все готовить. Никаких «съездите и спросите».

Но пусть даже сегодня это всего лишь сын шпиона и победителя Лео. И что — он сейчас стоит перед самой границей с армией (тысяч пятнадцать-двадцать, если я хоть что-то понимаю в этом деле) и не знает, что делать, не знает даже, кто командует якобы пятитысячным войском на той стороне?

Я посмотрел по сторонам. Справа и слева от меня вверх взлетали косые морщины бурых скал, по ним карабкались, цепляясь корнями, кусты и кривые деревья. Я — между мирами. Кругом — ни одного человека, с оружием или без.

Но они появятся в любой момент, и тогда… Тогда меня ждет…

Два столбика комаров бессмысленно толкутся над какой-то лужей в закатных лучах. Чир щедро взмахивает длинным хвостом.

Да нет же, император знает, кто командует армией на той стороне. И по крайней мере Феоктистос хорошо понимает, что мне имя этого командующего совсем не понравится.

Абу Муслим.

Страх — это маленький человечек, сказал я себе. Он сидит где-то в районе живота, и сжимает там мышцы изнутри, неожиданно сильными для такого мелкого создания ручонками. Он знает, как сделать, чтобы задрожали ноги, чтобы конь почувствовал твою слабость и потерял уверенность. Он грызет твои внутренности мелкими неровными зубками.

Я не смогу вытащить оттуда этого человечка, сказал я себе, не смогу взять его за маленькую грязную пятку, дернуть и шарахнуть злорадного зубастого гаденыша уродливой головой о ближайшую скалу. Но я могу сказать ему два слова. Два слова. Ему хватит.

Феоктистос, конечно, знает, что меня сейчас встретят не арабийя из Куфы, а хорасанцы в черном — солдаты Абу Муслима. Он знает, что этот человек уничтожил бы меня с великой радостью, и не очень быстро. Феоктистос также знает, кто я такой, и еще — что мне очень хочется вернуться. И, значит, он надеется…

Что вот сейчас я подумаю: а ведь я однажды уже имел дело с «хорасанским барсом». И дело это кончилось для него плохо. Он теперь подсылает ко мне убийц — даже в город Константина… Но, во-первых, это еще неизвестно — он ли сам, или еще один очень интересный человечек, его друг и исполнитель тайных дел. А во-вторых, тайно подсылать убийц — это одно, а увидеть, как тот самый Ястреб спокойно переезжает границу и едет в твой лагерь… Хочется узнать, зачем Ястреб это делает, и почему он опять, опять не боится. И кроме того… ведь я однажды уже принес ему крупные неприятности.

И кто кого в таком случае должен бояться?

А ведь он трус, этот бывший раб Абу Муслим.

Ну, а дальше, наверняка думал Феоктистос, я найду, что сказать Абу Муслиму. Потому что очень хочу вернуться.

И ведь найду. Еще есть время подумать об этом.

А как было бы хорошо вместо этого уехать… ну, не в Кукуз, раз уж он больше не принадлежит империи. А вот, скажем, в город Филиппополис во Фракии — вроде бы есть такой. И продавать там жареные колбаски.

Я захохотал в голос. Чир недовольно прянул ушами, я бросил взгляд на эти уши… а потом на пару шагов вперед.

Перегораживая мне дорогу, там стояли четверо пеших солдат в черном.

Хорасанцы, конечно.

Борясь с остатками смеха, я приложил руку ко лбу и сердцу. Можно представить себе, что подумала эта четверка, увидев перед собой странное зрелище: человек в синей, отделанной золотом римской тунике, как положено — с поясом, с висящим на нем кинжалом, с римской чуть завитой прической и, соответственно, без всяких головных повязок… и при этом с явно согдийским лицом. Человек этот, вдобавок, сидит на вороном жеребце ровно на границе между двумя воюющими странами, и идиотски смеется без всякой причины.

— Ястреб, — сказал я, указывая себе на грудь. — Мне нужен Абу Муслим.

Эти люди наверняка говорили на иранском, а раз они хорасанцы — то, может, и на согдийском. Но общаться со мной они долго не собирались. Один крикнул, пара всадников выехала из-за скалы.

И — рысью по ущелью, среди мелькающих веток, вдоль журчащего ручья. Легкий ветер в лицо — потому что сегодня и сейчас я жив.

И — это действительно оказалось близко — долина, плавные темные холмы, багровый закат, синие дымы множества солдатских костров на этих холмах.

Себе под нос, никому не слышным бормотанием:

— С возвращением в империю потомков пророка, Ястреб.

А потом, совсем уже тихо, та самая пара слов маленькому человечку с сильными руками и острыми зубками:

— Пошел вон.

КОСТРЫ НА ХОЛМАХ

— Ну, наконец-то, дорогой Ястреб, — сказал мне молодой человек с темной, торчащей вперед бородкой и с носом, похожим на боевой топор.

Ах, какой у него голос. Мягкий, бархатный, неторопливый.

— Халид, — проговорил я в изумлении. — Халид ибн Бармак.

Никакого Абу Муслима. Совсем другой человек из Мерва. С одной стороны, вроде как подчиненный Абу Муслима, а с другой… Империя халифа — сложная конструкция, подумал я, да и другие империи не проще.

Дальше было хорошо. Я полулежал на целой груде шелковых подушек, которые вне всякого сомнения следовало потом выбросить — после дорожной пыли, которую я на них наверняка оставлял в этот момент. Наследник трона древнего Балха, мой брат по крови и старый знакомый, неспешно обсуждал со мной вина, и остановились мы на золотом, непременно холодном (Халид удивленно пожал плечами: а как же иначе?), из долины Шираза.

Я прикасался губами к вину, чьи создатели сделали его весело-кислым и одновременно ласкавшим язык обещанием сладости, и вспоминал, как же я боялся этого человека каких-то два года назад.

Он поначалу лишь кланялся мне издалека, я видел, как мимо едет любезный красавец, с этим потрясающим носом, с кольцами завитых волос, лежащими на спине — и боялся.

Это были страшные, как я сейчас понимаю, месяцы в старой крепости Мерва, когда друзья и покровители оказывались беспощадными врагами, когда кинжалы таились в каждой складке каждого плаща — но я, впервые столкнувшийся тогда с миром заговоров и глухой тайной ненависти, боялся только одного человека. Вот этого. Потому что — слишком хорош, слишком красив, идеальный воин. Такого просто не могло быть.

История моей странной дружбы с «мервским барсом», юным Абу Муслимом, кончилась, как уже сказано, очень плохо.

И вот остается только бегство, с горсткой моей личной гвардии мы покидаем Мерв, мы еле тащимся, потому что измученный седобородый Бармак, щедрый, неугомонный на рассказы и истории бывший властитель Балха, не может ехать быстрее. И мы ползем неуверенной кавалькадой по притихшим улицам мимо глухих выбеленных стен домов, я оборачиваюсь — зная, что нас не могут не нагнать.

Однако нас не нагнали, нам перегородили дорогу. И когда предводитель этих людей выехал вперед, и я увидел вот этот профиль с носом в виде топора, я понял, что боялся не зря. Самое страшное пришло.

Но…

«Это же мой сынишка Халид», укорил меня мой царственный подопечный с высоты своего верблюда. «Халид ибн Бармак».

Старого Бармака я с тех пор видел неоднократно. Двор нового халифа, человека, который кашлял, управлялся на самом деле братом халифа, по кличке Мансур. А за Мансуром стоял наставник его сына, Бармак, царь по крови и по уму, глава дома Бармаков. Кто-то, конечно, числился эмиром всех тайных дел империи халифа. Бармак был слишком велик, и слишком стар, чтобы подменять этого тайного эмира в его повседневных делах. Зато он мог одним движением мизинца поменять его на кого-то другого.

Если, конечно, старый Бармак еще жив.

А Халид… насколько я знал, он так и остался в Хорасане, в Мерве, присматривать за Абу Муслимом. «Он у нас там по денежной части», объяснил мне, помнится, Бармак.

Мы с ним ни разу не говорили, вспомнил я. Этот бархатный голос я слышу впервые. Но знаем друг друга очень хорошо, и не только в лицо.

И вот теперь этот красавец привёл немалую армию к границам ромэйской империи, а я, в самом центре этой армии, лежал на его подушках.

И я наблюдал в его глазах что-то странное. Озабоченность, чуть не страх? Не может быть. Почему он следит за движением моей руки с чашей, за выражением моего лица?

И тут я чуть не засмеялся. Нам обоим вне всякого сомнения предстояла война — большая или маленькая, и много прочих неприятностей, но человек царской крови — это все-таки человек царской крови. Он был сейчас моим хозяином, он был человеком моего мира и моего круга. Да еще и моложе. Война могла подождать. Его безмерно волновало в этот момент лишь одно: как Маниах из дома Маниахов оценит вино.

Я постарался изобразить на лице что-то вроде пробуждения: усталый путник вдруг начинает понимать, что на языке — нечто, его достойное.

И Халид заметно расслабился.

— Отличный был выбор, — вежливо сказал мне он, медленно опуская чашу с вином — я засмотрелся на шелк его рукава, черный с темно-зеленым и золотым узором.

— Как отец? Я был бы рад увидеть его вновь и вновь, — осторожно спросил я.

— Отец? На удивление, — улыбнулся он. — Очень стар, надо признать. Слаб. Но мы живем в тихие времена. Никаких больше походов и караванов. Пока… пока халиф здоров.

Я поднял на него глаза: назвать «Проливающего» — Ас-Саффаха — здоровым мог разве что совсем посторонний для двора в Куфе человек. Значит… Значит, мне сообщили что-то важное. Что повелитель правоверных жив исключительно «пока».

— Дорогой мой Халид, — вздохнул я. — Если в главном все хорошо, то нельзя ли узнать, что это за странный способ меня приветствовать — «наконец-то». Что бы это значило?

— Но я же послал троих… — сказал он, потом нахмурился и остановился.

— Я, к сожалению, приехал не совсем по их приглашению, и эти трое, боюсь, не вернутся, — ответил я, и быстро пересказал всю историю целиком.

Дальше были расспросы и много подробностей, после которых Халид, явно потрясенный, налил себе еще вина и выпил его большим глотком.

— Халид, поверни войска и уходи, — сказал ему я. — Поверь, что эта история — не для тебя. С таким еще никто не сталкивался. Слишком страшно. Ты в этом мире можешь стать кем угодно. Править любой страной. И было бы обидно, если…

Наступила тишина. Ткань палатки перестала светиться розовым, солнце ушло за какую-то вершину. Принесли лампы.

— Спасибо тебе, Маниах из дома Маниахов, — сказал он наконец. — Но это мне сейчас вряд ли удастся. У меня нет больше той тысячи всадников, что ты помнишь. У меня их теперь несколько побольше. Я бы и рад обойтись прежним отрядом, но — ты же знаешь, где я остаюсь и кто там хозяин. Абу Муслим сидит в нашем с ним Мерве очень тихо, но… Не надо создавать плохому человеку соблазна победить тебя без усилий. Тем более что дело не только во мне, это не только мои личные чакиры вокруг нас с тобой, это — получается так — люди Куфы, люди халифа в самом сердце Мерва. Хоть они и хорасанцы. Их у меня должно быть достаточно много, чтобы наш мир… чтобы он пока оставался таким, какой есть. Что и тебя касается, с твоим Самаркандом. Ну, а когда у тебя своя армия… не я придумал этот мир, не ты, друг мой Маниах, его придумал. Армии нужна время от времени забава и добыча. А ее полководцу — уважение. Если мы вернемся отсюда побитые, это будет для них (он повернул профиль в сторону прорези полотна)… ну, все же будет нормально и привычно. Поражения — бывают, и прощаются. Только не трусость. Что ты хочешь — чтобы я рассказал им. что приехал легендарный воин и рассказал мне вот такую историю? Они подумают, что я сошел с ума или стал трусом.

— Ну, хоть не выезжай в первые ряды! — почти повысил я голос. — Потому что даже твоя хорошо мне знакомая балхская броня тут, к сожалению…

Халид ибн Бармак долго и мрачно молчал, а потом вздохнул и сказал «спасибо».

И еще добавил:

— Знать бы, как это может произойти, в каком месте… Ведь в любом. Никто, никогда и нигде не пробовал еще… Что, Константин двинет армию сюда?

— Может, и нет. Ну, а что же ему еще делать? Стоять? Зачем еще он поднял гвардию вдобавок к местным ополченцам и вообще затеял эту прогулку на границу, куда ты подтянул свое войско?

Снова молчание.

— Ну, скоро сюда донесутся очень приятные запахи, — сказал он, наконец. — А за запахами придут и их источники, в хорошеньких женских руках. Отец говорил мне: если увидишь еще нашего любимого Ястреба — покорми его хорошо, мне перед ним как-то до сих пор неудобно. Мы навсегда у него в долгу, а денег ему не надо никаких, сам даст их кому угодно.

Мы посмеялись.

— Пока дело не стало серьезным, Халид, — сказал я. — Есть вопрос, который меня, надо сказать, беспокоит. Ты послал за мной трех разведчиков. С риском для их жизни, как видим — он и вправду был велик.

— Ну, я и понятия не имел тогда, что ты принесешь такие новости, Маниах из дома Маниахов. Но не сомневался, что новости будут. Если человек по имени Ястреб оказывается неожиданно в подобном глухом углу, да еще как раз когда мы затеяли сюда небольшую прогулку…

— Да, да, — сказал я, пользуясь положением старшего. — Случайностей, как мы все знаем, не бывает. Совпадений тоже. Так вот, мой простой вопрос звучит так: а откуда тебе вообще стало известно, что я здесь оказался?

Когда спрашиваешь о таких вещах, не следует ждать ответа, даже от очень дружественного тебе человека — если он, конечно, занят такими делами, как Халид ибн Бармак. Но Халид ответил без малейшей паузы, пожав плечами:

— Да случайно. Они все же бывают, эти случайности. Можно считать, мне повезло. Тут есть длинная история — нашего с тобой друга Хашима нет в Мерве, так с тех пор и исчез, как крыса, и его счастье, что исчез. Но тайными делами Абу Муслим от этого не перестал заниматься, да он и не смог бы. Так вот, мы перехватили хашимовского шпиона. И не такого, который следил за нашим походом — тут никаких секретов, поход как поход. Шпион пробирался домой, в Мерв, из города Константина. Или Истабулина, как у нас называют его в народе. И буквально забрел в наш лагерь — не разобрался, думал, что если мы — хорасанцы, значит, он среди своих, вот он, среди прочего, и сказал, что некий Ястреб в качестве наставника будущих молодых патрикиев оказался в городке по имени Юстиниана, совсем рядом отсюда. Довольно подробно описал ваши виллы у подножья стен, все прочее…

Под полог начали проникать давно забытые мной ароматы риса и шафрана, но есть на какой-то момент расхотелось.

Кто же знал, что я узнаю ответы на некоторые мои вопросы по ту сторону границы, в немыслимом месте при немыслимых обстоятельствах.

Шпион Абу Муслима в империи знал, что я здесь. Он знал, как проследить мой путь до Юстинианы. Он узнал про меня или в пути, или… Но как же это возможно? В любом случае ответ на главный вопрос уже есть. Да, у Абу Муслима есть тайный сыск в империи. И командует им тот самый Хашим. Вот и все.

— Он, надеюсь, жив, этот шпион? — с замиранием поинтересовался я.

— Ему обещали жизнь, иначе бы вряд ли он все так просто рассказал бы.

— И сдержали обещание? — легкомысленно уточнил я.

— Я обещал ему это сам, и меня слышали, — вздохнул Халид. — А потом, зачем его убивать? Он знает много интересного. Его обещанная жизнь теперь будет протекать в Куфе.

— О, Бог голубого неба, ты отправил его в Куфу, в теплые руки Бармака и его ведомства, — понял я. — Давно?

— Возможно, десять дней назад.

Десять дней… Догнать за неделю, два дня на расспросы, неделя обратно. Анна. Ее глаза. Сыр. Жеребенок.

— Что же он сказал насчет… насчет других шпионов Абу Муслима в империи? — я был, кажется, готов начать грызть ногти.

Халид помолчал, развел руками и произнес несколько фраз, по которым я в очередной раз вспомнил, чей передо мной сын:

— Придется звать к ужину того, кто вел с ним долгие приятные беседы… но зато не придется задавать тебе, Маниах, невежливый вопрос о том, что ты вообще делаешь в империи. Кстати, я и не стал бы его задавать — мне и правда это не так уж важно знать. Хотя — знание успокаивает. Ты, значит, интересуешься шпионами Абу Муслима по ту сторону границы. Это же очень хорошо. Я бы даже помог. Но не вижу, как.

— М-да, — сказал я, чуть улыбаясь. — По ту сторону границы есть люди, которые никак не хотели верить, что я приехал в империю просто отдохнуть и поесть удивительно вкусной рыбы. А по эту сторону никто не поверит, если я и вправду захочу стать наставником этих очень симпатичных юных гениев — и зря, потому что мне бы это занятие было приятно. Что ж… Расскажу тебе историю. Она может, кто знает, пригодиться, раз уж ты живешь по соседству с Абу Муслимом, и кто-то несведущий мог бы даже назвать тебя его лучшим и самым верным эмиром. История очень странная…

Начиналась эта история, как это ни удивительно, именно так, как я рассказал накануне Феоктистосу. То есть, по сути, со второго уже моего побега из собственного самаркандского дома — пусть с намерением заодно проверить, все ли хорошо у нас в торговом доме в столице великой империи! «Врать лучше всего правду», говорит мой братец, так безвылазно и сидящий в Самарканде. Просто Феоктистосу я соврал первую половину правды, а сейчас Халиду было бы интереснее услышать вторую половину.

— И вот тут начались странные вещи, — приступил я к финалу рассказа. — В торговом доме…

Тут Халид кивнул, как бы говоря: «знаю, что это за торговый дом и чем на самом деле занимается».

— …там все было относительно хорошо ровно до моего приезда. Я приехал — и начали происходить странные вещи. Включая такую: я послал людей расспрашивать про человека с сожженным лицом. Как у исчезнувшего Хашима. Прошел слух, что на представлении в Никомедии, недалеко от столицы, какой- то иноземец играет, представь, демона. Со страшным таким лицом, которого как бы и нет, одни ожоги. Почему бы не расспросить о нем, если человек выступает открыто, перед людьми в амфитеатре? Но мои посланцы, один и другой, оказались убиты. И тут выяснилось, что для действительно серьезной работы в городе у меня нет нужных людей.

Халид высоко поднял брови.

Я раздраженно дернул левым плечом:

— Халид, друг мой, могу только напомнить, что когда я приехал два с лишним года назад в Мерв… и твой великолепный отец подобрал меня буквально с коврика у городских ворот, подобрал в очень жалком состоянии, с раной в спине… то мне пришлось восстанавливать в вашем Мерве все с нуля. Чего я тогда не умел еще делать, кстати. Иногда бывает и так. Стыдиться таких вещей будем позже, когда исправим их. Так вот, наш торговый дом в городе Константина — это, по большей части, просто торговый дом. Очень большой. Умеющий охранять свои товары и своих людей — как многие другие торговые дома. Но времена меняются, и если тут работают шпионы Абу Муслима — да что там, Хашима, будем уж честными — надо браться за дело всерьез.

— Так-так, ведь где-то этот Хашим должен быть, — заметил Халид. — А работать демоном перед амфитеатром зрителей — в самый раз для него. Не надо ничего изображать.

— Но дальше мне надо было что-то делать полтора месяца, — продолжал я. — А если попросту, то скрываться. Пока кое-кто приедет с подмогой из Самарканда. И что бы ты сделал в такой ситуации?

— Мне далеко до тебя, дорогой Ястреб, — сказал Халид. — Таких ситуаций пока у меня в жизни не было. Ну, хорошо — я уехал бы куда-нибудь. И сделал бы так, чтобы о моем логове не знали даже мои люди.

— Отлично. Не бойся оказываться в таких же ситуациях — у тебя правильные мысли. Я попросил подготовить коня на все случаи жизни — вон он, у тебя в лагере. Деньги. Переводчицу понадежнее. Не стал говорить, куда собираюсь, да и сам решал на ходу — Фессалоники, Трапезунд, что угодно… Вышел бы из дома и поехал. Но тут мне встретилась замечательная…

Я перевел дыхание.

— …личность, и сказала: мы едем сегодня на край света, и как я была бы рада, если бы вы были с нами… И чего же вам лучше? Целая компания, я в толпе. Они уже собрались и никому не успеют рассказать про меня. Никто не знает, куда ты едешь — да я же и сам не знал, куда вся эта компания держит путь! А если бы знал — что это за Юстиниана такая? Где она вообще? Но ты сейчас рассказываешь мне, что уже через несколько дней после этого шпибн Абу Муслима загадочным образом узнает, что некто Ястреб оказался в городке, о котором никто в столице и не слышал — вот это здорово, дорогой мой Халид! Давай же мне твоего мастера задавать вопросы!

Он обнял себя за плечи руками в широких шелковых рукавах, прижав подбородок к груди. Ему было интересно, это вне всякого сомнения.

— Если я буду жив, и в Мерве, то хотел бы узнать о результате всей этой истории, — сказал он наконец. — Ну, и отец тоже заинтересовался бы.

Халид поставил чашу с вином на ковер. Нет, он не хлопал в ладоши. Он просунул одну руку в складки палатки и, как я понимаю, щелкнул пальцами. Этого хватило.

Рис с шафраном был нежен и мягок — почти так же хорош, как плов Самарканда. Мясо было удивительно — в чем они его вымачивают, в вине или масле, или в том и другом одновременно? Вино появилось уже другое, черное и очень суровое, напоминавшее о перезрелой ежевике. Хлеб, сделанный по иранскому обычаю чуть сладковатым, казался необычным, но почти уместным. И главное — это все-таки был хлеб, настоящий хлеб, какого я не пробовал с самого Самарканда. Хозяин был мил и весел, развлекая меня историями о проснувшемся Иране, лучшие юноши которого шли теперь писцами и другими администраторами в оживающую империю наследников Пророка. А еще Халид поделился открытием: в такую жару, как сейчас, очень приятно, когда по твоему лбу проводят прохладной девичьей рукой. А отчего она не ледяная, а прохладная — девушка держала ее в ручье или просто полила на руки из кувшина — это знает только она. И вообще, война иногда бывает почти так же приятна и увлекательна, как охота, особенно если не надо воевать.

Все было хорошо на этих шелковых подушках, кроме одного. Приглашенный Халидом милый, вежливый и застенчивый мастер задавать вопросы — иранец, естественно — как выяснилось, не слишком интересовался у шпиона Абу Муслима подробностями его жизни в великом Городе. Все, что я знал к концу ужина — что в Городе есть еще несколько его коллег, больше трех, но меньше десяти, что бы это ни значило. И что там есть кто-то еще, другие шпионы, с которыми эти новички в сложных отношениях.

— Твой отец, Халид? — осторожно поинтересовался я.

Но мой прекрасный хозяин мрачно покачал головой:

— Он только начал создавать свою службу, ведь новому халифату всего два года. И чтобы его люди оказались в каких-либо отношениях с этими, от Абу Муслима… Не в его стиле. Они просто работали бы сами по себе, не нарываясь на ненужные скандалы. Хотя — что я, собственно, знаю…

А кончился прекрасный вечер не очень хорошо.

— Я хотел было тронуться в обратный путь прямо сейчас, ночью, — сказал я. — Ну, попросил бы пару провожатых до расщелины. Но, чтобы не ломать Чиру ноги, все же не отказался бы от тихой палатки до утра.

— И от двух провожатых, которые тем временем будут охранять твой сон, дорогой Ястреб, — сказал мой хозяин, высившийся в ночи черной тенью. — И не только до этого утра, а на три-четыре ночи. Даже не возражай, мой друг. Здесь так хорошо дышится.

Я смотрел на огни сотен костров вокруг нас — огненную сетку на холмах — и питался понять: правильно ли я все расслышал?

— Три ночи, добрый друг моего отца и мой тоже, — снова зазвучал голос у моего плеча. — Не считая этой. Мне страшно от мысли обидеть тебя, но ты ведь сам командовал армией, и не такой уж маленькой. Ты знаешь, что такое отвечать за жизни людей. Если ты сейчас вернешься туда — погибнет больше моих людей, чем могло бы. Через четыре ночи все будет по- другому. Ты пройдешь по следам моей армии, затеряешься там в хаосе… А пока отдохни.

— Ты не понимаешь, Халид, — попытался я отвечать ровным и неторопливым голосом. — Там, в лагере, меня кое-кто ждет. И если я не появлюсь послезавтра, то… Этот человек уже не будет меня ждать.

— Я тебя понимаю, — сказал он, после паузы. «Девочка какая-нибудь, наверное», зазвучал у меня в ушах уверенный голос его отца из другой страны, из другого времени. — Заложники, не правда ли? Жизни моих солдат — против жизни этих твоих… кто бы они ни были. Интересно. Ну, что ж. Мы встретимся утром. Или днем.

Раздался щелчок пальцев. Из темноты возник силуэт, закрывший несколько огней костров на горизонте. Он слабо звенел железом. Моя охрана. Если это можно именно так называть.

Никто не делает тебе больших гадостей, чем человек, который уверен, что ты поймешь его и простишь, думал я, спотыкаясь на травянистом склоне.

У моей постели стоял большой серебряный кувшин воды, лежало чистое полотно. Солдат, посланный меня сторожить, предложил полить мне на руки и голову, и даже собрался помочь мне раздеться. Прохладные ли у него руки? — подумалось мне. И пойдет ли он в бой, размахивая топором, через три дня?

Я спал совсем немного — так, как приказал себе. Потом рывком сел, обхватив колени. Приник глазом к почти невидимой дырке в полотне. Холмы все так же светились кострами.

Затем я мысленно перечислил свои задачи. Выползти из палатки так, чтобы никто не услышал — а стоящие там люди наверняка понимают, что через полог я в таком случае не выйду. Где-то сбоку, значит. Найти, то есть украсть, любого коня — не очень сложно, опыт есть (тут я улыбнулся неким воспоминаниям), а с Чиром придется попрощаться.

Понять в темноте, где здесь дорога на север, к границе: и это не так сложно. Проскакать сквозь несколько заграждений, то ли уговорив солдат каким-то образом пропустить меня, то ли просто прорваться на скорости. Все по отдельности — возможно, но вместе — честно говоря, сложновато.

Хотя — первая часть задачи решается именно сейчас, когда лагерь по большей части спит. Вторая — на рассвете, который явно близко. Значит, начинать действовать надо немедленно. Или отложить дело на следующую ночь, потратив день на выяснение, где я вообще нахожусь, где здесь север, а где юг? Да, но если дорога окажется непроходимой, и придется скрываться где-то в незнакомых лесах, пробираясь к границе пешком? Тогда мне потребуется полный день, и это значит…

Нет, сейчас. Ждать нельзя.

Я очень тихо оделся, не забыв о кинжале, и начал исследовать свою палатку. Попробовал приподнять полог с одной стороны — это оказалось невозможно, постепенно выяснилось, что он как-то связан колышками с соседней палаткой, из которой звучал храп. Сзади раздавалось легкое покашливание часового — этот человек умел не спать. А спереди было тихо.

В общем, через короткое время выяснилось, что, как ни странно, единственный верный путь вон отсюда — через нормальный выход, то есть полог. И это было так исключительно потому, что второй стороживший меня солдат сидел здесь, перегородив выход, и, в отличие от товарища сзади, мирно спал, уткнувшись лицом в колени.

Из палатки я выбирался долго, очень долго, перемещаясь на цыпочках, пытаясь вписать свои неслышные движения в ритм ночи. Строго говоря, я сделал только один шаг, но со скоростью черепахи. Вот я уже стою, стараясь слиться со складками полога. И не могу больше сделать ни шага, потому что дальше сидит этот самый спящий часовой, справа или слева его не обойти.

И чего же проще, подумал я. Какой-нибудь Юкук, идеальный воин, уже проделал бы это все, и сам не заметив. Зажать ему нос и рот ладонью… нет, ни в коем случае, надо обмотать руку тканью — прикасаться к колючей щетине, ощущать тепло его щеки и его дыхание перед тем мигом, когда без малейшего усилия погружаешь кинжал в его шею? Вот она, подходящая ткань, и ни единого звука его товарищ по ту сторону палатки не услышит. Вот кинжал в другой руке, и только остается…

Сделаю ли я это?

Сделает ли Феоктистос с Анной то, что обещал?

Просто солдат. Одна жизнь. Сколько ему остается жить, если бы не вот этот мой кинжал? Три ночи, сказал Халид. А потом я свободен. Это же очень просто — он не будет ждать, пока Константин соберется выполнить свой замысел, каким бы он ни был. Халид ударит первым, через два-три дня, надеясь, что все обойдется, его солдаты — вот этот в том числе — получат свою долю добычи из пары разграбленных Юстиниан по ту сторону границы. А меня доставит обратно в хаосе и шуме.

Хотя после нашего разговора и сам Халид хорошо понимает, что веселого рейда не получится, и многие, многие умрут довольно жуткой смертью.

Итого — вот этому человеку, возможно, жить все равно три ночи. Может быть — чуть больше?

А если не три — сколько солдат сейчас спит под этими звездами, среди таких же костров на холмах нашего убивающего мира? Сколько у них еще будет битв, которых не хотят даже их предводители? Такие, как Халид, который предпочел бы отправиться на охоту или просто полежать на ковре, но должен устраивать вот такую прогулку, если надеется на верность и уважение своего воинства…

Солдат, спящий у моих ног, это ты сам во всем виноват.

— Я опять много ем, — сказал мне в ночи неслышимый голос Анны. — Извините, сер. То есть извини. Вредная привычка.

А я тогда раздраженно мотнул головой — время для поедания очередного куска сыра было и вправду неподходящее. И протащил Анну мимо прилавка.

Бедная девочка из приюта, варящая горох со свиной шкуркой. Я сейчас вернусь, битва останется позади. Ты получишь самый огромный кусок самого нежного сыра, какой только найдется в этой несчастной Юстиниане. Снежно-белого, с намеком на желтизну. Пахнущего молоком, сочащегося полупрозрачной, чуть тягучей жидкостью. Скрипящего на зубах. Посыпанного зеленым луком. Ты получишь своего жеребенка, крестьянскую мохнатую скотинку, даже если мне для этого придется послать до Юстинианы и обратно целую экспедицию в пять человек. Ты получишь его, закутанного в шелковую попону, за которую можно купить весь сыр Юстинианы, Кесарей и Севастии, вместе взятых.

А потом… Не пора ли мне забыть про то, что произошло тогда на дороге под Самаркандом? Ведь будет же Анна когда-нибудь чьей-то женой — а чьей? Неужели у меня не будет новой жены и — да, детей, да хоть троих?

Я увезу их тогда, вместе с Анной, по великому Пути, через Чач и Шачжоу, туда, где никогда не будет войны. Провезу между армий и битв, которые никогда не кончатся, под куполом звезд, поворачивающимся над головой с неслышимым хрустальным звоном.

Солдат у моих ног вздохнул во сне.

Я перевел взгляд на горизонт с огнями костров.

— Мне надо было взять шерстяной плащ, довольно холодные ночи в этих краях, — донесся из черноты между палатками неторопливый бархатный голос. — Я много слышал о тебе, Ястреб — воине, который не поднимает меч. Вижу, что это правда. Ну, хорошо, я тут немного подумал — и, как ни странно, придумал. Я вечером отдаю приказ снимать лагерь. А ты, если так, не получишь тут тех удовольствий, которых достоин. Так что… Тебе дать настоящего коня? И второго, на смену и на память?

— Я привык к Чиру, — сказал я сквозь сжатое горло.

— Согдийцы… Вы и ваши кони, и ваши поэмы о них… Эй, дружок, сон закончен, найди нашему гостю этого его Чира. И ты сам поедешь с ним до расщелины.

— Я и не спал, как вы приказывали, — прозвучал ровный голос у моих ног, и солдат начал с усилием подниматься — долго сидел, не шевелясь, с согнутыми конечностями.

Мы с Халидом сделали несколько шагов от палаток, подойдя к краю невысокого холма. Ветер здесь и вправду был неуютным.

— Итак, спасибо тебе, Ястреб, я много узнал сегодня нового о людях… и о военных кампаниях, — снова прозвучал его неторопливый голос. — А, кстати, просто ради любопытства. Что задумал Константин, зачем ему вся эта странная история? Куда он собрался?

Мы помолчали.

— Эдесса, — сказал я, наконец. — Прорыв через расщелину и удар на юг, на Эдессу. Не удивляйся, Халид, но император — дерзкий человек, и осторожный, терпеливый одновременно. Сколько у него солдат? То, что я видел — как я тебе уже сказал, тысяч пятнадцать — это немного. Но достаточно, чтобы дойти до Эдессы, разнести все вокруг, ворваться в город, смести с пути и твое войско, и пару-тройку других. И вернуться, конечно, оставив халифа несчастливым. А заодно — разведать дорогу. Он, судя по всего трем его прежним кампаниям, любит вести войны вот так — ударил, отошел, но потом вернулся и еще ударил, пока его не начнут всерьез бояться. А если увидит, что все получается — ты же знаешь, Халид, что такое Эдесса. Он приведет туда совсем другую армию. Возьмет город себе — через пять лет, через десять. А из Эдессы прямая дорога в Антиохию, в Сирию, в Куфу, наконец. Как там великий город этого Мансура, этот Мадинат-ас-Салам или как его там, который будет на месте деревни по имени Багдад?

— Ты удивишься, Маниах, но Мансур — упорный человек, — тихо посмеялся Халид. — Верблюды везут туда то, что нельзя найти на месте. Там проводят каналы — делают нормальную землю, чтобы кормить строителей. Город, кажется, будет.

— Вот, но и туда можно будет дойти прямой дорогой из Эдессы. Этот Константин еще заставит вас поволноваться. Или — заключить мир, такой, который понравится всем. Что, разве халифату не нужен мир, Халид? А кто будет делать мозаики этого нового города? Те, что сделали мастера из империи в захваченном вами Дамаске, совсем неплохи, как я слышал?

— Что ж… — начал Халид, потом вздохнул.

В отдалении заржал конь. Я поискал глазами полоску рассвета над холмами, полоску цвета моря, но кругом все еще было темно.

КАВАЛЛИН

Когда имеешь дело с серьезными людьми, их нельзя оскорблять, требуя немедленно показать живую и веселую Анну. Тем более что она была чуть не первым человеком, которого я в лагере ромэев и увидел. Точнее, за пределами лагеря, там, где были солдатские латрины — и женские тоже, обоз так и звенит обычно женскими голосами. Вот там они и мелькнули, Анна и Зои, две фигурки, почти в обнимку спускающиеся с насыпи, на верхушке которой красовались столбы, между столбами — рогожа. Обе в очевидно прекрасном настроении.

Феоктистос плохо выглядел, сероватая щетина торчала неровно, глаза — красные и злые. И он совсем не улыбался.

— Халид ибн Бармак! Вот это новость! — сказал он сорванным голосом. Вызвал шустрого посыльного, шепнул ему что-то на ухо, тот сорвался, с места бегом. Феоктистос подержал короткое время ладони у лица, потом вздохнул и пошел пить воду из медного стакана. Я встал с ним рядом, налил сам себе воды в соседний стакан.

Феоктистос косо посмотрел на меня.

— Я видел лагерь тысяч на пять человек, — ответил я на его молчаливый вопрос. — Но это не те солдаты, с которыми тут раньше имели дело. Даже не армия бывшего халифа, который был очень хорош, просто ему было не до вас — подавлял один бунт за другим, но все равно плохо кончил. У Халида — хорасанцы.

— То есть хоть восточные, но персы, — с усмешкой сказал Феоктистос. — Давно не встречались. Со времен… императора Ираклиуса, что ли.

— Персы, иранцы — называйте как хотите. Но здесь лучшие из хорасанцев, — продолжил я. — Опытные. Наверняка очень хороши кони и верблюды. Халид — принц Балха, это место, где делается лучшая в мире броня. Любимое оружие хорасанцев — боевой топор.

— Тем лучше, тем лучше… — бормотал Феоктистос, моргая красными глазами. — Пять тысяч. Ну, не держит же он вторую армию за холмом? А потом, сколько бы их ни было, вот эта горловина, через которую они завтра сюда будут перетекать…

— Что? — спросил я.

— Догадка, вот что. И еще то, что мы видим с верхушек гор, — разъяснил он. — Вы же не думаете, Маниах, что только они засылают сюда разведчиков? Мои армейские коллеги тоже кое-чем заняты. Ваши цифры в целом подтверждаются, конечно. А что там сказал ваш царственный друг насчет того, что снимает лагерь? Вы думаете, что он уберется отсюда вместе со всем войском? Он и правда снимает его, мне сообщили об этом как раз перед вашим прибытием. Вот только движется это воинство вовсе не на юг и не на восток, домой. Они идут сюда, Маниах. И все начнется если не утром, то завтра днем. Вот и пусть начнется.

Я попробовал представить себе — что? Две армии, которые встречаются в ущелье? Бессмысленно. Бой может быть по ту или эту сторону горловины. И кончится он, по известным причинам, очень плохо для Халида. А потом императорская армия, которую некому сдержать, идет на юг, в земли халифа, до самой Эдессы — если больше некому будет ее остановить. Ну, а дальше все равно отползает назад. Потому что если карать его отправится настоящая армия, кто бы ее ни возглавил, то тогда главное для императора будет — нырнуть обратно вот в это ущелье вовремя. И еще придется оставить немалый отряд для его охраны.

— Солдатская баня вас не оскорбит, Маниах? — поинтересовался Феоктистос.

— Как может оскорбить кусок мыла и чан воды? — посмеялся я. — А если мне дадут еще поспать…

— Вам — дадут. Немножко. А если очень, очень повезет, то дадут и мне, — сказал он мрачно.

Позднее утро или ранний день, эхо труб по всему лагерю. Что-то происходит. Я показываюсь из палатки — а лагеря уже почти нет, земля валов швыряется обратно во рвы, ткань павильонов в руках превращается в квадратики меньше, еще меньше — и исчезает, солдаты, пешие и конные, выстраиваются в линии среди пыли.

— Ну, что, пора выходить, — поприветствовал меня все тот же Феоктистос. — А то заберут вашу палатку, а вас оставят. Вот вам фляга с водой, что тут еще — пара яблок, дрянь завтрак, пойдемте, увидите интересную картину.

Мы остановились в отдалении от бывшей главной площади лагеря, так, что граница и ущелье оказались справа от нас.

Площади уже не было. Была сплошная стена кавалерии на серых, в яблоках конях, в серых плащах, без брони, с зачехленными копьями. Лес копий над головами — как дерево Зои у пещеры дракона, с трепещущим многоцветьем вымпелов: синие, голубые, красные, все украшены крестами. Стена темных щитов, конь и золотой всадник на каждом.

— Вот они, императорские тагмы, — сказал Феоктистос, и голос его дрогнул.

Два букеллария выехали на бывшую площадь, сверкнули железные рукавицы, держащие знамена. Ряды всадников начали затихать, они привставали на стременах, оглядываюсь.

Совсем тихо, только кони переступают нервно по суховатой земле.

Не знаю, каким я думал увидеть его в этот миг — в сверкающей ромэйской броне, в балхской кольчуге… Но он вылетел на площадь на сером гвардейском жеребце таким же, как я видел его в первый раз. В тонкой тунике, в сандалиях, сверкая загорелыми коленями.

— А-а-а! — захлебнулись восторгом ряды всадников. Грохот щитов сотряс долину.

Перед началом битвы полководцу положено произносить длинную речь. Но тут никто явно не собирался идти в бой — тут было что-то другое.

Он остановился в середине площади, резко выбросил вверх правую руку, приветствуя войска.

Повисла страшная тишина.

И в ней по рядам покатилось только одно слово, выкрикнутое его высоким, пронзительным голосом:

— Акроинон!

Мгновение тишины — и рев, грохот, ржание. И вдруг откуда-то из второго ряда раздалось протяжное и басовитое:

— Каваллин! Каваллин!

И, как потом сказал мне Феоктистос, было добавлено что-то насчет лошадиной мочи.

— Каваллин! — весело загремели тысячи глоток.

Император закинул голову и засмеялся. А потом поехал по рядам, протягивая руку и стараясь коснуться каждого хоть кончиками пальцев.

Они пойдут за ним куда угодно, понял я. И, что важнее, он победит.

А «Каваллин», он же «Лошадник» — может быть, для кого-то это имя и ненавистно, может, кто-то и считает, что то — имя демона, но только не здесь, не среди влюбленных императорских тагм.

А он все ехал вдоль рядов слева направо — но вдруг резко, с места, с полного разворота, серый конь взял в галоп.

Он мелькнул, как снаряд из баллисты, оставляя маленькие облачка пыли, хрупкий золотой мальчик в седле.

Букелларии медленно тронули коней, ожили и заструились по легкому ветерку длинные вымпелы их эполет, султаны на шлемах хлестали их по волосам и щекам.

Потом — серые кони, лес флажков, штандартов и вымпелов, стена темных щитов, щетина луков. Санитары, с их двумя парами стремян. Снова ряды всадников — не в бой, а в поход, медленно, за императором, туда, куда он ускакал.

То есть влево, на север. Я перевел взгляд на горловину ущелья, откуда не так давно вернулся: оно было справа, на юге, армия Халида ибн Бармака тоже осталась справа, за этой горловиной.

Этого не могло быть.

Феоктистос изучал мое лицо с явным удовольствием. Он смотрел на меня и смотрел, иногда улыбаясь.

Я перевел взгляд на императорскую армию: как огромное щетинистое животное, она длинной лентой тянулась налево, на север.

— Армения, — сказал я, наконец, Феоктистосу. — Он идет туда. Пересечет границу и нападет. Но не здесь, а там, на севере. Он с самого начала так все и спланировал. Он возьмет себе всю Армению, а не только ее запад, который принадлежит империи сейчас.

— Да, да, — безмятежно отозвался Феоктистос. — Как хорошо, что вы догадались только сейчас. И как хорошо, что ваши хорасанцы этого еще вчера не подозревали. С вашей помощью, конечно. Но…

Феоктистос перевел взгляд к облакам пыли, постепенно заволакивавшей горизонт слева.

— Но насчет взять себе — это если очень повезет. Про восстание Григора Мамиконяна вы, конечно, не слышали? Нет? А про князя Багратуни — тоже нет? Ну, не всем же подряд вам заниматься. Да, тут давняя, хорошо продуманная операция. Но восстание подавлено, к сожалению. Так что остается сделать две вещи, обе или одну из них. Саракинос или — как вы их там называете?

— Арабийя, — сказал я мрачно.

— Арабийя, аравес, агарини, саракинос, исмаилиты — сколько имен для этой мрази. Они называют все эти замки той, их Армении своими передними зубами. Мелитина, Самосата… Целая цепочка укрепленных городов. Мы не можем даже качнуться сюда, к югу, в глубину их империи, пока эти зубы там остаются. Так вот, их надо вырвать, то есть крепости разрушить. А второе… Что нужнее всего любой империи?

Я молчал.

— Люди, Маниах, конечно, люди. Вы видели, на что стали похожи наши города, особенно после проклятой чумы. Нам нужны люди. Кто угодно. Какое там возрождение духа Рима, какие там игры, музыка, бани, если людей просто нет. Помните первую операцию нашего Каваллина, с которой он начал свое правление шесть лет назад? Германикия, родная деревня его отца Лeo, или его предков. Сейчас — в Сирии, у саракинос. Но Константин Каваллин ворвался туда, начистил саракинос хвосты, посадил на мулов и лошадей всех из Германикии, кто хотел и мог уйти, и перевез на эту сторону границы. А из Сирии быстро ушел, чтобы не терпеть поражений. Вот и армяне — если взять их к себе с домами и горами не сможем, то хоть самих вывезем. Земли у нас — сколько угодно. Ну, ладно. А с этими, под командой вашего Халида, разговор сейчас будет отдельный — если все получится.

Ржавая пыль застилала горизонт, как будто долина горела тихим пламенем. Ряды всадников медленно двигались к этому пожару, на север.

— Ну, вот, — сказал Феоктистос. — Как вы понимаете, вы остаетесь здесь. И вся ваша компания, за небольшим исключением, тоже.

Я обернулся: небольшое исключение, Прокопиус, скромно стоял в отдалении, среди группы похожих на него, как братья, людей. Это был совсем другой Прокопиус, мог бы сказать ненаблюдательный человек: в военной накидке на две пуговицы у горла, с грудью, явно затянутой железом, скрывавшимся под серой тканью. Складки кольчатого капюшона лежали на его спине, шлем из сходящихся к макушке пластин он держал на руке, чтобы в случае необходимости либо надеть его на капюшон, либо наоборот, капюшон накинуть на шлем — как кому нравится. Я выбирал всегда первый вариант.

Но, конечно, это был все тот же Прокопиус, с сосредоточенным и немного злым юным лицом — как раньше, в горном ущелье, когда три всадника заперли нас с ним спереди и сзади, поплатившись за это очень, очень жестоко.

— Вы тогда спасли неплохого парня, — сказал читавший мои мысли Феоктистос. — Редко найдешь человека, который в его годы так разбирается в фортификациях и прочих сложных штуках. Может быть, он и построит когда-нибудь великий храм или дворец, ну, а сейчас, к сожалению, не то время. Обучение для него, как мы уже говорили, закончено. А после этой кампании… если встретите его в каком-нибудь необычном месте и в необычной одежде, возле чьей-нибудь крепости, которую он будет рассматривать — постарайтесь его не замечать, договорились? А он тоже не будет тогда задавать вам неприятные вопросы… Типа того, что вы все-таки сами там делаете… или что делали здесь, в таком странном месте и в такой интересный момент. Ну, разговор на эту тему у нас с вами еще впереди. Вы сделали так, что он будет приятным, за чашей хорошего вина. А сейчас — давайте перейдем на вон то возвышение, там все хорошо будет видно.

Мы с Феоктистосом двинулись вверх по тропе, его небольшой штаб, включая Прокопиуса, за нами.

Мы шли все выше, а серовато-бурая река с проблесками железа все текла неспешно из долины влево, на север. Давно скрылись в бежевом мареве гвардейские императорские тагмы, пошло ополчение, последние павильоны схлопывались и растворялись в полупрозрачном, гудящем тысячами голосов воздухе. Лагерь, руками последних технитов с их лопатами, на глазах превращался в подобие строительной площадки для какого-нибудь храма или дворца — чтобы никакая другая армия не могла бы им слишком быстро воспользоваться. Оставался, правда, второй лагерь — обоз, но он тоже гудел и шевелился.

Наше возвышение, на западном склоне долины, оказалось как раз над обозом. Здесь собралось уже немало людей в коже и железе — а вот и мои юные учащиеся, глядящие на меня широко открытыми, восторженными глазами (и до сих пор не понимающие — кто же я все-таки такой и что делаю здесь). И Анна, бросающая взгляды то на меня, то на Андреаса, Аркадиуса, Никетаса и всех прочих: счастливые и гордые взгляды. И, конечно, Зои, с золотым локоном, летящим из-под накидки, с глазами небольшой гордой птицы — смотрит на меня лукаво и очень, очень скромно.

Мы с Феоктистосом остановились у края навеса, долина лежала у наших ног, солнце переместилось довольно далеко вправо, туда, откуда я вчера приехал, из этой узкой горловины ущелья. Императорская армия все так же неспешно текла влево, тронулись и первые вьючные твари обоза.

Обоз, вдруг понял я. Константин с самого начала поставил обоз перед ущельем, а не наоборот. Сделал это, зная, что если Халид нападет, то обоз будет первым на его пути, а императорская кавалерия окажется сзади.

Кто-нибудь другой сказал бы, что перед моими глазами творится массовое самоубийство. Что вот сейчас в эту горловину ворвутся, начнут растекаться по равнине хорасанцы Халида ибн Бармака, порубят беззащитный обоз, растащат его — а они сюда и пришли пограбить. Потом ударят в спины марширующих фемных ополченцев, а императорские тагмы напрасно будут пытаться расчистить себе проходы в этом хаосе и отогнать нападавших. Да, хорасанцы в нужный момент, может быть, и отхлынут обратно, таща с собой большую часть обоза, но зачем империи нужно это позорное, хоть и мелкое, поражение?

Как оказалось, что обоз был поставлен под удар? — спросил бы кто-то другой.

Но я-то знал, что сейчас на самом деле произойдет. И у меня заранее сжималось сердце от ужаса.

— Солнце нам с вами мешает, а нашим уважаемым врагам помогает, — любезно обняв меня за плечи, водил рукой над долиной Феоктистос. — Но если сделать вот так… (он приставил козырек ко лбу), то там, на склоне, вы их увидите. Металл все-таки иногда блестит, знаете ли. Вон, фактически на вершине. Глазастые ребята.

— То есть вам не надо было подсылать меня к Халиду, чтобы я сообщил им про вашу численность — они, сверху, и так все видели, — сказал я.

— Ну, конечно… У них было время все посчитать. Хотя издалека не видны подробности. Кто у нас командует, например. Мы им, конечно, мешали — этакая веселая война по верхушкам гор. Но на самом деле не очень мешали, пусть смотрят. Вы нужны были для несколько иных целей. А — видите… Вот и они, наконец.

В расщелине между гор возникло движение, как будто дно ущелья начало шевелиться, как будто оттуда выливается горный поток с камнями и ветками. Металл не блестел, острия копий не виднелись. Как всегда, они пускают первой пехоту, подумал я.

Но, конечно, в нашей долине оставался не только обоз. Армий без арьергардов не бывает. Я увидел резкий взмах темных флагов, и длинные цепочки людей начали продвигаться слева направо, в сторону противника. Если бы они сделали это раньше, то попросту не дали бы хорасанцам пройти ущелье и оказаться в долине.

Но они этого не сделали. И очень немного людей здесь, в долине, знало, почему.

Медленно обтекали вяло шевелящийся обоз, слева направо, линии имперской пехоты, кавалерия обгоняла их с фланга. Я увидел также, что волочащая большие щиты пехота занимает и располагавшуюся фактически у нас под ногами дорогу, шедшую вдоль долины к ущелью в виде еще одной полки на горном склоне. Считать арьергард было бессмысленно — даже та часть лагеря Халида, которую я видел, ясно говорила о том, что хорасанцев теперь получается больше как минимум впятеро. Развернуть против них всю императорскую армию означало бы мгновенный успех, а сейчас…

— Вы хотя бы гиппокласты там выкопали? — мрачно спросил я. — Какие-нибудь марсобарбулы заготовили?

— Выкопали, выкопали, — охотно отозвался Феоктистос. — Как же без них. Вон там и там. Но они же не бросят сразу конницу. Ну, провалится в эти ямы человек десять пехотинцев, а потом… Обозначат проходы, и вперед. А марсобарбулы — вот это было бы забавно. Но придется вам удовольствоваться простыми луками. Вы бы еще попросили построить черепаху. Они ее быстро бы растащили, крючьями или чем-то в этом духе.

Я попытался посмеяться вместе с ним. Но Феоктистос уже напряженно вглядывался в черно-серый поток, быстро продвигавшийся справа в нашу сторону.

— Как монахи, честное слово, — пробормотал он. — А, вот, вы правильно все сказали. Топоры. Хорасанцы — они и есть хорасанцы.

Пыль поднималась лишь через сотню шагов от первых рядов наступавших, их шествие как бы выходило из этой пыли. И это были не просто хорасанцы, а лучшие из них, тащившие двумя руками свое знаменитое оружие — боевые топоры. Я знал, что эти топоры делают с ногами коней, да и с животами и головами тоже.

А в самой расщелине виднелись уже ряды всадников в черном, переваливающие вниз.

Кавалерия ромеев пошла вперед с глухим гулом, двумя длинными цепочками, разворачиваясь перед самыми рядами хорасанской пехоты в широкий фронт для удара. Я знал, что происходит в такой момент — и вот оно, рев, ускоряющийся мелкий перестук копыт, многоголосое «а-ах», хруст, звон. Первая линия хорасанцев подалась назад, размылась, смешалась с надвигающимися конниками, но детины с топорами начали карабкаться по склонам, обтекая постепенно императорскую кавалерию с двух сторон и готовясь ударить ей в бок.

Резко прозвучали две трубы. Острия копий поднялись вверх, кони начали разворачиваться на месте, две кавалерийские колонны двинулись обратно, влево. Хорасанская пехота, переступая через темные мешки тел на земле, медленно возобновила движение. Но навстречу ей уже шел вал ополченцев Армениакской фемы, чешуя из яйцеобразных шлемов, перехваченных сверху крестообразно двумя металлическими полосами. Никакого сплошного строя здесь не было, между отрядами оставались пространства, небольшими клиньями вколачивались они в линии хорасанцев, двигались, поворачивались, перемещались.

Я хорошо знал, что видит солдат в такой схватке. Практически — ничего. Из пыли выныривают ряды идущих убивать тебя людей, под накидками не разберешь сразу, первая ли это линия — которая почти всегда в броне — или кто-то еще, в коже и войлоке. Сзади могут угадываться силуэты повыше — всадники, они ударят, если смешаются твои ряды. Но в целом — хаос, хаос.

Может быть, кто-то из солдат в долине видел нас, пару десятков застывших фигурок на холме, с развевающимися плащами. Мы сейчас не имели значения, важно было постараться всем вместе двигаться вперед, заставить противника пятиться, спотыкаться, а потом и повернуть спину, которую от топора никакая броня не защитит.

Нам сверху было видно, что неровный фронт хорасанцев все-таки продвигается вперед, все шире рассредоточиваясь по долине, кавалерия и новая пехота на верблюдах сзади них готовятся выстроиться тесными группами. А ополченцы, отбиваясь, пятятся, а императорская кавалерия выстраивается для нового удара по двум краям долины. Бой, как я обнаружил, скоро окажется у края обоза, а еще — чуть ли не у наших ног — хорасанцы потихоньку теснят ополченцев и на дороге, приподнятой над долиной, и тут никакой кавалерии нет вообще.

— Ну, вот они, ваши гиппокласты, — вяло сказал Феоктистос за мгновение до того, как в двух местах волна хорасанцев провалилась, как река, прыгнувшая вниз по порогам.

И тут же слева две колонны кавалерии пошли сквозь проходы, ускоряя ход; ополченцы давали им дорогу, прижимаясь друг к другу и поднимая мечи в знак приветствия. Снова рев и глухой удар, снова хаос черных и серых накидок, а еще — как нам видно было сверху — справа хорасанская кавалерия готовится точно так же пройти сквозь ряды своих, мимо их топоров, обойти обозначившиеся, наконец, ямы и оказаться в долине.

И снова труба, снова разворачивается и уходит императорская кавалерия, и опять медленно ползет справа черный вал по земле — неумолимо придвигаясь к кромке обоза, с его телегами и множеством суетящихся там невооруженных людей. Вот здесь уже никакого порядка не будет, а просто побоище нестройных толп — но другие хорасанцы, пользуясь численностью, неизбежно должны обойти эту свалку, прорваться по флангу, и тогда…

Так, по крайней мере, было бы, если бы это был обычный бой.

Но ничего обычного сегодня быть не могло.

Слишком охотно отступали ополченцы, оглядываясь на телеги и вьючных мулов у себя за спинами, слишком нетерпеливо подталкивали задние ряды армии Халида своих передних, тех, что с топорами, а тут еще и их конница начала сзади напирать на пеших. Слишком быстро императорская кавалерия отодвинулась назад, оставив на месте обоз.

Я бросил взгляд в сторону Феоктистоса, неотрывно наблюдавшего за ходом схватки, и увидел, что на его лице расплывается счастливая хищная улыбка.

Я отвернулся.

Вот уже никого нет — только опустевшее пространство — между черным валом, движущимся справа, и двумя крайними большими обозными телегами, от которых…

От которых веером разбегаются люди.

Только по четыре человека остается у телег — они поспешно стаскивают с них бесформенные рогожи.

Я, не шевелясь, смотрю на то, как эти ткани отодвигаются — и из-под ближайшей ко мне показывается…

Бронзово отсвечивающая чешуей голова дракона, его оскаленная разверстая пасть.

СЫР-Р-Р

Холодный, металлический, булькающий рев заглушил грохот битвы. И сразу же прозвучал снова.

Из двух мертвенно оскаленных глоток вырвались струи огня, шагов на сто вперед, и расплескались по рядам наступавших хорасанцев. Два черных, жирных дымных гриба тяжело поднялись над полем битвы.

Впрочем, какой там битвы. С этого мгновения люди уже не думали о том, как бы добраться до тела врага под войлоком и броней. Десятки воинов корчились на земле, охваченные пламенем, слышались вопли, рычание — и пронзительный визг лошадей. Гасить пламя было нечем, не топорами же, да и, насколько я знал, невозможно. Нужен был мелкий песок, но хорасанцы об этом не знали.

К двум телегам снова подбежали люди из обоза, что-то сделали с ними, я увидел мельком округлые металлические сооружения, из которых вперед торчали драконьи шеи и головы. Кажется, они чуть приподнялись. Две новые струи огня ударили выше, плавными арками, и полили задние ряды наступавших. Снова рев, плач и визг, снова черные клубящиеся грибы над хаотичной массой людей и лошадей.

Феоктистос озабоченно смотрел не на долину внизу — он хмурился, глядя на узкую дорогу почти у нас под ногами. Там тоже стояла страшная телега, из нее также торчала драконья голова, но масса хорасанцев в черном уже практически заливала это место.

Раздался глухой хлопок, без всякого рева, обломки и брызги пламени разлетелись во все стороны, поджигая своих и чужих остро пахнущий дым чуть не достиг подножия нашего холма. Пламя пошло по земле, по ногам, телам упавших. Уцелевшие хорасанцы волной качнулись обратно, оставив корчащиеся фигуры на дороге.

Феоктистос скорбно покачал головой.

Я косо взглянул на нашу юстиниановскую компанию, сгрудившуюся в отдалении. Зои застыла в той самой, знакомой мне позе — положив правую руку на левое плечо и забыв убрать ее оттуда. Анна, с красным припухшим лицом, плакала. Кто-то из юных учащихся молился.

Битва была закончена, кавалерия ромэев, похоже, даже не собиралась преследовать толпу хорасанцев, пытавшуюся втиснуться обратно в пограничную расщелину — так, вяло двинулась вперед, потом замерла перед горящей землей. Дальше кони не шли, да и всадники не спешили.

Техниты вновь окружили две уцелевшие телеги, но изрыгать пламя их машинам больше было незачем.

— Вина, — сказал Феоктистос. — И даже неразбавленного. Вашей компании тоже, наверное, этого вина принесут. А может быть, и нет. Сейчас еще поговорим, а потом — что ж, здесь больше нечего делать. Возвращайтесь в Город, если хотите. Да хоть завтра. Я тоже поеду туда, попозже, меня, впрочем, Константин в поход не приглашал, хотя донесения об итогах боя, без сомнения, ждет. И это будет не лучшее донесение, между прочим. Один сифон мы вот так же потеряли там, у пещеры. Видимо, их просто трясет на телегах, швы в котлах расходятся — и все. Вы ведь никогда не видели греческий огонь в бою, Маниах?

— Я очень неуютно чувствую себя на море. Даже через Золотой Рог переплываю без удовольствия. Видел эти ваши корабли только издалека. А греческий огонь на земле — это ведь, как я понимаю, впервые?

— Впервые, да. И, возможно, в последний раз. Механизмы просто не выдерживают дорог, ничего не можем сделать. На кораблях — совсем другое дело, они закрепляются там раз и навсегда, а потом лишь плавно качаются на волне, это даже помогает — поливают огнем эдак вверх-вниз. А тут — мы сначала долго их разбирали, потом собирали, и вот вам результат. А еще эти телеги неповоротливы, струя из сифона бьет только прямо вперед… Нет, нет. Не получится. Зато поставить их в крепостях — вот это, наверное, интересно. Ну, теперь эти друзья еще долго не сунутся, так что время на решения есть. А хорошо, что вы туда и обратно прокатились, Маниах.

— Не боялись, что я расскажу им про греческий огонь?

— Для этого вам надо было быть моряком, или хотя бы видеть огонь в морском бою. И слышать этот звук. А так — догадаться невозможно. Пугать же Халида драконами — ну, вы же умный человек, Маниах. Вы сделали все, что требовалось. Наверняка предложили ему мир, объяснили, что здесь сам император, столько-то тысяч войска. И что он должен был подумать? Предложения мира — всегда признак слабости. А тут еще ему сообщают, что пока этот Ястреб сюда ехал, враг снимает лагерь и начинает движение от границы. А мы это и вправду стали делать потихоньку, как раз пока вы ехали на… на свидание. Ну, неужели же в таком случае разик не ударить, не захватить хоть часть обоза, и снова в норку?

— А если бы с греческим огнем не получилось…

— Главное было — выманить их сюда, по эту сторону расщелины. Ну, потрепали бы они наш заслон, император бы вернулся, загнал их обратно в расщелину и все равно бы пошел своим путем, как и намечалось. Он долго все обдумывает, как и его отец. Но быстро бьет. Нет, все получилось бы в любом случае. А вот и вино.

Мы сидели на выброшенных седлах среди разоренного обоза, техниты пытались оставить после себя порядок, закапывали последние рвы. О нас чуть не спотыкались, пахло пылью, гудели голоса.

Феоктистос сделал глоток и поморщился.

— Как будто с землей смешали… Вкусное вино было у этого вашего Халида, ведь правда?

— Правда, Феоктистос, правда… А скажите-ка мне кое-что, совсем пустяк. Трое несчастных, которых захватили монахи этой замечательной Космосотейры, или как ее там…

— В этих краях все монастыри замечательные. Не то что на западе. Это наши крепости. А как иначе?

— Да… Так вот, вы захватили трех пленных. Нацепили на них ваши доспехи, поставили их к стене у пещеры и сожгли из ваших сифонов. Это зачем — чтобы понять, защищает ли броня от греческого огня?

Феоктистос шумно вздохнул, его толстые щеки при этом надулись, и посмотрел на меня недобрым взглядом:

— То-то же мне говорили, что кто-то, вроде как, рылся в земле там, у пещеры. А я думал — звери. Знал бы, десять раз подумал, слать ли вас… Ну, ладно. А скажите мне, что они делали на нашей земле, Маниах? Мы их что — приглашали сюда, прогуляться с оружием? Да, у нас в Городе — масса пленных из саракинос, мы меняем их на наших, зовем в стражу… Но когда они рыскают вокруг монастыря, где испытывается… Да и вообще, Нанидат — ну, отпустили бы мы их, встали бы они в первые ряды войска, и вы же только что видели, что их ждало. Парой дней раньше, парой позже. И вот еще что.

Тут Феоктистос наклонил голову вбок.

— В Городе, дорогой Маниах, вас явно ждут дела. Вряд ли вы сбежите от нас по дороге — ведь торговый дом вы не хотите закрывать, он все равно останется. Что это там за история, что вас кто-то хотел убить? Давайте договоримся, что наша работа — вас защищать. Не от городских бандитов, это уже — ведомство эпарха. Но хочется знать, что происходит, кто подсылает убийц к такому человеку, как вы, и особенно — зачем, кому вы мешаете. Вы там не забывайте меня, в городе. Заходите во дворец, и почаще. А заодно поговорим о Самарканде. Ведь когда-то мы были союзниками. Пока Самарканд… еще был. Пока они его не зацапали себе, извините.

Я встал с потрескавшегося седла и аккуратно положил возле него флягу. Вино и вправду было дрянь.

— Так, Феоктистос. У меня был конь. Или вы его тоже сожгли вашим греческим огнем, испытаний ради?

— Да жив ваш вороной зверь, он сам кого угодно сожжет. Кусается, говорят. А вы все-таки злой человек, Маниах.

Прощайте, холмы Юстинианы, колонны, развалины, одичавший бинсград, каменный город на холме. Она останется там, женщина с младенцем на закругляющейся стене, летящая среди складок ткани, улыбающаяся своему единственному сокровищу.

Мы в пути. Прошлое — это то, что проходит. Настоящее — вот эта неторопливая рысь по светлой полоске дороги.

— Дорогая Зои, раз уж я попал к вашему императорскому двору — пусть и походному — мне стоит усвоить некоторые вещи. Как мне к тебе следовало все это время обращаться? Госпожа сенатрисса? Госпожа демарх всех «зеленых»?

— Ну, демарх должен быть мужчиной, высоким и с бородой. Он очень занят при дворе, должен стоять там, где ему положено, и делать серьезное лицо. Сенатрисса — да, а вообще я патрикия зосте. Что означает — подпоясанная, но ты ведь меня видел и без пояса, светлоглазый варвар. И моя благодарность тебе не пройдет никогда. За все, за все.

— А ты, конечно, знала про Прокопиуса…

— Ну, конечно. Я чуть не умерла, представив себе, что его сожрут какие-то там волки. Талантливый мальчик, чего бы он мог добиться в будущей жизни, если бы не война…

— Никетас?

— Ты же слышал. Уже все знают. Ведомство великого логофета.

— Великий — это который занимается деньгами?

— Естественно. Собирает со всех нас налоги. Это у Никетаса получится. Хотя ему не помешало бы лучше держать себя в руках. Ну, я сделала что могла.

— Удивительный Андреас?

— Тут сложнее. Он судебный ритор, тот, что помогает суду и судебному графевсу написать изящные и разумные формулировки решения, и еще много чего там делает. Говорит, по большей части. Но сейчас — мы приедем в Город, и он станет нотарием, представь себе. Да, такой молодой. Но у нас сейчас молодые все получают быстро. Взнос обойдется ему номисм этак в сорок, но для «зеленых» это не самая страшная сумма, мы заплатим. А потом — нотарий имперского ведомства, а потом… кто знает… сенатор?

— Аркадиус?

— Вот тут совсем сложно. Он уже богат, этот грустный мальчик, ты не знал? Сделать одну хорошую мозаику в приличном доме — можно безбедно жить год. А потом — храмы, дворец императора, да что угодно. Знаменитый художник — не последний человек в империи, знаешь ли. А что касается наших подростков — жаль, что я не могла взять в дорогу их всех, ведь у меня их ровно шестьдесят три. Ну, что выйдет из младших — еще не понять.

— Кто-то станет императором?

— Почему и нет? Правда, великий Лео сделал так, чтобы императором стал его сын, и не ошибся, но это все же редкий и необычный случай. Да, кто-то из этих мальчиков… кто знает… И тогда — тогда они вспомнят, что в начале их учебы они видели…

— Кого?

— Настоящего героя, мой дорогой Нанидат. Но и ты будешь помнить…

Зои улыбнулась и повернула голову в накидке к зеленым ветвям, проносящимся совсем близко от нас.

А в моей голове прозвучал ее голос в ночи на холмах Юстинианы.

«Ты будешь помнить Зои Далассена».

— Мне стыдно, — сказала Анна, крутясь в седле. — Как же ты смеялся, наверное, надо мной. Да я чуть не пристукнула эту самую Зои, как ведьму и отравительницу. Мы с ней, пока ты ездил в стан врага, говорили, говорили… Она просто не отпускала меня от себя. А она ничего тетка, между прочим. Я тебя одобряю.

— Стыдно? — удивился я, пропуская мимо ушей ее одобрение. — Но, дорогая Анна, любой другой человек на твоем месте сделал бы те же ошибки. Да что там, я сам бы их сделал. Если бы не оказался у той самой пещеры и не понюхал бы эти проплешины гари.

— Так ты там в основном нюхал?.. Ты зачем могилы раскапывал, скажи пожалуйста, а?

— Могилы? Все просто. Я слышал ночью крик человека. Рев и крик. Судя по тому, каким он был… оставалось только копать. И посмотреть, что с человеком произошло, что от него осталось. А когда я увидел на них ромэйские доспехи… Я же помню этих троих — когда они подстерегли нас с Прокопиусом, этой брони не было. Значит, на них ее нацепили — и потом сожгли. Зачем? Кто мог такое сделать? Ответ был один, хотя в тот момент довольно общий. Военные.

— Военные? Была бы я императрицей, казнила бы. Зачем ты потащил меня к монастырю?

— Просто потому, что крики и рев шли по ущелью. По единственному ущелью, ведшему примерно в ту сторону. Кончалось оно пещерой дракона. А дальше был поворот дороги — и монастырь. Надо было посмотреть на него спокойно.

— И я слышала эти слова — кормить дракона…

— Видимо, греческий огонь смешивали там, в складском сарае справа. И заливали в эти пузатые котлы. Да и сами сифоны там стояли. Лучше испытывать эти штуки подальше от военного лагеря, слишком много глаз и ушей.

— И потом ты пошел со мной нюхать землю к пещере дракона?

— В тот момент, заметь, я еще ничего не понимал, кроме того, что ревел он исключительно по ночам, но не в воскресенье. Видимо, когда большая часть монахов укладывалась спать, да и охотники и прочие по ночам не ездят. Ну, а первое, что я ощутил наверху — это тот самый запах. И сразу понял, что никаких драконов нет.

— А знаешь, жаль, что их нет. Может быть, где-то в империи Чинь хоть один остался?

— Может быть… Тут, видишь ли, длинная история. Тебя еще не было на свете, когда император Лео сжег греческим огнем чуть ли не весь флот народа арабийя… вот этих вот «саракинос»… у стен Города. Но все дело в том, что этого могло бы не случиться. Ведь для огня нужно смешать несколько порошков и жидкостей, а их у Лео тогда не было. Но то был умный человек, к осаде он готовился еще до того, как стал императором. Он послал людей в разные места, и в Самарканд. И мой дед, мой великий дед, который делал все, чтобы те же арабийя исчезли куда-нибудь из нашей страны, он отправил вашему императору несколько караванов простой вещи — каменного масла. Его добывают из земли, между двумя морями, это священная земля для каждого, кто приходит очиститься к огню вечному…

Анна бросила на меня укоряющий взгляд. Она плохо относилась к моим богам.

— Так вот, мне было лет десять. Дети помнят немногое, но уж если помнят… И этот запах — его ни с чем не спутаешь. Дед не только отправлял караваны к Лео, он приказал десяток горшков этого масла привезти в Самарканд, пытался сам сделать греческий огонь. Старался получить секрет здесь, у вас. Попросить помощи у императора, в обмен на помощь при осаде. Все впустую! Секрет греческого огня не выходит из-за стен города Константина. Может быть, это и правильно. А то если бы он добрался до халифа… или еще кого-то похуже… В общем, мне все стало понятно, когда я наклонился и понюхал.

— Секреты греческого огня мы рассказывали друг другу в детстве, — шепотом сообщила мне Анна. — Значит, так. Чистая сера, смола, персидский клей, известка, это ваше каменное масло — петро-олеум, сосновая смола, все вскипятить вместе. И поджечь.

— Ах, дорогая моя, если бы все было так просто. Пару раз арабийя захватывали даже исправного дракона, полного этой жидкости — если это жидкость. Но ничего не могли сделать. Нужен мастер, тот, который бегал у телеги с лампадой. Их живыми брать не удавалось. Пока что огонь — секрет, и ваше счастье, что это так. Но вообще-то я неточно выразился. Если бы лужайку у пещеры понюхал моряк, он бы очень возможно, тоже все понял. И ему был бы знаком этот жуткий рев, с которым огонь вырывается из сифона.

— И он знал бы, что сифоны на кораблях всегда делаются с головой дракона…

— Уж это — обязательно. Я, кстати, такого не знал. Но откуда там, в том городке на границе, появиться моряку? И, как я знаю, никогда еще греческий огонь не применялся в сухопутном бою, и на эту загадку я тоже потратил некоторое время. Так, что у нас там еще — из страшных и нерешаемых загадок?

— Много-много, — сказала Анна. — Вот история с Прокопиусом. Который исчез. Ты все знал?

— О, тут совсем просто, моя дорогая, — отозвался я. — Если понятно, что дракона нет, а есть нечто другое… Греческий огонь — это армия, хотя точнее — флот. И если Прокопиус совершенно спокойно отправляется ночью один через лес, то он тоже знает, что никакого дракона нет. И, значит, знает, что же есть на самом деле. А откуда? Кто может это знать? Человек, связанный с армией. Далее, кто срывается с места и едет, не говоря никому ни слова? Военный, потому что он получил приказ.

— И ты всерьез подумал, что его сожрут волки, или… стой! — обрадовалась Анна. — А зачем это ты сказал мне, что драконов целых три? Кто недавно говорил, что лишний раз врать не считает необходимым?

— Три следа телег на лужайке, — устало вздохнул я. — И это был не лишний раз.

— Господи, как же я хотела увидеть этого дракона, тогда, ночью в ущелье, — запечалилась Анна. — Я же знала, что с тобой нечего бояться.

— М-да, ты бы сказала ему «овца», и вы бы подружились, — кивнул я.

— Ну, конечно, овца, — подтвердила Анна. — Подумаешь, с чешуей. Надо просто понаблюдать за ним, понять, добрый он сегодня или злой… Может быть, у него есть дети.

— Да, да, дать детям морковку… Стой. Анна, назад.

— Что ты забыл, уважаемый сер? Неужели ехать всю дорогу обратно?

— Я забыл самое худшее. Свое слово.

— Какое слово?

— Жеребенок.

На нас начали оглядываться. Анна взялась за мою уздечку, потянула ее, шепнула что-то вроде «Чир, ты его не слушай». Тот покосился и сделал нехотя шаг. Мы медленно тронулись снова.

— И ты вернулся бы? И ехал всю дорогу так, чтобы малыш не устал? Отстал бы от всех?

— Я дал слово. Хотя, Анна — может быть, зайдем на конский рынок где-нибудь в Никомедии или Иерии? Оттуда совсем близко.

— Нет, — твердо сказала она. — Это будет не тот жеребенок. Но того, моего, мне негде держать. Не на улице же привязывать. У меня нет своего дома. А тогда и у него не будет. Пусть уж… А когда ты вернешься в свой дом? Я хочу, чтобы ты подольше побыл здесь, то есть там, в нашем Городе.

Свой дом, подумал я, оглядывая холмы. В конце сегодняшнего пути наверняка будет какой-нибудь ксенодохион, или мы просто заночуем на этих холмах, будет голос Даниэлиды, холодный звон струн, смех и вино. Потом еще день пути. И еще. А свой дом…

Вроде бы, история закончена, драконы остались позади.

Вот только что делать со странными убийствами, из-за которых мне пришлось быстро покинуть Город?

Что делать с информацией о человеке с сожженным лицом, который изображал самого себя — то есть злобного демона — в каком-то театре? Если Хашим в империи, то, во-первых, мне спокойно спать не удастся, новые убийцы доберутся-таки до моего дома, или встретятся где-нибудь, скажем, на форуме. А во-вторых, кто он сейчас, демон Хашим — беглец, жаждущий отомстить мне, или все еще подручный Абу Муслима по тайным делам? А если второе, то есть такое слово. Это слово — война.

Ну, и еще один, маленький, пустяковый вопрос. Три воина в ущелье, которые уже ничего не скажут мне: ладно еще — как они узнали, что я в Юстиниане, это Халид мне сказал. Но откуда они, три простых солдата, знали мое лицо? То есть, в общем — кто им указал на меня?

А это ведь был очень интересный вопрос. Без ответа на который тоже не стоило мечтать о доме.

— Знаешь, есть такие люди, — сказал я Анне, — которые умеют делать своим домом весь мир. По-моему, это счастливые люди. Но вы, обитатели этой страны, как я знаю, не любите даже выбираться из своего Великого Города — Мегало Полиса — если вы там живете. Так что тебе, возможно, придется еще о многом меня расспрашивать, чтобы это понять. Хотя я уже не господин наставник.

Я замолчал.

— Я скромная, не лезущая с вопросами девушка, — сказала Анна, раскачивая головой, — еду на муле, грызу морковку, хрум, хрум. Я уже поняла, кажется, что за человек едет со мной рядом. Куда уж мне задавать ему снова тот же вопрос: а зачем вы вообще приехали сюда, в землю ромэев, уважаемый сер?

— Так я же отвечу, — сказал я. — Отдохнуть после множества всяких неприятностей. И поесть того, чего нет в более знакомых мне краях — и не было в Юстиниане — рыбки из моря.

— Их-х-ф… — хищно зашипела Анна. — Р-рыба!

— Сыр-р-р, — сказал я.

КНИГА ТРИУМФАТОРОВ

О трижды счастливый город, глаз вселенной, украшение ее, звезда, сияющая издалека, маяк этого низкого мира, как я хотел бы вернуться к тебе и насладиться тобой до дна! Не отрывай меня от твоей материнской груди!

Жалоба дипломата, уехавшего с длительным императорским поручением к варварам

ОНИ КАКИЕ-ТО ЛИПКИЕ, МОЙ ДРУГ

Прохладным осенним утром у Адрианопольских ворот я встречал человека, которого ждал все это время, все эти долгие недели — сначала в самом Городе, потом — когда уехал подальше, на холмы Юстинианы, ну и опять здесь. Но оно кончилось, мое ожидание. Вот двинулись створки ворот под башней — проверка на предмет незаконного оружия, видимо, завершилась — и человек этот, в сопровождении небольшой группы моих соотечественников верхом на мулах, выплыл, наконец, на свет меж вяло повисших горбов мрачного верблюда.

Узнать гостя было нелегко.

На верблюде ехал добрый дедушка.

Вид его навевал сладостные мысли о круглом, настоящем самаркандском хлебе, о запахе зиры и лука в бараньем жире. Дедушка был в полосатом черно-зеленом хлопковом халате из Бухары, голову его венчала белоснежная повязка с длинными концами, свисающими на грудь. Он мирно и терпеливо покачивал, в такт ходу верблюда, седой бородой. И улыбался ласково, чуть ввалившимся ртом.

Стая детишек запрыгала от радости, увидев это прекрасное зрелище. Конечно, верблюд здесь — не совсем уж невиданное животное, но для малышей из окраинных кварталов это какая-никакая, но радость.

А дедушка из загадочных восточных стран — да это еще лучше верблюда.

Маленькая девочка решилась сделать два шага вперед среди пыли. Верблюд презрел ее, задрав голову. Дедушка, наоборот, голову свесил вбок и засиял умиленной улыбкой, прядь седых волосков задрожала на ветру. Хитро улыбаясь, он полез за пазуху и жестом фокусника достал оттуда грушу с розово-золотистым боком.

Девочка залилась счастливым смехом и осторожно протянула пятерню. Дедушка, лучась бледно-серыми счастливыми глазами, покивал ей несколько раз поощрительно, и груша, наконец, перешла из рук в руки. Верблюд неспешно продолжил свой путь.

О Бог голубого неба, подумал я, приближаясь, этот человек уже проехал шагов двести по городу, но до сих пор никого не убил. Что творится с нашим миром?

— Здравствуй, Юкук, — сказал я ему.

— Большая честь для меня, — ответил он сорванным голосом, щурясь. — Вы выехали меня встречать. Здравствуйте, хозяин. Хороший у вас конь.

И мы двинулись рядом, тихонько разговаривая про сады Самарканда, мою семью, то есть брата с многочисленными женщинами и потомством, про то, сколько же мы не виделись. Пели птицы, летели облака, и разговор наш стихал. Потому что я знал, что сейчас испытывает этот человек, и завидовал ему — у меня эти моменты, этот въезд после долгой разлуки с Городом, были позади.

Первое чудо он уже увидел, когда приближался к воротам. Беспощадно расчищенная от растительности равнина — и за ней сплошной лентой, с холма на холм, стены Феодосиуса, слоеные, песчаного цвета с розовыми кирпичными прокладками. Никаких сомнительных кладок, расшатанных корнями деревьев, никаких щелей — все заделано, проверено, сплошной безупречно содержащийся гладкий и мощный камень.

Хотя — что значит «стены»? Нигде в мире нет такого города: здесь не одна стена, а три. Низкая внешняя, за ней обложенный кирпичами ров, в котором уйдет под воду с головой и слон. И — вторая стена в два человеческих роста, неуклонный марш приземистых квадратных башен по холмам. Затем голая, поросшая травой пустота в пару десятков шагов, ловушка, каменный мешок. А дальше — стена настоящая, в шесть человеческих ростов, невероятная, чуть наклонная, с башнями, которые никакие камнеметы не разрушат — просто потому, что их и поставить-то негде.

За ней — город, который врагу ни разу не удавалось еще взять штурмом.

И город, который похож на небольшое и вполне самостоятельное по части продовольствия государство — потому что на сотни шагов после ворот мы с Юкуком наблюдали по сторонам дороги зеленые холмы во фруктовых деревьях, убранные уже пшеничные поля, амбары, крыши темной черепицы. И виноградники, и купола монастыря Хора среди зелени на холме.

Но вот акведук Валенса выныривает из-за старых деревьев и взмывает над головой, двойной ряд полукруглых кирпичных арок на мощных опорах. Вокруг белые пятна домиков на крутых склонах, они лепятся к каким-то забытым посеревшим стенам, нависают над разрушающимися сводами, изогнутые узоры кладки которых будто разрисованы граблями.

Дальше — мы, преодолев плавный холм, начинаем почти незаметный спуск — к грандиозному хаосу камня, крестов, куполов, кипарисов, волшебству этого города.

Влажный, льющийся, дождевой звук копыт по прямой мощеной дороге. Пешком, в носилках, на мулах и лошадях — люди, все больше людей, и как же они здесь любят яркие цвета одежд. По сторонам — взмывающие на холмы улицы, шапки винограда, тяжелые гроздья листвы.

И — вот уже первые одинокие колонны вздымаются к небу позади крыш и стен, колонны чуть посеревшего мрамора, розового гранита. И статуи, изящно изогнувшиеся на их вершинах. Иногда — целый лес колонн, целая недвижная толпа статуй: бывшие боги, выселенные на форумы. И — снова — купола с крестами.

И — грандиозные форумы, один за другим, опять колонны, как ряд танцовщиков, триумфальные арки, овальное великолепие форума Константина, хоровод каменных богинь во главе с громадными Афиной, Герой, Афродитой с яблоком, медный фонтан со львами, сверкающий белизной сенат, рядом Нимфеум.

И — торжественная пустота Аугустейона, двойные портики имперских зданий, мраморные плиты под ногами. Чудовищных размеров каменное сердце города совсем рядом, оно нависает над крышами — Ипподром; ворота во дворец, Юстиниан на коне на верхушке сверкающей золотом колонны. Патриарший дворец, приют Самсона, бани Зеуксиппоса, и новые колоннады вдоль Меси, с роскошью ее лавок и мастерских.

И — выше всех колонн — эта чудовищной тяжести каменная гора под плоским куполом, этот громадный лев с вытянутыми вперед лапами и темным полукругом пасти: София.

Юкук молча смотрел на это каменное великолепие среди разноцветного человеческого муравейника, а я перевел взгляд дальше. Потому что настоящая красота города — в проблесках искрящейся лазоревой пустоты между зданиями, в грандиозности этой воды, в бесчисленности кораблей, в этой близкой синеве, где скрываются дельфины, волшебные животные, спасители пловцов.

И, наконец, это был бы совсем другой город, если бы не его огромный купол неба с плывущими облаками, как цепочка императорских боевых дромонов на морской синеве.

Вот он, Город, нежная королева всех городов.

Великий Город — Мегало Полис.

Константинополь.

— М-да, — сказал Юкук, раскачиваясь в седле, — ну, ваш дом, насколько я вас знаю, наверняка далеко от толпы.

— Их целых два, — отозвался я. — Поскольку есть закон, по которому иноземцу тут можно находиться только три месяца, а не то отберут товар и продадут в пользу ведомства эпарха. Так что приходится иногда покидать город и селиться — вон там, совсем недалеко, на горке за морским заливом. В Арктае. А мы сейчас направимся к тихим холмам в одиннадцатом районе, это где дворец Флацеллы.

— Вот и поехали туда, а то на этих улицах парфюмеры с их маслами и мылом не дают дышать.

— Они тут не случайно, мой друг, отбивают запахи города, идущие к стенам и воротам дворца…

Нас встречали, уводили коней, мулов и верблюда, и я наконец-то рассмотрел пятерых сопровождавших Юкука. Что я вижу? Небольшие, подтянутые человечки примерно одного возраста, с улыбчивыми лицами и внимательными глазами. Очень экономные в движениях, но движения эти…

— Невидимки, хозяин, — удовлетворенно сказал Юкук. — И не пятеро. Еще группа въезжала в ворота за нами, вы же знаете, что в город можно попадать только небольшими партиями. Отличные невидимки. Я с ними сам неплохо поразвлекался, с простыми палками, с железом и многими интересными штуками. Кое-чему научил. А чему-то они научили меня, представьте себе. Хорошие ребята.

Подойти к каждому, обнять. Посмотреть в глаза. Спросить имя на нашем с ними родном согдийском. Эти люди будут защищать мою жизнь, как никто на свете. Распорядиться, чтобы их хорошо накормили.

— Город стал веселее, — удовлетворенно сказал Юкук, укладываясь на ковры (никаких каменных скамеек). — Даже при великом Лео, помню, они тут еще не верили, что все будет хорошо. Здания осыпались. А сейчас — музыка на улицах. Лица стали другими. Правда, в последний раз я лица горожан увидел не так чтобы сразу, поскольку въезжал сюда совсем другим способом. Очень неприятным.

— Да? — отозвался я, рассматривая его с удовольствием.

— В гробу, с затычками для носа, потому что в этот ящик мне подложили дохлого петуха. Старая штука, но сработало. Никому не захотелось проверять, труп ли я на самом деле. С тех пор долго не любил есть птицу. Ну, это было давно… У меня было другое имя, несколько другое лицо…

— Что с твоим голосом, мой друг? Он теперь такой и останется?

— Дрянь голос, хозяин. Неважно. Хотя как раз сейчас он нужен, нам стоило бы поговорить. Я многое видел по дороге. А у вас тут наверняка многое произошло, пока я путешествовал.

— Пока не позовут к обеду — можем говорить сколько угодно, Юкук. И скажу сразу — нет, в городе не происходило ничего. Пока меня здесь не было, было тихо. Им нужен не торговый дом. А, видимо, все-таки я.

— Ну, что ж, — сказал Юкук и выпрямился — немедленно став моложе. — Все верно. Конечно, им нужны вы. Понятно, почему. Давайте — с самого-самого начала. Мерв, восточная окраина империи халифа. Два с лишним года назад.

— Да, — сказал я невесело. — Хорошее было начало.

— Итак, Мерв, вы приезжаете в столицу бунтовщиков, затеявших заговор против халифа и отхвативших у него весь Хорасан. Обнаруживаете, что бунтовщик Абу Муслим не только воюет с халифом, но одновременно хочет избавиться от своих хозяев, тех, кто его поначалу туда, в Мерв, и заслал. То есть от дома Аббаса и — от дома Маниахов, вашего дома, хозяин. Один заговорщик устраивает заговор против других.

— Обнаруживаю, — подтвердил я. — Хотя с некоторым запозданием, прямо скажем.

— Ну, это детали. А в целом вы, хозяин, раскрыли заговор Абу Муслима против своих же собратьев. Свергли халифа. Сделали так, что новым халифом стал человек из дома Аббаса, а Абу Муслим теперь сидит в Хорасане и думает, что рано или поздно новый халиф все-таки припомнит ему все, что было. Но — самого Абу Муслима вы не уничтожили. Вы разрушили его секретную службу.

Я смотрел на Юкука в некотором удивлении. Этот человек и правда умеет говорить коротко, подумал я. Свести к нескольким коротким фразам год с лишним, по итогам которого я остался жив лишь по случайности — это надо уметь. Со мной тогда было множество людей — моих людей, включая Юкука, они пошли потом со мной на войну, они?..

И вот сейчас — эти простые слова. Я свергнул халифа? И ведь, как ни странно, все правда. Да, они — и я — мы все вместе и вправду это сделали, мы изменили мир, но… Так коротко, так просто — всего несколько сухих слов!

— Далее, Хашим, — сказал Юкук неторопливо. — Глава этой секретной службы. Хашим, человек с сожженным лицом, исчез с тех пор из Мерва — и, сейчас могу подтвердить, так там и не показывался. А, ну и что вы здесь пьете в это время дня?

Нам с Юкуком принесли то, что здешний горожанин в это время дня все-таки пить остерегается, ожидая вечера — то есть хорошее, очень холодное, бледно-золотое вино, деликатно покусывающее корни языка.

— Благодарю, — сказал Юкук, без интереса посматривая на служанку. — Итак, вы после той истории возвращаетесь в Самарканд, происходит много других событий, еще одна война, вы ее выигрываете, как и предыдущую, и думаете, что теперь все хорошо. Но дальше в Самарканде вас пытаются убить.

— Да, — без выражения сказал я.

— Следов — никаких, — признал Юкук и мрачно покачал головой. — Я сам немного поработал, но… Убийцам заплатили, лицо заказчика — без особо запоминающихся черт. Скучно. Вы уезжаете сюда. И ничего не происходит, пока…

— Пока я не посылаю моих людей узнать, что это за цирковое представление такое в Никомедии, недалеко отсюда, где очень популярен иноземец с сожженным жутким лицом. Изображает демонов и нечто подобное. Они поехали — и были убиты. Следов — опять никаких.

— А как убиты?

— Кинжалы. Нет, не те, которые нам с тобой так хорошо знакомы после Мерва. Обычные. Удивительно только, что дело было в толпе возле местного амфитеатра, и ни один из этой толпы не смог заметить, кто же подошел к этим несчастным и разделался с ними. Вдруг — крик, толпа расступается, человек лежит на земле. А ведь в одном случае убийц было двое.

— Никто ничего не видел, но при этом известно, что их было двое? — спросил Юкук после короткой паузы.

— Два кинжала, — сказал я. — Убийцы их оставили. Один — в бедре, другой — в горле.

Глаза Юкука стали жесткими и неподвижными. Седая борода его казалась приклеенной, она была явно не к месту на этом не таком уж старом лице. Ему что-то не понравилось. Или что-то было непонятно.

На каменном столике поодаль, под кустами роз, начали раскладывать серебро, согдийские двузубые вилки, ставить стеклянные чаши. Юкук с неодобрением следил за процедурой. Он, наверное, предпочел бы поесть, не вставая с ковра.

— И вы написали брату в Самарканд, попросили его прислать меня, а сами скрылись, до моего приезда, в тихое место, где никто вас не мог бы найти и где никаких неприятностей не могло быть, — сказал он, наконец. — Очень разумно.

— Не считая случившейся там небольшой войны и странной истории с драконом, который ревел по ночам, место было тихое, — согласился я. — Но об этом мы еще поговорим. А пока что — не хотел тебя тревожить, конечно. Но…

— Да что вы, хозяин, как раз меня-то и надо было тревожить. Потому что вся эта история — моя история. Совсем моя.

— Итак, ты согласен, что человек с изуродованным лицом?..

— Ну, где-то же он должен был все это время быть, — пожал плечами Юкук. — А с его внешностью — или не выходить на улицу, что вряд ли интересно, или и вправду — быть самим собой. То есть демоном. Неудачные алхимические опыты с едкими жидкостями, да? Наверное, вызывал из подземелий таких же, как он. Вот эти жидкости и выплеснулись ему в лицо.

— Я все думаю: зачем я послал их туда? Их звали Атик и Тусах, между прочим. Пусть бы этот Хашим зарабатывал себе на жизнь, как мог. Это здесь модно, нанимать для рекламы товара экзотических уродов. Есть тут одна женщина из Киликии — невиданного роста. Брала по оболу за рекламу каждого городского эргастирия в Антиохии. А сейчас она здесь. И стоит оболов пять, не меньше. Очень страшная на вид.

— Нет, хозяин, нет, все было правильно. Кроме одного — ваш торговый дом в этом городе и правда не умеет защищаться. Ну, мы это быстро исправим. А Хашим — зарабатывает на жизнь? Да, можно было бы сказать, что он просто прячется, держится подальше от нового халифа, от вас и прочих неприятностей. И убивает только тех, кто для него опасен. Но, к сожалению… Все хуже.

Тут Юкук стал просто мрачным.

— Оно происходит снова, — сказал он, наконец. — Я ехал от одного постоялого двора к другому, и везде находил смерть. Он не просто прячется. Он что-то замышляет, этот Хашим.

Мы обедали у фонтана в виде колонны, оплетенной виноградом и увенчанной его гроздьями, из невидимого отверстия на вершине журчали струйки воды и падали в каменную чашу.

Юкук не мог есть мясо, а хлеб размачивал в супе или вине: зубов почти не осталось. Это было печально, но я успел рассмотреть его руки и плечи. Слабее, чем раньше, они точно не стали.

Узнал я за этим обедом много неприятного.

Город Мерв Юкук проскочил, понятное дело, быстро, как и весь Хорасан. Но дальше начались места, Абу Муслиму не подчиняющиеся. Нишапур, Дамган, Рэй. И вот там…

— Вспомните, хозяин, что было в Мерве, когда вы туда приехали. У вашего дома были свои люди по дороге туда, и в самом городе. И именно их Хашим уничтожал поодиночке. Или брал под контроль. Винодельня перед въездом в город, например. Или оставшаяся нетронутой больница. Помните?

— Еще бы не помнить.

— И он убил всех наших, еще раньше.

— Барид, Юкук. Я помню. Барид халифа Марвана. Почтовая служба.

— И ведь ладно бы убил только тех людей, которые занимались такой же почтой, что и я. А он уничтожал всех без разбора. По всему Хорасану. Так, а дальше — новая история. Сегодняшняя. Марвана больше нет. Новый халиф создает, конечно, новый барид, совсем новый.

— Точнее, не сам халиф, а дедушка Бармак, конечно. Которого ты хорошо знаешь. Понятия не имею, как он это делает. Но — да, без всякого сомнения, его усилиями новый барид халифа есть или будет.

— А где старый? — прошептал Юкук и сделал глоток вина. — Где те ребята, которых я хорошо знал? Вот о чем я подумал, очень-очень быстро проезжая через Хорасан. Почтовая служба — она у нас была организована так же, как у императора здесь, для нее нужны были гостиницы по дороге, лошади и все прочее. Вопрос только в том, в какой именно из гостиниц искать тех самых людей, которые наши. Но я-то знал, где они были. И вот, еду — и одна за другой…

Юкук вздохнул.

— Но если это дедушка Бармак?..

— Он бы просто взял их себе. В том-то и дело, что я везде нашел одни могилы — и это еще в лучшем случае. А некоторые люди исчезли, и еще двое смотрели на меня в ужасе, молча показывая чем угодно, пальцами, бровями: уезжай скорее. Это уже не Бармак, тут другой почерк. Не говоря о том, что Хашиму это было бы проще, чем Бармаку. Хватаешь кого-то из наших в Хорасане, сажаешь в каменный мешок, и он покупает лишнюю неделю жизни, рассказывая, в какой еще гостинице империи халифа сидят его затаившиеся собратья. Это Хашим сделал раньше, с самого начала, а сейчас пригодилось. Вот так. Да что я вам рассказываю — так было не с халифским, а с вашим человеком. Которого звали…

— Помню, мой друг. Он все рассказал Хашиму. Его звали Юкук. А теперь ты взял себе его имя.

— И это все, что от него осталось. И что-то мне говорит, хозяин, что я, с этим именем, это все, что осталось от барида. Я последний. А ведь хорошие были люди.

Мы помолчали, я посматривал на облака над головой. В город по небу тихо плыла зима.

— Когда все это произошло? — наконец, задал вопрос я.

— А, это и есть главный вопрос, правда? Если бы Хашим начал тихо громить барид старого халифа за пределами Хорасана еще тогда, до вас, ну, понятно — он был главой секретной службы бунтовщика, который готовился пойти походом на халифа. Но произошло все это совсем недавно, когда Хашим, вашими усилиями, уже исчез из Мерва. А это означает…

— Деньги, — сказал я.

Возникла пауза.

— Вот почему вы — прославленный герой, — заметил, наконец, Юкук. — Вы знаете почти то же, что и другие. Но вы очень быстро эти знания выстраиваете в систему. Все правильно, деньги. Одно дело, если Хашим просто убежал на запад, зарабатывает на жизнь страшным лицом. И совсем другое дело, когда он не один, у него есть люди, он перехватывает остатки барида халифа Марвана… И не только там, по ту сторону границы. А вот прямо здесь.

— То есть? — не понял я. — А у барида халифа Марвана были такие же… гостиницы… по эту сторону границы? В империи ромэев?

— А вы как думали, — удовлетворенно улыбнулся в бороду Юкук. И помолчал, а потом закончил:

— Оно происходит и здесь. И, вы правы, это деньги. Не какие-то там деньги Хашима. А такие, что под силу собрать только разве что целому Хорасану. Это не просто Хашим. Это опять Абу Муслим. И тут возникает вопрос — зачем.

Я вспомнил разговор с Феоктисосом и понял, что ответ может быть только один.

Если одним словом, то — война.

— А армия Абу Муслима?.. — поинтересовался я.

Юкук развел руками и покачал бородой:

— Я слишком быстро ехал. Не было времени интересоваться. А еще — я слишком резко действовал. Конечно, хорошо, что меня не догнали. Зато плохо, что они знают: я здесь. Ну, ведь они уже заинтересовались вами, хозяин, так что работать тихо не имело больше смысла. Ничего, это не страшно, теперь ваш дом в полном порядке, и по улицам вы можете передвигаться спокойно.

Я покосился на происходящее в доме. Вообще-то здесь был не один дом, а несколько вилл среди сада, с неплохой стеной. И поевшие, отдохнувшие невидимки как бы прогуливались по саду, натыкаясь иногда на нахальных павлинов, символов власти погибшего Ирана. Улыбались тем из моих людей, кто им встречался. Осматривали стены. Все было хорошо.

— Ну, теперь будем ждать гостей, — сказал Юкук удовлетворенно. — Мы показали им себя. Ничего, это не страшно. Они, может быть, думают, что за нами теперь надо поохотиться. Но охотники — мы. Надо было поднять зверя — мы его подняли.

— И с чего же ты начнешь, мой дорогой друг?

— Ну, с чего может начать путешественник после долгого пути? Баня, конечно. Поспать пару дней, немножко поесть. И потом сразу пойти в тот квартал, где они давно поставили одну старую богиню. Если она еще там, на месте.

Это был несколько неожиданный разговор после всего только что сказанного, но дальняя дорога — дело серьезное, так что я с удовольствием отозвался:

— Богиня? Ну, конечно. Ты про Афродиту в Кифи? Да куда же она денется.

— И до сих пор, если мимо нее проходит неверная жена?..

— То подол одежды этой неверной жены взлетает до непристойной высоты. Хотя ни я, ни кто-либо другой этого еще не видел. Может, неверные жены держатся от Кифи подальше. А их мужья — поближе. Так что, Юкук, можешь там пастись сколько угодно. Тебе какие женщины нравятся?

Юкук сделал очень серьезное лицо — он задумался.

— Мне бы, пожалуй, девочку лет пятнадцати, — сказал он, наконец.

— Да? А ту, которой ты давал грушу, тебе не надо?

— Ну, вы шутите, конечно, хозяин. Нет, мне хотелось бы вот этого молодого мяса — два этаких арбуза, ложатся тебе на грудь, и твои ребра прогибаются. А еще у молодых девочек очень хорошо торчит задняя часть. Твердо так торчит, решительно. Год-два — и все уже будет по-другому, мясо опустится, не так интересно.

— Ну, знаешь ли, — я сделал глоток вина и закинул голову к виноградной листве, разговор становился интересным, — у нас немного отличаются вкусы. Я как-то никогда не интересовался девочками — сам не знаю, почему. Хотя это неправильно. Но глупые глаза, и еще это ощущение кожи — знаешь ли, эти девочки, они какие-то липкие, мой друг. Мне почему-то всегда было интереснее с женщинами постарше.

— Вы тонкий человек, хозяин, — с уважением сказал Юкук. — Ценить женщину постарше — это для избранных. Но я боюсь, что мне потребуется и женщина постарше тоже, и не одна. И несколько девочек.

Я поднял на него глаза:

— Юкук, ты не умрешь ли от переутомления? То есть, конечно…

— И, к сожалению, это потребует денег, — продолжил он. — И немало, потому что одним днем я наверняка не обойдусь.

Тут я замолчал в изумлении, перестав что-либо понимать.

— Хашим, хозяин, — тихо просипел Юкук. — Вспомните некоторые особенности этого человека.

— Честно говоря, не понимаю, о чем ты.

— Конечно, вы не понимаете, хозяин. Это ведь не вы провели в Мерве несколько недель, выясняя, кто убил всех наших, из барида, что это за человек, что он любит, что он не любит. Так вот, у него есть одна небольшая слабость. Не знаю, как сейчас, а тогда он дня не мог без новой женщины. Ну, а раз так — ведь женщины, конечно, говорят между собой, и такой клиент уж точно не останется ими незамеченным — а раз так, то начинать надо именно с Кифи.

Я медленно кивнул, вспоминая: солдаты, тащащие несчастную Халиму на стол, и это жуткое изуродованное лицо совсем рядом с моим укрытием — до сих пор не понимаю, как это я не закричал, увидев его. Тогда меня здесь сегодня не было бы.

Юкук, конечно, прав.

Я двинул плечом. Что ж, на хорошее дело денег не жалко.

— Интересная у вас особенность, хозяин, — сказал Юкук, наблюдавший за мной. — Вы дергаете только одним плечом. Левым. Если возникнет необходимость вас переодеть, поменять внешность, то вот эта привычка — она вас выдаст. Это что — не с тех ли пор, после битвы у Великого Заба? Вас ведь, помнится, тогда ранили в правую лопатку…

— Да нет, — рассеянно сказал я. — Отец так же делал. И дед. Кровь есть кровь.

— Может быть, ваша рана под Забом вам была послана, чтобы напоминать о предках?

— Юкук, ну, это уж чересчур. Скажи лучше, кто ты сам, кто твои предки? Ты ведь взял имя исчезнувшего человека. А твое имя?

Юкук перевел светлые глаза на виноградные побеги.

— Мое? — сказал он, наконец. — Оно было. А сейчас — зачем? Я теперь, как Хашим, тоже человек без лица. Может, так и лучше.

Юкук, под охраной невидимок, провел на Кифи целый день, и еще ночь. Вернулся он, как я злорадно заметил, весьма утомленным — и мрачным.

— Человек с сожженным лицом в городе, — сказал он.

КАМАРРЫ И КОЛДУНЫ

События начались на следующий день после этого известия, точнее — на следующий вечер. А до того… Кто-то может спросить, что делал я, пока Юкук готовился к какой-то исключительно неприятной акции. Наиболее естественным был бы ответ — ничего, поскольку Юкук совершенно не ожидал от меня активности. Я мог отдыхать.

Но если ты хочешь, чтобы тебе и дальше служили весьма достойные люди, то так поступать нельзя. Всегда следует делать что-то свое и неожиданное, чтобы даже Юкук мог бы удивиться. Тем более что я знал — дело у меня есть. Точнее, у меня были вопросы. Вопросы по той истории, о которой Юкук и понятия не имел.

А поэтому…

— Бей! — раздавались на следующее утро крики, среди топота копыт, ржания и храпения коней, уничтожающих остатки травы на поле для цуканиона. Наследник Чира, четырехлетка Гвардеец (потому что серый в яблоках), держался отлично, погода была просто великолепна. Поэтому я успешно проиграл тем, кому следовало — моим достойным партнерам не только по цуканиону, но по торговле шелком. После чего наши с ними разговоры наверняка стали для них легче и приятнее. А охрана всех игроков явно расслабилась — кроме моей.

Охрана… любой шелкоторговец здесь ходит со свитой здоровых парней, некоторые даже тайно вооружены, что в городе вообще-то запрещено. Но необходимо. Потому что объединенных, как положено, в систему людей, имеющих право закупать шелковую пряжу — метаксу у иностранцев, на всю империю не более десяти человек. И каждый покупает товар, буквально равный по цене золоту, потом перепродает его ткачам, те — производителям одежды… и все это огромные деньги. Про которые знает слишком много людей, поскольку пряжу нам полагается сдавать, под взором императорских чиновников, на границе. Чиновники берут с этого свой налог — восемь монет из ста, о чем делают записи. Записи — это плохо. Охрана нужна.

На фоне всей этой мускулистой охранной компании, сидевшей неподалеку, сбоку от толпы зрителей, мои четверо сопровождающих смотрелись нормально и позволяли нам, закончившим игру, обсудить за горячим куминатоном с медом давно надоевшую ситуацию.

Дело было в том, что нас всех раздражало, что я обязан был сдавать шелк на границе, а покупатель не мог общаться со мной напрямую, даже если его уже многие годы устраивал мой товар. Мы предпочли бы встречаться хотя бы на больших ярмарках в Фессалониках, Трапезунде, Эфесе, Евхаите. И особенно в Дувиосе, куда вела дорога через Иран. В конце-то концов, ярмарок было целых шестьдесят. А тут еще шелк в Поднебесной империи стал дешевле, и всем хотелось как-то от этого выиграть.

— А как ткали в Александрии, какой шелк был там… — печалился один из моих покупателей, и слова его переводила мне вовсе не Анна, а худой местный житель по имени Феофанос.

Анне следовало хорошо-хорошо отдохнуть после нашей поездки на юго-восток, в драконовые места. В любой момент Юкук мог сделать ситуацию очень неприятной — он это умел, и Анна тогда начала бы творить что угодно, никого не спрашивая, в том числе — попадать под удары. Я слишком хорошо знал, на что способна эта изобретательная девица, в какой-то момент нам пришлось бы все бросить и защищать уже ее.

А Феофанос… вряд ли кто-то мог бы заподозрить в этом тощем, относительно молодом и несколько грустном человеке громадное, нечесаное, бородатое создание, вдохновенно несущее бред на форумах, иногда — с волочащейся за ним дохлой собакой на веревке. Феофанос Сириец, собственной персоной. Святым человеком все время быть трудно, иногда следует от этого отдыхать, спрятав фальшивую бороду и волосы до плеч в холщовый мешок.

— А не пора ли, Феофанос, нам осуществить задуманное? Там и поговорим, — спросил его я после того как последние разговоры о тонких пальцах женщин и детей, распускавших шелк на нити, замерли сами собой. Игроки начали разъезжаться, зрители тоже.

— Как же вы это любите, господин Маннах, — сказал Феофанос и последовал за мной в довольно долгий путь верхом почти через весь город.

Туда, где Золотой Рог начинал свой извилистый путь между двумя горбатыми холмами, усеянными тысячами зданий. Мимо Нарэ, квартала шелкокрасилен недалеко от форума Константина, мимо квартала Перама, в пятый район — к гавани Неорион у самого устья Золотого Рога.

Там пахнет морем, кричат чайки, вода синеет между зданий, а над ней — лес мачт.

Там — рыбные камарры.

Камарры — это вообще-то сводчатые подвалы, где всегда прохладно, где рыба благополучно долеживает в пахнущей морем свежести от рассвета до полудня; дальше, как говорят рыбаки, глаза ее становятся затуманенными и грустными — значит, следует ее зажарить и пустить на продажу в город. Рыба — еда дневная, к вечерней трапезе она вызывает у здешних жителей сомнения, продавцам приходится врать, что выловлена она была не прошлой ночью, а только что, перед закатом.

Оптовая торговля свежим уловом начинается, как уже сказано, на рассвете, а к обеду вокруг камарр возникает настоящий хаос жаровен и толпа людей.

Рыбу надо есть именно здесь, печально размышляя при этом о ненужности богатства. Потому что за самую жалкую монетку, обол, вы получаете тут одну здоровенную рыбину-камбалу с грозной серой спиной, лежащую на нежно-кремовом животе, глазами вверх, уже поджаренную — и еще пухлый хлеб в придачу. Один обол также — цена целого десятка макрелей, которых я не люблю.

Но я всегда создавал этим… как же они называются — да, ихфиопратам — особую проблему. Потому что та рыбка, которую я люблю больше всего, вообще ничего, кажется, не стоит.

Мусор моря. Маленькая красная рыбешка размером в палец. Нет, даже не красная — ее бок отливает невинным цветом цикламены; повар быстро окунает ее в свежую пшеничную муку, с жерновов, которые помещаются чуть выше на холме. И погружает в раскаленное оливковое масло на мгновение, достаточное, чтобы рыбка стала золотой.

А сейчас, между прочим, осень. И это значит, что пришло время молодого масла. Оливки с коричневатыми бочками укладывают на подстилку из свежей травы, чуть подсушивают, а рядом ждут два каменных жернова, помнящих еще, наверное, первого из Константинов. Только очень старый жернов давит так, чтобы не повредить косточку. Ну, а потом — оливковую массу вымачивают в горячей воде, отчего масло всплывает. Этим маслом, впрочем, мою рыбку только поливают, зигзагообразно, тонкой струйкой, а жарят ее в другом масле — которое получается из второго отжима.

Несколько недель в это время года масло не заготавливают впрок, его делают только из оливок, ждавших до того на ветке. Это хорошее масло.

Так вот, проблема ихфиопратов в том, что поглощаемые мною за один раз пятнадцать маленьких золотистых рыбок стоят меньше одного обола, и это все знают. Поэтому мне каждый раз интересно смотреть, как же они выкрутятся из ситуации на этот раз.

Бормоча, повар выложил веером мои полтора десятка рыбок на глиняную тарелку (где вы найдете ромэйское серебро у камарр?), присовокупил туда круглый хлебец и добавил по краю тарелки несколько заранее расколотых клешней крупных крабов, сваренных с корицей, гвоздикой и шафраном, и еще черный кубик прессованной икры из Танаиса.

Отлично. А теперь — за отдельную плату — фляга зеленоватой смолистой рецины, которую ненавидят все (и все пьют), но в этом случае, с этими рыбками, этим густым, тяжелым, зеленоватым маслом, которое я соберу потом хлебом — она очень уместна.

— Сейчас, — предупреждающе поднял я палец в сторону открывшего было рот Феофаноса, взял обезглавленную рыбку за хвостик и положил ее в рот целиком — прошуршала на зубах поджаренная мука, потом чуть хрустнули косточки.

— У вас необычные вкусы, господин Маниах, — осторожно сказал он, отламывая пальцами первый кусочек камбалы, ее снежной плоти с хрустящей корочкой.

Да, подумал я, у меня необычные вкусы. Если бы я мог выбирать, я всю жизнь провел бы в пути, на верблюде, пересекая этот огромный мир из конца в конец, от Чанъани до Города, потому что вкус настоящей рыбы поймешь только когда путь в очередной раз позади. И после пустыни и гор ты дышишь морем, смотришь на эти лодки, чьи носы рядочком лежат чуть не в воротах складов на берегу, и заново чувствуешь этот простой вкус. Оливки с ветки. Мука из-под жернова. Рыба из воды у твоих ног.

А вместо этого… почему я должен вновь и вновь думать о людях, для которых убить кого-то — привычное занятие?

Я покосился на мою охрану: все хорошо, они сидят не слишком близко, не слишком далеко, с удовольствием поедают рыбу.

Итак, тот самый вопрос, который меня занимал довольно давно. А как это Халид ибн Бармак узнал, что я в Юстиниане?

Еще раз: представим себе ситуацию — никто в столице, включая меня, не имеет понятия, куда я направляюсь. Но в конце пути, занявшего чуть больше двух недель, в лесу у границы империи мне встречается троица солдат-саракинос, которые ищут именно меня, и радостно меня приветствуют. То есть они знают меня в лицо, не говоря о том, что знают, кто я такой.

Никогда нельзя упускать мелочи, учил меня Юкук. Один вариант — то, что сказал мне Халид про перехваченного агента. А еще? Кто-то узнал меня по дороге — из старых мервских знакомых? Где-нибудь в Анкире? Может быть, злодей Хашим взял под свой контроль все гостиницы между Мервом и столицей ромэйской империи — веером? А не чересчур ли? Но главное, что же произошло дальше: этот узнавший меня человек отправил гонца — куда?

Ведь это очень важный вопрос — куда. Обратно в столицу, где затаился Хашим, человек без лица? В Мерв, где Абу Муслим ждет новостей от своего любимого напарника? Ну, это если только у посыльного выросли крылья. Но тут все еще интереснее — трех солдат-разведчиков за мной послал Халид ибн Бармак, оказавшийся в этот момент у границы империи для веселого налета и грабежа, чтобы порадовать своих воинов.

Кем надо быть, чтобы сидеть в Анкире или Константинополе и знать, что он там, по ту сторону границы, скоро окажется?

Тут главное в том, кто такой Халид. Повторю, он — человек из Мерва, но ни в коем случае не человек Абу Муслима. Наоборот, этот балхский принц в открытую, от имени халифа, присматривает за Абу Муслимом, наверняка к ярости последнего. И еще Халид — сын Бармака, того человека, который стоит над главой тайной службы всего халифата.

Бармак, лучший друг халифа, известного по кличке Ас-Саффах, «Проливающий». Бармак, друг брата халифа Джафара по кличке Мансур, то есть «Победитель». Наставник сына Мансура. Старый, немощный, но бесконечно умный человек в центре паутины, которую он сам и создал.

Нет, здесь следы ведут не в Мерв. А в столицу халифата, Куфу.

Значит — две секретные службы халифата? Абу Муслима, который ненавидит халифа, и — служба самого халифа?

А есть ли у нового халифа своя, новая секретная служба в столице империи ромэев? Почему бы и нет, пусть только что созданная и пока слабая.

Вот тогда картина более понятная. Всегда есть самый простой из всех ответов, он же, скорее всего, самый верный. Итак, кому прежде всего становится известно, что в какую-то пограничную Юстиниану едет знаменитый Ястреб? Жителям самой Юстинианы, охотникам, крестьянам? Да ни в коем случае.

Кому-то из нашей компании, конечно.

Кому-то, кто вдобавок заранее знает, что Халид подойдет с армией к границе, что там же, у этой границы, намечаются какие-то другие интересные события — приход императорской армии, не меньше, а вот тут еще и Ястреб объявился. «Ну, наконец-то», поприветствовал меня тогда Халид. Конечно, он хотел со мной поговорить. Еще бы ему не хотеть.

А его агент… Это человек, который без особого труда мог прокатиться от наших вилл до самой границы (кто у нас в Юстиниане следил за прогулками друг друга?), или встретиться в самой Юстиниане с посланцем Халида, каким-нибудь подкупленным местным жителем. Что не так трудно, ведь времени на подготовку было сколько угодно. Это я не знал, куда еду и что там будет — но этот агент все знал заранее, задолго, еще в столице. В общем, знал все. И получается, что этот кто-то…

В результате три разведчика Халида получают подробное описание моей внешности, может быть, даже рассматривают меня с какого-нибудь холма — и ждут, когда я окажусь вдали от всей прочей компании. Дальнейшее известно.

Итак — кто же устроил мне эту встречу?

Я, кажется, знал.

Оставалось только это проверить. Вот сейчас.

— Ну, что, немножко овощей или сладостей, Феофанос? — откинулся я на сиденье. — Баклажан с чесноком, например? Или фрукты?

— Овощей и фруктов надо есть поменьше, от них пучит, господин Маниах, — отозвался он, довершая расправу над камбалой. — Так пишет Аэциос в его великой медицинской книге.

— И он здорово ошибается, достаточно спросить у тех, кто верит в Учителя Фо… У Них свои книги. Но ты прав, не очень хочется сейчас довершать начатое и идти для этого во вкусный треугольник, даже если мы с тобой сидим недалеко от него. Итак. Скажи, Феофанос, если бы ты был иностранцем, который год-два назад захотел бы побыстрее стать своим в городе, везде ходить, со всеми говорить — какую профессию ты бы выбрал?

— Я уже выбрал, господин Маниах, и надеюсь, что вы мной довольны. Если бы я сейчас нацепил свои волосы, бороду и плащ…

— Ни в коем случае, вонь от него слышна даже через ткань мешка. Это что — козлиная шкура?

— Необработанная, а что вы хотите — ходить по форумам голым, как это делают другие? Зимой холодно. Или торговать, как это делает один мой собрат — пятнадцать челюстей святого Феодороса, восемь ступней святого Несториуса? Мне хватает дохлых собак. Так вот, у меня отличная профессия, и если бы я сейчас сидел в бородатом виде рядом с вами, то мы бы сэкономили наши оболы. Да я вообще не плачу за еду, и за все остальное. А за столики рядом сели бы монахи из ближайшего монастыря и, возможно, записывали бы каждое мое слово. Если бы знали язык, на котором мы говорим.

— А о чем ты таком говоришь, когда нацепляешь бороду? Ругаешь императора, конечно?

— Ну, само собой. Это мы все делаем, раз уж императору положено нас терпеть. Каваллин, пропахший лошадиной мочой, всегубительный, кровожадный, лютейший зверь, обративший власть свою к насильствам и беззаконию, многоглавый дракон, новый Юлиан, и так далее. Но — возвращаясь к вашему вопросу — нас немного, и мы все знаем друг друга. Новых людей среди нас давно нет. Год-два назад — точно не появлялись.

— Торговцы, ремесленники — исключаются, конечно.

— Трудно, господин Маниах. Попробуй кто открыть эргастирий, не вступая в систиму — эта самая систима отловит тебя, донесет ведомству эпарха… Их жизнь вся как на ладони. Все, что они производят, все их доходы… Вы ведь сказали — побыстрее стать своим в городе. В систиму незнакомого человека быстро не примут. Нищие? Но у них своя систима, а потом — с ними особо никто не разговаривает. «Доте, элеате» — весь разговор, то есть — сжальтесь, и звенит монетка.

— Ну, тогда монахи, и еще жрецы вашего бога?

Феофанос тяжело вздохнул. Эта тема его не радовала.

— Хаос, печаль… — негромко сказал он. — Они ошиблись, как же они ошиблись. То есть — мы ошиблись. Да, поражение за поражением, империя гибнет, но… Не надо было загонять людей в могилу при жизни, делать всех и каждого монахами в миру. Не ходить на ипподром, не мыться, не видеть представлений, поститься двести дней в году, жить строго и ждать ухода в иной мир: да кто такое выдержит? Мы перестарались. Вот и получили — великого Лео и его сына Константина, которые вернули людям радость и — конечно, начали побеждать. А моим бывшим собратьям теперь даже нельзя изобразить лик бога на стене храма, не говоря уж о всем остальном.

Я вспомнил Аркадиуса и женщину с младенцем на стене Юстинианы, улыбнулся. Кажется, не так просто запретить это изображать, каким бы ты ни был императором.

— А потом, господин Маниах, хотя монахи ходят из монастыря в монастырь, но игумен скажет, и они останутся в келье на год. И ведь, если ты монах, надо хоть что-то понимать, петь молитвы, читать книги… Нет, я бы сказал, что удобнее открыть гостиницу или даже гетерию. Вот это иностранцы могут. У тех, кто держит гостиницы, тоже есть своя система, но в нее проще вступить, и ведь постояльцы — кто угодно, каждый день…

— Так, это я и сам уже знаю, — осторожно сказал я. — Еще. Кем еще можно стать, чтобы быть совершенно свободным, говорить с любыми людьми, хоть с сенаторами и протоспафариусами, да, кстати, и не очень нуждаться в деньгах?

Наконец он это произнес:

— Актеры. Но этим бывает сложно получить разрешение на выступление. И надо быть хорошими актерами. А лучше всего — волшебники, господин Маниах. Знахари. Колдуны. Потому что их боятся, как меня. И не трогают без крайней нужды.

Ну, вот. Он угадал в обоих случаях. Но меня интересовал только второй. Насчет актеров мне и так уже было все понятно, так же как насчет владельцев гостиниц. Хашим догадался обо всем этом гораздо раньше.

Я ощупал твердый предмет, висящий у меня на шее.

— Не прогуляться ли нам к лучшим из них? Я имею в виду колдунов, конечно. Причем прямо сейчас.

Феофанос пожал плечами: я хорошо ему платил. Можно и прогуляться.

По дороге мы, к его неудовольствию, отсеяли лишнее. Большая часть волшебников лечила людей, к ним он меня и тащил, и я еле остановил Феофаноса, который, как все местные жители, в больничный приют пошел бы в последнюю очередь — разве что если бы собрался умирать. Он говорил и говорил, таща свой пахучий мешок в деликатно отставленной руке, говорил о целительных амулетах, о редких травах и странных заклинаниях… Но мне было нужно нечто другое.

А в городе, через который мы шли, поднимаясь по камням в гору от гавани, что-то происходило. Город ощущался как-то по-другому. Вином пахло сильнее обычного. Одежды были необычайно ярки — что, разве сегодня воскресенье?

Люди сходились группами, смеялись. И — звучала музыка, повсюду. Вот на перекрестке у форума Быка женщина с арфой встретилась с подругой, та стояла, подняв к губам сразу две флейты. Ту-ту-ту-ту-ту, сыграла она. Арфа ответила неуверенным аккордом, и хозяйка начала ее настраивать.

— Расскажу странную историю, господин Маниах, — сказал Феофанос, с любопытством заглядывая мне в лицо. — Появилась новая песня. Ее, говорят, сочинила какая-то знаменитая актриса, хотя кто же их там разберет. Песня вроде бы про императора. Защитника, воина и победителя. Про то, что на каждого страшного волка найдется свой охотник. Но есть слухи, что на самом деле это не про волка, а дракона, что песня не про императора, а про какого-то иноземца, который повел невооруженную кавалькаду через страшный лес к логову дракона — и тот улетел в страхе. Причем история будто бы настоящая. И я подумал, а что если вы знаете этого иностранца?

— И ее поют на форумах? — странно дрогнувшим голосом спросил я.

Феофанос, не дождавшийся другого ответа, разочарованно пожал плечами, пробормотав: «пока не слышал».

О королева королев, песня песней и великолепие из великолепий, город имперский, город укрепленный, город великих властителей! Значит, теперь и здесь, как в Самарканде, будут петь песню про безымянного героя.

Который в данный момент идет сквозь странно взволнованную толпу на Меси и думает о том, не отстанет ли охрана, и не бросится ли из-за угла человек с кинжалом.

Феофанос привел меня в итоге в очень дрянной квартал, где дома в целых три этажа лепились к склону холма. Жить на верхнем — значит бояться, что конструкция когда-нибудь сползет вниз, а если затрясется земля — сползет уже точно. Жить на нижнем — значит стараться не думать, что это за жидкость льется на голову из щелей потолка: соседи сверху вполне могут держать там, например, поросят.

Не очень мытая и не идеально пахнущая женщина из непонятного народа, которая с неохотой приняла нас с Феофаносом на втором этаже этого сомнительного строения, поначалу отнеслась к нам несерьезно — попыталась рассказать о новом и модном целителе, Александре Трайльском, который написал «Книгу лихорадок» и особенно «Письмо о кишечных червях». Это мне было бесспорно интересно, но пришлось ее прервать:

— Ко мне приходит демон с сожженным лицом. Что делать?

Она вздрогнула и внимательно на меня посмотрела. Она что-то знала, слышала, это было бесспорно. Потому что главным и настоящим ее искусством оказалась теургия — искусство вызывать древних духов, запрещенное здешними жрецами. Впрочем, их запреты сейчас мало кого волновали.

И очень не сразу — ценой не менее двух золотых номисм — я узнал удивительные вещи. То есть слишком много вещей, но в том числе — что в городе недавно появилась целая школа, чья специальность — женщина-демон по имени Гилоу. Одним напуганным и восторженным поклонникам этой школы было нужно заставить Гилоу уйти обратно в подземный мир. Другим — наоборот, вызвать ее оттуда.

Так. Что-то очень знакомое. Близко, оно близко.

Теургиня, посматривая на меня, начала долгую речь о том, как по облакам предсказывают войну, или что демона Асмодея можно обратить в бегство, сжигая рыбью печень. Так говорится в завещании великого Соломона, и если бы удалось разыскать его перстень с печатью, с помощью которого Соломон мог держать в неподвижности всех духов земли и неба, мужских и женских… А еще помогают запрещенные изображения бога, которые продаются за небольшую сумму… Амулеты, само собой…

А, вот это уже лучше. Я снял с шеи амулет. Тот самый, вышвырнутый на моих глазах Зои — вышвырнутый с ненавистью и отчаянием, и незаметно подобранный мной. Тот, что был обтянут засохшей подозрительной кожей.

— Ого! — сказала теургиня.

Я услышал далее, что Демон с сожженным лицом не очень любит этот амулет, и что дела мои поэтому улучшаются. Но это было не совсем то, что мне требовалось. Мои вопросы были на самом деле просты: настоящая ли это вещь, или подделка. Главное же — кто и где продает, или раздает, эти штуки. Можно ли их купить, например, на любой улице.

О, да, о, да, эта штука — настоящая, и еще какая. Нет, на любой улице амулет против демонессы Гилоу купить нельзя. Есть только одно место, где его можно найти. Это место…

Вот.

Вот, наконец, я и услышал то, зачем пришел. Улыбнулся, кивнул своим мыслям — я был прав — и взял обратно амулет из почтительных рук немытой женщины.

Подумав, снова надел его на шею. В конце концов, пока я его носил, меня и вправду никто не трогал.

ОН, КОНЕЧНО, ПОБЕДИЛ

А дальше возник Юкук — точнее, посланный им невидимка перехватил меня почти у дома.

— Можно, конечно, было бы попросить вас посидеть дома под охраной, — извиняющимся голосом сказал Юкук, когда я, повернув коня, опять добрался до центра города. — Но с нами вам будет безопаснее, хозяин. Потому что почти все невидимки нужны для небольшого визита. Визита сюда. Да и я сам здесь. Ну, а после сегодняшнего вечера им уже будет не до того, чтобы за вами гоняться, это я обещаю. Помните, я сказал, что охотники — это мы? Так вот, Хашим пока об этом не догадывается. Но сейчас очень даже догадается. Так, а это кто?

Феофанос был представлен Юкуку, и вдруг стало заметно, что «святой человек» пришел в ужас от этого уважаемого варвароса (или ксена) с седой бородой. Что ж, я уже видел нечто подобное — правда, бороды тогда у Юкука не было, но эффект был тот же.

— Подчиняйтесь командам мгновенно, и все будет хорошо, — сказал Феофаносу Юкук, и тот даже не пытался спорить.

— Ну, и куда же мы идем? — спросил я, наконец.

— К ним в гости. Уже пришли, — сказал Юкук, сгорбившись и состарившись на несколько лет прямо на глазах. Он еще и опирался, вдобавок ко всему, на длинную палку. Я бы на месте любых врагов держался от этой палки подальше.

— Как — пришли? Сюда? Это же Сампсон. Лучшая гостиница города. Если не считать Эвбула, который уже не в городе, а за стеной.

— А у него хороший вкус, у нашего Хашима, — с одобрением сказал Юкук. — Скорее, впрочем, это у нас был хороший вкус. А сейчас, как я уже говорил, этот мерзавец просто взял себе то, что было нашим.

Пауза. Пытаюсь осмыслить то, что я только что услышал.

— Барид халифа Марвана владел гостиницей Сампсона?.. У самого Аугустейона и императорского дворца?..

— Хорошие были времена. Хотя Марвану это не помогло, да и нам тоже. Ну, давайте, что ли, поедим немного, посидим. Надо, чтобы нас заметили.

Вообще-то больше всего Сампсон похож на монастырь, что естественно в империи, где дать приют страннику считается угодным здешнему богу. Большая часть гостиниц принадлежит поэтому жрецам бога. Но малой частью таких заведений все-таки владеют обычные люди, и вот в них приятно провести вечер, даже не устраиваясь на ночь. Хотя новому человеку, путешественнику, каждый раз сложно догадаться, где он собрался провести пару дней — в приюте для бедных странников, при котором есть еще и больница (а заодно и кладбище), или в чем-то более веселом. Да ведь одно из зданий Сампсона там, в глубине, и есть больница, но если войти в эти ворота между двух башен, то здесь больницей не пахнет. Пахнет едой, ароматами хорошо уложенных мужских волос, а весной — еще и цветами деревьев. Потому что внутри всегда — прекрасный сад.

И здесь, в саду, сегодня — музыка, арфы и флейты, длинные волосы танцовщиков развеваются в вихре, среди кустов, дорожек и сплошных стен зелени. Сампсона любят за эти вьюнки и виноград, оплетающие внутренние стены целиком. Когда станет темно, сквозь этот тяжелый качающийся занавес из зелени будут просвечивать огоньки с галерей на втором этаже.

По старым и глупым законам гостиница должна была быть просто гостиницей, а те места, где продают вино и еду — это нечто совсем отдельное. Но кто запретит принести и еду, и вино во дворик к Сампсону? Тем более что и винный капилеон, и ресторан, и весь квартал вокруг — это все давно уже принадлежало тому же хозяину. А вино здесь знаменито, и как бы ни регулировали городские власти цену на него, для настоящих клиентов и вино, и цены всегда были особыми.

— Гетерия на старом месте, — сипел Юкук, — через улицу. Для удобства постояльцев. Вот благодаря ей-то я все и узнал, хотя и начинал с позорного Кифи. Жалко денег. Впрочем — они правильно потрачены.

Здесь было хорошо: приобретающие медный оттенок лучи солнца красят скаты крыш над головой, кипарисы, музыка, шум голосов, звон колокольчиков и хлопки в ладоши. И — то самое вино. Феофанос озирался с почтением.

— У этой империи, — сказал Юкук, старчески шевеля губами над вином, — интересная история. Много поучительного. Не знаю, правда это или нет, но однажды король каких-то визиготов протестовал, что ромэи захватили его столицу, атаковав в воскресенье, когда он был в храме. Мы тоже сегодня будем действовать не по правилам. Так, ну — пора.

Он вяло поднял руку и подозвал служителя, тот подбежал к нам, огибая танцоров. Юкук при этом совсем сгорбился — казалось, он стареет на глазах.

— Пелагиуса мне, — произнес он.

Служитель поднял брови.

— Пелагиуса, — повторил Юкук.

Тот исчез.

— Он требует хозяина, — удивленно сказал мне Феофанос. Я заторможенно кивнул.

Он и подошел, этот хозяин, утомленной походкой, высокий человек с объемистой талией, в светлом легком плаще поверх туники, с кольцами напомаженных волос и первыми седыми прядками в аккуратной бороде. Очень уважаемый человек, вне всякого сомнения. Но если ты хозяин, то приходится терпеть вот это — когда какой-то старик вызывает тебя по пустякам…

— Ну, вот я и пришел, — сипло сказал ему Юкук по-ирански, нагнув и чуть выставив вперед голову, не сводя с хозяина глаз.

Я чуть не засмеялся, наблюдая за этим лицом: детский восторг, ужас, отчаяние — все одновременно, и куда девался этот утомленный богатством владелец лучшей гостиницы в городе?

Но он уже собрался с мыслями, он уже вращал глазами, показывая Юкуку на дверь: нельзя, сюда нельзя!

— Да я знаю, мой милый, все знаю. Ты только не переживай. Сейчас все будет очень хорошо. Давно мы с тобой не веселились, правда? А ну-ка, давай так: где там у тебя этот самый, как его, афедрон? Там чисто? Вот туда-то мы и пойдем, и медленно.

— Феофанос остается здесь, если это безопасно, — может быть, чересчур резко сказал я Юкуку на том же языке, и хозяин перевел недоуменный взгляд на меня.

— Конечно, — согласился Юкук, встретился взглядом с моей охраной у ворот и показал им подбородком на ничего не понимающего Феофаноса.

Встал, тяжело опираясь на палку, потом положил руку на плечо хозяина. Так они в обнимку и пошли (а я — за ними) в угол звенящего музыкой и кишащего народом двора, туда, где был проход во второй двор.

Краем глаза я уловил движение у стен — тот служитель, что приносил нам вино, перемещался походкой… ну, вы всегда видите или чувствуете, когда движения человека, скажем так, неправильны. Служитель гостиницы не может так двигаться — резко, широкими шагами.

А мы, наоборот, передвигались очень медленно, Юкук что-то говорил хозяину, тот нервно озирался, а служителей у стены стало теперь двое, и сразу же они исчезли из вида.

Так, не спеша, мы втроем переместились в очень плохое место.

То есть оно было очень красивым, совсем как горное ущелье несколько недель назад, где подстерегли нас с Прокопиусом. Точно такой же двор, как тот, что мы оставили, вместо стен по сторонам — роскошный занавес вьющегося до самых крыш винограда, плюща, вьюнка, листья уже тронуты осенним пурпуром, этот же пурпур — закатное солнце, скоро вечер — лежит на коньке крыши.

Но, как и то самое ущелье, этот двор был совершенно безлюдным.

Ловушка.

Что он делает? — мог бы спросить кто-то, глядя на ковыляющего впереди седобородого Юкука. Но я слишком хорошо его знал, чтобы задавать такой вопрос.

Дойти до того самого места с дырами в каменной плите пола нам, конечно, никто позволять не собирался. Сзади нас возникли две фигуры служителей, и руки их были не пусты: кухонные ножи, длинные, такие могут пройти через тело человека насквозь.

Музыка в соседнем дворе разом замолчала, взрыв хохота множества глоток — и снова этот томительный счастливый ритм, позванивание колокольчиков, хлопки в ладоши.

А вот и пара спереди — да, да, все как в ущелье, у одного тяжелый каменный пестик, у второго… хуже — длинный железный штырь для мяса. Да это же наш служитель.

— Еще вина, — сказал ему Юкук. Тот нехорошо улыбнулся.

Юкук вдруг засуетился, затоптался на месте, выпучивая глаза — не обижайте дедушку, говорил весь его вид. Передняя пара (теперь улыбались оба) пошла к нам решительным шагом. Задние, кажется, тоже.

— Ты только не ошибись, мой милый, — быстро прошептал Юкук хозяину, — и тогда у нас все получится, как раньше.

И сделал резкий шаг — да нет же, прыжок — вперед.

Оказалось, что у этого дедушки с ногами все очень хорошо.

Я ждал, что увесистая палка, вроде дорожного посоха, скрывает любимое оружие Юкука — длинный, чуть изогнутый меч. Но нет, ничего она не скрывала. Это была просто палка. А ему ничего другого и не надо было.

Юкук, с полусогнутыми ногами, сделал поворот на месте, вытянув палку двумя руками вперед — казалось, он хотел раскрутить ее и запустить под крыши, вот только она прилипла к рукам, Юкук клонился в повороте, но оторваться от палки никак не мог.

Раздался тошнотворный звук — самый кончик палки соприкоснулся с виском одного из служителей, тот втянул голову в плечи, попытался взглянуть на нас, но, тряся головой и жмурясь, начал опускаться на камни.

А Юкук извернулся в обратную сторону, крутясь на месте, палка ударила теперь по локтю того, кто не хотел принести нам еще вина. Ударить выше Юкук просто не успевал, но тут очнулся от оцепенения наш хозяин, он рванул своего подчиненного за рукав, попытался швырнуть его на колени, споткнулся сам.

Мне оставалось только обернуться, потому что те двое, которые были сзади, топали и дышали совсем рядом, и у обоих были эти проклятые ножи. Что делать? Только упасть им в ноги, или одному из них, в надежде, что Юкук уже снова заносит свою палку, а его противники еще не поднялись.

Но падать кому-либо в ноги мне не понадобилось. Вместо этого пришлось увидеть удивительное зрелище: две небольшие ловкие фигуры, рушащиеся с приличной высоты по сплошной стене зелени, среди дождя оторванных листьев, падающих из их рук.

Один невидимка издал веселый крик, задние нападающие повернули головы — но им это не помогло, невидимки были уже рядом. А сзади слышалось такое же шуршание листвы и треск лиан, и я понял, что без меня, да уже и без Юкука с его старым боевым товарищем, здесь обойдутся. Да, это ловушка. Вот только не для нас, а наоборот.

Руки невидимок были пусты. Они ими и не пользовались, разве только для баланса. Они действовали по-другому: прыжок, удар под коленку, снова прыжок — с приземлением на руку или ногу пытающегося встать противника, приземлением обеими ногами, громкий выдох, хруст.

Сзади раздался новый удар дубинки Юкука по мягкой коже, под которой не было ничего, кроме кости. Страшный звук для человека типа меня, который лечил столько ран.

— Оставь им жизнь, — попытался сказать я. Юкук, может быть, меня и слышал, но невидимки, похоже, нет. Топот, прыжки, пыхтение; тишина и стоны.

— Ну, вот, — сказал Юкук тяжело дышащему и поцарапанному чем-то хозяину, который, кажется, потерял на глазах часть своего немалого веса. — Как раз твоя больница рядом, если кто-то еще дышит. Видишь, жизнь стала веселее. А теперь — бегом, лучше тебе сейчас тут не быть. Потом вернешься, не сомневайся. Ты сделал правильный выбор. Ах, вот коня бы…

Я очнулся от сна наяву:

— Мой конь, Юкук. Я сам со своей охраной пешком выхожу на Аугустейон и теряюсь в толпе. Среди людей меня никто не тронет. И еще со мной будет Феофанос. Один охранник бежит домой, посылает оттуда за мной коня, или носилки. Я жду среди толпы.

— Отлично. Благодарю, — просипел Юкук — он и правда задыхался от своих прыжков и поворотов, да и сейчас почти бежал.

Невидимки — в точном соответствии со своим именем — давно исчезли.

И уже входя в гремящий весельем первый двор, я услышал голос Юкука у себя за спиной:

— Видишь, мой дорогой, немножко свинца с крыш залить в такую палку — и зачем тебе меч? Ну, прибавь шагу, что ж ты тут так отъелся, а помнишь, каким был?..

Дальше его голос заглушило общее веселье во дворе, я схватил за руку нахмуренного, бледного Феофаноса и потащил его к выходу.

Аугустейон был открыт для публики — не совсем обычное дело: центр власти, преддверие императорского дворца, был заполнен каким-то взвинченным, праздничным народом. Закат делал скопище статуй на крыше правительственных зданиях малиновым, а возбужденная толпа здесь, внизу, была в основном в белом. Цвет траура в Поднебесной империи здесь — цвет праздника; но были и яично-желтые, веселые зеленые и все прочие краски, поблескивали золотые серьги в ушах и кулоны между ключиц. Многие держали в руках фляги с вином — что происходит?

Здесь, в центре, холмы как будто срезаны опытной рукой, здесь плоская площадка над невидимым с этой точки морем, его заслоняют портики и колоннады. И над крышами, колоннами и статуями нависает громада Софии, ее обширный свинцовый купол. София вырастает из хаоса роскошных лавок — ювелиры, менялы с их стопками золотых и серебряных монет напоказ, с первой прохладой уже начали продавать и драгоценные меха, а свечи, ароматы и книги здесь можно увидеть круглый год. Но сейчас торговые эргастирии были в основном закрыты, и толпа просто передвигалась по мраморным плитам, все говорили со всеми — да что там говорили, кричали!

Охранников моих толпа оттерла быстро — впрочем, тут мне они и не были нужны, пусть кто-то из них бежит домой, за конем, а лучше за носилками. Сесть, задернуть занавески. Какой длинный, тяжелый, а в общем — и страшный, пожалуй, день.

Мы с Феофаносом остановились в центре небольшого пустого пространства в толпе, я попытался всмотреться, кто же нас окружает, он перевел дыхание.

— Во что я втянул себя? — сказал он вполголоса. — У вас ужасный мир, господин Маниах. Ах, если бы я снова мог вернуться за монастырскую стену. А тот, кто испил из фонтана вечной жизни — чего еще ему желать? Каких царств? Каких богатств? Если взглянуть, как горек в этой жизни удел даже таких людей, как вы… Нет, я не должен так думать, если работаю на вас. Извините, если огорчил.

— Не огорчил, не беспокойся, — рассеянно сказал я, поеживаясь. Вечер был прохладным, даже в этой плотной толпе.

Ведь сейчас не воскресенье. Город в выходной день заполнен музыкантами, танцующими и хлопающими зрителями, а рядом играют в кости, сидя на земле, это запрещено, но играют даже монахи. А еще, круглые сутки — колдуны, жонглеры, канатоходцы, ученые обезьяны и собаки, медведи, змеи, уроды. Но — сегодня, и на этом форуме?

Насчет аристократов столицы неуклюже шутят, что они боятся покинуть свои крытые галереи: а вдруг пойдет дождь. Но сейчас сильные мира сего один за другим подъезжали к дальнему краю площади, шли по дорожкам из мозаик, слуги уводили обратно укрытых шелковыми попонами мулов, с седлами, украшенными жемчугом и золотыми бляхами.

Тем лучше, сказал я себе. Пусть их будет еще больше. Это куда веселее, чем двор-ловушка у Сампсона, где нет никого, кроме убийц — и тех, кто убивает убийц, пусть даже последние — мои люди.

Здесь толпа, здесь безопасно.

Небольшая группа людей, украшенных венками — вы только подумайте, венками! — вдруг начала пятиться, уступая кому-то дорогу, пятиться и теснить меня, один чуть не сбил меня с ног, не оборачиваясь, коснулся моего плеча с извинениями.

Дикий женский крик покрыл все прочие звуки.

Тот, кто только что чуть не затоптал меня, сейчас падал на руки друзей, красное пятно расплывалось по его груди, из которой торчала рукоятка кинжала.

Толпа задвигалась вся сразу.

И снова крик, уже другим голосом. Два шага влево от меня. Еще один кинжал?

Оглядываться было бесполезно, да и невозможно. С Феофаносом, судорожно вцепившимся в мою руку, и еще множеством людей я буквально плыл по Аугустейону к храму Софии, надеясь, что нас не затопчут.

Я попытался удержаться у колонны с бронзовым Юстинианом, возле странно вытянутых фигур на барельефах у подножия, поднявшись на четыре ступени к ним — но… А тем временем визг там, где человек — или люди — упали под ударами невидимых рук с кинжалами, звучал все громче.

Они здесь.

И я не понимаю, что происходит. Человек пошел на меня спиной, споткнулся — и поэтому принял на себя удар убийцы? Убийцы, который мгновенно исчез затем в толпе, потому что это-то проще простого? Почему я его не видел?

Оглядываться, всматриваться в лица бесполезно. И не удастся.

Толпа внесла нас в громадные ворота Софии.

Что бывает внутри гор — пещеры? Переходы, туннели? Теснота? Но София внутри вообще не имеет ничего общего с этой давящей, цвета бледной охры, каменной горой снаружи. Она внутри больше, чем снаружи, если такое возможно.

Я оказался в мире золотых огоньков и разноцветья одежд. У этого мира не было границ, он возносился вверх, под парящий в высоте купол. Днем здесь на прохладный мрамор пола падал сияющий дождь тонких лучей света, они играли на сплошном литом золоте алтаря. А сейчас окна были невидимы, в дрожащем воздухе горели тысячи точек теплого огня, и им отзывалась медово-золотая мозаика купола и стен, эти миллионы крошечных квадратиков.

Бог — это свет. И вот они, подвешенные на тонких цепях в воздушной пустоте, хороводы и созвездия огней, вычищенные до блеска серебряные корабли люстр, излучающих свет. Тот, что ведет торговые суда по ночам, и несет сердца к небесным созданиям.

Вы ведь тоже здесь, бог синего неба и бог очищающего огня, те, которым я молюсь? Эти люди вокруг не знают, как вас зовут, но что вам за дело до этого?

Я прислонился к колонне — по крайней мере удар в спину мне не грозит — и попытался рассмотреть людей вокруг. Гордые и строгие мужчины, с лицами разглаженными и успокоенными, складки теплых драгоценных тканей, пряжки, пояса. Я был тут самым бедным на вид, в моей утренней тунике, повидавшей в этот день лошадей и игроков, камарры и рыбу, драку и смерть.

Там, наверху, на высоком балконе, другой мир — наполненный женскими ароматами. Смотрит ли на меня с женской галереи Зои, патрикия зосте с золотым поясом, видит ли она убийцу, подбирающегося ко мне среди толпы, понимает ли она, что я бессилен остановить, да просто заметить его?

В воздухе, наполненном стуком шагов, шепотом и шуршанием, возникло нежное «а-а-а», где-то высоко под этим невероятным куполом. Что это — запели сами огни, дрожащим звуком, который плыл среди стен, разноцветных колонн и толп людей?

С другой стороны храма возник второй такой же сладкий стон, еще выше, десятки детских голосов повторяли непонятные слова, пели их на немыслимо высокой ноте. Два хора слились, голоса заполнили все это громадное пространство, смягчая сердца. И я почти увидел, как под золотом мозаик оживают, проступают замазанные, исчезнувшие крылатые фигуры, скорбные лица, изображать которые теперь было запрещено. Сейчас я увижу их все, сейчас они протянут ко мне руки, закроют крыльями.

Нож входит в тело почти без боли, вспомнил я.

И ведь все равно меня когда-нибудь убьют. Странно, что этого не произошло два года, или год назад. Так почему же не сейчас? Чего мне бояться? Чего мне еще хотеть?

Я перевел взгляд на алтарь, на видневшуюся там маленькую фигурку старца, на складки белой ткани, перекинутой через его левую руку, с большими крестами на плечах и груди. Он неслышно произносил какие-то слова — прощания? Прощения? Сонм блестевших золотом людей окружал его, водил вокруг хоровод огней.

Нет, я не вздрогнул, когда чья-то жесткая рука прикоснулась к моему плечу, а потом… потом закутала меня в легкую теплую ткань.

— Вечер прохладный, господин Маниах, — сказал голос на моем родном языке. — Носилки ждут на краю площади. Мы пойдем туда, когда вы пожелаете.

Я скосил глаза: моя охрана взяла меня в кольцо, внутри которого поместился и несчастный Феофанос.

Я жив.

Я иду через площадь среди толпы, чье странно праздничное настроение не испортят никакие убийцы.

Я сажусь в носилки, жестом приглашаю туда же Феофаноса — пусть уж заночует в моем обширном доме, ведь совсем поздно — и закрываю глаза. Носилки мягко качаются.

Но это еще был не последний эпизод долгого, долгого дня.

Почти добравшись до монастыря Студиоса у стены, мы снова услышали гул толпы и музыку в ночи. Феофанос с любопытством прислушался.

— Да вот же она, — сказал он. — Та самая новая песня про героя. А безопасно ли будет?.. Да о чем я, у вас же охрана.

Я был измучен настолько, что мне уже было все равно — качаться в носилках, выставлять из них дрожащую ногу и искать ею землю…

Вокруг была тьма и огни.

В темноте здесь ходят по улицам с огнями: или свечки в металлической сетке, или факелы, из-за них ночной город с вершины какого-нибудь холма похож на живое, еле заметно шевелящееся море огней. А ниже — где-то там настоящее море, но и оно — всего лишь движущиеся огни, факелы для вечернего лова на лодках и кораблях, иногда среди этого опрокинутого звездного неба ползет огненная цепочка. Это борт какого-нибудь императорского дромона, тяжелого, невидимого во мраке гиганта, движущегося к военному порту — Буколеону, встроенному в стену дворца.

Здесь, вокруг нас, огоньки двигаются быстро, качаясь вверх-вниз, казалось, они рассыпаются со стеклянным стуком по кремню камней под ногами — и все, веером, собираются под шум шагов в одном направлении, к перекрестку, где превращаются в широкую диадему света.

Там пели флейты, звенели два бубна — как у нас в Самарканде, и еще арфа.

Ну, конечно, это была она, кто же еще. Даниэлида, в темном плаще, с угольно-черными волосами, на резко очерченном лице ее плясали отблески огней. К ней протягивали руки, бросали под ноги монеты — их никто не собирал, потому что музыка звучала в жестком ритме, ее невозможно было остановить.

Вот Даниэлида среди ковра монет высоко подняла арфу над толпой и начала длинным твердым ногтем мерно бить по струнам — и хлопающие в такт ладони зазвучали, как морской прибой.

Она здесь не та, что с нами, в Юстиниане, понял я. Ее песни звучали там по-иному. В общем — вполголоса, иначе они разбудили бы городок на холме. Здесь каждое ее слово эхом отзывалось среди старого камня этого города. У нее ведь низкий голос, понял я в некотором удивлении, а на высоких нотах он звенит, звенит сильно, свободно, радостно, и все с замиранием ждут именно этих нот.

Так мы и стояли среди десятков огней и слушали песню про всадника, который повел кавалькаду ромэев на дракона. Странно сдавливало горло, но это было все равно, ведь на меня здесь никто не обращал внимания.

И только дома, почти падая на руки слуг, я услышал, наконец, что произошло, почему город бросил все и вышел на улицы, благодарить своего бога, танцевать и веселиться.

Потому что он победил, Константин, пятый из властителей с этим именем.

Он, конечно, победил.

Император возвращался с гвардией в столицу. Он уже был совсем близко.

ПОРТА ТРИУМФАЛИС

Великими военными кампаниями считают, похоже, те, при которых полководец ко всеобщему изумлению превращает неизбежное — по собственной же глупости — поражение в победу. К сожалению или счастью, я сам участвовал именно в такой войне, и чудом остался жив, но никогда не забуду и тоскливый ужас при виде ползущей на нас через поля и холмы стотысячной армии, и свое изумление от того, как неожиданно эта армия превратилась в ничто. Изумление, впрочем, длилось недолго, помню только, как я рассматривал пару мгновений кровавый наконечник стрелы, торчавший из моей груди — ведь, честное слово, только что его тут не было — а дальше начались долгие дни боли и забытья.

То, что произошло этим летом и осенью в горах и долинах Армении, поражением не пахло ни в какой момент. Константин не оставил противнику ни единого шанса. Казалось, на тысячи фарсангов вокруг доносился веселый хруст — взламываемых границ, разрушаемых крепостных стен. Он долго готовился к этой кампании и быстро делал свое дело.

На моих глазах он обратил в бегство армию хорасанцев Халида ибн Бармака и этим не позволил никому отвлечь себя с юга — на месяц, по крайней мере. После чего с какой-то удивительной скоростью он провел армию на север и перешел границу без единого боя — потому что врагам его было не до сопротивления, именно к этому моменту (молодец Феоктистос и его тайное ведомство!) восставшие жители захватили Феодосиополис. Дальше лежала Мелитина, у ее стен навстречу Константину вышла конница арабийя, и была стерта в порошок практически мгновенно. Оставался сам город, но для чего-то ведь существуют техниты — их осадные машины начали с пугающей систематичностью рушить стены. Город сдался.

Конечно, еще стояла Самосата, но это было уже просто смешно. Император, наверное, мог бы вообще не беспокоиться о ней. Он, впрочем, побеспокоился, очень быстро, остановить его никто не смог.

Несколько последующих недель в столице обсуждали даже не саму цепочку стремительных побед, а другое — как это император сумел вторгнуться на вражескую территорию всего-то с пятнадцатитысячным (ну, пусть двадцатитысячным) войском и не только за три недели стать полным хозяином всех окрестных земель на много дней пути, но не потерять и двухсот воинов.

Они сейчас почти все вытягивались в сияющую начищенным железом цепочку по ту, внешнюю сторону Порта Триумфалис, все еще называвшихся на забытом здесь языке того, несуществующего Рима — у тяжелой двойной угловой башни на берегу моря, в середине которой чернел полукруг ворот.

Более того, из похода пришло намного больше воинов, чем отправилось в него. Потому что Константин хорошо понимал, что его армии не хватит для того, чтобы удержать Армению. И он ушел, заслонившись горами и ущельями Тауруса, взяв с собой самое дорогое, что было — людей.

Тысячи и тысячи крестьян, ремесленников, солдат, женщин, детей оставили пристыженным арабийя опустевшую местность с аккуратно, грамотно и тщательно уничтоженными крепостями и укреплениями. Империя встретила новых ромэев золотыми плодами осеннего урожая, городками типа Юстинианы, где места и земли было сколько угодно, как и соотечественников, открывавших ворота храмов, в которые можно было заходить без страха, каждый день.

А солдат, с их репутацией лучших из лучших, ждали императорские тагмы и фемное ополчение Армениакои. Как, впрочем, Фракия, Каппадокия и сама королева городов, готовящаяся к зимним празднованиям столица.

Здесь была не просто победа. А победа, смысл которой был грандиозен.

Три веселые недели — и ромэйская империя много лет не будет опасаться отвлекающего удара с северо-востока, с тыла, зато империя халифа теперь знала: если Константин захочет пройти с армией через хорошо знакомое мне ущелье на юго-восток, ему никто уже не помешает выбирать себе путь для новой стремительной кампании. Пути оттуда расходятся веером — на юго-запад, в Сирию, на юг, к столице, Куфе…

А пока что женщины великого Города забрасывали своих солдат венками.

У города девять ворот, но эти, Золотые, стоят обычно закрытыми, над башнями скучают два бронзовых слона несуразных даже для этого животного размеров, тускло отсвечивает бронза и сплошные золотые листы барельефов. Еще лет тридцать назад стратиги и солдаты империи только в шутку могли пожелать друг другу «остаться в живых и увидеть слоников». А сегодня…

Я стоял у Порта Триумфалис и дышал воздухом победы. От моего дома до ворот не так уж далеко, и это обычно очень тихая местность, прежде всего как раз потому, что ворота стоят закрытыми, они только для триумфов. И, услышав гул толпы, я просто пришел сюда пешком — застав прекрасную сцену: один белый конь из четырех устроил скандал, его выпрягли, поблизости оказался запасной, он занял свое место впереди позолоченной колесницы. В центре ее был установлен трон, окруженный четырьмя небольшими колоннами и задрапированный занавесом.

Пустая колесница была с почестями проведена под сводом ворот наружу, я огляделся и понял, что из толпы выбраться уже просто не смогу, горожане стояли вокруг меня тесными рядами. А пониже, у ворот, еще более тесными рядами выстроились жрецы, дети с цветами…

Музыки тут не было, ее просто бы никто не услышал — потому что в город начал, под ровный звук копыт, въезжать первый отряд гвардейцев под частоколом копий и флажков. А потом — как-то очень быстро — из темноты вынырнула позолоченная колесница, и теперь она уже не была пуста, я увидел развевающиеся светло-пепельные волосы под небольшой золотой короной, белые с пурпуром одежды, проблеск ниток жемчуга, а у одного из коней между ушей косо сидел лавровый венок.

Константин был от меня шагов за сто, он смотрел на верхушки деревьев, губы его растягивались лукаво. Как же он похож на Зои, подумал я — вот сейчас так же, как она, опустит голову в сторону и вниз, и улыбка будет такой же.

Считается, что победитель въезжает в город усталым и тайно печальным. Куда там, он наслаждался.

Колесница еле катилась по камням с прорастающей между них травой, император с большим удовольствием рассматривал всех окружающих и, похоже, размышлял — а как бы спрыгнуть со своего трона и пойти пешком через счастливую толпу. Но тут справа и слева загремели приветствия десятками хорошо тренированных глоток, и уже не знакомое мне простое «ромэос — нэ, на, нэ», а вот те самые пятнадцать слогов единым дыханием. Сначала кричали зеленые, потом синие, а может, и наоборот. Тут хрупкий человек на троне махнул им рукой, снова поднял глаза к верхушкам кипарисов — и колесница ускорила ход, вдоль по Меси среди людей, цветов, знамен и вечнозеленых растений, оставляя слева тяжелую громаду храма Апостолов, мощный прямоугольник, покоящийся на гребешке тонких колонн.

Здесь могилы всех властителей, начиная с первого из Константинов. Триумфатор миновал это место без остановки и скрылся из вида, только мелькнула в луче света небольшая рука, плавно начертившая в воздухе приветственный круг. А гвардия в белых плащах, по четыре коня в ряд, все выползала и выползала железной змеей из ворот.

Толпа с гулом начала смешаться за головой колонны к центру города, а я смог, наконец, отправиться в свои зеленые холмы, домой.

Первое, что я увидел дома, была голова Юкука, резко закинутая назад, и нож у его горла — в руке старого боевого друга, а ныне хозяина Сампсона. Светлый глаз Юкука медленно и мучительно повернулся в мою сторону.

Я замер на месте — но вовремя увидел белые хлопья мыла и мокрые седые прядки на камне двора. Постарался не меняться в лице и отрешенно прилег на садовую скамью рядом.

— Мерварруд — из тех немногих людей, кого я в былые времена допускал к себе с бритвой, — невнятно проговорил Юкук.

Да, ему уже не нужна была крашенная в цвет снега борода. Его естественные волосы, оттенка металла, уже были подстрижены, остатки растительности на подбородке исчезали быстро, и Юкук на моих глазах превращался в самого себя — немолодого и очень опасного змея, тускло-серых цветов, с телом длинным, жестким и худым.

Мерварруд — а здесь, в Городе, наверняка какой-нибудь Марианос… а, нет же, Пелагиус — выглядел грязным и помятым, я даже подумал, что придется снабжать его чьей-то одеждой, но очень уж он толст. Впрочем, при этом он не смотрелся, как у Сампсона, усталым и отяжелевшим почти-патрикием. Он выглядел, несмотря на попорченные одеяния, помолодевшим и… да, попросту, безмерно счастливым.

Покосившись на меня и убедившись, что я намерен пока помолчать, они с Юкуком продолжили начатый до моего появления разговор:

— От Пульхерии до Аэция — прямая дорога. Туда их всех и погоним. С песней.

— Факелы.

— Заранее! Заранее, закутанные в промасленную ткань, с запасными кремнями. Я распоряжусь. Спускаемся, делаем несколько шагов, зажигаем факелы. Просто.

— А если пойдут в обратную сторону?

— Ну и что, ребята на лошадках доезжают до тысячи и одной колонны и ждут там. Поверху — быстро.

— То есть почему именно до..?

— А куда ж они денутся. Туннель один. Или вправо, или влево.

— Ты уже понял, что тебя там не надо? Останешься наверху.

— Опять мной командуешь? Бороды у тебя уже нет. Значит, ты не главный. Почему меня там не надо?

— А кто проспал связника в Ширазе?

— Ты еще вспомни дело в Медине. Я что, настолько толст?

— А ты сам пощупай.

Это надо было прекращать — иначе ветераны барида, двое счастливых седеющих мальчишек, окончательно поймут, что я тут лишний.

— Юкук, — сказал я еле слышно, не глядя на него.

Стало тихо. Потом спасенный нами владелец Сампсона начал выражать мне признательность за вчерашнее избавление.

Я вяло махнул рукой. И кратко рассказал про вчерашний вечер.

Все изменилось. Ведь Юкук не знал, что со мной произошло на Аугустейоне, вспомнил я.

Его длинный голый подбородок вытянулся вперед, он застыл без движения.

Нет, Юкук не унизил нас обоих признанием того, что ему не следовало меня отпускать, что он виноват. Но это слово — виноват, просчитался — висело в воздухе. Я знал, что теперь Юкук будет очень краток и зол. И будет стараться.

— Не понимаю, хозяин, — сказал он, наконец. А Мерварруд, услышав последнее слово, стал еще более вежлив. — Это как в том случае, что вы описывали. В Никомедии, да? Два ножа среди толпы. Кто бил — не видно. Значит, тот же человек. Да, это возможно.

Обнять постороннего, поскольку вокруг — радость, толпа. Нож в рукаве. Удар. Разжимаешь объятия — и человек падает. Но два ножа, как в прошлом случае? И жертвы — посторонние люди? Он что — слепой, не видит, куда бьет? А главное — зачем? Вас хотят испугать? Значит, им надо поговорить? Но тогда… Почему до сих пор ничего и никого… А, Мерварруд?

Но хозяин Сампсона молчал и качал головой. А потом заметил, что эти люди вообще ни с кем ни о чем не договариваются. Убивают сразу и с дикой жестокостью. Им так привычнее.

Я вздохнул и вежливо попросил рассказать мне все, наконец, с самого начала.

Начало было, видимо, когда затаившийся агент барида увидел на своем пороге пару людей с очень неприятными глазами. Которые поставили его перед простым выбором. Или пойти самому сдаться в логофесию дромы (то есть, видимо, Феоктистосу), или работать на них. И это была простая, понятная ситуация — вплоть до момента, когда Мерварруд перестал понимать, на кого же он на самом деле работает. То, что в стране сменился халиф и целая династия вдобавок, его не удивляло. К этому все и шло. А раз так, то барид никуда бы не делся, просто перешел бы в другие руки, значит, гости рано или поздно бы пришли. Но эти люди…

А потом они убили девушку, которая прислуживала в гостинице, и швырнули тело в катакомбы (вот тут я начал понимать, о чем только что говорили эти два ветерана, и где им понадобились бы факелы). Девушка Мерварруду была не безразлична, заподозрили ее в каком-то пустяке, и, в общем, дело было просто в том, что барид… тот, настоящий… так не поступал.

Дальше незнакомцы с пугающей быстротой заставили его поменять ключевых служащих Сампсона на своих головорезов. Что все-таки можно было понять, вот только…

Потом мелькнул человек с сожженным лицом, из-под розовой кожи торчали обломки костей, один глаз… в общем, как выглядит Хашим, я знал. И Мерварруд тоже знал, кто это, и начал всерьез думать насчет того, не пойти ли все-таки к Феоктистосу. Но… Было одно обстоятельство.

— Мы теперь охраняем его семью, — назвал это обстоятельство Юкук. — А это плохо. Людей мало. Надо кончать эту историю. Вот что, друг мой, иди-ка ты к себе в этот… как оно тут называется?

— Ксенодохион, — с удовольствием выговорил новый ромэй.

— Вот-вот, туда и иди. И жди. И запаси все, что надо. Если ты не способен достать вязанку хороших мечей на два свистка — то, чему же я тебя когда-то учил?

— То есть как это — иди туда? — удивился я. — Но ведь там…

Тут Юкук нехорошо улыбнулся. Мерварруд тоже.

У достойного владельца гостиницы, да и у нас, возникли бы сложные проблемы, если бы вчера его заведение наводнили люди квестора и кентуриона, главы городской стражи, и обнаружили там тела убитых или покалеченных. Тогда они заинтересовались бы — а что это господин владелец, которого только что видели во дворе, исчез как раз одновременно с началом драки? Юкук, как выяснилось, уже приготовился подкупать девушек из Кифи, которые сказали бы, что Мерварруд (он же Пелагиус) был все это время у них, и даже рассказали бы подробности. Притом что любой нормальный человек понимал, что это очень старый и ненадежный способ смывать следы.

Но в том-то и дело, что у Сампсона произошло вчера что-то иное. Юкук, оказывается, дал инструкции невидимкам — остаться и, будучи, естественно, невидимыми, посмотреть, что произойдет дальше.

И невидимки, во-первых, увидели, как еще трое людей Хашима перенесли одного из своих в больницу — поскольку нести было недалеко. А в ней…

Юкук поколебался.

— Что-то странное, хозяин, — сказал он, покачав головой. — Это, понятно, мужское отделение, но туда проникла какая-то молоденькая лекарисса или вроде того и попыталась с этим человеком — тем, который держал колотушку, кажется — поговорить. На языке, похожем на иранский. Согдийский, возможно. И дико его этим испугала. Мои люди говорят, что она работает в женском отделении, но всегда пытается говорить с любым, кто похож на согдийца, потому что учит языки. Я не знаю…

Мне оставалось только издать длинный, длинный вздох.

— Об этом, Юкук, мы беспокоиться не будем, — сказал я. — Хотя мешать она умеет так здорово, что ты удивишься. Но это не враг.

Он кивнул и продолжил: ну, а после нее к нему подошел наш невидимка, и вот тут парню стало совсем плохо. И он кое-что все-таки рассказал. Пришлось ему. Рассказал, что дело-то уже было почти закончено, труппа циркачей собирается и готовится исчезнуть. А что за дело, он не знал. И уже не скажет. Но что-то большое, важное.

А трех остальных, поспешил продолжить Юкук, тех, которых лечить было поздно, эти головорезы Хашима затащили, как это ни странно, под землю. Там же, у Сампсона. И сами под землей остались.

Под землю? Теперь что-то становилось понятным. Но мне не давали вставить слова, они говорили, перебивая друг друга.

Мерварруд хорошо знал, кто в его собственной гостинице был из тех, пришельцев. И знал, сколько их. Восемь.

— Четыре, три… A где же еще один? — поинтересовался я.

— А еще один, — в один голос порадовались Юкук и Мерварруд, — пошел не под землю. А по земле. А невидимка — за ним.

Я чуть не вскочил со скамьи, но нашел силы медленно и лениво повернуть голову.

— Они все живут скромно, всего лишь у Христодота, — сказал Юкук без выражения. — Вся цирковая команда. Наш страшила без лица тоже там.

— Так просто! — удивился я.

— Просто, — подтвердил Юкук. — Если бы не поломали вчера десятка два костей, было бы сложно.

Я не спорил.

— Я и раньше замечал, что они как-то научились появляться и исчезать необычным образом, — сообщил мне Мерварруд, с омерзением рассматривая складки своего плаща, безнадежно испачканные в пыли. — И только сейчас все понял. В общем — катакомбы, э-э-э…

Юкук посмотрел на него с любопытством, и тот завершил:

— Хозяин.

Катакомбы.

Под этим городом, как в том Риме, которого уже все равно что нет, текут реки, вот только жидкости там не совсем те, с которыми хотелось бы познакомится поближе. Есть несколько громадных, похожих на озера цистерн. Есть другие, подземные, с колоннами, как дворцы. Некоторые стоят заброшенными, некоторые стали кладбищами во время чумы, или парками, а дворец некоего Романуса, построенный на бывшей цистерне, это и вовсе хорошая идея, ему завидуют.

И есть спуски под землю, к этим нечистым рекам, их немало, их, в общем, знают. Так вот, все это время воинство Хашима, похоже, прилежно изучало подземный мир. Что позволяло им появляться где угодно посреди города и так же исчезать.

— Им там самое место, — заметил Юкук.

Так, и что же это за приятный разговор я только что прервал? Факелы, кремни…

— Я не понимаю, Юкук — они изучали эти переходы месяцами, а мы хотим?..

Юкук, конечно, заметил это «мы», но отвечать начал совсем об ином.

Оказывается, есть человек, один замечательный человек, технит — все, чем он занимается в ведомстве эпарха, это подземный мир. Ведь стоки грязных вод надо инспектировать, расчищать… И этот человек прибежит к Сампсону по первому сигналу. Сегодня. Вот сейчас.

— Знаешь, сколько он мне должен? — с удовольствием заметил Мерварруд, толкая Юкука в бок.

— А ты, конечно, простишь ему долг, если дело завершится хорошо? — ответил тот.

— Ну, ты же не хотел этого сказать, — улыбнулся хозяин Сампсона в толстые щеки. — Ты хотел сказать — половину долга.

— Будь добрее, Мерварруд, — заметил Юкук с удовольствием.

Дальше был разговор об оружии — и еще кое о чем, важном.

Как подсчитал невидимка, прокравшийся за последним из хашимовских людей до самого Христодота, труппа циркачей из Никомедии состоит из восьми человек. Плюс этот, без лица. А от тех, что были в Сампсоне, осталось, значит, четверо.

— Что-то много, — вскользь сказал Юкук.

Я знал, что это означает. Я уже сказал это слово — мы. Мы пойдем. Потому что, как подсчитал Юкук, дом Мерварруда охраняют сейчас двое невидимок и двое моих вчерашних провожатых. Здесь остаются двое — оба из старой команды, и по способностям с невидимками не сравнимые. Мало, конечно. В итоге для операции в катакомбах оставалось, как ни печально, только восемь невидимок.

Конечно, я пойду с ними. Что же еще остается. Если я засяду дома, придется давать мне охрану, а это провалит все.

Так Мерварруд, в выданных ему чистой тунике и плаще, торжественно отправился в свой освобожденный ксенодохион, готовить нам снаряжение и вызывать своего должника.

А я посмотрел на безоблачное небо и как бы между делом спросил Юкука:

— Так что — прямо сейчас?

— Ну, ведь еще нет и полудня, — спокойно отозвался он. — Успеем. Так, всем надо переодеться в темное…

А перед тем, как Мерварруд исчез, на одолженном ему муле, я еще задал ему один вопрос.

— Вы ведь давно в городе, милый друг. Скажите, вы слышали что-то насчет каких-то… как их там? Ар-Разани?

— О, — удивился тот. — Неожиданный вопрос. Ну, вы же знаете, что здесь, в Городе, сирийцы — особый народ, их много, они местной… я должен был сказать — нашей веры… Очень влиятельны. Торгуют.

— Знаю очень хорошо.

— Да… хозяин. А ар-Разани — они, конечно, тоже из Сирии. Но при этом, извините, евреи. И не простые. Очень странные люди. Они путешествуют. Везде. Доходят до самого дальнего запада — земли Андалус. Носят товары. Но я, кажется, знаю, почему вы меня об этом спросили.

— Почему же?

— Ну, в последние месяцы тут говорят об этих — женщинах из ар-Разани. Очень интересно.

— Так что же?

— Колдовство. Древнее. Очень много на этом зарабатывают.

— Отлично. И последнее. Вот эти люди, которые вас держали за горло в вашем же Сампсоне — они хоть какое-то отношение к этим женщинам имеют?

— Да что вы. Вообще с женщинами не общались, только когда ходили куда-то на Кифи. Никогда не упоминали. Нет, это совсем отдельная история, эти ар-Разани. Благодарю вас за плащ и все прочее, э-э-э… хозяин.

И еще один разговор, с Юкуком, перед самым выходом:

— Хозяин, вроде бы нам обоим все ясно, но надо уточнить. Там будет сложно, и лучше бить наверняка. Не сомневайтесь, все будет нормально. Но — на всякий случай: что мы делаем и зачем? Вам, может быть, эти люди нужны, хоть кто-то из них? Допустим, Хашим?

Я отвернулся: знал, что думает Юкук про мои странности и привычки.

Нет, я и дальше не смогу ударить железом солдата — неважно, какой армии, если только… если только иначе он… но не смогу и тогда. А вот эти — совсем другое дело.

— Они мне не нужны, Юкук, — сказал я, наконец. — Ни один. Я хочу, чтобы их не было. Вот и все.

Удовлетворенный, Юкук быстро кивнул.

А ОН НЕ ХОЧЕТ

Юкук, прыгнув по бедра в черную маслянистую жидкость, погрузил туда руки и с усилием выдернул на поверхность труп. Может быть, впрочем, этот человек был еще жив или почти жив; голова его, однако, была безвольно закинута, из полуоткрытого рта стекали темные струйки.

— У него есть лицо, — пробормотал Юкук. — Или — только что было. Это не он.

Юкук отпустил тело, и оно ушло обратно, под воду. Если это было водой. Он выполз обратно на шаткую дорогу, идущую вдоль стока, снова взял брошенный на землю меч, его длинное, чуть искривленное лезвие блеснуло оранжевым в свете факелов.

Мы гнали убийц Хашима с севера на юг, по прямой подземной аллее, от входа в катакомбы у цистерны Пульхерии до выхода у цистерны Агаты. То есть от гостиницы (она же больница и приют) Христодота до центра города, где убийцы могли бы выйти наружу и затеряться на главной улице (Меси) и на форумах. Кто из праздничной толпы стал бы присматриваться к группе гнусно пахнущих технитов, вылезающих из подземных колодцев? Люди, поддерживающие стоки города в порядке, существуют, они необходимы, но на них стараются не задерживать взгляда.

Человек незнающий может подумать, что катакомбы — запутанный лабиринт, где в непроглядной тьме можно затеряться за мгновения. Поэтому гнаться там за кем-то — бесполезное дело. Но еще более бесполезно было гоняться за людьми Хашима на поверхности, не говоря о том, что носить в городе оружие нельзя.

А здесь, под землей, объяснил нам должник Мерварруда по имени Георгиос, бегать по темным переходам может либо идиот, либо, наоборот, человек, знающий катакомбы до последнего переулка. Георгиос был таким человеком, но Хашим и его люди — нет. Они наверняка надеялись очень быстро пройти по изученному ими течению главной реки, оторвавшись от преследования. Еще можно было подняться на поверхность по одному из множества колодцев, но умный человек делать бы этого не стал — если за ним гонятся. Потому что лезть там можно только по одному, прочие, толпящиеся у вертикальной шахты с полуосыпавшимися ступенями, были бы тогда обречены. Выход недалеко от Сампсона — другое дело, он был удобен и широк, таких в городе было всего шесть, сказал Георгиос. И больше в этом туннеле деваться нашим противникам некуда, он прямой, без развилок. Им нужно было оторваться от нас хотя бы на три десятка шагов, и это все, что требовалось для спасения.

Ну, а мы просто гнали зверя как раз к тому самому широкому и удобному выходу, где выползавших поодиночке из-под земли ждала всего пара невидимок с простыми дубинками. Да им бы и голых рук и ног хватило, с их способностями.

Впрочем, боковые проходы… Это все-таки было проблемой. Невидимки, шедшие впереди, проскакивали их в прыжке, на лету всматриваясь — нет ли врага в черном полукруге сбоку. Один раз невидимки издали резкий крик, и тогда Юкук вслепую нанес длинный удар мечом в темноту, тут подоспели факелы и другие люди, и Хашим лишился еще двоих, чьи тела также ушли в черную гнусную жидкость. С этого момента все изменилось в нашу пользу, потому что мы не потеряли ни одного человека, а Хашим — уже пятеро. Итого — у них оставалось восемь, у нас — семь, плюс двое без оружия, но с факелами (Георгиос и я).

Возможно, Хашим считал, что катакомбы делают его неуязвимым. Первые же мгновения операции показали, как он ошибался.

Наш отряд постарался создать у Христодота как можно больше шума, сделать вид, что нас — десятки человек. Охота как охота. Драться с нами на глазах множества людей в гостиничном дворе эти циркачи и прочие убийцы должны были постесняться. Лучше исчезнуть под землю, куда, как им казалось, мы не должны сунуться, выйти в нужном месте, рассеяться, затаиться и потом расправиться с нами ночью, в глухих переулках, поодиночке, особенно со мной и по возможности — с Юкуком.

Они не знали, что один из невидимок лежит на крыше и наблюдает за происходящим, считает тех, кто скрывается под каменной плитой среди мальв в углу двора. Все тринадцать. Включая длинного гибкого человека с лицом, закутанным в черную ткань, как у девицы на форуме.

Хашим здесь, он в нашей ловушке под землей.

И еще одного его люди не знали. Что, выломав запертые перед нашими носами ворота в два приема, вся наша команда уверенно побежит к той же каменной плите, двинется вниз. И что первым делом она нащупает в углублении стены шахты два длинных свертка, один из них — гремящий железом.

Мерварруд, может быть, и был слишком толст для драки, но свою работу он сделал отлично. Он снабдил нас оружием и факелами, и он дал нам Георгиоса.

Юкук шел во мрак первым, и как только его ноги коснулись горизонтальной поверхности, мы, теснившиеся сзади, услышали характерный низкий, свистящий звук лезвия его меча. Раз-раз.

Это был очень опасный момент. Но чуть раньше те, кто нас поджидал в темноте, могли бы услышать другой звук — характерный сухой стук кремня и потрескивание трута.

Первый факел я, шедший сразу за плечами Юкука, швырнул, как мы и договаривались, через его голову во мрак. И высветил пугающую картину: столпившаяся в пяти-шести шагах от нас кучка людей с выставленными вперед лезвиями (запрет на оружие их тоже явно не останавливал).

А один из них падал вбок, закрываясь локтем от факела, летевшего прямо, ему в лицо, и валил с ног товарища.

— Ага, — вполголоса сказал Юкук, прыгая вперед.

Тут не было никаких любимых им полукруглых траекторий и прочих взмахов меча, а только серия длинных ударов вперед, как жалом. После чего счет жертв открылся, под нашими локтями проскочили вперед невидимки, фигуры врагов начали втягиваться в темноту и исчезать в ней.

Кто охотник, а кто — дичь, стало окончательно ясно с этого момента. Гонка началась.

Первые несколько десятков шагов я просто не верил, что все это происходит со мной. Мы бежали рысью по низкому берегу подземного ручья, скользя в слизи и тухлых лужах, не упасть в эту дрянь было невозможно, и снова, и снова, погрузить в нее руку, стараясь другую руку держать высоко. Мы падали в эту жидкость, тонули в ней по пояс, она забрызгивала наши лица, попадала в глаза.

У меня не было оружия, только факел, сначала их было даже два. Факелы нес также Георгиос. Мы освещали другим дорогу и помогали убивать, мы не имели права уронить факелы в воду.

Под землей никто не орет, здесь говорят шепотом и прислушиваются к музыке капель, журчанию нечистот, эху шагов. Еще здесь пытаются различить пятна света — а их в катакомбах на удивление много, этих пятен, видимо, узкие шахты на поверхность делались в немалом количестве.

Но эта тишина — для обычных путешественников по подземному миру. Сейчас на сводах с полуобрушенной кладкой пляшут рыжие пятна факельного света, слышится плеск шагов, хриплое дыхание, иногда — пыхтение и стоны очередной драки: вот еще двух хашимовских людей зарубили быстро и молча. А вот невидимке разорвали ножом руку от плеча, он упал в грязь, мне нужно сейчас срочно что-то делать. Времени нет, я стягиваю рану той тканью, что есть — обрывками собственной туники — а Георгиос подводит его к шахте вверх и показывает руками: поднимайся, и дальше ты дойдешь по солнцу.

Георгиос — замечательный человек: на поверхности, когда мы коротко поговорили с ним, обрывки его разговоров дошли до меня в двойном переводе Мерварруда и Юкука, и оказались просто чудом. Оказывается, под землей можно ориентироваться по запаху. На форуме Амастриана торгуют лошадьми, вся площадь изрыта стоками, и если здесь вы ощущаете этот характерный запах зверинца у себя из-под ног — значит, вы прошли поворот Меси, ее развилку, и двинулись направо, к Порта Триумфалис. А вот если вам нужен форум Вола, то нужно пройти немножко к юго-западу от Амастриана, и тут все туннели погружены в дикую вонь тухлой рыбы, ею торгуют у Вола, и сгнившие овощи тоже попадают в клоаку.

Городу, рассказывал Георгиос, повезло. Стоки идут к морю, туда, где старинный храм Сергиуса и Бахуса, порт Буколеон, монастырь Студиос и все прочее, и в этом море — течение, очень сильное, из Понта Эуксинского на юг. Ни один вражеский корабль не может пристать к берегу с этой стороны, его сносит, и поэтому морские стены с башнями очень слабые, не то, что стены Феодосиуса на противоположной стороне. Ума не приложу, говорил Георгиос, как бы наши предшественники делали катакомбы, если бы все их содержимое не уносилось на юг по морским водам так быстро.

Сейчас Георгиос шел по катакомбам походкой хозяина и, казалось, совершенно не волновался по поводу драки, которая постоянно вспыхивала в нескольких шагах впереди него. Он, похоже, наслаждался. На его глазах шла чистка города от негодяев. А чистка — это было дело его жизни.

Плеск шагов, судорожное дыхание, капли, качающийся свет факелов. Невидимки начали развлекаться со светом — научились бросаться вперед, как только мы входили в черноту между шахтами, бить наугад. Они ничего этим не добились, только ускорили бегство Хашима.

Впереди тишина, кажется, мы не можем их догнать. Вдруг у самых ног трогается с места серый подвижный ковер — крысы разбегаются веером. Проходим волну трупного запаха. Не надо выяснять, кто это был, машет мне рукой Георгиос.

Вот из узкого туннеля шумит поток воды — ну, да, здесь все сделано так, чтобы стоки смывались, ускорялись на пути к морю, иногда, кроме стоков из бань, сюда направляют и почти нормальную воду. Плеск, прыжок, из воды показывается тяжелое тело в чешуе, я вздрагиваю. Георгиос показывает рукой что-то извивающееся — рыба, змея? — и машет той же рукой, с факелом, у собственных губ: это не едят. Я киваю в знак благодарности.

Дикий крик спереди, удовлетворенное «ага» Юкука. Он подзывает нас с факелами, опять бросает меч на дорожку, прыгает в грязь, снова погружает руки в жидкость, делает рывок и отшатывается: в его руках что-то другое, белеющие ребра среди обрывков одежды.

И я вижу, что даже Юкук иногда боится. Он вылезает из стока, не пытаясь больше опознать убитого врага, хватается за меч, как будто тот спасет его от всего зла в мире.

Бег с факелами — не то время, чтобы размышлять о зле и добре, и я успеваю только подумать: зло чаще всего — это нормальные, даже обаятельные люди. Но здесь, среди качающихся красных огней на сводах и трупов в черной слизи, нет никаких сомнений, какое оно, зло. Это когда уничтожают людей, одного за другим. В наших руках — свет, свет факелов; у убийц Хашима факелов нет; но это не значит, что мы — добро.

Вдруг что-то меняется, Юкук начинает замедлять бег, прислушиваться. Никаких схваток что-то давно нет, мы пробежали по тоннелю шагов сто без препятствий. Откуда-то сверху и чуть сзади льется тусклый свет. Послушав, он продолжает движение, но отдает пару команд, знаком приглашает Георгиоса оторваться от меня, стать поближе к голове колонны, сам же держится ко мне поближе.

— Сколько их? — успеваю спросить я.

— Только пять, и они поэтому стали опасны, — выдыхает Юкук. Затем делает несколько шагов вперед, озирается, заглядывает в темные провалы боковых тоннелей.

Две черные фигуры выскакивают из тоннеля и бросаются на него, блестят оранжевые клинки, и Юкук… Юкук падает прямо в черную жидкость, доходящую дерущимся до пояса.

Двое поворачиваются ко мне, лиц их не видно, зато видны мечи, такие же, как у Юкука. Один, кажется, наступает на тело Юкука под водой, с усилием приближается ко мне, вооруженному лишь факелом.

Факел так факел, если это все, что мне осталось… Я делаю несколько шагов навстречу им по относительно сухому берегу — не бежать же, подставляя спину. Сейчас, сейчас прибегут невидимки из темноты впереди. Или я проскочу, пока эти лезут из воды.

Дикий женский — или детский? — крик раздается откуда-то совсем близко, я вздрагиваю, падаю на слизи, роняю факел; рядом с тем местом, где у меня только что была голова, по кирпичу стены чиркает лезвие, высекая искры. Подняться, встать, только не оставаться на коленях, шепчу я себе. Значит, кто-то зашел мне за спину, а двое — спереди — вылезают из воды совсем рядом. Нужен ли я им живьем?

Вода сзади них вспучивается маслянистым бугром, Юкук, страшный, длинный, весь в потоках жидкости, оказывается, не выпустил меч из руки — он рубит одного по ногам и почти одновременно, в конце движения, чуть отклоняет лезвие и втыкает его куда-то под ребра второго. А потом вытаскивает и добивает первого.

Я почти на ногах, снова дикий визг, я падаю вместе с факелом, над моим телом скрещиваются в полумраке два меча, короткие удары, Юкук прыгает через меня и швыряет третьего нападающего в воду. Не дает ему шанса повторить собственный маневр, колет воду несколько раз сверху вниз, наугад.

— Да откуда же она взялась, — задыхаясь, говорю я ему, пока мы сбрасываем двух оставшихся в нечистоты почти в полной темноте.

— Шла за нами всю дорогу, — так же задыхаясь, шепчет Юкук. — Шаги были слышны. Женские. Вы же сказали, что она не опасна.

— Не опасна — да, но…

И тут он замирает, слушая звуки — сзади, откуда мы пришли. Плеск, шаги, звон металла. Кажется, свет факелов за поворотом.

— Юкук — вперед, туда, где наши, гасите факелы, спрячьтесь, сидите тихо, потом уходите, — говорю я.

Он мгновенно исчезает. Я становлюсь в темноту бокового хода. В глубине туннеля звучит голос, странно знакомый голос, он что-то говорит, точнее — кричит. Звон металла все громче.

Снова этот крик, совсем близко, факелы, фигуры.

— Он говорит — выйти, сложив оружие, никому не будет причинен вред, — доносится дрожащий голосок Анны из туннеля напротив. Понятно. Она выполняет свою переводческую работу.

Ну, если у меня до этого был какой-то выбор, то сейчас все и всем стало ясно.

— Скажи ему, что у меня нет и не было оружия, — говорю я устало, выставляю вперед пустые руки и делаю шаг вперед.

Анна, мокрая до неприличия, со свалявшимися волосами, стыдливо показывается из бокового туннеля напротив, поворачивается, честно переводит мои слова…

Прокопиусу, кому же еще. Он, кажется, рад меня видеть, улыбается какой-то застенчивой улыбкой, но солдаты его окружают нас довольно грамотно.

— Скажи ему, что он спас мне жизнь, — говорю я Анне.

— Он отвечает, что очень рад, потому что вы спасли ему жизнь дважды, — сообщает Анна после короткого разговора.

— Это что — он считает волков и драконов в лесу? — удивляюсь я.

— Но вы-то, сер, не знали, что их не было, ведь правда?

Умная девочка. Ну, конечно, я не знал. Откуда же мне было это знать.

— Где-то там должен быть путь, — показал я Прокопиусу рукой назад. — Там свет льется сверху.

— Где другие люди? — так же уважительно поинтересовался Прокопиус.

— Моя охрана убита, — ответил я. — А этих вы, к счастью, спугнули. Догоните, если сможете.

Теперь все зависело от того, поверит ли он мне — и насколько тихо будут сидеть по туннелям мои люди.

Видимо, они сидели очень тихо, или Георгиос помог им найти хорошее убежище, потому что походившие туда-сюда по туннелю (явно без особой охоты) солдаты не нашли никого.

— Вообще-то на самом деле я должен был сказать эти слова тебе, моя дорогая, — обернулся я к Анне. — Это ты спасла мне жизнь. И как тебе это удалось?

— Просто, — отозвалась она, явно довольная собой. — Этот раненый в больнице, он сказал, что тебя надо убить первым делом. Открыл глаза, увидел меня и испугался — думал, кто-то из своих с ним говорит, откуда же местным знать этот язык? А дальше я узнала от сестер-лекарисс, в каких гостиницах живут люди с востока, пошла в одну, другую — а тут…

Снова зазвучал голос Прокопиуса.

— Он очень-очень-очень просит нас не говорить друг с другом, хомяк такой, — сообщила мне Анна и оскорблено замолчала.

Солдаты Прокопиуса мягко разделили нас и — я вздохнул с облегчением — повели назад, туда, где с поверхности пробивался свет.

Как мы могли пройти такое громадное расстояние под землей — что, потеряли счет времени?

Вокруг был веселящийся, полностью оставивший мысли о работе центр города. Женщины с вуалями на лицах, обезумевшие от радости торговцы драгоценностями в лавках, мужчины в кольцах и ожерельях, в откинутых назад изящными складками плащах… Тяжелые чайки, проносящиеся над головой, сонм громадных статуй — где это мы? Не может быть, нам несколько шагов до Бронзовых ворот, входа в императорский дворец, со свода которых на посетителей скорбными круглыми глазами смотрят мозаичные Юстиниан и Феодора.

Нас, конечно, провели через боковую дверь, мыть за нами мрамор плит парадного входа никто не собирался.

Во дворец — а это громадный, занимающий чуть ли не четверть города парк — может войти кто угодно, по крайней мере какое-то время после рассвета, затем перерыв — и еще можно входить после дневного сна и до ужина. Я посмотрел на солнце: вечер был близок, но среди подстриженных кустов и кипарисов дворцовых аллей слонялась толпа народа, сверкая золотом и шелком. Как они отнеслись к нашей процессии — два мокрых, гнусно пахнущих человека в окружении вооруженной стражи? Ну, конечно же, ромэи смеялись счастливым смехом. Таких, как мы с Анной, как раз и следовало конвоировать в дальние аллеи дворца. Это тоже часть праздника.

Про дворец все знают, что здесь — тридцать храмов и часовен, тронная зала в Магнауре, вся в золотой мозаике и вымощенная мрамором, похожим на хрусталь. Отсюда можно пройти в императорский порт Буколеон на краю дворцовых территорий, со своей бухтой и мраморными ступенями, ведущими к воде.

Но еще, кроме этих знаменитых сооружений, кроме громадных садов, портиков для тени, дворов для игры в мяч и фонтанов… Да, еще — кроме императорских бань со статуями, рельефами, мозаиками речных богов и морских сцен… Кроме дворца Пласидии — для гостей… В общем, кроме всего этого, здесь еще сколько угодно места для тюрем — четырех, выбор зависит от того, кто преступник. И вдобавок тут размещаются бараки для гвардии, помещения для охраны дворца — корпуса этериев, и многое, многое другое. Не считая того, что здесь же, в удалении отличных покоев императора и его родных, работают еще и все логофесии, как и прочие сонмы людей, правящие империей.

Если бы нас арестовывал кто угодно, кроме Прокопиуса, я, возможно, не знал бы, что дальше. Но тут все было слишком ясно — где нас ждали и кто ждал.

Феоктистос, кажется, стал еще тяжелее и плотнее с момента нашей последней встречи: он теперь был попросту похож на быка средних лет, не желающего добреть с возрастом.

Феоктистос посмотрел на нас, всех троих… а потом принюхался.

— Ну, это уж слишком, — сказал он на языке Ирана, и отдал, уже на эллинском, какой-то приказ.

И нас повели обратно из его довольно непривлекательного помещения с каменной галереей на облупившихся колоннах.

Императорские бани, конечно, нас не ждали. Видимо, эти были солдатскими, мыло — довольно обычным. Лежать на камнях мне никто бы не дал, но вода была горячей. Прокопиус обошелся малыми усилиями, мне же пришлось мылиться три раза, с макушки до пят. А потом облачиться в полный комплект откуда-то взявшейся одежды — туника, пояс, новые сандалии, плащ-накидка с изящной бронзовой пряжкой… да вот еще и несколько сосудов с ароматическими маслами, что более чем кстати…

Оставалось надеяться, что Анна — для которой новый комплект одежды был совсем не пустяком — получит, после своей бани, еще и пару серебряных сережек или что-то подобное. По растерянному виду рыжеволосой придворной служанки, которой Анна была поручена, ей можно было ожидать всего, в том числе неплохой ужин.

Феоктистос подошел ко мне очень близко и втянул воздух ноздрями. Кивнул, потом отозвал в сторону Прокопиуса (его он обнюхивать не стал), выслушал его доклад — довольно короткий, отослал его вон. И повернулся ко мне:

— Сандалии не режут ноги? Что еще угодно? Может быть, вина? Пару танцовщиц?

— Воды, — сказал я устало. — Чистой.

— Конечно, она у нас чистая, не то что под землей… Вот вам вода, уважаемый Маниах из дома Маниахов… Вы что себе тут позволяете? А?

— Они хотели меня убить, — бесстрастно отозвался я.

— Я их хорошо понимаю, — заявил Феоктистос. — Это вы умеете. Делать так, чтобы вас хотелось убить. Так, я слышал доклад Прокопиуса — он к вам очень хорошо относится, так что я его отослал. И давайте я сам вам все расскажу. Итак, вы мне еще там, на границе, сказали, что вас кто-то хотел убить. За все то, что вы натворили в Мерве. Охотно верю. Дальше — вы от них спрятались там, в школе кирии Зои, но потом-то вернулись. И тут все сначала. Что там за история случилась вчера, у Сампсона? Ведь вы там были?

— Я был, — согласился я. — Но история, видимо, произошла позже.

— Да, да, — сказал Феоктистос. — Несколько пятен крови на траве — мне рассказали об этом как об интересном факте. Больше ничего. Потом — один убитый, один тяжелораненый в нескольких шагах оттуда, в толпе, на Аугустейоне, представьте себе. И это тоже не вы?

— Это не я. Это — меня, — грустно покачал я головой. — Но я скрылся в храме.

— А кто на вас нападал — не видели. Толпа. Так, а сегодня совершенно случайно какая-то банда, которую никто не успел толком рассмотреть, нападает на другой ксенодохион — Христодота. Тоже не вы?

— Мы никого там не обижали, приехали поесть…

— Вы — у Христодота?

— Мы — скромные люди. Вдруг на нас напали, и я с охраной спрятался под землей. Но эти люди напали на меня и там, потом долго гнали по туннелю, убили мою охрану. К счастью, меня спас ваш Прокопиус. А с известной вам Анной — более сложная история, но она пошла за мной потому, что видела, что меня хотят убить. У нас с ней может быть расхождение в цифрах — пять человек, шесть, у страха глаза велики — но в целом все совпадет.

— Отлично, — шумно задышал Феоктистос. — Просто великолепно. И если мы даже извлечем все трупы из этой дряни там, в катакомбах — попробуй, докажи, откуда они там взялись. В общем, попади вы к квестору, ему пришлось бы трудно. Так.

Феоктистос отошел к окну, за которым была сплошная листва, чуть тронутая осенней желтизной.

— Но я вам не квестор, Маниах! — вдруг повернулся он. — Совсем не квестор. Вы об этом подумали? Когда мы расставались, там, на границе, я сказал: вы меня не забывайте, заходите, рассказывайте, кто там вас собирается убить и зачем. Вы об этом забыли? А зря.

— Время, Феоктистос, — сказал я. — На меня напали вчера. Мы что-то начали делать сегодня. С чем я пришел бы к вам? Давайте перечислим. Первое: мне доложили, что где-то в городе появился человек, очень похожий на Хашима, бывшего вашего коллегу, работавшего у Абу Муслима.

— Ах, Хашим… — тихо сказал Феоктистос. — Хашим в городе. Этакий, с жуткой физиономией. И вы молчали.

— Но я-то его так и не видел! — повысил я голос. — И узнал о нем только вчера. Дальше — меня пытались убить, на Аугустейоне. Но это вообще было на закате. Когда бы я успел прийти к вам жаловаться? С чем, с Какими фактами? И куда — домой? Ну, а сегодня…

— А сегодня, — почти прошептал Феоктистос, — вы успели, с утра пораньше, узнать, что человек с внешностью Хашима жил там, у Христодота. И вы решили сначала на него посмотреть, чтобы удостовериться, а уже только потом идти жаловаться мне. Но — вот незадача… Вас заметили, начали обижать, загнали в катакомбы… И если бы не Прокопиус, который не побоялся туда спуститься, то вас обидели бы до смерти. Да, время — это очень важно… Вы с кем играете, великий Маниах из Самарканда?

Я помолчал, понимая, что когда задают такой вопрос…

— А кстати, — сказал я, наконец, — с кем я играю? Скажите, Феоктистос, ведь вы служили еще великому Лео? История с восстанием в Феодосиополе — это было только что. И это вы. Но все победы Лeo, перед каждой из которых были месяцы серьезной подготовки — это ведь тоже вы?

— Да, я служил великому Лео, — проговорил Феоктистос, не шевелясь и глядя на меня. — В разных должностях. Сейчас служу его мальчику. И я вам отвечу вашими же словами: время. Время, Маниах. У меня нет времени слушать ваши рассказы. Ну-ка, для начала: вы кого вызвали в город? Вы хоть сами-то понимаете, кого вы сюда притащили?

Я смотрел на него сначала в замешательстве, но потом все понял.

— Вы, Маниах, выволокли из иного мира чистильщика барида. Его свои боялись так, что им плохо становилось. Это не человек даже, а страшная сказка. Все думали, что его давно нет в живых — а он вот где. Вы что думали, это вам ипподром? Ипподром — там, за оградой дворца. А в других местах стравливать двух зверей с вот такими зубами вам никто не позволит.

Я ничего не понимал. Точнее, не понимал главного.

— Вы сказали про время, Феоктистос, — наконец решился я.

— Мило, что вы напомнили об этом, Маниах. Итак, вопрос: вы что думали, что это ваша маленькая личная война? Вы обидели Хашима, который из-за вас теперь не может показать свою жуткую морду где-либо в халифате, и вот он за вами гоняется по всему свету?

Так, об этом мы уже говорили с Юкуком. И я сам же произнес главное слово — «деньги». То, что делал Хашим в империи, означало большие деньги, значит — большие цели, а я просто мог помешать.

— Дали бы вы мне еще два дня, Феоктистос, — сказал я с тоской. — И я бы пришел к вам и все рассказал. А как я могу рассказать то, что сам до конца не знаю? И ваш Прокопиус — дал бы мне еще немного времени там, под землей. И я бы сделал вашу работу. Атак…

— Нет у меня двух дней! Я бы дал их. Но. Сколько от вас ушло? — быстро задал он вопрос.

— Двое, — признал я. — И сам Хашим один из этих двух.

— Вы уверены, что загнали в ловушку всех? Что кто-то один не болтался все это время в совсем других местах?

— Нет, — признал я. — А что было делать? Бежать к вам, жаловаться, надеяться, что вы мне поверите и повяжете всю их цирковую труппу просто так, без доказательств?

Феоктистос тяжело вздохнул.

— Сейчас я скажу вам, что надо было делать, — угрюмо проговорил он. — Итак, уже несколько месяцев как мы получаем сообщения из Мерва. Абу Муслим везет к себе целые караваны оружия. Его армия как была сто десять тысяч, так и остается. Вроде бы, какое нам дело — одна половина халифата готовится подраться с другой, это же счастье. Но тут выясняется, что он создает свою почтовую службу, свою, а не халифа, на месте барида покойного Марвана — вы об этом не слышали? Лучше молчите… Но не везде создает, а строго по прямой линии от Мерва до того города, где мы с вами сидим. А потом и сам Хашим оказывается в этом городе — здесь. Это что означает?

Я наклонил голову. Слово «война» я уже произнес мысленно в разговоре с Юкуком.

— А тогда, дорогой мой Маниах, возникает вопрос — что они тут, собственно, делают. Смотрят на стены Феодосиуса, считают наших солдат? Но это не такой уж и секрет. Теперь насчет времени. Еще неделю назад время у нас с вами было. А сейчас — ну-ка, что произошло у нас с вами тут вчера? Вчера утром?

— Император вернулся… — начал я и остановился.

Все стало на свои места.

— Феоктистос, там есть один человек, он успел сказать… — выговорил я. — Что эта цирковая компания заканчивает, или закончила, свою работу, готовится уезжать… Что будут важные события. Он сказал это вчера.

Феоктистос снова отвернулся к окну. Каменная скамья, на которую были наброшены какие-то войлочные покрывала, стала мне казаться чересчур твердой.

— Это самое ценное, что я слышал за последние несколько недель, — хрипло, почти как Юкук, проговорил он, наконец. — Ну, и что вы думаете — с этой информацией вы не могли бы меня… да хоть разбудить дома?

— А что бы вы с ней делали? — поинтересовался я.

— То, что сейчас и буду делать. А пока — вопрос. Вы на кого все-таки работаете, Маниах? Я узнавал про ваши торговые дела — услышал много интересного.

Уже вечер, подумал я, рассматривая верхушки деревьев, на которых играл закатный свет. Анна хотела бы попасть домой. Я тоже. И увидеть там живого Юкука, на свободе. И всех прочих.

— Если услышали интересное, Феоктистос, то и сами все понимаете. Я работаю на Самарканд, на свой дом. Торговый, и просто дом. Если что-то произойдет с Константином… Если халифат, пока вы избираете нового императора, вторгнется сюда… Хорасанская половинка халифата, каждая половинка по отдельности, обе вместе, все равно… Если вашей империи не будет, караваны перестанут идти. Арабийя — они же саракинос — еще долго не будут покупать шелк в тех количествах, как вы. А еще есть варварские города к западу от вас, они покупают все больше, но им тогда тоже будет не до шелка. Дальше — если остановятся караваны, тихо умрет другая империя, о которой у вас здесь и знать не знают, империя Чинь, она же Поднебесная империя. Она живет продажей шелка. И, вы удивитесь, я ее очень люблю. А Самарканд, который лежит в самой середине этого торгового пути — он тоже… тихо уснет. Мне нужно, чтобы ваш Константин жил, и как можно дольше.

— Я знаю, мой дорогой Маниах, — тихо сказал Феоктистос. — И это ваше счастье. А то бы… Так вот, я вам расскажу, что бы я сделал уже сегодня утром, если бы вы вчера не поленились прийти и все рассказать. Вы можете многое, чего не могу я. И наоборот, потому что у вас нет сотен солдат, как у меня. Я закрыл бы все катакомбы города, а так — сделаю это сейчас. Нечего всем там шляться и возникать где угодно из-под земли. Я арестовал бы всех в городе, у кого лицо в ожогах, лишних бы потом отпустил с извинениями и парой монет. И сделаю это вот сейчас, вечером. Я дал бы приказ не пускать никаких ксенов на… кстати, если бы вы были Хашимом, где бы вы попытались убить императора?

Вот, наконец, эти слова прозвучали.

— Службы в ваших храмах, — начал я. — Император сейчас будет их посещать, одну за другой. Но там не так просто подобраться к нему. Я бы использовал, извините, лук и стрелы — но лук не спрячешь, особенно в храме, значит… Здесь, во дворце — но здесь охрана… А когда, скажите, будет главное событие?

— Вы, конечно, говорите про бега на ипподроме, — сказал Феоктистос. — Так вот, это будет завтра. Завтра — вы слышите? И давайте так договоримся. Мы повяжем вашего человека с сожженной физиономией этой же ночью. Это легко. Мы не подпустим близко к императору никого, кого бы не знали. Лук и стрелы? Вы правы, это единственное, что подойдет. И мы это тоже учтем.

— А почему бы императору не заболеть, не отдохнуть с дороги? — перебил его я.

— Он заболеет, — уверенно сказал Феоктистос. — Но ипподром… Да, ну, вот что. Если все получится, мы еще поговорим о многом. А если у них это покушение, представим себе, удастся… Да-да, вот просто представим… То уважающая вас кирия Зои уже не будет родственницей императора. А вот я какое-то время сохраню должность. И тогда и вы, и ваш убийца, и ваши друзья и все остальные очень пожалеете, что решили тут веселиться самостоятельно. Сколько, вы говорите, этих негодяев осталось? Двое? Значит, вы угрохали — ого… Но мне-то надо волноваться, даже если уцелеет один. А чтобы император заболел… Ну…

Тут за занавеской послышались шаги, странные звуки — будто кто-то вскакивает на ноги с грохотом — и лицо Феоктистоса исказилось странной гримасой — раздражения? Чуть не боли?

Занавеска откинулась в сторону. Появилось улыбающееся длинное, худое лицо среди множества завитых светлых прядей, лицо молодое, но украшенное множеством мелких морщинок. Сзади виднелись еще какие-то головы и плечи, но вошедший сделал движение рукой, и они исчезли, остались за занавеской.

От императора лошадьми в этот раз не пахло, а только очень тонким, древесным ароматом — сандал, осенний дуб? Еще было очевидно, что он ест чеснок в тех же количествах, что и его соплеменники. Наконец, не оставалось сомнений, что он только что пробудился от дневного сна — доказательство тому следы подушки на щеке и рассеянный, хотя довольный вид.

— Самаркандец, — сказал он мне несколько удивленно, а Феоктистос с недовольством перевел. — Добро пожаловать. И что это вы тут делаете?

— Да вот Феоктистос хочет меня убить за то, что я утаил от него важную информацию, связанную с покушением на вас, кир Константин, — сообщил ему я. Феоктистос, красный и злой, честно перевел это, потому что я получил ответ:

— Если хочет, значит, так надо. Да, но мы в прошлый раз говорили о чем-то важном. Так? О ферганцах. Лучших конях в мире.

Ферганские кони были последним, о чем я в этот момент думал. Но упускать возможность было бы просто смешно.

— Да все очень просто, кир Константин. Мы включаем в наши караваны лучших жеребцов и кобыл. По паре, не больше, а то это будет слишком заметно. Разгружаем караваны под стенами столицы. Отводим лучших коней на особую ферму, тут, недалеко от стен. Управлять ею будут мои люди, нельзя позволять никому вмешиваться — много тонкостей. Через три года вы получаете хороший молодняк, а там — все что хотите. Можете забрать их на армейские пастбища Каппадокии и Фригии. Можно на императорские конюшни в Малагине, около Никеи.

Константин подошел поближе и легко коснулся моего плеча — он вообще, как я заметил, любит прикасаться к людям. По крайней мере, к мужчинам.

— И сколько же будет стоить каждый жеребенок? Хорошая лошадь доходит здесь до сорока пяти номисм, но в вашем случае все сложнее. Ну-ка, поторгуйтесь со мной, вы же эмпор.

— Бесплатно, кир Константин, — мгновенно отреагировал я, глядя в его золотистые глаза — такие же, как у Зои. — Бесплатно потому, что нам ваша империя нужна сильной. И еще потому, что вы не заметили главной части плана. Я сказал — разгружаем караван под стенами столицы. Иначе все слишком быстро обнаружат. Каждая такая лошадь — ее не скрыть, про нее будут говорить неделями. В караване — ну, это не так откровенно.

— Караван с чем? — наклонил он вбок голову.

— С шелком, конечно, мы же ничем другим не торгуем.

Феоктистос умудрился прочистить горло одновременно с переводом. Шелк полагалось сдавать на границах имперским чиновникам.

— Мы же все равно заплатим вам тот же коммеркион, только в другом месте, — пояснил я. — Сделайте склады у самой столицы, чтобы и покупатели были под боком. Эти покупатели будут нормальными. Они уже сколько лет хотят торговать с нами напрямую.

Император похлопал меня пальцами по плечу и отошел. Потом — издалека — повернулся, сказал: «я согласен».

Он, видимо, устал бороться с собственными торговцами пряжей, которые забрасывали его петициями на ту же тему уже который год.

Они тихо, сблизив головы, поговорили о чем-то с Феоктистосом, Константин уже собрался уходить, но Феоктистос задержал его и некоторое время шептал что-то.

Наконец, император бросил какую-то короткую фразу, кивнул мне, улыбнулся снова — совсем как Зои, будто увидел что-то смешное за плечом, сзади, — и вышел, скрипя новыми сандалиями.

Феоктистос стоял у своего стола, как побитый, и смотрел на меня злобно.

— Что это было? — вежливо поинтересовался я. — Вас заставят надзирать за выращиванием моих жеребят?

— Нет, — с усилием сказал он. — Не заставят. Пока. А было вот что. Я просил его заболеть, особенно не ходить завтра на ипподром. Вот.

— Да, — проявил я беспощадность. — И что он ответил?

— Что ответил? А вам, Маниах, это тоже не очень понравится. Потому что если с ним что-то случится… Впрочем, я повторяюсь. Так вот, я еще раз — после вас — сообщил ему, что его хотят убить. Ответ был такой: да вы им скажите, этим вашим убийцам — а он не хочет. Так что император будет завтра на ипподроме. И вы тоже.

СПАСИБО ЗА ПЕСНЮ

— Ну, и что тут было трудного? В тюрьме ваш Хашим. Радуйтесь, — сказал мне Феоктистос.

Я впервые увидел его в шелке черных и серых тонов с вкраплениями золотой нити, со старинной золотой пряжкой у плеча, в перстнях на пальцах. В толпе придворных высшего ранга он выглядел бы странно — никто, кроме императора, не имел права в таких случаях носить украшения, сверкать мог только один человек. Но мы с Феоктистосом помещались совсем в другом месте — в первом ряду, в толпе так же торжественно одетых столичных жителей, чуть наискосок от пустующей пока что императорской ложи, в том месте, где уходящие вверх ряды мраморных сидений начинали закругляться. Если бы мы оказались на противоположной трибуне, мы бы различали фигуры, но не лица, не детали, не малейшие движения рук и ног людей, которые находились от ложи достаточно близко — или могли бы оказаться рядом с ней.

— Арестовали за ночь пятерых с изуродованными лицами, один оказался жуликом из систимы нищих — лицо отмыли, жулика отпустили. Двое не подходят по возрасту, ваш Хашим еще молодой человек. Один — эллин, акцент не подделаешь, житель Города, гончар, упал лицом в огонь много лет назад. Все соседи его знают, систима тоже. А с этим, последним — взяли его, красавца, в приюте для калек в районе портиков Домнина, у церкви Анастасии. И все. Уж в приютах-то мы своих людей расставили в первую очередь.

— А второй? — мрачно спросил я. — Если мы подсчитали все точно, и если нет третьего-четвертого.

Феоктистос, с каменным лицом, промолчал. Потом нехотя повернулся ко мне:

— А вы сами посмотрите. Мы с вами договорились, что кроме как стрелой из хорошего лука это никак сделать нельзя. Значит, опасная зона — сто шагов, а на самом деле пятьдесят. Конечно, если стрелять залпом, то можно и с двухсот, а если это тюрки, то и больше. Но отряд стрелков? А лук не кинжал, его не спрятать. Все до единого помещения ипподрома только что обысканы заново, ни один человек не вошел сюда с оружием. Ну, и вот — смотрите сами.

На скачках я бывал и раньше, так что разница ощущалась сразу. Ряд этериев в броне у подножия императорской ложи, выстроивших стену щитов: это необычно. Два солдата помещались, как лежащие статуи, на крыше самой ложи — им там было тесно, весь вид этих двоих, подпиравших головы руками, был совершенно несуразный. Еще какие-то личности буквально пронизывали двумя живыми кольцами толпу придворных вокруг ложи, и было видно, что на них надет не только парадный шелк, что-то железное угадывается под ним.

Ну, а проход в императорскую ложу идет прямо из дворца, и уж тут-то, наверное, все под полным контролем.

— А представление? — спросил я, лишь для того, чтобы что-то сказать.

— Ну, конечно оно будет, — вяло отозвался Феоктистос. — Но если вы думаете, что весь реквизит не был досмотрен три раза минимум… Ни луков, ни копий, ни даже палок или пращей. Прочее вы сами увидите. Кстати, предполагалось выступление цирковой труппы из Никомедии. С демоном, конечно. Для того они и приехали в Город. Программа утверждается и «синими», и «зелеными», это их главная работа, там случайных выступлений не бывает. Но накануне эти ребята с их демоном не подтвердили свое участие, по известным вам причинам. Просто не пришли, исчезли. Потому что вы с вашим убийцей сбросили их в сточные воды катакомб. Ладно, давайте поиграем вот в какую игру. Если увидите возможность выстрелить в направлении ложи из лука — скажите мне.

Я знал, что возможности не будет.

Тут по трибунам прошел радостный гул — без причин, просто так, зрители, наверное, устали ждать. А может быть, «зеленые» или «синие» опробовали свои торжественные крики хором.

Нигде в мире я больше не видел этого странного явления — ипподрома, громадного здания, которое в дни скачек превращалось… в живое существо? Или, скорее, в громадный корабль?

Конечно, это корабль.

Ипподром начинается сразу к западу от дворца и к югу от Аугустейона, и среди грандиозных зданий последнего вы сразу его и не заметите: чернеются в полдень какие-то полуарки окон, два этажа колоннад. И все хорошо, пока вы не вознамеритесь обойти это сооружение — вот тут-то вы и поймете, что ничего похожего по длине в городе нет, в какой-то момент вам покажется, что здание вообще бесконечно.

А войдя в одни из двенадцати ворот внутрь, вы окажетесь в каком-то ином мире. Это как с великим храмом Софии — внутри она поднимается, да что там, взлетает вверх, снаружи — наоборот, давит землю невероятной тяжестью. Ипподром снаружи — это часть городского каменного хаоса, нагромождения колонн, арок и статуй, а внутри…

Громадное пространство, великолепная пустота среди города, широкая низкая чаша, в синеве над которой проплывают облака. Города здесь нет, только каменный круг верхушки Софии, кольцо ее окон под куполом нависает над кромкой этой чаши. А посреди щедрого плоского овала на дне чаши — то самое, что превращает ее в чудовищный корабль.

Колонны, как мачты. Длинный, ровный ряд колонн. Хоть кто-то, интересно, знает их все до единой, а еще — кто их тут поставил и зачем? Ученые люди, как говорят, уже затрудняются с ответом.

Змеиная колонна из бронзы — четыре закрученные чешуйчатые тела, с головами где-то наверху. Говорят, что ей чуть не тысяча лет, во что трудно поверить. Обелиск Феодосия, взмывающий к облакам каменный четырехгранник из какой-то далекой и сказочной страны, чуть ли не более древний, чем змеи. И еще, еще — целый гребешок колонн. А у их подножия — странная, неподвижная толпа богов, людей и зверей из металла и камня.

Крокодил и лев с головой человека. Волчица и с ней почему-то два младенца. Орел со змеей в когтях. Осел и погонщик. И вдруг потрясающей красоты мраморная женщина с завораживающей улыбкой, в развевающихся каменных одеждах: говорят, что из-за нее когда-то началась большая война. Божественный силач с львиной шкурой на плечах сидит на каменной корзинке, левый локоть покоится на коленке, он думает. Какой-то колосс, в четыре человеческих роста — женщина-воин, смотрящая на нас, мелких, с горечью.

И, наконец, здесь же — совсем другие боги, победоносные колесничие в бронзе, некоторые, как говорят, поставили себе монументы за свой счет.

Чтобы видеть этот странный каменно-металлический хаос снизу и с близкого расстояния, надо быть человеком в шелке и сидеть на мраморных скамьях первых рядов. А те, что помещаются на деревянных скамьях повыше, так же как и женщины и дети на верхних рядах, видят все это как-то по другому, сверху, и им еще видны верхушки холмов и море — и что бы это значило, подумал я?

Время для таких мыслей было более чем неподходящим. Следовало думать совсем, совсем о другом. Что-то не так. Что-то я упустил.

Убийства уже были, вспомнил я. Что хуже, до сих пор никто так и не догадался, как можно убить человека кинжалом в толпе…

В толпе, повторил я, оглядывая ряды воинов и придворных вокруг все еще пустой ложи.

…убить, и остаться незамеченным. Как же он это делал — или их было двое? Вот толпа. Я отлично представляю себе эту ситуацию, она ведь случилась и со мной. Много людей, теснота, никто не видит убийцу. Удар ножом в толпе? Обнять человека, делая вид, что принял его за другого, или как бы случайно столкнуться с ним, ударить, уйти, пока он сам не понял, что с ним произошло?

Но одна деталь… странная, прямо скажем.

Два кинжала, которыми был убит мой человек. Один из них был воткнут… в бедро? А это что означает? Если по ошибке обнимаешь человека, то чего же проще — аккуратно выбрать себе место для удара. Как раз в сердце.

А как могли оказаться жертвами те двое, на Аугустейоне, рядом со мной? Почему их было двое? Убийца не знал меня в лицо, ему на меня указали, но рядом были эти несчастные, и он все неправильно понял? Два раза?

Я посмотрел на Юкука через пространство арены: еле видная фигурка на той стороне, в толпе, его окружали стражники в толстых плащах. Дождался, пока он заметил мой взгляд — долго ждать не пришлось, Юкук был собран и в пространство не глазел. Показал рукой: в сердце, в бедро. Снова в бедро, развел руки в недоумении. Он застыл, задумался, потом обрадованно кивнул — все понял. Лицо его я видел плохо, но фигура Юкука застыла в неподвижности, он начал думать.

Это все надо было делать вчера, подумал я. Если бы у нас с ним оставались вчера силы.

Рев толпы, идущей по Городу на ипподром, слышен, наверное, даже рыбам под морской водой. Я пропустил сигнал, который был подан собравшимся — я не знаю даже, как в этот раз сигналили, руками, музыкой — но рев не меньше чем ста тысяч человек пропустить невозможно.

Император следовал в ложу по переходу из дворца.

Феоктистос стал очень спокоен и как бы замедлен. Я перевел взгляд на Юкука: он так и высился там, по ту сторону трибун, как серая статуя. Наверное, я тоже, на внешний взгляд, стал странно неподвижным.

Сначала фигуры появились не в императорской ложе, а в соседней. Группа женщин в зеленом шелке, одна — в серьгах, длинных, покачивавшихся, сверкавших у самых плеч, драгоценности переливались у нее на лбу. У него ведь есть жена, вспомнил я.

Но тут десятки тысяч глоток заревели уже всерьез — в глубине императорской ложи мелькнула знакомая золотоволосая голова, вот он приблизился к самому барьеру ложи. И поднял руку, плавно, крестообразным движением поприветствовал тех, кто на трибунах напротив. И еще раз — тех, кто слева. И опять — вправо.

Императорская ложа — небольшая, тесная, со странно низким потолком — превратилась в красное пятно на фоне разноцветья одежд вокруг нее. Их было там всего четверо, не считая двух мальчиков, чьи головы еле виднелись над барьером (ну, конечно, у него есть сыновья). На всех — красный шелк разных оттенков, но только на плечах Константина сиял, переливался, светился этот неповторимый пылающе-алый огонь с оттенками синевы.

Императорский пурпур. Тот цвет, что можно видеть только в такие, как сейчас, дни, только на одном человеке. Такое же чудо, как ослепительный, солнечный «императорский желтый» в другой империи, в долгие недели и месяцы пути отсюда.

Море — это загадка. Чтобы окрасить плащ императора в этот цвет, надо собрать множество маленьких ракушек из этой тяжелой, холодной воды. Только они дают нужный оттенок. Здесь — империя моря.

Рев трибун изменился, в нем появился ритм и смысл. Где-то у императорской ложи стоят демархи «синих» (справа) и «зеленых» (слева), это их день и их мгновение, сотни их подопечных скандируют сейчас что-то мне непонятное, на те самые пятнадцать слогов, трибуны пытаются подпевать.

Я отчетливо видел: стоя у барьера, он закидывает голову, как будто подставляя ее солнцу. Сияет радостью, излучает радость.

Может ли стрела лететь по кривой? Так, чтобы пустить ее с императорской стороны трибун, чтобы она пронеслась вдоль рядов и повернула свое жало в глубину императорской ложи? Наверное, все-таки нет. Значит, только с арены…

Я перевел взгляд на двух солдат на козырьке ложи: они так и лежали там, а перед ними… что-то вроде толстой палки, цвета металла? Не может быть, такую палку было бы невозможно поднять, размахнуться ей.

Император сел — да, он жив и невредим, пока ничего не случилось. В рев толпы стали врываться новые звуки. Еле слышное пощелкивание, с медленным ритмом. И нежное пение золотых и серебряных труб водяных органов. А потом — высокие, звенящие голоса, летящие к облакам.

Рев зверя-толпы смолк, осталась только эта, скрывающаяся за торжеством и радостью, затаенная грусть медленной музыки, заполнившей все это невообразимое пространство. Убить императора — значит уничтожить какую-то редкую и хрупкую красоту, говорили эти голоса и эти трубы.

Думали ли люди так же, когда полвека назад вот в эту ложу входил Юстиниан — не тот, великий, а безносый убийца, вешавший врагов на стенах? Колесницы ведь и тогда так же неслись по этому громадному овалу, огибая мачты колонн. И демы так же делали свое дело.

Феоктистос, сощурив глаза, еле заметно водил головой туда-сюда.

Император медленно поднял руку над барьером — стало тихо — и уронил невесомый пурпурный платок. Ткань, поколебавшись в воздухе, как под толщей воды, мягко улеглась на песок перед рядом бронированных этериев со щитами, какой-то человек быстро подобрал ее и утащил — я увидел, как напрягся в этот момент Феоктистос.

Но ничего не произошло, и начались забавы. Главное, конечно, было впереди — когда на высоких воротах конюшен вывешивается внушительных размеров флаг, потом веларии подйимают складки занавесов в глубине этих ворот, и показываются сначала бешеные лошадиные головы, а потом и сами колесницы. А пока что…

Организованные и выстроенные опытными руками демов, на беговые дорожки начали выходить люди и звери. Это не спектакль, это несколько спектаклей, происходящих одновременно, места хватит на всех.

Вот справа и довольно далеко пара десятков людей держат длинные жердины и сети, а внутри этого возникшего из ничего загона дерутся львы и быки, поднимая тучи песка. В дальнем конце дорожки расставивший руки человек бочкообразной внешности держит на лбу шест, на перекладине вверху кувыркаются тонкие юноши.

Во всем этом представлении чувствовался хорошо продуманный ритм, кто-то уходил с арены, кто-то появлялся, дрессировщики животных сменяли акробатов, они еще и менялись местами. Но понятно, что нас с Феоктистосом волновали только те люди, что выступали близко к императорской ложе.

Чуть подальше между двумя колоннами натягивали на приличной высоте канат, и вот уже на него взобрались хрупкие фигуры. Это были знаменитые в Городе люди, и то, что они оказались так далеко от главных зрителей, возможно, кого-то удивило.

— Их лучший номер был — стрельба из лука, стоя на канате, — сквозь сжатые губы сказал Феоктистос. — Ну, вы же понимаете.

— Вы проверяли — та труппа, из Никомедии, никакого отношения к этой не имела? Ни один человек не..? — ответил я.

— Все дубильщики кож — евреи, но не все евреи — дубильщики кож, — бросил он. — Эта труппа целиком управляется демами, уже лет тридцать. Ну, а вот и эти клоуны…

Прямо перед императором возник каскад сверкающего стекла. В руках подтянутой четверки в воздух летели, описывая круг, хрупкие стеклянные шары, а потом дело дошло до сосудов с водой, из которых не проливалось ни капли.

Лицо, подумал я. Сожженное лицо, алхимические опыты. Сосуд с какой-то страшной жидкостью, его бросает сильная рука…

Но как бы случайно жонглеры выступали на непонятном окружающим отдалении от ложи, почти у колонн. Добросить оттуда что-либо было невозможно.

Я перевел взгляд к трибунам и увидел, в первый раз, нескольких людей, не похожих на придворных. Они стояли в характерной позе, опустив обе руки вниз, в складки плащей. Похоже, любого злоумышленника ждала стрела.

От Феоктистоса отчетливо донесся запах, присущий таким вот плотным мужчинам, когда они много ходят, бегают или волнуются.

Сколько времени прошло? Актеры, под крики и хлопки, уже покидали беговую дорожку. Канаты начали отвязывать, стеклянный каскад прекратился.

Неужели все? Только — колесницы, и дальше можно отдыхать?

Вот сейчас пойдут по кругу две четверки лошадей, двое мужчин в золотых хитонах, согнув ноги, трижды пронесутся по дорожке мимо моих глаз, победитель получит пальмовую ветвь, венок, золотые монеты в неумеренном количестве, он широко раскинет руки — в одной хлыст, другой венок. Колесница — это очень странное сооружение, хрупкое, неустойчивое, изящное, в сущности — два колеса и нечто вроде ложки, выпяченной вперед, на ней подпрыгивает человек с вожжами в одной руке. И чтобы ему удалось еще пустить в кого-то стрелу…

Стало почти тихо, трибуны отдыхали. Юкук на той стороне и мы на этой мрачно наблюдали за происходящим.

— Сидел бы во дворце, писал свою книгу, — выговорил Феоктистос. — Это будет уже четвертая. Ведь наверняка хорошо получится. А когда напишет — со всеми этими, монахами и прочими, придется разбираться.

Я издал какой-то вежливый звук, продолжая водить глазами по трибунам.

— Дело не в том, Маниах, можно ли изобразить бога — конечно, нельзя, если он бог. Как же ты его изобразишь? А в нашей священной книге, которую вы наверняка не знаете, ясно сказано: нельзя изготовлять образ любого создания что в небесах над нами, или в земле под нами, или в водах под землей — не склонитесь перед ними, не будете им служить… Так вот, не в этом дело. А в том, что вера должна поднимать душу к небесам, а не сгибать к земле.

— А вот колесничий, — сказал я, глядя на ближайшую к нам бронзовую статую народного любимца. — Он ведь тут тоже вроде бога. Можно ли его изображать, или никому не ухватить резцом его волшебную сущность?

— Очень смешно, Маниах. Так вот, эти монахи и прочие — они знают, что проиграли, что виноваты. Людям нужна счастливая жизнь, колесницы, музыка, вино, а не монастырь каждый день. А они… Да вот вам, пожалуйста — это ваш, что ли, человек? Ваши глаза и уши?

Я вздрогнул. Феофанос Сириец, в распахнутом плаще из необработанной лохматой козлиной шкуры, с волосами и бородой ниже плеч вылез на беговую дорожку и, нелепо размахивая руками, приближался к императорской ложе. Естественно, что святого человека даже сегодня никто не останавливал, это было его святое право — оскорблять и пугать императоров и кого угодно еще.

— Идиот, — сказал я мрачно. — Он и так известен всему городу. Ему этой славы мало? Куда он лезет? Подстрелят. Вдруг какой-то один солдат его не знает, зато умеет стрелять?

В дальнем конце пространства возникло какое-то движение, раздался отдаленный топот копыт. Нет, это еще не колесницы, это, похоже, уборщики решили еще раз почистить то место, где были быки и львы. Или — кажется — перед выходом колесниц положено кому-то из дем пройти по кругу и посмотреть, не валяется ли чего на дороге.

— Каваллин! — раздался заунывный голос Феофаноса, и еще какие-то слова.

Император благосклонно наклонил в его сторону голову и улыбнулся, блеснули камни на украшавшем его ожерелье.

— Идиот, — согласился Феоктистос. — И не обижайтесь, Маниах, если его сейчас…

Но тут я увидел — я ведь все время не сводил глаз с Юкука, оставлял его без внимания лишь на какие-то мгновения — увидел, как мой друг и наставник размахивает руками, прыгает на месте, а потом делает рывок на дорожку, прямо в руки охраны.

Но он — прежде чем его схватили за руки, за ноги и за шею — он все-таки успел. Успел показать мне что-то странное: нагнулся, наклонился в сторону, рукой, опущенной почти к плитам, бросил что-то вперед, и еще раз, и еще…

Цирк. Кинжалы.

Какой странной походкой идет к ложе святой человек — как будто… Фальшивая борода и волосы в мешке, вместе с вонючим плащом…

— Это не он! — закричал я в ухо Феоктистосу. — Это не стрела! Кинжал! В бедро — он промахнулся! Жонглер! Бросает! Это не он!

Из синевы над головой, показалось мне, воссиял невыносимый свет, окружающий Вэртрагну — божество огня и победы. Все стало просто и ясно.

Грохот копыт звучал, все громче. Лошадей было только две, колесница — совсем не золотая, но она вышла на прямую и неслась в сторону святого человека.

Одна рука Феоктистоса вцепилась в мой локоть, другая поднялась над его головой и рубанула несколько раз воздух.

Два солдата, помещавшихся на кромке ложи над головой императора, сделали какое-то неуловимое движение. Длинная металлическая дубинка в их руках пошевелилась и обрушила вниз что-то вроде серой занавески цвета металла.

Кинжал, уже вылетевший из руки человека в козьем плаще (это движение было абсолютно незаметно), как ядовитое жало, бессильно ткнулся в этот занавес, неслышно (для меня) звякнул об него и упал на головы солдат под ложей.

Мне показалось, что я вижу, как за этим кольчужным занавесом император продолжает улыбаться — улыбкой Зои.

Грохот копыт был уже рядом, стрелки у ложи натягивали луки (а ведь опоздали бы, подумал я), колесница поравнялась с метальщиком, неумелым зигзагом она замедляла ход. Вожжи держал кто-то с закутанной головой, метальщик вскочил на подножку, уцепился за пояс возницы, копыта снова загремели, и две фигурки на полусогнутых ногах, прижавшиеся друг к другу, начали резать толпу, выбегавшую на дорожку и отскакивавшую от взбесившихся лошадей. И колесница, шатаясь, вылетела через одни из ворот, ведущих вон с ипподрома.

Самое удивительное — я не могу сейчас вспомнить, была ли после этого гонка настоящих колесниц. Ну, конечно же, была, на возниц были сделаны на скамьях немалые ставки, а странный инцидент у императорской ложи — да задние скамьи наверняка и вообще не поняли, что произошло. Так что колесницы летели, это я не обратил на них никакого внимания.

Феоктистос, кажется, тоже. Он попросту улегся, с красно-бурым лицом, на нашу с ним скамью (я, подперев голову рукой, сидел рядом), отдавал приказы, выслушивал краткие доклады. Гул голосов вокруг доносился до меня только изредка — и то будто из-за толстой занавески.

— А знаете, Маниах, он все-таки сбежал, — деловито сообщил мне Феоктистос после очередного доклада. — Убил двух стражников осколком кувшина, представляете?

Ну, конечно он сбежал, как-то можно было догадаться.

— Он убил много тысяч человек, там, в Мерве, что ему еще два стражника? — мрачно отозвался я, размышляя о том, что вряд ли увижу живым настоящего Феофаноса Сирийца, бывшего монаха, книжника и в целом очень неплохого человека (на самом деле, как потом выяснилось, он выжил, его просто ударили по голове и отобрали фальшивые принадлежности святого). — А вы лучше скажите, Феоктистос, куда они там, по-вашему, направились, когда выскочили за ворота?

— В цистерну Базилики, куда же еще. Оттуда — удобный вход под землю. А под землей ждут мои люди. Катакомбы закрыты со вчерашнего дня.

Он ошибался — оба беглеца исчезли в толпе, которая не понимала, что за куча людей выскакивает веером из ворот ипподрома. Но понятно, что Хашим, с его незабываемой внешностью, очень быстро исчез после этого из империи, а тот, второй… зачем ему было тут оставаться? Мир велик, может быть, он так и бросает ножи в каком-нибудь цирке.

— Феоктистос, как это вам удалось связать кольчужный занавес за одну ночь? — поинтересовался я во время очередной паузы. — Я-то думал, что тут потребуется недели две.

— Какой там занавес, разомкнули кольца, отстегнули рукава, связали вместе пару-тройку кольчуг, — отмахнулся он от меня. А потом как бы заметил меня заново:

— Ну, теперь пусть эта пара от нас побегает. А наш триумфатор все сам видел и поостережется. Дни все холоднее, можно и в броне под плащом. Да много чего можно. Так, а вот…

И он посмотрел на меня с прищуром.

А я посмотрел на него.

— Феоктистос, а вы заметили, что тот самый человек, которого вы назвали легендарным убийцей, спас вашего императора? Да-да, это был он. Как насчет награды?

— Мы заметили, — сказал Феоктистос и замолчал.

Я отвернулся, оглядывая ряды счастливых людей на скамьях.

— На рассвете, — сказал, наконец, Феоктистос после нескольких тяжелых вдохов и выдохов. — Вот моя ему награда.

— Что — на рассвете?

— На рассвете, завтра, он покинет Город. И будет ехать очень быстро. Две недели. Дальше пусть в империи не показывается. Не советую. Да, да, не смотрите на меня так — их тоже никто не обидит, и ваших прочих людей, и эту вашу девочку…

— О, девочку ждут интересные события и большие дела, так что вы еще не раз ее увидите… Не думайте, что я ее забыл.

— Ну, и вы не думайте, — сказал, пристально глядя на меня, Феоктистос, — что все будет как раньше. Видимо, теперь логофесия дромы возьмет под свой контроль все эти ксенодохионы, приюты — все места, где могут остановиться иностранцы. Церковников никто выгонять оттуда не будет, но чтобы как раньше — не ждите. Своему другу у Сампсона так и скажите. И это только начало. А вот продолжение. Маниах, барида халифа Марвана больше нет. А где барид халифа ас-Саффаха? Смелее, смелее, вы же у них там — герой… впрочем, сейчас и у нас тоже… вы должны знать.

— Плохо вы знаете старого Бармака, если думаете, что он будет мне все рассказывать. Но барид есть. Хотя еще слабенький. А где он здесь, в вашей империи… есть у меня некоторые мысли. Послушайте, Феоктистос, ведь рано или поздно вам будет нужен путь к новому халифу? Логофет дромы вряд ли сможет вести разговор с ним или его людьми, а вот вам понадобится какой-то канал связи…

— Маниах, запомните на всю жизнь, которая может оказаться очень короткой, если вы… Если вы еще хоть раз будете меня учить моей работе…

Я раздраженно дернул левым плечом:

— А тяжело с вами общаться, Феоктистос. Давайте вот как: приехали бы вы, что ли, в Самарканд, там я вас буду запугивать. Высылать ваших людей из города на рассвете… Не приедете сами, пришлете туда своих людей. Рано или поздно.

— Это приглашение? Мысль понял. Да и прочие города — Бухара, Чач…

Честное слово, на прощание мы обнялись. Впрочем, мы знали, что прощаемся ненадолго.

Рассвет, желтоватые кроны деревьев, первые лучи подсвечивают их, поднимаясь снизу вверх, из-за горизонта, через тяжелый туман в низинах. Отчетливость линий — зазубренные вершины холмов, слоеные стены у ворот на Адрианополь.

— Думал, не уеду живым, хозяин. Обычное дело, конечно, рано или поздно… Но…

— Я знаю, Юкук. С каждой станции до границы я должен получать от тебя по письму. Если с очередной не получу, буду выручать. Но думаю, что Феоктистосу тут можно поверить. Мы с ним еще поработаем, мы ему нужны. А вот что касается дальнейшего… Знаешь что, Юкук, пора. Вот письмо брату. Как раз когда из Самарканда уйдет зима — тебе пора будет в путь. А это совсем скоро.

— И я увижу?..

— Жизнь — такая штука, в которой иногда бывает справедливость. Увидишь.

— Какой он?

— Не говори никому из здешних обитателей, но он огромный. В нем миллион человек по спискам императорских ведомств, но на самом деле не меньше полутора. Особенно когда провинциальные кандидаты приезжают сдавать экзамены. Здешние жители никогда не поверят, что есть что-то больше их города. Но они ошибаются.

— Колонны? Камень?

— Наоборот. Это здесь мир камня, который стоял бы вечно, если бы его не растаскивали на материал для новых каменных громад. А там — мир дерева. Этот город — огромный сад, Юкук. По нему протекают каналы, над каналами полукруглые мосты, они отражаются в воде, и получается идеальный круг, кольцо из камня, в которое продета струя воды. Везде зелень, деревянные павильоны и большие серые крыши. Там громадные, широкие проспекты, множество лошадей. И там, как здесь, чувствуют себя как дома люди множества народов. Потому он и великий город — Чаньань. Ты заслужил это, Юкук. Может быть, и я тоже. Тогда скоро встретимся там.

Осенние птицы перекликаются над головой, скрипят мощные ворота, телеги, стучат копыта. Чир встряхивает головой и просится домой.

А дальше я мог бы проделать одну великолепную штуку, доставшуюся мне в виде прощального подарка Юкука. Это было бы, наверное, просто. Два одинаково одетых человека одного роста, один из них я. Носилки за занавеской. Один человек входит в хорошо известную мне лавку, у которой есть выход назад, во двор. Возвращается, снова туда заходит — пока следящие за мной от дома «вторые тени», люди Феоктистоса, не теряют окончательно голову. А дальше Чир по ту сторону квартала, двое сопровождающих, и так далее… Но это так сложно. А получилось все очень просто.

Речь ведь шла не просто об известном, а о знаменитом, действительно знаменитом человеке. И не так уж трудно было узнать, куда в этот день такого человека пригласили — за очень хорошие деньги, разумеется.

Это был совсем маленький форум, на покосившихся ступенях какого-то храма безумствовала неплохо одетая толпа вроде бы солидных людей. Пусть простят им их боги, но они, кажется, в описываемый момент пили молодое вино в неумеренных количествах — а ведь этого нельзя делать ни в коем случае.

Если бы не веселый ритм цимбалов, то вся компания выглядела бы попросту зловеще — на всех были мертвенные маски, увенчанные какими-то растениями и колосьями. Но никого из людей на форуме это не пугало, потому что был осенний день памяти святых нотариев, и в этот день пустовавшее место одного из нотариев — не святых, а вполне живых, одного из двадцати четырех в городе, наконец заполнилось. А такое событие положено отмечать выпивкой (поили, как мне кажется, даже продавцов жареных колбасок на форуме), спектаклем, желательно пантомимой — и как можно более непристойной.

Один из веселящихся выскользнул из толпы и, качаясь и расставив длинные тощие руки, приблизился ко мне.

— Маниах! — услышал я знакомый голос, а прочие слова, конечно же, были мне непонятны. Зато понятна была съехавшая набок маска, из-под которой выбивались рыжие волосы и рыжая щетина бороды, а также глядящие в разные стороны нетрезвые желтые глаза. Еще понятнее — запах вина и чеснока.

Андреас еще не стал сенатором. Только нотарием Великого Города. Что тоже немало.

Я освободился от его объятий и сделал несколько шагов в сторону. Ее окружала небольшая толпа собратьев по труппе, и только тренированный взгляд мог бы увидеть в этой толпе пару очень мускулистых и собранных молодых женщин.

— Сакр, — сказал я им, похлопав себя кулаком по груди. — Ястреб.

Даниэлида, сидевшая, в ожидании выступления, под стеной, была под хорошей охраной. Я опустился на корточки рядом с ней, заглядывая в ее непроницаемо-черные глаза над дерзким изгибом носа.

— Старый Бармак гордился бы тобой, — сказал я ей шепотом.

Лицо Даниэлиды изменилось — она, конечно, не понимала моих слов, но имя Бармака сказало все и сразу. Мускулистые женщины незаметно исчезли из моего поля зрения — зашли за спину.

— Мне надо было вспомнить только одну фразу из десятков, прозвучавших там, в Юстиниане: школа мимов в Газе. Газа — это сейчас в империи халифа. Могло бы навести на мысли, но кто же обращает внимание на каждое сказанное слово. И пришлось узнать очень многое уже здесь. Про странствующих евреев ар-Раззани, которые из Сирии. Про то, что именно о них пошла в последние месяцы странная слава как о людях, хранящих тайную магию повеления духами, особенно некоей демонессы Гилоу. Про то, что только у них настоящие талисманы и амулеты против дурного глаза, стоящие чудовищных денег. Что может быть лучше для барида халифа ас-Саффаха? Особенно если барид сам зарабатывает себе на пропитание, поскольку руку на кошельке держит на редкость скупой человек по кличке Мансур. И вдобавок если к тайным знаниям тянутся люди из лучших, богатейших семей этого города, да от них отбоя наверняка нет.

Даниэлида, может быть, меня не понимала. Но этого и не требовалось. «Газа», «ар-Раззани», «Гилоу» — Даниэлида смотрела на меня лукаво, в глазах ее горела нешуточная гордость. Нет, это был настоящий разговор двух шпионов, вдобавок со стороны выглядящий более чем невинно: богатый иностранец забрел к своим старым знакомым и теперь пытается договориться со знаменитой актрисой сами знаете о чем.

— Я мог бы догадаться, когда увидел твою спину в переулке у местной колдуньи там, в Юстиниане, — продолжал я. — Чего же проще: кто еще дал бы самые магические из амулетов несчастной Зои, которой так хотелось стать снова матерью? Кто держался на расстоянии от ее избранника, удостаивая вниманием всех остальных в компании, без исключения? Ну, и кто еще мог бы без труда узнать от нее, что в Юстиниану отправляется некто Маниах, и кто мог бы знать, что это и есть знаменитый Ястреб? И чего проще прямо из Юстинианы отправить человека к сыну Бармака, Халиду? Или самой проскакать в его лагерь, сломя голову, и вернуться. Кто, если не агент Бармака, мог знать заранее, что Халид там будет? Халид, правда…

Тут я осмотрелся — нас оставили наедине, образовав почтительный круг.

— Халид рассказал мне занимательную историю про перехваченного шпиона Хашима. Но показать мне его живьем не смог, а рассказ о человеке — это еще не доказательство того, что такой человек вообще существовал. А зачем принц Балха будет врать мне, своему собрату по крови? Допустим, чтобы не выдать агента чрезвычайной ценности. Вот и все.

Даниэлида, великий мим, положила палец в рот и начала сосать его, наклонив голову: ах, как хочется. Как хочется поговорить по-настоящему, но… Тут я вспомнил, что так до сих пор и не услышал ни одного произнесенного ею слова. Только поющий голос.

Я поднял руки к шее, медленным движением (с оглядкой на невидимых женщин охраны) вытащил висящий под туникой всесильный амулет:

— А как жаль, что Зои не смогла… Я бы не отказался от… Но не всякое волшебство работает. Впрочем, эта штука хорошо защищала меня от… всяких демонов.

Даниэлида — глаза ее дерзко поблескивали — протянула руку к амулету, коснулась его. Толпа вокруг издала уважительное «о-о-о». Здесь все знали о магии ар-Раззани.

— И еще, — сказал я, вставая. — Спасибо за песню.

эпилог

— Вот и все, — Сказала Анна, задумчиво грызя морковку. — Море сегодня хорошее. А потом — зима. Ты ведь не отправишься в путь зимой, сер Нанидат?

В путь? Я перевел взгляд на щедрое серебрящееся пространство, расчерченное широкими полосами и расцвеченное крошечными парусами кораблей. Мой путь никогда еще не шел по воде. Он — в эту пору — пересекал бы холодные возвышенности Ирана, где нельзя будет спать на холмах. Нет, я останусь пока здесь, до весны, среди постепенно заволакивающего мерзнущий город дыма.

Они знают массу способов согреться, эти обитатели Константинополя. Недалеко от моего дома есть большая стекольная мастерская, куда холодными вечерами как бы случайно заходит множество народа, потому что три соединенные вместе печи дышат щедрым жаром. Кто-то приносит с собой вино, угощает хозяина, кто-то тащит хлеб. А когда разговоры смолкают, все сидят, устремив взгляд на шест в руках стекольщика, на насаженную на этот шест медленно меняющую очертания багровую медузу, излучающую таинственный живой свет.

Может быть, здесь то, что осталось от души Иоаннины, этот горячий морской цветок, пылающий жидким рубином.

— Что значит — вот и все? — сказал я, глядя на Анну. — Ты забыла кое-что. Например, про твою будущую жизнь. Про жеребенка.

— Ум? — оживилась она. — Ты придумал, куда я его дену?

— Чего же проще, — сказал я. — Это долгая история, но вашему императору нужны новые кони. И мы отправим ему в подарок несколько лошадей, лучших в мире, и несколько жеребцов. Но растить для него жеребят будем все-таки мы. Это будет там, за городской стеной — если присмотреться, то ты увидишь вон те кипарисы… и чуть дальше, за ними… Я не знаю никого, кто лучше подошел бы для этой работы, чем ты. Да, да — чтобы возглавить ее. Тебе помогут, ты достаточно умна, чтобы понимать, в чем молодость мешает, а в чем — наоборот. Почему именно ты? А кто еще в этом городе сможет говорить с лошадьми по-согдийски? Не говоря о том, что с ними приедут еще и конюхи, тоже согдийцы. Которые долго еще не смогут здесь быть как дома. А ты, вдобавок — полноправный житель империи.

Мы сидели на ступенях у входа в монастырь Хора, под теснящимися вверху куполами (самый большой увенчан тяжелым крестом), полуарками и полуколоннами на фасаде. Прямо над нашими головами колонну украшала корявая надпись — как сказала Анна, она означала «Кириак, сын Георгия». Кто он такой, кому до него дело?

Анна молчала и странно смотрела на меня, положив подбородок на колени.

— Для тебя там будет построен дом, — продолжил я. — Рядом с конюшнями, но на холмах. Такой, как был у тебя в Юстиниане, но лучше — новый. У тебя будут свои колонны из отличного мрамора. Ты постепенно станешь знаменита — да вот как Зои, а почему нет? Кто-то сказал бы, что это — странная благодарность тебе за крики в ночи, и за прогулку по катакомбам, и за все остальное. Но это не худшая из благодарностей — дать человеку шанс сделать то, что он умеет делать лучше всех на свете. Ты говоришь с животными на их языке. Ты умеешь лечить людей — как и я, и чего же проще — наблюдать за теми, кто ухаживает за конями, кони ведь тоже болеют. Ты как будто рождена для седла, и это меня просто удивляет — я думал, что только у нас, в Согде и Великой степи, появляются на свет люди, которые так…

— Жеребенок, — напомнила Анна.

— А жеребенок — первый же из жеребят дома Маниахов, который появится на свет… Или второй, тот, который с тобой подружится… Он будет твой, императору достанутся остальные, после тебя. И это будет лучший жеребенок в мире, действительно лучший, потому что кровь ферганских коней — это не подделаешь, не изменишь. Они прекрасны, дорогая Анна. Они летят над землей. И ты это более чем заслужила. Не какие-то там деньги, а настоящую жизнь.

Анна заплакала, уронив голову в колени — тихонько и вежливо, вытирая глаза не очень новой накидкой. Нежный возраст, подумал я. Хотя — а что со мной самим творилось, когда я впервые в жизни получил свой шлем, меч, броню и первую победу. Горькую, как все мои остальные победы.

— Письма в Самарканд ушли, — сказал я. — С Юкуком. Это быстро. Император хочет иметь первых ферганских коней уже через два года. Весной начнем строить твой дом, пока первые караваны тронутся в путь.

Анна раздраженно пожала — нет, дернула — плечом.

Левым плечом.

Я смотрел на нее и молчал.

Снежные чайки с моря кружились над нашими головами. Они кричали об Иоаннине, чье лицо я забыл, о моей древней крови — крови путешественников, лекарей, всадников, воинов, не поднимающих меч.

— Наконец-то ты понял, — придушенным голосом сказала она.

И мы просто тихо сидели и смотрели на море. Больше мне никуда уже не надо было торопиться. Мы обо всем еще успеем поговорить. А сейчас достаточно было смотреть на мир, который наконец-то стал таким, каким он должен быть.

— И не спрашивай, как звали мою мать, — мстительно сказала Анна. — Ты помнишь, как. И я помню. А больше, наверное, уже никто.

— Но ведь твоя мать даже не знала, наверное, как правильно произнести мое имя…

— Еще как знала. Нанидат, индийский принц. Я была маленькой дочерью индийского принца, представляешь? А потом… когда я уже жила в приюте… я начала обходить все рынки по воскресеньям, в другие дни нас не очень-то выпускали, и постепенно поняла, что такого слова нет. Есть река Инд, невозможно далеко. Есть Кашмир… много-много других стран… зато согдийцы в нашем городе есть, и имя «Нанидат» для них самое обычное.

— И ты что, вот так раз за разом, месяц за месяцем…

— Но это было просто. Хожу, трогаю их шелк, потихоньку учу язык… Шелк — пренак, как красиво… И осторожно-осторожно расспрашиваю про все, что можно, например, про Нанидатов. Сколько же их там оказалось, у вас, в Самарканде! Но не все же добирались до Города.

— А, — сказал я, внезапно поняв. — И тогда девочка, которая задает вопросы про владельца очень необычного торгового дома, привлекла внимание одного человека, который здесь отвечал за… И он пришел на тебя посмотреть. Кто же у нас тут работал несколько лет назад, даже не вспомню.

— Виус, — с упреком сказала Анна. — Дедушка Виус.

— Так, дай я сам догадаюсь. Он пошел к тебе в приют, чтобы узнать, откуда девочка…

— Плохо ты о нем думаешь. Он туда пошел, но вопросов как бы и не задавал. Он предлагал деньги и помощь. Он говорил матушке Феосеве, что его торговому дому всегда нужны переводчики, а тут, кстати, бегает какая-то девочка, интересуется шелком, быстро запоминает слова… И как же матушке было не рассказать такому гостю хоть что-то о том, откуда девочка, кто была ее мать.

— Не задавал вопросов, ну, конечно…

— Если надо, чтобы тебе все рассказали, не спрашивай ни о чем, сделай так, чтобы сами захотели и сами все сказали, бормотал он. Думал, что я не понимала. И дальше — просто… Проще не бывает. Он предложил матушке Феосеве, чтобы женщины из вашего торгового дома, а поскольку их здесь почти не было, то и мужчины, если под присмотром, будут приходить и учить меня языку. Конечно, она была рада. Ведь приюты должны давать девочкам хорошее образование.

— Так, так, — сурово сказал я. — Дорогая моя Анна, а вот сейчас будет самое интересное. Старик Виус, значит. И как это получилось, что он не исполнил свой долг? Как это он не сообщил мне, что у меня в империи есть…

Тут я остановился, и с усилием выговорил, наконец, это слово: дочь.

— Ой, ну просто, — небрежно махнула рукой Анна. — Я придумала вот что. Виус был тут главным, кроме тебя, конечно, но тебя не было. А еще было положено, чтобы все знал Фархуман. И особенно про переводчиков. Ему достаточно было тогда просто спросить в приюте, кто я такая, но это было бы позже, гораздо позже. Поэтому дедушка Виус, перед тем, как уехать домой отдыхать, просто перевел меня к святому Павлу. А там наставницы знамениты, лучшая школа для девочек… Вот, Фархуман наверняка там спрашивал — когда я начала иногда работать на твой дом, переводить — но у Павла никто ничего не знал. А дедушка Виус уже был дома.

— То есть он организовал хорошо спланированную операцию…

— Это не он. Это я, — скромно сказала Анна.

Я молчал долго. И все-таки спросил: «зачем»?

— А затем, что я не хотела, чтобы тебя предупредили: а вот тут живет и зарабатывает деньги твоя дочь. Это нельзя было так делать. Надо было — вот как сейчас. Чтобы ты сам…

— Ты все это спланировала, как… — почти прошептал я. — Сколько тебе было? Десять лет? Двенадцать? Если нужны были другие доказательства… Это даже не моя кровь, дорогая Анна. Это кровь моего великого деда. И многих, многих до него.

Носилки с шелковой занавесью проплыли мимо нас, внизу ступеней, по улице, их тащили в сторону форума Стратигов четверо здоровенных слуг. В щели между тканью мелькнула на мгновение маленькая рука с блеснувшими кольцами. Анна мельком посмотрела туда.

— Скажи, — решилась, наконец, она, — это все правда? Моя кровь — кровь знаменитых торговцев? И воинов? Вот тот, который Маниах Великий, который изменил мир, создав новые торговые пути, обманув персидского царя царей… И он тоже — мой предок? И это все я?

— Ну, да, — рассеянно сказал я.

— И воины Великой степи, предки твоего отца… Ты и правда принц…

— Да, да. И еще кровь древних царей, встретивших этого вашего, как его там, героя — Александра, и отдавших ему свою дочь Рокшанах. Она — это тоже ты. И я.

— То есть моя кровь — древнее, чем вот у нее? — Анна кивнула вслед удалявшимся носилкам неизвестной патрикии.

— Скорее всего. Хотя кто знает. Может быть, она просто не знает, что среди ее предков — вот этот их… ваш… слепой поэт, по стихам которого вы здесь учитесь читать, или тот же убийца и неудачливый полководец Александр. То есть вы с ней были бы в родстве, если бы у Александра выжили дети. А может быть, ее предок — простой свечник откуда-нибудь из Афин, но вот предок жены свечника… Ты привыкнешь, моя дорогая, к этой мысли. К простой мысли, что древняя кровь — это не радость и не гордость. Это когда ты хочешь сделать какую-то мелкую пакость, но вдруг тебе становится не по себе. И только. А еще это — как если бы ты была жеребенком… И люди смотрят на тебя и удивляются: ах, как же он легко несется по лужайке… А ты — просто жеребенок, и думаешь, что ничего особенного не делаешь, просто бежишь…

Я сделал глубокий вдох и встал, протягивая ей руку.

— Ну, и отдельно от крови есть еще такой пустяк, как деньги. Пойдем, моя дорогая. Кажется, тебе пора получить не только тот дом, что у конюшен, а вдобавок и что-то другое. Как насчет садов и виноградников за Золотым Рогом, подальше от Галаты, напротив Влахерны? Ты будешь смотреть оттуда на стены, купола и колонны Города…

— Ой, сядь, пожалуйста, — мученическим голосом сказала Анна.

— Ну, да, да, это ведь не пустяковый вопрос — свой дом. Но ты просто не представляешь себе, сколько у тебя денег. И дом в Самарканде — это уж совсем просто. А тут — что такое домик на том берегу Рога, где форум Гонория, театр и верфь, а дальше — пустые холмы с садами? Тысячи полторы золотых номисм, и только. А хочешь — дом вон там, на соседней улице? Ненамного дороже в наши дни, когда город стоит полупустой. Значит, так: помещение для приемов в форме креста, с куполом наверху, на четырех колоннах, жилые комнаты, с открытой террасой, вымощен мрамором. Свой колодец. Да хоть пчелы, ты и с ними договоришься. И это все — хоть на той неделе.

— Я выхожу замуж, — перебила она меня. — Мне ведь уже почти восемнадцать лет, забыл? Четыре года как можно выходить. Все подруги из приюта уже давно…

— А, — остановился я. — Ну, конечно. Конечно же, замуж. Да.

Стало тихо, даже чайки унесли свои тяжелые тела вперед и вниз, к синеющей вдали воде.

— Аркадиус, конечно? — сказал я удивившим меня самого голосом. — Который срисовал с тебя эту свою… И говорит, что ты — святая.

— Да какой еще Аркадиус. Наоборот, Марианос. Я лечила его сестру, она попала к нашей лекариссе, там была целая история. Ой, он такой милый, и так на меня смотрит, будто сейчас заплачет. Работает в оффикии претора Синопа, асессором, получает в год семьдесят две номисмы. Такой молодой, а уже…

— О, — не мог остановиться я. — Значит, я попал на твою свадьбу? И скоро?

— Через два месяца, помолвка была десять месяцев назад.

— Я его увижу — когда?

Анна сделала глубокий вдох.

— Слушай, здесь требуется хорошо продуманная операция, — сказала она, наконец.

Я благосклонно кивнул.

— Свадьбы с язычниками запрещены, но я — из монастырского приюта, так что тут все хорошо. Но его родители, ужас просто… Брачный договор ведь заключают они, и его скрепил нотарий. И если они узнают, что я — не сирота, а ты — иноземный принц, они что-то подстроят. В общем, сначала должна быть свадьба, а потом… Между прочим, муж ведь может распоряжаться имуществом жены. Помнишь этого голенастого, Андреаса? Как он рассказывал насчет vis maior и прочих ужасов?

— Вис, кто бы он там ни был. Никогда не забуду.

— А вот потом мы придумаем… Есть ведь доверительное управление имущества детей…

— Кого?

— Детей. Я правильно произношу это по-согдийски? У тебя должны быть внуки, ведь правда? И не меньше троих. Вот таких здоровенных хомяков. Синоп — то самое место, где их следует растить. Подальше от родителей, которые сами из Каппадокии.

Я смотрел на нее… с разочарованием? С жалостью? Это моя… моя дочь, и какой-то асессор… из Синопа, где бы оно ни было… И вот этот удивительный ребенок уедет навсегда в какой-то город с непонятным именем?

— А потом, когда хомяков можно будет оставить на няню, — продолжала Анна с энтузиазмом, — то Синоп — это очень интересное место. От Синопа можно очень быстро доплыть до Лазики, а ведь это страна, где когда-то было золотое руно. А если, наоборот, прямо через море на север — там Таврика, а дальше хазары. Говорят, в Таврике высокие берега над морем, и по скалам вьется такая странная колючая травка с толстыми стеблями. И ведь есть еще другие места, которые отсюда не видит глаз, там везде-везде надо побывать. Кашмир. Самарканд.

— А, — сказал я. — Ну, конечно. Что там, где не видит глаз? Да, да…

И вздохнул, наконец, полной грудью. И улыбнулся.

Все правильно. С ней все будет хорошо.

— Лекарисса ждет, — заволновалась Анна. — Там больные. Я приду к вам завтра, не скучай.

И, подобрав накидку, быстро двинулась вниз по крутому холму.

Зимой, вспомнил я, ветер с моря будет пронизывать до костей. Но зимой вкуснее рыба, и горячее вино.

Завешенные шелком носилки снова показались внизу, у подножья холма. Только сейчас их тащили уже трое, четвертый слуга не держался за жердину, а шествовал отдельно, нагруженный покупками, завернутыми в ткани. Для дамы бесчестье прогуливаться в сопровождении всего двух рабов, вспомнил я, пытаясь улыбаться.

Рука в кольцах, как и в прошлый раз, мелькнула между занавесями, и носилки остановились. Нога в сандалии нащупала землю, маленькая женщина выскользнула из них и, устремив на меня золотистые глаза, начала подниматься по ступеням.

— Она все рассказала, наконец-то? — спросила Зои, глядя на меня сверху вниз. — Вообще все, и про Синоп тоже? Вижу, что да. Здравствуй, мой светлоглазый варвар. И не грусти. На самом деле ты счастливее всех на свете.

— Опять спланированная операция? — поинтересовался я, глядя на ее носилки.

— Ну, какая там операция? Девочка просто боялась до смерти, пока я не обещала, что буду рядом и поднимусь к тебе, как только все закончится. За тебя она боялась, между прочим. И за себя. Она ведь готовилась к этому разговору всю жизнь, не забывай.

— Ты все знала с самого начала, — проговорил я, вспоминая. — Когда я сказал, что у меня нет детей — и ты посмотрела на меня…

— Но, дорогой мой, это было просто смешно! Я поняла, что здесь надо разобраться. Но все до единого в нашем отряде не были слепы, все-таки. Она держит плечи, как ты, ставит ноги, как ты. А то, что у людей есть еще лицо, тебе известно? Всем было яснее ясного, что ты путешествовал с дочерью. Я понимаю, что мужчины это делают редко, но… Чаще смотри в зеркало. Улыбайся себе.

— И Феоктистос, значит, был твердо уверен…

— Ты тоже мог быть твердо кое в чем уверен. Феоктистос на пять шагов бы к ней не подошел, зная, что я все время рядом. И не подходил. Мы с ней говорили и говорили о том, какой ты замечательный человек, и какой слепой. А кто такой Феоктистос, простите пожалуйста? Даже если бы у меня не было такого брата, пусть и троюродного, как наш триумфатор, то все протоспафарии, сенаторы, логофеты если не сами учились у меня, то их дети или дети друзей. Твоя девочка никуда бы не делась. Но как же она ругалась, что ты ничего не понимаешь, у святого Павла за такие слова бы поставили на колени на горох, наверное.

Тишина, чайки возвращаются. Пока что — медные облака и живое небо октября над морем. А потом — лед на воде и пенные тусклые волны зимы. И серые пахнущие дымом туманы над Золотым Рогом, сияющий громадный шар солнца за холмами, куполами и кипарисами города. Ласточки понесутся над головой стаями, и придет весна.

— А что ты будешь делать весной? — вдруг прозвенел над ухом голос Зои. — Зимой я знаю, как развлечь героя и иноземного принца. Ведь будут Брумалии, а потом и календы. А между ними Рождество. Ты знаешь, что тут будет твориться, по всем улицам? Мужчины переоденутся женщинами, а женщины — мужчинами. И все будут в масках. Начнут бродить от дома к дому с песнями и плясками, стучаться в двери, напрашиваться на пиршества у незнакомых людей. А во дворце мои «зеленые» устроят готские игры, это вообще сказка, они уже готовятся. Император будет швырять серебро в толпу — тебе не пора немного разбогатеть?

— Только и остается.

— Очень хочется переодеться в мужчину, но как тебе совсем другая идея — если я научу тебя плавать?

— Что?

— У меня своя баня, в ней бассейн, с подогретой водой. Мне эта идея кажется интересной, а во время Брумалий можно все, особенно если поздно ночью. А зачем учиться плавать — видишь ли, тут есть одна история. Когда придет весна, корабли смогут выйти из гаваней. И можно отправиться вдоль берегов, от острова к острову, и знаешь ли ты, какая вода в маленьких бухтах, где нет никаких людей вокруг? Как иранская бирюза. Мы плавали бы там голые, как боги. Сколько угодно, всю дорогу до одного очень необычного места.

Я посмотрел на нее.

— У меня сегодня день, когда очень хочется делать подарки, хотя не вполне получается. А если я подарю тебе корабль, моя дорогая сенатрисса? Всего-то цена пары хороших лошадей. Десять евнухов-моряков, чтобы не мешали, как насчет этого? Евнухи бывают моряками?

— Тебе не удастся пошвырять деньгами в этот день, иноземный принц. Как насчет прогулки от острова к острову на борту императорского дромона?

— Так, — сказал я, и сел очень прямо. — Одно очень необычное место, ты говоришь. Хорошо продуманная операция.

— Они захватили Равенну, — тихо и серьезно сказала Зои, чуть морщась. — Константин разрывается между восточной границей и фракийской, где что-то надо делать с булгарами. И уже никаких сил не остается на западные земли империи, где и живут-то уже давно одни варвары, готы, герулы, еще кто-то… Равенна была последней нашей точкой опоры.

— Кто из этих готов захватил вашу Равенну?

— Лангобарды, если тебе это хоть что-то говорит. Мне — немногое.

— Так, и очень интересное место…

— Вода. Последнее, что остается. Земля уже вся у лангобардов, а вот южнее Равенны — там есть такая лагуна. Отмели. Дома строят буквально в воде. Много поселков, странные названия: Маламокко, Мурано, Риальто… Мы это все вместе называем так: Вениче.

— И что я там буду делать, в этой вашей Вениче?

— Есть рыбу, мой дорогой! Когда ты говоришь о рыбе, меня терзает голод. Ты сможешь там ловить ее рукой с террасы. За хвост.

— Отлично, а ты…

— Что может делать женщина? Там будет какой-нибудь мужчина с бородой, с серьезным поручением — поговорить о торговле, например. Ну, а мои разговоры серьезными никак быть не могут, что такое женщина, в сущности… Просто хочется кое-что понять. Посмотреть кое-кому в глаза, разобраться, что это за люди. Они ведь ромэи, пусть только на словах. Посмотреть, кто ими может и хочет командовать. Вообще, понять, что там станет — город на воде? Или что-то другое? Лучше женщины тут никого быть не может.

— А я, значит, буду есть рыбу…

— Говорить о шелке, ведь оттуда корабли могут пойти к варварам на запад, они очень хорошо относятся к шелку…

— Внимательно смотреть по сторонам, понимать, кто есть кто, общаться с колдуньями и ведьмами…

— О, ведьмы, ведьмы из Вениче! Наверняка плечи как теплый бархат, и непременно дерзки и насмешливы. Ну, и — моложе, и лучше меня. Но если встречу, то тебя обязательно познакомлю с парочкой. Поедем, мой светлоглазый варвар. Надо лишь дождаться весны.

— Конечно. Конечно, поедем.

ПАМЯТЬ ЮСТИНИАНЫ: СПАСИБО ПОМОГАВШИМ МНЕ СДЕЛАТЬ ЭТУ КНИГУ

Востоковед, специалист по Китаю и Юго-Восточной Азии, пишущий об империи, и близко не похожей на Азию, империи, где жители в описываемый период считали Китай сказкой — это, конечно, авантюра. Но какая! Какое редкое удовольствие — вгрызться, пусть за жалкие два года, хоть в малую часть истории Византии (жители которой, кстати, не знали такого слова — Византия, они называли себя римлянами, а свое государство — Римом, Римской империей, да оно этой империей и было).

Проблема с этой страной в том, что книг о ней написано тонны. В любом приличном книжном магазине, от Нью-Йорка до Гонконга, вы найдете минимум полку новых изданий об этом государстве, тень которого и сегодня тревожит чувства (и, кстати, совесть) многих народов.

Но где бы я взял такие сокровища, как сборник о византийской магии, или о еде и вине, или… Это все, и множество умных советов, мне досталось из рук Михаила Грацианского, директора Русского исторического института, возможно, лучшего сегодня в России византиста-медиевиста. Ему — мои огромные благодарности.

Грацианский, однако, не только не стоял за моим плечом (книгу все-таки писал я сам), он не смог прочитать рукопись перед выходом: на Историческом факультете МГУ была сессия. Поэтому, уважаемые византисты, ошибки здесь есть. Непривычная для меня ситуация, но в этот раз, в этой книге — точно есть. Одни имена чего стоят. Сергиус или Сергиос? Я понимаю, что испытывает профессионал, натыкаясь на такие вещи. Это все равно как если бы кто-то посторонний залез в мои азиатские сады и не мог бы даже нормально выговорить или написать имя такого человека, как Нзян Чжунчжэн. А это, все-таки, один из героев моего предыдущего романа, более известный миру как генералиссимус Чан Кайши.

Поэтому мне остается только одно: признаться в склонности к хулиганству, заранее попросить прощения. И привести здесь классическую фразу насчет того, что даже при отличном консультанте за ошибки несет ответственность автор.

Авторскому нахальству способствовало одно особое обстоятельство — мы с Нанидатом Маниахом попали в «темный век» византийской истории. И поэтому могли там развлекаться довольно свободно, вдобавок — не понимая без переводчика языка этой страны.

Темным тот век называют оттого, что эпоха иконоборчества — да, в общем, борьбы государства с зашедшей не туда христианской мыслью — к счастью, закончилась, как нетрудно догадаться, возвращением икон. Победители хорошо постарались стереть память о побежденных из умов последующих поколений. Книги императора Константина Пятого, летописи, документы — не осталось практически ничего.

Однако люди того времени, наверное, очень удивились бы, узнав, что они живут в «темные века». Они, скорее, ощущали нечто совсем другое — что живут в счастливое и прекрасное время, когда жизнь возвращается к норме, и дальше будут одни радости и победы.

Эта книга — привет через века множеству веселых и умных людей ушедшей эпохи, передававших из поколения в поколение факел надежды и оптимизма. Мы тоже живем искрами того огня.

А память о Константине Пятом, одном из самых удивительных полководцев мировой истории и одном из двух великих воинов-императоров за все одиннадцать веков истории второго Рима… Да, у византийцев было много хороших воинов. Но в 813 году, через 38 лет после его смерти, под стенами города появилась армия болгарского хана Крума. И как бы ни пытались вытравить память об иконоборце, толпа константинопольцев пошла именно к могиле Константина — к каменной глыбе усыпальницы святых Апостолов с криками: встань, отец, пробудись, потому что твоя страна в опасности.

Этой базилики больше нет, но довольно точную копию сделали потом венецианцы. Вы, наверное, видели ее. Она называется — Сан Марко.

Могилы Константина тоже нет, ее разрушили, из камня усыпальницы делали прилавки для ремесленников. Останки полководца были выкинуты из гробницы и сожжены на конном рынке Амастриана.

Святые изображения, эйконы, вернулись в империю, и, кто знает, может быть, сохранить их традицию помогла фреска Аркадиуса на стене разрушенного дома в никогда не существовавшей Юстиниане.

Моя благодарность тем, кто изучает историю этого замечательного государства — без нее мы остались бы в глухой амартии. И еще раз — не возмущайтесь ошибкам. Так же как и притянутым через пару столетий цитатам для Удивительного Андреаса: уж слишком хороши. Будем считать, что перед вами просто сказка. Сказки тоже нужны.

Мы с вороным Чиром благодарны Дарье Майоровой, инструктору по верховой езде. На тот момент, когда пишутся эти строки, еще непонятно, как будет выглядеть обложка этой книги, будут ли на ней, как на прежних, фотографии автора. Если будут — или если они появятся на сайте издательства — то станет очевидно, что благодарить надо еще одну личность, не вороной масти, а как раз наоборот — снежно-белой. Его зовут Пиша (на самом деле — Питтсбург), по крови он араб, и на фото отлично видно, что добрее и терпеливее этого хомяка нет животных на свете. Чудесный конь, ну ничего общего со зловредным Чиром.

Благодарю Гаянэ Сейранян за хорошие книги об Армении. Спасибо моему семейству, прежде всего моей жене Ире Чэнь за своевременные и многочисленные напоминания о том, что я — гений: без таковых книги не пишутся. Анастасии Чэнь за доброту и терпение, а Анне Чэнь за… как это по-русски… за прототипствование. Хотя теперь-то я знаю, что это — скорее язык эллинов.

Как и в случае с дилогией об Амалии, к этой книге написан диск. Диск из музыки, которая звучит на ее страницах. Более того, одновременно сделаны, наконец-то, диски и к двум прочим романам «маниаховского» цикла. А дальше — сижу, не нарушаю закон об авторских правах, диски не распространяю. Ну, разве даю послушать очень близким друзьям, а потом — сразу беру назад.

Мои благодарности и восхищение замечательной Хелависе за песни «Далеко» и «Волкодав» из ее диска 2009 года. Как, впрочем, и за ночную гонку к логову дракона у Юстинианы.

Предыдущие две книги про Нанидата Маниаха заканчивались стихами. Эта тоже могла бы… и ведь стихотворение такое есть. Это — Иосиф Бродский, «Каппадокия». Которое кончается так:

Битва выглядит издали как слитное «О-го-го», верней, как от зрелища своего двойника взбесившаяся амальгама. И с каждым падающим в строю местность, подобно тупящемуся острию, теряет свою отчетливость, резкость. И на востоке и на юге опять воцаряются расплывчатость, силуэт, это уносят с собою павшие на тот свет черты завоеванной Каппадокuu.

Почему в этот раз стихотворение, которое растворено во многих строках «Любимого жеребенка», все-таки не вошло в саму книгу — не знаю. Наверное, есть вещи, которые словами не объяснишь.

Вышедший из «Любимого ястреба дома Аббаса» Нанидат Маниах, как пишут в таких случаях на экране, в финальных титрах, вернется к вам — в давно написанном романе «Любимая мартышка дома Тан». А может быть, и в других книгах. Между 752 годом, временем действия «Жеребенка», и 756 годом, началом «Мартышки», он может еще много чего натворить.

Оформление переплета: Игорь Сакуров, Максим Руданов

Книга издана в авторской редакции.

Мастер Чэнь

М 97 Любимый жеребенок дома Маниахов: роман. — М.: ОЛМА Медиа Групп, 2010. — 352 с. — (Мастер Чэнь).

ISBN 978-5-373-03524-8

УДК 821.161.1 ББК 84(2Рос-Рус)6-4 М 97

ISBN 978-5-373-03524-8

Мастер Чэнь, 2010 И. Сакуров, обложка, 2010 ЗАО «ОЛМА Медиа Групп», 2010

Мастер Чэнь

Литературно-художественное издание

Мастер Чэнь

ЛЮБИМЫЙ ЖЕРЕБЕНОК ДОМА МАНИАХОВ

Роман

Ответственный за выпуск Владимир Кузьмин

Художественный редактор Александр Гладышев

Компьютерная верстка Александры Майоровой

Корректор Нина Махалина

Подписано в печать 25.07.2010. Формат 84x108 1/з2. Бумага газетная. Гарнитура «Ньютон». Печать офсетная. Усл. печ. л. 18,48. Тираж 4000 экз. Изд. № 10-9974. Заказ № 5964

Мастер Чэнь

ЛЮБИМЫЙ ЯСТРЕБ ДОМА АББАСА ISBN 978-5-373-03148-6

Он думал, что больше никогда не будет участвовать в войнах, и тем более в той весьма специфической войне, которой уже не первое поколение занят его торговый дом: войне тайной, создающей и свергающей царства и империи. Он лишь хотел найти женщину, потерявшуюся в кровавом хаосе схватки наследников Пророка между собой через столетие с лишним после его смерти. Но в каждом человеке куда больше талантов и сил, чем он думает — и неопытный беглец постепенно превращается в прославленного воина и шпиона по кличке «Ястреб».

Мастер Чэнь

ЛЮБИМАЯ МАРТЫШКА ДОМА ТАН ISBN 978-5-373-03146-2

Поднебесная империя — громадный оазис спокойствия, силы и процветания в мире, охваченном войнами. Столица империи — город, где Нанидат Маниах, шелкоторговец, воин и шпион из Самарканда, чувствует себя как дома. А впрочем, дом для него — весь мир. И покушение на его жизнь тихим весенним вечером не кажется ему самым страшным эпизодом в собственной биографии, полной опасностей и побед. Но шаг за шагом ему приходится распутывать клубки заговоров, которые в конце концов обрушивают великую империю в пыль. Все, что остается — это спасти себя и самую прекрасную в мире женщину и найти остров тишины среди бушующего мира.

Content

Мастер Чэнь
Любимый жеребенок дома Маниахов

КНИГА ДРАКОНОВ

САРАКИНОС

ЭТО НАЗЫВАЛОСЬ — ЮСТИНИАНА

НО ОНИ СУЩЕСТВУЮТ

О ЛОШАДНИКАХ И ДОХЛЫХ СОБАКАХ

ЗЕЛЕНЫЕ И СИНИЕ

БЕГИ, ГНУСНАЯ ДЕМОНЕССА

ОН ДОБР И СЧАСТЛИВ

ЛИРА И ЛЕБЕДИ

ПРОКОПИУС!

КНИГА ВСАДНИКОВ

СЪЕЗДИТЕ И СПРОСИТЕ

СТРАХ — ЭТО МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕЧЕК

КОСТРЫ НА ХОЛМАХ

КАВАЛЛИН

СЫР-Р-Р

КНИГА ТРИУМФАТОРОВ

ОНИ КАКИЕ-ТО ЛИПКИЕ, МОЙ ДРУГ

КАМАРРЫ И КОЛДУНЫ

ОН, КОНЕЧНО, ПОБЕДИЛ

ПОРТА ТРИУМФАЛИС

А ОН НЕ ХОЧЕТ

СПАСИБО ЗА ПЕСНЮ

эпилог

ПАМЯТЬ ЮСТИНИАНЫ: СПАСИБО ПОМОГАВШИМ МНЕ СДЕЛАТЬ ЭТУ КНИГУ