Дафна Дюморье

Берега. Роман о семействе Дюморье

Daphne du Maurier

THE DU MAURIERS

© А. Глебовская, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016 Издательство АЗБУКА®

* * *

Всем ныне здравствующим потомкам Луи-Матюрена Бюссона-Дюморье и его жены Эллен Джоселин Кларк (их, по моим сведениям, тридцать один человек) посвящаю, с искренней приязнью, этот очерк семейной истории.

Дафна Дюморье

Октябрь 1936 г.

Часть первая

1

Лолодным днем весны 1810 года щуплая двенадцатилетняя девочка с бесцветным лицом прижималась носом к оконному стеклу в одной из комнат величественного особняка на Вестбурн-плейс. Находилась она в спальне для прислуги, поскольку из остальных комнат вынесли всю мебель и странные люди, которых она никогда раньше не видела, шныряли по двум гостиным, указывали на столы и стулья, ощупывали грубыми, грязными руками позолоченные ножки кушетки из будуара, придирчиво водили пальцами по богато расшитым портьерам. Она следила за ними с самого утра, на нее же никто не обращал внимания; никто не мешал бродить по комнатам и коридорам, смотреть, как суровый джентльмен в темном сюртуке привязывает бирки с номерами к стульям из столовой. В какой-то момент джентльмен ушел, но через несколько минут вернулся с двумя рабочими – в фартуках, с рукавами, закатанными до локтя. Джентльмен распорядился, чтобы рабочие вынесли стулья.

С исчезновением стульев вид у комнаты сделался странно непривычным. Потом пришел еще какой-то человек: он разложил все лучшие вещицы из стекла и фарфора на боковой консоли, расставил так, как ему казалось покрасивее, а после перенес столик в гостиную и поставил у стены. Стулья были составлены спинка к спинке в длинный ряд, картины же сняли с крючков и сложили стопкой на полу.

Девочку больно ранило бездушное отношение всех этих людей к материнским вещам. Ей уже некоторое время назад объяснили, что дом на Вестбурн-плейс будет продан, а они с мамой переедут в другое место, но ей и в голову не приходило, что у них отнимут столы и стулья, стекло и фарфор и даже тарелки, с которых они привыкли есть. Незнакомые руки прикасались к знакомым вещам, ощупывали их одну за другой, и вот наконец образовалась печальная процессия, словно череда скорбящих на похоронах: из дома один за другим выносили крошечные трупики, которые не знали слов прощания. Когда с привычного места над лестницей сняли позолоченные часы, девочка не выдержала, отвернулась и со слезами на глазах забралась наверх, в спальню для слуг под самой крышей.

Сколько одиноких вечеров скрасили ей эти старинные часы! Каждые пятнадцать минут они вызванивали нежную мелодию, которую она слушала, лежа в постели без сна, – и часам всякий раз удавалось ее утешить. А теперь она их больше не услышит. Скорее всего, часы окажутся у людей, которым не будет до них решительно никакого дела, которые не станут смахивать пыль с улыбчивого циферблата, а колокольчики заржавеют и станут фальшивить. Стоя на коленях, прижав нос и подбородок к стеклу, девочка впервые в жизни ощутила легкую досаду на мать, которая все это позволила.

Мир девочки утратил уютное постоянство еще в прошлом году, когда повседневная жизнь, про которую каждый ребенок думает, что такой она будет всегда, внезапно переменилась. Она больше не ездила каждое утро в фаэтоне рядом с мамой по Гайд-парку в ряду других экипажей, они больше не наведывались в Ричмонд и не пили там портер с лордом Фолкстоном, который, бывало, измерял ее наездницким хлыстом – подросла или нет. И пока мама ее смеялась, болтала, дразнила лорда Фолкстона и в своей неподражаемой манере шептала ему, прикрыв рот ладошкой, непонятные слова, от которых он покатывался со смеху, маленькая Эллен сидела тихо, точно мышка, надувшаяся на крупу, и наблюдала эту игру со странным, врожденным чувством неодобрения. Если взрослые вот так проводят время, то она не хочет иметь с ними ничего общего; сама она предпочитала книги и музыку и жадно впитывала знания, которые мать полагала откровенно лишними для дочери, еще не достигшей тринадцати лет.

– Полюбуйтесь, – говорила она подругам, слегка поводя плечами, с тенью притворного отчаяния в глазах, – мои дети меня уже переросли. Это просто жуть какая-то. Я по их меркам слишком молода. Они считают меня легкомысленной вертихвосткой. Мастер Джордж шлет мне из своей школы нотации, точно дряхлый профессор, а Эллен благопристойно складывает ручки и интересуется: «А можно мне, мадам, кроме французского, изучать еще и итальянский?»

Все начинали хохотать над Эллен, и девочка вспыхивала от смущения; впрочем, про нее скоро опять забывали.

И все равно кататься по Парку и ездить в Ричмонд было приятно – вокруг столько всего интересного, столько всяких людей; по всей видимости, уже в десять-двенадцать лет Эллен увлекалась изучением человеческой природы.

Она была развита не по годам, поскольку почти никогда не бывала в обществе других детей. Джордж, ее единственный брат и ее идол, рано уехал в пансион и теперь так был занят своими товарищами, лошадьми (он учился верховой езде) и разговорами о будущей военной карьере, что младшую сестру выслушивал с плохо скрытым нетерпением.

Эллен оказалась предоставлена самой себе. Спутниками ее стали книги и ноты – когда у матери хватало денег оплачивать уроки музыки. Дочь должна понимать, внушала ей мама, что, если жить в такой элегантной обстановке, с таким столом, да еще держать выезд, на всякие глупости, вроде уроков музыки и итальянского, ничего не остается.

– Хотя посмотрим, может, удастся это устроить, – говорила мама туманно, помахивая рукой, и улыбалась своей изумительной улыбкой, которая красноречиво свидетельствовала о том, что мысли ее заняты чем-то другим; потом она дергала колокольчик, призывая служанку, чтобы обсудить меню вечернего приема.

Какое это было великолепие – какое изобилие фруктов, сладостей и вина, какое сверкание посуды на столе, какие белоснежные накрахмаленные скатерти и салфетки! Казалось бы, можно и не тратить фунт-другой на лишнюю ветку винограда, глядишь, и на педагогов хватило бы. Но такова уж детская природа: Эллен воспринимала сложившийся порядок вещей как данность и под конец дня вслушивалась, сидя одна в своей комнате, в шум празднества внизу, в особый, какой-то попугайский звук, визгливый и надсадный, – так искажаются человеческие голоса, когда собираются вместе мужчины и женщины.

Таков был ее дом, и она была им довольна, потому что не знала иного, потому что этот показной блеск был вокруг всегда, сколько она могла упомнить. Сезон-другой в Веймуте и Брайтоне, потом Лондон – Парк-лейн, Глостер-плейс, Бедфорд-плейс, Вестбурн-плейс, череда особняков, один, другой, третий; блеск, развлечения, все напоказ. Мать то и дело появлялась с новым кольцом на безымянном пальце, довольная, как котенок, нашедший клубок, смеялась через плечо одетому в алый мундир офицеру со щенячьим лицом, который шел за ней следом, а его неповоротливый ум то и дело спотыкался, пытаясь угнаться за ее стремительной мыслью.

– Это моя дочурка, капитан Веннинг, моя маленькая Эллен, вон она какая серьезная и скромная, не то что ее ветреница-матушка!

Трель смеха – и мать уходила в гостиную, но прежде успевала подать дочке глазами сигнал, что та может бежать к себе наверх. Эллен, поджав губы, тихо поднималась по лестнице, ловила свое отражение в высоком зеркале и чуть медлила, разглядывая его и пытаясь осмыслить материнские слова.

Она силилась понять, действительно ли это так важно, что ты родилась некрасивой. Абрис ее лица был худым и угловатым, ничего похожего на круглые щеки и мягкий подбородок матери. Ее собственный подбородок заметно выпирал, а крупный нос нависал над узкими губами, добавляя к серьезности суровость, – вот уж воистину немецкий щелкунчик, говорила про себя девочка; она проводила пальцами по высокой переносице, думая про очаровательный вздернутый носик – одну из самых привлекательных материнских черт. Волосы и глаза у них были одного цвета, мягкого, теплого, шоколадного, – но на этом сходство и заканчивалось; у девочки глаза были глубоко посаженные, тусклые, а курчавые волосы никак не хотели укладываться в локоны.

У матери же глаза менялись со сменой настроения. То они сверкали радостью, яркие и ясные, будто повернутый к свету ограненный кусочек янтаря, то затуманивались и увлажнялись и тогда делались еще привлекательнее, становясь очаровательно-незрячими, какие бывают только у близоруких.

Волосы ее, уложенные по последней моде, мягкими завитками обрамляли лоб: уши открыты, колонноподобная шея обнажена, белая, несокрытая, мягко переходящая в великолепные плечи. Рука Эллен скользнула от носа к бледным впалым щекам, а оттуда на ее собственные узкие сутулые плечи – настолько сутулые, что однажды служанка под горячую руку обозвала ее горбуньей. Девочка запомнила это, и сейчас воспоминание некстати мелькнуло в голове. Но она, передернув этими самыми непрезентабельными плечами, отвернулась от зеркала и пошла к себе в комнату; снизу, из гостиной, долетела стремительная, напористая речь ее матери…

Дни эти миновали. Уже почти год не было в доме никаких приемов. Не появлялись офицеры в ослепительных мундирах; даже лорд Фолкстон перебрался за границу, и, разумеется, его королевское высочество, который так часто бывал у них на Парк-лейн, тоже не показывался – уже года четыре. Эллен его почти забыла. В дом зачастили люди иного толка – торговцы; она сразу узнавала их: все одеты в черное, будто на воскресную службу, и когда мама отказывалась их принять, они грубо рявкали на слугу, будто в том была его вина.

Однажды у входной двери их собралась целая толпа, они протолкались внутрь и заставили маму впустить их к себе. У нее они пробыли недолго. Мама молча, словно бы недоверчиво покачивая головой, выслушала все их претензии, дала им выговориться, а потом, когда главный заводила, обойщик с Лэм-стрит (из дома неподалеку), наконец перевел дух, полагая, что она стала как шелковая, вылила на них ушат отборной площадной брани, весьма изобретательно подбирая слова; это привело обойщика и его спутников в такое смятение, что ответить им оказалось нечем.

Они таращились на нее, открыв рот, и еще до того, как опомнились, она царственным жестом велела им удалиться и осталась победителем на поле брани – с пылающими щеками и блеском в глазах.

После этого потянулись долгие дни и недели неопределенности; мамы почти никогда не было дома, а если она и появлялась, времени на Эллен у нее не находилось; она ограничивалась торопливым объятием и словами: «Беги к слугам, дочурка; у меня ни минутки свободной» – и тут же запиралась с каким-нибудь странным посетителем; они часами беседовали в будуаре, тихий ручеек их голосов все журчал и журчал. В доме воцарилась тягостная атмосфера, которая ребенку, привыкшему к размеренному течению жизни, казалась зловещей и тревожной; девочке очень хотелось, чтобы ей все объяснили, но объяснений никто не давал. Если она забредала в кухню, слуги при ее приближении немедленно умолкали, а глупый лакей хихикал исподтишка, засовывая в карман штанов какую-то книжонку. Джордж на пасхальные каникулы остался в школе, домой не приехал. Эллен написала ему письмо, но ответа не получила. Девочку мучили страхи – вдруг брат заболел, вдруг они больше никогда не увидятся. Мать в ответ на ее настойчивые расспросы отделывалась неопределенностями. Однажды утром, уже собираясь уходить, она увидела, что Эллен нависла над ней будто тень.

– Оставь это, дитя мое, – сказала она нетерпеливо, – не надо мне надоедать. Я тебе уже сто раз говорила, что с твоим братом все в порядке.

– Почему же он не приехал домой? – спросила Эллен и плотно сжала тонкие губы.

– Потому что сейчас ему лучше не приезжать, – последовал ответ.

– Но в чем причина всех этих перемен? Я уже достаточно взрослая, чтобы понять. Я не ребенок, не нужно утешать меня сказками. Слуги шушукаются по углам. На улице люди останавливаются и разглядывают наш дом. Вчера, когда я выглянула в окно, какие-то мальчишки бросили в меня камень. Вон, сама видишь, там рама треснула. Почему, когда я пошла погулять на площадь, меня преследовали, на меня показывали пальцами, точно на обезьяну в клетке, почему какой-то незнакомый джентльмен подмигнул своему приятелю, остановил меня на ступенях и сказал: «Так кто ваш отец, барышня, мусорщик или министр?»

В ее словах была неподдельная страсть – глаза сверкали, личико побледнело и напряглось.

Мать взглянула на нее в нерешительности – рука поигрывала лайковой перчаткой; вопросы, заданные двенадцатилетней девочкой, на миг лишили ее самообладания.

– Послушай, Эллен, – сказала она торопливо, – у твоей мамы есть враги; почему именно – не важно. Эти люди хотят, чтобы нас, как собак, вышвырнули на улицу без единого пенни. Им угодно, чтобы я приползла к ним вымаливать кусок хлеба, чтобы я скатилась в самый низ. Когда-то они не брезговали садиться за мой стол, но теперь дело другое. Мне придется сражаться с ними за наше будущее – твое, мое и Джорджа. У меня нет ни друзей, ни денег. Осталась одна смекалка. Она и раньше меня выручала, выручит и на сей раз. Что бы ни было дальше, сколько бы меня ни поливали грязью, запомни одно: я все это делаю ради тебя, ради вас с Джорджем, а прочие все пусть катятся в преисподнюю!

Она помедлила и вроде бы хотела добавить еще что-то; но, передумав, положила палец девочке на щеку, улыбнулась мимолетной улыбкой и исчезла, оставив в комнате легкий шлейф духов, который был ее неотъемлемой частью. На паркете валялся разорванный надвое листок бумаги. Видимо, она случайно его обронила. Эллен нагнулась поднять листок и положить в корзину для мусора. Она увидела, что это пасквиль – вульгарный, неряшливый; видимо, листками приторговывал какой-то газетчик. Мать разорвала его пополам, но Эллен смогла прочитать четыре последние строки, скалившиеся на нее в гнусной ухмылке:

Я миссис Кларк хотел воспеть в стихах,

Но сбились рифмы – будет впредь наука!

И перепутал я слова впотьмах,

Переменив местами «Кларк» и «сука».

Девочка отшвырнула листок, чтобы не смотреть на эту мерзость, стремительно шагнула к двери, но увидела там лакея, его глупую, пустую физиономию, вернулась обратно, встала у корзины с бумажным мусором на колени, вытащила оттуда все содержимое и принялась рвать на мелкие клочья.

2

Целый год минул с тех пор, как Эллен Кларк обнаружила пасквиль, порочивший ее мать. За истекшие двенадцать месяцев в руки ей попали и другие. Старые выпуски «Газетт», которые оставляли раскрытыми слуги, четким черным шрифтом раскрывали перед ней доселе неведомые тайны. Любящая и чуткая, она, наверное, бросилась бы защищать свою маму от мира, который поливал ее грязью, но она была всего лишь ребенком, беспомощным и смешным в своем порыве, запертым на верхнем этаже дома, будто птичка в клетке. Разразился громкий судебный процесс – так она поняла, – где мать ее выступала главным свидетелем обвинения против его королевского высочества герцога Йоркского, который еще несколько лет назад был их самым задушевным другом. В чем именно его обвиняли, Эллен не знала, однако после суда от матери все отвернулись. Доходя до ее ушей, непристойные сплетни оборачивались ядом. Ей было всего двенадцать лет, а она уже успела узнать обо всех низостях и подлостях мира. А кроме того, к ней постепенно пришло понимание, как они жили до того.

Намеки, случайные слова, памфлет, просунутый под дверь, бормотание служанок за ширмой, цепочки собственных ее отрывочных воспоминаний, уходящих в самое младенчество, складывались в целое, от которого не отмахнешься. Она вспомнила, что они никогда не жили подолгу в одном доме, что круг материнских друзей неизменно менялся со сменой жилья. В памяти всплывали обрывки полузабытых сцен. Она видела себя младенцем, едва научившимся ходить, а рядом – Джорджа, несколькими годами старше: как они вглядываются через решетку в грязь на мостовой Фласк-уок в Хампстеде, как уезжают оттуда прямо посреди ночи в Уортинг, в гости к сэру Чарльзу Милнеру и сэр Чарльз дарит Джорджу щенка-спаниеля, а ей – фарфоровую куколку. Потом несколько пробелов в памяти, сэр Чарльз забыт, и вот они уже живут в огромном доме на Тависток-плейс, и к ним каждый день наведывается джентльмен по имени дядя Гарри. Однажды мама, судя по всему, с ним повздорила, потому что Эллен услышала, как он кричит на нее в гостиной; заглянув в дверную щель, девочка увидела маму, милую, безмятежную, – она слушала, подперев подбородок рукой, и зевала ему прямо в лицо, будто бы от скуки.

С Тависток-плейс они съехали неделю спустя и провели все лето в Брайтоне, где Эллен и Джордж катались в повозке, запряженной двумя серыми пони. Следующую зиму они прожили в прекрасном доме на Парк-лейн, мама по четыре раза в неделю устраивала званые ужины. Эллен помнила, как за руку с Джорджем спускалась в гостиную и заставала там его высочество – он стоял на ковре перед камином. Ей он тогда казался великаном – огромное багрово-красное лицо, глаза навыкате; он наклонялся и забрасывал их себе на плечи.

– Итак, ты собираешься стать военным, да? – сказал он как-то Джорджу, потянув его за ухо. – Поедешь во Францию воевать с Бони?[1] Что ж, быть тебе военным!

Он расхохотался, повернувшись к маме, вытащил огромный носовой платок и соорудил для Эллен зайца с ушами.

В последующие три года его высочество наведывался к ним ежевечерне (когда был в городе), он лично выбрал для Джорджа школу и купил ему еще одного пони. Закрыв глаза, Эллен представляла его себе как живого – как он вышагивает по дому, трубно призывая ее мать, покачивая выпуклым животом, большим и указательным пальцем засовывая табак в левую ноздрю крупного носа. И вот герцог впал в немилость – потому что мать Эллен выступила против него на суде.

– Все, что я делаю, я делаю ради вас с Джорджем, – сказала она как-то.

Чувствуя укол стыда за такое отношение к собственной матери, Эллен гадала: а есть ли хоть один человек, который действительно ее знает и может понять, что скрыто в этих переменчивых карих глазах? В ноябре того же года уличные мальчишки сожгли ее чучело вместо чучела Гая Фокса[2]. Через окно спальни Эллен было слышно, как они распевают на углу улицы:

Мэри-Энн посветит мне,

Жарим шлюшку на огне!

Потом они еще долго бегали в ночном тумане с пылающими факелами и таскали туда-сюда крупную брюкву в кружевном чепце с розовой лентой, криво посаженную на палку.

И вот опять настала весна, скверные воспоминания вроде бы остались в прошлом, но былое течение жизни оказалось нарушено, возврата к прежнему никто и не мыслил. Прижавшись носом к стеклу, Эллен смотрела, как к дверям подъезжает карета и из нее выходят мама и мамин друг лорд Чичестер. Видимо, они приехали проследить, как идет продажа мебели. Девочке ужасно захотелось осмотреть, как поведет себя мать. Она снова прокралась вниз, в парадные комнаты, и обнаружила, что назойливые незнакомцы куда-то исчезли, полы и стены оголились, а в центре опустевшей комнаты стоят ее мама и лорд Чичестер, обсуждая цены с кислолицым клерком.

– Сто четыре гинеи за гарнитур из гостиной! – восклицала мама. – Да вы послушайте, эти стулья стоили пятьдесят фунтов каждый!

– Да, но вы же за них не платили, – сухо вставил его светлость.

– Это к делу не относится. Софа из моего будуара – сорок девять гиней… Возмутительно, им все достается по дешевке! Я за эту софу каких-нибудь четыре года назад отдала девяносто, а теперь они швыряют мне в лицо всего полсотни!

– Достойная цена за вещь в таком состоянии, мадам, – вмешался клерк. – Обшивка изношена и вся в пятнах, на ножке трещина.

– Да уж, софа потрудилась на совесть, – пробормотал лорд Чичестер.

Она посмотрела на него, подперев щеку языком; ресницы подрагивали.

– За такие труды покупатель мог бы дать двойную цену, – сказала она. – Бокал вина, немного воображения, полусвет в комнате… Милый мой Чичестер, вот вы бы сами и купили эту софу! Она могла бы разжечь пламя, которое нынче в вас почти угасло.

– Мы все не молодеем, Мэри-Энн.

– Вот именно. Поэтому софа бы вам весьма пригодилась. Сто восемнадцать гиней за мои бокалы. Неплохо. Лучшие я все равно оставила себе. Пятьдесят фунтов за часы с серебряными колокольчиками! Как часто они возвращали меня к реальности – вот только всякий раз слишком поздно! Их мне как раз не жалко; своим боем они вечно лезли не в свое дело. Пять гиней за миниатюрный портрет герцога! Пять жалких монет, большего он и не стоит… Так, Эллен, а что это ты делаешь у дверей? Этот ребенок с каждым днем все больше становится похож на гнома.

– Сколько тебе лет, Эллен? – спросил лорд Чичестер.

– И восьми нет, – ответила мать.

– Двенадцать с половиной, – ответила девочка.

Его светлость рассмеялся.

– Собственную дочь не одурачишь, Мэри-Энн, – сказал он, вспоминая выражения, которыми она пользовалась на суде. «Мои крошки, – твердила она, – моя дочурка, едва вышедшая из колыбели…» Он вновь увидел жалостное подрагивание ее губ, слезы на ресницах, движение прелестных плеч, выражающее полную беспомощность. Какой замечательной актрисой была эта женщина и сколь начисто она была лишена порядочности! За деньги готова продать лучшего друга, да и собственную душу тоже; а вот детей не бросила. Впрочем, и лисица не бросит своих детенышей в норе… Будущее мальчика обеспечено – об этом она позаботилась; плату за его обучение будут исправно вносить, должность в пехотном полку оплачена наперед. Что касается девочки, после смерти матери она будет получать ежегодную ренту. Лорд Чичестер подумал, как она ею распорядится: с такими угловатыми чертами и сутулой спиной вряд ли она сможет пойти по стопам Мэри-Энн. Нет в ней пока никакого обаяния, нет материнской природной миловидности – бесстыдной, дразнящей, особенно притягательной в силу дурного воспитания.

Впрочем, Мэри-Энн, в своем дерзком бесстыдстве, с ее отношением к жизни как у уличного мальчишки, мошенника и пройдохи, совсем неплохо устроилась после расставания с герцогом, хотя и прикидывается нищей. Уж Фолкстон о ней позаботился. Да в придачу выплатил ее долги. В этом, кстати, и состояла главная ее беда: деньги так и утекали сквозь пальцы. Придется ей подсократить расходы, если она рассчитывает прожить на герцогские отступные. Для нее тысяча фунтов – ничтожная сумма.

Он прошел вслед за нею в опустошенный будуар – на стенах темные пятна в тех местах, где висели картины. Комната выглядела угрюмой, неприбранной; коробки, в которые она начала упаковывать вещи, штабелями стояли на полу. На одноногой табуретке притулился ларчик с драгоценностями, наполовину прикрытый вышитой шалью, тут и там валялись бусинки, осыпавшиеся с шелковинки, книга-другая, миниатюра, листок с нотами; а посреди всего этого пыхтела – жирную складчатую шею обвивал золотой ошейник – нелепая болонка, напоминающая перекормленную игрушку, которая затявкала, плюясь, при их приближении. В комнате пахло псиной и застоявшимися духами. Окна были плотно закрыты. Лорд Чичестер приподнял бровь и поднес к носу батистовый платок. Комната выдала свою владелицу с головой, и, сухо улыбнувшись, он невольно представил себе, из какого убожества она выбилась в люди: неуютные съемные квартиры ее юности, неряшество и грязь; вечно неубранные постели; на немытой тарелке недоеденный завтрак, а с улицы доносятся визгливые вопли пьяного отца. Он увидел, какова Мэри-Энн была в свои двенадцать лет – столько вот сейчас этому микробу – пышногрудая, бесстыдная, кудрявая, не по годам развязная. Красногубая, сметливая, она искоса следила за мужчинами, подмечая их глупость; всецело осознавая свой нагловатый шарм, она с расчетливым безрассудством ступила на жизненный путь, который сама себе выбрала.

Теперь об этих ранних годах из нее и слова не вытянешь. Кажется, она была актрисой и проституткой; а еще – женой: в семнадцать вышла за какого-то несчастного лавочника из Хокстона (такие, по крайней мере, ходили слухи); но в нынешнем своем положении отставной любовницы герцога Йоркского она предпочитала не заглядывать в собственное прошлое.

Лорд Чичестер снова улыбнулся, припомнив ее острый язычок, – такая за словом в карман не полезет; на процессе весь зал покатился со смеху, когда она отбрила многомудрого судью. Пока она поигрывала драгоценностями в собственном будуаре и ласкала раскормленную собачонку, лорд Чичестер, сузив глаза, вновь вызвал в памяти ее образ на свидетельском месте – видение в шелковом синем платье: она оделась будто для званого вечера, на голове белая вуалетка, пальчики небрежно теребят горностаевую муфту. Он вновь следил за смиренным выражением ее лица, с таким к нему неподходящим вздернутым носиком, голова чуть наклонена набок; судья подался к ней с видом высокомерной снисходительности, чуть помедлил, бросил взгляд на зрителей, будто желая предупредить, что сейчас она от его слов станет вертеться как уж на сковороде, и произнес:

– А под чьим покровительством находитесь вы ныне, миссис Кларк?

Ответ прозвучал мгновенно, подобный выпаду рапиры:

– Мне представлялось, что под вашим, ваша честь.

По залу пробежал смешок, перекинувшийся в откровенный смех, когда лицо его чести побагровело, и, пока он глупо елозил пером и перебирал бумаги, она стояла и дожидалась следующего вопроса, спокойная, безмятежная, лишь кончик языка мелькнул между зубами!

Да уж, недюжинное нужно остроумие, чтобы взять верх над Мэри-Энн! Как всякая женщина, она обладала низким коварством и всеми мыслимыми низменными свойствами. Алчная, корыстолюбивая безбожница, да еще и лгунья, она шла от одного дешевого триумфа к другому, пользуясь любовниками ради достижения благополучия, и все же… все же… Лорд Чичестер глянул на нее снова: белая шея, линия подбородка, пухлый, слегка капризный рот – он пожал плечами и все ей простил.

– Каковы ваши планы? – поинтересовался он отрывисто.

Она обратила на него затуманенный, безмятежный взгляд, теребя браслет на запястье.

– Планы? – откликнулась она. – Я никогда ничего не планирую дальше чем на завтра. Разве вы видели, чтобы я когда-то жила по-другому? Я решила последовать вашему совету и покинуть страну. Завтра мы с Эллен уезжаем во Францию. А потом – кто знает? Что будет, то будет.

Девочка, внимательно наблюдавшая за матерью, ухватилась за эти слова:

– Мы уезжаем из Англии?

Мать изобразила прилив чувств и, притянув дочку к себе, осыпала ее поцелуями.

– Бедная моя крошка, нас гонят с родины. Придется нам скитаться в чужой земле одинокими и неприкаянными. Будем кочевать из страны в страну, выискивая, где бы приклонить усталые головы, и некому будет…

– С тысячей фунтов в банке, не считая заначки от Фолкстона, плюс ваши драгоценности и посуда, – прервал лорд Чичестер, – вы будете жить по-королевски, если не пристраститесь к азартным играм. Вы ведь не забыли условия договора?

– А вы думаете, забыла?

– Вы способны на любую выходку, Мэри-Энн, если сочтете, что она в ваших интересах. Дайте сюда договор, я зачитаю вам его еще раз.

– Тогда пусть Эллен выйдет из комнаты.

– Ничего подобного. Пускай Эллен останется. Речь идет и о ее будущем.

Мать безразлично пожала плечами, поднялась и подошла к одной из коробок в углу комнаты; пошарив там, она вернулась с листом пергамента.

Лорд Чичестер взял его у нее.

– Надеюсь, вы понимаете, – сказал он, – что это всего лишь копия. Оригинал хранится у герцога.

Она кивнула и лукаво посмотрела на него, подперев языком щеку.

Он нахмурился – легкомыслие представлялось ему в данном случае неуместным – и начал читать:

В соответствии с достигнутыми договоренностями я, Мэри-Энн Кларк, обязуюсь вернуть все находящиеся в моем распоряжении или у меня на хранении письма, бумаги, записки и записи, имеющие касательство к герцогу Йоркскому или иным членам королевской фамилии, в особенности – все письма и документы личного свойства, написанные или подписанные герцогом. Я также обязуюсь истребовать все документы, находящиеся по моему поручению на хранении у других лиц, и передать их уполномоченному другу герцога.

Кроме того, я обязуюсь, если потребуется, подтвердить под присягой, что я вернула все письма и иные письменные документы, написанные герцогом на мое имя, и что о существовании иных мне неведомо. Я обязуюсь не обнародовать, в печатной либо письменной форме, какие-либо документы, имеющие касательство до наших отношений с герцогом, равно как и никакие истории, в письменной или устной форме сообщенные мне герцогом. Я даю согласие на то, что в случае нарушения мною отдельных пунктов данного соглашения я буду лишена ежегодной ренты, подлежащей выплате мне пожизненно, а после моей смерти – моей дочери. Письма будут мною возвращены, что же касается личных документов, равно как и снятых с них копий, они будут сожжены в присутствии особо назначенного для этого лица. Кроме того, обязуюсь не хранить списков или списков со списков с писем или личных документов герцога Йоркского. Составлено первого апреля 1809 года.

(Подпись) Мэри-Энн Кларк

– Видишь, милая моя Эллен, – продолжал лорд Чичестер, складывая документ и возвращая его матери, – будущее твое полностью зависит от того, сдержит ли твоя мама данное ею обещание. Ты это понимаешь?

Девочка серьезно кивнула. Губы ее были плотно сомкнуты, глаза холодны. Она казалась утомленной и зрелой не по годам.

– Но если мама поссорилась с герцогом, почему он хочет платить нам деньги? – спросила она. – Какое ему до нас дело? И почему он платит за обучение Джорджа? Даже одно это – великая щедрость с его стороны.

Лорд Чичестер вгляделся в нее; слабая улыбка играла на его губах. И тут в голове у него закопошился коварный чертенок.

– Пойди посмотри на себя в зеркало, – распорядился он.

Девочка повиновалась безропотно, понукаемая любопытством; подойдя к единственному непроданному, треснувшему зеркалу, она внимательно осмотрела свою фигурку.

– Сходство видишь? – поинтересовался лорд Чичестер, слегка подмигнув ее матери.

Эллен еще раз вгляделась в свои высокие скулы, длинный, похожий на клюв нос, твердую складку тонких губ – и внезапно ее озарила догадка. В первый момент она обмерла в растерянности и недоумении, а потом в еще незрелом детском мозгу вспыхнула искорка возбуждения. На миг ее унесло в мир фантазий, в голове завихрилось то, о чем она читала в исторических книгах. Процессия, состоявшая из английских королей и королев, прошествовала мимо, блистая золотом и серебром.

После этого девочка распрямила сутулую спину, вздернула острый подбородок и без единого слова гордо покинула комнату.

Лорд Чичестер постучал по табакерке и вздохнул.

– Какой я негодник! – проговорил он. – Она теперь до конца жизни будет считать, что в жилах ее течет королевская кровь, и это отравит ей существование. Хуже того, яд этот не выветрится еще три-четыре поколения… Ты видела выражение ее глаз? Ого! Гордыня – один из худших людских грехов! В кои-то веки удовлетвори мое любопытство. Кто был ее отцом?

Мэри-Энн демонстративно зевнула, подняла руки и запустила их в густые каштановые кудри. В этот момент она была сама невинность – ребенок, встрепанный со сна. Потом она наморщила носик и рассмеялась – мягким, задушевным, довольно вульгарным смехом, заразительным и неотразимым, поскольку он был органической ее частью.

– В Брайтоне столько народу, – пробормотала она, – а у меня такая скверная память на лица.

3

Па морских волнах в Дувре плясали белые барашки, и пакетбот, стоявший у пристани, немилосердно качало. Немногочисленные пассажиры сбились в кучку на пристани, до последнего оттягивая расставание. Английские меловые утесы нерушимо высились на фоне грозного серого неба. Чайки со сварливыми воплями прядали на гладкую воду в гавани. Во влажном воздухе уже витал запах рыбы и испорченной пищи, а еще – невыразимый запах судна, смоляной и кисловатый, мучительный для тех, кто поднимается на борт помимо своей воли.

За пределами гавани пьяновато вздымались зеленые воды Ла-Манша, волны нагоняли друг друга и без всякого лада обрушивались к далекому горизонту. Даже самые уверенные в себе путешественники знали, что их ждет, когда судно отвалит от причала и присядет перед морем в первом реверансе. Оно ненадолго взмоет вверх – неспешно и с достоинством, – на миг замрет на гребне волны, а потом повалится вниз, криво, неловко, содрогнется от носа до кормы, застонет и захрипит, точно одышливая старуха. Все обменивались прощальными словами, пожимали руки, выкрикивали последние наставления в глухие уши.

Эллин, в лучшей своей пелеринке и капоре с меховой опушкой, прислонилась к ограждению и следила за неразберихой на нижней палубе. Пассажиры победнее толклись, точно скот в загоне, в безуспешных попытках расчистить себе немного пространства. Некоторые уже смирились с неизбежным, их притиснули к фальшборту, и они стояли, прижав к губам платки, устремив рассеянный взгляд, полный невнятного отчаяния, на бурное море. Дети плакали, женщины пытались истерическими окриками их унять, одновременно запихивая фрукты и пирожные в сопротивляющиеся ротики. Мужчины орали без всякой причины, терялся багаж, и вся эта суета и перебранка только усиливала ощущение хаоса. На той палубе, где стояла Эллен, было относительно тихо, немногочисленные пассажиры побогаче сидели, закутавшись в муфты и пледы и держа под рукой книгу или флакон с нюхательными солями – в зависимости от крепости их желудка.

Мать Эллен, с обычной ее расторопностью, умудрилась улыбками или подачками заполучить в свое распоряжение небольшую каюту, которую уже успела завалить поклажей – накидками, мехами, саквояжами и сундуками; среди всего этого затесалась и ее болонка, аккуратно причесанная и надушенная; из пасти ее капала слюна.

Фладгейт, стряпчий, приехавший с ними из Лондона, чтобы проследить за посадкой, окинул ее багаж недовольным взглядом. Путешествовать с таким скарбом – значит входить в лишние расходы, в будущем это не сулит ничего хорошего. Ему с первого взгляда стало ясно, что клиентка его совершенно не намерена жить по средствам. Он в последний раз обратился к ней с назидательной речью о том, сколь необходимы осмотрительность, экономия, – слова свои он подкреплял цифрами; Мэри-Энн терпеливо слушала, на губах ее играла улыбка, а взгляд все обращался стряпчему за плечо, на одного из пассажиров, который стоял поблизости, – невозмутимый, сознающий, что на него смотрят; его шляпа с загнутыми полями была надвинута на глаза.

Выглядела Мэри-Энн очаровательно: разнаряженная до нелепости, румяна на щеках точно того же тона, что и атласная лента на накидке и крашеное изогнутое перо, воткнутое в капор.

Как разительно она отличается от бедно, практично одетой француженки на нижней палубе, подумала Эллен, какое у той осунувшееся, морщинистое лицо и натруженные руки: черное суконное платье, серая шерстяная шаль. Женщина эта, с целым выводком детей, наконец-то расчистила себе местечко в углу палубы и, посадив маленького мальчика и его ревущую сестренку на колени к девочке постарше, обернулась со слезами на глазах к старшему сыну – он оставался в Англии. До Эллен долетели обрывки французских слов: сын оставался в Англии, обещал как можно чаще писать о своем здоровье и успехах, а мать – по всей видимости, одинокая вдова – возвращалась во Францию, где его будет ждать дом. Увидев ее слезы, юноша тоже утратил свой бравый вид и, хотя и был человеком взрослым – лет восемнадцати, не меньше, – что-то забормотал, повесил голову, всхлипывая как маленький: «Maman, maman», и потянулся к ней. Наблюдая за ними, Эллен почувствовала укол сострадания к их горю и одновременно – прилив зависти, вызванный их взаимной приязнью; ведь мальчик этот был в маминых объятиях, а Джордж – в школе, беспечный и безразличный: он всего лишь прислал краткую прощальную записку, которую Мэри-Энн в припадке материнских чувств покрыла поцелуями, прежде чем отложить в сторонку.

– Когда мы устроимся, ты к нам сразу приедешь, Роберт, – сказала женщина; такие же слова и ее мать должна была сказать Джорджу, но не сказала, подумала Эллен; да, у нее не было здесь ни братьев, ни сестер, поэтому она задержалась у ограждения, переживая за этих французов на нижней палубе. Женщина же улыбнулась сквозь слезы, расправила шаль.

– Мы возвращаемся домой, Роберт, ты должен это помнить. Возвращаемся девятнадцать лет спустя. Домой, на родину. К своей родне.

В ответ на это юноша жалко улыбнулся и раскинул руки:

– Это твой дом, maman, не наш. С чего наш-то, мы ведь его никогда не видели.

Женщина потрясла головой, упрямо сжав губы в тонкую линию:

– Приедешь – и сразу поймешь. Мы легко и естественно опять станем французами. Кровь не обманешь, Роберт. Уж я знаю, о чем говорю. Слишком долго я жила на чужбине. А это – отрава.

Она еще раз поцеловала сына, а потом оттолкнула; он отвернулся, кривя губы. Потянулся к братьям и сестрам, лепеча последние наставления, которые не выразишь словами:

– До встречи, Жак. Ты теперь старший. Давай приглядывай за ними. – Это брату, моложе его примерно на год, бледному, взбудораженному, – он косился через плечо на неспокойное море; казалось, хрупкие мальчишеские плечи не вынесут такой груз. – Луиза, сестричка, ты ведь будешь мне часто писать? Очень часто?

И девочка дала обещание, обвив его шею руками; ее длинные белокурые волосы заструились по его щеке.

Какое милое, нежное лицо, подумала Эллен, какая славная, ласковая девочка, явно никогда ни на кого не сердится. А потом Роберт склонился к малышам у нее на коленях:

– Веди себя хорошо, Гийом. Не забывай читать молитвы, Аделаида.

В ответ маленькие дружно заревели, размазывая слезы кулачками, и расстроили брата так, что он понял: нужно незаметно уходить, возвращаться на причал.

– А где же Луи-Матюрен? Куда он исчез? – вдруг воскликнула мать с панической нотой в голосе, и тут же последовал переполох, неразбериха, все глаза начали стрелять туда и сюда, и, покрывая голос матери, раздался резкий, всполошенный голос девочки, Луизы:

– Луи-Матюрен, да где же ты?

Эллен перегнулась ниже через ограждение, не меньше родных переживая за пропавшего ребенка. И тут за спиной у нее раздался тихий смешок – тот особый смешок, который издавала мать в минуты удовлетворения; обернувшись, Эллен увидела, что та стоит рядом с высоким, одетым в черное незнакомцем и на губах у нее играет легкая улыбка.

– С чего тебе понадобилось наблюдать за этими простолюдинами, Эллен? Не прислоняйся к грязному ограждению, наберешь блох в пелерину. Подойди и поздоровайся с джентльменом, который любезно пригласил нас отужинать с ним.

Незнакомец склонился к девочке, погладил ее по голове унизанной перстнями рукой.

– Как поживаете, юная барышня?

Эллен хмуро посмотрела на него, а потом, отвернувшись, схватила мать за рукав:

– Бедная французская семья – смотри, у них мальчик потерялся! Может, упал за борт.

Незнакомец рассмеялся и встал с ней рядом у ограждения:

– На нижней палубе всегда неразбериха, а теперь, когда эмигранты потянулись домой, и подавно. Их этой зимой целые толпы месяц за месяцем перебираются на родину в надежде вернуть хоть что-то из утраченной собственности. Та женщина внизу, судя по выговору, бретонка. Посмотри, какое у нее плоское лицо и каштановые волосы. Все они на один покрой.

– А вы, сэр, из какой части Франции родом?

Голос Мэри-Энн звучал игриво, и в нем чувствовался легкий вызов.

Незнакомец с улыбкой глянул на нее сверху вниз.

– Я с юга, – проговорил он вполголоса, – а на юге чувства сильны и горячи, там и женщины, и мужчины знают толк в удовольствиях.

Эллен нетерпеливо отвернулась и вернулась к ограждению. Все друзья ее матери были на один покрой — ломаки и лицемеры; в разговорах они вечно подсмеивались над всем и вся. Бедное семейство с нижней палубы не могло рассчитывать на их участие.

И тут вдруг она увидела его, потерявшегося мальчика, которого искали родные: рискуя упасть, он стоял на палубном ограждении, свесив одну ногу, уцепившись правой рукой за канат. Он был ей почти ровесник, ростом едва ли выше: круглое личико, курносый нос, кудрявые каштановые волосы. Лицо он поднял к небу, светлые голубые глаза следили за пролетавшей чайкой. Он раскачивался между морем и небом, не обращая внимания на кишевших внизу людей, и что-то пел; мальчишеский голос, чистый и красивый, беспрепятственно взмывал в небо, напоминая полет птицы, за которой следил мальчик.

– Луи, немедленно слезай, ты упадешь! – позвала его мать, но он продолжал раскачиваться на одной ноге, скользя взглядом по ветреному небу, полностью отдавшись песне.

Эллен следила за ним с восхищением, и даже мать ее прекратила на миг любезничать с незнакомцем и вслушалась; ротик ее искривила улыбка.

– Мальчик поет как ангел… – сказала она.

И тут он вдруг смолк, поняв, что все на него смотрят, вспыхнул и соскользнул на палубу. Чары исчезли. Он оказался обыкновенным курносым мальчишкой с озорными голубыми глазами.

– Идем, Эллен, – позвала мать. – Пора спускаться к обеду. Пусть эмигранты сами жуют свой хлеб с сыром.

Судно сильно качало на коротких волнах пролива, с брызгами мешались секущие струи дождя, немилосердно впиваясь в озябшие руки и ноги.

Ужин не слишком удался. Лица становились все бледнее, болтовня стихла, и даже смуглый незнакомец, галантно предложивший им вина, примолк ненадолго, осушив бокал. Улыбка его сделалась натянутой, он мучительно кашлянул. Кончилось тем, что он исчез, пробормотав какое-то извинение. Мэри-Энн сморщила нос и расхохоталась. На нее качка никак не действовала. Она с аппетитом ела бифштекс, заливая кровью тарелку; отхватив кусочек пожирнее, она кинула его собачке, которая, облизнувшись, заглотила угощение целиком. Эллен металась на койке, подтянув колени к подбородку, и воображала себе свою несчастную покинутую спаленку в Вестбурн-плейс. Отужинав, Мэри-Энн завернулась в плащ и вышла на палубу. Дождь и ветер добрались до кудрей, выбившихся из-под капора, раскидали их по ее лицу. Она подошла к ограждению, туда, где до ужина стояла ее дочь, и посмотрела на эмигрантов.

Французское семейство терзала морская болезнь. Сложив руки в молитве, женщина раскачивалась вместе с палубой, пропустив четки между пальцев. Время от времени, когда судно взмывало особенно высоко и обрушивалось обратно, она издавала стон.

Белокурая дочка держала на коленях малышей, а долговязый Жак ничком лежал на палубе. Даже певучий ангел утратил свой голос и смотрел в волны с выражением муки в светлых глазах.

– Вот бедняга, – рассмеялась Мэри-Энн, – ты и понятия не имел, что Англию и Францию разделяет такая бездна.

Она открыла кошелек и бросила ему на палубу монетку.

Мальчик уставился на нее в изумлении, а когда она улыбнулась и кивнула, указывая на монету, зарделся от гордости и смущения и отвернулся. Мэри-Энн рассмеялась снова и хотела было крикнуть ему, но тут над головой у нее раздался голос матроса, и она устремила глаза вперед – там, вдалеке, за мачтами их судна, завиднелась темная полоска французского берега.

Мальчик следил за ней, прикрыв глаза рукой, а когда понял, что она о нем забыла и смотрит на горизонт, воровато оглянулся на свое истерзанное семейство и, поняв, что никто не увидит, молниеносно выбросил вперед руку и опустил монету в карман. После этого он снова откинулся назад и притворился спящим, а его сестра, уловившая его стремительное движение, заботливо нагнулась над ним и провела рукой по каштановым кудрям.

Мэри-Энн тихо напевала песенку, постукивая до смешного маленькой ножкой по палубе. Она думала о том, что кочевая жизнь позади и теперь ей наконец по средствам жить ради своего удовольствия, а не ради удовольствия мужчин. Последние годы были совершенно невыносимыми, положение отставной любовницы оказалось крайне мучительно. Пасть ниже было попросту невозможно. Восхищение, лесть, радушный прием в каждом доме, окружение слуг и друзей, неоспоримая власть, а потом – презрение, остракизм, откровенные издевательства, оскорбления простолюдинов, назойливость лавочников, пренебрежение со стороны тех самых друзей, которые когда-то целовали ей руки… нет, такое невозможно простить. И она не простит – до самой смерти. Она уже причинила ему достаточно неприятностей, станет причинять и дальше. Как же он теперь ей омерзителен, с его красными пятнами на лице, с раздутым брюхом, с багровым носом-картофелиной! Как она презирает его, и его братьев, и всю их семейку; их грубые речи, низменные привычки, саму манеру есть, пить, спать…

Боже правый, сколько же она всего вынесла! Но теперь все в прошлом, все позади, а впереди – новая страна, новый мир, который предстоит заново открывать.

Уж теперь-то она поживет вольготно и в свое удовольствие – впервые в жизни. Самое основное у нее есть: рента для нее и для Эллен, место в полку для Джорджа. Все долги оплачены, мебель распродана. Соглашение составлено, подписано, засвидетельствовано. «Кокс и Гринвуд» будут вести ее дела. Чичестер был с ней рядом до самого конца.

Но несмотря на все это, она по-прежнему слышала зов охотничьего рожка. Она улыбнулась, погладила опушку муфты. Да, они здесь, укрытые надежно и хитроумно; подумать только, как незаметно можно припрятать такую пухлую связку. И до чего же откровенно их содержание, какой ущерб оно способно нанести репутации автора! Она погладила их, приласкала сквозь подкладку муфты; она знала назубок цвет тонированной бумаги, герб на конверте, уродский размашистый почерк. Вот он, ее дополнительный доход на случай, если таковой понадобится, – дюжина писем герцога Йоркского, которые, благодаря счастливой случайности, избежали гибели в равнодушном пламени.

Часть вторая

4

Учебный пансион на улице Нев-Сент-Этьен был мрачным безликим зданием, затиснутым между старыми домишками, когда-то веселенькими, а теперь облупившимися; владельцы их бежали во время революции, да так и не вернулись.

Когда-то в «салонах» звенел смех, а по коридорам разносились музыка и пение, шуршание шелковых юбок и радостный перестук высоких каблучков; сильно за полночь мальчишки-факельщики мчались по мощеной улице, освещая дорогу мадам графине, которая возвращалась домой. Да, тогда здесь царила радость, пока не грянула буря; здесь звенели виола и спинет, здесь не смолкали комплименты – очаровательные, пусть и неискренние, и жужжание разговоров обо всем и ни о чем; здесь царила интригующая атмосфера пудры, мушек и масок, здесь хихикали, зажав рот ладошкой.

Пузырь этот лопнул с началом революции, наносное поверхностное изящество исчезло как не бывало; даже стены старых домов потемнели от подозрительности, провалы окон были темны, будто за каждым таился шпион: ухо прижато к стене, сам боится собственной тени.

На домах этих лежало клеймо, а по улице тянулся кровавый след – след мук и страданий тех лет, когда холодное, ополоумевшее дыхание Террора коснулось камней этих зданий, заледенив несчастных перепуганных призраков, которые там блуждали.

Когда барабаны возвестили пришествие Наполеона, а флаги превратились в знамена, летящие по ветру, в домах началось шевеление, они вроде как пробудились вновь; открылось окно, дабы запустить внутрь звуки, новый сквозняк, принесенный новым ветром, ворвался в коридоры. Однако вскоре выяснилось, что то была ложная надежда, и дома вновь погрузились в запустение. Былому веселью не нашлось пути назад; восемнадцатое столетие минуло невозвратно. Бурбоны, пришедшие на смену императору, оказались марионетками с кукольными коронами на голове, и было нечто смехотворное, почти постыдное в их попытке вновь раздуть поруганное пламя, воскресить мертвых, втиснуть услады Трианона и красу Версаля в безликий буржуазный быт восемьсот двадцатых годов. На нынешнем празднике это звучало фальшью, вынуждая гостей помимо собственного желания разыгрывать шарады. Костюмы устарели и поизносились, не осталось ни таланта, ни азарта, никому не хотелось играть.

В итоге дома на улице Сент-Этьен так и стояли обшарпанные и покинутые, в некоторых открыли конторы, другие снесли, в одном расположился склад, а в номере восемь обосновался учебный пансион, за деятельностью которого с успехом надзирала мадам Пусар.

Здесь дочери новых столпов общества осваивали немецкий, итальянский и английский, рисовали акварелью, вышивали шелком, лупили или постукивали по фортепьяно – в зависимости от ловкости пальцев, – а уединившись в дортуарах, хихикали и перешептывались, как это принято у девочек.

Мадам директриса обрадовалась, когда заручилась согласием мадемуазель Луизы Бюссон-Дюморье занять место преподавательницы английского языка. Мадемуазель Дюморье знала язык в совершенстве, поскольку детские годы провела в Лондоне. Во Францию она возвратилась в возрасте пятнадцати лет, и хотя, как и все бывшие эмигранты, она отличалась некоторой гордыней и склонна была причислять себя к исчезнувшей аристократии, все это было не так уж важно; такое можно простить. Ведь мадемуазель была такой ласковой, такой покладистой, ученицы ее просто обожали. А кроме того, у нее было отточенное чувство приличий, как и подобает гувернантке; помимо прочего, она была глубоко религиозна.

– Будь этот путь для меня открыт, мадам, – объяснила она директрисе, впервые придя в пансион, – я бы приняла монашеский обет в монастыре Сакре-Кёр. Я знаю, что только в служении Господу нашему можно обрести истинное счастье. Возможно, с годами мне удастся осуществить свою мечту. Пока же я вынуждена зарабатывать на жизнь и помогать близким. Должна признаться, что воспитывали меня не для работы, я никогда не думала, что обстоятельства вынудят меня к этому.

– Не могли бы вы обрисовать свои жизненные обстоятельства, мадемуазель?

Мадемуазель Бюссон-Дюморье (аристократическая фамилия Дюморье, вернее, дю Морье, звучит довольно нелепо в наши дни, когда владение поместьями не имеет решительно никакого значения, подумала директриса) вздохнула и покачала головой.

– Возвращение во Францию стало для нас большим разочарованием, – призналась девушка. – Отец ожидал, что нам окажут куда более существенную помощь. Стекольная фабрика, которую основал мой дед, была разрушена, замок наш лежал в руинах. Никто не желал с нами видеться, нас попросту никто не помнил. Это разбило отцу сердце.

– Двадцать лет в изгнании – немалый срок, мадемуазель, – напомнила директриса холодно.

Ее муж когда-то был комиссаром в Сен-Дени, сама она в душе так и осталась ярой республиканкой. Она не испытывала никаких симпатий к вернувшимся эмигрантам, которые бежали из страны в момент опасности, а теперь ожидали, что их встретят с распростертыми объятиями.

– Итак, вы не получили никакого возмещения? – осведомилась она.

Преподавательница английского протянула ей лист пергамента.

– Только это, – произнесла она горько, – причем ожидалось, что мы примем его с благодарной улыбкой. Нас шестеро, мадам Пусар, помимо матери, и это все, что у нас осталось за душой после смерти отца.

Директриса взяла листок и прочитала:

J’ai l’honneur de vous prévenir, mademoiselle, que le Roi, vou lant vous donner une prevue de sa biemveillance et récompenser en vous le dévouement et les service de votre famille, a daigné vous accorder une pension annuelle de deux cents francs. Cette pension, qui courra du premier janvier mil huit cent seize, sera payée au Trésor de la liste civile (aux Tuileries), de trois mois en trois mois, aprés que la présente lettre y aura été enrigistrée, sur la présentation de votre certifi cat de vie.

J’ai l’honneur d’être, mademoiselle, votre très humble et très obeissant serviteur, Le Directeur-géneral, ayant le Porte-feuille, Compte de Pradely

Paris, le 10 mai, 1816[3]

– Двести франков – это как-никак двести франков, – произнесла директриса, возвращая письмо. – Лучше, чем оставить голову на гильотине. Вижу я, вы, эмигранты, вполне неплохо устроились.

Мадемуазель Бюссон промолчала. Она думала про отца, который уехал в Англию в изгнание, оставив свое сердце в Сарте, вернулся наконец в родной дом и выяснил, что тот разрушен до основания; с тех пор он дрожал над каждым франком, чтобы прокормить семью, и наконец, надорвавшись, скончался в Туре, где служил учителем.

– А чем занимаются остальные члены вашей семьи?

– Старший брат Роберт живет в Лондоне, мадам, служит клерком в Сити. Жак работает в банке в Гамбурге. Двое младших живут здесь, в Париже, вместе с матерью, на улице Люн; именно ради них я и хочу преподавать английский у вас в пансионе.

– А шестой? Вы не упомянули еще одного брата.

По лицу учительницы английского пробежала тень.

– Да, у меня есть еще один брат. Луи-Матюрен. Увы, он пошел наперекор воле семьи и сейчас учится на оперного певца.

– Кто знает, быть может, он заработает много денег.

– Сомневаюсь, мадам. Он безалаберный, ветреный, вечно в долгах. Как вы понимаете, нам, его родным, крайне тягостно видеть, что он попусту тратит время на столь бесполезное занятие. Он сделал невозможный выбор… Бюссон-Дюморье зарабатывает на жизнь пением…

Мадам директриса задумчиво взглянула на молоденькую учительницу. Месье Пере уже стар и стремительно глохнет. Она давно поняла, что в ближайшее время придется искать ему замену. Вот если бы еще переманить к себе и брата этой учительницы… по нескольку франков за урок; ему наверняка деньги будут кстати. Да и для себя она на этом кое-что выгадает.

– Понимаю, как тяжело вам смириться с мыслью, что брат ваш пойдет на сцену, – сказала она сочувственно. – Если я составила себе правильное представление о том, как вас воспитывали, да еще учитывая, что вы ревностная католичка, вам тяжело будет вынести такой позор. Однако в преподавании нет ничего зазорного, – полагаю, вы и сами это знаете. Если бы вы сообщили своему брату, что я ищу учителя пения, – оплата, разумеется, невысока…

Мадемуазель Бюссон густо покраснела.

– Вы чрезвычайно добры, мадам, – сказала она. – Когда я в следующий раз увижу Луи, я передам ему ваши слова. Но я не вполне уверена… он слишком независим.

Директриса пожала плечами:

– Разумеется, ему выбирать. Учителей сотни, и я могу пригласить любого. Я всего лишь пытаюсь сделать вам одолжение. Всего хорошего, мадемуазель. Надеюсь, вы оцените благонравие своих учениц.

И она отпустила учительницу одним мановением руки.

«Печально, – размышляла мадемуазель Луиза, раскрывая учебник английской грамматики на девятой странице и глядя на ряды сияющих личиков, – что я вынуждена служить учительницей, чтобы не умереть с голоду на улице, тогда как другие женщины, равные мне по положению и рождению, живут в праздности в собственных замках и готовятся выйти замуж за герцога или маркиза. А Луи-Матюрен, которому полагалось бы руководить собственной стекольной фабрикой, скатился до того, что размалевывает лицо и продает свой талант за горстку монет. Нужно научиться смирению; нужно усмирить свою гордыню. Père, pardonnez-les, ils ne savant pas ce qu’ils font»[4].

– Откройте, пожалуйста, учебники, барышни. Je ferme la porte – I shut the door. Tu fermes la porte – thou shuttest the door[5]. Она произносила слова четко, правильно, старательно двигая тонкими, еще полудетскими губами; светлые волосы были собраны в строгий узел на затылке. Мадемуазель Бюссон, чье наследство свелось к двум стам франкам да пыльному графину, когда-то выдутому на канувшей в Лету дедовской фабрике, вступила на учительское поприще.

Она преуспела – не потому, что так уж хорошо разбиралась в английской грамматике и знала все тонкости глаголов и герундиев, а потому, что обладала счастливым свойством нравиться ученикам. Ей были присущи дар понимания, склонность к сочувствию, а это сразу притягивало к ней тех, кого она обучала, даже если она была чуть слишком религиозна и чуть слишком сурова; они ей все прощали из-за кроткого выражения лица, белокурых волос, ласковых синих глаз. Попала в беду – расскажи об этом мадемуазель Бюссон. Захворала телом или душой, лежит груз на совести – ничего, милочка мадемуазель Луиза возьмет тебя за руку, пробормочет молитву у тебя над головой, может быть, даже обронит несколько слезинок – и поди-ка! Все грехи отпущены, ты опять ангелочек.

Юная Эжени Сен-Жюст дала Луизе клятву в вечной дружбе, и между ними возникла неподдельная приязнь, основанная на сходстве интересов; они обменивались книгами, делились мыслями, обсуждали свое малопонятное будущее, надежды и идеалы. Такое это было счастье – возбуждать в ком-то восхищение! Дома-то жизнь неустойчивая, напряженная: денег мало, двух младших необходимо кормить, а Луи-Матюрен ведет себя как какой-то паяц.

– То, что он увлекается пением, мы не осуждаем, – объясняла его сестра своей новой подруге. – Пусть благодарит Бога, даровавшего ему такой голос, это воистину дар Небес; но в какой он вращается компании – оперные музыканты, актеры, актрисы! Мама близка к отчаянию. Роберт написал ему из Лондона, Жак – из Гамбурга, но все напрасно. А есть, Эжени, кое-что и похуже, тебе я об этом скажу, хотя даже мама про это не знает.

Юная ученица широко раскрыла огромные темные глаза:

– Ах, мадемуазель!

– Тебе я скажу, но только пообещай: никому ни слова. Эжени, мой брат стал атеистом!

Они в ужасе смотрели друг на друга – та, что помоложе, лишилась дара речи; через некоторое время учительница английского снова кивнула.

– Да, – произнесла она медленно. – Луи-Матюрен не верит в Бога.

Она посмотрела в окно, на небо, укрытое белыми облаками, и подумала: как же так могло случиться, что ее брат, который когда-то разучивал первые молитвы, сидя у нее на коленях, и за руку с ней шел к первому причастию, мог безвозвратно потерять себя и отречься от вскормившей его веры? Она содрогнулась при мысли об адском пламени, которое ожидает несчастных отступников…

Обе вздрогнули, услышав стук в дверь; учительница отложила свое рукоделие.

– Что вам? – окликнула она.

– Мадемуазель Бюссон, вас просят выйти в гостиную.

Луиза пригладила кудри и следом за служанкой отправилась вниз.

Мадам директриса встретила ее у дверей гостиной.

– Возможно, у нас будет новая ученица, – проговорила она торопливо, – барышня-англичанка приблизительно ваших лет. Она хотела бы два-три месяца изучать французскую литературу. Я ответила, что во вторник, во второй половине дня, вы располагаете временем для частных уроков. По-французски она говорит достаточно свободно, но ее мать, которая тоже здесь, постоянно вмешивается в разговор. Какой у нее ужасный выговор!..

Луиза вошла в гостиную, и в нос ей тотчас ударил назойливый запах духов; она услышала голос, проговоривший громко и отчетливо:

– Чай? Нет, увольте, это не для меня. Принесите портера, если найдется.

Извиняющееся бормотание директрисы, предложение легкого аперитива. Луиза приготовилась к худшему.

Владелица голоса сидела в единственном удобном кресле в салоне мадам Пусар, откинувшись на спинку с таким видом, будто это ее собственная гостиная. Миниатюрная, средних лет, разодета в пух и прах. Капор с огромным козырьком – такой подошел бы только семнадцатилетней девушке – венчал завитые крашеные волосы, из-под меховой накидки выглядывало белое атласное платье.

А главное – на ней были вечерние туфли с пурпурными каблучками, и сидела она по-мужски, закинув ногу на ногу и покачивая крошечной стопой. Лицо было густо напудрено и крикливо размалевано: вместо того чтобы скрывать мелкие морщинки, пудра их только подчеркивала. Красивые блудливые глаза поблескивали из-под накладных ресниц. На каждом пальце сверкало по перстню, надетому поверх перчатки; она гладила отвратительную лысую собачонку, надушенную и убранную лентами, как и она сама, – собачонка мелко дрожала у нее на коленях.

– Позвольте представить вам нашу преподавательницу английского, миссис Кларк, – сказала директриса.

Луиза, внутренне съежившись, подошла к протянутой руке; проявив недостаток воспитания, англичанка икнула, разлила аперитив, а потом – чем дальше, тем хуже – еще и подмигнула Луизе.

– Ветерок под сердцем, – пробормотала она. – Случается в моем возрасте. Врачи говорят, что не следует пить за едой. Мне что, есть с водой? – говорю я им. Ну здравствуйте, мамзель Бюс. Знаете, что это будет по-английски?[6] – Она рассмеялась дребезжащим смехом, еще раз подмигнула и ткнула Луизу пальцем под ребра.

– Мама! – тихо, увещевающе произнес голос с ней рядом.

– Да чтоб тебя, Эллен! Что я такое сказала? – Странное создание развернулось в кресле и обиженно вспыхнуло; огромный капор слегка скособочился.

– Bonjour, mademoiselle, j’espère que vous vous trouvez en bonne santé[7].

Дочь – а эти слова наверняка произнесла именно она, предположила растерявшаяся Луиза, – говорила в быстром темпе, на несколько неестественном французском, не обращая никакого внимания на мать, – та передернула плечами и принялась кормить собачонку леденцами из бонбоньерки. Дочь была полной противоположностью матери: одета скромно и неброско, впалые щеки не тронуты румянцем; вместо того чтобы, по примеру матери, поприветствовать Луизу широкой улыбкой, она смерила ее с ног до головы оценивающим взглядом, а выводы, видимо, оставила на потом.

– Мы несколько лет прожили в Италии и на юге Франции, – сказала она. – Теперь собираемся на некоторое время обосноваться в Париже, где я намерена осмотреть все достопримечательности и как можно больше учиться. Возможно, мадемуазель, мы могли бы читать вместе пьесы Корнеля и Расина – Мольера я уже освоила – и стихи более ранних поэтов, например Ронсара и Вийона: мне хотелось бы сравнить их с ранними итальянцами. И не могли бы вы ознакомить меня с основными картинными галереями? В Риме и Пизе я изучила основы живописи. Но я совершенно несведуща во французском искусстве и хочу это исправить. Кстати, а сами вы, случайно, не занимаетесь живописью?

– Немного. Правда, скорее для собственного удовольствия. Мне нравится рисовать цветы. Братья даже утверждают, что у меня есть талант.

– Вот и замечательно. Какое удовольствие встретить культурного человека! Мы с мамой сейчас ведем тихую жизнь. Мое нынешнее общество – книги и ноты.

– Вы музыкантша?

– Да, я играю на арфе. В Италии у меня был превосходный педагог. Но сейчас нам пришлось несколько урезать расходы, так что я больше не занимаюсь.

Лицо ее перекосилось – она уловила концовку материнской фразы.

– Я вам прямо скажу, в чем дело: девушки нынче пошли такие лицемерки, – вещала ее мать. – Увидят пару брюк – и сейчас в краску! Можно подумать, им совсем не интересно, что там, внутри. Да помилуйте, а для чего же тогда нужны брюки? Лучше пораньше выйти замуж и разобраться…

Опешившая директриса не могла подыскать ответ и сидела без всякого выражения на лице; рука, державшая чашку с чаем, застыла в воздухе.

Луиза вспыхнула – из сочувствия к дочери – и опустила взгляд на натертый паркет, чтобы не встречаться с ней глазами.

– В Париже много замечательных преподавателей музыки, – услышала она собственный голос. – Например, студенты консерватории, которые с удовольствием пожертвуют своим временем в обмен на скромное вознаграждение. Если хотите, я могу поспрашивать, мне это ничего не стоит.

Она говорила стремительно, чтобы скрыть замешательство своей юной собеседницы, однако звук ее голоса переключил внимание на нее саму, и ведьмочка крутанулась в своем кресле, чтобы лучше ее видеть; подведенные губы раздвинулись в улыбке, крашеные локоны заплясали по щекам.

– Знаете, что я вам скажу, милочка: слишком уж вы хорошенькая, чтобы работать учительницей, – проговорила она, грозя наставленным на Луизу пальчиком. – Нашли бы вы себе мужа. Вокруг полно молодых людей, главное – искать с умом. Пускай Эллен как-нибудь приведет вас к нам, и, когда вам надоест разглядывать картины и бренчать на арфе, мы с вами немного поболтаем. Уж про мужей-то я все знаю – выскочила замуж в семнадцать – и могу долго расписывать, что именно они делают и как… Вашу мадам спрашивать бесполезно: она не расскажет. Или расскажете, мадам? – И она захихикала, как школьница, погрозив пальчиком директрисе.

Ситуация делалась невыносимой. Мисс Кларк поднялась и резко произнесла, обращаясь к матери:

– Мы отняли у мадам слишком много времени, а у мадемуазель Бюссон наверняка вот-вот начнется урок. Боюсь, нам пора… Так мы сможем начать в следующий вторник? C’est entendu, mademoiselle[8]. Мне будет крайне приятно общество столь образованной молодой дамы.

Впервые за все время дочь распрямила спину и заговорила с чувством. Ее сверкающие глаза будто бы говорили без слов: «Я одинока, я хочу, чтобы ты стала моей подругой. Мне кажется, мы поймем друг друга». После этого она поклонилась и вышла из комнаты; мать семенила следом, постукивая высокими каблучками, накидка сползала с плеч, лысая собачонка таращила глаза из-под мышки.

– Вечно Эллен уводит меня как раз тогда, когда становится весело, – пожаловалась она. – Такая славная девочка, вот только, entre nous[9], начисто лишена чувства юмо ра. Вас бы познакомить с моим сыном, мамзель. Славный парнишка, унтер-офицер, знаете ли. Женщины его просто обожают… понятно, что у него нет времени для старушки-матери!

Она еще раз подмигнула, а потом, подняв руку, прошептала учительнице английского в самое ухо:

– Не задерживайтесь в гувернантках; это дурно сказывается на цвете лица. И советую завести любовника. Щечки расцветут как розы!

Она вышла, сотрясаясь от хохота, окутанная ароматом духов; собачонка фыркала, плевалась и покусывала ее за ухо, выражая полное одобрение.

С этого и началась дружба между Эллен Джоселин Кларк и Луизой Бюссон-Дюморье – в детстве они уже виделись однажды, хотя и не знали этого. Дружба, которой предстояло справиться с трудностями близких отношений и иных превратностей судьбы; внутренняя связь, которую укрепляло определенное сходство: обе родились на исходе восемнадцатого столетия и, соответственно, к нему уже не принадлежали, обе успели впитать ханжество и чопорность, столь свойственные новому веку. Кроме того, обеим привили довольно жалкий снобизм. Эллен твердо верила, что в ней течет королевская кровь, и склонна была заноситься, забывая про свое трущобное происхождение, Луиза же обожала измышлять истории про древний замок в Шеню-де-Сарт, которого никогда не видела, но который принимала за данность, и крепко держалась за аристократические воспоминания о бедном своем покойном папеньке, который, несмотря на симпатии к роялистам, окончил жизнь, учительствуя в Туре.

Голубая кровь обеих была мифом, и, наверное, в потайных недрах души они знали об этом и сильно страдали – иногда это добавляло каплю горечи в их разговоры; этого не случилось бы, будь они в состоянии осознать, что простая честная буржуазная кровь – самая надежная и жизнестойкая, именно она дарует тем, в чьих жилах течет, способность трудиться, достигать намеченного и мыслить здраво, иная же кровь обращается в воду и порождает бездельников, белоручек, бесплодных мечтателей.

Эжени Сен-Жюст немного ревновала к новой подруге, которая так часто отнимала у нее ее ненаглядную мадемуазель Бюссон, но, будучи по натуре мягкосердечной, скоро утешилась мыслью, что ведь мисс Кларк, в конце концов, не ученица, она уже взрослая, а из всех барышень, обучающихся в пансионе, она, Эжени, явно пользуется особым благоволением.

Единственным облаком на Луизином горизонте оставался, как всегда, ее брат Луи-Матюрен, который бросил занятия вокалом так же внезапно, как и начал, и не придумал ничего лучше, чем увлечься наукой, – он намеревался совершить путешествие к звездам.

Вернувшись в воскресенье домой, в тесную квартирку на улице Люн, Луиза обнаружила, что мать рыдает, Аделаида и Гийом стоят с открытым ртом, а Луи-Матюрен мерит комнату шагами и возводит хулу на святых.

– Они эпилептики, все до единого, – возглашал он. – Уж я-то знаю, я специально изучал эпилепсию, и симптомы все налицо. Выпученные глаза, пена изо рта, нечувствительность к боли, нарушения речи, многочасовая неподвижность – все это несомненные признаки эпилепсии. Добрый вечер, Луиза. Гляди, блудный сын вернулся. Опера лишилась величайшего певца всех времен и народов. Петь я больше не стану. Займусь наукой.

Он стоял в середине комнаты, размахивая руками, безумные голубые глаза смотрели на нее сверху вниз, каштановые кудри отлетели с высокого лба.

Луиза нежно поцеловала брата, задержала его руку в своей.

– Я очень рада, что ты одумался и бросил сцену, – сказала она. – Но что это за новые глупости? Ну же, Луи, успокойся и говори здраво. Смотри, маму перепугал, а у маленьких такой вид, будто они увидели привидение.

– Глупости? Кто смеет утверждать, что я говорю глупости? – вскинулся Луи, отталкивая сестру. – Если и есть истина в этом проклятом мире, где мы имеем несчастье жить, то искать ее следует в науке. Бога твоего не существует, твоя религия – издевательство над людьми. Знаешь ли ты, что когда ты складываешь руки и возносишь к Небесам свои молитвы, ты на деле обращаешься к миллиардам солнц, вращающихся в космосе, к частице бескрайней Вселенной? Что и наш мир когда-то был пылающим шаром и когда-нибудь либо вновь обратится в пламя и сгорит, либо медленно остынет и омертвеет, как и Луна?

– Жестокие, смехотворные выдумки, – твердо произнесла Луиза. – Господь этого не попустит.

– Бедная моя сестренка, да я же тебе только что сказал, что никакого бога нет и никогда не было. Бог – людское изобретение, отводная труба для эмоций. Мы до такой степени лишены отваги, что вынуждены создавать идола…

– Довольно, Луи! – вмешалась мать. – Не смей больше богохульствовать в этом доме! Ты был рожден и воспитан католиком, как и твои братья и сестры; если ты решил отречься от веры, пусть это останется на твоей совести, но слушать об этом мы не желаем. И пока ты придерживаешься подобных взглядов, лучше тебе здесь не появляться.

Луи-Матюрен запустил пятерню в волосы и громко застонал.

– Никто меня не понимает! – пробормотал он. – Сочувствия никакого, просвещаться не хотят. Вышвыривают из родного дома прямо на улицу. Дивный пример христианской добродетели: мать отказывает в корке хлеба родному сыну. Ну да ладно. Я горд, я тверд в своем стремлении преуспеть. Настанет день, когда имя мое будет на устах всего мира; ученые и профессора назовут меня Великим Учителем. Я уже придумал, как построить аппарат, на котором можно полететь на Луну… Луиза, ты единственная из всей семьи хоть немного меня понимаешь. Неужели и ты вышвырнешь меня за дверь?

В своей мольбе он был похож на школьника-переростка – длинноногий, кудрявый, из светло-голубого глаза старательно выжата слеза.

Губы Луизы дрогнули, она вспомнила, как в детстве вызволяла его из сотен переделок: дурацкие приключения, непонятные порывы – он всегда поступал по-своему, безалаберный, без царя в голове, единственный непутевый сын ее матери… Она взяла его за локоть и увела в коридор над лестницей.

– Ты прекрасно знаешь, что всегда можешь приходить ко мне, – сказала она, – но не надо вот так вот врываться в дом, Луи, и кричать про атеизм и дьявола. Матушка столько настрадалась в жизни, она уже немолода. Постарайся об этом не забывать. Кроме того, и мне, которая любит тебя и любит Господа, больно смотреть на заблудшего брата.

Он ее не слушал; она видела, что рассеянный взгляд его голубых глаз устремлен сквозь нее, за нее, в какую-то его фантазию. Сжав его руки покрепче, она помолилась про себя – на нее вдруг нахлынуло твердое убеждение, что он действительно гений, великий человек, что когда-нибудь имя его будет на устах всего мира, как он и предрек.

Возможно, он сделает какое-нибудь великое открытие, которое принесет пользу всему человечеству; в старости она станет гулять в Королевском саду и увидит там его статую.

– Господи, – шептала она, – сделай Луи-Матюрена великим среди людей, и да подчинится он Твоей воле, и да будут все его помыслы благородны.

Ей показалось, что лицо его озарено светом, которого она раньше не видела, что он исполнен новой решимости. По его глазам она поняла, что он далеко, там, куда ей никогда за ним не последовать. Она всего лишь женщина, скромная учительница, а он гений. И тут он вдруг повернулся к ней, тяжело вздохнул и, улыбнувшись своей мечтательной доверчивой улыбкой, поцеловал ей руку.

– Луиза, – начал он, – такой пустяк… просто стыдно тебя тревожить… у меня тут опять должок… так, мелочь, какие-нибудь пятьдесят франков… и говорить не о чем… но если бы ты дала мне денег прямо сейчас, до того как я уйду…

5

Когда стало известно о помолвке юной Эжени Сен-Жюст и герцога Палмелла, все в пансионе страшно взволновались. Молодые люди познакомились летом в Лиссабоне, и это была любовь с первого взгляда. Такой красивый, с таким будущим и таким именем в дипломатических кругах! Прекрасная партия, ибо, хотя Эжени и происходила из очень древней французской семьи, никакого наследства ей не причиталось, и вот – выходит замуж за самого богатого человека в Португалии. Луиза была в восторге – не меньшем, чем ее ученица. Девочка попадет в прекрасные руки (Палмелла были ревностными католиками и людьми чрезвычайно образованными, не в пример тем португальским евреям, которые иногда встречались в бедных кварталах Парижа) – причем благодаря ее, Луизы, дальновидности: ведь это она убедила Эжени в том, что поездка в Португалию расширит ее кругозор и ей непременно нужно воспользоваться приглашением кузины.

Свадьба была назначена на январь, и Эжени объявила, что ее ненаглядная мадемуазель Бюссон должна стать на ней самой почетной гостьей.

– И если вы устанете от Парижа, – добавила она, – приезжайте к нам в Лиссабон погостить. Для вас там всегда будет готова комната. Я пока и сама не понимаю, как проживу без вашего общества, и, наверное, когда дела будут отвлекать мужа и ему некогда будет со мной поговорить, я еще не раз вздохну по улице Нев-Сент-Этьен и нашим с вами беседам.

– Ты быстро забудешь меня в Португалии, – улыбнулась Луиза. – Ты ведь станешь герцогиней, тебе будут служить сотни слуг, каждый вечер тебя будут ждать балы и развлечения. Не останется у тебя времени вспоминать свою бывшую учительницу.

– Нет, останется! – горячо возразила Эжени. – Как вы могли заподозрить меня в такой неблагодарности – после всего, что вы для меня сделали? Мисс Кларк, будьте свидетелем моих слов. Клянусь, что я, Эжени де Палмелла – ведь так меня будут звать, – стану до своего смертного дня дорожить дружбой с Луизой Бюссон-Дюморье.

Эллен Кларк подняла глаза от нот, которые раскладывала.

– Дружбу не скрепишь никакими клятвами, – заметила она. – Слишком часто я видела, как люди изменяют своему слову. Если бы тебе, Эжени, пришлось попутешествовать столько, сколько мне, если бы ты тоже видела столько лжи и лицемерия, ты бы никогда не стала давать никаких клятв.

Эжени примолкла. Мисс Кларк – такая циничная особа. Вечно подавляет все чистые порывы. Ее темные глаза смотрят на вас с такой подозрительностью, с такой настороженностью, будто она постоянно ждет, что ее сейчас обидят, и готова на всякий случай первой нанести удар. Даже черты лица у нее какие-то воинственные – крупный нос, твердый вздернутый подбородок, а говорить неприятные вещи ей, похоже, доставляет удовольствие.

– Полагаю, вы считаете, что влюбиться – это глупость с моей стороны? – спросила девочка. – И вы сейчас скажете мне, что долго это не продлится, что муж быстро от меня устанет?

Эллен Кларк передернула сутулыми плечами и рассмеялась – смех ее портили какие-то неуловимые жесткие нотки.

– Я считаю, что ты поступила очень мудро, устроив свое будущее, – сказала она. – Не каждому повезет познакомиться с португальским аристократом.

Ее слова пригасили яркую радость; из них выходило, что брак по любви – это просто какая-то бездушная сделка, деловое соглашение между двумя заинтересованными сторонами; бедная Эжени в отчаянии заломила ручки, с мольбой глядя на обожаемую мадемуазель Бюссон: та наверняка сумеет разогнать тучи.

– Взаимное чувство между женой и мужем, если оно подкреплено общностью веры, может быть прекрасно, – высокопарно произнесла Луиза. – Мне трудно представить себе большее счастье, чем стоять на мессе рядом со своим избранником. Все земные радости меркнут перед единением в молитве.

Эжени кивнула в знак согласия и тут же утешилась, а Эллен Кларк, приглаживая тусклые завитки волос у зеркала, на миг запнулась, прежде чем ответить.

– Как я тебе завидую, – произнесла она наконец. – А меня так и не научили молиться. И поздно уже приобретать эту привычку.

– Молиться никогда не поздно, – тихим голосом проговорила Луиза.

Эллен еще раз передернула плечами.

– Ты просто не понимаешь, – сказала она. – Да и откуда тебе? К тебе вера во Всевышнего пришла естественно. Ты впитала ее с молоком матери, еще в колыбели. А я вдыхала совсем другое: чуток злобы, чуток лести, чуток обмана – вот что мне прививали. Никто не рассказывал мне о Боге. При мне это слово употребляли, только чтобы выразиться посильнее. В итоге я усвоила единственную религию: как жить своим умом.

Луиза с Эжени переглянулись, потом отвели глаза. Как это все-таки ужасно! И как печально. Между ними и Эллен Кларк лежит целая пропасть.

– Полагаю, вам очень одиноко, – робко предположила Эжени.

– Одиноко? Почему мне должно быть одиноко? У меня есть книги, есть арфа. В одиночестве мне куда приятнее, чем в обществе большинства людей, которых я знаю.

И она начала невозмутимо укладывать ноты в футляр. Луиза страдала душой за подругу. Как ужасно, как мучительно с такой холодностью и суровостью относиться к жизни! Какая страшная пустота ждет Эллен в будущем! Луиза решила, что поставит за нее свечку в церкви Святого Этьена, когда пойдет к благословению. А еще одну свечку поставит за Луи-Матюрена. Помолится, чтобы оба смягчились душой и обрели любовь к Господу. А еще она поставит святому Антонию Падуанскому свечу в благодарность за то, что он даровал Эжени мужа. Свеча будет дорогая, длинная, такие могут гореть целые сутки; не жалко за герцога Памелла…

Следующие несколько месяцев пролетели быстро, прошло совсем немного времени – и вот юная Эжени уже опирается на руку своего супруга, а в холодном январском воздухе торжественно звонят колокола собора Парижской Богоматери.

Церемония была великолепна; явилась половина парижской знати – посланники, дипломаты, entourage[10] португальского посольства, даже представители королевского двора. Луиза, как Эжени и обещала, заняла место почетной гостьи и стояла рядом с невестой, когда высокие чиновники, военные в форме, графы и графини подходили к ней и приседали в поклоне.

Сколь истово они стремились с ней познакомиться, с мадемуазель Луизой Бюссон-Дюморье, лучшей подругой герцогини Памелла; сколь многие из них подняли бы брови в изумлении, узнав, что она – всего лишь преподавательница английского языка из небольшого частного пансиона.

Тем не менее их внимание было так лестно, что Луиза, презрительно относившаяся ко всему мирскому, все-таки зарделась от радости, когда услышала за спиной голос:

– Я всенепременно должен быть представлен подруге герцогини. Она самая очаровательная из всех присутствующих дам.

Голос был приятный; обернувшись не без застенчивости, Луиза увидела стройного белокурого молодого человека, который смотрел на нее с нескрываемым восхищением.

– Наберусь дерзости и представлюсь сам, – сказал он. – Палмелла мне сказал, что это не возбраняется. Мое имя Годфри Уоллес, я секретарь посольства. Мне сказали, что вы прекрасно говорите по-английски.

– Я родилась в Лондоне и провела там первые пятнадцать лет жизни, – ответила Луиза, улыбнувшись. – Надо быть полной глупышкой, чтобы после этого не уметь выразить свои мысли на их языке.

– Да, но я – шотландец, мадемуазель Бюссон, и у нас в Эре английский выговор куда чище, чем у этих лондонских кокни. Не могу не похвалить ваше произношение, оно безупречно. Возможно, вам известно имя моего отца, сэра Томаса Уоллеса? Он до недавнего времени жил в Лондоне.

– Я не бывала в Лондоне с пятнадцати лет, мистер Уоллес, а это было уже очень давно – ка́к давно, даже думать не хочется.

– Вот вздор! Вы пытаетесь убедить меня, что вам больше двадцати трех лет, но я никогда в это не поверю. Мне сообщили, что ваш отец, мадемуазель, увы, уже на небесах, но что у него есть владения в Сарте. Ваша матушка сейчас проживает в фамильном замке?

Луиза сильно смутилась. Очаровательный незнакомец, похоже, не был осведомлен об истинном положении ее дел. При этом он был такой приятный, такой обворожительный, жалко было говорить ему правду, да и ни к чему…

– Нет, мы… проводим зиму в Париже, – произнесла она с запинкой. – У мамы небольшая квартира на улице Люн; вы вряд ли знаете, где это, – неподалеку от Королевского сада.

– А как сказывается жизнь в городе на вашем здоровье, мадемуазель? Вы прекрасно выглядите; впрочем, убежден, что это всегда так! Полагаю, вы в ближайшее время намерены посетить Португалию, чтобы погостить у герцогини в ее новом доме? Как это, наверное, приятно для молодой дамы – жить праздной жизнью! А вот мы, несчастные секретари посольства, трудимся не покладая рук.

Так он и болтал с ней совершенно очаровательным образом, рассыпая прелестные комплименты; ей не выдалось случая объяснить, что он совершенно ложным образом понимает ее положение, что она вовсе не светская дама, какой он ее считает.

Он выразил желание представиться ее матушке, а она ответила, ничуть не покривив душой, что мадам Бюссон это в данный момент было бы не очень удобно: она готовится к визиту в Гамбург, поедет навещать своего среднего сына Жака, который там работает; это навело разговор на других ее братьев – Роберт в Лондоне, Гийом скоро тоже отправится в Гамбург; ее новый знакомый порадовался, что у них есть семейное дело, а потом заявил, что горячо интересуется естественными науками и ему обязательно нужно познакомиться с Луи-Матюреном.

– Если вашего брата это не слишком затруднит, возможно, он как-нибудь вечером зайдет ко мне в пансион? – предложил он. – Ужинаю я в пять и буду чрезвычайно рад его видеть, если, конечно, ему это будет удобно.

Луиза обещала передать брату его слова, когда в следующий раз его увидит.

– А если у вас есть в Англии друзья, я с готовностью передам им письма, – продолжал молодой человек. – Мне это ровным счетом ничего не стоит. Почту у нас отправляют каждую пятницу.

Луиза вежливо отказалась; он слишком добр, сказала она.

День пролетел как на крыльях; Луизе показалось, что они едва начали разговор, а уже настало время прощаться: гости расходились, юная Эжени де Памелла махала ручкой из отъезжающей кареты; рядом сидел ее рослый супруг, юная герцогиня посылала подруге последние воздушные поцелуи.

– Как трогательно! – воскликнул очаровательный мистер Уоллес. – Время быстротечно, но любовь и искренность неизменны. Над искренней приязнью годы не властны. Знаете, мисс Бюссон, пожалуй эти слова станут моим девизом. Вам они нравятся?

«Как такое может не понравиться?» – подумала Луиза; он так верно понял, какую боль причиняет ей разлука с Эжени. Она промокнула глаза платком.

– Мне кажется, нам еще так многое нужно сказать друг другу, – пробормотал он, когда они прощались. – Искренне надеюсь, что мы познакомимся ближе. Позволите ли написать к вам?

Кивая в знак согласия, Луиза, к собственному удивлению, зарделась, как девочка.

«Это просто нелепо, – говорила она себе, – он наверняка знает, что я его старше».

Это знакомство, эта долгая беседа так ее взбудоражили, что ночью ей почти не удалось заснуть; пришлось встать в три часа и сделать себе успокаивающее питье.

Через три дня она получила письмо, написанное твердым, размашистым почерком; она вскрыла его с легким трепетом, сердце билось быстрее обычного.

Дорогая мисс Бюссон, я пишу, как и обещал, на адрес Вашей матушки, однако я навел справки и выяснил, что существует несколько улиц Люн; меня мучат опасения, что письмо может до Вас не дойти. Если бы Вы только представляли себе, очаровательная мисс Бюссон, как мне не терпится получить от Вас весточку, а еще лучше – увидеться с Вами вновь, Вы бы, полагаю, ни на миг не стали лишать меня этого удовольствия. Все мои помышления свелись к одному и сосредоточены на нашей новой дружбе. Сколько мне хочется сказать такого, что я не в силах выразить на письме! Умоляю, напишите ответ по получении, снимите с моей души тяжкий груз сомнений, сообщив, когда я могу надеяться Вас увидеть. Заручившись Вашим дозволением, я зашел бы к Вашему брату, раз уж ему некогда зайти ко мне. Тогда, по крайней мере, мне будет даровано счастье поговорить про мисс Бюссон и познакомиться с близким ей человеком. Я глубоко сожалею, что Ваша матушка покидает Париж, поскольку ее отсутствие явно омрачит радость от нашей с Вами встречи. И все же, мисс Бюссон, возможно, Вы позволите мне навестить Вас вместе с Вашим братом? Полагаю, в этом нет ничего зазорного. Если погода выдастся подходящая, мы можем погулять в Королевском саду; мне это будет в новинку, поскольку довелось побывать там лишь однажды. Однако я не стану настаивать ни на чем таком, что не вызовет одобрения у моего нового друга. Умоляю, ответьте поскорее и сообщите, каковы будут Ваши пожелания. От всей души желаю Вам, дорогая мисс Бюссон, здоровья и процветания, и позвольте подписаться следующим образом: искренне и всецело Ваш,

Годфри Уоллес,

пансион «Париж»,

бульвар Мадлен

Луиза перечитала письмо пять-шесть раз; разрумянившись, сложила его наконец и засунула за корсаж. Пока длилась суета, связанная с отъездом матери в Гамбург, у нее не было времени ответить, но, едва мать уехала, Луиза отправилась в квартиру Кларков в квартале Отей, чтобы посоветоваться с Эллен.

Подруга ее, как всегда, сидела в первой гостиной, склонившись над своей арфой: плечи от этого ссутулились еще сильнее, и, хотя она и была еще совсем молода, во внешности ее было что-то от ведьмы: длинный нос, заостренный подбородок, неопрятные кудри обрамляют впалые щеки – верное дело, нечисть. Руки, однако, у нее были невероятно проворные, и, войдя в комнату, Луиза сразу заслушалась, пораженная, как всегда, печальной проникновенностью каждой звучащей ноты. Какие все-таки у Эллен волшебные пальцы, подумала она, как странно, что, дергая струны, она может вызволять из них такие нежные мелодии и сама забываться в звуке. Пока она играла, характер ее смягчался, и когда Эллен подняла на Луизу взгляд, в ее суровых карих глазах засквозила теплота, тонкие губы распустились в улыбке – то была уже не мрачная ведьма, колдующая над своим зельем при неверном свете очага, а молодая женщина, которая была бы очень привлекательна, улыбайся она почаще, была бы грациозна, если бы расправила спину, женщина, которая, несмотря на напускную язвительность, протянула руки навстречу подруге и поприветствовала ее горячим поцелуем.

– Мама спит, – сообщила она, бросив взгляд на кушетку перед камином. – Можем тихо поговорить прямо здесь, она не проснется. Она всегда засыпает после стакана портера, если я минут пять поиграю. У нее до сих пор только и разговоров что о венчании. У нас теперь так редко бывают гости, мы мало выезжаем; словом, любое подобное событие способно ее взволновать.

Луиза сочувственно пожала подруге руку. Она отчетливо помнила, как выглядела мадам Кларк на приеме на улице Сент-Оноре: разодетая нелепее обычного в крикливый зеленый атлас, окруженная толпой престарелых ловеласов – бывший посланник, генерал французской армии, седовласый маркиз с моноклем, опиравшийся на палку. Их громкий хохот привлек внимание других гостей, пожилой маркиз внезапно заметил это и сильно покраснел, а мадам Кларк, не обращая внимания на то, какое впечатление производит, все продолжала рассказывать – визг ливым голосом, с жутким выговором – «une petite his toire, mon cher marquis, d’une première nuit de noce»[11].

Вышло крайне неловко, все вокруг сконфуженно переглядывались.

– Я хочу рассказать тебе, что случилось на свадьбе, Эллен, – начала Луиза, немного поколебавшись, после чего, робея, пересказала, как познакомилась с Годфри Уоллесом; по мере рассказа решимость ее крепла, и в конце она с легким смущением вытащила из-за корсажа его письмо. – Видишь, – сказала она, – судя по всему, он хочет видеть меня снова, а я, право же, не знаю, как ему отказать, он выражает свои мысли так, что я…

– Известно тебе, каковы его жизненные обстоятельства? – оборвала Эллен. – В конце концов, это и есть самое важное. Вряд ли секретарь посольства зарабатывает больше трех-четырех сотен в год.

– Просто не представляю, как это выяснить, не попав в неловкое положение, – призналась Луиза.

– Но тебе необходимо об этом знать, если ты намерена продолжать знакомство, – отрезала Эллен. – Не исключено, что у него есть еще и собственный доход. Ты говоришь, он сын сэра Томаса Уоллеса из Эршира? У них наверняка есть там какие-то владения. Не смущает ли тебя перспектива переселиться в Шотландию?

– Эллен, милая, да мне ничего такого и в голову не приходило! Мы всего лишь раз виделись с мистером Уоллесом.

– Ну, если вы виделись всего один раз, выражения он в письме употребляет весьма недвусмысленные. Говорят, одно венчание всегда ведет к следующему, а вы познакомились на свадьбе у Палмелла. Если он близкий друг герцога – он ведь дал тебе это понять, да? – это само по себе служит определенной гарантией. Тем не менее я бы на твоем месте проявляла крайнюю осмотрительность. То, что он сын баронета, еще отнюдь не означает, что он богат.

– Должна признаться, меня не очень волнуют его жизненные обстоятельства. Я не стремлюсь выйти за богатого, и ты, милая Эллен, это прекрасно знаешь. Я исхожу из того, что многого ждать от жизни не приходится. Но он был со мной просто обворожителен и чрезвычайно учтив. Вынуждена сознаться, что с удовольствием повидалась бы с ним еще.

– Я уверена, что ты сумеешь это устроить. Я бы, безусловно, действовала очень осторожно; но я, как известно, сдержанна по натуре, а подозрительность – мой жизненный принцип. Будь по-моему, каждый мужчина при знакомстве предъявлял бы мне готовое досье: «Происхождение такое-то, виды на будущее такие-то, можете образовывать меня, если пожелаете». В этом случае дамам высокого происхождения, таким как мы, Луиза, не пришлось бы терпеть общество всяких выскочек и общаться с простолюдинами, просочившимися в приличное общество.

– Было бы, конечно, неплохо, но увы… Мы живем в век дурного воспитания, Эллен. Мама моя часто рассказывает о том, какова была Франция до революции, и проводит сравнения с нынешним положением дел. Теперь везде такая пошлость, все совсем не так, как было в ее мо лодости. А главная беда в том, что приличного общества попросту не существует. Нынешние титулованные особы получили титулы при Империи, а до того были лавочниками. Чего от них ждать, кроме пошлости и дурных манер?

– Было крайне приятно посмотреть на герцога Памелла, – согласилась Эллен. – Полагаю, их род существует в Португалии уже не одно столетие. Ça se voit[12]. Он так отличается от всякой аристократической мелюзги, съехавшейся на венчание. Ты права, во Франции не осталось подлинной аристократии.

– Думаю, именно поэтому меня так очаровал мистер Уоллес. Мне всегда казалось, что в шотландцах есть «нечто» – трудно выразить это словами. У них такое про шлое, такая история, все в ней так… мм… романтично. Волынки, килты. Мы однажды слышали волынки в Лондоне. Я это запомнила на всю жизнь. И с тех пор просто обожаю Шотландию. Как обидно, Эллен, что Стюарты более не занимают английский престол. Нынешняя ваша королевская семья лишена утонченности.

– Это для меня новость, – холодно проронила Эллен.

– Ну как же, о них ходят такие слухи… эти ужасные братья[13] пьянствуют, дебоширят, а уж о морали и говорить не приходится.

– О людях высокого происхождения всегда распускают сплетни, Луиза. Лично я не могу сказать о Брауншвейгах ничего зазорного.

Луиза взглянула на подругу с изумлением. Та сидела на стуле очень прямо, сжав губы, высоко подняв подбородок. Судя по виду, она была оскорблена. Луиза пожалела, что подняла эту тему. Какие все-таки странные эти англичане! Порицание в адрес королевской фамилии Эллен, по всей видимости, восприняла на свой счет.

– Быть королем, наверное, так тяжело, – произнесла Луиза тактично. – Такая ответственность, так трудно не потерять голову.

– Да, вон Людовик Шестнадцатый выяснил это на собственном опыте, – долетел с кушетки заспанный голос, – причем свою голову он потерял в корзине – такое не всякий сумеет провернуть!

Подруги дружно вздрогнули, Эллен тут же вскочила на ноги.

– Мама, я думала, ты спишь! – воскликнула она. – Ты давно проснулась?

Атласное покрывало отлетело в сторону, и маленькая ножка замелькала в воздухе, приветствуя Луизу.

– Как жизнь, дорогуша? Я всегда рада вас видеть. Выглядите просто очаровательно. Что вы там говорили про любовь к шотландским килтам? Я знаю одну смешную историю про килт, вот только боюсь ее рассказывать при Эллен. В него случайно впился репей… дальше можете сами домыслить. Попроси Густава принести лампы, Эллен. Я хочу встать.

– Ты еще не отдохнула, – возразила дочь.

– Отдых? Какой вздор! Мне надоело пролеживать спину. Посади меня и поправь подушки. Да, так лучше. Теперь я вас обеих вижу. Какой же у вас надутый вид! Можно подумать, вы тут цитируете Священное Писание, а не обсуждаете молодого человека и его килт. Я с вами совершенно согласна: килт украшает мужчину. Не понимаю, почему их так редко носят. Нам бы уж точно было меньше хлопот.

Она затряслась от хохота, а разбуженная собачонка вскочила на хилые лапки и затявкала.

– Замолчи, Лулу а то леденца не получишь. Ты моя лапушка! Тявкни за Бони, давай. Умница. Она по-прежнему тявкает за Бони, хотя бедняга уже сколько лет как в могиле… Расскажите про своего молодого человека, Луиза. Мне просто не терпится послушать.

Эллен выразительно взглянула на подругу. «Выбирай выражения, – словно говорили ее глаза, – а то она тебя в покое не оставит».

Луиза улыбнулась мадам Кларк ясной улыбкой. Жуткую старуху придется удоволить.

– Мы разговорились на свадьбе Памелла, – сказала она. – Эллен со мной согласна: высшее общество переменилось к худшему. Я отметила учтивые манеры некоего мистера Годфри Уоллеса, которого мне представили. Приятно встретить воспитанного человека.

– Куда как приятно, особенно если он в килте! А он вам не жаловался на сквозняк в соборе?

– Мама, ты просто отказываешься понимать, что тебе говорит Луиза, – досадливо произнесла Эллен. – И речи не было о том, чтобы мистер Уоллес пришел в килте. Он секретарь посольства и, судя по всему, сын баронета, сэра Томаса Уоллеса, владельца поместья в Эршире.

– Заливает небось, а то я не знаю шотландцев, – прокомментировала мадам Кларк. – Наверняка все поместье – коровник и каменоломня. Бесстыжие они все, эти шотландцы. С ними лучше не связываться. Кто, говоришь, его отец?

– Сэр Томас Уоллес, ныне проживает в Лондоне.

– Никогда о таком не слышала. Но если хотите, наведу справки. Фладгейт, мой поверенный, все выяснит. У меня, знаете ли, остались в Лондоне глаза да уши. От меня не скроешься.

– Благодарю вас, мадам, но, право же, не стоит. Скорее всего, я больше никогда не увижу мистера Уоллеса.

– Жалко лишиться ухажера, если он вам понравился. Помню, на Глостер-плейс, когда в доме с утра до ночи толкались офицеры – ни у единого ни гроша за душой, – мы так хохотали, развлекались, а какие устраивали переодевания! Мой брат, капитан Томсон, умел повеселиться! Никогда не забуду, когда они с двумя друзьями по полку напялили мои юбки и капоры и пошли гулять по Воксхоллу, а я надела его форму и стала к ним приставать! Никто так и не понял, что это лицедейство. Мы чуть не померли со смеху. А вот Джордж ни на что подобное не способен, Эллен! Он скорее застрелится!

– Хотелось бы надеяться.

– Фу-ты ну-ты! Вы с Джорджем оба такие зануды. А иногда развеяться очень даже полезно. Не слушайте ее, Луиза. Захочется – развлекайтесь всласть со своим шотландцем, а главное – покрепче хватайтесь за его кошелек. Как опустеет – отправляйте на все четыре стороны. Ни к чему хранить дохлую рыбу.

Какие она нелепости говорит, подумала Луиза. Какая невозможная женщина! Бедняжка Эллен!

– Вряд ли мистеру Уоллесу понадобится его кошелек, – произнесла она. – Если мы и встретимся, то только ради того, чтобы прогуляться в воскресный день по Королевскому саду.

– Да какой смысл ходить в такое место? Там все на виду. Одни кусты, даже деревьев нет. Поезжайте в Версаль. Вот в Версале уж лес так лес.

– Маменька, но как может Луиза поехать в такую даль в обществе незнакомого мужчины? А Королевский сад всего в нескольких минутах ходьбы от ее квартиры на улице Люн.

– А, я поняла. Очень ловко. Дом прямо за углом. Притворитесь, что у вас кружится голова. Необходимо прилечь. Молодой шотландец предложит свою помощь. В квартире никого. Прислуга отпущена. Удобная кушетка. А о прочем природа позаботится… Черт побери, Луиза, какая же вы безобразница!

Мадам Кларк усмехнулась и с укоризной наставила палец на дочкину подругу. Луиза почувствовала, что ей пора уходить. На лице Эллен отражалось привычное неодобрение, почти никогда не сходившее в присутствии матери, на высоких скулах рдели красные пятна, губы были крепко сжаты. Луиза переживала за нее от всей души. Она встала со стула, пробормотала, что час, мол, уже поздний, понимая при этом, что Эллен не обманешь. Слишком многие посетители стремительно покидали этот дом из-за миссис Кларк. Когда Луиза выходила из комнаты, из глубин кушетки до нее донеслось хихиканье, а потом – голос, пробормотавший нечто чудовищное касательно килта и кактуса. Домой она вернулась, приняв твердое решение, и в тот же вечер написала мистеру Годфри Уоллесу письмо на его адрес в пансионе «Париж».

Три дня спустя, воскресным днем, когда Луиза готовилась провести еженедельный выходной за спокойным чтением Жития святого Франциска, а сестра ее Аделаида занималась незамысловатым рукоделием, дверь распахнулась и в комнату без всякого предупреждения вошел Луи-Матюрен, а почти сразу следом за ним – секретарь посольства. Обе барышни вскрикнули в замешательстве, а их брат – судя по всему, он был в великолепном расположении духа – взял руководство на себя и поднял руку, призывая всех к молчанию.

– Хочу представить вам обеим своего нового друга Годфри Уоллеса, – возвестил он. – С нынешнего дня мы решили поселиться вместе. Познакомились мы только вчера, но уже дали клятву в вечной дружбе. Уоллес разделяет мое мнение, что существует единственное божество и имя ему – наука. Мы до четырех утра беседовали о звездах. Уоллес, друг мой, присядь. Квартира у моей матери скромная, но достойная. Bon gentilhomme n’a jamais honte de la misère[14].

Луиза поняла, что брат ее нынче в театральном настроении: он приложил руку к сердцу, закинул голову назад и без всяких просьб готов был залиться песней. Его абсурдное поведение сняло со всех скованность, и вскоре Уоллес уже был рядом с ней, в глазах его светилось бесконечное обожание, а пальцы касались книги, которую она отложила.

– Как я почитаю святых! – начал он без паузы. – Будь у меня нужное мужество, я попытался бы повторить подвиг святого Франциска, но увы! плоть слаба. Я, как вы и пожелали, посетил вашего брата, и должен поздравить вас с таким родством. Какое великолепное чувство юмора, какой жизнерадостный темперамент! А ваша сестра – какая она на вид тихоня! Как очаровательно познакомиться с семейством, которое настолько лишено ложной гордости, что, наезжая в Париж, живет совершенно так же, как парижские обыватели, – comme les bourgeois[15], как вы это называете! Полагаю, что контраст с замком Морье сильно вас забавляет!

Луиза неуверенно улыбнулась, мысли ее неслись вскачь. Возможно ли провести несколько часов в обществе Луи и так и не понять, каково их истинное положение?

– Боюсь, вы склонны нас возвеличивать, и совершенно напрасно, – произнесла она нервно. – На деле же мы люди очень скромные.

Уоллес игриво покачал головой:

– А ваша подруга герцогиня Палмелла – тоже очень скромная, да? Нет, мадемуазель Бюссон, вы просто из тех добросердечных людей, которые не смотрят свысока на простых секретарей вроде меня. Будь я герцогом, вы вели бы себя точно так же. Ваш брат уже сообщил мне, что всеми хорошими своими свойствами он обязан вам. Какая у вас душа!

Луиза вспыхнула, рассмеялась. Переубеждать мистера Уоллеса, право же, не было никаких сил. Небольшая компания решила прогуляться в Королевском саду, и все четверо двинулись в путь, Луиза и Уоллес слегка приотстав, поскольку Луи-Матюрен шагал чрезвычайно размашисто, а сестра его Аделаида была еще достаточно юна, чтобы восхищаться этим и пытаться ему подражать.

Уоллес предложил Луизе руку, и она оперлась на нее не без внутреннего трепета, сообразив, что никогда не ходила под руку ни с кем, кроме брата. Ощущение оказалось очень приятное, даже чудное.

– Надо думать, семья ваша страшно пострадала во время Террора, – заговорил сочувственным тоном мистер Уоллес. – Ваш брат рассказывал, что родители ваши вынуждены были ради спасения бежать в Англию и что все вы родились там – то есть в изгнании. Как я вам сочувствую!

– Да, родителям, видимо, пришлось нелегко, – подтвердила Луиза. – Но что до нас, грех жаловаться. Мы всегда считали Англию своим домом. И братья, и мы с сестрой были там очень счастливы и не знали никакой другой жизни.

– Ваш брат сообщил мне, что по возвращении во Францию их покойное величество Людовик Восемнадцатый почтил вас денежным вспомоществованием?

– Да, но это такая мелочь, которая не имеет особого значения.

– Для вас, возможно, нет, мисс Бюссон, но любому другому человеку, убежден, эта сумма показалась бы более чем значительной. Например, мне, бедному шотландцу!

– Мне трудно сказать. Я ведь не знаю ваших жизненных обстоятельств.

– Как бы мне хотелось показать вам наше родовое гнездо в горной Шотландии! Я уверен, тамошние дикие пейзажи воспламенят ваше чувствительное воображение.

– А лорд Томас делит свое время между Шотландией и Лондоном?

– Нет, не то чтобы… Я хотел сказать, что здоровье его оставляет желать лучшего. Воздух в Шотландии сыроват. Он… гм… он в основном живет в столице, полагаю.

– Вы давно с ним не виделись?

– Увы, очень давно! Я тут прикован к своему рабочему табурету. Мы не свободны распоряжаться своим временем, как вы, мисс Бюссон.

– Я прикована не меньше вашего, – проговорила Луиза, набравшись храбрости и решимости. – Луи разве не объяснил вам, что я преподаю английский язык в пансионе?

– Да, объяснил. Какая дивная причуда! Меня это очень позабавило. Он дал мне понять, что праздная жизнь вам несносна. Как бы я хотел быть вашим учеником! Я бы очень прилежно учился, честное слово.

Луиза вздохнула. Переубедить его казалось невозможно. Она не раз слышала, что упрямство – национальная черта шотландцев.

При этом она не могла отогнать от себя мысль, что Луи-Матюрен, как и она сама, представил их положение в избыточно радужном свете, что они оба совершили один и тот же нехитрый обман и развязаться с ним будет чрезвычайно трудно.

Годфри Уоллес был к ней неравнодушен – это было очевидно всем, даже прохожим. Он следовал за ней как тень, не сводил взгляда с ее лица и время от времени тяжко вздыхал, будто бы от удушья.

Он обращался к ней «милый друг», «милая спутница» – это сильно ее смущало, он снова и снова высказывал желание видеться с ней почаще, два-три раза в неделю, если только она даст свое дозволение. Это, разумеется, ей льстило, но одновременно внушало некоторую тревогу: выглядело все почти так, будто он имеет на нее определенные виды, а она до этого момента никогда даже и не помышляла о замужестве.

Когда, после ужина, он наконец-то откланялся, жалобно и настойчиво умоляя ее писать, в голове у нее царил такой сумбур, что ей едва не сделалось дурно. Даже Луи-Матюрен, который обычно витал в облаках и не видел никого, кроме себя, заметил, как она раскраснелась.

– Я очень сильно переживаю, – решила она поделиться с ним сокровенным, – из-за того, что мистер Уоллес явно заблуждается относительно нашего положения. Что, скажи, ты дал ему понять?

Луи-Матюрен зевнул – верный знак, что совесть у него не до конца чиста.

– В чем ты меня обвиняешь? – сказал он. – Я ничего такого не говорил, только упомянул, что семья наша всегда принадлежала к убежденным легитимистам[16], что нам принадлежит замок в Сарте, ну и еще пару подобных вещей. Да, замка более не существует, я даже собирался ему об этом сказать, но он сменил тему разговора, а потом я об этом забыл. Судя по всему, он славный малый и у него много влиятельных знакомых. Я подумал, он сможет представить меня кое-кому… я, как ты знаешь, усердно работаю над своим изобретением, и он проявил к нему интерес. Я решил, что совершенно невредно этот интерес раздуть. Луиза, а ты-то чего от него нос воротишь?

– Напротив, он мне по душе. Очень по душе. Вот только я боюсь, что он в нас разочаруется.

– Дорогая моя сестричка, когда я доведу свое изобретение до ума, нам не о чем будет больше тревожиться. Мы прославимся. И ты первая полетишь со мной в ракете на Луну.

Он притянул ее к себе на колени и поцеловал, смеясь над хмуростью ее лица, а потом встал со стула, потянулся, откинув назад кудрявую голову, вскинул длинные руки и запел от одной только радости жизни, оттого, что был молод, беден и полон сил. Мощный голос лился свободно, без всяких усилий, поднимаясь все выше и выше, пока не перешел в шепот, бесконечно нежный, от которого сердце его сестры почему-то сжалось болью. А потом Луи махнул ей рукой и, нахлобучив шляпу на каштановые локоны, вышел, тут же забыв и про нее, и про свои мелкие долги, и про свою ложь, и про данный ему Господом дар красоты, думая об одних только пламенных мирах космоса и сумасшествии звезд.

В следующее воскресенье Годфри Уоллес зашел снова и, едва переступив порог, упал на колени перед Луизой и попросил ее руки. Едва соображая, что делает, она, запинаясь, дала свое согласие, и в тот же миг он подхватил ее, прижал к сердцу и осыпал поцелуями, бормоча, что теперь он – счастливейший человек на земле и жизнь его отныне в ее руках.

Он настаивал на том, чтобы обвенчаться сразу же, незамедлительно. Всякое промедление страшнее пытки. Однако Луиза осталась тверда. Придется выждать, сказала она, до того, как мать ее даст свое согласие и вернется из Гамбурга. Последующие несколько недель прошли будто в странном сне. Луиза не могла поверить, что она – ей ведь уже было за тридцать, – ни разу до того не получавшая предложения руки и сердца, обожаема и боготворима молодым человеком, которому на несколько лет меньше, чем ей; что скоро она будет невестой, как Эжени де Палмелла.

Будто в лихорадке она отправила письма старшему брату в Лондон, матери в Гамбург, Эжени в Лиссабон; будто в забытьи готовила себе приданое.

Денежные вопросы они с будущим мужем так и не обсудили, но она пыталась гнать от себя темную тень сомнения. Успеется после возвращения матери.

Однажды она все-таки попробовала навести разговор на эту тему: упомянула о своем скромном приданом, о ежегодной пенсии, назначенной семейству покойным королем, – это, мол, все, что у нее есть и что она в состоянии ему принести, а он улыбнулся, прижал ладонь к ее губам и сказал:

– Неужели ты думаешь, что я ждал большего?

Это ее успокоило; видимо, он все-таки правильно понимает ее жизненные обстоятельства.

Она была столь околдована и восхищена своим будущим мужем, что даже мысль о венчании в реформатской церкви не слишком терзала ей душу. Эллен Кларк совсем перестала понимать свою подругу. Уж она-то никогда не позволит себе так увлечься. Это совершенно неразумно, на грани неприличия. Кроме того, она боялась, что через несколько недель замужества Луизу постигнет горькое разочарование. В этих делах мужчины все одинаковы. Это она знала твердо, переварив достаточное количество материнских разговоров. С виду мистер Годфри Уоллес вполне достойный человек, да и манеры у него благонравные, но вот она уж точно никогда не желала бы себе подобного мужа. Слишком высокопарный, а галантность его кажется – ей, по крайней мере, – слегка наигранной.

Впрочем, при Луизе она об этом даже не заикалась. К советам Луиза была глуха. Ее Годфри – образец всех совершенств. У ее Годфри нет ни единого недостатка. Интересно, что она станет говорить год спустя?

Миссис Кларк он совершенно обворожил.

– Какая внешность! – восклицала она. – Какая в этих зеленых глазах интрига! Он очень напоминает мне Фолкстона. Ты его не помнишь, Эллен. Но брови он поднимает один в один, и та же улыбка уголком рта. Скажи Луизе, пусть глаз с него не спускает до того момента, как он наденет ей кольцо на палец. Знаю я этих зеленоглазых. Скользкие штучки, так и норовят сбежать из-под венца. Впрочем, полагаю, ей в этом случае что-то причитается. Что написано в брачном договоре?

– Я со слов Луизы поняла, что никакого договора не существует.

– Никакого договора? Да она не в своем уме! – Миссис Кларк явно опешила. – Ты хочешь мне сказать, что Луиза очертя голову бросается в брак, ничего для себя не выгадав? Без договора она его ни за что не удержит. В жизни ни о чем подобном не слыхивала!

– Я тоже считаю, что она поступает крайне неосмотрительно, – согласилась Эллен, – но Луиза пребывает в столь сильном возбуждении, что не слушает решительно никого, кроме своего ненаглядного мистера Уоллеса.

– Ничего, поживет несколько недель в браке – одумается, – рассудила миссис Кларк. – Лучший способ прочистки организма. Не хуже слабительного. Тебе бы это тоже не повредило, Эллен. Почему бы и тебе не найти молодого человека, который бы в тебя влюбился?

– Благодарю, но я вполне довольна своей нынешней жизнью.

– Слишком уж вы с Джорджем оба здравомыслящие. Он, полагаю, живет в своей Индии монашеской жизнью, благослови его Господь.

Она поцеловала руку, прижала к миниатюрному портрету сына, улыбнулась улыбкой, полной материнской любви, потом принялась ласкать собачонку и про Джорджа забыла.

За два дня до предполагаемого возвращения мадам Бюссон от нее пришло из Гамбурга письмо, в котором она писала, что у Жака корь и она никак не может его оставить, пока он полностью не оправится. Были опасения, что Гийом, только что прибывший в Гамбург, тоже мог заразиться.

Луиза настаивала на том, чтобы отложить свадьбу, но Уоллес и слышать об этом не хотел, он побледнел и разнервничался от первого же намека и заявил, что ожидание и так вымотало его до предела и, если ему придется еще неделю ждать соединения со своей обожаемой Луизой, он не отвечает за свой рассудок. Польщенная и поколебленная этой волной обожания, невеста пошла навстре чу его пожеланиям, и 14 апреля 1830 года в Швейцарской реформатской церкви состоялась брачная церемония. В ре естре была сделана следующая запись:

Lundi, quatorze avril, mil huit cent trente.

GODFREY WALLACE, secrétaire, né à Craigie, compté d’Ayr en Écosse, fi ls majeur de Sir Thomas Wallace, baronet, et de Rosina Raisne, son épouse; et LOUISE BUSSON DU MAURIER, née à Londres, fi lle majeur du feu Robert Busson du Maurier et de Marie-Françoise Bruère, son épouse; ont reçu la bénédiction nuptiale par le ministère de Jean Monod, ministre du St. Évangile, et l’un des pasteurs de l’église reformée consistoriale du département de la Seine séante à Paris, soussignée.

(Signé) J. MONOD, Pr.[17]

Во время церемонии Луиза отвечала на вопросы священника как во сне. Неужели, гадала она, все это правда? Неужели она теперь – мадам Уоллес? Она чувствовала на пальце кольцо, такое новенькое и блестящее, она поднимала глаза на своего рослого мужа, который, после того как церемония наконец состоялась, утратил всю свою нервозность и выглядел собранным и спокойным.

«Бедняга до самого конца не был во мне полностью уверен», – подумала Луиза и, поймав в зеркале свое отражение, невольно подивилась, как она изумительно выглядит: золотистые волосы уложены в свободные локоны, белая вуаль откинута назад. Почти как монахиня, дающая нерушимый обет; она подумала, что бы чувствовала, если бы стала не женой Годфри Уоллеса, а невестой Христовой.

Прием, отчасти по причине отсутствия мадам Бюссон, отчасти по желанию самой Луизы, был скромным; даже миссис Кларк не дали ни времени, ни возможности сказать какую-либо непристойность, просто подняли бокалы за здоровье молодых, после чего мистер и миссис Годфри Уоллес отправились в пансион «Париж» в округе Мадлен, где намеревались временно поселиться.

Счастливая пара отужинала в пять вечера; за едой Луиза заметила, что муж ее опять начал нервничать. Ел он мало и время от времени оборачивался через плечо, точно боялся, что трапезу их прервут.

– Тебе нездоровится, любовь моя? – спросила молодая жена, но он тут же заверил ее в обратном, сославшись на легкую головную боль, вызванную волнениями этого дня.

Отужинав, они поднялись к себе, и Луиза, которую несколько страшил переход к следующему этапу супружеской жизни, начала, чтобы выгадать время, распаковывать свои вещи и развешивать их в шкафу – более всего чтобы набраться храбрости; муж же ее расхаживал по комнате, погрузившись в задумчивость и сцепив руки за спиной.

Наконец он остановился перед ней, взял ее руки в свои и заговорил тоном глубочайшего замешательства.

– Любимая моя жена, – произнес он, запинаясь, – я даже не знаю, как тебе это сказать… я так взволнован. Боюсь представить, что ты обо мне подумаешь. Но суть дела такова. У меня… временные денежные затруднения. Неудачная сделка… то одно, то другое… жизнь в посольстве… короче говоря… словом, я хочу, чтобы ты поняла: у меня нет никаких средств, чтобы тебя содержать. В эту самую минуту в кармане у меня менее ста франков.

Луиза уставилась на него в полном замешательстве. Хочет ли он этим сказать, что ему нечем заплатить за их проживание в пансионе, даже за их ужин?

– Я не вполне понимаю, – сказала она. – Ты имеешь в виду, что у тебя нет денег заплатить за пансион? Неужели нам не поверят в долг до того момента, как у тебя появятся деньги?

Он вспыхнул и улыбнулся, вконец смущенный:

– Ах, но в этом-то и заключается главная беда. Откуда они у меня появятся? Глубокая любовь к тебе, дражайшая моя Луиза, заставила меня пойти на невинный обман. Я ужасно боялся тебя потерять, а знай ты правду, ты бы непременно меня оттолкнула. Обожаемый мой ангел, уж лучше признаться во всем прямо сейчас: я совершенно нищ. Отец лишил меня наследства пять или шесть лет тому назад. У меня нет ни су. Мне остается только уповать на твою щедрость.

Луиза взглянула на него в крайнем замешательстве:

– Но, Годфри, чем же я могу тебе помочь? Моего скромного годового дохода на двоих не хватит.

– Но ты ведь так ловко умеешь вести денежные дела, ты справишься! Вкусы у меня скромные. Мы прекрасно заживем. Одно плохо – я, такой мерзавец, буду во всем зависеть от тебя. Однако, когда замок ваш будет полностью восстановлен, я уверен, твой брат нас не оставит и даст мне должность управляющего на фабрике. А до тех пор пенсия, которую ты получаешь от государства…

Жена его страшно побледнела. Опустившись на стул, она сжимала и разжимала руки.

– Боюсь, ты заблуждаешься, – выговорила она наконец. – О том, чтобы восстановить замок, нет и речи. Еще до того, как мы вернулись во Францию, он перешел в другие руки. Я даже не знаю, где он находится. Отцу не удалось его вернуть, во всех этих делах царила страшная неразбериха. Мой отец скончался в Туре в полной нищете. Мама получает небольшое вспомоществование от своей семьи, которая проживает в Бретани, на него мы и живем. А чтобы ей помочь, я стала преподавать английский в пансионе.

Уоллес побледнел не меньше жены. В глазах, устремленных на нее, стоял ужас.

– Но твоя ежегодная пенсия, – проговорил он. – Пенсия, которую тебе назначил Людовик Восемнадцатый?

– Я пыталась тебе об этом сказать! – вскричала она в отчаянии. – Это всего лишь формальное признание наших заслуг. Двести франков в год.

– Двести франков в год?! – загремел он.

Она кивнула, до смерти перепуганная выражением его лица.

– Но мне со всех сторон твердили, что ты – богатая наследница! – выкрикнул он. – Мадемуазель Бюссон-Дюморье, владелица поместий в Сарте, получающая именную пенсию от покойного короля. И брат твой дал мне понять то же самое. Вернее, не отрицал. А твоя дружба с герцогиней Палмелла – как ты это объяснишь?

– Она была моей ученицей в пансионе, я преподавала ей английский, и она ко мне сильно привязалась.

Он зашатался, будто получив удар по лицу.

– О боже мой, боже мой! – простонал он, а потом разрыдался как ребенок.

Присев на кровать и уронив лицо в ладони, он раскачивался взад-вперед.

Она безмолвно села с ним рядом, время от времени переглатывая от страха, опустив стиснутые, повлажневшие ладони на колени.

А потом он встал и вышел. Она подумала, что он, быть может, пошел за стаканом воды, и осталась сидеть, каждый миг ожидая его возвращения.

Но он не вернулся. Она выслушала, как на башне пробило полночь, потом час, два, три, и все сидела, прямая как палка, сложив руки, устремив лицо к двери.

Она пыталась представить себе его лицо, но картина не складывалась. Черты уже расплылись, краски поблекли. Помимо ее воли перед ней всплывало другое лицо – лицо ее брата Луи-Матюрена; он хохотал над нею из темноты, бездумно и беззаботно, и каштановые кудри падали на бессовестные голубые глаза.

6

Еще три дня Луиза втайне оставалась в пансионе, ничего не сообщив родным и друзьям, обманывая себя мыслью, что Годфри Уоллес вернется. На четвертый день у управляющего появились подозрения – он еще не видывал, чтобы молодая жена проводила первые дни медового месяца в одиночестве, – и он потребовал оплатить счет за комнату. Былое подобострастие с него слетело, и он позволил себе самые непристойные намеки, а потом заявил Луизе в лицо, что ее бросили и что такова доля всех женщин, которые выходят за мужчин моложе себя. Луиза, почти сломленная, собрала остатки мужества и начала складывать одежду, которую так беззаботно вешала в шкаф четыре дня назад. Она не привыкла к оскорблениям, и жестокие слова управляющего поразили ее в самое сердце, оставив неизгладимый след. При этом она не могла не сознавать, что в них есть доля правды. Причиной трагедии стала ее греховная гордыня. Она дала Годфри понять, что владеет землями и состоянием, и он, будучи беден, ухватился за такую возможность и завоевал ее сердце льстивыми словами – она не должна была этого допускать.

Он никогда ее не любил. Это стало ей совершенно ясно. Он вообразил, что она богата, и позарился на ее деньги. Будь у него в сердце хоть капля приязни, он не бросил бы ее в первую же ночь после венчания. Она готова была простить ему ложь и обман, готова была простить выражение его лица в тот момент, когда он узнал, что она не богаче его; но это последнее оскорбление – нет, этого она не простит никогда. Жена, покинутая в брачную ночь! Она никогда больше не сможет поднять голову. Как станут переглядываться ученицы в пансионе, как высокомерно глянет на нее директриса! А миссис Кларк – Луиза так и слышала ее сочный, заливистый смех, ее грубые шутки; видела, как та грозит пальцем, качает головой, видела жалость в глазах Эллен и одновременно поджатые губы: «Я же тебя предупреждала!» Какой позор! Мука и горечь, которые останутся с ней до смертного часа.

Когда она собралась, управляющий подал ей счет на шести страницах – мистер Уоллес, утверждал он, давно уже задерживал плату за постой; чем спорить, Луиза уплатила сполна из своих скромных сбережений. А потом она наняла фиакр и отправилась в монастырь в Версале, где у нее были знакомые монахини и куда она часто ездила отдохнуть душой.

Они приняли ее, не задав ни единого вопроса; здесь она могла залечить свое израненное, ожесточенное сердце, попросить совета, помолиться о даровании мужества, чтобы вновь взглянуть в лицо миру. Она написала родным и Эллен, вкратце объяснив, что случилось, и сопроводив объяснение просьбой ничего не предпринимать – не связываться с ней и не выяснять ее местонахождения, пока она не оправится от удара. Что до мужа, она просила его не искать. Если он ее любит, он к ней вернется. Если нет, она не желает его больше видеть.

Письма стали для семьи страшным ударом.

Мадам Бюссон, все еще находившаяся в Гамбурге, бродила как тень среди своих друзей-немцев, то и дело заявляя, что дочь ее оскорбили и предали, и немного успокоилась только тогда, когда получила записку от Аделаиды: в ней говорилось, что Луиза все-таки была обвенчана по всем правилам и доказательство тому – кольцо у нее на пальце; сверились с церковной книгой, расспросили пастора, и выяснилось, что, даже если муж Луизы – мерзавец и негодяй, она – действительно мадам Уоллес и честь ее не запятнана.

Роберт навел в Лондоне справки касательно семейства Уоллесов и выяснил, что сэр Томас – обедневший пожилой джентльмен, не обладавший в Шотландии никаким весом; он уже много лет не видел своего сына. Луи-Матюрен, который был потрясен до глубины души и винил себя за то, что поощрял ухаживания секретаря, помчался в Версаль и со слезами на глазах стал просить, чтобы ему позволили побеседовать с сестрой. Она согласилась. В небольшую приемную она вышла очень бледная и сдержанная, но при виде брата самообладание последних недель покинуло ее, и она разрыдалась.

– Негодяй, мерзавец, я найду на него управу! – клялся брат, потрясая кулаками и изрыгая пламя, причем гнев его отчасти объяснялся тем, что сам он оказался ничуть не дальновиднее сестры: патент на его великое изобретение оставался несбыточной мечтой и влиятельные знакомства тоже.

Луиза твердо стояла на том, что не желает, чтобы ее мужа преследовали и выслеживали, однако события стремительно развивались своим чередом. Вскоре стало известно, что Годфри Уоллес разыскивается за кражу и мошенничество: он подделал в посольстве какие-то документы; словом, оказался обыкновенным мерзавцем.

Выяснилось, что и близкое знакомство с герцогом Палмелла было выдумкой; герцог прислал из Португалии письмо, в котором уверял, что почти не знает этого человека, они разве что один раз виделись в кафе. На свадьбу он попал только благодаря несказанной наглости, подкупив одного из швейцаров.

– Говорила я, зеленоглазым веры нет, – обратилась миссис Кларк к Эллен. – Если бы Луиза меня послушала, был бы у нее брачный договор и теперь она бы над ним посмеялась. Это надо же – выйти замуж без всяческих гарантий, а потом не получить с этого ни пенни – ей ведь даже и брачной ночи не досталось, – да уж, много у меня было в молодости занятных приключений, но, чтоб мне провалиться, до такого даже я не докатывалась!

– Я не верила ему с самого начала, – отозвалась Эллен. – Он как-то скользко смотрел из-под ресниц, мне это сразу же не понравилось, а кроме того, он все поглаживал бакенбарды своими тонкими пальцами – совершенно, на мой взгляд, отвратительная привычка.

– Ну уж и отвратительная! – возразила мать. – Может, он, конечно, и негодяй, но как и к чему приложить руки, он знал неплохо. Куда лучше, чем Луиза, уж это-то точно. Не устану повторять: точь-в-точь двойник Фолкстона. Эти зеленоглазые все пройдохи, но замашки у них очень занятные.

Она вздохнула, вспоминая, – рот у нее был набит леденцами, – а потом громко потребовала перо и бумагу и села писать к своему поверенному Фладгейту настойчиво и недвусмысленно интересуясь, чем объясняется такая недопустимая задержка с выплатой ее дивидендов от герцога Йоркского.

Бедняжка Луиза тем временем оставалась в монастыре и проводила бо́льшую часть времени на коленях перед распятием; и вот наконец, восьмого июля, тихая круглолицая монахиня принесла в ее голую келейку письмо.

Оно было написано четким размашистым почерком, который был ей так хорошо знаком. На штемпеле стояло «Кале». Луиза чуть помедлила; захлестнувшие ее чувства были почти непереносимы. Но потом она собралась с духом и взломала печать.

Прочитала она следующее:

Ах, Луиза, твой несчастный муж наконец-то получил по заслугам. Я прибыл в Кале и, по требованию твоего брата Луи, был арестован и помещен в тюрьму за тяжкое преступление – МОШЕННИЧЕСТВО и оставление ЖЕНЫ. Каковы бы ни были мои прегрешения, на сей счет моя совесть чиста. Призываю в свидетели Господа: я не оставлял свою жену. Расставание наше было временным, мне нужно было укрыться от разоблачения в том, что я сбежал с чужими деньгами из-за проклятого карточного стола. Надежда добыть немного средств, дабы расплатиться с ранее сделанными долгами, толкнула меня на этот необдуманный поступок. Если Сердце твое не полностью глухо к призывам Жалости, напиши мне, ради всего святого, и попытайся употребить свое влияние на то, чтобы меня выпустили из этого кошмарного Узилища. Я готов терпеливо принять справедливые кары Закона и жить только ради той, которая когда-то меня любила и чей образ навеки запечатлен в моем сердце. Стоит сказать слово герцогу Палмелла – и я выйду на свободу, дражайшая моя Луиза, а потом я попытаюсь загладить перед тобой свою Низменную вину. Прости своего некогда любимого супруга – или хотя бы сжалься над ним! Напиши ему, что ты так же несчастна, как и он; после таких слов он будет готов принять Смерть или любое другое Наказание, которое назначит ему Закон.

Более писать не могу, хочу лишь еще раз молить тебя хотя бы об одной строчке.

С неизменной любовью,

твои муж,

Годфри Уоллес

«Он все еще любит меня, – такова была ее первая мысль. – Несмотря ни на что, он остался мне верен. Нужно только послать ему денег, и мы опять будем вместе. И моя замужняя жизнь перестанет быть пустым обманом».

В лихорадочном возбуждении она впервые за много недель сняла монастырское облачение и отправилась в Париж. Добравшись до квартирки на улице Люн, она выяснила, что мать только что вернулась из Гамбурга и собирается к ней в Версаль. Да, все оказалось правдой. Годфри Уоллеса обнаружили. Как раз в то самое утро пришло письмо от Луи-Матюрена. Сам он – в Кале, а мерзавец – в тюрьме по его заявлению.

– Его нужно немедленно вызволить! – вскричала Луиза. – Мне нестерпимо думать, как он страдает от позора в этом узилище. Времени писать в Португалию нет, хотя я убеждена, что Эжени не отказалась бы мне помочь. Нужно где-то раздобыть денег и немедленно ему отправить. Мой муж поступил опрометчиво, даже жестоко, я этого не отрицаю, но он по-прежнему любит меня и живет только надеждой на наше воссоединение.

Вновь она отказывалась внимать доводам разума. Здравый смысл матери-бретонки не проникал в ее сознание; она не желала, отказывалась слушать.

– Он предал тебя один раз, предаст и снова, – увещевала мадам Бюссон. – Ты поступаешь как умалишенная. Он никогда к тебе не вернется.

– Вернется! Обязательно вернется! – стояла на своем Луиза; ее лицо, обычно такое нежное, исказилось от сдавленного гнева и страшной тоски. – Его письмо доказывает, как он меня любит. Как только его освободят, он примчится ко мне.

Слепым кротом она бегала по узкому кружку своих друзей, вымаливая пять франков здесь, пять франков там – восемьдесят вложила миссис Кларк, которая, в неожиданном приступе щедрости, отдала Луизе для продажи свое кольцо с рубином, заявив при этом, что не в силах отказать столь безоглядно и трагически влюбленной женщине, даже если женщина эта – первая дура во всей Франции.

Деньги были собраны и высланы по назначению. От Луи-Матюрена прилетело протестующее письмо. Ответом стало послание Луизы с угрозой, что она сама приедет в Кале, если мужу ее тотчас же не вернут свободу. Потом молчание. Все ждали ответа. Луиза не спускала глаз с дверей материнской квартиры, ожидая с утра до ночи, что дверь распахнется и ее несчастный обожаемый супруг упадет ей в объятия.

Двадцать второго июля Аделаида, которая из окна высматривала почтальона, помчалась вниз к консьержу и вернулась с письмом, на котором стоял штемпель Кале. Луиза выхватила у сестры письмо, сорвала печать и прочитала вслух:

Невыразимая моя Луиза, я отплываю в Англию. Утром сегодня, 19-го числа, меня выпустили на свободу благодаря твоему заступничеству и присланным тобой деньгам; в три часа я навеки покину проклятый французский берег. Не сомневайся в том, что я скоро избавлю тебя от всех твоих тревог. Я надеюсь в ближайшем будущем прижать к груди единственную мою любовь, и в самом скором времени ты получишь деньги, которых хватит на покрытие всех расходов. Твой бесконечно любящий Супруг думает лишь об одном – как обеспечить Счастье своей Ненаглядной Луизы. Ах, каких только мук я не натерпелся из-за тебя; чувства мои невозможно выразить никакими словами. Попытайся простить своего несчастного Супруга. Я напишу по приезде в Лондон и в самом скором времени добуду необходимые средства, дабы прижать к груди единственную мою любовь.

С вечной и искренней любовью, твой муж

Г. Уоллес

Присутствовавшие выслушали ее в молчании; закончив, Луиза перечитала послание про себя. После этого она подняла глаза и посмотрела на мать.

– Видишь, – выговорила она медленно, – он думает только о моем счастье. Через две-три недели он пришлет за мной, и я поеду в Англию.

Мать не ответила. Аделаида встала и тихонько выскользнула за дверь. Луиза так и осталась сидеть с письмом на коленях.

Она знала, что никогда больше не увидит Годфри Уоллеса.

По счастью, именно в этот момент пришло из Лиссабона письмо от Эжени де Палмелла, где говорилось, что в октябре она ждет ребенка и уверена, что не выдержит этого испытания, если рядом не будет ее ненаглядной Луизы. Мадам Уоллес решила незамедлительно отправиться в Португалию. Вдали от Парижа, где все напоминало о ее непутевом муже, она сможет хотя бы в какой-то мере вернуться к нормальной жизни, даровав нежность, которая переполняла ее сердце, Эжени и ее ребенку. Она решила, что сотворит больше добра, если станет служить другим, а не запрется в монастыре, хотя таково и было ее изначальное намерение. «Не распорядись судьба иначе, – писала она своей подруге-герцогине, оповещая о своем приезде, – я могла бы сейчас находиться в том же счастливом положении, что и ты, и мы вместе предвкушали бы будущее материнство. Но быть этому не суждено, я теперь, по сути, вдова. А посему, дорогая Эжени, я хочу воспользоваться этой возможностью и посвятить себя тебе и твоей семье; можешь распоряжаться мною, как тебе будет угодно. Если ты того пожелаешь, я стану нянькой, компаньонкой, гувернанткой и, глядя на то, в каком взаимном согласии живете ты и твой супруг, хотя бы до некоторой степени верну себе то, что утратила». Итак, несчастная брошенная Луиза отправилась в Португалию; романтика ушла из ее жизни навсегда, недолговечное сияние безвозвратно угасло. Ей исполнилось тридцать пять лет, но выглядела она старше. В мягких золотистых волосах зазмеились белые нити, горестные складки легли у губ. Луи-Матюрен, которому было всего на несколько лет меньше, рядом с ней казался мальчишкой. При расставании Луиза поцеловала его с бесконечной нежностью; для нее он по-прежнему был ребенком, а то, что он сыграл не последнюю роль в ее злосчастном браке, стало для них скорее новой связующей нитью, чем преградой.

– Помни, я буду ждать новостей о твоих великих свершениях, – сказала она. – Мы с Эжени прочитаем о твоем изобретении, когда ты его усовершенствуешь, и все в Лиссабоне будут завидовать, что у меня такой знаменитый брат!

– Через десять лет мы будем летать на другие планеты, – проговорил он уверенно. – Покидаешь Лиссабон рано утром, а к чаю ты уже на Луне. Мне нужно еще несколько месяцев, и тогда мое изобретение изменит лицо мира. Жизнь станет настолько полнее, настолько богаче!.. Нам откроется вся Вселенная. Всего несколько месяцев, Луиза.

– Смотри не переутомись, не работай слишком много, милый.

– Переутомиться? Я никогда не утомляюсь! У меня неисчерпаемый запас энергии. Я пью эликсир самой жизни. И сейчас мне кажется, что я – один из богов.

Она улыбнулась в ответ на его нелепый энтузиазм; потом, когда она обняла его в последний раз, он шепнул ей на ухо:

– Если это не окажется совершенно некстати, может быть, ты упомянешь в разговоре со своим другом-герцогом, что твой брат вот-вот сделает великое открытие и оповестить об этом открытии весь мир ему мешает лишь прискорбное отсутствие средств. Если… герцог вдруг проявит заинтересованность, возможно, он… ну, ты понимаешь, Луиза… всего лишь намек… случайное словечко, оброненное в нужный момент…

Сестра его немедленно посерьезнела.

– Я не хочу создавать у Эжени впечатление, что дорожу ее дружбой только из-за высокого положения ее мужа, – произнесла она. – Я люблю ее за то, какая она есть, а не за титул или богатство.

– Конечно-конечно, – торопливо согласился Луи-Матюрен. – Я, разумеется, не имел ни малейшего намерения извлекать какую-либо выгоду из ее привязанности к тебе. Право слово, не имел. Кроме того, я слишком горд, чтобы принимать подачки. Никогда еще Бюссоны ни у кого ничего не вымаливали. Как я люблю повторять, bon sang ne sait mentir[18]. Нет, просто обидно сознавать, что, ссуди мне кто-либо несколько франков, я заработал бы целое состояние. Горстка монет из кармана аристократа, который даже не заметит их отсутствия, для меня означает разницу между славой и прозябанием. Мир и будущие поколения лишатся величайшего изобретения из-за какой-то там излишней щепетильности. Но – не важно. Может, даже лучше, что наука движется не вперед, а вспять… Мне-то какое до того дело?

– Тише, Луи. Не надо так кричать. Я вовсе не хотела задеть твою гордость. Если появится возможность заинтересовать герцога твоими планами, уверяю, я это сделаю. Ну, пусть это пока тебя и утешит.

И он тут же расцвел улыбкой; его глаза, точно глаза ребенка, не ведали стыда; и она увезла с собой в Португалию именно такой образ: он машет ей на прощание, высокий, худощавый – сплошные руки да ноги, – вздернутый нос, каштановые кудри, которые раздувает летний ветерок.

А тем временем миссис Кларк вела из квартирки в Отей переписку со своим поверенным Фладгейтом, пытаясь установить местонахождение мистера Годфри Уоллеса. Ее тешила мысль о том, что она все еще пользуется в Лондоне определенным влиянием и стоит ей разослать на задание своих соглядатаев (так она их называла), как они немедленно возьмут свежий след.

Она всегда обожала вмешиваться в чужую жизнь – доказательством служила ее прошлая карьера, – и теперь, удалившись от дел, которым посвятила лучшие годы своей жизни, – а бросить прежнее ремесло ее заставили возраст и увядание красоты – она получала несказанное наслаждение оттого, что принимала самое деятельное участие во всех неурядицах немногочисленных оставшихся у нее друзей: тут даст совет, там внесет предложение – в итоге она совала свой остренький любопытный нос во множество дел, не имевших к ней никакого касательства. Если не считать нескольких выболтанных тайн, исковерканных дружеств и одного-двух расстроенных браков, можно сказать, она не принесла особого вреда. Ее быстрая смекалка и острый язычок всегда оставались в распоряжении тех, кто в них совершенно не нуждался, так что жизнь ее на покое была, строго говоря, вовсе не так пуста, как могло показаться.

Несчастная история Луизы Бюссон и ее беспардонного супруга – какова наглость, покинуть жену прямо в брачную ночь! – была как раз из тех, которые были миссис Кларк особенно по сердцу. Какие перед ней открывались возможности! В присутствии дочери она сострадала несчастной невесте, умудренно качая головой и разглагольствуя, что бы она сама сделала на ее месте, однако в обществе джентльменов стиль повествования резко менялся, и история становилась – в те редкие вечера, когда в гостиной у нее собирались жалкие ошметки истлевшей аристократии, – pièce de résistance[19] вечера. Престарелые маркизы и убеленные сединами графы, которым так похихикать не доводилось с тех времен, когда в коридорах Версаля сочиняли пасквили на Марию-Антуанетту, потом плелись по домам, утирая со щек слезы веселья.

– Mais elle est épatante, cette Madame Clarke![20] – пыхтели они, прижимая руки к бокам, вновь воображая себя молодыми повесами, разгулявшимися среди непристойностей восемнадцатого столетия; что же касается Мэри-Энн, густо нарумяненной, с накрашенными ресницами, – она молча тряслась от веселья, вспоминая, как замечательно удался вечер, как старина дю Круассан облил рубашку вином, а Ле Ремильи, икая, выплеснул суп на салфетку.

По счастью, Эллен сидела на другом конце стола, не замечала их поведения и не слышала пересудов. Бедняжка Луиза, ей просто чудовищно не повезло, но, с другой стороны, история с брачной ночью просто просится на язык, вздыхала Мэри-Энн, нахохотавшись до слез и размазав краску на ресницах; кроме того, именно в связи с этой историей их с Эллен пригласили на ужин к маркизу. В наше время так мало осталось веселых людей. Остроумие такая редкость. Все стали просто кошмарно чопорными, добропорядочными представителями среднего класса. Или, по-здешнему, буржуа. Она припоминала былые вечеринки на Парк-лейн и Глостер-плейс, разбитое стекло на полу, разлитое вино и как гостям оказывалось не под силу дойти до своих экипажей, приходилось кликать лакеев, чтобы донесли. Господи боже! Гаснущие свечи, доброе мясо, плавающее в соусе, красное вино, крепкие ароматы духов, бравые молодые офицеры с жаркими руками, несдержанные на язык, которые делали ей нескромные предложения в темных углах гостиной… И вот теперь она – пожилая дама за пятьдесят, ревматизм в левой ноге и ветерок под сердцем – вся так и затрепетала, когда дю Круассан уронил под стол платок и, нашаривая его, подлез ей под юбки и добрался до лодыжки.

Бедная Луиза понятия не имела, какое вызвала безудержное веселье. Миссис Кларк даже немного мучили угрызения совести, и она насела на несчастного мистера Фладгейта с требованиями продолжить поиски Луизиного супруга.

Он преуспел, пусть и отчасти. Прошел слух, что Уоллеса видели в Чатеме – он поступил на службу в Ост-Индскую компанию, однако на какую именно должность, выяснить не удалось.

Фладгейт получил распоряжение отправиться в Чатем, в головную контору компании, и расспросить там о беглом негоднике; судя по всему, он долго тянул с выполнением этого поручения; как бы то ни было, когда он все-таки добрался до Чатема, Уоллес уже исчез. В конце месяца из Грейвзенда в Индию ушло судно, и, судя по всему, Уоллес был на борту.

Гнаться за беглецом на Восток было не по силам даже миссис Кларк, и хотя она и отправила письмо сыну Джорджу, полк которого стоял в Индии, с требованием, чтобы он смотрел во все глаза, не появится ли в тех краях зеленоглазый молодой человек с бакенбардами, на особый успех рассчитывать не приходилось.

Луиза, которая шила в Португалии детское приданое и невольно сравнивала свою судьбу с судьбой Эжени, восприняла эти новости с относительной невозмутимостью. По крайней мере, Годфри жив и совершенно здоров. Если он решил скрыть свой позор в джунглях Индии, не в ее силах его остановить. Ей оставалось только молить Всевышнего, чтобы тот наставил несчастного на праведный путь и чтобы он раскаялся и избежал вечного проклятия.

Она написала брату, попросив зайти к миссис Кларк и поблагодарить ее за хлопоты, а заодно передать весточку Эллен. И вот в один из сентябрьских дней Луи-Матюрен отправился исполнять поручение, весьма, по его мнению, скучное – о Кларках он не знал почти ничего, помимо рассказов сестры, в памяти лишь сохранился смутный образ размалеванной, нелепо разодетой старухи на той злосчастной свадьбе. Что касается дочери, ее он не помнил вовсе.

Он добрался до места, и консьерж, сидевший в своей клетушке, сообщил ему, что мадам Кларк занимает квартиру на втором этаже.

Луи-Матюрен поднялся по узкой лестнице – мысли его были далеко-далеко – и вдруг услышал музыку, долетавшую с верхней площадки. Звук был приглушен, почти неслышен, точно ноты звучали во сне на зыбкой грани пробуждения. Он приостановился, вслушался, и музыка зазвучала отчетливее, явно на втором этаже; мягко звенела арфа, так нежно и нежданно в этот скучный сентябрьский день. Кто-то исполнял «Серенаду» Шуберта. Странный выбор для арфиста, подумал Луи-Матюрен и замер с улыбкой на губах – ему хотелось понять, как неведомый исполнитель справится с подхватом-аккомпанементом, который следует за основной мелодией. Сам того не замечая, он начал напевать вполголоса и одновременно повернул дверную ручку, а когда дверь отворилась, бездумно шагнул в квартиру, не дождался, пока служанка его представит, – все его существо утонуло в жалостливой красоте «Серенады», его любимой мелодии, которая явилась ему столь нежданно. То, что его не ждут, а с хозяйкой он не знаком, никак не смущало Луи-Матюрена – стоило ему услышать Шуберта, и он позабыл о всяческих условностях. Будто лунатик, он шагнул в салон, обнаружив наконец источник звука, а Эллен, сгорбившаяся над своим инструментом, случайно подняла глаза и увидела, что на нее надвигается некое видение – долговязое существо с мутными голубыми глазами и полыхающими кудрями – и поет «Серенаду» так, как ей никогда еще не доводилось слышать. Ее пальцы-волшебники дрогнули, замерли на миг, и в голове промелькнула мысль, что служанка, видимо, совсем лишилась ума – нельзя же пускать визитеров без доклада; незнакомец, однако, не заметил ее колебания, он уже плыл в потоке собственного пения и не вынырнул из него, когда смолкла ее музыка.

Тут и она прониклась тем же порывом, пав жертвой его завораживающего голоса, и, забыв об условностях и приличиях, столь милых ее строгой натуре, подхватила мелодию – теперь уже не он следовал за ней, а она за ним. Возникла идеальная гармония, в ней не было ни грана противостояния; сами того не ведая, они растворились друг в друге, повинуясь единому слепому инстинкту, сущность которого была обоим незнакома, бессознательно принося свои скромные таланты в дар Господу. Время как бы замерло на миг, не было ни прошлого, ни настоящего; необходимости в повседневных трудах, пище, досуге для них более не существовало. Мелкие огрехи их природы с них слетели, его лживость, позерство и непорядочность исчезли одновременно с ее ханжеством, нетерпимостью и гордыней. Они скинули бремя своих ничтожных грехов и остались нагими детьми перед лицом любви к прекрасному.

А потом мелодия завершилась. Последнее трепетание струн истаяло. Его голос сошел на шепот и смолк, волшебства не стало, остались лишь мужчина и женщина, глуповато улыбавшиеся друг дружке, – в самой глубине своих душ они успели заключить союз с незримым, союз, который уже не разорвать вовеки.

– Вы – Эллен Кларк, – произнес он. – Луиза мне никогда не говорила, что вы музыкантша. Сколько же часов я провел зря в неведении!

– Я видела вас на свадьбе, – вымолвила она, – но тогда вы выглядели совсем иначе, просто как другой человек. У меня не возникло желания с вами заговорить.

– Я очень рад, что мы именно вот так нашли друг друга, – произнес он. – Благодаря музыке отпала необходимость в нелепых официальных представлениях. Если бы я вошел в эту комнату следом за служанкой, я поклонился бы вам, передал послание от своей сестры, мы бы пять минут поболтали о пустяках, а потом я поклонился бы вновь, вы протянули бы мне руку и мы никогда бы больше не увиделись.

– Но раз уж оно так не случилось, что мы теперь будем делать? – спросила она.

– Ну как же! Мы будем вести разговоры о жизни и смерти и о том, как мы оба несчастны и почему не верим в Бога; о том, что Евклид – величайший из всех людей, а когда нам это надоест, вы снова сядете за инструмент, а я стану для вас петь.

– Теперь я вспоминаю, Луиза часто про вас рассказывала. Вы – естествоиспытатель, она не слишком это одобряет, а еще вы – атеист, и это ее страшит.

– Луизе нужно было пойти в монашки. Она не от мира сего. Она никогда не слышала про Галилея, Бруно, Коперника; она молится святым (а они, кстати, все поголовно были эпилептиками) и кается в своих мелких выдуманных грехах жирному священнику, который ее не слушает, а если и слушает, так это не его дело.

– Но вас растили католиком?

– Разумеется, именно поэтому я и стал атеистом. В десять лет я прочитал книгу про инквизицию, в двенадцать увидел на картинке мучения святого Варфоломея и с тех пор возненавидел католицизм. Католики искони преследовали мыслителей и философов. Дай мне волю, я всех священников перевешал бы на деревьях.

– Я склонна с вами согласиться. Я, впрочем, вообще не получила никакого религиозного воспитания.

– Значит, у нас полное взаимопонимание. Мы оба мыслим свободно и обожаем музыку. Лучшего основания для дружбы не придумаешь. Знакомы ли вы с естественными науками?

– Очень слабо. Всегда мечтала узнать больше. Мой любимый предмет – история, и не сосчитать, сколько я по ней прочитала книг.

– Будем читать вместе; вернее, я буду читать, а вы – слушать. Я рад, что вы совсем не похожи на большинство молодых дам, которые лепечут всякий вздор из-под веера и напрашиваются на бессмысленные комплименты.

– Я в жизни не напрашивалась на комплименты и никогда их не получала.

– А зачем они вам? Вы не хороши собой. Вот видите, я и подарил вам первый комплимент: сказал правду! Нет, вы не хороши собой, но у вас необычные черты лица. Оно у вас совершенно римское. Ваш профиль бы на монету.

– Брат говорил, я похожа на щелкунчика.

– Нет, это грубовато. Так сказать может только брат. У вас очень выразительные глаза. А сколько, позвольте спросить, вам лет?

– На два года меньше, чем Луизе.

– Значит, мы с вами ровесники. Видите, мы находим все больше и больше сходства. Детство вы, как и я, провели в Англии, а повзрослели во Франции – и я тоже. Возможно, мы даже прибыли сюда на одном судне!

– Не исключено. Мы уехали из Англии в марте тысяча восемьсот десятого.

– Мы тоже. Нет, это просто удивительно! Почему Луиза никогда мне об этом не рассказывала?

– Мы никогда об этом не говорили.

– Но вы ведь уже давно знакомы? Два года, да? А я знаю вас всего десять минут и уже понимаю лучше, чем ее. Я буду часто к вам приходить. Вы ведь не возражаете? С тех пор как Луиза уехала в Португалию, мне совершенно не с кем поговорить о себе – никому это не интересно. На улице Люн я просто задыхаюсь. Мать меня не понимает, а Аделаида слишком молода. Вы же, я чувствую, станете слушать.

– Да, и слушать, и говорить! Я тридцать лет держала язык за зубами, и молчание меня несколько утомило. Мать моя – страшная болтушка, а когда в семье два длинных языка, мира в ней не жди.

– Значит, пока она болтает, вы сидите за рукоделием?

– Напротив, я играю на арфе, чтобы не слушать. Если не считать музыки, иными рукодельными талантами я не наделена. И почти не умею шить!

– Чем дальше, тем лучше. Не переношу хозяйственных женщин. Именно поэтому я холост. Soup à la bonne femme[21], детские свивальники и разговоры о кори по соседству – это совсем не по мне!

– И не по мне тоже: ненавижу пустые разговоры. Вот почему я не добилась никакого успеха в обществе. Дайте мне возможность отстаивать свою позицию, раскритиковать книгу или заклеймить политика – тут я готова продолжать беседу до двух-трех часов утра. Но мама такого не допускает. Изволь ее развлекать.

– Как я вижу, вы знаете свой дочерний долг… Однако постойте-ка, я и забыл, зачем пришел. Вот письмо от Луизы на имя миссис Кларк. Вы его вскроете?

– Нет. Она очень обрадуется письму. Она так редко их получает в последнее время.

– Вы не только знаете свой долг, но и лишены эгоизма. Луиза много что просила вам передать, но я забыл все до последнего слова. Возможно, вечером вспомню, придется завтра прийти к вам снова, прежде чем все забудется вновь. Господи твоя воля! Это ваша мать?

Он в изумлении уставился на открытую дверь, в которой материализовалось странное видение в белых одеждах. Миссис Кларк – волосы только что завиты, накрашены и уложены на затылке по последней моде – двинулась к нему навстречу разодетая будто для королевской аудиенции: в атласное платье, которое по покрою подходило разве что семнадцатилетней девушке.

Ее руки и плечи, напудренные до алебастровой белизны, сохранились неплохо, но никакая пудра не могла скрыть складок на шее и морщин на предплечьях – они напоминали обезьяньи лапки.

– Я знаю, кто вы такой, – произнесла она плутовато, с укоризной качнув головой. – Вы – брат Луизы. Забавно, до чего вы похожи. Но где, помилуйте, вы прятались все это время? Почему мы до сих пор ни разу вас не видели?

Луи-Матюрен воспитанно поклонился:

– Мадам, я сам сожалею, что не познакомился с вами раньше. Когда сестра говорила о своих друзьях Кларках, она почему-то ни разу не упомянула, что у мисс Эллен есть сестра. Полагаю, вы она и есть?

– Ах, проказник! Бросьте свои глупости, мистер Бюссон. Я вышла замуж и родила еще до того, как вы появились на свет. Не морочьте мне голову.

– Мадам, не посмел бы ни за что на свете.

– Притворяетесь. Слишком уж хорошо я знаю вашу мужскую породу. Я с такими жила и водила их за нос с семнадцати лет. Как вам мое платье?

– Пока не заметил. Взгляд прикован к той, на которой оно надето.

– Черт, ну вы и лгунишка! Видела я ваше лицо, когда вошла в комнату. Да, знаю, я уже немолода, но ничего не могу с собой поделать. Так мало мне осталось радостей в жизни, а Бог свидетель, я просто обожаю новые наряды! Вот Эллен на такие вещи наплевать. О чем вы здесь разговаривали?

– Мадам, мы обнаружили, что у нас очень много общего. Мы родились в один год, у нас схожие вкусы, трудно найти предмет, по которому у нас не было бы согласия.

– Как вас понимать, Эллен обнаружила брата-близнеца? Ни на миг в такое не поверю. Я, сэр, дважды не повторяю своих ошибок.

– Неужели вы хотите сказать, что мисс Кларк была ошибкой?

– Мне представляется, что да, мистер Бюссон. Впрочем, дело настолько давнее, что я уж и не упомню. Видимо, в те времена я была такой же рассеянной, как и сейчас. Редко обращала внимание на мелкие подробности… Ах, бедняжка моя Эллен, какая у тебя скверная мать! А она такая прекрасная дочь, мистер Бюссон, я ни за что в жизни с ней не расстанусь. Вот разве что подвернется богатый муж с доходом в несколько тысяч в год.

– А не думаете ли вы, что мнение мисс Кларк по этому вопросу тоже имеет определенный вес?

– Мисс Кларк предпочла бы, чтобы ее не обсуждали вовсе, – твердо заявила Эллен.

Рассмеялись все хором, после чего маленькое общество переместилось во внутренний салон.

– А вот Лулу моя милочка Лулу! – воскликнула мисс Кларк, подхватывая на руки омерзительную болонку; та, завидев незнакомца, немедленно растявкалась. – Вы когда-нибудь видели такую славную собачку? Давай, Лулу, поцелуй джентльмена. Да вы храбрец, как стойко это выдержали! Дыхание у нее невыносимое – зубки у моей прелести скверные. Эллен, распорядись, чтобы подали чаю. Бедный мистер Бюссон изнемогает.

Она опустилась на кушетку и, похлопав ладонью, пригласила Луи-Матюрена сесть рядом – тот пожал плечами, сообразив, что отвертеться не получится.

– Какая радость – видеть в доме порядочного молодого человека! – вздохнула миссис Кларк. – А то к нам, как это ни печально, ходит всякая шушера. Эллен это не по душе. Кроме того, старики не проявляют к ней интереса. Не такая уж она милочка и душечка, да и флиртовать не умеет. Сын мой, кстати, тоже не умеет флиртовать, мистер Бюссон. Эту работу они оставили своей бедной мамочке.

– Хорошо, когда дело в умелых руках, мадам.

– Ах вы, льстец, паршивец вы этакий! Небось решили, что это я с вами флиртую. Будь я на двадцать лет моложе, я бы своего не упустила, и уж вы бы были предовольны, не сомневайтесь. У ярковолосых вроде вас всегда горячая кровь.

– В жилах моих не кровь, а лед, миссис Кларк.

– Пфа! Ни за что не поверю. А коли так, то зря. Вообще, ума не приложу, что такое творится с нынешней молодежью. Ненаглядный мой Джордж вовсе не смотрит на женщин – так я от него слышала. Вот его портрет. Правда красавец, каких свет не видывал?

– Воистину, форма ему очень к лицу, мадам.

– Форма, мать честная! Мой Джордж и без формы хоть куда. Бесполезно судить о внешности, не увидев человека нагишом.

– Вы, погляжу, в этом деле дока, миссис Кларк?

– Была когда-то, милый, была. Только Эллен не говорите. Ее так легко шокировать. Когда к вам на приемы является половина британской армии, волей-неволей начнешь разбираться, каковы военные в одежде и без.

– Да, мадам, полагаю, ваш вклад в развитие армии трудно переоценить.

– Вклад, так его, мистер Бюссон! Да вся армия только на мне и держалась. Двадцать пять лет тому назад все прапорщики получали офицерский патент из моих рук. А те из них, что посмазливее, получали в придачу и кое-что еще. Такие милашки! Благодарны были за любую мелочь. Уверяю вас, сэр, в те времена не много было в армии таких, про кого я совсем ничего не знала, – от герцога Йоркского до последнего сигнальщика.

– Вот как, мадам? Воистину впечатляет! Я не раз слышал, что победа при Ватерлоо была одержана на игровых площадках Итона. Возможно, в эту фразу вкралась ошибка и на деле она была одержана в будуаре у миссис Кларк?

Пожилая дама зашлась смехом, тыча собеседника под ребра:

– Ах, отлично сказано! В самую точку! Как это я сама-то раньше не додумалась? Вот что я вам скажу, мистер Бюссон: язычок у вас на диво острый. В Лондоне вы бы имели колоссальный успех. Да еще и поете как ангел. Я вас только что слышала. Вам бы поучиться на оперного певца.

– Я так и собирался поступить, мадам. Вот только – препоны, чинимые родней, предрассудки, все такое.

– Вот вздор! С вашей внешностью вы бы быстро разбогатели. Я когда-то тоже играла на сцене, так что знаю, как там и что. Да будет вам известно, я слышала всех лучших певцов Лондона и континента, но такой дивный, естественный голос, как у вас, мне еще не попадался.

– Вы делаете мне честь.

– Я говорю правду. Ну и чем вы теперь занимаетесь?

– Постигаю азы науки, мадам. Конструирую аппараты. Когда-нибудь мое имя будет у всех на устах – имя великого изобретателя.

– Как занятно! И что вы изобретаете?

– В данный момент – волшебную машину, которая перенесет нас всех на Луну.

– Но право же, любезный, кому захочется на Луну? Вот уж лично мне совсем не улыбается летать по воздуху. А оказавшись там, что мы будем делать?

– Об этом, сказать по совести, я, мадам, пока не думал. Полагаю, будем осваивать лунную территорию; обнаружим там неведомых животных, возможно, даже неведомых людей…

– Неведомых людей, ишь ты! Если они устроены не так, как здешние, мне, право же, нет до них дела. Я, поди, и не разберусь, как с ними поступать.

– Но, миссис Кларк, выяснить все это будет так интересно!

– Вы полагаете? Боюсь, старовата я для такого. Каково в мои годы начинать все сначала? Тш-ш! Вот и Эллен с чаем. Теперь ведем себя благопристойно. Она такая ханжа. Эллен, дитя мое, мне так понравился этот молодой человек. Какой у него острый язычок! С ним куда веселее, чем с его сестрой. Бедняжка Луиза, мы все ее очень любим, однако, мистер Бюссон, ей ни разу не удалось меня рассмешить.

– Она слишком серьезно относится к жизни, мадам. И всегда так относилась. А теперь, после этого злосчастного брака, боюсь, и вовсе разучилась улыбаться.

– Да, просто кошмарная история! Все были ошарашены. А уж как я горевала! Кстати, такой симпатичный молодой человек. Обвел вас всех вокруг пальца. И ведь это же надо – покинуть ее прямо в брачную ночь! Полагаю, никто никогда не узнает всю правду об этом маленьком эпизоде.

– Мне кажется, донимать ее вопросами будет жестоко, мадам.

– Да, это вы говорите чистую правду. Очень жестоко. И все же гадать-то не запретишь. Бедная ваша милочка сестра, такая неопытная… если бы она только… впрочем, она никогда не слушала моих советов.

– А что бы вы ей посоветовали, мадам?

– Это я вам в другой раз скажу. Без Эллен. Лучше скажите, как бы вы поступили, если бы от вас в брачную ночь сбежала жена?

– Полагаю, лег бы спать в одиночестве, мадам.

– Ах, фи!.. А еще изобретатель! Эллен, так и знала, что ты забудешь дать чаю Лулу. Три куска сахара, и постуди как следует.

– Лулу уже пила чай, мама.

– А ты налей ей еще блюдечко… Итак, мистер Бюссон, о чем мы там говорили?

– О философии, мадам.

– Правда? А мне казалось, тема была позанимательнее. Экая я рассеянная. В одно ухо влетает – в другое вылетает. Ладно, продолжайте.

Луи-Матюрен улыбнулся Эллен поверх своей чашки с блюдцем, потом чуть заметно кивнул. А после этого пошел сыпать цитатами из Марка Аврелия; миссис Кларк таращилась на него пустым взглядом и позевывала, лаская собачку, дочь же сидела подперев подбородок ладонями, ее потемневшие глаза глядели задумчиво и серьезно.

«Ну прямо ведьма, – пронеслось в голове у Луи-Матюрена, – молодая немногословная ведьма, которая варит в полутьме свое зелье. Думаю, когда она была помоложе, лицо у нее было совсем как у колдуньи, с этим ее острым подбородком. Интересно, о чем она сейчас думает?»

Он все говорил, Эллен все слушала, а миссис Кларк делалась все рассеяннее и даже начала ковырять брошкой в зубах.

– Боже всемогущий, – произнесла она наконец. – Какая невыносимая скука! Господин Бюссон, может, вы нам споете?

– Если ваша дочь согласится аккомпанировать мне на арфе.

– Эллен, ради всего святого, садись к инструменту. Уж если мне суждено уснуть, лучше под музыку, чем под философские рассуждения.

И вот им вновь довелось петь и играть вместе, и им сделалось хорошо и покойно; Луи-Матюрен закинул назад голову и сцепил за спиной руки, Эллен сгорбилась над своим инструментом, не отводя глаз от его лица. Милые немецкие мелодии, песенки сельского Прованса и английские баллады, которые он слышал в детстве, – оказалось, что Эллен тоже все их знает; пока они музицировали, миссис Кларк лежала на кушетке, покачивая пяткой в такт, и следила, как в комнату заползают тени, а голову ее туманили былые дни и былые песни, смех и свет, стук колес экипажа по Пэлл-Мэлл, а еще – осенние вечера четверть века назад, когда герцог Йоркский верхом наезжал к ней на Парк-лейн.

Луи-Матюрен стал завсегдатаем у Кларков. После отъезда Луизы в Португалию на улице Люн сделалось совсем тоскливо: мать относилась к нему с откровенным неодобрением и уже строила планы, как вернуться в Гамбург к среднему сыну Жаку. Аделаида поступила компаньонкой в семью их друзей, проживавшую в Туре.

Роберт, оставшийся в Лондоне, стал настоящим англичанином, но у Луи-Матюрена не было ни малейшего желания следовать его примеру – расхаживать в цилиндре по Сити и просиживать за конторкой с девяти до шести. Луи – так ему самому хотелось думать – существовал в иной плоскости бытия, нежели его семейство, а поскольку был он несобранным и темпераментным, а также немного гением, ему необходимо было окружение сочувствующих друзей, которые не корили бы его за смену настроений и способны были бы оценить его изобретательские планы, а не строили бы постные ханжеские мины всякий раз, когда ему, как всем умным творческим людям, случалось залезть в долги.

Миссис Кларк неприкрыто им восхищалась и уже заявила, что, если понадобится, отдаст ему последнее су. По счастью (ибо и собственные ее денежные дела были несколько расстроены), этого не потребовалось, однако вещала она об этом с таким апломбом, будто в банке у нее лежали миллионы, а тысячи высокопоставленных англичан только и дожидались ее распоряжения. Так это или нет, разобраться он был не в состоянии, однако один интересный факт ему все-таки открылся: из ее шепотков и таинственных намеков стало ясно, что она получает ежегодное пособие от некой лондонской особы королевской крови и что после ее смерти оно перейдет к Эллен.

Фортуна, как всегда, корчила из себя вздорную девку, а наука – суровую повелительницу. Просто удивительно, насколько медленно мир осознавал значимость изобретения, которое предлагал ему Луи-Матюрен. Молодому человеку доводилось встречаться с людьми, пользовавшимися в Париже большим влиянием, которые с жаром поддерживали его планы, пока он толковал про них за рюмочкой ликера в кафе, но едва доходило до рассмотрения чертежей за столом в конторе, энтузиазм их тут же угасал и они начинали обставлять свой отказ самыми смехотворными поводами, – дескать, время сейчас неподходящее, чтобы начинать новое дело, риск слишком велик, ни у кого нет таких денег. Медлительны все были, как бараны, азарт же, казалось, им отродясь неведом. «Боже правый, – думал Луи-Матюрен, – да будь я вполовину так богат, как некоторые из них, мне было бы стыдно, что мои деньги валяются в банке без всякого дела. Не хочешь сам тратить – отдай другим». А держать золото в загашнике, когда можно пустить его на вспомоществование изобретателю, не имеющему средств, такому, как он, – вечный позор жадной нации!

Он изливал свои обиды Кларкам, с топотом носился по комнате, в пух и прах разнося тупоголовых дельцов, которые представления не имеют о кислотах, углеводородах и нитратах – без каковых, кстати, не могут существовать, – а думают только о том, как бы набить толстое брюхо своим любимым boef à la mode[22], тогда как он, Луи-Матюрен, прозябает голодный в жалкой дыре, с единственным огарком свечи, и трудится как безумец до самого рассвета над изобретением, которое изменит лик земли.

Был он в эти моменты столь романтичен и живописен – вольные золотистые кудри взлохмачены, длинные руки взлетают во все стороны, бледно-голубые глаза устрем лены на слушательниц, – что они сидели, одновременно зачарованные и ошарашенные, гадая, не разобьет ли он что-нибудь, не порвет ли штору, не примется ли швырять посуду в окно.

– Нужно что-то делать. Я напишу Фладгейту, – заключила миссис Кларк так, будто несчастный ее поверенный был доброй феей, которая умеет доставать из корзины золотые яйца; в любом случае, мелькнула у нее мысль, самое время пошевелить королевскую семью, напомнить о своем существовании; в последнее время доходы ее снизились, и никаких объяснений не последовало.

– Фладгейт переговорит кое с кем из моих влиятельных лондонских друзей, – произнесла она внушительно. – То, что никому во Франции не нужно ваше изобретение, просто нонсенс. Убеждена, в Англии его примут совсем иначе. Доверьтесь мне.

Она уселась за стол и написала несчастному поверенному крайне язвительное письмо, в котором говорилось, что ее интересами пренебрегают; у нее, мол, возникли подозрения, что кто-то распродает ее акции и нарочно удерживает дивиденды, и, если вопрос этот не будет решен немедленно, она предаст огласке нечто способное нанести существенный ущерб репутации Известного Лица, а уж когда-когда, а сейчас всем в Англии это совершенно ни к чему. «Я желаю оказать покровительство блестящему молодому французскому изобретателю, – добавила она, – но для этого мне потребуются известные средства. Соблаговолите напомнить лорду Фолкстону, что он уже давно не удостаивает меня никаких новостей, а одновременно можете намекнуть, что у меня имеется одно его крайне бойкое письмецо, которое, подозреваю, его супруге видеть вовсе ни к чему». По ходу дела она вогнала себя в неподдельную ярость и единым, острым росчерком проставила внизу свое имя: «Мэри-Энн Кларк». Потом, оглянувшись через плечо, она обнаружила, что Луи-Матюрен бросил свои ламентации и теперь они с Эллен рассматривают какие-то ноты, причем головы их едва ли не соприкасаются. «Неужели она наконец-то влюбилась? – подумала миссис Кларк. – Он очарователен, спору нет, и дивно поет, но боже правый! Ни гроша за душой, пока он не преуспеет с этим своим изобретением. С другой стороны, ей уже за тридцать, красотой она, мягко говоря, не блещет, так что вряд ли ей светит хорошая партия. Пожалуй, стоит ей позволить… Мне, конечно, будет очень одиноко – вот разве Джордж вернется из Индии».

– Исполним «Орешник», – решила Эллен. – Там прекрасная фортепьянная партия, и я, пожалуй, сумею сделать переложение для арфы. А ты сможешь прикрыть все мои огрехи, если споешь погромче. Песня должна быть веселая, заливистая, но у тебя в голосе всегда такая грусть, что под конец, боюсь, мы оба разрыдаемся!

В кои-то веки ее каштановые кудри грациозно спадали на плечи, обрамляя острое личико; она разрумянилась от волнения и удовольствия.

«Сегодня она почти что хороша собой, – подумал Луи-Матюрен. – Это светлое платье ей к лицу; ей вообще не следует носить темное. И надо отдать ей должное – у нее особый дар угадывать, какие именно песни я люблю. И сутулость у нее, наверное, только из-за того, что она слишком много сидит за арфой. Мне нравится ее общество. У нее живой ум; когда хочет, она умеет быть насмешливой. Интересно, не выдумка ли вся эта история про ежегодную ренту».

Он улыбнулся, взял ноты у нее из рук и в своей неповторимой манере запел балладу Шумана – сперва совсем тихо, точно шепотом, сообщая незамысловатой песенке об орешнике ноту печали, отчего к горлу Эллен подкатился комок; ей стало грустно, хотя причин к тому вроде бы не было.

«Почему он поет именно так? – недоумевала она. – По его глазам я вижу, что его ничто не печалит; вот он уже улыбается мне. Это ощущение грусти, видимо, присуще ему от природы; потаенная черточка характера, о которой он и сам не ведает… Как бы мне хотелось, чтобы его изобретение наконец-то признали. В минуты досады он точь-в-точь обиженный ребенок. Ему нужен кто-то, кто заботился бы о нем…»

Вот так, постепенно и неосознанно, стала возникать их взаимозависимость, привязанность, больше похожая на потребность. Он почти каждый день заходил к ним на квартиру, они разговаривали или музицировали, и благодаря общей любви к музыке между ними возникла взаимная тяга, которая усиливалась с каждым днем. Мысли их по многим предметам совпадали, а когда случались несогласия, возникала дискуссия, служившая оселком для ума: оба наслаждались схваткой, никогда не выходя из себя.

Эллен внезапно поняла, какой одинокой была ее жизнь до его появления, как много часов она растратила втуне, сидя в одиночестве над арфой или тоскуя над книгами. С другой стороны, раньше ведь ни один мужчина не проявлял к ней интереса, не пытался с ней заговорить. Они приходили в дом ради общества ее матери; неказистая дочь наводила на них тоску.

Луи-Матюрен влил в ее жизнь струю радости, какой раньше она не ведала. Его жизнелюбие было заразительным, и Эллен, которая до тех пор презирала смех, считая его проявлением легковесности и неискренности, не могла понять, почему теперь она так часто улыбается, почему беспечно мурлычет что-то себе под нос. Она даже стала резвиться как дитя, а уж резвостью-то она никогда не отличалась. И он так потешно ухаживал за ее матерью, которая объявила, что с ним чувствует себя на пятнадцать лет моложе; в его присутствии она даже забывала ласкать свою уродку Лулу, и когда осень начала постепенно переходить в зиму, вечерами стало темно и ставни пришлось запирать рано, они все втроем пристрастились собираться в салоне, за беседой или за музыкой; миссис Кларк устраивалась на кушетке у камина и оттуда следила за молодыми людьми, многозначительно им подмигивая.

Хотя не было сказано ни слова, все они инстинктивно понимали, что эта близость должна к чему-то привести; до бесконечности так продолжаться не может. Весной собирался вернуться из Индии Джордж; он написал об этом матери, предложив ей ненадолго приехать к нему в Англию: их собирались расквартировать там на неопределенное время, Эллен же совсем не хотелось уезжать из Франции; словом, если дело шло к браку, все складывалось одно к одному.

Миссис Кларк собиралась выделить Эллен содержание или как-то иначе договориться с Фладгейтом о ее обеспечении, а там подоспеет изобретение или еще что – уж как-нибудь они наверняка справятся.

– Ты же понимаешь, что после моей смерти все деньги отойдут Эллен, – поведала она Луи однажды, он же словно пропустил это мимо ушей, вид у него был рассеянный, будто он в жизни не прикасался к деньгам; тем не менее примерно неделю спустя Эллен вошла в гостиную, рдея от возбуждения, и сообщила матери, что Луи-Матюрен сделал ей предложение.

Миссис Кларк от избытка чувств тут же ударилась в слезы, а когда следом за Эллен в комнату вошел Луи в чрезвычайно приподнятом настроении – чувствовал он себя как пловец, который после долгих раздумий наконец-то ринулся в воду и вынырнул, довольный собой, – она повисла у него на шее, восклицая: «Сын мой! Красавчик мой ненаглядный!», а потом добавила, что он сделал ее счастливейшей женщиной во всей Франции.

– Жить нам всем лучше вместе, – заявила она (на лицах у Эллен и Луи-Матюрена отразилось легкое смятение), – и мой лапушка Джордж тоже поселится с нами и, возможно, женится, и тогда у меня будет много-много внуков, и все вы будете развлекать меня с утра до ночи.

Они обсудили тысячи планов на будущее, а потом порешили, что не станут ни на одном из них останавливаться до приезда Джорджа.

– Он у меня голова, – заявила миссис Кларк. – Уж он разберется со всеми нашими затруднениями.

Тогда Луи-Матюрен расцеловал ее в обе щеки и сказал, что она душка, одновременно прикидывая, что жалованье-то у субалтерна невелико, и если Джордж Кларк именно такой болван, каким выглядит на портрете, толковых советов от него ждать не приходится.

Джордж вместе со своим полком прибыл в Англию и при первой же возможности отправился во Францию. Он оказался видным и порядочным молодым человеком, с крайней тщательностью следящим за своей внешностью, с прекрасными манерами и приятным характером, несколько склонным к бахвальству, но не через край, – Луи-Матюрену он понравился с первого же взгляда. Было решено, что свадьбу сыграют в Париже как можно скорее и Луи с Эллен на первое время там же и останутся жить. Джордж собирался вернуться в Англию, забрав с собой мать, – это было куда лучше изначального плана всем поселиться вместе, вот тогда молодым точно пришлось бы нелегко.

Джордж полагал, что полк его по меньшей мере на четыре-пять лет оставят в Англии, – на это время он сможет составить матери компанию, а поскольку предполагалось, что расквартируют их в Дувре, оттуда будет несложно навещать Эллен во Франции.

Миссис Кларк это, похоже, вполне устраивало: ее сильно подбодрила мысль, что она будет жить вместе со своим бравым сыном и дом их будет открыт для его друзей-военных; все будет почти как в старые добрые времена – повсюду красные мундиры; она станет устраивать небольшие приемы, развлекать гостей, совать свой любопытный нос во все их романы, давать советы – словом, жить очень и очень весело; когда уж тут скучать по Эллен.

Что касается Эллен, провести тридцать с лишним лет в тени собственной матери – более чем достаточно; она давно мечтала обрести личную свободу.

Конечно, на месте матери теперь окажется муж, но Луи-Матюрен вряд ли будет столь же докучлив, как миссис Кларк: он любит читать, у него разносторонние интересы – наука, музыка; он не из тех, кто заскучает.

Эллен оглядывалась на годы своей взрослой жизни, проведенные бок о бок с матерью: как они странствовали по Европе, как миссис Кларк постоянно требовала развлечений, как ее невозможно было ни на миг оставить одну и все время приходилось забавлять, искать ей собеседника или предмет для сплетен; как они скитались по итальянским и французским городкам, нигде надолго не оседая, – беспокойная кочевая жизнь, к которой не было никаких причин, кроме той, что в противном случае матери делалось скучно. Париж, похоже, пришелся ей по вкусу: местная «шелупонь» – так она аттестовала кружок своих друзей – служила ей развлечением, у Эллен же появилась возможность посещать музеи, изучать живопись, заниматься музыкой. Однако в последнее время миссис Кларк все чаще зевала и нервно постукивала по полу каблучком; Эллен, прекрасно изучившая эти симптомы, понимала: скоро они вновь снимутся с места.

Луи-Матюрен ненадолго развлек миссис Кларк, но когда сыграли свадьбу и все интересное осталось позади, стало ясно, что мать новобрачной нуждается в переменах.

Разумеется, все мысли ее занимал Джордж, которого она не видела пять лет; радости от его новообретенного общества хватит примерно на год. А потом – ну, там и видно будет.

Что касается семейства Луи-Матюрена – похоже, они смирились с мыслью, что в их кругу появится еще один еретик. Тон задала Луиза через свой злосчастный брак с Годфри Уоллесом; оставалось только надеяться, что и этот брак не обернется такой же бедой.

Эллен Кларк производила впечатление воспитанной, благопристойной, образованной молодой дамы, хотя мать ее и оставляла желать лучшего. Впрочем, нынче особенно выбирать не приходится, вздыхала мадам Бюссон; за последний век мир так ужасно переменился к худшему; люди все перемешались – сегодняшний герцог вчера запросто мог быть сыном мясника; во дни ее молодости все было совсем иначе. Спору нет, за голову свою теперь опасаться не приходится, а тогда – приходилось, зато теперь она вынуждена экономить каждое су. А это так утомительно.

Луиза прислала из Лиссабона письмо: молитвы ее услышаны, два самых дорогих ей человека, Эллен и ее брат, наконец-то соединятся узами святой, благословенной Богом любви. Она и сама от этого счастлива. Она постоянно молится за обоих. Даже заказала мессу в их честь. В соборе день и ночь горят зажженные за них свечи. Юная Эжени, благополучно разрешившаяся первым ребенком и уже ожидавшая второго, тоже молится за то, чтобы и на них снизошло то же благословение. Да, добрые пожелания на счастливую пару так и сыпались; порой их это даже смущало.

Они обвенчались в британском посольстве почти ровно через год после злосчастной свадьбы Луизы в Швейцарской реформатской церкви и почти сразу же отбыли в свадебное путешествие в Бретань. Опираясь на руку заботливого Джорджа, миссис Кларк отправилась в Англию – к несказанной тревоге умученного поверенного Фладгейта, который с ужасом ожидал ее возвращения после долгих лет отсутствия.

«Мы с Эллен бродим по скалам, внимаем грустному голосу волн и чувствуем, как ветер дует в лицо, – писал Луи-Матюрен сестре в Португалию. – Иногда читаем друг дружке вслух Шатобриана, иногда я пою, а она одобрительно кивает. Но чем бы мы ни занимались, нам неизменно хорошо в обществе друг друга, и в будущее мы смотрим без страха.

Все мои былые высказывания, направленные против брака, теперь кажутся мне глупыми и надуманными. Лишь об одном я сожалею – что и тебе не выпало в жизни такого же счастья. Пожалуйста, напомни обо мне герцогу и герцогине и не забывай о том, что брат твой так и остался бедным изобретателем без всяких связей…»

– Нужно помнить, любовь моя, – толковал Луи жене, – что если отношения с другими часто бывают вынужденными, то друзей мы вольны выбирать по доброй воле. Супруги Палмелла готовы на все ради Луизы, а Луиза – ради меня. Чувствуешь, какая здесь связь? В нынешнем мире, где царит неопределенность, складывать все яйца в одну корзину – большая ошибка. Я – неисправимый оптимист: потерплю неудачу в чем-то одном – преуспею в другом. Так выпьем же за славу и удачу, а главное – за нас!

Он улыбался ей через стол, такой красивый и жизнерадостный, в новом синем двубортном сюртуке с бархатным воротником; бакенбарды аккуратно уложены на скулах, золотистые кудри обрамляют лоб. Эллен, чьи заостренные черты успели смягчиться, а постоянные морщинки – сбежать со лба, улыбалась ему в ответ, поднимая бокал, и они пили за неведомое будущее, которое, возможно, – кто знает? – было предначертано им задолго до рождения, так что теперь уже не изменишь никакими надеждами, страхами и ожиданиями.

Часть третья

7

D середине марта 1834 года Луиза Бюссон получила из Парижа сразу два письма. Одно было написано почерком ее брата, и его она поначалу отложила в сторону; другое переслали из квартиры на улице Люн, где раньше жила ее мать, и марка на нем была иностранная. Его она рассмотрела внимательнее, повертела в руках, а потом, с неожиданно нахлынувшим дурным предчувствием, сообразила, что марка на конверте – индийская. Почерк ей был незнаком, однако она сразу поняла: наконец-то пришли вести про Годфри.

Луиза была в комнате одна. Эжени поехала с детьми покататься, герцог и вовсе был в отъезде. Что бы ни содержалось в этом письме, пережить это придется в одиночестве. Она чуть поколебалась, бросила взгляд на статуэтку Приснодевы на своем комнатном алтаре, пробормотала молитву; после этого сломала печать и вскрыла письмо. Если Годфри решил к ней вернуться и в письме – оповещение о его приезде, она к этому готова.

Письмо оказалось кратким, подпись – незнакомой.

Мадам, мне выпала тяжкая участь сообщить Вам, что мистер Годфри Уоллес скончался здесь, в Бомбее, в прошлом сентябре. Последняя его просьба заключалась в том, чтобы я уведомил Вас о случившемся. Возникли некоторые препятствия, подходящей оказии долго не представлялось, и только сейчас я изыскал возможность исполнить этот нелегкий долг.

Остаюсь, мадам, Вашим преданным слугой,

Г. Элган, клерк Ист-Индской компании, Бомбей

И всё. Ни единого слова в объяснение. Никаких упоминаний о болезни. Никакого рассказа, пусть и самого краткого, о том, как он жил в Индии, чем занимался, как зарабатывал на хлеб. Он там умер – и только. Более ничего. Она никогда не узнает, выпало ли ему страдать и сносить тяготы, раскаялся ли он за былые грехи и обратился ли к Богу. Ей теперь оставалось одно – служить мессы за упокой его души и молиться о том, что они еще встретятся в чистилище. Теперь ей до конца жизни носить вдовий траур. Она тихо заплакала, размышляя о страшной необратимости его кончины. До того в самой глубине ее сердца неизменно теплилась надежда, что он вернется, – разумеется, не такой, как прежде, возможно переменившийся к худшему, возможно – пьяница или калека, однако он в любом случае останется ее мужем, и они будут жить вместе.

Она любила воображать себе собственное великодушие – как она склоняется над его простертым телом, гладит, даруя покой измученному челу. Он во всем будет зависеть от нее… А теперь ей даже не утешиться посещениями его могилы; ей отказано в этих еженедельных паломничествах. Единственная кроха утешения виделась ей в словах незнакомца: «Последняя его просьба заключалась в том, чтобы я уведомил Вас о случившемся». Выходит, он ее не забыл. Он тянулся к ней до самого конца. Она попыталась припомнить, чем занималась в момент его смерти. Прошлый сентябрь. Точной даты ей не сообщили. Пятнадцатого в Лиссабоне был праздник, по улицам прошел большой парад из разукрашенных экипажей. Все размахивали флажками и кидали цветы под колеса. Она и сама ехала в экипаже в обществе джентльмена-португальца, разумеется чрезвычайно благовоспитанного, но сколь же это было ужасно и бессердечно с ее стороны, если именно в тот день и оборвалась жизнь Годфри. Сама эта мысль была ей невыносима. Она механически взяла и вскрыла второе письмо; знакомый почерк брата не вызвал в душе никакого отклика. Все мысли ее пребывали с несчастным покойным супругом.

«…так что мы порешили, что назовем его Джорджем, в честь брата Эллен, Луи в мою честь и Палмелла в знак уважения к твоей милой подруге и покровительнице». Да что же это, ради всего святого, такое? Она торопливо перечитала первые фразы письма брата: «Ты будешь рада услышать, ненаглядная моя Луиза, что вчера, шестого марта, Эллен родила сына. Она прекрасно перенесла это испытание, мальчик здоровенький и очень красивый. Я уже определил, что в будущем он посвятит себя науке. Надеюсь, он не обманет наших ожиданий. Мать Эллен специально приехала из Англии, чтобы быть в этот момент рядом с дочерью, и только и говорит что о своем новорожденном внуке, утверждая, что он – вылитый отец. Мы все втроем обсуждали его будущее и пришли к выводу, что этот длинный набор инициалов перед его именем крайне важен…»

Милая Эллен, милый Луи-Матюрен! Как она счастлива, что союз их благословен свыше и увенчался рождением ребенка; как это эгоистично с ее стороны – так отдаться собственному горю, что, прочитав половину письма, она так и не вникла в его содержание.

Джордж Луи Палмелла Бюссон-Дюморье – как это благородно звучит! Такое изумительное имя – само по себе неплохое начало жизни. Герцог наверняка будет тронут знаком внимания к его семье. Он и так проявляет великодушный интерес ко всему, что связано с ее родственниками – Бюссонами. Луиза утерла слезы, которые проливала по мужу, зажгла свечи на алтаре и встала на колени – помолиться за новорожденного племянника.

Младенец тем временем спал в колыбели в блаженном неведении относительно треволнений, вызванных его появлением на свет, и его по-прежнему окружала та славная дожизненная тьма, в которую все мы стремимся вернуться в моменты крайнего одиночества. Бюссоны занимали квартиру на первом этаже дома номер 80 на Елисейских Полях, неподалеку от бывшего жилища миссис Кларк; денег, которые Эллен получала от матери, и случайных заработков Луи-Матюрена хватало на то, чтобы жить если не в роскоши, то хотя бы в относительном удобстве.

Эллен вела хозяйство умело и экономно. Последнее оказалось особенно кстати, поскольку первые же несколько месяцев совместной жизни показали, что доверять Луи-Матюрену деньги на хранение – все равно что давать ребенку оружие. Судя по всему, представление о деньгах, которым многие наделены сполна, а другие – в некоторой степени, у него отсутствовало полностью.

Утром он уходил, как он выражался, «на работу» в свою лабораторию, довольный и веселый, распевая во весь голос, с пятьюдесятью примерно франками в кармане. В полдень он возвращался обедать, все в том же солнечном настроении, а вот пятидесяти франков уже не было.

– Дай мне немного из хозяйственных денег, любовь моя, – просил он жену, нежно ее целуя. – Я верну их тебе сразу же, как получу обратно долг от Дюпона, он такой забывчивый…

– Не следует давать в долг друзьям, – корила его Элен. – Это в принципе неправильно.

– Знаю, сердечко мое, но я просто не в силах отказать. Слишком уж я добросердечен; мне тяжело огорчать человека. А кроме того, когда мое изобретение наконец признают, нам не придется переживать из-за каждого долга. Нам хватит на то, чтобы обеспечить весь мир.

– Я не уверена, что горю желанием обеспечивать весь мир, – возражала Эллен.

– Вся беда в том, – со вздохом произносил ее супруг, – что я родился в состоятельной семье. Если бы Францию не сотрясла революция, а отец получил бы сполна за свою верность королю, мы бы жили в собственном замке, окруженном нашими землями, и слуг бы у нас было столько, сколько заблагорассудится. Ты бы целыми днями ничего не делала, только играла на арфе. Эх! Вот было бы замечательно. Крестьяне кланялись бы, когда мы проезжали бы мимо в карете, а я швырял бы им золотые. Как, Шарлотта, жалеешь ты, что я – не богатый барин?

Он откидывался на спинку стула, обращаясь к их единственной служанке, которая как раз подавала на стол. Она хихикала, опустив голову.

– Ах, месье, – бормотала она, перебирая пальцами фартук.

– А тебя я бы назначил домоправительницей, Шарлотта, – великодушно объявлял Луи. – И дал бы тебе право обезглавливать младших слуг за провинности.

Луи-Матюрен разделывал мясо на тарелке, как охотник разделывает дичь, и служаночка опять принималась хихикать. Луи-Матюрен обожал, когда его слушали. Эллен хмурилась, явно недовольная. Она не поощряла болтовни со слугами. Ничего нет хорошего в подобной фамильярности. Рано или поздно придется об этом пожалеть.

– Как твоя работа? – спрашивала она у Луи, чтобы сменить тему.

– Да никак, – отвечал он бодро. – С другой стороны, мне не привыкать. Вот будь сегодня иначе – тогда бы я удивился. Ну ничего, надеюсь, что через месяц-другой я дам тебе совсем иной ответ. Сегодня утром я познакомился с одним человеком – строго говоря, мы перекусили в кафе, – и у него, насколько я понял, есть дядя, а у того – чрезвычайно влиятельный друг, который наверняка проявит практический интерес к моему изобретению. Завтра я опять собираюсь встретиться с этим человеком, и мы обсудим все подробнее.

– Ты столько времени проводишь по утрам в этих кафе, – говорила Эллен. – Неудивительно, что тебе некогда работать.

– А вот тут ты как раз заблуждаешься, – увещевал он ее. – Именно в кафе, а не в кабинете и происходит вся основная работа. Это общеизвестно. Собственно говоря, я так доволен итогами нынешнего утра, что вторую половину не грех провести в праздности. Давай съездим в Сен-Клу.

– Но это же дорого, Луи-Матюрен, придется нанять экипаж.

– Пфф! Любовь моя, какие мелочи! Бюссоны не думают о таких низменных материях, как деньги. Старый папаша Жан, который стоит на углу, нас отвезет, а я расплачусь с ним в конце недели.

Она качала головой, не одобряя такой расточительности, но в душе прощала его, потому что он одаривал ее такой нежной улыбкой, а потом вел ее к фиакру так, будто она королева, а фиакр – раззолоченная карета. Впрочем, она втайне тревожилась из-за полнейшей безответственности мужа, ребяческой привычки перекладывать на завтра сегодняшние проблемы.

Когда родился их сын, она понадеялась, что отцовство немного остепенит Луи-Матюрена, заставит серьезнее отнестись к насущной необходимости зарабатывать деньги; но хотя новоиспеченный отец искренне восхищался сыном, ласкал его, целовал и даже несколько раз пел ему колыбельные, на его беспечность и недальновидность прибавление семейства никак не повлияло. Эллен даже самой себе не признавалась в том, что разочарована в муже. Для этого она была слишком горда и слишком сдержанна. Однако в душе ее постоянно тлело легкое недовольство, понемногу разрастаясь из-за отсутствия выхода. Луи напоминал стрекозу из известной басни, которая пела и радовалась все лето, не сделав никаких запасов на зиму. Впрочем, если бы она вдруг начала журить Луи за его поведение, он бы удивился и обиделся несказанно. Сам он считал, что тяжко трудится: возится со своими дурнопахнущими химикатами в крошечной, смехотворной лаборатории. Иногда она ездила туда с ним, наблюдала, видела его сосредоточенность, видела, с каким удовлетворением его бледно-голубые глаза глядят не отрываясь на все эти пробирки и инструменты, как он напевает при этом песенку; для нее в этой полной самоотдаче было что-то жалкое и ребяческое. Ее это ранило, и она невольно отворачивалась.

«Если бы он занялся каким-то надежным делом, дающим регулярный заработок, – думала она, – а химию оставил бы в качестве хобби». И она начинала строить планы для ребенка, которого ждала, убежденная, что в сыне – а в том, что родится мальчик, она не сомневалась – она обретет все то, чего ей не хватает в муже.

В ней с самого начала проснулись ухватки тигрицы – яростная любовь матери, которая претерпела определенное разочарование в роли жены, смешанная с достаточно примитивной и эгоистичной гордостью всякой женщины, родившей ребенка.

Эллен не в первой молодости вышла замуж; когда родился ее сын, ей было уже тридцать шесть лет, а следовательно, событие это приобрело для нее еще большее значение, чем приобрело бы в ранней молодости, когда вынашивать намного легче. Она не ждала, что найдет себе мужа, не рассчитывала стать матерью, и сам акт деторождения приобрел для нее колоссальное значение – свидетельство ее созидательной силы, ее неоспоримый шедевр.

Да и мальчик оказался на удивление красив. Ни сгорбленных плеч, ни лица щелкунчика, только вздернутый носик и густые кудряшки, от каких она бы и сама не отказалась. Надо ли говорить: раньше ни у кого и никогда не было столь изумительного ребенка. Он не только был в десять раз красивее всех остальных младенцев – как она сочувствовала мадам Пэне, соседке, у нее такой невзрачный, невыразительный малыш, да еще и совсем безволосый! – но еще и многократно превосходил их в развитии. У него раньше начали резаться зубки; сидел он прямее; улыбаться начал с рождения, хотя врач и утверждал, что это просто газы, – как бесчувственно с его стороны, думала Эллен, можно подумать, она не в состоянии определить, что ее собственный сын именно улыбается. Она твердо решила, что ее ребенку достанутся вся любовь и все внимание, которых ей самой немного досталось от матери. Баловать его она не станет – уж на это-то ей довольно осмотрительности, – но обязательно проследит за тем, чтобы развить в нем все качества, необходимые для его будущего счастья.

Саму ее в детстве то и дело оставляли на попечение слуг; в итоге воспитывать себя она была вынуждена самостоятельно. С ее сыном этого не повторится. Она уже начала продумывать его образование: какие книги он будет читать, какие языки изучать, так чтобы с младых ногтей быть образцом культурности, учености и воспитанности, блестящим свидетельством того, что мать способна сделать для своего ребенка.

Мальчик, судя по всему, унаследовал солнечный отцовский темперамент, и это, право же, было кстати – угрюмого упрямца воспитывать труднее, при этом ей оставалось только уповать на то, что он не унаследует отцовских слабостей: например, неумения обращаться с деньгами, беспечности, привычки влезать в долги. Беззаботный мечтатель – в теории это звучит красиво, однако Эллен отчетливо видела, что успеха с таким характером не добьешься. Мальчику очень пригодится свойственная ей целеустремленность.

Тем временем ее мать, переселившаяся обратно в Англию, постоянно слала ей письма, приглашая их с Луи погостить: непременно привозите малыша, и почему бы не окрестить его прямо здесь, ведь крестным же, разумеется, будет Джордж Кларк? Бюссоны целый год обдумывали это предложение, и вот наконец в апреле 1835 года, когда ребенку исполнился год и один месяц, они пересекли Ла-Манш и отправились в Ротерфилд в Суссексе, где обосновалась миссис Кларк. Здесь Джордж Луи Палмелла получил все свои христианские имена, став полноправным чадом Господа. Его дядя Джордж только что получил повышение, и все единодушно решили, что «капитан Кларк» звучит очень внушительно, хотя мать его и утверждала, что в былые дни, когда она еще пользовалась влиянием, он бы давно уже был полковником. В недалеком будущем ему опять предстояло отправиться за границу, а посему вопрос: «И что тогда станется с матушкой?» – назревал вновь, брат и сестра возвращались к нему то и дело.

– Почему бы вам не поселиться здесь? – говорил молодой офицер. – Сельский воздух полезен для ребенка, а кроме того, у тебя будет няня-англичанка. Скажу тебе напрямик: мне не по душе, чтобы племянник мой вырос французом.

– Но как мы можем поселиться в Англии, если у Луи-Матюрена работа в Париже? – нетерпеливо обрывала его Эллен.

– Милая сестрица, не хочу задевать твои чувства – и, кстати, к Луи я отношусь с глубочайшим уважением, – но в чем именно состоит эта его работа?

– У него своя лаборатория, – отвечала сестра, слегка ошарашенная прямой постановкой вопроса. – Он сделал несколько научных открытий, и… и как раз перед тем, как мы сюда приехали, он начал работать над новым изобретением.

– А, эта его идея «на ракете на Луну»? – не сдавался капитан Кларк. – Что-то в последнее время он про нее помалкивает.

– Насколько я понимаю, он вынужден был временно от нее отказаться, – лаконично ответствовала Эллен. – Возникли определенные технические трудности… и, разумеется, одна проблема стоит перед нами постоянно: у нас нет капитала, на который можно было бы начать дело.

– Денег, которые выделяет мать, хватает тебе на безбедную жизнь? – поинтересовался он.

Эллен вспыхнула, уклоняясь от прямого вопроса у него во взгляде.

– Иногда приходится довольно туго, – созналась она. – Луи во многих вещах как ребенок; судя по всему, он просто не понимает ценности денег.

– На мой взгляд, понимает, причем прекрасно, – сухо откликнулся ее брат. – С вашего приезда он уже успел занять у меня двадцать фунтов.

Он тут же пожалел о своих словах. Эллен явно была ошарашена, но, будучи преданной женой, не подала виду. Только губы сжались плотнее, а взгляд стал мрачнее обычного.

– Мне очень жаль, – произнесла она негромко. – Я верну тебе деньги в конце месяца, когда получу их от матери.

– Вздор! – произнес Джордж, чувствуя сильнейшую неловкость. – Возвращать их ни к чему. Я прекрасно обойдусь. Я, право же, не хотел тебя огорчать или говорить что-то против Луи. С другой стороны, деньги мать выплачивает тебе, не ему, причем весьма значительные; но даже дураку понятно, что тратишь ты их не на себя…

– Ребенок – это дополнительные расходы, – произнесла Эллен, которую приперли к стенке. – Одежда, питание, всякие мелкие нужды. Ты холостяк, ты и не представляешь, сколько денег уходит на младенца.

– Прости меня, Эллен; но, как ты знаешь, я всегда говорю напрямик. На твою скромную жизнь этих денег должно быть более чем достаточно. Но если речь идет о том, чтобы удовлетворять и все потребности твоего мужа, – это другой разговор. Впрочем, давай больше не будем об этом. Нам обоим делается неудобно. Если когда возникнет нужда, ты всегда можешь написать мне, никому не открываясь.

Эллен промолчала. Слишком много было у нее на сердце. Она с облегчением переключилась на ребенка, который как раз вошел в комнату, покачиваясь на нетвердых ножках, – он только что научился ходить. Малыш топал вперед наобум, не замечая матери, и выглядел совсем рассеянным, ну копия отца. Когда она подхватила его и осыпала поцелуями, он пролепетал: «Папа́, папа́», заглядывая через ее плечо, – ее это почему-то сильно задело. Тут же в комнату ворвался Луи-Матюрен, размахивая каким-то письмом, в состоянии крайнего возбуждения.

– Палмелла только что назначили португальским посланником в Брюсселе! – возгласил он. – В июне ему предстоит занять свой пост, и они всей семьей уезжают из Лиссабона. Как это великолепно, как он, наверное, счастлив! Луиза только и пишет что об их планах.

С видом беззаботного школьника он пересек комнату и приблизился к жене. Она выдавила улыбку, все думая про двадцать фунтов, которые он занял у Джорджа; не заметив, что ей не по себе, Луи сел с ней рядом и стал читать письмо вслух.

– Брюссель, Брюссель; кто это здесь говорит про Брюссель? – осведомилась миссис Кларк, входя в комнату из сада и на ходу покачивая нелепой chapeau de paysan[23] с бархатной лентой.

Поселившись в Суссексе, она всей душой отдалась сельской жизни и одеваться стала как пастушка с картины Ватто – к немалому смущению своего семейства.

– Обожаю Брюссель, – объявила она, засовывая внуку в рот какую-то липкую сласть, едва мать его отвернулась. – Помнишь, Эллен, мы были там в восемнадцатом году? Кажется, именно там тебе исполнился двадцать один год. Такие очаровательные люди. Какое гостеприимство! Что ни день, то приемы. Сама не понимаю, зачем мы оттуда уехали. А, припоминаю: я проигралась в карты и нам нечем было заплатить за жилье, а этот мерзавец Фладгейт отказался выдать мне авансом мои дивиденды… И был там такой уморительный кавалер, Франсуа де Бург, – ходил за мной хвостом.

– Людей я не помню, – откликнулась Эллен. – Я почти все время провела в тамошних галереях, смотрела на картины. И за мной никто не ходил.

– Рад это слышать, любовь моя, – вставил ее муж.

– Видимо, таков уж мой злой рок, – вздохнула миссис Кларк, – но мужчины вечно меня преследовали, с самых моих десяти-двенадцати лет. Да вот только вчера здесь, в деревне, я пошла подышать воздухом, оделась совсем просто, вот как сейчас, и глазом не успела моргнуть, а меня уже окружили с полдюжины очень внушительных мужчин. Я сильно переполошилась. Можно подумать, я несчастная маленькая Лулу.

– Господи, мама, ну что за сравнения! – нахмурился сын. – Я бы посоветовал тебе быть поаккуратнее в выражениях. И ради бога, не говори ничего такого в присутствии полковника Гревиля. От него зависит мое продвижение.

– Милый мой, да что я такого сказала? – с невинным изумлением поинтересовалась его мать. – Вы с Эллен вечно ко мне придираетесь. Луи, рассуди нас.

– Мадам, – он поклонился, – я готов защищать вас до последнего. Однако позволю себе заметить, что порой вам случается выразиться чересчур бойко…

– Какие вы все ханжи! – воскликнула она. – Скоро уж и рта мне не дадите раскрыть. Очень жаль, что вы не слышали, как я выражалась в былые дни. Помню, однажды на Тависток-плейс я сказала сэру Чарльзу Милнеру – у него еще был такой здоровенный племенной жеребец. «Чарльз», – говорю…

– Довольно, мама. Дай Луи прочитать нам письмо, – твердо остановил ее сын. – А то, что ты сказала сэру Чарльзу Милнеру поведаешь нам в другой раз.

Тесное общение с матерью уже научило его тому, что ее реминисценции, как правило, носят самый скабрезный характер, и его бросало в жар при воспоминании о некоторых ее историях, громогласно изложенных за ужином, который давал один из его командиров.

– Палмелла получил назначение в Брюссель в самый подходящий момент, – шепнул Луи жене. – Мы обязательно должны этим воспользоваться.

– Ты хочешь сказать, мы вновь сможем тесно общаться с Луизой? – уточнила его жена.

– Ну… да, и это тоже. Но я имел в виду несколько другое, сердечко мое: дела в Париже в последнее время шли неважно. Мне, совершенно не по своей воле, пришлось сделать несколько весьма неприятных долгов. Вот я и подумал, что Палмелла, возможно, придумает, как нам помочь в этот нелегкий момент.

Эллен не ответила. Она получила подтверждение своим доселе не высказанным опасениям. В денежных вопросах муж ее был напрочь лишен каких-либо нравственных устоев. Он готов занимать деньги у нее, у ее брата, у герцога – у кого угодно – без всяческих угрызений совести и без малейших надежд на то, что когда-то сможет вернуть долг.

– Мне бы очень не хотелось ставить Луизу в неловкое положение, – сказала Эллен. – В конце концов, Палмелла – ее друзья, а не наши. Надеюсь, ты не сделаешь ничего такого, что хоть в малейшей степени настроит их против нее.

Он ответил неопределенной улыбкой, судя по всему просто не расслышав слов жены. А потом начал негромко напевать сыну, покачивая его на колене.

Бюссоны вернулись во Францию в конце мая, и Луи-Матюрен сразу же написал сестре с предложением навестить ее в Брюсселе. Эллен в этом вопросе проявила твердость; у нее не было ни малейшего желания отправляться еще в одно путешествие; ребенку это вредно, да и саму ее в последнее время мучат головные боли. Если Луи так уж хочет ехать, пусть едет один. Луизу, судя по всему, очень обрадовала возможность повидаться с братом, она написала, что друзья ее будут счастливы оказать ему гостеприимство. В итоге Луи-Матюрен отбыл в Брюссель в самом что ни на есть радужном настроении, мозг его просто лопался от всевозможных идей, которые нужно было изложить португальскому посланнику. Эллен же осталась дома, осунувшаяся более обычного от приступа желтухи, который, помимо прочего, усилил ее раздражительность. Она поставила перед собой твердую цель экономить в отсутствие мужа – и сама удивилась, сколь внушительно причитающееся ей пособие, если не растрачивать его на прихоти Луи; при этом она ни в чем себя не ограничивала, покупая все, что вздумается, и себе, и ребенку. «В дальнейшем я буду тверже, – решила она. – Скажу ему, что продолжать и дальше в прежнем духе мы не можем». После этого она принялась гадать, чем он занят в Брюсселе; вопреки собственной воле она очень по нему скучала – скучала по его пению, его смеху, его заразительной веселости.

Июнь в Париже выдался жарким, Эллен постоянно нездоровилось. Ей казалось, что это из-за желтухи, однако когда она все-таки вызвала врача, он сразу сказал, что она могла бы и сама догадаться, все признаки налицо: она снова ждет ребенка. Эллен пришла в ярость. Это ни в коей мере не входило в ее планы. Она уже немолода, у нее нет никакого желания снова проходить через все эти мучения. Кроме того, ей это не по средствам. Все ее помыслы были сосредоточены на единственном сыне, он сполна удовлетворил ее тягу к материнству. А теперь ее драгоценное дитя лишится полноты ее внимания; ему придется разделить его с другим. Она едва ли не возненавидела этого злосчастного, пока еще не родившегося соперника. В одном она была уверена твердо: любить его с той же силой она не сможет. Она тут же написала о своем открытии Луи, буквально осыпав его упреками, – как будто ее несчастный муж совершил нечто предосудительное; она писала, что едва жива от переживаний и решительно не понимает, как они справятся с непредвиденными расходами. К ее изумлению – и негодованию, – Луи в ответном письме не выказал ни малейшей тревоги. Замечательно, если у малыша появится приятель, писал он; а так он растет слишком избалованным. Появление брата или сестры пойдет ему на пользу. И поводов для беспокойства нет ни малейших. Он изложил все их жизненные обстоятельства герцогу Палмелла, и тот – а с ним вместе и его жена – отнеслись к нему с большим участием. Они предлагают Бюссонам временно отказаться от квартиры на Елисейских Полях и перебраться в Брюссель. Палмелла найдет для Луи место в своей свите, и они смогут жить, ни в чем себе не отказывая. Ребенок появится на свет в Бельгии, они наймут няньку-фламандку, которая станет приглядывать за обоими детьми. Луиза будет счастлива в обществе Эллен. Все складывается просто замечательно. Перед ними открываются самые светлые перспективы.

Поначалу Эллен едва не взбунтовалась. Она терпеть не могла, когда кто-то строил планы за ее спиной. Луи не имел права принимать столь важные решения, не посоветовавшись с нею. В первый момент она чуть не написала ему, что и слышать не желает о его замыслах. Но с другой стороны… как замечательно будет вновь увидеть милую Луизу, пожить в обществе действительно воспитанных людей, таких как Палмелла, забыть все денежные тревоги – а кроме того, у сына ее будет няня. В конце концов, может быть, план этот не так уж плох. Брюссель – приятный город. У них наверняка возникнут интересные знакомства. Итак, решение было принято. Луи-Матюрен приехал в Париж за семьей, и к концу лета Бюссоны перебрались в Бельгию.

Трудно сказать, какие именно услуги Луи-Матюрен оказывал Палмелла на протяжении трех лет, которые они провели в Брюсселе. В свите любого посланника есть одно-два лица, иногда и больше, которые получают щедрое вознаграждение за полнейшую праздность. Да, им доводится написать письмо-другое, выполнить какое-то официальное поручение; нередко можно видеть, как они с озабоченным видом мчатся куда-то по коридору, зажав под мышкой некие явно важные документы; на всех торжественных церемониях они всегда на виду, умудряются добыть себе и своим родным места в первом ряду, на утренних приемах и балах прикалывают к лацканам ленточки, дабы выделяться из толпы; кроме того, они всегда первыми начинают многозначительно кивать и перешептываться, прикрыв рот ладонью, если речь заходит о какой-то государственной или придворной интриге. В современном мире этих счастливчиков довольно бесцеремонно кличут прихлебателями. Впрочем, вряд ли это слово было в ходу в 1836 году при дворе его величества короля Бельгии Леопольда. В любом случае Луи-Матюрен Бюссон-Дюморье очень старался не оплошать на своей должности. Его патрон, португальский посланник, не играл решающей роли в международной политике, однако это не мешало ему быть просвещенным и обаятельным человеком. Его жена, в девичестве Эжени Сен-Жюст, была не менее благожелательна и прелестна. А щедрость Палмелла была такова, что Луи-Матюрену много месяцев подряд не пришлось залезать в долги к жене.

Жизнь Эллен переменилась самым приятным образом. Они сняли уютную квартиру в недальнем пригороде, помимо няньки-фламандки в доме было две служанки. Няня немедленно завоевала одобрение Эллен тем, что стала выказывать ребенку совершенно безудержное обожание. Она называла его «mannikin»[24], а он, учась выговаривать первые слова, превратил это в «Кики»; и вот довольно забавным образом – особенно если вспомнить, сколько труда было потрачено на то, чтобы выбрать ему достойное имя, – Джордж Луи Палмелла Бюссон-Дюморье стал Кики, да так им и остался до конца дней.

С его братом, Александром Эженом, родившимся девятого февраля, произошла такая же неприятность. Старший немедленно перекрестил его в «Джиги», – кстати, он не выказал никакой ревности, а, напротив, очень обрадовался прибавлению в семье.

Взяв новорожденного на руки, Эллен худо-бедно смирилась с его существованием, однако, право же, как этот ребенок мало походил на Кики! – помимо прочего, у него еще был ее длинный нос. Она только хмурилась, глядя, какой вокруг него подняли переполох. Герцог и герцогиня Палмелла стали его крестными, а одновременно с ними и Луиза – на том условии, что ребенок будет окрещен в католическую веру и в ней же воспитан.

Эллен все это было совершенно не по душе. Она не могла понять, почему Луи на это согласился, будучи атеистом. Кроме того, когда дети подрастут, будет так неудобно ходить в две разные церкви.

– Да какая разница? – беспечно отмахнулся от нее супруг. – Когда вырастут, будут верить во что захотят. А вот отказываться от такого влиятельного крестного отца, как герцог Палмелла, просто глупо. Если со мной что-то случится, он обеспечит будущее Эжена.

– А что в таком случае станется с несчастным Кики? – возмущенно осведомилась мать.

– Его крестный отец – твой брат Джордж. Не говори мне, что ему не по средствам присмотреть за крестником. Нашим сыновьям нечего бояться, Эллен. Все у них сложится прекрасно.

– Я не одобряю католическую веру, – стояла на своем Эллен.

– Я вообще не одобряю ни одну религию, – откликнулся Луи-Матюрен. – По мне, пусть Эжен молится хоть соляному столбу, главное, чтобы он был прилично воспитан, хорошо относился к животным и не заносился перед другими людьми.

И с тем он отправился в Брюссель, напевая себе под нос песенку, думая только о своем новом изобретении, которое собирался показать герцогу, – все ученые в Бельгии его уже отвергли.

В итоге маленького Джиги крестили в купели под чтение молитв на латыни, и свечи горели за него день и ночь благодаря ревностной тетушке Луизе, которая непрестанно молилась за племянника; дабы продемонстрировать свою признательность, а заодно, возможно, поквитаться за все те имена, которые на него навьючили, он уже в колыбели проявил бунтарский дух и совершенно неуправляемый характер.

Кики послушно пил свое молочко – Джиги выплевывал его матери в лицо. Кики делал свои делишки там, где ему говорили, Джиги – на полу в гостиной. Кики, когда его бранили, пускал слезу – Джиги хохотал и выдувал пузыри. Кики был ребенком тихим, мог часами сидеть, опустив лицо в ладони, и слушать музыку причем все его тельце подрагивало в такт материнской арфе; Джиги, с пятном сажи на носу в разорванном передничке, кромсал струны ножницами. Трудно корить Эллен за то, что она больше любила старшего, ведь от младшего ей с утра до ночи не было покоя; впрочем, владей она основами психологии, она бы поняла, что сама в этом виновата.

Братья очень любили друг друга; здесь, по крайней мере, все сложилось удачно. Кротость одного уравновешивала непоседливость другого.

Было у Эллен и еще одно переживание: младший обогнал старшего ростом и силой. В свои два года Джиги был не ниже четырехлетнего Кики. Он ловко кидал мячик; бегал быстрее и лазил по деревьям как обезьянка, пока Кики о чем-то мечтал на нижней ветке. Он оказался прирожденным комиком. Стоило ему скорчить рожу, и слуги хватались за животы от хохота. Старший брат пытался ему подражать, но с плачевным результатом. У него получалось вызвать лишь жалость. Было что-то невыразимо трогательное в его лице, во всей его фигурке. Каждому хотелось его защитить, пусть в том и не было нужды. Но каждому приходило на ум: «Этого ребенка нельзя обижать; недопустимо, чтобы он хоть как-то пострадал», а вот про Джиги все прекрасно знали, что ему решительно все равно: присвистнет и убежит.

Кики возбуждал в людях жалость точно так же, как возбуждал ее своим пением его отец; в них обоих было нечто трагическое.

Можно было подумать, что в обоих сокрыта некая тайна, которая пытается вырваться на свободу. Когда Луи-Матюрен пел, людям казалось, что они слышат ангельский плач – плач ангела, изгнанного из рая и мечтающего о возвращении. Жизнь – всего лишь бремя, сбросить бы его, и как можно скорее. «Я одинок, – рыдал этот ангел, – я бесконечно одинок. Я потерян, повержен, и нет во мне никакой добродетели». Неприхотливая песенка, которую Луи-Матюрен походя исполнял для друзей после ужина, – «Щелкунчик» или его любимая «Серенада» – мгновенно, стоило ему только возвысить голос выше шепота, повергала всех в состояние странной размягченности, точно молитва человека, который никогда ранее не молился, жалоба души, не ведающей Бога. Он стоял, сцепив руки за спиной, закинув красивую голову, очень довольный собственным исполнением, вовсе не думая о великом даре, который ему казался естественным; в самом этом неведении и заключалась трагедия. Наверху, в своей кроватке, Кики слушал, обхватив руками колени, и по щекам его струились слезы, и если бы в этот момент мать зашла его поцеловать и начала расспрашивать, ему нечего было бы ей ответить. Он знал одно: что в глубинах его еще совсем крошечного существа они с отцом – едины; они оба мучатся и страдают; они – слепцы, блуждающие во тьме.

Боль и красота сливались в одно, и не было между ними границы. Полнота красоты и сосредоточение духа в отцовском голосе были почти непереносимы. Джиги, разметавшись, спал рядом, сосал палец и улыбался, вспоминая похищенные днем сливы, но музыка его не достигала. Так, возможно, улыбалась Мэри-Энн, когда читала первое письмо от герцога Йоркского.

Сколько тончайших, незримых, невычленимых нитей сплетаются воедино, чтобы получилась одна-единственная человеческая личность; какими странными клубками наследственных черт были маленький Кики и маленький Джиги. Потому ли Джиги всю жизнь оставался обаятельным мотом, что бабушка его была содержанкой? Потому ли он стал бунтарем, что мать не желала его появления на свет? Оттого ли Кики в зрелые годы стал искуснейшим рисовальщиком, что у Луи-Матюрена была научная складка, а у Эллен – ловкие пальцы? Потому ли жили в нем желание укрыться от реальности и почти непереносимая тоска по прошлому, что отец его отца, Робер-Матюрен Бюссон, лишился родины и долгие годы провел в изгнании? Какое наследство мог Робер-Матюрен оставить своим детям, которых родил, перевалив за пятьдесят лет, на чужбине, кроме тоски и недоумения, желания вернуться домой, тяги к постижению и опыту, вошедшей им в кровь и подсознание? На границе Бретани и Анжу, откуда ведет свое начало их род, живут мечтатели, мистики, суеверцы, хранители древних легенд; воздух там мягок и пропитан тихой меланхолией, дожди выпадают часто, а по земле стелется туман. Человек, изгнанный из этого края, жестоко вырванный из этой почвы и пересаженный на шумные улицы Лондона, будет жить с потрясением и увечьем до конца своих дней. Ему уже не оправиться, и если он и пустит корни, они потянутся не туда, куда должны.

Будут среди его потомков мятущиеся души, будут невоздержанные, безрассудные жизнелюбцы, но у всех сохранится общая тоска по прошлому, все станут вслепую искать безопасного укрытия – так одинокие дети бессознательно пытаются спрятаться в благословенную тьму материнского чрева.

Кики был сыном своего отца и деда по отцовской линии. Он родился художником и мечтателем, как и они, однако своих современников и современниц он изображал с безжалостной сатирой и виртуозной точностью – ту же точность демонстрировал и его отец, смешивая в пробирках свои химикалии.

А способность к сосредоточению, стремление к успеху, борьба с бедностью и слепотой, несгибаемая воля?

Этими качествами Луи-Матюрен не отличался, его отец – тоже. Милые, добросердечные, меланхоличные Бюссоны из Сарта не обладали такой внутренней силой. Эти качества Кики унаследовал по женской линии, от женщины, лишенной нравственных устоев, чести и добродетели, от женщины, которая уже в пятнадцать лет твердо знала, чего хочет от жизни, и, несмотря на низость своего происхождения и воспитания, попирая сантименты и хорошие манеры своими прелестными ножками, добилась всего играючи – и потирая пальчиком нос.

8

Вероятно, Бюссоны до бесконечности продолжали бы жить той же беззаботной жизнью, если бы осенью 1838 года португальского посланника не отозвали обратно в Лиссабон. Судя по всему, дома он в этот момент оказался нужнее, чем в Бельгии. Было ли это действительно так, или речь шла о некоем дипломатическом маневре, выяснить уже невозможно; да и в любом случае на судьбах Бюссонов это никак бы не отразилось. Их присутствие в покоях посланника более не требовалось. Ни герцог, ни герцогиня не предложили Бюссонам сопровождать их в Португалию.

Луиза, как гувернантка маленьких Палмелла, разумеется, поехала обратно в Лиссабон. Не исключено, что Луи-Матюрен слишком уж ревностно исполнял свою роль придворного изобретателя посланника – или как там называлась его официальная должность. В жизни любого мецената наступает момент, когда меценатство из удовольствия превращается в тягость. Поначалу, надо думать, очень забавно выслушивать рассуждения о полетах на Луну, или о превращении песка в золото, или о производстве бриллиантов из бутылочного стекла – особенно если соответствующие процессы живо и убедительно описывает голубоглазый мечтатель с огненными кудрями, который, помимо прочего, прекрасно поет для гостей после ужина; однако если этому мечтателю постоянно приходится ссужать деньги без всякой надежды на то, что ракета все-таки будет построена, а в мешках с песком окажется что-то, кроме песка, а битые бутылки примут хоть отдаленное сходство с бриллиантами, – забавная сторона дела отходит на второй план.

Мадемуазель Бюссон, как известно, особа столь высоких душевных качеств, что никому и в голову не придет задеть ее чувства, однако если бы брат ее действительно был тем гением, которым она его выставляла, он бы уже достиг хоть каких-то успехов. Артистическим темпераментом слишком часто прикрывают разгильдяйство. Поэт, постоянно дожидающийся вдохновения, никогда не напишет ни строчки. Художнику, винящему стихии в пустоте своего холста, впору выращивать картофель: пользы будет уж всяко больше.

Видимо, герцога Палмелла несколько утомил неукротимый нрав Луи-Матюрена. Герцог считал, что изобретатель сродни фокуснику: взмахнул волшебной палочкой – и готово. А если у месье Бюссона нет волшебной палочки, то нет и ни малейшего права называться изобретателем, и пусть он отправляется со своими мешками песка куда-нибудь в другое место. Не будет ему в Португалии никакой лаборатории. Изобретатель и его патрон расстались с соблюдением внешних приличий: никто не высказывал никаких обид. Герцогиня обняла своего маленького крестника и наказала ему вести себя хорошо; произошел обмен благопожеланиями; невестка и золовка обнялись со слезами на глазах, после чего Бюссоны и Палмелла пошли каждый своей дорогой.

Оставаться в Бельгии не имело никакого смысла, и тут Луи-Матюрену вдруг пришло в голову, что среди тех немногих людей, которым он еще не успел сесть на голову, – его старший брат Роберт, единственный из всей семьи, кто не вернулся во Францию и осел в Лондоне. У него в Сити свое дело, он холост, – конечно же, он рад будет видеть брата, его жену и сыновей. Итак, Бюссоны отправились в Лондон.

Трудно сказать, обрадовался Роберт их приезду или нет; он был человеком странным, склонным к мрачности и меланхолии, сполна унаследовав эти фамильные черты Бюссонов: жизнь свою ему суждено было закончить в лечебнице для умалишенных. Однако, когда в Лондоне появился его брат, он, по всей видимости, пребывал в сносном настроении, потому что выделил тому содержание – понятное дело, не слишком щедрое, он отнюдь не был богачом, но достаточное, чтобы первого взноса Луи-Матюрену хватило на год безбедной жизни. Бюссоны поселились в Марилебоне – в доме номер 1 по Девоншир-террас, и здесь в 1839 году родился их последний ребенок, девочка, – Изабелла.

Как ни удивительно, появление третьего ребенка не вызвало у Эллен внутреннего протеста. Оба они с Луи радовались рождению дочери. Она останется с родителями, когда мальчики покинут родной дом. Да к тому же такая красавица, с золотистыми кудряшками: у Луизы, по словам ее брата, в детстве были точь-в-точь такие же, и Эллен уже предвкушала, как станет наряжать дочь, как все ею будут восхищаться.

Единственным из детей, к кому она испытывала неприязнь, был несчастный Джиги, и он неосознанно отвечал матери тем же: не слушался, шумел, когда ей хотелось отдохнуть, – словом, без конца учинял мелкие детские провинности, которые так раздражают родителей, особенно тех, которые по своей природе склонны к раздражительности.

Эллен уже исполнилось сорок два года, и рожать в таком возрасте третьего ребенка, особенно тогда, на заре Викторианской эпохи, было делом нелегким. То, что она не только выжила, но и почти не пострадала, свидетельствовало об исключительно крепком здоровье. Видимо, крепость эта была у Кларков в роду и Эллен унаследовала ее в полной мере. Неспроста ей достались выступающая челюсть и римский нос. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.

Впрочем, если материнство и не подорвало здоровья Эллен, оно, безусловно, сказалось на ее нервах. Эллен никогда не отличалась покладистым характером, а с годами стала еще несдержаннее. Ей ничего не стоило выйти из себя, или, как говорили в те годы, вспылить. Ее то и дело раздражали всякие мелочи – семейные и хозяйственные неурядицы, детские недуги, неубиваемый оптимизм Луи-Матюрена перед лицом постоянной нужды; чем дальше, тем отчетливее она понимала, что как изобретатель он не преуспеет никогда, что будущее их так и останется неопределенным, каким и было с самого начала.

Роберт Бюссон сделал для них все, что мог, проявив чрезвычайную щедрость; ждать от него чего-то еще не приходилось. Лондон пришелся Эллен не по душе, она слишком долго прожила во Франции и привыкла ко всему французскому; кроме того, жизнь в Англии была гораздо дороже, и укладываться в скромный бюджет здесь оказалось куда сложнее. Ее брат Джордж в ближайшее время собирался снова отбыть в Индию, а миссис Кларк постоянно писала ей из Дувра, где стоял его полк, предлагая всем поселиться вместе – по крайней мере, на время отсутствия Джорджа. Мэри-Энн несколько раз ездила из Дувра в Булонь и постоянно ее нахваливала: такое дешевое место, такое живописное и занимательное. В этом смысле она разделяла чувства Эллен: она и сама устала от Англии, от постоянных дождей и туманов, от скучных и чопорных людей, – со времен ее молодости страна так переменилась! Кроме того, ей было очень грустно каждый раз, открыв утреннюю газету, читать о том, что еще один из ее сверстников скончался или лежит на смертном одре; скоро никого из старого поколения не останется вовсе. Она всерьез подумывала о том, чтобы после отъезда Джорджа в Индию перебраться в Булонь и снять в лучшем месте удобную квартиру, – тогда Бюссоны будут приезжать и гостить у нее, пока Луи-Матюрену не улыбнется удача, а рано или поздно это обязательно произойдет; ведь она постоянно пишет всем знакомым про него и его изобретения, но люди стали такие невнимательные и невоспитанные, даже не отвечают: можно подумать, у нее вообще уже не осталось никакого влияния. Эллен не очень хотелось жить с матерью под одной крышей, однако она постепенно пришла к осознанию, что другого выхода нет. Луи-Матюрен перечеркнул все альтернативы, поссорившись с братом. А поведение Роберта делалось все более странным, на него все чаще нападала черная меланхолия, когда он просто переставал разговаривать с окружающими. Однажды он уже пытался покончить с собой, о чем знал один только Луи-Матюрен, – возможно, именно поэтому Роберт стал относиться к брату с неприязнью, срывался на нем без малейшего повода, а Луи-Матюрен, не отличавшийся особым тактом, в конце концов вышел из себя и обозвал Роберта умалишенным.

С человеком, который живет в постоянном страхе подступающего безумия, лучше не шутить на предмет его душевного здоровья. Роберт так никогда и не простил Луи-Матюрена и перестал выплачивать ему содержание столь же внезапно, как и начал. Бедный Роберт, зачатый во время бегства семьи в Англию пятьдесят лет тому назад, – первый осязаемый результат того, как Террор изменил жизнь Бюссонов, – остался один на один с подступающей тьмой. Луи-Матюрен беззаботно передернул плечами и с веселой безответственностью, которая тоже граничила с безумием, отправился в Булонь жить на деньги своей тещи; с собой он привез жену, детей, свои идеи, которые по-прежнему роились без всякой пользы у него в голове, и, по вышеуказанным причинам, совершенно пустой кошелек. Кики, Джиги, маленькой Изабелле и их потомкам очень повезло, что их добрая бабушка так преуспела на избранной ею стезе: в свои преклонные годы она жила безбедно, могла их кормить и одевать. Если бы не ее щедрость и ее регулярные выплаты дочери, семья могла бы кончить плохо. Не исключено, что они бы попросту не выжили.

Впрочем, не каждой женщине удается подняться до подобных высот и получать ренту от самого герцога Йоркского.

Но Мэри-Энн Кларк была неисправима: ей все казалось, что и она, и ее дети выгадают еще больше, если она откажется от своей ренты и вместо этого обратится к шантажу.

Рента – это слишком предсказуемо, размеренно, скучно; а в шантаже есть восхитительный элемент азарта, который придает жизни такую пикантность; кроме того, как это занятно – перечитать старые нескромные письма и вообразить себе, как получатель покраснеет от стыда, получив снятую копию. «Шальные деньги» могут сильно превысить ее скромную ренту и эти до нелепости крошечные ежеквартальные дивиденды.

Герцог Йоркский уже отправился к праотцам – туда, откуда не шлют и куда не доставляют писем, и Мэри-Энн пришло в голову, что можно попробовать подступиться к его брату герцогу Кембриджскому.

Пускать в ход прежние уловки она не собиралась. Ей уже перевалило за шестьдесят, она бросила старое ремесло. Ни о чем подобном и речи быть не могло. С другой стороны, у нее сохранилась с давних времен парочка посланий от его всеми оплакиваемого покойного брата, посланий очень забавных, и если она вдруг решилась бы опубликовать свои мемуары, то всенепременно включила бы их туда; а один издатель с одной из малоизвестных лондонских улочек уже предложил ей изрядную сумму за единоличное право напечатать ее сочинение в Англии. Перед самым отъездом в Булонь она вела с ним тайные переговоры. За спиной у Джорджа, понятное дело. Ее сыночек, узнай он об этом, конечно, рассвирепел бы. А с другой стороны, какая жалость – в голове у нее столько интересных вещей, и все это уйдет в никуда из-за какого-то дурацкого клочка бумаги, на котором она тридцать лет назад от ума большого поставила свою подпись. Герцога Йоркского уже нет в живых – настал самый подходящий момент нарушить договор. Издатель уже успел намекнуть, что в Лондоне ее книгу ждет сногсшибательный успех; ее имя будет у всех на устах, ее портрет напечатают в газетах, и былая слава, по которой она, сказать по совести, сильно скучала на покое, вернется к ней. А какие она сделает родным подарки! Эллен – пианино, Луи – лабораторию со всем оборудованием, любимым внукам, Кики и этому чертенку Джиги, по пони, а малютке Изабелле – восковых куколок. Ну а себе она, наверное, нашьет новых платьев, а еще заведет экипаж с кучером. Но, честно говоря, главное ее удовольствие будет в другом: сидеть в удобном кресле, набив рот леденцами, читать скандальные рецензии в английских газетах и воображать себе, как краснеют и бесятся те, чьи чувства задела ее на диво цепкая память.

И вот Мэри-Энн устроилась за столом в своей светлой, удобной квартире на главной улице Булони и знай себе посмеивалась, а из-под ее пера на бумагу выливались бойкие слова. Писала она легко, без заминок; в другом конце комнаты вышагивал взад-вперед Луи-Матюрен, напевая себе под нос, а Эллен старательно сметывала детям рубашки.

– Пальцы деревянные, – поддразнила ее мать, заглядывая через плечо. – На арфе играешь как ангел, а сшить ничего, кроме детской рубашонки, не умеешь. Как вспомню, что вы с Джорджем на Тависток-плейс ходили в вышитых платьицах, а теперь полюбуйтесь: сидишь тут, будто швея, тык, тык иголкой – тратишь по неделе на один рукав!

– Протестую, – возразил Луи-Матюрен, внезапно остановившись. – Эллен очень хорошо шьет. Наши дети одеты лучше всех в Булони. Простота – признак породы. Bon sang ne sait mentir. – Он с неподражаемой учтивостью поклонился жене, прижав руку к сердцу, – верный знак того, что в карманах у него опять пусто и вскоре он непременно придет к ней и, невинно глядя на нее голубыми глазами, попросит небольшую сумму на следующие несколько дней.

«Спору нет, мать и впрямь одевала меня в детстве в вышитые платьица, – размышляла Эллен не без горечи. – Да только много ли они принесли мне счастья?» Бедное одинокое дитя, вечно брошенное на попечение слуг, пока мать в парадных покоях принимает гостей. Нет уж, ее, Эллен, дети, никогда не смогут на такое пожаловаться, когда вырастут; она пристально следит за их здоровьем и воспитанием, пусть даже и ходят они в простых рубашонках. Она резко одернула Джиги, который лупил палочкой по барабану, велела ему не шуметь и пойти отыскать брата: пришло время урока чтения, который сегодня будет подольше, потому что накануне они закончили на десять минут раньше: Кики пошел с отцом в порт смотреть на корабли.

– А можно мне и сегодня пойти с папой? – попросил Кики; его темноволосая головка вынырнула из-за кушетки. – Мне корабли нравятся больше, чем уроки.

Но мать непреклонно качнула головой и, отложив белые рубашонки, потянулась к учебнику – как хорошо он знал эту тусклую бурую обложку и черную надпись, а внутри – никаких картинок; притянув к себе сына, она начала тихо читать по складам слова, пристально следя за его взглядом.

Сын с тоской повторял за ней, положив ладошки ей на колено; он был слишком хорошо воспитан, чтобы плакать и вырываться, когда папа, все еще беззаботно напевая, вышел из комнаты и, прихватив шляпу, направился в гавань, где запах рыбы и гулкие камни мостовой.

– Ты же не хочешь вырасти невеждой, как те мальчики, что бегают босиком? – сказала Эллен. – Они ходят в лохмотьях, вечно хотят есть, а ночью спят в канаве. А все почему? Мамы не учат их читать.

Кики промолчал, хотя и подумал, что не отказался бы быть портовым мальчишкой. Впрочем, врожденная доброта не позволяла ему произнести это вслух.

Maître Corbeau, sur un arbre perché,

Tenait en son bec un fromage[25], —

декламировала мать, и мальчик серьезным голоском повторял за ней как попугай, не вдумываясь в смысл слов, не осознавая сатиры; а тем временем Джиги, укрывшись за широкой бабушкиной юбкой, одну за другой отрывал пуговицы от своей рубашки, хоть и знал, что его за это отшлепают: ну и пусть, зато как здорово проказничать!

Бабушка с ним, безусловно, согласилась бы; она и сама расшалилась не на шутку. Она прекрасно знала, что, опубликовав свои мемуары, нарушит подписанный некогда договор, но герцог-то уже умер, а потому какая разница? Кроме того, ей очень хотелось оправдаться в глазах мира. В 1810 году с ней обошлись просто чудовищно. Она еще не забыла тех пасквилей, не забыла, как карету ее забрасывали грязью, – пусть об этом забыли все остальные. Целых тридцать лет она лелеяла обиду – и теперь та же самая грязь полетит в обидчиков.

К несчастью – а может, и к счастью семьи Бюссонов, вернее, тех из них, чье пропитание зависело от ее доходов, – резкий ответ ее поверенного Фладгейта направил ход событий совсем в иное русло.

Вот это письмо, отправленное из его конторы на Крейвен-стрит и датированное мартом 1841 года:

Сударыня!

Поверенный герцога Кембриджского связался с господами из «Кокс и Ко» касательно договоренности, в рамках которой Вам выплачивается ежегодное содержание; обращение это связано с неким письмом, которое Вы написали Его Королевскому Высочеству; господа из «Кокс и Ко» переадресовали этого джентльмена к нам.

Судя по всему, Вы подумываете предать гласности некие документы, к которым, по Вашему убеждению, у королевской семьи есть интерес; Вы, по сути, предлагаете герцогу выкупить их у Вас, дабы избежать огласки.

Цель обращения к нам состояла в том, чтобы удостовериться: приведет ли вышеозначенная огласка к прекращению выплаты Вам ежегодной ренты; ответ однозначен – вне всякого сомнения, приведет.

Обстоятельства сложились таким образом, что, пока не произошло непоправимого, я считаю себя обязанным нижайше попросить Вас подумать – в противном случае Вы добровольно откажетесь от вышеупомянутого дохода, равно как и лишите соответствующих привилегий свою дочь.

Собственно говоря, в данный момент я не до конца уверен, сохранено ли за Вами, в свете изложенных в письме фактов, право на получение содержания, однако мне представляется, что заинтересованная сторона не расположена наказывать Вас слишком строго, и лично я полагаю, что покамест Вам опасаться нечего. Однако в случае, если Вы приведете свою угрозу в исполнение и обнародуете упомянутые письма, выплаты будут прекращены моментально и, безусловно, не возобновятся уже никогда.

Я убежден, что Вы не получите никаких ответов на свое письмо ни от самого герцога, ни от его советников, а любые новые действия с Вашей стороны приведут лишь к тому, что вопрос дальнейшей выплаты Вашего содержания снова встанет на повестку дня.

Полагаю, что излишне напоминать Вам: одним из условий получения Вами ежегодной ренты было обязательство уничтожить все документы, так или иначе связанные с известным нам обоим вопросом. Из Вашего послания следует, что этого не произошло.

Умоляю Вас, не только ради Вас самой, но и ради Вашей дочери (ибо вряд ли кого-то еще так или иначе затронет эта ситуация): подумайте как следует, прежде чем действовать.

Остаюсь, сударыня,

Вашим давним покорным слугой,

У. М. Фладгейт

Что еще мог сделать ее поверенный, чтобы обуздать ее пыл? Разве только вовсе проигнорировать ее письмо. Она уловила его сарказм, а сказанные напоследок слова – «вряд ли кого-то еще так или иначе затронет эта ситуация» – прозвучали для Мэри-Энн как удар хлыста: она-то воображала, что всколыхнет все лондонское общество.

Как, этот Фладгейт имеет наглость намекать, будто она не имеет и никогда не имела никакого веса? Да гори огнем все их подачки! Мемуары будут опубликованы, когда она захочет, и в том виде, в каком захочет. В порыве негодования она, понятное дело, не смогла придержать язык. В гневе Мэри-Энн была все той же прежней Мэри-Энн, пусть ей и стукнуло шестьдесят три года. В доме поднялась буря. Разбитые тарелки, разодранные подушки, слуги, с бранью уволенные в одну секунду; выражения, потоком извергавшиеся с ее накрашенных губ, сделали бы честь самому матерому рыбнику из Биллингсгейта, где, по всей видимости, она этих выражений когда-то и набралась. Детей отправили поиграть в спальни, пока бабушка расшвыривала по гостиной фарфор, – обидно, что им не довелось поучаствовать в этой забаве, – а Эллен, ошарашенная, с поджатыми губами, требовала объяснить, что происходит. Мысль, что мать ее собралась публиковать какие-то мемуары, ужаснула ее сама по себе – зачем ворошить мерзкие скандалы прошлых времен, только чтобы о тебе вспомнили? Мало того что Джорджу придется уволиться из армии, но – это же надо себе такое представить! – они могут лишиться ренты, которая после смерти матери должна перейти к Эллен. Это не просто ужасно, это жестоко, это предательство, подлейшее предательство! При одной мысли о таком развитии событий Эллен побледнела так, что побелели даже губы. Как мы будем жить, вопрошала она мать, на что будем одевать и кормить детей? Как она смеет называть эти деньги своими, если, по сути, распоряжается ими временно, а принадлежат они Эллен и ее детям? Неужели она не понимает, что лишиться этого дохода для них равносильно смерти?

Мэри-Энн так изумилась гневному порыву своей дочери, что собственная ее ярость поутихла, и в следующий момент она уже кричала служанке, которую десять минут назад уволила, чтобы та немедленно несла бренди – мадам Бюссон нехорошо.

Эллен действительно выглядела – краше в гроб кладут. Ее щеки, и в обычное время бескровные, приобрели зеленоватый оттенок. «Бог свидетель, – думала она, – мне эти деньги нужны не для себя. Из своего содержания я никогда и пенса не потратила ни на что, кроме самого необходимого. Если бы Луи предпринял хотя бы одну попытку найти постоянное место, мне не пришлось бы так унижаться. Но смотреть, как ее ренту, то единственное, что отделяет нас от полной нищеты, ставят под удар в угоду бездумной прихоти и гордыне…» Нет, это уж слишком; как возможно такое изуверство? Она подумала про Кики, про крошку Изабеллу, и про Джиги тоже – их существование зависело от ее заботы и благоразумия; вспомнила их доверчивые личики, а в особенности – безоглядное доверие в глазах Кики. Она почувствовала себя самкой, защищающей своих детенышей, – когти выпущены, клыки оскалены.

На ее мать это произвело сильное впечатление. Она почти что встревожилась. Чтобы успокоить дочь, она принялась сыпать всевозможными обещаниями и, хотя на улице было совсем холодно (середина особо студеного марта), открыла все окна и стояла, обмахиваясь веером, на сквозняке – так она раскраснелась и запыхалась. Гроза миновала. О мемуарах забыли – на время. И все же атмосфера в их булонском доме никогда уже не была прежней. Эллен постоянно казалось, что мать подписывает у нее за спиной какие-то бумаги, вступает с издателем в какой-то темный сговор и в один прекрасный день она, Эллен, останется без гроша за душой. Кроме того, мать слишком баловала детей. Они отбились от рук. Даже Кики усвоил манеру копировать повадки брата, часто шумел и безобразничал. В доме появлялись всякие неприятные лица – у матери ее было пристрастие знакомиться с кем попало, на пару месяцев превращать знакомцев в близких друзей, потом так же быстро ими пресыщаться; дом наводняли пошлость и неискренность, которые всегда были Эллен поперек горла и ассоциировались с материнскими приемами былых времен. Ей невыносимо было думать, что детям предстоит расти посреди всего этого. Она все сильнее ненавидела Булонь, все чаще мечтала о собственном доме, пусть и самом крошечном, самом скромном.

А тут Луи-Матюрен вернулся из поездки в Париж, переполненный новыми планами и проектами, – он почти изобрел переносную лампу, которая наконец-то принесет им целое состояние.

Изобретением заинтересовалось несколько лиц, была образована компания пайщиков, лампу запатентовали. Луи-Матюрен оборудовал себе лабораторию со спальней в предместье Пуасоньер, где можно было спокойно работать; однако теперь, когда будущее предстало в таком радостном свете, он пожелал, чтобы рядом были жена и дети, – собственно, он уже договорился о найме квартиры в Пасси.

Эллен так счастлива была уехать из Булони, что согласилась бы жить даже в морге. По счастью, Бюссоны еще не до такой степени обнищали; и вот однажды июньским утром дети погрузились, вместе с коробками и саквояжами, в дилижанс и, весело махая в окно ручками бабушке, отправились в Париж.

Луи-Матюрен снял очень милую квартирку на улице Пасси, прямо над бельэтажем; окна всех комнат, кроме гостиной – там имелся каменный балкон с видом на улицу Пасси, – выходили на противоположную сторону, на улицу Помп: дом был угловой. Квартира называлась «Le cabinet de physique»[26], так как, по преданию, Людовик XVI использовал ее как лабораторию-кузню: было у него якобы такое увлечение – изготавливать замки и ключи; как бы то ни было, именно название и подвигло Луи-Матюрена на то, чтобы ее снять, остальные квартиры в том же доме он отказался даже рассматривать.

За домом имелся сад – радость для детишек – и зеленая калитка в высоком заборе, которая вела в необитаемый переулок, заросший травой, таинственный. А прямо за переулком начинался зачарованный лес, Буа[27], который наверняка тянулся до самого края земли – так думали дети; рай без конца и без края.

Именно годы, проведенные в Пасси, с 1842 по 1847-й, Кики пятьдесят лет спустя опишет в «Питере Иббетсоне». В романе, разумеется, много вымысла: в реальности не было никакой белокожей Мимси Серакье, которая играла с Питером возле озера Отей, не было большого пса по кличке Медор, который бродил с ними по опавшим каштанам; зато был старый, выкрашенный в желтый цвет дом с террасой и зелеными ставнями, а на первых страницах романа поет Луи-Матюрен, принявший образ красавца Паскье, и Эллен играет на арфе в облике Мадам, хотя Кики и приукрасил ее заботливой рукой любящего сына, превратив в юную красавицу с золотыми локонами. Все привычные звуки и запахи Парижа времен Луи-Филиппа, уютного буржуазного Парижа, которые наполняли уши и ноздри маленького Кики, были любовно сохранены и со странной, почти непереносимой ностальгией извлечены из памяти полвека спустя.

Возникает там и maison de santé[28], и его владелица мадам Пане, которую Кики в «Питере Иббетсоне» называет мадам Пеле; майор Дюкен (к его настоящему имени добавлено окончание «уа»), и капитан Алладениз, и полковник Вуазен, и доктор Ломбар – их называют героями Наполеоновских войн; и мадам Лиар, жена бакалейщика из лавки на углу улицы Помп, как раз напротив улицы де ла Тур, – впрочем, усики ее являются чистым вымыслом, так что полвека спустя Кики сомневался: а вдруг она еще жива и сочтет это клеветой, – в 1842 году она была весьма привлекательной женщиной. Все они были друзьями Кики, Джиги и малютки Изабеллы – торговец фруктами Гюнье и мясник Буше, оба с улицы Пасси, и старый доктор Ларшез, доживший до очень преклонных лет.

Кики не стал рисовать портрет своего блудного брата-потешника, сурово вывел за скобки бабулю Кларк из Булони, равно как и Палмелла, – странное упущение, ведь они были так тесно связаны с его семьей. Главный злодей романа, жестокий дядюшка Иббетсон, не имеет ничего общего с реальным дядей Джорджем, да и любезного, но несколько вялого герцога Палмелла не изымешь из Лиссабона и не переместишь на место этого козла отпущения. Сколь ни грустно признавать, но дядя Иббетсон полностью порожден воображением Кики, и Эллен Кларк, доживи она до дня выхода в свет его произведения, была бы сильно шокирована буйной игрой его фантазии.

Когда, пятьдесят лет спустя, Кики писал «Питера Иббетсона», он опускал веки и грезил наяву – как грезит в книге сам Питер. На прошлое он смотрел глазами собственного детства. Он ел soupe aux choux и vinaigrette de boef bouilli[29] и пил кларет по франку за бутылку; ловил головастиков в озере Отей; толкал свою детскую тачку к садовой калитке, за которой начиналась заросшая, загадочная дорожка; он возвращался в детство, вновь обретая милую детскую непосредственность, проводя день за днем в детских забавах. Все вокруг было веселым и couleur de rose[30], как он сам себе говорил. Однако он не видел – поскольку не видел этого и в детстве, – что это его солнечное, беспечное существование было таким же неустойчивым, хрупким, беспомощным, как и он сам, когда делал свои первые шаги. Он не видел, ценой каких ухищрений и тревог мать его экономила по крупицам, чтобы Кики, Джиги и Изабелла получали свой soupe à la bonne femme и sans souci[31] перекапывали грядки в саду. Он не ведал про долги, про настойчивые послания кредиторов, которые оставались внизу дожидаться его отца, «le beau Pasquier»[32], когда тот поднимался на второй этаж, чтобы пожелать сыну спокойной ночи, и негромко напевал при этом так, будто небо над Бюссонами было безоблачным. Кики запомнил, как улыбалась мать, сидя за арфой; он ни разу не видел ее нахмуренного лба. Он слышал все мелодии тех дней, и песни, и музыку, а вот что до напряженного молчания, умоляющих писем, которые Эллен писала в Португалию Луизе, чтобы получить в ответ хоть небольшую сумму, пока Луи-Матюрен обивал со своей переносной лампой пороги равнодушных фирм и лишь чудом получал то тут, то там какой-то заказ, – от всего этого взрослые оберегали и глаза его, и уши.

Кики и Джиги гонялись за бабочками в золотистом Буа, падали, выдохшись, под деревьями и смотрели, как солнце чертит на листьях изменчивые узоры; а по вечерам Эллен сидела сгорбившись напротив мужа за круглым столом в salle à manger[33] и говорила слегка ворчливым голосом:

– Я до смерти устала смывать и соскребать с них грязь. Как только ты или я получим хоть какие-то деньги, нужно отправить их в школу. Я готова несколько месяцев прожить в трактире, одна с малышкой и без няни, в нескольких милях от Парижа. За одного постояльца с ребенком возьмут совсем немного. А мальчиков необходимо поместить в хорошую английскую школу. Нужно найти какой-то способ.

Он, конечно же, пытался ее утешить. Ни к чему так экономить. Переносная лампа обеспечит все их нужды. Да, он обещает, что деньги на школу будут. Возможно, на следующий год. Это уже скоро. Мальчики умненькие, развитые не по годам, причем оба, – и все благодаря ее воспитанию; оба умеют читать и писать, оба ценят красоту – ну, по крайней мере, Кики.

– Можно ведь договориться с твоей матерью, чтобы она выдала нам деньги вперед, – предложил он. – Те, которые тебе причитаются после ее смерти. Ты ей писала?

– Я пыталась завести об этом разговор еще до отъезда из Булони, – произнесла Эллен устало. – Она называет то, что получает, «мои деньги», – можно подумать, она вольна ими распоряжаться как хочет. Думаю, у нас ничего не получится, разве что мы наймем адвоката. И ты подумай, она говорила со мной так, будто я совсем ничего не знаю о ее делах и о том соглашении, которое она подписала в тысяча восемьсот девятом году. Иногда мне кажется, что она начинает впадать в слабоумие – или сама меня держит за дурочку. Вот если бы Джордж был дома…

– Я сегодня утром получил из Португалии письмо от Луизы, – перебил ее Луи. – Палмелла собрался в Париж; здоровье у него пошатнулось. Мне нужно добиться встречи с ним и показать ему мое изобретение. Как жаль, что день рождения Эжена еще не скоро!

– Подарок на день рождения нас не спасет, – со вздохом произнесла его жена.

– Bon gentilhomme n’a jamais honte de la misère, – бодро проговорил Луи.

Вот только слишком уж часто он повторял эту фразу, и она давно утратила убедительность; Эллен ответила лишь бледной улыбкой и покачала головой. Да, на переносную лампу порой находились покупатели, но пока, по крайней мере, переворота в мире она не произвела. Эллен оставалось только лелеять надежду, что когда-нибудь положение изменится, пока же Бюссоны продолжали множить долги и уповать на будущее.

Ее золовка Луиза лучше других понимала, в каком Эллен положении; Луизины письма служили Эллен великим утешением, пусть даже и содержали слишком много религиозных нравоучений. Кроме того, Луиза время от времени присылала им небольшие денежные подарки – Эллен было немного стыдно их принимать, но она шила на них платьица для малышки и рубашки для мальчиков. Очень это было мило со стороны Луизы – проявлять такое понимание, да и пользы куда больше, чем если бы она по-прежнему по три-четыре раза в год присылала Джиги жития святых, как делала, когда они жили в Булони. Письма свои она заканчивала словами: «Впрочем, Господь Всемогущий лучше нас ведает, что нам во благо, и все нежданные испытания должно нам принимать со смирением, а утешения искать в покорности и надежде» – и иными поучениями того же рода; Эллен их при чтении пропускала. Зато в постскриптуме Луиза часто добавляла, будто нечто малозначительное, что отдельным посланием отправляет им сто франков, а кроме того, вчера нашла случай поговорить с неким бароном Д'Алоста, который через неделю примерно должен проезжать через Париж, об изобретении Луи-Матюрена.

Барон выписал мне чек на тысячу франков, – сообщал сестре Луи-Матюрен в ответном письме, сам не свой от радости после приезда аристократа, – а помимо того, проявил в разговоре со мной чрезвычайную учтивость; я считаю его прекрасным человеком.

Любезный герцог также заглянул к нам в Пуасоньер, однако меня, как на беду, в тот момент не случилось дома. Он оставил сообщение, что на следующий день отбывает обратно в Португалию, так что я лишен был радости видеть его лично.

Не исключено, что любезный герцог специально отложил свое посещение до последнего дня. Слишком уж хорошо он знал своего изобретателя.

Мне было крайне досадно, что нам не удалось встретиться, – продолжал Луи-Матюрен с искренним сожалением, – поскольку я хотел поговорить с ним об одном моем знакомом враче, на счету у которого несколько воистину чудесных излечений от эпилепсии, – насколько мне известно, герцог страдает этим недугом. Увы, встреча не состоялась, так что нечего больше об этом говорить. Думаю, излишне упоминать, как мне было бы приятно способствовать его исцелению. Он, со свойственной ему добротой, оставил своему крестнику несколько книг – тот страшно обрадовался и очень сожалел, что не повидался с крестным.

Малышка пришла в восторг от подаренной ей цепочки, а мастер Кики в восхищении от альбома. Нам с Эллен обоим очень понравился твой ридикюль в новом стиле и т. д. и т. д.

Должен сказать еще одну вещь о подарке герцога, а именно – как он прекрасно подходит мальчику в возрасте Эжена: учтено даже то, что он сильно опережает сверстников в развитии. Книги очень занимательны, поучительны и снабжены многочисленными иллюстрациями, которые так любят все дети, а наши в особенности; в то же время стиль их таков, что они сделают честь библиотеке юной барышни.

Все мы пребываем в добром здравии, включая и семейство Жака, от которого я недавно получил весточку. Я попрошу тебя незамедлительно выполнить одно мое поручение – суть его на отдельном листе, тебе требуется всего лишь передать его в нужные руки. Мне крайне прискорбно, что я не смог показать свое изобретение герцогу, – я убежден, что он бы оценил, какие трудности мне удалось преодолеть и сколь важно мое достижение с любой мыслимой точки зрения.

Искренне любящий тебя

Луи

Очень рад, что маркизу выпала хорошая погода. Передай всем членам семьи наши приветы и наилучшие пожелания.

Нет ничего докучнее, чем мелкие назойливые поручения бедных родственников, особенно если ты и сама бедна, хотя, по их мнению, купаешься в лучах роскоши, исходящих от твоих влиятельных друзей. Бедная Луиза, гувернантка в семье Палмелла, наверное, провела много бессонных ночей на подушке, под которой лежали очередные прожекты Луи-Матюрена: она ломала голову, как лучше подступиться к неприятной задаче показать их герцогу и его друзьям в наиболее подходящее время; на лице ее появлялась тревожная улыбка, слишком бодрое выражение, которое сразу же выдает просителя, не уверенного в успехе. Она, видимо, не раз задумывалась о том, насколько прочно ее собственное положение рядом с Эжени, – та перешагнула рубеж тридцатилетия, держалась с величайшим достоинством и гордилась тем, что является одной из самых знатных дам в стране; Луизе же почти сравнялось пятьдесят, она успела поседеть, но по-прежнему оставалась мадам Уоллес, бывшей учительницей герцогини. Герцога она всегда слегка побаивалась; он держался холодно, отстраненно. Настоящий аристократ. Ее он неизменно называл «мадам», хотя она и прожила в семье целых пятнадцать лет.

Иногда она гадала, не брюссельская ли история тому причиной. Об этом, разумеется, никогда не заговаривали вслух. Все оставалось на уровне ощущений. Однако стоило ей упомянуть брата или кого-то из членов его семьи, герцог, прежде чем ответить, делал крошечную, почти незаметную паузу, – и Луиза нервно откашливалась, вспыхнув от смущения. Он, право же, поступил великодушно, заглянув к Луи-Матюрену в Пуасоньер, пусть даже и отложил этот визит до последнего дня. Да еще и послал книги своему крестнику! Именно так и пристало поступать воспитанному человеку. А вот барону Д'Алоста не удалось так ловко ускользнуть от ее родни. Луиза получила от него восхитительную записку, написанную в крайней спешке; там говорилось, что он удостоился чести познакомиться с ее братом (и попутно расстаться с тысячей франков), равно как и с двумя ее маленькими племянниками и очаровательной племянницей – та, по словам барона, была похожа на тетку как две капли воды.

Барону, как выяснилось, подарили великолепный букет цветов и заверили его, что, когда бы ему ни довелось вновь оказаться в Париже, он станет желанным гостем на улице Пасси. В этом Луиза ни на миг не сомневалась. Она была уверена в том, что брат ее окажет барону самое горячее гостеприимство и заодно обеспечит его португальское поместье переносными лампами – по штуке в каждую комнату. Весь вопрос в том, будут ли эти лампы гореть.

Бедная Луиза! Она всей душой была предана Луи-Матюрену, вот только ему, увы, не довелось посещать школу изобретателей, он столько лет потратил зря, занимаясь пением в консерватории. Сердце ее обливалось кровью всякий раз, когда очередное его изобретение оказывалось отвергнуто, а отвергнуты оказывались почти все. Хотя и верно, все эти разговоры о сжигании углеводородных соединений на воздухе звучали не очень убедительно. А вдруг какая-то лампа взорвется и кого-нибудь покалечит? Луиза тревожилась постоянно.

Немалое беспокойство вызывала у нее и герцогиня, которая ждала очередного ребенка и испытывала сильное недомогание. Эжени никогда не отличалась крепким здоровьем, а постоянные роды еще больше ослабили ее организм. Кроме прочего, воздух Португалии был ей не на пользу – слишком сырой и тяжелый. Луизу и саму постоянно мучил ревматизм. Тринадцатого марта 1844 года герцогиня родила мальчика, и Луиза – она вела дневник – сделала своим мелким угловатым почерком соответствующую запись. Младенец появился на свет раньше срока, а два дня спустя Эжени начала слабеть. Стремительное развитие ее недуга, равно как и ее смерть, последовавшая 19 марта, через день после дня рождения Луизы, подробнейшим образом описаны в дневнике.

Я вошла к ней, – пишет Луиза в день смерти Эжени, – и застала ее в тот момент, когда она просила прощения у всех присутствовавших; завидев меня, она немедленно протянула мне руку и попросила простить ей все вольные и невольные обиды. Затем она с ангельской кротостью приняла последнее причастие, присоединила свой голос ко всем молитвам, которые были прочитаны по этому случаю, после чего, судя по всему, обрела душевный покой и покорилась воле Господа. Когда настал мой черед подойти и обнять ее, я не удержалась и сказала, что помимо воли завидую ей. Она поняла, что я имею в виду, и улыбнулась. Мы часто вели беседы на тему счастливой кончины и о том, сколь важно заступничество святого Иосифа в этот блаженный миг.

Потом она попросила, чтобы я горячо молилась за нее, чтобы написала ее крестнику (одному из моих племянников) с просьбой молиться за нее тоже, а сама пообещала молиться за нас, когда окажется на небесах. Она сказала мне, что ей доставит великую радость, если в земной жизни я сделаю для маленького Эжена все, что смогу. Через несколько часов она впала в беспамятство, однако меня, судя по всему, узнавала и даже громко звала по имени, а потом попросила оказать ей незначительную услугу. Вскоре после этого святой отец сказал, что пора получить последнее отпущение; она не сопротивлялась и как могла вторила всем отходным молитвам. Особенно же она просила меня почаще кропить ее и ее постель святой водой в последние ее минуты, поскольку (по ее словам) «дьявольские искушения очень сильны и особенно их нужно бояться в смертный час». Незадолго до конца я предложила растереть ей руки и ноги в надежде, что это принесет ей облегчение, ибо сильные боли не отпускали ее ни на миг. Она поколебалась, потом спросила, не будет ли это потворство плоти неуместным. Я сказала, что, по моему убеждению, в этом нет ничего дурного, ибо она страждет. Тогда она согласилась. Она сказала – впрочем, это было раньше, еще до последней исповеди: «Смерть меня не страшит. Я надеюсь, что попаду на небеса, и боюсь одного – долгого пребывания в чистилище». Когда ее спрашивали, полностью ли она покорилась, она неизменно отвечала одно: «Да свершится воля Божия».

Мужу своему она заповедала: «Превыше всего умоляю тебя никогда не впадать в грех».

Она напомнила мне о счастливых часах, которые мы вместе провели в пансионе, и призвала никогда ее не забывать. Она всегда с особым трепетом относилась к Приснодеве и сказала мне, что хочет быть похороненной в бело-голубом – цветах святости. Ближе к концу мысли ее начали путаться, я слышала, как она бормочет: «Еще неделю назад я была совершенно здорова, у меня родился сын, я была так счастлива…» Тихая ее агония продолжалась три часа, а потом – так, будто умирать ей было привычно, – она воссоединилась со своим Создателем, который был рядом с ней на каждом ее жизненном шагу, ибо она превыше всего почитала Его заповеди и с добродетельным усердием избегала всего, что могло бы Его оскорбить. Я из чувства долга молюсь за нее, однако пребываю в твердом убеждении, что скорее мне нужно просить ее молиться за меня – умолять Всевышнего даровать мне, через ее заступничество, дар смирения, который я так стремлюсь обрести и через который она заслужила себе вечное счастье.

Итак, малышка Эжени, герцогиня Палмелла, обрела последний приют в величественном черном лиссабонском мавзолее, в окружении усопших герцогов и давно забытых предков Палмелла, – двери собора были обтянуты в тот день траурной красной тканью, и торжественно гудел большой колокол, и бедная Луиза Уоллес, проливавшая слезы по подруге, которой больше никогда не увидит, сознавала, что этот отрезок ее жизни завершился, что больше она в Лиссабоне никому не нужна.

Новорожденный не надолго пережил свою мать, а относительно старших детей у герцога были свои планы. Услуги гувернантки и компаньонки более не требовались. Когда вскрыли завещание герцогини, выяснилось, что она оставила своей подруге щедрое наследство – при грамотном вложении оно должно было обеспечить Луизе достаточный доход, чтобы, живя скромной и экономной жизнью, она могла больше не работать. Тяжело ей было уезжать из Португалии, пятнадцать лет остававшейся ее домом, однако дети никогда не были ей так же дороги, как их мать, так что после кончины Эжени особых причин оставаться у нее не было. Климат Португалии всегда был ей в тягость, ревматизм теперь мучил ее постоянно. Через год ей исполнится пятьдесят. Она хотела вернуться во Францию, к брату и его детям, и, хотя она была слишком предусмотрительна и деликатна, чтобы поселиться в его доме или иным образом навязывать ему свое общество, она порешила быть рядом, чтобы в случае нужды прийти на помощь; кроме того, она должна была выполнить обещание, данное Эжени, – проследить за воспитанием ее маленького крестника Джиги.

Во Францию Луиза вернулась в конце лета, сразу же отправилась в версальский монастырь к святым сестрам с намерением поселиться в их обители. Как же рада она была их видеть, но еще больше обрадовалась она встрече с семьей Бюссонов и своим братом Луи-Матюреном, который, вопреки всем превратностям судьбы, долгам и легкомыслию, оставался тем же курносым мальчуганом, в котором она души не чаяла уже почти полвека.

Он был верен себе и трудился над очередным изобретением – какой-то смесью масел, которая произведет революционный переворот в промышленности, – он долго растолковывал сестре его суть; она кивала, улыбалась и делала вид, что слушает и вникает в немыслимые схемы, которые он чертил на бумаге. Душка Луи, он совсем не изменился; сорок семь лет, а выглядит на удивление молодо. Он все еще пел – с прежним очарованием, проникновенностью, трагизмом; она сидела в уголке и плакала, как плакала всегда. А Эллен играла на арфе – милая, добрая Эллен. Да, она постарела, сразу видно, но другого трудно было ожидать; Луиза успела забыть, какая сутулая у нее спина, какой острый подбородок… Но она прекрасная мать и так замечательно воспитала детей; все как на подбор талантливы и умны, особенно Кики.

Такой предупредительный малыш – сбегал принес тетушке накидку чтобы она не простудилась, пока сидит в гостиной на сквозняке, а для мамы написал дивное стихотворение; Луиза упросила сделать и ей список. Джиги тоже подрос и похорошел; озорник, конечно, но ничего страшного, это свидетельствует о бодрости духа; зато почерк у него отменно аккуратный и четкий для ребенка его возраста; герцог, его крестный папа, обязательно бы его похвалил, сказала Луиза. Ну и конечно, душечка Изабелла с ее золотыми кудряшками, всеобщая любимица.

– Да благословит всех их Господь, – произнесла Луиза, когда после первого визита к Бюссонам возвращалась в Версаль и дрожала в промозглой карете, – и да вознаградит он Эллен за то, с каким усердием она о всех печется. Время все расставит по своим местам, и в должный час Бог воздаст ей по заслугам.

Она не сомневалась, что для них вот-вот настанут лучшие дни, а кроме того, у Эллен и Луи есть бесценное утешение – их дивные, умные детки.

9

D 1847 году Кики и Джиги поступили в школу – в пансион Фруссара на Рон-Пуан-де-ла-Нувель-авеню в Сен-Клу; из Пасси семейство перебралось в небольшую квартирку на улице Бак. Из-за переносной лампы у Луи-Матюрена возникли серьезные проблемы юридического толка; третью долю своего патента он продал некоему д'Оржевалю; после его смерти доля странным образом вновь перешла к Луи-Матюрену тот немедленно перепродал ее другому джентльмену Макнишу, который оказался куда менее прозорлив, чем должен был бы быть, нося такую фамилию[34]. Тут вдруг откуда-то возник брат д'Оржеваля и объявил сделку незаконной. Словом, Луи-Матюрен вздохнул с облегчением, когда наконец развязался со всей этой историей, а заодно и с лампой, правда жена его в итоге обеднела на несколько тысяч франков. Впрочем, она ничего другого и не ждала. На сей раз, однако, Эллен проявила твердость. На его изобретения больше не будет потрачено ни франка, пока мальчиков не определят в хорошую школу. Она лично побеседовала с месье Фруссаром и выяснила, что ученики живут в удобных комнатах, хорошо питаются, а лучшего образования не найти во всем Париже.

Латынь, французский, греческий, немецкий, а в придачу химия, математика и физика; все эти предметы входили в стандартную школьную программу; Эллен очень обрадовалась, узнав, что свободным у учеников остается всего полдня в неделю.

Конечно, можно было отправить детей в парижскую бесплатную школу. Бедная Эллен, жившая на гроши, немало бы на этом сэкономила. Однако дочь Мэри-Энн Кларк и – по твердому ее убеждению – Одной Известной Особы не могла допустить, чтобы сыновья ее учились в одном классе с детьми булочников и мясников. Только частная школа, и никакой другой; разумеется, они обязаны преуспеть в учебе, дабы оправдать жертву, принесенную родителями, и через четыре-пять лет поступить в Сорбонну и получить bachot[35].

Что ж, Эллен с малышкой тем временем могут пожить и в съемных комнатах, если квартирка на улице Бак окажется не по карману, а Луи-Матюрен пусть обитает в своей комнатке в Пуасоньер. Полувековой юбилей отнюдь не умерил оптимизма ее мужа. Он по-прежнему верил, что ему еще улыбнется удача, продолжал сводить знакомства с людьми, которые знали человека, который знал человека, который, возможно, окажется ему крайне полезен, а за этим следовали многообещающие встречи в кафе, по ходу которых никто не приходил ни к каким решениям, однако, расставаясь несколько часов спустя, они обменивались крепкими рукопожатиями и многозначительными кивками – и все это под шуршание серьезного вида бумаг.

Луи-Матюрен умудрился запустить свои дивные, ни на что не годные пальцы в такое количество пирогов – увы, на поверку все они оказались корочками без начинки, – что отследить его перемещения почти невозможно; ясно одно: в Париже он в этот период бывал редко, в основном в разъездах: Тулон, Дижон, снова Брюссель, снова и снова – Лондон.

В то время он открыл для себя новый способ легкого заработка, о котором Эллен пока не проведала, сам же он скрывал свое открытие от нее с обезоруживающим коварством ребенка: он занялся биржевыми спекуляциями. Его аналитический ум без труда оперировал цифрами, и раз-другой ему крупно повезло. Какое восхитительное чувство, когда имеющаяся у тебя сумма вдруг удваивается или даже утраивается, а ты, можно сказать, палец о палец не ударил. Это куда проще, чем просить денег взаймы, потому что ведь, когда занимаешь, всегда испытываешь неприятное чувство, что заимодавец когда-нибудь потребует вернуть долг.

Новое хобби, понятное дело, принесло много новых знакомств, а они повлекли за собой участие Луи-Матюрена во множестве предприятий, закончившихся ничем, однако он ощущал себя чрезвычайно значительным и знающим человеком, когда отправлялся в Лондон «проследить за рынком» от лица очередного приятеля, какого-нибудь остроглазого молодчика, который зарабатывал на жизнь, привстав на цыпочки на самом краешке толпы в здании французской Биржи и передавая кому надо полезные сведения.

Как бы то ни было, эта лихорадочная деятельность отнимала все время Луи, и ему некогда теперь было ловить с сыновьями головастиков в озере Отей, таскать Изабеллу на широких плечах или напевать в гостиной после ужина «Орешник». Впрочем, Эллен утешалась обществом Луизы – дамы ездили друг к другу в гости, Эллен привозила дочурку в версальский монастырь, где все не могли на нее нарадоваться, а Луиза наезжала в Париж и гостила у невестки в квартире на улице Бак – квартирка была далеко не такой милой, как прежний их дом в Пасси, однако из окон открывался прелестный вид на Исси и Вожирар.

Темами их бесед были Луизин ревматизм, так и не излеченный, пищеварение Луи-Матюрена, которое всегда оставляло желать лучшего, и миловидность Изабеллы; Луиза в подробностях излагала историю всех тетушек и дядюшек Палмелла, что они говорили и что делали в Лиссабоне, а Эллен слушала с интересом – еще бы, ведь Палмелла на протяжении многих поколений были знатнейшим семейством Португалии – и сама высказывалась, совершенно непререкаемо, по политическим вопросам; и обе качали головой, поминая несчастного Луи-Филиппа[36], которому пришлось спасаться бегством, когда во Франции снова провозгласили республику. Но о чем бы ни шла речь, рано или поздно беседа возвращалась к самой насущной теме: к детям.

Эллен больше говорила про Кики, Луиза – про Джиги (положение крестной накладывало на нее обязательства, равноценные родительским), и обе немало огорчились, когда получили школьную ведомость, заполненную четким, убористым почерком месье Фруссара: успехи обоих мальчиков были оценены как «très inégale»[37].

– Мне таких трудов стоило отправить их в школу, – жаловалась Эллен, – а они сами лишают себя возможности получить достойное образование. Есть из-за чего расплакаться. В случае Джиги я еще могу это понять – он всегда был невозможным ребенком, – но чтобы Кики получал «médiocre»[38] по латыни и «peu attentif en classe»[39] по английскому, этого я никак не возьму в толк; меня ведь он всегда слушает внимательно.

– Возможно, ему просто в новинку учиться вместе с другими мальчиками, – предположила утешительница Луиза. – Полагаю, поначалу это очень непривычно. И кстати, я отнюдь не считаю Эжена невозможным. Когда он приезжает к нам в монастырь, он ведет себя просто образцово.

– Только ради того, чтобы потом ты накормила его вкусным ужином, – резко произнесла Эллен. – Уж он-то никогда не упустит собственной выгоды. Еще бы ему не быть послушным – ты всегда присылаешь его обратно то с пирожным, то с яблоком, то еще с какой-нибудь чепухой.

– Он очень ласков по природе, – заметила Луиза. – И мне порой кажется, что вы с Луи слишком к нему строги.

– Надо думать, по твоему мнению, такие оценки достойны похвалы, – отозвалась Эллен. – А ты взгляни-ка: характер «très léger»[40]; поведение «peu regulière, et souvent indocile»[41]; чистописание – «médiocre»; латынь – «médiocre»; по всем предметам либо «médiocre», либо «peu de travail»[42]. Единственное, про что сказано «très bonne»[43], – это здоровье. Рядом с ним Кики выглядит просто блестящим учеником, хотя и успевает посредственно. Давай, впрочем, посмотрим на общие замечания в конце. Дюморье Первый… Дюморье Первый – это, само собой разумеется, Кики: «Невнимателен на уроках, не развивает природных способностей, ибо подражает младшему брату». Откуда в Кики эта нелепость? Так растрачивать свои дарования… Господи, Луиза, что, интересно, они хотели этим сказать про Джиги? Они намекают, что он не вполне в здравом уме? «Дюморье Второй. Родителям ученика следует наблюдать за ним с особой пристальностью. Не исключено, что в будущем ребенка ждет помрачение рассудка; подобную трагедию необходимо отвратить любой ценой».

Они в ужасе уставились друг на друга; у Эллен побелели даже губы.

– Твой брат Роберт… – прошептала она. – Возможно ли, что… у вас в семье подобное уже бывало?

Луиза покачала головой, при этом обе думали про Луи-Матюрена, про отсутствие у него всякого понятия о деньгах, про его полную безответственность. Можно ли про такого человека сказать, что он не в здравом уме, – или это, скорее, называется «лишен здравомыслия»?

– Джиги всегда будет не таким, как все, – сдавленно проговорила Эллен. – Наказывать его бессмысленно; на него это не производит ни малейшего впечатления. Кроме того, он постоянно лжет – а вот Кики никогда.

– Луи-Матюрен был в детстве ужасным врунишкой, – прошептала его сестра, – да и теперь с ним это случается, сама знаешь. Ничего, что я так говорю?

Эллен кивнула. Она на собственном опыте знала, что золовка права, и столько настрадалась от мужниных басен, от всех этих причудливых и бессмысленных безделушек, которые он постоянно изобретал, вроде пресловутой переносной лампы, – и хоть бы какой толк был от них!

– Как ты думаешь, следует показать Эжена врачу? – спросила она озабоченно.

– Я бы доверилась Провидению, Эллен, – откликнулась Луиза. – Только всемогущий Господь способен исцелять душевные недуги. Завтра на мессе поставлю за него свечу и помолюсь за него святому Антонию, покровителю детей.

А тем временем Джиги, ни о чем подобном и не подозревавший, беззаботно резвился в саду пансиона, с уморительным sang-froid[44] дерзил директору и строил рожи у него за спиной, к несказанной радости товарищей. Дар комедианта был у него в крови, и одноклассники очень любили его за это. Им его незамысловатые шутки – те самые, которые учителям виделись признаками душевного расстройства, – казались гениальными; и в классе, и на прогулках выходки Дюморье Второго развлекали весь пансион.

Дюморье Первый не пользовался таким успехом. Он тоже пытался прослыть шутником, однако оставался лишь жалким подражателем собственному брату. Одноклассники сразу его раскусили и нетерпеливо от него отмахивались.

– Нет, не нужно нам Дюморье Первого, хотим Дюморье Второго! – заявляли они со свойственным юности бездушием; и Кики отходил в сторонку, радуясь, что Джиги пользуется таким успехом, но в глубине души задетый тем, что не способен сравняться с братом.

Он мечтал вырасти очень высоким и страшно сильным и стать самым красивым мальчиком в школе; его безмерно огорчало, что ростом он ниже среднего и не особенно мускулист; а кроме того, его детские белокурые кудри потемнели, круглые щеки запали, так что и красотой он похвалиться не мог. Он часто и подолгу фантазировал в одиночестве, воображая себя предводителем некоего смелого предприятия, спасителем прекрасных девиц, героем тысяч сражений, единственным из пяти тысяч мальчиков, который не побоялся броситься в охваченное пламенем здание и спасти его обитателей; он сидел за партой, глядя перед собой тусклым, блуждающим взглядом, и мысли его витали в краю Монте-Кристо и замка Ив, а потом и сам он внезапно оказывался там же, с кинжалом, зажатым в зубах.

– Du Maurier Un, – раздавался громоподобный голос директора, – faites attention, pour la troisième fois![45]

Кики делал над собой невозможное усилие и пытался сосредоточиться на латинской грамматике, такой мертвенной и пыльной в сравнении с его грезами, но бессмысленные слова завязывались в узлы, и тогда он тянулся к огрызку карандаша и принимался рисовать на задней обложке тетради карикатуры на месье директора.

Сходство было изумительным – настолько полным, что, закончив, Кики сразу же замазывал рисунок: вдруг директор увидит и обидится.

Он страшно не любил кого-то обижать. Красные пятнышки на скулах, внезапно опустившиеся уголки рта, едва заметная дымка на глазах – все это было ему невыносимо. Жестокость претила ему в любой ее форме. Бессловесные страдания животных, более артикулированная боль детей, гневные голоса взрослых, пусть это были всего лишь случайные прохожие, – все вызывало в нем глубочайшую скорбь, ощущение бессмысленности и абсурда.

Отвращение к жестокости было второй ярко выраженной чертой его натуры. Первой всегда оставалась любовь к прекрасному: прекрасным лицам, прекрасным формам, прекрасным людям. Это свойство лишь усиливалось по мере того, как он взрослел. Он остро осознавал гармонию, скрытую в каждой мужской и женской фигуре. Девушка, стучащая по улице высокими каблучками, с платком на голове, ее высокий, прямой силуэт, легкая походка – от ее неописуемой прелести у него занималось дыхание. И дело было не только в том, что она была молода и миловидна. Он испытывал то же чувство непреодолимой приязни, когда видел старика в синей блузе, стоявшего у края причала с трубкой во рту, мешки и морщины на его лице, размытый контур, нос картофелиной – все это было для него откровением о том, что красота существует повсюду.

Ребенок, увлеченный какой-то своей игрушкой, – губ ки надуты, тень ресниц на пухлой щеке: нельзя было позволить, чтобы это исчезло, и он пытался запечатлеть мгновение в карандашном наброске на форзаце книги, но мгновение ускользало. Женщина, стоящая на коленях на берегу Сены и выжимающая белье над мутным потоком, – сколько странного, непередаваемого совершенства в линии ее спины, как и в складках ее шерстяного платья, сколько грации в этом движении! Черная прядь то и дело падала ей на лицо, мешая работать. Она нетерпеливо отбрасывала ее и в конце концов обмотала волосы вокруг головы быстрым, точным движением, а кончик непослушной прядки заколола шпилькой. Вот тут ты уже бессилен, подумал Кики; движение не нарисуешь, как ни старайся. Художникам оно никогда не станет подвластно. Остается довольствоваться покоем. Старуха, задремавшая в кресле, – руки сложены на коленях, подбородок чуть касается кружевного воротника. Он пытался ее зарисовать, но каракули на промокашке никак не передавали кроткое, бездумное терпение старухи, которое он так отчетливо видел в реальной жизни. Передернув плечами, он бросал попытки и полудюжиной штрихов набрасывал портрет Довейна, с открытым ртом, коротко стриженными волосами, которые вечно топорщились щеткой, и круглыми любопытными глазами. Карикатура – это так просто, красота – так недостижимо.

В жизни Кики не умел смешить, на бумаге – пожалуйста. Даже его одноклассники при всей придирчивости это признавали. Он обладал даром улавливать чужое отношение к жизни. Желчный низкорослый учитель математики, который всем им внушал ужас, у Кики вышел как живой: нахмуренный лоб, вислый нос.

– À moi, à moi![46] – выкрикивали одноклассники, сгрудившись вокруг него, – каждый хотел заполучить собственный портрет.

Кики с удовольствием удовлетворял их просьбы, гордясь своей внезапной популярностью. Неудивительно, что мать без всякого удовольствия читала рапортички о его успехах.

И все же славные то были дни в пансионе Фруссара – сплошные бесшабашные выходки и беспечная болтовня, шутки и перепалки. Много лет спустя Кики подробно опишет их в «Марсианке» – только лет ему будет уже не шестнадцать, а шестьдесят. Главный герой Барти Джосселин – это идеализированный портрет одновременно и его, и Джиги. Веселые, беззаботные дни; летом – плавание в купальне в Пасси и вокруг острова Синь; зимой – катание на коньках по озеру в Буа, где потом, в сумерках, можно было угоститься жареными каштанами. Долгие прогулки по Парижу в полусвободные дни, по набережным – например, в сторону собора Парижской Богоматери, где смешные старички с непостижимым терпением удили рыбу и никогда ни одной не вылавливали, впрочем, их это ничуть не смущало; книжные развалы, где можно было рыться в книгах без переплетов, а подчас – с очень странными иллюстрациями (pas pour le jeune fille)[47]; а потом – через один из мостов, чтобы сесть в омнибус на улице Риволи и вернуться к ужину домой, на улицу Бак, а оттуда – назад в пансион.

Soup à la bonne femme и fromage de Brie[48], а иногда, если был подходящий повод, – fraises de bois[49], любимое блюдо Кики (у бедняги Джиги и вовсе не спрашивали, что он любит). После еды Луи-Матюрен начинал петь, восхищая всех, даже старую Шарлотту, прислуживавшую за столом; малышку Изабеллу отправляли к фортепьяно исполнить что-нибудь для братьев. Надо сказать, что для десятилетней девочки играла она просто отлично. Иногда приезжала из Версаля тетя Луиза, если дозволял ревматизм, – она отводила Джиги в сторонку и спрашивала, когда он намерен принять première communion[50]. Ведь уже пора, верно? Месье Фруссар сам все организует или лучше Луизе заехать к нему в пансион?

Джиги корчил подходящую к случаю серьезную рожицу и выражал надежду, что уже скоро и что дорогой крестный пришлет ему из Португалии какой-нибудь подарок.

Луиза считала, что это вполне возможно, однако предупредила племянника: подарком, скорее всего, окажется книга духовного содержания; в ответ на лице у него отразилось такое разочарование, что она дождалась, когда мама отвернется, и тут же всунула ему в ладошку три франка. Визиты Луизы часто совпадали с визитами Джорджа Кларка, вернувшегося на родину из Индии, и пока мальчики восторгались его сапогами и лихо закрученным усом – он по-прежнему был очень хорош собой, хотя возрастом подбирался к шестидесяти, – Луиза находила особое удовольствие в звуке его голоса и его манерах, а пуще всего – в ненавязчивой галантности, с которой он к ней обращался.

Не рассчитывая на новое повышение, Джордж вышел в отставку и поговаривал о том, чтобы осесть на одном месте, вот только пока не решил, в Англии или во Франции. Матери, похоже, вполне по душе Булонь – пока она жива, он, безусловно, будет жить с ней. Луиза испытывала к нему жалость: казалось, он так одинок, неприкаян; она думала, как это ужасно – обречь себя на существование под одной крышей с несносной миссис Кларк, язычок у которой, по рассказам, сделался еще острее прежнего. Она в итоге все-таки обнародовала свои воспоминания, однако они были изданы в Париже и только на французском – тем самым она сохранила за собой свою ренту. В высшей степени скандальная книга. Луиза как-то раз в нее заглянула. Эллен никогда о ней не упоминала. Похоже, их с матерью отношения сделались весьма прохладными, рассуждала ее золовка, да оно и к лучшему. Не хотелось даже думать о том, что в жилах ее обожаемых племянников течет эта сомнительная кровь. Просто отвратительная мысль. Капитан Кларк совсем не похож на мать. Такое безупречное воспитание.

Было заметно, что он тоже уделяет Луизе немалое внимание. Он спрашивал ее мнение по всевозможным предметам – что она думает об английской деревне и англичанах, любит ли она детей и (довольно бестактно, но он, право же, ничего такого не имел в виду) согласна ли она, что тридцать лет – лучший возраст для вступления в брак.

Эллен от всей души радовалась тому, что брат ее так привязался к Луизе. До этого Луиза слишком уж замыкалась в себе, да и жила в своем Версале как монашка. Слышать, как она беззаботно болтает о браках, молодежи и последних происшествиях, было очень отрадно, особенно после всех ее монастырских нравоучений. Кстати говоря, выглядела она по-прежнему чрезвычайно привлекательно, хотя Португалия отняла у нее прекрасные белокурые волосы – климат виноват, по всей видимости: Луиза теперь прикрывала лысину седым париком, но кроткое выражение лица осталось прежним, дивные голубые глаза – тоже. Если и малышка Изабелла будет в пятьдесят так же хороша собой, ей очень повезет.

Да и вообще, если подумать, продолжала в своих мыслях Эллен, старательно штопая одну из рубашек Кики, по возрасту Луиза и Джордж вполне друг другу подходят. Джордж постарше всего на какой-нибудь год. Можно сказать, все сходится. Они наверняка прекрасно уживутся. Этот союз вернет Луизе то, что она потеряла двадцать лет назад. Джордж всегда был человеком здравомыслящим, уравновешенным, всегда питал отвращение ко всяческим глупостям. Да, разумеется, ничего романтического в этом браке не будет; с другой стороны, в таком возрасте никто и не ждет романтики. В таком возрасте нужен надежный спутник и уютный дом. Только неглубокие люди, вроде бедной их глупышки-маменьки, нуждаются в постоянных встрясках и развлечениях, даже когда им за семьдесят.

Эллен с ожесточением вонзила иголку в ткань, свела брови. Да, положение Бюссонов в Париже оставалось неопределенным, но все же она благодарила Бога за то, что они уехали из Булони. Какое бы ее мать оказала влияние на мальчиков и на Изабеллу! И эта ужасная книга…

Она подняла глаза и заметила, что Кики рисует карикатурный портрет тетушки Луизы.

Эллен громко кашлянула, нахмурилась и изобразила на лице «расстройство» – на Кики эта мина действовала безотказно; он тут же оттолкнул лист бумаги, густо покраснел и потянулся к devoir des vacances[51].

– Если ты этому посвящаешь время, которое проводишь в школе, лучше бы мы с папой сэкономили деньги, потраченные на твое обучение, – проговорила она негромко.

Кики промолчал, только ниже склонился над книгой. Вот будет ужасно, если мама покажет рисунок тете Луизе, а та поймет, как похоже вышел на рисунке ее завитой парик. Он вовсе не хотел обидеть тетю, но вдруг ей покажется, что над ней смеются, и она уедет обратно к себе в монастырь и будет там сидеть в своей комнатушке, набитой распятиями, где еще висит эта огромная страшная картина: Иисус, указующий на свое кровоточащее сердце.

Весь остаток вечера он терзался этой мыслью. Мать его уже успела позабыть про рисунок: она думала о том, какая из Изабеллы выйдет красивая подружка невесты.

Отношения у них с золовкой давно уже были настолько доверительными, что, когда Джордж уехал обратно в Булонь, Эллен без всякого стеснения задала ей прямой вопрос.

– Заметила ли ты, Луиза, – начала она без околичностей, в обычной своей прямолинейной манере, – что Джордж оказывает тебе особое внимание?

Луиза слегка покраснела и ответила не сразу.

– Да, он чрезвычайно любезен, – признала она, – но я отношу это на счет хорошего воспитания и хороших манер. Те, кто служил в армии… Помню, один из кузенов Палмелла был точно таким же. Он провел целое лето в Лис сабоне, и я постоянно чувствовала его внимание.

– Да, но Джордж никогда не был любезником, скорым на комплименты, – возразила его сестра. – Для этого он слишком искренний человек. Скажу тебе правду – раньше он и вовсе почти никогда не упоминал женских имен. Так что я очень удивилась, когда он задал тебе этот вопрос про возраст вступления в брак. Разумеется, ему из вестна твоя давняя печальная история; уверена, что он вовсе не пытался навести тебя на разговор об этом. Мне скорее показалось, что он ведет речь о будущем. Высказался ли он более конкретно?

– Он заметил, что только в рассудительном возрасте, которого он как раз достиг, человек может трезво понять, чего он хочет. И еще добавил что-то в том духе, что пятьдесят пять – это самый расцвет жизненных сил.

– Правда? Мне представляется, здесь скрыт особый смысл.

– Он сказал мне, что после отставки часто чувствует себя одиноко; что, по его сведениям, многие из его бывших товарищей женились и зажили своим домом и иногда ему хочется поступить так же. В нашем возрасте, сказал он мне, человек нуждается в любви и сочувствии. Мне ли с этим не согласиться? Думаешь, я не чувствую себя одиноко в монастыре?

– Луиза, милая, да ведь он фактически сделал тебе предложение!

– Эллен, неужели ты и правда так думаешь?

– В любом случае это явно не просто слова.

– Ну вот, я теперь разволновалась. Право же, я и думать не думала о таких переменах – в моем-то возрасте, с моим ревматизмом, да и вообще, то одно, то другое… Нет, Эллен, вряд ли я вправе принять его предложение.

– Не говори вздор. Это именно то, что тебе нужно. Не очень мне нравится этот твой монастырь, заявляю тебе об этом прямо. А Джордж – человек тактичный, деликатный, я уверена, что он не станет злоупотреблять положением мужа. Безусловно, он примет во внимание твои вкусы и состояние твоего здоровья.

– Ну, что до этого, я уверена, что обязанности жены я способна исполнять не хуже любой другой. Знаешь, ведь когда мы все родились, нашему отцу уже было за пятьдесят. Я, конечно, не сравниваю себя с ним и вовсе не пытаюсь сказать, что еще смогу иметь детей. И тем не менее…

– Да, не сможешь. Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду. И я уверена, что Джордж подойдет ко всему этому с величайшим тактом. Кстати, я полагаю, он поехал в Булонь, чтобы принять окончательное решение. Он у нас тугодум, всегда таким был – в отличие от нашей несчастной мамочки, – так что, возможно, ему потребуется некоторое время. Надеюсь, ты проявишь терпение.

– Разумеется. В конце концов, мне и готовиться к браку не нужно. Я не юная барышня, которой необходимо приданое. Вещи мои в полном порядке. Возможно, понадобится пара новых ночных сорочек. Но на это еще есть время.

– Так ты решила принять его предложение?

– Право же, Эллен, раз и ты относишься к этому столь благосклонно, я уж и не знаю, что тут можно сказать против. Я очень уважаю твоего брата и уверена, что смогу составить его счастье. Мне даже кажется, что отказать будет эгоистично. Противоестественно с моей стороны.

– Мне тоже так кажется. Полагаю, Луиза, ты и сама можешь представить, какая это для всех нас будет огромная радость. Но Луи я ничего не буду говорить до тех пор, пока Джордж не сочтет нужным сам это сделать.

Но шли месяцы, а галантный капитан так и не принимал судьбоносного решения, – судя по всему, сестра недооценила его тугодумие. А возможно, он считал, что Луи за недостаточно поощряет его ухаживания. Как бы то ни было, на новый, 1851 год он приехал в Париж, а потом уехал вновь, не сделав ни намека на предмет свадьбы. Был он неизменно учтив – точнее, безукоризненно вежлив; угостил Луизу длинным рассказом о том, как в Индии убивал змей; она сочла его чрезвычайно занимательным; а вот о том, как ему одиноко в Булони, он ни словом не обмолвился. Луиза гадала: может статься, он просто не доверяет собственным чувствам? Эти самодостаточные мужчины, которые много лет провели в глуши, порой теряются, когда доходит до изъявления нежных чувств. Сама она была готова к любому развитию событий; в конце концов, несведущей ее не назовешь: она ведь уже один раз выходила замуж.

Перспектива грядущих перемен несколько сбила распорядок ее жизни. Она не могла, как раньше, полностью посвящать себя крестнику Джиги, которому вскоре предстояло première communion. С другой стороны, не могла она его бросить в столь ответственный момент. Ведь как ему тяжело, бедняжке: единственный католик в семье. Родители мальчика проявили к предстоящему событию полное равнодушие. Луиза только качала головой, осмысляя последнюю рапортичку от месье Фруссара: «Мальчику требуется поощрение, знаки любви со стороны родителей. Только так они смогут оказать на него влияние». Как все-таки печально, что Эллен, да и Луи-Матюрен твердо решили воспитывать сына исключительно суровыми методами.

– Какой бред! – воскликнула его мать, прочитав рапортичку. – Можно подумать, мы относимся к Эжену не так, как к другим. Пусть сначала он сам проявит к нам хоть малейшее сочувствие – это, мне кажется, куда важнее.

Луиза сочла за лучшее не спорить и пошла покупать Джиги нарукавную повязку, cierge[52], белые брюки и кружевной воротничок. Раз уж родителям все равно, как он будет одет к первому причастию, об этом позаботится крестная. А уж как Джиги был ей благодарен, когда увидел эти вещи, – невероятно трогательно!

Большое тебе спасибо за миленький образок, – писал он ей из школы, – я положу его в молитвенник и сохраню навеки, а еще я надеюсь, что после первого причастия мне можно будет приехать к тебе в Версаль. Если ты еще когда-нибудь поедешь в Лиссабон, чтобы повидать моего крестного папу, может быть, ты найдешь на пароходе местечко и для меня и мы поедем вместе. Вот было бы здорово! Это, конечно же, просто фантазии, ничего этого никогда не будет, но так приятно это воображать. Очень тебя прошу, ответь на это письмо, потому что я так люблю получать письма. Папа в Лондоне, мама как будто бы тоже собирается туда поехать и взять с собой сестренку. Если они уедут, я буду очень по ним скучать, а вот они по мне – вряд ли.

Можно мне очень скоро приехать к тебе в Версаль? Пожалуйста!

Твой любящий племянник

Эжен

А дальше – постскриптум, совсем мелко: «Мне уже очень давно совсем не дают карманных денег».

Луиза сглотнула, высморкалась. Ну точь-в-точь как отец…

Она послала ему жилет, белый галстук и другие необходимые мелочи и в карман жилета положила десять франков – а он, конечно же, забыл написать ей и поблагодарить, и в этом он тоже был совсем как отец.

Луиза думала, что конфирмация и первое причастие остудят ему голову, – он выглядел так мило, так торжественно в своей муслиновой рубашке и со свечой в руке; однако в конце семестра, когда была получена новая рапортичка, слова директора оказались даже суровее прежних: «Ученик заслуживает наказания за леность и легкомыслие. Казалось бы, после первого причастия он должен был исправиться, однако с его стороны не заметно никаких усилий. Худший ученик в классе».

Эллен так разозлилась, что решила не говорить с сыном, дабы не сорваться.

Слава богу, хоть Кики вот-вот должен был вознаградить ее за все жертвы – летом ему предстояло сдавать экзамен на степень бакалавра. Месье Фруссар возлагал на него большие надежды. После сдачи экзамена и получения степени Кики предстояло изучать химию. Он был предназначен в ученые в первый же свой день рождения, и, когда речь заходила о старшем сыне, Луи-Матюрен и слышать не хотел ни о каких других занятиях. Шестого марта Кики исполнилось шестнадцать лет, но он мало походил на будущего корифея науки. Он вечно забивался в какой-нибудь уголок и читал там Альфреда де Мюссе или Ламартина, страстно любил Байрона, в особенности «Дон Жуана». Был он рассеян, мечтателен и весьма сентиментален – совсем неподходящие свойства для хорошего химика; а после того как у него сломался голос, выяснилось, что певческие задатки у него почти такие же, как и у отца. Кики обожал музыку и однажды – набравшись храбрости – спросил у матери, нельзя ли ему в будущем заниматься пением, а не науками. Она с мрачным выражением на лице ответила, что тем самым он разобьет отцу сердце. Кики вздохнул и решительно отказался от этой мысли. Ему и в голову не пришло рвать на голове волосы и убегать из дома – как это сделал в его возрасте Луи-Матюрен. Кики слишком любил дом, родных, все те знакомые мелочи, из которых складывалась его повседневная жизнь. В этом он не хотел никаких перемен. Вот если бы время могло остановиться или даже пойти вспять – куда угодно, только не вперед. Все эти вещи – взросление, превращение в мужчину, неясное будущее – совсем ему не нравились.

Вот если бы можно было навсегда остаться семнадцатилетним, и пусть вечно будет лето, думал он, так чтобы можно было бегать, плавать, допоздна разговаривать с дру зьями, смеяться и грустить без всякого видимого повода. И пусть будут стихи, которые можно читать, и музыка, которую можно слушать, пусть будут каждый день и каждую ночь, а другие вещи – страдания, жестокость, нищета, болезни, взаимная ненависть, грусть – исчезнут навеки. Он знал, что для сдачи экзамена на бакалавра нужно читать Горация и Цицерона, но вместо этого доставал карандаш и рисовал профиль сестры Изабеллы, сидевшей за фортепьяно…

За неделю до Пасхи из Булони прибыл Джордж Кларк, предварительно написав сестре, что едет с очень важными новостями.

Эллен улыбнулась про себя и в субботу пригласила на чай Луизу.

Итак, Джордж наконец принял решение. Уж она постарается, чтобы у него были все возможности высказать свои чувства, хотя не исключено, что он это уже сделал в письме; да, наверняка. Луиза приехала из Версаля в новом капоре, явно взбудораженная, и заявила, что ни слова не слышала от капитана Кларка и не слишком ли далеко они занеслись в своих мыслях: непонятно, почему он решил сначала объявить о своих намерениях Эллен, а потом уже хотя бы намекнуть о них самому заинтересованному лицу, то есть ей?

Вздор, откликнулась ее невестка; Джордж всегда был немного застенчив, скорее всего, он захочет сперва посоветоваться с сестрой. От Луизы требуется только одно: оставаться тихой и очаровательной, как всегда. А уж об остальном Эллен и Джордж позаботятся. Как хорошо, что Луи-Матюрен уехал в Лондон – как-то это связано с его несчастным, только что умершим братом, – ибо он никогда не отличался особым тактом и мог бы в самый неподходящий момент обмолвиться о первом Луизином браке.

Джордж объявился в шесть вечера, раскрасневшийся и смущенный. Не прошло и двух минут, как он обернулся к сестре и спросил, позволит ли она ему сделать чрезвычайно важное заявление.

– Ну разумеется, Джордж, – сказала она, глядя на него сияющими глазами, а потом бросила многозначительный взгляд в сторону Луизы – та сидела, скромно потупившись.

Галантный капитан откашлялся и выпятил грудь.

– Я… э-э… намерен жениться, – возвестил он, – и должен сказать, что после того, как мне удалось завоевать любовь своей суженой, я считаю себя счастливейшим человеком на земле. Это милейшее, чистейшее из всех Божьих созданий, и я невероятно счастлив, доволен и горд, что… что я… Эллен, сестричка, мне не хватает слов.

– Мы уже довольно давно ждали такого развития событий, – счастливым голосом откликнулась его сестра, – и знаем, что ты сделал прекрасный выбор.

– Погоди, ты сначала посмотри на нее! – воскликнул Джордж, стремительно шагнул к двери и высунулся в коридор. – Джорджи, сердечко мое ненаглядное, войди, представься!

Сестра уставилась на него в замешательстве, а Луиза, так и не проронившая ни слова, вскинула глаза, точно перепуганная лань.

Они не успели ничего сказать, не успели даже переглянуться. Джордж, с напыщенной улыбкой на лице, снова вошел в комнату, держа за руку румяную от смущения, хихикающую девицу лет девятнадцати, нелепо разнаряженную и невероятно смазливую.

– Позвольте представить вам мисс Джорджину Льюис, будущую миссис Джордж Ноэль Кларк! – возвестил галантный капитан, лучась восторгом и самодовольством с высоты своих пятидесяти пяти лет.

Эллен, сделав невероятное усилие, сдержала свои чувства и вместо ужаса выдавила на лицо нечто более или менее похожее на приветственную улыбку, после чего направилась к счастливой чете.

– Очень рады с вами познакомиться, – выговорила она. – Кики, Джиги, Изабелла, подойдите и поздоровайтесь со своей новой тетушкой.

Мальчики с раскрытым ртом пожали руку прекрасному созданию, которому с виду лет было столько же, сколько им самим; Кики залился ярким румянцем, когда она его поцеловала. Эллен так и не смогла заставить себя взглянуть на Луизу, когда та в свою очередь подошла и сдавленно пробормотала краткое поздравление, – а вместо этого погрузилась в разливание чая. Как раз принесли горячий чайник – не желает ли мисс Льюис снять капор и устроиться поуютнее?

Мисс Льюис экзальтированно вскричала:

– Ах, миссис Дюморье, милочка, зовите меня Джорджи, прошу вас!

Нахал Эжен немедленно воспользовался этим предложением и, подавая ей кусок поджаренного хлеба с маслом, пробормотал:

– Хорошего вам мужа, тетя Джорджи.

Эта его выходка сломала лед, через миг все расселись у стола, завязался оживленный разговор, и даже Эллен оправилась от потрясения и начала расспрашивать брата, где и как он нашел себе столь неожиданную партию. Одна лишь Луиза сидела молча, собирая хлебные крошки со своей тарелки; несчастные ее губы искривила улыбка, от которой, казалось, того и гляди трещины пойдут по лицу; на скулах пятнами горел неестественный румянец.

– Мы познакомились год назад в Индии, – рассказывал Джордж. – Она приехала в гости к брату, который служил в нашем полку, и на ее восемнадцатый день рождения мы устроили танцы. Разумеется, меня сразу же оттеснили. Молодежь вилась вокруг нее, как пчелы вокруг банки с медом, – так ведь, Джорджи?

Джорджи надула губки и повела плечиками.

– Словом, тогда я не произвел на нее никакого впечатления. Дряхлый старик, да и только. Кому он нужен? Но потом возьми и случись нечто… Моя надменная барышня отправилась на верховую прогулку, жеребец ее понес – и я его, честно говоря, не виню. Ты меня понимаешь, Кики, приятель? В общем, именно дряхлый старик укротил этого негодника, и тут она вдруг решила, что он не такая уж и развалина!

Он откинулся на спинку стула, засунув большие пальцы под жилет, пожирая глазами свою нареченную.

Джорджи послала ему через стол воздушный поцелуй.

– Короче говоря, после этого мы сдружились, – продолжал бравый вояка, – и к моменту отъезда из Индии у нас возникло взаимопонимание. Я переговорил с ее братом, тот замолвил за меня словечко, но мисс Джорджи не сразу приняла решение – да и кто станет ее винить: ей едва исполнилось девятнадцать лет. Она вернулась в Англию, я уехал в Булонь. Мы переписывались. Я открылся маме, мама пригласила ее к себе погостить. И вот она живет у нас уже вторую неделю. А позавчера она сделала меня счастливейшим человеком на земле.

При воспоминании об этом событии на глаза капитана навернулись слезы счастья, он вытащил носовой платок и громогласно высморкался.

– Да, ваша мамочка такой ангел, просто ангельская душенька! – разразилась потоком слов очаровательная Джорджи. – Самая прелестная женщина на всем свете. Я ее просто обожаю. Она буквально засыпала меня подарками – надарила платьев и показала мне все-все-все в Булони. С ней было ужас как весело! Нам нравятся одни и те же вещи, мы невероятно подходим друг другу. Все время смеемся, болтаем, надо всеми подшучиваем. Джордж просто умирает от ревности, правда же, душка?

Джордж покачал головой – глаза плывут, рот приоткрыт.

– Когда же намечена свадьба? – осведомилась Эллен.

– Как только мое сокровище соберет приданое, – нежным голосом проговорил Джордж. – Сами знаете, каковы женщины. Никак им без этих рюшек и финтифлюшек. Мужчине незачем в это соваться. Кроме того, мама все взяла в свои руки. Наша старушка страсть как разволновалась. Даже и не поймешь, кто из них двоих выходит замуж. Понятное дело, она просто боготворит Джорджи.

– Надеюсь, она ее не избалует, – заметила Эллен.

– Избалует? Она ее уже избаловала. Да мы все будем ее баловать. Она всегда будет поступать только так, как ей самой захочется, правда, душенька?

Джорджи скорчила гримаску и мило улыбнулась.

– Прежде всего я буду слушаться тебя, дорогой, – про изнесла она, хлопая ресницами.

«Гм, – размышляла Эллен, доливая горячей воды в чайник, – ты не зря родилась с таким подбородком, милая барышня; меня не проведешь, даже и не надейся. Уж я-то упрямицу опознаю с первого взгляда».

И, плотно сжав губы, она протянула будущей невестке сахарницу.

Впрочем, предубеждение против Джорджи продержалось недолго. Она была такой юной, такой миловидной, такой жизнерадостной, забавной и веселой, что все постоянно покатывались от хохота. Кики, тот и вовсе пришел к выводу, что в жизни не видел никого очаровательнее. Какой профиль, какая прекрасно вылепленная головка – руки так и тянулись ее нарисовать, и он долго прикидывал, стоит ли набросать ее портрет на скатерти, пока мама не смотрит. Какое очарование, какая грация и как восхитительно она ему улыбнулась, когда пожимала руку, и – боже правый, какой это ужас: ее выдают за старика, дядю Джорджа, хотя он, конечно, миляга и человек очень щедрый, но есть в этом что-то неправильное, неестественное; все это противоречит кодексу красоты.

Не удержавшись, он принялся рисовать на манжете карикатуру на дядю Джорджа – красные щеки, плывущий взгляд, ласковое, глуповатое выражение лица. Джиги заглянул ему через плечо и фыркнул от восторга. Кики тут же зарделся и отложил карандаш, а потом увидел, что бедная тетя Луиза сидит в уголке в понурой задумчивости, подошел, сел рядом и принялся рассказывать о предстоящих экзаменах в Сорбонну.

Кажется, она оценила его внимание, улыбнулась ему, сжала руку, а он тут же принялся гадать, совсем ли она лысая под париком, снимает ли его на ночь и кладет на туалетный столик или так прямо в нем и спит, – тут он отвел глаза, напугавшись, что она прочитает его мысли и обидится.

В ушах у него все звучал звонкий смех тетушки Джорджи – ах, ну до чего же она хороша собой! И чем больше она смеялась и болтала, тем тише и задумчивее становилась тетя Луиза. Видимо, у нее снова приключился приступ ревматизма.

Вот наконец она попросила, чтобы вызвали фиакр, который отвезет ее в Версаль. Она сказала, что несколько утомилась – спит в последнее время не очень хорошо; ее предстоящий отъезд прервал течение вечера. Все встали с мест, задвигались, потом Кики пошел проводить Луизу вниз и услышал, как мать его прикидывает, куда устроить будущую тетю на ночь.

– Она очень славная, правда, тетя Луиза? – спросил он, подтыкая плед на ее коленях и целуя ее на прощание. – Мне кажется, что дяде Джорджу очень повезло.

– Мне представляется, что повезло скорее мисс Льюис, – ответила она негромко, – ведь ей удалось завоевать любовь и уважение такого доброго, щедрого человека, как капитан Кларк.

С этими словами она и отбыла – сидела очень прямо, будто палку проглотила; окна экипажа были плотно закрыты. Кики же помчался наверх, перепрыгивая через три ступеньки, еще разок посмотреть на новую тетушку.

Она прогостила два дня, и к концу визита все они превратились в ее очарованных рабов – даже Эллен, которая обращалась к ней «Джорджи, милочка» и предлагала забрать часть хорошей мебели, которую мать когда-то подарила ей, Эллен, на свадьбу. В конце концов, не такая уж это оказалась скверная партия. Родители Джорджины были вполне состоятельными людьми – наверняка они позаботятся о том, чтобы дочь получила солидное обеспечение, а Джорджу это весьма кстати. Кроме того, сразу бросается в глаза, как он к ней привязан, просто приятно видеть, как он до нелепости счастлив, это в его-то годы. Для бедняжки Луизы это, конечно, удар, но она как-нибудь с этим справится. У нее есть ее вера, к которой всегда можно обратиться за утешением. В глубине души Эллен была убеждена, что так или иначе, но все сложилось к лучшему.

Джордж Кларк и Джорджина Льюис обвенчались в мае; Эллен поехала в Булонь на свадьбу и взяла с собой Изабеллу – той предстояло выступить в роли подружки невесты. Луи-Матюрен так и не вернулся из Лондона. Выяснилось, что брат его оставил дела в плачевном состоянии, и он наивно полагал, что сможет привести их в порядок. У него даже были планы сохранить фирму брата и обосноваться в Лондоне – спекуляции его в данный момент приносили небольшой доход, – правда жене он пока не сказал об этих планах ни слова. Мальчики остались учиться – нечего им было делать на свадьбе, а Кики в любом случае скоро предстояло ехать в Сорбонну.

Он грустно вздохнул, провожая мать и сестру в дорогу, и попросил, слегка зардевшись от смущения, передать привет тетушке Джорджи. Полдня он вздыхал, вызывая в воображении образ могучего, простоватого дяди Джорджа, который ведет это дивное видение к алтарю; впрочем, в семнадцать лет вздохи, даже самые глубокие, редко бывают долговечны, и три часа спустя, в пять пополудни, Кики уже избавился от меланхолии и гонялся за Джиги по купальне в Пасси, позабыв даже о том, что завтра у него экзамен.

Потомки многое потеряли из-за того, что Кики не попал к дядюшке на свадьбу, – он бы на славу поработал там карандашом, ибо возможностей было множество: он бы явно не упустил случая набросать портрет своей «ангельской» бабули, разнаряженной в меха, оборки и капор с лентами, – как она чокается с невестой бокалом шампанского и изрекает совершенно непристойные вещи, несмотря на свои семьдесят пять лет.

Встреча Эллен с матерью прошла немного натянуто. С тех пор как Эллен с семьей девять лет назад уехала из Булони, они виделись всего раза три – разногласия по поводу мемуаров и выплат содержания положили конец продолжительным визитам. Увидев мать, Эллен испытала настоящий шок – та сильно состарилась и, похоже, совершенно перестала думать, прежде чем что-то брякнуть. Точно впавшая в старческий маразм сорока, она безостановочно трещала обо всех и обо всем: преувеличенно восторгалась красотой Изабеллы, донельзя смутив этим девочку; заявила, что пристроит Кики в армию: химия – это идиотское занятие (Эллен радовалась одному: что Кики этого не слышит); многозначительно кивая и подмигивая Луи-Матюрену, строила предположения, как именно он развлекается в Лондоне, а самой Эллен заявила: не знаю, в чем тут дело, в игре на арфе или в чем еще, но ты стала сутулиться сильнее прежнего. Она прямо-таки тряслась над Джорджи, постоянно называла ее «лапочкой» и «деточкой», – Эллен находила это крайне утомительным; Джорджи отвечала свекрови нелепым обожанием – ежеминутно подбегала чмокнуть ее в щеку; и обе постоянно хохотали и переговаривались в полный голос. Здесь, в Бу лони, Джорджи предстала в совершенно ином образе: для молодой женщины на пороге замужества она высказывалась – по крайней мере, так это представлялось Эллен – с беспардонной нескромностью; ее удивляло, почему Джордж ее не останавливает. Но он был ослеплен любовью, его ненаглядная во всем была заведомо права. «Это лишь подтверждает правоту того, что я высказывала уже не раз, – писала Эллен Луизе, – а именно что мать моя и по сей день способна оказывать на людей тлетворное влияние. Не удивлюсь, если она уже успела окончательно испортить Джорджину. Даже брат мой, судя по всему, отступается в ее обществе от своих высоких принципов, и хотя оправдывает это тем, что маман надлежит потакать, ибо она уже стара, мне представляется, что на деле он ничего не имеет против той чуши, которую она несет. Скажу откровенно: хотя я до своего замужества и прожила с ней рядом столько лет, на меня лично она никогда не оказывала ни малейшего влияния. Слишком у меня сильный характер. Да, она всегда поощряла экстравагантные затеи Луи, и многие из наших нынешних невзгод безусловно проистекают из ее манеры говорить и его слабости – ее слушать.

Изабеллу я стараюсь по возможности держать от нее подальше, но это нелегко. Она уже засыпала девочку подарками и, разумеется, вскружила ей голову. Я вздохну с облегчением, когда мы вернемся в Париж».

Если Эллен постоянно пребывала на свадьбе брата в хму рости, юная Изабелла стала самым ярким ее украшением. Ей исполнилось двенадцать лет, и благодаря длинным золотистым кудрям она была необычайно хороша собой. Кроме того, по натуре она была жизнерадостной и ласковой. В ней просматривалось много тех же черт, что и в Джиги, хотя и без свойственной ему злокозненности, а кроме того, она была сильно избалована – хотя Эллен и стала бы яростно это отрицать. Помимо прочего, девочка явно отличалась талантом к музыке и прекрасно для своего возраста играла на фортепьяно.

Луи-Матюрен поговаривал о том, чтобы отправить ее учиться в консерваторию, не уточняя, где взять на это деньги. Пока что Эллен из своих скромных средств наскребала на один урок в неделю, а кроме того, сама занималась с Изабеллой, заставляя дочь упражняться не менее трех часов в день.

Девочка выступила перед гостями, которые наградили ее громкими аплодисментами, – она действительно прелестна, подумала любящая мать, глядя, как дочь с очаровательной улыбкой отходит от инструмента в своем простом белом платье с поясом, а золотые локоны стекают по ее плечам. Жаль, что у девочки такой же нос, как у нее и у Эжена, – аккуратным носиком во всей семье обладал один только Кики, – но с возрастом это, скорее всего, изменится, а если нет, крупный нос – признак сильного характера, тем более что унаследован он от… вот именно, от Известной Персоны.

– Умница, хорошо исполнила, – с родительской гордостью похвалила она дочь. – Жаль, что папа тебя не слышал. Подойди, садись со мной рядом.

– Но, мамочка, бабуля обещала показать мне красивые колечки, которые ей много лет назад подарил джентльмен по имени лорд Фолкстон.

– Мне кажется, милая, бабушка сейчас занята. Как-нибудь в другой раз.

– А по-моему, не занята, мамочка. Вон, смотри, она машет мне рукой! А тетя Джорджи сказала, что покажет мне свои новые ночные сорочки и нижние юбки.

– Давай-ка ты передохнешь, милая; по-моему, ты слиш ком разгорячилась. Ну-ка, поглядим, что тут за книги в книжном шкафу. Вот моя любимая, «Замки Луары». Нужно обязательно когда-нибудь туда съездить вместе с твоими братьями; это очень познавательная поездка. Между прочим, твои предки владели там землями.

– Мамочка, но мне хочется пойти поговорить с тетей Джорджи.

И дитя упорхнуло, слегка надув губки; мать же осталась стоять – губы поджав. Эллен привыкла к безоговорочному подчинению, а тут, после всего двух дней в Булони, Изабелла вдруг начала проявлять независимость и своеволие. Эллен оставалось надеяться, что желание ребенка смотреть на колечки и нижние юбки, а не на картинки в книжке не является свидетельством легкомыслия. Краем глаза она продолжала следить за дочерью.

– Ах, как бы и мне хотелось такое колечко! – воскликнуло дитя. – Знаешь, бабуля, может быть, когда я вырасту, мне тоже повстречается джентльмен вроде лорда Фолкстона.

Старуха разразилась хохотом, от которого Эллен застыла в своем кресле.

– Если всегда будешь такой же хорошенькой, как сейчас, наверняка повстречается! – взвизгнула ее мать. – Но я тебе одно скажу: окажется зеленоглазым – не доверяй ему! Слишком много попросит взамен.

– А чего он попросит, бабушка?

Новый взрыв хохота; Эллен поднялась с кресла.

– Изабелла! – позвала она дочь. – Иди посмотри, какие там за окном ослики забавные. Даже меньше того, на котором ты каталась в Сен-Клу.

– Спасибо, мамочка, но мне не хочется смотреть на осликов. Бабушка показывает мне свои колечки.

– Мне кажется, бабушка утомилась, – упрямо гнула свое Эллен.

– Утомилась? Вздор! С чего бы это мне утомиться? – возразила Мэри-Энн, отмахиваясь от нее рукой, похожей на обезьянью лапку. – Мне так весело с нашей милой деточкой. Не слушай маму, душка моя. Давай лучше ты как-нибудь приедешь и погостишь у меня одна. Сможешь не спать всю ночь и есть что захочется – я разрешаю. Кстати, в Булони очень много симпатичных мальчиков. А уж друзья братьев, верно, так вокруг тебя и вьются?

– Что ж, бывает, – ответила Изабелла, тряхнув головкой.

– Да уж вижу, что ты любительница пококетничать. И правильно. Верти ими как вздумается, только так и надо. Делай вид, что тебе решительно все равно, нравишься ты им или нет, – тогда они будут липнуть к тебе как мухи к меду. А ты держи их на расстоянии. Нечего втихомолку целоваться по углам!

– Что ты, бабуля, стану я целоваться, фи!

– Да что ты? Ха! Ничего, рано или поздно станешь. Именно для этого и созданы хорошенькие девочки вроде тебя. Джорджи, например, очень нравится целоваться, верно, Джорджи?

Новый взрыв хохота. И невеста туда же, хихикает. Изабелла уставилась на нее с неприкрытым любопыт ством. Эллен подошла, сжав губы крепче обычного.

– Мне кажется, Изабелле пора спать, – сказала она. – Уже десятый час, а в ее возрасте необходимо высыпаться.

– Спать? Вздор! – вскричала бабушка. – Если тут кому и пора в постель, так только Джорджи. Завтра-то уж ей будет не до сна!

Гости – обычное для дома Кларков сборище – ответили дружным смехом, однако Эллен с удовлетворением подметила, что брату хватило воспитания покраснеть.

– Мама, – произнесла она негромко, – хватит говорить такое в присутствии ребенка – кстати, и в присутствии остальных тоже. Не забывайся.

Старушка сделала крайне непристойный жест и высунула язык. Эллен твердо взяла Изабеллу за руку и повела спать. В этот момент она приняла неколебимое решение: нынче последний ее визит в Булонь.

Церемония бракосочетания прошла на следующий день без происшествий; по счастью, Джордж отговорил матушку произносить речь.

Бравый вояка выглядел перед алтарем очень внушительно и достойно, пусть и ничуть не моложе своих пятидесяти пяти лет, а разрумянившаяся Джорджина была просто обворожительна. Эллен ничего не могла подарить брату – да, такое вот вынужденное проявление скаредности в духе среднего класса. По словам Джорджа, содержание его супруге выделили весьма скудное; Эллен подозревала, что жить им будет нелегко, особенно если Джорджина сохранит свое пристрастие к дорогим нарядам.

В Париж она вернулась в прескверном настроении, почти не разговаривала с бедняжкой Изабеллой, которой поездка открыла глаза на новый и весьма привлекательный мир. А в Париже ее первым делом встретил бледный, дрожащий Кики: голосом, полным отчаяния, он сообщил, что не поступил в Сорбонну – провалил письменный экзамен по латыни.

В первый момент мать отказалась ему верить. Кики, ее любимец, ее надежда, ее умница, который учил первые свои уроки у нее на коленях и всегда подавал такие надежды, – да не может такого быть! Какой позор! При этом один из его друзей, недалекий мальчик, не обладавший и половиной талантов Кики, сдал экзамен с отличием. Она наняла фиакр и отправилась в пансион, дабы расспросить месье Фруссара – не могли ли что-то напутать с отметками, однако он, расстроенный едва ли не больше, подтвердил, что все именно так, Дюморье Первый, один из его любимых учеников, потерпел неудачу.

– Я даже не знаю, что тебе сказать! – воскликнула Эллен, оставшись после ужина с Кики наедине; он с несчастным видом смотрел в пол в их маленькой гостиной на улице Бак. – Сколько мы с папой тебя поощряли, сколько потратили денег на твое образование – и как ты распорядился своим даром! Я убеждена, что единственная причина твоей неудачи – лень. Не такой уж трудный был экзамен. Я считаю, что это не просто легкомыслие, но еще и неблагодарность. Кто, скажи, возьмет тебя на работу без степени? На какое положение в научном мире ты можешь рассчитывать, если даже не в состоянии получить степень бакалавра? Полагаю, тебе все это кажется очень забавным.

– Мамочка, ну как ты можешь так говорить? – вскричал несчастный Кики. – Мне хочется прыгнуть головой вниз в Сену. Чтобы больше вас не расстраивать.

– Да уж, и чтобы опозорить еще сильнее. Замечательная мысль! Я знаю, в чем корень зла: мы с папой слишком много тебе потакали, да и Джиги с Изабеллой тоже. Все вы выросли бездушными эгоистами, вам и в голову не при ходит хоть как-то отблагодарить нас за все, что мы для вас сделали.

– Мамочка, я так вам благодарен! Честное слово! Даже не знаю, что бы я без тебя делал. Я бесконечно тебе обя зан. Ведь ты же не думаешь, что я намеренно провалил экзамен?

– Я даже не знаю, что и думать. Я ошарашена и очень расстроена. И надо же – провалить экзамен по латыни, ведь этот предмет совершенно необходим любому химику. А, ну конечно, я знаю, в чем дело: во всем виновато рисование.

– Мамочка, я рисую просто ради забавы.

– Вот именно. Ради забавы. Этим все сказано. Нынешняя молодежь только и думает, как бы позабавиться. Изабелла ворчит, что ее заставляют по три часа в день сидеть за инструментом, – ей, видите ли, мало времени, чтобы забавляться. Ты проваливаешь экзамен, потому что тебе интереснее забавляться с карандашом, – и все за счет других. Это я заметила. Не думай, что я не разглядела карикатуру на дядю Джорджа, которую ты нарисовал перед его отъездом; я ее прекрасно разглядела. Вот бы он был польщен, если бы ее увидел, правда? Нечего сказать, отличный способ отблагодарить собственного крестного, который на прощание сделал тебе такой щедрый подарок – двадцать франков! Что касается Джиги, у меня нет ни сил, ни времени на него сердиться. Его пороки сами бросаются в глаза. И за что Бог дал мне трех таких эгоистичных, неблагодарных детей?

– Мама, не надо, прошу тебя!

– Твоему отцу я ничего говорить не собираюсь. Сам ему все сообщишь. Отличный будет ему сюрприз по твоем приезде в Лондон – старший сын провалил экзамен. Мало отцу горя и забот после смерти его несчастного брата!

– Мамочка, может быть, мне лучше написать ему и не ездить в Лондон?

– Еще не хватало! Давно решено, что пятнадцатого числа ты должен ехать, и ты поедешь пятнадцатого числа. Как отец тебя устроит, я не знаю. Весьма вероятно, нам всем рано или поздно придется перебраться в Лондон. В последнем письме он намекал на такую возможность. Судя по всему, там ему проще будет устроить свои дела. Изабелле, по крайней мере, это пойдет на пользу. И уж я прослежу, чтобы она поступила в хорошую школу.

– А как же Джиги, мама?

– Эжену придется остаться во Франции. За ним последит тетя Луиза. А теперь тебе пора спать. У меня был долгий, крайне утомительный день, страшно болит голова.

Она поцеловала его в лоб и вышла из комнаты, за ней тянулся легкий запах камфары: в Булони она надевала свои зимние меха. Кики остался в одиночестве. Он до брел до окна, высунулся на улицу, подперев голову руками. «Вот и началось, – думал он, – началось то, чего я всегда так боялся; новая жизнь, разрыв с прошлым. С завтрашнего дня я – взрослый. Былое беззаботное, легкомысленное существование завершилось. Счастлив я больше не буду. Никогда. Не хочу я ехать в Лондон. Ах, господи, ну зачем вообще нужны перемены? Разве не может время стоять на месте? Ничто уже никогда не будет прежним. Кто знает, вдруг мне придется прожить в Лондоне всю жизнь, и через много-много лет, седым стариком, я вернусь сюда, и окажется, что дом снесли, а меня никто не узнаёт, потому что все умерли. Пойду на улицу де ля Тур покупать сласти у мадам Лиар, а она будет обслуживать меня как незнакомца».

Снизу, с улицы, доносились знакомые запахи, милые знакомые голоса. Вот старик Гастон, консьерж из дома напротив, у него деревянная нога. Он всегда выходит примерно в это время понюхать, что носится в воздухе. По мостовой прогрохотал фиакр, кучер натянул вожжи в конце улицы, пропуская омнибус, проходивший тут раз в час. В кафе вспыхивали огни, Кики видел официанта, который протирал стол.

День для мая выдался теплый, воздух наполняли знакомые запахи – французский кофе, цикорий, подгоревший хлеб. В соседнем доме кто-то смеялся. Издалека доносился приглушенный гул Парижа – этот звук Кики помнил столько же, сколько помнил себя. Иногда, во время каникул, они с Джиги возвращались домой поздно, с последним омнибусом, и было в ночном городе что-то таинственно-притягательное – фонари на углах улиц, поблескивающие лампы в кафе, веселые прохожие, бредущие без всякой цели; все пропитывала жизнерадостность, какая-то особая парижская легкость.

И пелось – без всякой причины; звучал смех – не смеяться было нельзя.

И вот теперь Кики должен все это покинуть и перебраться в Лондон: мрачный, скучный, неприютный – так ему всегда говорили. Придется распрощаться с месье и мадам Фруссар, с милым, забавным пансионом и одноклассниками; завтра он в последний раз прогуляется по набережной и, возможно, успеет заглянуть в зеленую чащу Буа и на озеро Отей. Вот если бы папе удалось изобрести бутылку, в которую можно закупорить все дорогие тебе звуки и запахи, чтобы в Лондоне, в минуты самой сильной тоски, вытащить пробку и выпустить оттуда аромат дома! На краткий, волшебный миг втянуть носом воздух Парижа. Но при всей силе своего воображения до такого не мог додуматься даже Луи-Матюрен, так что Кики придется уехать из Парижа, не забрав с собой ни единой его приметы, за исключением картин, тайно зарисованных в голове.

Прощаясь с родными, пожимая руку старой Шарлотты – которая прожила у них много-много лет и при расставании не скрывала слез, – махая рукой малышу Жан-Жану, сыну соседа-булочника, в последний раз поднимая глаза на окно своей спальни – ставня гулко хлопнула на прощание, – он чувствовал себя осужденным, которого ведут в темницу. Он знал, что больше никогда не услышит этого хлопка, никогда не вернется в спаленку, которую делил с Джиги.

Милый, бесстрашный, потешный Джиги, пытаясь удер жать слезы, крутил сальто прямо на улице, чтобы рассмешить брата. Кики не увидит его шесть бесконечных лет, и, когда они встретятся вновь, Джиги уже будет взрослым. Высунувшись из фиакра, он помахал брату, его долговязой фигуре с копной каштановых волос, будто бы оставляя позади часть самого себя, навеки прощаясь с отрочеством.

Проезжая по парижским улицам в последний раз, он с особой остротой переживал свое горе. Как это непредставимо, как бессердечно: вот этот человек, который стоит на тротуаре и читает утреннюю газету, и дальше будет жить обычной жизнью: работать в конторе, обедать в привычном ресторанчике, вечером возвращаться в уютный, обжитый дом, в собственную постель, – а он, Кики, скоро окажется за сотни миль отсюда, в чужом краю. Вот бы поменяться с этим человеком! В канаве копался chiff onnier[53] – за ухо засунута папироса; ближе к полудню он ляжет отдохнуть на теплом солнце, накрыв лицо грязной кепкой, – лучше уж быть таким, как он, свободным и беззаботным, чем Кики Бюссоном-Дюморье, провалившим экзамен на степень бакалавра.

Во время путешествия по северу Франции, а после на борту парохода, который довез его до самого Лондонского моста, Кики все размышлял, что же скажет отцу по приезде. Добрый, жизнерадостный папа, который никогда его не бранил, никогда ни на кого не сердился, за исключением одного случая, – тогда, увидев, как какой-то негодник истязает животное, он подошел к нему и сбил его с ног; папа такой рассеянный, – возможно, он даже забудет его встретить. Хотя в последнее время, пока папа был дома, он очень интересовался успехами Кики, не раз говорил, что им нужно вместе работать в лаборатории, делать великие открытия на благо всего мира. Как мучительно будет ему узнать страшную новость! Мама немало потрудилась, чтобы Кики сполна почувствовал позор своего провала и то, каким ударом это станет для папы. В результате Кики все плавание промучился морской болезнью, хотя море было гладким как зеркало.

А когда они стали подниматься по реке к Лондону, пошел дождь – из свинцовых туч сыпалась бесконечная серая морось, которая производит на всех новоприбывших такое тягостное впечатление; к этому присовокупились морская болезнь, тоска по дому, нервное напряжение. Кики с неизбывным отчаянием смотрел на грязную воду, по которой плыли пучки соломы, размокшие хлебные корки и апельсиновая кожура, смотрел, как крыши и закопченные трубы Лондона все приближаются сквозь вечерний туман.

Судно со скрежетом, содроганием, клекотом якорной цепи пришвартовалось у Лондонского моста; воздух тут же наполнили противные голоса кокни и какие-то незнакомые звуки; Кики, спотыкаясь, спустился по трапу – несчастный, исстрадавшийся юноша с небольшим саквояжем в каждой руке, а на берегу его ждал папа – нелепая, безумная фигура под огромным алым зонтом.

Луи-Матюрен замахал руками – настроение у него, как нетрудно догадаться, было лучше некуда, – а у Кики сердце ушло в пятки. Папа расцеловал его в обе щеки, а потом, подметив его ускользающий взгляд и несчастное выражение лица, откинул назад голову и расхохотался.

– Ты провалил экзамен! – объявил он. – Можешь мне этого даже не говорить. По выражению лица и так все ясно. Не переживай: какое это имеет значение? Пойдем поужинаем и забудем об этом.

И они, взявшись за руки, зашагали прочь, и сердце у Ки ки разрывалось от любви, благодарности и облегчения, а Луи-Матюрен распевал в полный голос и тыкал в сторону угрюмых прохожих, оборванных уличных мальчишек и величавых лондонских полисменов кончиком алого зонта.

Часть четвертая

10

Дом номер 44 по Уортон-стрит в лондонском районе Пентонвиль сильно отличался от дома на улице Бак в Париже; поначалу Кики недоумевал, как вообще можно жить в таком месте. Осенью приехали мать с Изабеллой, – похоже, речь шла о том, чтобы обосноваться в Лондоне. Кики очень тосковал по Парижу, по былой своей жизни в пансионе Фруссара, по товарищам, по Джиги, но вернуться к ним было не суждено, вместо этого он был принят учеником в лабораторию Беркбека при Университетском колледже.

Неспособность сына сдать экзамен на степень бакалавра ничуть не поколебала намерений Луи-Матюрена: он полагал, что еще два года учебы пойдут мальчику на пользу, а поскольку среди его друзей числился доктор Уильямс из колледжа, все устроилось без труда. Кики был обескуражен. Он до последнего надеялся, что папа осознает его полную непригодность к науке и позволит ему профессионально заниматься музыкой или рисованием. Но папа ни о чем таком даже не обмолвился. Что же касается мамы, она настойчиво твердила, что Кики – самый счастливый молодой человек на свете, ведь для него столь ко всего сделали и ему повезло иметь отца, который не только простил ему проваленный экзамен, но еще и устроил его учеником в Университетский колледж, где перед ним открываются такие блистательные возможности; Кики и словечка не смел вымолвить поперек, дабы не нарушать воцарившуюся в семье гармонию. Лучше уж молчать и применяться к создавшейся ситуации, чем рисковать изгнанием из дома. А кроме того, Кики был слишком доброй душой, сама мысль о том, чтобы хоть как-то задеть чувства отца, мучила его несказанно.

Ведь папа́, с его неукротимым энтузиазмом и фантастическими планами переустройства мира, так и остался, по сути, школяром-переростком, и вдвоем им было просто прекрасно. В последние годы жизни в Париже Кики мало видел отца, тот почти все время был в разъездах, а Кики – в школе; в Лондоне же они много времени проводили вместе, часто подолгу гуляли в воскресные дни, забирались в Хампстед или в Ричмонд – Луи-Матюрен, выносливый, как спортсмен, шагал размашисто и размахивал руками, а его тронутые сединой кудри развевались по ветру. Он невнятно повествовал о своих делах в Сити, которые якобы вел от лица покойного брата, однако чем именно отец занимался в конторе, Кики так и не уяснил. Зато суть его спекуляций давно выплыла наружу. Когда Луи-Матюрен чем-то загорался, он не умел держать язык за зубами. Эллен, пережив изначальный шок после его откровений, по старой привычке пожала плечами и стала дожидаться неминуемой развязки. Рано или поздно муж потерпит крах – в интересах детей она хотела надеяться, что случится это не слишком рано.

Да, мысленно соглашалась она, есть некое удовлетворение в том, чтобы получать что-то из ничего – сто фунтов из пяти, – и деньги, конечно же, более чем кстати, тем более что одна удачная сделка позволила отправить Изабеллу в отличную школу; и все же методы мужа она не одобряла – они шли вразрез с ее принципами.

Кроме того, дело было неверное. Ему случалось прогадать, и тогда он запускал руку в ее деньги и интересовался будто бы между прочим, когда она ждет очередных поступлений из Булони.

Кики, разумеется, ни о чем таком даже не догадывался. Денежные вопросы в его присутствии не обсуждались. Он знал, что отец беден, – мама с малолетства постоянно твердила об этом, а кроме того, сумела ему внушить, что расточительность – одно из величайших мировых зол, однако она никогда не уточняла, в чем главная причина этой бедности.

Ведь папа, как известно, гений, великий изобретатель, вот только почему-то никто никогда не слышал о его изобретениях. Кики волей-неволей сознавал это в Париже, среди друзей, и выработал привычку не поднимать эту тему, только искренне надеялся – ради отца, – что его таинственные открытия сумеют оценить в какой-нибудь другой стране, например в Южной Америке или Австралии. Папа прекрасно знал философию, у него были свои приязни и неприязни в древней истории. Как и все атеисты, он был сверх обычного наделен многими добродетелями христиа нина: с нежностью относился к детям и животным, ненавидел человеческие страдания, был безгранично щедр и с готовностью помогал тем, кто попал в беду. Его второй брат, Жак, внезапно скончался в Гамбурге (Бюссоны вообще не отличались долголетием) и оставил жену с тремя детьми в жестокой нужде. Луи-Матюрен в приступе непомерного великодушия выписал вдову с тремя дочерьми в Лондон, снял им квартиру неподалеку, в Пентонвиле, однако судьба над ним посмеялась: приезд родни совпал с неудачной спекуляцией, и Луи-Матюрен вынужден был признать, что почти ничего не может для них сделать.

Вдова, твердо верившая, что ее зять – преуспевающий делец, разумеется, сильно расстроилась и долго изливала Эллен свои горести: как ее обманом вытащили из Гамбурга, где вокруг были добрые друзья, и бросили на произвол судьбы в съемной квартире в Пентонвиле без всяких видов на будущее.

Ситуация сложилась крайне неловкая и привела к решительному охлаждению между двумя семействами – через месяц-другой мадам Жак вернулась в Гамбург. Эллен написала Луизе возмущенное письмо, где, в частности, говорилось: «Все это очень хорошо, но я решительно не в состоянии понять, почему мы обязаны брать на себя заботы о семье твоего брата. Ведь он для нас никогда ничего не делал. Луи считает, что ты могла бы написать Палмелла, – возможно, он, в память о вашей былой дружбе, окажет им какую-то помощь. Сама я не верю в успех этого предприятия. Если не считать нескольких книг, подарков на Рождество и на день рождения, герцог никогда и не вспоминал о своем крестнике Эжене, а что касается Кики, мы могли бы и не трудиться и не давать ему второе имя Палмелла. Как бы то ни было, я запретила Изабелле переписываться с ее кузиной Жозефиной – мне представляется недопустимым, чтобы они продолжали обмениваться письмами, когда их родители в ссоре.

У нас все хорошо, хотя Рождество – не самое беззаботное время, нет уверенности, что спекуляции Луи окажутся успешными. Если ему удастся хоть что-то заработать, я потрачу эти деньги на обучение Изабеллы. Мне нелегко даются ее музыкальные занятия: невозможно стать блистательным музыкантом, не упражняясь по три часа в день. Полагаю, увидев ее сейчас, ты испытала бы некоторое разочарование: она когда-то была прелестным ребенком, однако цвет лица у нее поблек, а передние зубы постоянно болят, и боюсь, через два-три года она их лишится вовсе. Дантисты в один голос утверждают, что их разрушению способствует состояние ее желудка. Очень жаль, что она в свое время не обедала в час дня, как все остальные дети, – Луи упорствовал в своей прихоти садиться за стол в пять. Я страшно переживаю – только подумать, чего ей предстоит натерпеться с искусственными зубами! Луи чувствует себя лучше с тех пор, как отказался от пива и стал пить только ром, разбавленный водой. Мне мучительно слышать, сколько ты делаешь для Эжена, – могу лишь надеяться, что на твою доброту он отвечает безукоризненным послушанием».

Из этого письма видно, что с годами натура Эллен Бюссон-Дюморье отнюдь не смягчилась…

А вот Луи-Матюрен, напротив, в свои пятьдесят пять пел и шутил даже жизнерадостнее, чем в двадцать пять, и радовался как ребенок, когда ему позволили навестить лабораторию Беркбека при Университетском колледже и осмотреть мензурки и колбы, расставленные вдоль стен, даром что Кики даже теперь знал про них крайне мало. От разговоров на научные темы он пытался увиливать и склонял отца к беседам о музыке, поэзии, спорте – о чем угодно, кроме химии; Луи-Матюрен всегда был человеком податливым и разглагольствовал часами, пока Кики болтал ногами и слушал и думал о том, как же это здорово – ничего не делать.

У Кики настал тяжелый период. С одной стороны, его угнетала окружающая обстановка – тоскливо-серый респектабельный Пентонвиль, угрюмая квартирка, в которой они жили. Не было никакого удовольствия возвращаться туда после долгого, тягостного дня в лаборатории, где работы ему выпадало немного, та, что выпадала, угнетала своей монотонностью, а коллеги-студенты были все громкоголосы и заносчивы.

Страсть его к музыке возросла многократно; он выпрашивал у матери несколько шиллингов и отстаивал длинную очередь, чтобы попасть на галерку в Ковент-Гарден, и, когда удавалось туда пробиться, сидел где-нибудь в заднем ряду, опустив подбородок в ладони и закрыв глаза, впивая звуки, которые так много значили для него с тех самых пор, когда он младенцем лежал в кроватке и слушал пение отца.

Во время спектаклей он переставал чувствовать себя потерянным недорослем, неспособным узреть красоту в пробирках с реактивами, – музыка будто по волшебству переносила его в зачарованный край. Галантные фигуры, прогуливавшиеся по улицам Вероны и Севильи, были для него реальными, и он, не покидая скамьи на галерке, шел с ними рядом, участвовал в дуэлях, ухаживал за дамами, с той же счастливой беззаботностью пел мадригалы. Мир фантазии и был его миром – он жил мечтами, и бледный молодой человек с квадратными плечами, который брел к себе домой в Пентонвиль, был не более чем тенью.

Убежать от реальности он мог еще в Национальную галерею и Британский музей. Если днем выдавалось свободное время, он уносил туда свой незамысловатый обед из бутербродов и часами сидел перед какой-нибудь картиной или другим произведением искусства, напитываясь ощущением цвета, линии и формы, пока смотрители не начинали бросать на него подозрительные взгляды, будто он был помешанным, сбежавшим из лечебницы; приходилось вставать и с показной беспечностью уходить прочь, напевая себе под нос.

Иногда, когда накатывала тоска по Парижу, он шел к Лондонскому мосту и смотрел, как отходит судно на Булонь; когда пароход отваливал от причала, выпуская дым из толстой короткой трубы, Кики чувствовал себя изгнанником на чужом берегу. Как ему хотелось вновь разломить французский хлеб, оторвать подгоревшую коричневую ко рочку; выпить черного-черного кофе с цикорием; отрезать ломоть сыра грюйер. Как не хватало ему французских мостовых, бесцельных прогулок по набережным, как он мечтал вновь, подняв глаза, уставиться в бледное лицо собора Парижской Богоматери, а потом, когда придет вечер, вновь вслушиваться в неуловимое бормотание Парижа – биение жизни, тихие толчки радости.

Луи-Матюрен и Эллен начали за него тревожиться. Он сделался молчалив, хмур и задумчив, очень много курил – явно во вред здоровью. Эллен попыталась его вразумить, но он поднял на нее озадаченные, несчастные глаза и ничего не ответил – выражение его лица обескуражило ее и заставило отступить, и, чтобы хоть как-то уте шиться, она отправилась бранить Изабеллу, упражнявшуюся за роялем.

Дети не оправдали ее надежд. Они рассеянны, безвольны. Возьмите Кики – должен учиться на химика, а сам, вместо того чтобы читать научные книги, бродит по Британскому музею и пытается что-то откопать в родословной Бюссонов. Это новое безумство овладело им совсем недавно. Он объявил, что Бюссоны – порождение дикой, влажной почвы Бретани, а возможно, и более дальних краев, Мэна или Сарта – Эллен толком так и не поняла; в любом случае он что-то вычитал про фамильный замок и древний Парк Морье и теперь, по словам Изабеллы, только этим и бредил. Родителям он почти ничего не рассказывал. Луи-Матюрен объявил, что Кики попусту тратит время, и выказал некоторую досаду. Да, замок где-то существует, но его отец, кажется, никогда там не жил, и не пора ли Кики засесть за научные труды, хватит уже копаться во всяких дряхлых книжках из Британского музея.

Изабелла также оказалась по натуре далеко не такой целеустремленной, как хотелось бы Эллен. Она худо-бедно справлялась с учебой, однако постоянно отправлялась куда-то с подружками на чай, болтала о пустяках и о цвете нового платья думала куда больше, чем о занятиях музыкой.

Она, Эллен, в ее возрасте была другой. Ей, чтобы развлечь себя, не нужны были подруги. Эллен с радостью отметила, что, когда Изабелла подросла, Луи-Матюрен стал обращаться с ней строже. Ей не разрешалось одной выходить на улицу, Кики сопровождал ее в школу и обратно. Луи-Матюрен утверждал, что за девушками нужен глаз да глаз, – Эллен это несколько удивляло.

Она уже давно заметила, что, когда с деньгами делалось особенно туго, он неизменно напускал на себя нелепую помпезность. А здесь, в Пентонвиле, видимо под незримым влиянием изысканий Кики в Британском музее, он отказался от фамилии Бюссон и стал называться просто Дюморье.

– Я не позволю, чтобы Изабелла ходила в шеренге парой, как сиротка из приюта, – возглашал он. – Если Кики не сможет встретить ее из школы, я встречу сам.

Случалось, что он, к большому смущению дочери, поджидал ее у школьных ворот – экстравагантная фигура в развевающемся плаще (зачастую над головой у него еще реял алый зонт).

– И кто это тут у нас такой? – осведомлялся он, разглядывая темноволосое длинноногое дитя, которое помахивало сумкой с книжками, вцепившись Изабелле в локоть.

Изабелла вспыхивала, стыдясь отцовской памяти, ибо «дитя» она уже представляла ему раз двадцать, и произносила с запинкой:

– Ну как же, папа, это моя лучшая подруга Эмма Уайтвик. Уверена, что ты ее помнишь.

– Уж пусть мисс Уайтвик меня простит, – ответствовал он с безукоризненной учтивостью. – Впредь мы будем узнавать друг друга в лицо.

После чего, взметнув алый зонт и всплеснув плащом, он разворачивался и шагал прочь, иногда разговаривая сам с собой, а Изабелла в крайнем смущении семенила следом.

Джиги, как и следовало ожидать, продолжал причинять семье неприятности и беспокойство. Луиза написала из Версаля, что имела с месье Фруссаром беседу касательно будущего мальчика, и месье Фруссар откровенно объявил ей, что крестник ее – неисправимый лентяй и вообще никчемный ребенок, который, по его, месье Фруссара, мнению, совершенно не приспособлен ни к каким занятиям. Луиза умолчала о том, что́ добавил к этому директор пансиона: что у мальчика, видимо, имеется глубинная пси хологическая проблема и его безответственность, возможно, проистекает из родительского недопонимания. По натуре он мальчик ласковый, привязчивый, но никто никогда не отвечал ему на эти чувства. В итоге в нем развились безалаберность и легкомыслие. Сам Джиги, в ответ на прямой вопрос, говорил, что у него есть одна мечта – вступить во французскую армию. Ни мать, ни отец не ждут его в Англии, это он прекрасно понимал. На его содержание у них попросту нет денег, да и в любом случае интересы Кики и Изабеллы важнее. А значит, быть ему военным, служить под началом императора – он увидит заморские края и будет жить в свое удовольствие. Луиза сомневалась в том, что Луи-Матюрен даст на это свое позволение, и действительно, в первое время обмен письмами между Лондоном и Версалем носил довольно бурный характер.

Луиза, всей душой любившая крестника, поддерживала его планы. Ему нравятся лошади и свежий воздух, он вполне может вступить в régiment de chasseurs[54]. Лично она не видит в этом ничего зазорного. Кроме того, как утверж дает его наставник, больше он все равно ни к чему не пригоден. Отец решительно возражал: никто из Бюссонов-Дюморье еще отродясь не был рядовым воякой и с какой это радости сын его станет унижаться – чистить офицерские сапоги и сгребать лошадиный навоз, а именно такая жизнь, по его твердому убеждению, и ждала Эжена в армии.

Вздор, отвечала Луиза с необычной для нее твердостью; есть все надежды на то, что Эжен дослужится до офицерского чина – это дело вполне обычное, – и тогда он может преуспеть чрезвычайно. В любом случае это жизнь, достойная мужчины, мальчику она пойдет на пользу. Она сможет выделить ему кое-что из своих денег, на этот счет отец с матерью могут не переживать. Это письмо охладило и умерило пыл Луи-Матюрена, и через несколько недель он дал свое согласие в форме следующего документа, подписанного и скрепленного печатью в лондонской ратуше:

Я, нижеподписавшийся, Луи-Матюрен Бюссон-Дюморье, проживающий по адресу: Лондон, Баклсбери, Бардж-Ярд, 5 (там находилась его контора), со всей полнотой ответственности заявляю, что мой сын, Александр Эжен Бюссон-Дюморье, родился в Брюсселе, в Бельгии, девятого февраля 1836 года и получил образование во Франции, в пан сионе месье Фруссара в Пасси. В свете его ярко выраженной склонности к военной карьере даю свое официальное согласие на то, чтобы он поступил на службу в армию Его Величества Императора Франции.

Итак, жизнерадостный, беззаботный, обделенный родительской любовью Джиги стал – к добру ли, к худу – рядовым кавалеристом и направился в Саргемин, где стоял его полк; в карманах его, благодаря заботам крестной, было отнюдь не пусто, а кроме того, она оплатила его новую форму.

Эллен прислала ему две гинеи, присовокупив, что с трудом собрала эту сумму, а Луизе в отдельном письме сообщила, что попытается время от времени посылать еще, однако Джиги не следует на это полагаться.

Если он будет благоразумен, – писала она, – он прекрасно управится, а поскольку теперь ему не на кого рассчитывать, кроме самого себя, ибо родные от него далеко, я полагаю, что он скоро бросит детские выкрутасы и станет честно осваивать свое ремесло. Он прежде всего должен заботиться о собственном здоровье, дабы оно позволяло сносить все тяготы, которые неизбежно встретятся на его пути. Кики говорит, что, как только начнет зарабатывать занятиями химией, он выделит Эжену содержание, однако я сильно сомневаюсь в том, что Кики сможет обеспечить даже самого себя, а уж брата и подавно.

Бедная, сварливая, обиженная жизнью Эллен – почему в каждом из ее писем сквозит такое недовольство? За каждым тянется след язвительности, озлобленности. Эти ее письма, пестрящие поправками и помарками, ужасно неразборчивые, написанные острым черным пером, – все вместе и каждое в отдельности есть свидетельство своего рода умственного несварения; можно подумать, что где-то в глубине ее существа таится неизбывная досада, которая то и дело выплескивается на поверхность в форме докучливой, неприятной воркотни.

Можно подумать, человечество в чем-то перед ней провинилось; на ближних она будто бы смотрела сквозь темные очки. Да, Луи-Матюрен был совершенно несносен, он то и дело обманывал ее надежды – брал у нее деньги, пускал на ветер, брал снова. Ни одно из обещаний молодости он не выполнил, ничего в жизни не добился. И все же это был тот же человек, который влюбился в нее двадцать с лишним лет назад, обворожил ее своим пением, лелеял ее и забавлял. Он неизменно был с ней нежен, никогда ей не изменял. Да, эксцентричный, можно даже сказать – сумасшедший, но об этом она знала уже тогда, когда он впервые устремил на нее взгляд голубых глаз и запел «Серенаду» Шуберта так, как ее еще никогда и никто не пел.

Бог послал ей троих детей; они были не более эгоистичны и толстокожи, чем все другие дети. И все же она не могла удержаться от того, чтобы постоянно шпынять их, нервировать, лезть в их юные жизни своими бесцеремонными пальцами, надавливая на нежные места, царапая там, где больно. «Если Кики не оправдает моих ожиданий, я окончательно отчаюсь, – писала она Луизе. – Он такой вялый, безынициативный. Сидит целыми днями и мечтает. Вечно этот карандаш в руке – а я только и думаю о том, сколько денег мы зря потратили на его обучение». Но, кто знает, может, она просто оправдывала себя на пись ме? Может, за всем этим таилось зернышко страха? Кики бездельничает; юный бездельник – это будущий неудачник, никчемный человек, дилетант. Джиги уже покатился вниз по наклонной плоскости. Неужели то же самое ждет и Кики? А Изабелла с ее пустячными девичьими увлечениями? Почему все ее дети проявляют одинаковое легкомыслие, отсутствие твердых принципов, откуда в них именно то, что она с такими мучениями вытравливала? Со слепым, неразумным ужасом перед наследственностью она винила во всем мать. Она оглядывалась на первые годы века, на собственное детство, и стоило ей на миг сосредоточиться на прошлом, перед глазами всплывала мать на вершине своей сомнительной славы – она улыбалась ослепительной лицемерной улыбкой, швыряя на ветер нравственность и разрывая в клочья приличия. В детские годы Эллен еще могла обмануться показным блеском, но теперь, в почтенном возрасте пятидесяти пяти лет, усматривала в материнском прошлом только низость, торгашество, бесшабашную игру с судьбой. И содрогалась от ужаса.

Стоило Изабелле залиться веселым смехом – и Эллен вглядывалась в нее с подозрением. Стоило Кики сделать остроумную подпись под одной из своих омерзительных карикатур – и Эллен вновь слышала материнский голос: язвительный юмор, острый язычок.

С наследственностью не поспоришь, уж слишком она сильна. В итоге она тебя все равно, скорее всего, доконает. Она думала про Кики, Джиги, Изабеллу, про их детей и детей их детей – как все они пойдут по жизни, передергивая плечами и дерзко подмигивая, готовые пропеть все лето красное, как та стрекоза в басне, которая забыла, что рано или поздно придет осень и солнечные деньки кончатся. Она видела презрительно наставленный на нее материнский палец – «бедняжка Эллен, такая сутулая и невзрачная, поэтому-то у нее никогда не было чувства юмора» – и чувствовала, что стоит ей вспомнить эти карие глаза с поволокой и этот визгливый, клекочущий смех, как ее начинают душить обида, раздражение, бесплодный гнев.

Когда в конце осени 1852 года ей за завтраком подали письмо от Джорджа, в котором сообщалось, что ночью, совершенно внезапно, мать их скончалась и будет нынче же погребена в Булони, Эллен сильно побледнела и странным, глуховатым голосом произнесла: «Слава богу», сама не осознавая, что говорит; после этого она встала из-за стола и вышла из комнаты. Вскрытое письмо осталось лежать на ее тарелке. Кики и Изабелла посмотрели друг на друга в тревоге и некотором смущении, а потом Изабелла сказала:

– Кажется, маме нехорошо, – и с тревогой взглянула на отца.

Луи-Матюрен, сосредоточенно просматривавший финансовые страницы «Таймс», рассеянно поднял глаза и только тут обнаружил, что Эллен вышла.

– Что такое с вашей матерью… – начал было он, а потом, увидев у нее на тарелке письмо, написанное почерком Джорджа, наклонился и прочитал первую страницу:

Милая моя Эллен, с тяжелым сердцем, обливаясь слезами, берусь я нынче за перо, однако убежден, что ты примешь этот удар со свойственной тебе стойкостью. Наша любимая матушка нас покинула. Она внезапно скончалась в пятницу ночью, мы почти уверены, что она совсем не страдала, просто отошла во сне. Весь день она провела, как всегда, жизнерадостно, днем даже съездила покататься с Джорджи и малышом. Перед сном пожаловалась на легкое несварение желудка, но, поскольку после стакана портера для нее это обычное дело, мы не придали ее словам особого значения. «Давно пора устроить очередной прием», – сказала она, целуя нас с Джорджи перед сном, – насколько я понимаю, то были ее последние слова. Когда около полуночи горничная, как то было заведено, пошла от нести ей бодрящее питье, оказалось, что она лежит поперек кровати, все еще одетая, и тяжело дышит. Послали за нами, я побежал за врачом, однако ничто не помогло. Так и не придя в сознание, в четверть четвертого она скончалась.

Джорджи потрясена и с тех пор почти непрерывно плачет. Боюсь, как бы ее горе не сказалось на нашем сынишке – сегодня он впервые в жизни отказался от еды. Когда ты, дорогая Эллен, получишь это письмо, мать наша уже будет лежать в могиле – мы тихо, без всякой пышности похороним ее на здешнем английском кладбище. Разумеется, уладив дела здесь, мы приедем в Англию, дабы обсудить будущее. Как тебе известно, я вполне обеспечен, моей пенсии хватает на то, чтобы содержать жену и ребенка. Материнская рента пожизненно переходит к тебе. Но поговорим об этом при встрече… Я до глубины души потрясен случившимся, мне трудно поверить, что я больше никогда не услышу ее смеха, не возьму ее нежную ручку в свою. На меня с необычной силой нахлынули воспоминания детства, мне кажется, что только вчера мы с тобой стояли рядышком у окна в гостиной на Тависток-плейс и смотрели вниз на маму, которая в великолепном наряде садилась в карету, где уже сидел джентльмен, – кажется, это был сэр Чарльз Милнер. А когда карета тронулась, она подняла глаза на окно, улыбнулась, помахала нам рукой. В чем бы ее ни обвиняли раньше и ни обвинили в будущем, сколько бы ни связывали ее с давно отшумевшими скандалами, мы-то с тобой знаем, что она была хорошей матерью и многое из того, что она делала, делалось только ради нас. Передай мой поклон Луи и другим домочадцам, надеюсь, что мы скоро увидимся.

Твой любящий брат

Джордж Ноэль Кларк

Луи-Матюрен положил письмо на стол, минуту подумал и, прочистив горло, обратился к сыну и дочери.

– Ваша бабушка скончалась, – сказал он, потом примолк, будто собирался произнести небольшую, соответствующую случаю речь, но не справился с захлестнувшими его чувствами; он пробормотал что-то на латыни о скоротечности человеческой жизни, после чего достал из кар мана ножницы и вырезал из газеты длинную сводку финансовых новостей. Взглянул на часы. Если прямо сейчас поехать в контору в Сити, он еще успеет связаться с Хаттоном – тот на Бирже – и дать распоряжение все-таки купить эти акции…

11

Рента помогла Эллен вздохнуть свободнее. Она купила новые шторы в гостиную, сменила обивку на стульях в сто ловой. Приобрела отрезы на платья себе и Изабелле, а также поставила директора школы в известность, что в следующем семестре ее дочь будет брать по два урока немецкого в неделю вместо одного; кроме того, в эти дни она будет обедать в школе. Этими небольшими послаблениями по части экономии Эллен и ограничилась. Луи-Матюрен, напротив, немедленно пустил часть денег, переданных ему женой, на очень рискованную сделку, которая, к их всеобщему счастью, оказалась достаточно успешной. Вырученных денег хватило, чтобы оборудовать Кики собственную лабораторию, неподалеку от отцовской конторы в Бардж-Ярде. На оснащение денег не пожалели – вода и газ подведены во все углы, полки, идущие от пола до потолка, уставлены колбами, пробирками и весами. Луи-Матюрен радовался, как ребенок, получивший новую игрушку. Лаборатория должна была стать сюрпризом, однако из отцовских загадочных намеков Кики понял, к чему клонится дело, и отдал бы все на свете за возможность ска зать: «Папа, милый мой папа, не сочти меня неблагодарным, но, поверь, я говорю тебе правду: ты зря тратишь деньги, которые тебе так нужны. Я никогда не стану химиком, даже после той подготовки, которую прошел в Университетском колледже. У меня не хватает для этого мозгов. Я не способен сосредоточиться. Я готов заниматься чем угодно, только не химией – я поеду в Австралию, пойду, как Джиги, на военную службу, буду петь на улицах и выпрашивать гроши…»

Он попробовал набраться храбрости для такого заявления, однако когда в первый раз вошел в лабораторию и увидел, сколько на нее положено труда, с каким тщанием все расставлено – так вот почему в последнее время папа так редко бывал дома по вечерам! – у него не хватило духу. Сияющий отец внимательно следил за его реакцией, и Кики повернулся к нему, протянул руку, до глубины души тронутый такой заботой, и произнес:

– Папа, я никогда не смогу тебя за это отблагодарить.

Ему хотелось закрыть лицо руками и разрыдаться.

У отца был такой довольный и счастливый, такой жалкий вид. Что с ним будет, если он поймет, как ненавистна сыну эта лаборатория, эти мензурки и весы, да и все, что так или иначе связано с химией?

Однако Луи-Матюрен ничего не заподозрил. Он обошел помещение, любовно оглаживая всевозможные приборы, как будто хотел каждый приласкать, а потом разразился взволнованной, даже пылкой речью о некоем открытии – новом удобрении, – которое он скоро представит миру. Кики ему поможет; это будет их общий вклад в науку. Потом он сам оборвал себя на полуслове, чтобы показать рекламные афишки, в которых значилось имя сына, Дж. Л. П. Бюссон-Дюморье, и говорилось, что в лаборатории проводят оценку полезных ископаемых, анализ минералов и прочее, равно как и выполняют другие подобные работы, качественно и без промедлений.

– Вот подожди, – произнес Луи, похлопывая сына по плечу, – скоро заказы так и посыплются. Уверен, тебе придется многим отказывать.

После этого он оставил сына в лаборатории одного и отправился в собственную, расположенную по соседству контору, на радостях потирая руки.

И вот каждое утро Кики приходил в свою великолепную лабораторию и ждал заказов – а их не было; в ожидании он превращал желтые жидкости в синие, дабы позабавить друзей, которые приходили скрасить ему часы одиночества, а также устраивал дневные и вечерние пирушки, когда отец уезжал куда-то по делу.

Ему хотелось поставить в лаборатории рояль, однако пойти на такое кощунство он не решался, лишь протащил туда гармонь и гитару и днем устраивал импровизированные концерты для одного-двух студентов-медиков, с которыми познакомился в Университетском колледже, а иногда – для Изабеллы и ее школьных подруг, когда им удавалось сбежать из-под материнского надзора.

Длинноногая Эмма Уайтвик взирала на него в восхищении: он пел для нее, переливал изумительные цветные растворы из одной колбы в другую, устраивал странные взрывы и создавал еще более странные запахи; он думал – какой жизнерадостный, не склонный к манерности ребенок, какой красавицей она станет через пару лет.

В конце концов, жизнь в двадцать один год не так ужасна, как может показаться, и худшие подростковые тревоги Кики уже остались позади. Если бы не его полная непригодность к научной карьере, будущее выглядело бы и вовсе лучезарным. У семьи появился новый, очень щедрый друг в лице бывшего командира Джорджа Кларка, некоего полковника Гревиля, который вышел в отставку и жил в Уэльсе, в собственном поместье в Милфорде. Луи-Матюрен познакомился с ним много лет назад, полковник заинтересовался пресловутой переносной лампой и даже купил один экземпляр, чтобы использовать на маневрах. Летом 1854 года они встретились снова, и Луи-Матюрен не преминул изложить старому знакомому свой новый проект удобрения земель. Полковник, владевший обширными землями и живо интересовавшийся сельским хозяйством, оказался легкой жертвой – он даже вложил в предприятие определенную сумму денег. Кроме того, именно он по доброте душевной дал Кики первый заказ. Образцы почвы из поместья в Милфорде были присланы в Лондон, Кики на анализ; тот выполнил заказ с приличествующей скрупулезностью и получил за это десять фунтов.

Первое, что он сделал, – это купил подарки всем членам семьи и отправил два фунта Джиги во Францию. Порадовав всех, он обнаружил, что у него осталось около тридцати шиллингов, на них он приобрел кисти и краски – к большому неудовольствию матери; впрочем, ей он подарил красивую, очень дорогую шаль, так что бранить его было вроде как неприлично, поэтому ей хватило здравомыслия промолчать.

На этом благодеяния полковника Гревиля не закончились: в августе он представил Кики председателю совета директоров шахты по добыче золота и меди, находившейся в Северном Молтоне, в графстве Девоншир. Летом 1854 года Англию охватила золотая лихорадка, в воздухе носились самые невероятные слухи об открытии месторождений по всей стране, люди за одну ночь сколачивали состояния. Луи-Матюрен, как ни странно, не поддался об щему безумию, а, напротив, сохранял спокойствие и равнодушие – что, безусловно, было великим благом для всей семьи. Кики прошел собеседование с директорами шахты и так впечатлил их своим научным языком (за полчаса до встречи он посмотрел в словаре несколько ключевых терминов), что ему предложили жалованье полторы гинеи в день за то, чтобы он проинспектировал, как идет разработка шахты, и через три-четыре недели представил доклад, удастся ли извлечь из предприятия практическую пользу. Кики с трудом удержался от того, чтобы стиснуть председателя в объятиях и расцеловать, однако, сделав над собой колоссальное усилие, сумел изобразить, что полторы гинеи в день для него ничего не значат, и серьезным голосом заявил, что обдумает это предложение и даст свой ответ на следующий день. И выскочил из здания, чуть не растянувшись на пороге – споткнулся о коврик у дверей.

Домой к ужину он вернулся крайне взбудораженный и тут же выпалил свою замечательную новость, от которой сердце каждого из домочадцев забилось сильнее. Полторы гинеи в день! Неслыханное везение.

– Если ты не станешь спешить с выполнением задания, сумма выйдет весьма значительная, – произнес Луи-Матюрен. – Судя по договору, ты не ограничен во времени. Не упусти такую замечательную возможность! Разумеется, никакого золота ты не найдешь, но сути дела это не меняет.

– Вот бы и мне тоже поехать в Девоншир, развеяться, – вздохнула Изабелла, которой давно прискучило корпеть все каникулы над немецким и итальянским.

– Кики едет не развлекаться, а зарабатывать деньги, – пресекла ее поползновения мать. – Будем надеяться, что шахта «Виктория» не пойдет прахом еще до того, как он доберется до места.

Такая ужасная мысль не приходила Кики в голову, но он на всякий случай тут же отправил директорам письмо с заверением, что будет счастлив взяться за предложенную работу. Через три дня он уехал в Девон – там его встретили инженер и человек тридцать горняков, на вид – грубых работяг.

Кики чувствовал себя страшно молодым и никчемным и уже жалел, что не остался дома.

– Этих ребят вам придется держать в железном кулаке, – сказал инженер. – Первый признак слабости с вашей стороны – и жизнь ваша превратится в сплошной ад. Но если показать им, кто тут главный, они сразу подожмут хвосты.

Кики нервно улыбнулся. Он в жизни еще не отдавал никому никаких распоряжений…

Да и с виду он не был похож на распорядителя горных работ – тонкая юношеская фигура, довольно длинные волнистые каштановые волосы, узкое бледное лицо. К собственному величайшему удивлению, он прекрасно поладил с рабочими, а когда они выяснили, что в добычу золота в Девоне он верит не больше их самих, популярность его выросла многократно.

Кики с самого начала держался с ними накоротке, без всякого зазнайства, и этот подход оказался куда успешнее рекомендованного инженером железного кулака; закончив вечером работу, Кики угощал рабочих выпивкой в местном трактире, расспрашивал об их жизни, рисовал на обороте конвертов их портреты – ко всеобщему удивлению и восторгу.

Кроме того, он сдружился с некоторыми соседями-фермерами; август и сентябрь в Девоншире – особенно приятные месяцы, и по выходным устраивались вылазки в разные живописные места в компании хорошеньких сестер фермеров, по дороге в огромном количестве поглощались сливовые пироги и сидр, все пели хором, болтали, смеялись и возвращались домой при свете луны.

Неудивительно, что время летело как на крыльях, а Ки ки писал домой длинные письма, полные восторгов по поводу сельской жизни.

Повезло ему и в том, что его назначили надзирать за шахтой, в которой не было никакого золота, и теперь он мечтал только об одном – чтобы этот период его жизни продлился вечно. Он добросовестно доложил совету директоров об отсутствии месторождений золота в Северном Молтоне, на что ему ответили, что он, скорее всего, ошибается, они готовы и дальше платить ему по полторы гинеи в день, пока золото не обнаружится. Трудно даже представить себе более любезных работодателей.

Кики решил не отказываться, раз удача сама идет в руки: по утрам он занимался перегонкой ртути, а по вечерам распевал тирольские песни под осенней луной. В записной книжке было черно от портретов горняков, обожженных солнцем чернорабочих и улыбчивых девушек с цыганскими чертами лица. Он бы, возможно, так и остался жить среди них, в конце концов женился бы на самой красивой и осел в Девоне, да вот только акционеры шахты «Виктория», на интересы которых давно махнули рукой, написали в совет директоров гневное письмо и потребовали срочно созвать общее собрание.

Пришлось Кики распрощаться с сельской жизнью. Расцеловав на прощание сестер фермеров и пожав руки горнякам-работягам, он вернулся в Лондон, где явился на общее собрание и разъярил совет директоров своим откровенным заявлением, что никакого золота в шахте нет.

История умалчивает, пошла ли шахта «Виктория» прахом и лишились ли акционеры своих денег. Кики с этого момента не имел к ней больше никакого отношения, он вернулся в дом номер 44 по Уортон-стрит, не став после первого опыта самостоятельной жизни ни печальнее, ни мудрее, сильно загоревший, слегка поправившийся на девонширских сливках, а кроме того – куда более жизнерадостный, чем был все последнее время.

Домашних он нашел в добром здравии: Луи-Матюрен был бодр, Эллен спала лучше обычного (ее уже много лет мучила бессонница), а Изабелла выглядела очаровательно и старательно занималась музыкой. Новости о Джиги, как всегда, поступали безрадостные. Луиза, с многочисленными изъявлениями соболезнования, переслала письмо от его полковника. Юноша с утра до ночи устраивает всевозможные розыгрыши и ни к чему не относится серьез но. Если так пойдет и дальше, о повышении в чине он может забыть. Луиза не упомянула о том, что Джиги постоянно в долгах и в каждом его письме к ней содержится просьба прислать денег. Да, письма от него приходили очень забавные, с милыми историями о его сослуживцах, и она даже порой поплакивала над ними – так они напоминали те письма, которые писал ей в юности Луи-Матюрен; а вот когда с почтой приносили доклады о его «успехах» по службе или счета от кредиторов, которые он запамятовал оплатить, ей оставалось только качать головой.

Она послала ему пятьсот франков, вложив их в книгу религиозного содержания; вместо того чтобы расплатиться по счетам, он устроил пирушку для друзей, и они допьяна напились vin du pays[55]. Бедняга Джиги был неисправим…

Получив письмо от полковника, Эллен на многих страницах излила сыну свои упреки, не присовокупив ни одного ободряющего слова, – в итоге Джиги разорвал письмо пополам, станцевал на нем канкан, а потом обернул голову мокрым полотенцем и сел сочинять послание тетке.

«Стоит ли говорить, – писал он, – как я бесконечно признателен и благодарен тебе за твою неизмеримую доброту и неоценимую помощь в последние годы; ко мне, недостойному, ты неизменно относилась лучше самой любящей матери. Могу сказать только одно: сколько бы я ни прожил, я никогда не забуду ни тебя, ни твою бескорыстную дружбу; среди многочисленных испытаний, которыми так богата моя профессия, отрадно сознавать, что среди моей родни есть хотя бы один добрый, любящий человек, который постоянно обо мне думает.

Сколько раз я упрекал себя за те волнения, которые, вероятно, доставил тебе, не последовав в точности твоим наставлениям в вопросах религии, – я не хочу сказать, что я лишен веры, просто чувствую, что не в состоянии постичь всю ее безграничность и глубину, а для меня сейчас на первом плане стоят две вещи: честность и мужество. Надеюсь, ты понимаешь: я никогда бы не простил себя, если бы попытался казаться лучше, чем есть, притворяясь набожнее, чем я есть на самом деле».

Собственное красноречие так тронуло Джиги, что по щекам покатились слезы; ему казалось, что он самый несчастный, самый непонятый человек на свете. В конце письма он послал личные, исполненные сердечной теплоты приветы всем святым сестрам, а в постскриптуме добавил, что носки у него все продырявились, рубашки просто надевать стыдно и полковник недолюбливает его исключительно за то, что он одет хуже товарищей по полку.

Это сочинение, рассчитанное на одно – получить с обратной почтой большую посылку, сильно подбодрило Джиги. Утерев слезы, он запечатал письмо, начал насвистывать одну из папиных любимых песенок, а потом, увидев, что через площадь под окном идет один из его сослуживцев, вылил тому на голову кувшин воды – так, просто чтобы скрасить досуг.

Одно, безусловно, правда: у всех Бюссонов-Дюморье с рождения отсутствовало чувство меры…

Кики тем временем подхватил корь, его летний загар истаял. На Рождество его пригласили в Милфорд к дяде Джорджу, который, пока Кики работал на шахте, нанялся управляющим в поместье своего старого друга полковника Гревиля. Доходы Джорджа были невелики, пенсия и вовсе грошовая, так что должность пришлась весьма кстати, тем более что надо ведь было как-то содержать маленького сына и жену с весьма экстравагантными вкусами. Как Джорджи относилась к перспективе похоронить себя в Уэльсе – это другой вопрос.

Полковник Гревиль оказался великодушным нанимателем и полностью передал свое поместье Касл-Хилл в руки управляющего; там регулярно собиралось общество, а поскольку сам полковник был холост, Джорджине, по всей видимости, приходилось выполнять некоторые обязанности хозяйки дома. В соседнем Пемброке квартировал полк, а значит, устраивали балы и приемы, так что у Джорджины была масса возможностей щеголять в обворожительных платьях, которые не задумываясь покупал ей любящий супруг.

Красота ее расцвела еще ярче, и чуткий к прекрасному Кики быстро подпал под теткино очарование. Наконец-то у него появилась возможность рисовать ее портреты, о чем он так давно мечтал, и долгими вечерами, когда дядюшке приходилось уезжать в Касл-Хилл, чтобы обсудить с Гревилем хозяйственные вопросы, Джорджи позировала племяннику, бросала на него обворожительные взгляды из-под длинных ресниц и доводила своим заигрыванием до такого исступления, что он был готов тут же броситься к ее ногам и умолять, чтобы она бежала с ним от мужа.

Какие это несказанные муки – в двадцать один год по уши влюбиться в собственную тетку! Положение было решительно невыносимое. Она гоняла его по поручениям – это принеси, то отнеси; она то улыбалась ему точно ангел, то хмурилась. В сочельник в Касл-Хилле она сидела с ним рядом, когда христославы пели в холле рождественские песни, и держала под столом его за руку – так доверчиво, так волнительно! Когда дядя Джордж подошел пожелать Кики счастливого Рождества, тот почувствовал себя настоящим подлецом и едва смел взглянуть дяде в глаза.

Был и еще один ужасный момент: когда все целовались под веткой омелы и Джорджи приблизилась к нему – глаза блестят, губы жадно раскрыты. Поцеловать ее ему хотелось больше всего на свете, однако сделать это в столь невыносимой обстановке, в присутствии гостей… И ведь они обязательно заметят, как запылали его щеки, а он тем самым выдаст свою позорную тайну!

В ту ночь он лег спать в сумбуре восторга и отчаяния и все гадал, не кончится ли дело тем, что он вызовет бедного дядю Джорджа на дуэль и убьет, а потом его оправдают на суде из-за его молодости и на всю жизнь отправят в колонии – в Австралию или еще куда.

Из этого явственно видно, что в двадцать один год Ки ки был романтичен и впечатлителен, как и любой другой в этом возрасте, а если чем-то и отличался, то живым воображением и трогательной наивностью – это-то его и спасло.

Дорогая Луиза, – писала Эллен золовке весной 1855 года, – твое письмо от двадцатого числа я вскрыла сама, так как Луи утром в воскресенье уехал в Амстердам и вряд ли вернется раньше чем через две недели. Разумеется, содержащиеся в нем новости касательно Эжена чрезвычайно меня порадовали, ибо осенью, после письма его полковника, я почти полностью отчаялась на его счет. Будем надеяться, что он и далее будет демонстрировать то же усердие и не вернется к старому.

Мне очень жаль, что Луи ни в одном из писем к тебе не упомянул, что вынужден был занимать деньги у Джорджа, так как мы оказались в чрезвычайно тяжелом положении после одной неудачной спекуляции, – именно поэтому у нас не было никакой возможности посылать Эжену какое-либо вспомоществование. Наш долг Джорджу составляет восемьдесят фунтов, и мне известно, что ему это доставляет неудобства: он не смог заплатить взно сы в клуб и, разумеется, лишился членства. По рассказам Кики, порой у них в Милфорде нет даже полукроны, хотя, разумеется, Джорджу предоставлен неограниченный кредит. К нам за последние четыре месяца дважды являлись лондонские кредиторы.

Я рассказываю тебе об этом, дорогая Луиза, чтобы ты не подумала, будто Джордж выказал себя человеком скаредным или черствым. Совсем наоборот. Луи придется найти средства, чтобы послать Эжену хотя бы самое необходимое: мы не можем во всем полагаться только на тебя. Через две недели он получит от Гревиля сто тридцать фунтов – окончательный расчет за изобретенное им удобрение. Мне очень жаль, что я ничего не смогла выкроить из собственного скромного дохода, – вынуждена тебе сообщить, что в последние полгода он весь уходил на покрытие наших долгов, из которых тридцать фунтов так и остались невыплаченными, а по причине двойного налогообложения и уменьшения процентов я в этом году недополучила двадцать фунтов. Положение крайне прискорбное, во вчерашней газете я прочитала, что Венская конференция окончилась провалом и надежды на мир рухнули – а с ними и надежды на удачные спекуляции, от которых, впрочем, и в лучшие дни было не много проку. Контора в Сити сдана внаем – в делах такой застой, что содержать ее не имеет смысла. Есть еще лаборатория, но мне не верится, что Кики сможет в ней что-то заработать. Профессия химика крайне непредсказуема: чтобы сделать открытие, необходимы длительные, глубокие исследования. Кики никогда не заработал бы ни шиллинга, если бы не тот заказ, который со свойственным ему великодушием обеспечил ему Гревиль. После возвращения из Милфорда он советовался с друзьями на предмет профессиональных занятий живописью – он действительно очень недурно рисует и обладает тонким вкусом. По словам друзей, зарабатывать живописью нелегко. Впрочем, я не знаю, чем еще он может заняться, – к коммерции у него нет ни малейшей склонности, а то, чего добился по этой части его отец, способно лишь сильнее отвратить от подобного рода деятельности…

Когда он гостил в Милфорде, Гревиль попросил Джорджа приглядеться к нему и выяснить, на что он способен; мы полагаем, что он заинтересовался Кики и, возможно, окажет ему помощь, когда тот определится. Луи считает, что Гревиль может помочь ему поступить на государственную службу, однако Гревиль давно уже не вращается в нужных кругах, а просить об одолжении ему не позволит гордость. Полагаю, Луи писал тебе, что моя попытка обратиться к лорду Пармуру, одному из старых друзей моей матери, окончилась ничем.

Не сомневаюсь, что, будь она жива, она помогла бы ему устроиться. Нелегко иметь сына двадцати одного года от роду, не имеющего никакой профессии. Он, бедняга, и сам мучится; я твердо уверена, что он трудился бы с должным усердием, если бы хоть немного был уверен в успехе. Здоровье его поправилось, из Милфорда он вернулся загоревшим, однако его виды на будущее остались прежними. Я очень рада, что он легко справился с корью, – мальчикам повезло, что у обоих есть такие заботливые тетушки. Я твердо убеждена, что Джиги бы совсем пропал без твоей неизменной заботы и доброты. Я от души надеюсь, что он преуспеет на своем поприще, хотя не такой жизни я желала для своих сыновей; это двенадцатый военный в моем роду, и ни один еще ничего на этом не заработал. (…)

Из твоего письма я узнала, что ты принимаешь эликсир доктора Пейджа; я крайне удивлена и не могу даже представить себе, от какого недомогания, да еще по три ложки – колоссальная доза! Луи принимает его от сердцебиения и одышки, и, если бы погода здесь была потеплее, эликсир бы ему, безусловно, помог. Хочу убедить его не прекращать прием все лето. Изабелле я тоже дала его один раз – мне показалось, что у нее глисты, но ей стало так худо, что прием пришлось прекратить.

Как ты, полагаю, счастлива в монастыре, как было бы прекрасно приехать к тебе погостить вместе с Изабеллой! Какая у вас дивная, спокойная жизнь! Как у нас здесь шумно, какая вокруг пошлость! Что-нибудь то и дело отвлекает Изабеллу от занятий. По счастью, в этой четверти она будет учиться больше, я отложила для нее пять гиней из денег на оплату счетов – торговцы могут и подождать, а она, бедняжка, и так слишком долго ждала, и теперь ей придется изучать то, что следовало бы изучить четыре года назад. Как тягостно, когда не на что дать дочери образование, которое позволит ей стать гувернанткой, когда нечего оставить детям… Она начала учить немецкий, с моей помощью неплохо овладела итальянским. У нее есть романы Вальтера Скотта в переводе, она читает их весьма бегло, однако заставить ее изучать действительно хороших итальянских авторов я не могу; она слишком молода и непоседлива. В музыке она, на мой взгляд, далеко не продвинулась, хотя и смогла сыграть с листа несколько сонат Бетховена под аккомпанемент скрипки и ни разу не сбилась. Один первоклассный музыкант, некий мистер Прайс, считает, что она чрезвычайно талантлива, но талант нужно развивать с помощью высококлассного педагога. Же на его великолепная исполнительница, дочь же полностью лишена музыкальных способностей. Он утверждает, что у умных женщин умных дочерей не бывает. Видимо, этим он хочет сказать, что я чрезвычайно глупа, – и я с ним совершенно согласна: из-за всего того, что мне пришлось вынести, я порой забываю все на свете, путаю слова, не могу вспомнить, что читала или говорила. Кроме того, я не на шутку увлеклась политикой и пристально слежу за ходом этой кошмарной войны – чтобы не думать о собственных невзгодах. Из сегодняшней газеты я узнала, что Император будет назначен командующим британскими войсками в Крыму! Что ты об этом думаешь? Воистину entente cordiale[56]. Начитавшись про ужасы, которым подвергаются из-за отсутствия нормальной организации наши бойцы, я радуюсь, что Эжен служит во французской армии. У меня заканчивается бумага, пора завершать это беспорядочное послание, которое, милая Луиза, боюсь, сильно тебя огорчит, хотя оно того и не стоит. Мне кажется, что, с тех пор как мы сюда перебрались, я всего раз шесть брала в руки перо и совсем разучилась им пользоваться. Кики – в лаборатории, заканчивает писать длинное послание брату; тебе он напишет через несколько дней. Изабелла шлет тебе свою искреннюю любовь, и я тоже, милая моя Луиза.

С самыми лучшими пожеланиями,

Эллен

Близилась осень 1855 года. Кики так и не нашел постоянной работы. Его химические опыты в Бардж-Ярде по-прежнему оставались пустым фарсом, и после девонской авантюры – тому уже год – ему больше не предлагали никакой работы.

Тетя Джорджи постоянно приглашала его в Милфорд погостить, однако во время последней поездки он заметил некоторую холодность со стороны дяди Джорджа; тот явно раздражался, когда жена слишком откровенно заигрывала с племянником. Пробыв у них несколько дней, Кики изобрел какой-то смехотворный предлог и вернулся в Лондон. Его юношеская влюбленность, вспыхнувшая на Рождество, к марту себя исчерпала, а на Пасху настойчивое внимание тетушки его уже не столько радовало, сколько смущало. Собственно, он так основательно излечился, а совесть его была настолько чиста, что он даже пошутил на эту тему в разговоре с матерью, обронив, что дядя Джордж к нему ревнует. Мать это позабавило, она согласилась, что все это – несказанная чепуха, а потом добавила, слегка шмыгнув носом: надеюсь, Джордж готов к таким неприятностям, сам виноват, что женился на девятнадцатилетнем дитяти, когда самому было под шестьдесят. Лично она всегда относилась к Джорджине с неодобрением, а из того, что она слышала не только от Кики, но и от полковника Гревиля, можно заключить, что молодая женщина до крайности избалована и эгоистична, думает только о туалетах и глупом флирте, а на маленького Бобби, которого обязана растить, почти не обращает внимания. Эллен окончательно утвердилась в мысли, что брак этот был ошибкой и ее несчастному брату жилось бы куда лучше, если бы он взял в жены милочку Луизу. Уж она-то, понятное дело, не давала бы ему поводов для ревности. Да, может, когда-нибудь и настанет день, когда люди станут прислушиваться к ее, Эллен, словам – и избегнут тем самым многих жестоких разочарований. Если бы Луи-Матюрен следовал ее советам в денежных делах, они не жили бы сейчас в такой неопределенности.

– Если ты надумаешь жениться, – сказала она Кики, – надеюсь, ты позволишь мне выбрать тебе жену. Матери в таких вопросах не ошибаются.

– Тогда найди мне богатую наследницу с доходом десять тысяч в год, – рассмеялся Кики, протянул руку за листком бумаги и принялся рисовать портрет женщины своей мечты: она почему-то вышла очень похожей на Венеру Милосскую…

В том, что злосчастный Джордж Кларк проявлял раздражительность, не было решительно ничего странного. Работа управляющего пришлась ему не слишком по душе, а связанные с ней светские обязанности его и вовсе тяготили. Безответно пользоваться чужим гостеприимством было не в его правилах, а на то, чтобы устраивать у себя приемы, пусть даже скромные, уходила солидная часть его жалованья. Помимо этого, приходилось помогать сестре и регулярно ссужать деньги Луи-Матюрену. Даже юный Джиги, со свойственным ему нахальством, однажды прислал из Саргемина письмо с просьбой дать ему взаймы, присовокупив, что мать, разумеется, все вернет, когда в следующий раз получит дивиденды.

Джордж был всей душой предан сестре, прекрасно относился к ее семейству, но, с другой стороны, у него у самого были жена и сын, и содержать всех он не мог. Он знал, что Луи-Матюрен не собирается возвращать ему восемьдесят фунтов, а если начать ссужать деньги еще и его сыну, история пойдет по второму кругу. Кроме того, по словам Эллен, сын ее отличается крайней безалаберно стью, такому и фартинга не доверишь. Так что Пасху га лантный капитан встретил хмуро, имея все к тому основания, а последней каплей стало то, что жена его откровенно кокетничала с его тезкой, старшим племянником. Вы только на него полюбуйтесь – играет с ней в веревочку за чаем в гостиной, оба смеются, ну прямо, черт возьми, парочка – нет уж, дудки, он этого не потерпит.

– Ребенок в детской плачет, – произнес он, причем довольно резко, – они оба так и подскочили. – Нянька сказала, что ты за день ни разу к нему не подошла, а он с самого утра капризничает.

– Да все с Бобби в порядке! – откликнулась, тряхнув головой, Джорджина. – Разбаловали его, вот и хнычет. Пусть нянька лучше его отшлепает.

– Если бы ты чуть меньше времени проводила с моим племянником и чуть больше – с моим сыном, в доме было бы спокойнее, – заметил капитан.

Ей хватило совести покраснеть – это он отметил не без удовольствия, Кики же встал и отошел к книжному шкафу. Ладно, похоже, удалось пронять их обоих. Давно пора. Слишком уж затянулись все эти глупости. Он сел к столу, накрытому к чаю, развернул газету и до вечера больше не сказал ни тому ни другой ни слова.

Именно после этого эпизода Кики измыслил предлог и вернулся в Лондон; и совершенно правильно сделал.

Хорошо, что бабушки Кларк уже не было в живых; ей бы такой оборот событий наверняка пришелся по душе.

В юности невзгоды забываются быстро; через месяц Кики уже гостил в Норфолке вместе с приятелем Томом Джекиллом[57], сыном викария-сектанта, и слушал прекрасное хоровое пение в Норвичском соборе.

«Жить в семье викария – дело нелегкое, – писал он матери, – особенно для желудка. По воскресеньям ужин подают без горячего, перед ним четверть часа читают молитву, после – поют гимны и псалмы. Не могу отделаться от мысли, что какая-нибудь картофелина с пылу с жару ободрила бы наши души куда сильнее, тем более что, по моим понятиям, поставив картофелину в печь, ты нарушаешь четвертую заповедь не сильнее, чем когда расстилаешь скатерть. Впрочем, мне удается утешиться в соборе: музыка звучит изумительно, и есть там один юноша с голосом, прекраснее которого я никогда ничего не слышал. Том перезнакомил меня со своими друзьями, и мы каждый день проезжаем миль по двадцать в двуколке, на резвой ско рости двенадцать миль в час, – отдаем визиты соседям. Люди здесь просто очаровательные, мы целыми днями ездим верхом, катаемся на лодке или рисуем; по вечерам – пение и танцы. На днях съездили в Кембридж – туда миль семьдесят (разумеется, поездом), повидались со студентами – все как один денди, – провели с ними вечер за ужином, вином и пением».

«Надеюсь, – думала Эллен, складывая письмо, – что Кики не превратится в одного из никчемных молодых людей – а их в наше время вон сколько развелось, – которые только и думают что о развлечениях. Нужно будет серьезно поговорить с ним по возвращении».

Впрочем, недовольство нерадивым сыном тут же вылетело у нее из головы, ибо внезапно вошел Луи-Матюрен – бледный, трясущийся; он объявил, что у него сильнейшие рези в животе, – безусловно, это холера.

– Луи, дорогой мой, ну какая холера в Англии? – упрекнула его жена.

– Самая настоящая, – простонал Луи-Матюрен. – Я сегодня утром проводил в лаборатории анализ микробов и, видимо, заразился. Болезнь быстро распространится, Пентонвиль вымрет полностью, а потом заразу подхватит половина Лондона.

– Давай поскорее пошлем за доктором.

– За доктором? Вздор! Только доктора мне в доме и не хватало. Я знаю про эту болезнь и про лекарства от нее больше, чем все доктора, вместе взятые. Принеси перо.

Кровь полностью отхлынула от его лица, губы посинели. Эллен, крайне взволнованная, поспешно принесла перо и бумагу.

– Я запишу названия лекарств, которые у меня есть в лаборатории, – проговорил Луи-Матюрен прерывающимся голосом. – Поспеши, найми кеб, поезжай в лабораторию и попроси юного Уилкинса, чтобы он их тебе выдал. Без них мне не выжить. Не задерживайся. Со мной все в порядке. Я сам доберусь до постели.

Он с громкими стонами потащился вверх по лестнице; тут из кухни выбежала Шарлотта с перепачканными мукой руками.

– И вас тоже от этой рыбины скрутило? – осведомилась она. – Я, когда жарила, еще подумала, что она с душком, да пожалела выбрасывать такое добро.

– Невежественная! – возгласил Луи-Матюрен, цепляясь за перила. – Взгляни на меня – меня терзает холера. Возможно, я не доживу до утра. Если завтра миссис Дюморье станет вдовой, а Изабелла – сиротой, надеюсь, ты их не бросишь.

– Господь с вами, сэр, что вы такие страсти говорите! – воскликнула перепуганная служанка и бросилась к хозяину, чтобы помочь ему дойти до спальни.

– Не приближайся! – взревел он. – Прикасаться ко мне смертельно опасно! Безжалостные микробы набросятся и на тебя. Пусть уж лучше один покойник, чем тысяча.

Он, шатаясь, ввалился в свою комнату и захлопнул дверь. До Шарлотты долетел мучительный стон, потом наступила тишина. Побелев как полотно, она вернулась в кухню и там рухнула на пол. Через полчаса вернулась из лаборатории Эллен – растрепанная, запыхавшаяся; в руке она сжимала четыре зловещего вида пузырька с цветными ярлыками.

Заслышав шаги хозяйки, Шарлотта дотащилась до при хожей – тяжело дыша, прижав ладонь к боку.

– Ах, мадам, похоже, у меня тоже холера, – объявила она. – Такие боли в желудке, будто ножом режут. Похоже, у нас тут эпидемия, – наверное, нужно сообщить в полицию?

– Еще не хватало! – оборвала ее Эллен. – Сразу же начнется паника. Если тебе неможется, ступай к себе и ляг. Хозяин сейчас приготовит лекарство.

– Ну, ежели вроде того, какое он мне дал, когда почки прихватило, так уж, по мне, лучше холера, мадам, – заявила перепуганная служанка.

– Делай как сказано! – прикрикнула на нее хозяйка.

Она поднялась в спальню и обнаружила, что муж сидит в постели, лицо у него серое, как и его халат, зубы выстукивают дробь.

– Судя по всему, началась вторая стадия, – сообщил он. – Для нее характерны спазмы и судороги в конечностях. Смотри, как свело мускулы. Когда лицо у меня почернеет, знай, что это конец.

– Луи, ради бога, давай позовем врача!

– Эти идиоты ничего не смыслят в холере. А я изучаю ее уже много лет. Привезла лекарства? Давай сюда и принеси кастрюлю с кипятком.

Эллен послушно забегала вверх-вниз, таская кастрюли, воду, полотенце и еще невесть что, ибо Шарлотта окончательно расклеилась, толку от нее не было никакого. Эллен, трясясь от страха, смотрела на мужа, который – чистый колдун за каким-то диким обрядом – готовил из лекарств странное снадобье, на редкость зловонное и напоминающее цветом жидкое пламя.

– Ты уверен, что не отравишься? – отважилась спросить Эллен.

Луи метнул на нее поверх кастрюли свирепый взгляд.

– Я химик или дурак? – осведомился он.

На это ей было ответить нечего. Луи перелил смесь в стакан и осушил его – глаза чуть не вылезли из орбит, настолько снадобье оказалось крепким; Эллен подумала, что из ноздрей его сейчас вырвется пламя.

– Уже лучше, – пропыхтел Луи. – Помоги мне лечь. Осторожно, аккуратно; не исключено, что мы вовремя оста новили заразу. Что там мое лицо? Потемнело?

– Скорее покраснело, милый. Наверное, от жара кастрюли.

– Ничего подобного. У меня лихорадка. Сильный жар. Думаю, градуса сорок три. Впрочем, этого и следовало ожидать. Принеси лед.

– Лед, дорогой? Где же я его возьму?

– Почем мне знать, где ты его возьмешь? В мясной лавке, в рыбной, где угодно. Нужен большой кусок льда. Поруби его, заверни в полотенце и положи мне на лоб.

– Сейчас, Луи, я мигом.

Он закрыл глаза и застонал снова, она же выскочила на лестницу, а потом на улицу. Господи, только бы у торговца рыбой нашелся лед! Если сказать ему, что это вопрос жизни и смерти… Вот ведь некстати, что они уже два месяца не оплачивали его счета.

К ее величайшему изумлению, увидев ее, торговец сильно смутился, потер лоб, улыбнулся глуповатой улыбкой.

– Я так и думал, что вы тоже придете, – сказал он. – Но вы уж меня, что называется, простите великодушно. Денек-то для мая сильно теплый выдался, в этом, видать, все и дело.

– О чем вы? Не понимаю, – выдавила Эллен, пытаясь отдышаться.

– Да я про ту треску, которую вы брали к обеду, – пояснил торговец. – Миссис Аллан, которая из седьмого номера, взяла другую половину и двадцать минут назад приходила жаловаться. Проняло ее будьте-нате. Виноват, мадам.

Эллен выдохнула с облегчением. Рыба. Конечно же все дело в рыбе. Ей за ужином рыбы не захотелось, она съела яйцо кокот. Зато Луи-Матюрен отдал треске должное, да и Шарлотта наверняка на славу полакомилась на кухне.

– Совершенно непозволительно продавать лежалый товар, выдавая его за свежий, – заявила Эллен торговцу. – Не надо рассказывать мне про жару. На тот момент, когда ваш разносчик доставил мне рыбу, она уже была испорчена. Потрудитесь сделать так, чтобы это не повторилось. И разумеется, исключите ее из счета.

Она развернулась и вышла, исполненная праведного гнева, а торговец остался переминаться с ноги на ногу и сконфуженно потирать лоб.

Сбросив груз с души, Эллен почувствовала прилив бод рости. Вернувшись домой, она направилась прямиком на кухню и кликнула Шарлотту.

– Ради бога, возьми себя в руки! – приказала она. – Никакая это не холера. Дело в рыбе. Как ты посмела подать ее к столу? Ты же видела, что она подпорчена. Расстроился желудок – так тебе и надо; ты прекрасно помнишь, что я велела тебе сварить себе на обед баранью голову. Не будь рыба испорчена, мы пустили бы ее вечером на пирог. Теперь мне понятно, откуда у нас такие огромные счета за провизию. Попрошу тебя немедленно заварить чай.

Шарлотта, вся пунцовая от смущения, засуетилась у плиты, а Эллен отправилась наверх, укоризненно цокая языком по дороге.

Луи-Матюрен недвижно лежал на кровати, глаза его были закрыты. Когда Эллен склонилась над ним, он открыл один глаз и слабо застонал.

– У меня ощущение, что я проваливаюсь в кому, – прошептал он. – Увы, но, похоже, начинается последняя стадия. Пошли, пожалуйста, за Изабеллой.

– Наглотаешься всякой дряни – не только в кому провалишься, – отчеканила его жена. – А нужно тебе одно – ложку касторки. Перепугал тут всех своей холерой, хотя и грудному младенцу понятно, что дело в рыбе, которую ты съел за обедом. Я заглянула в кладовую, там стоит страшная вонь. – Она подошла к окну и с лязгом подняла жалюзи. – Шарлотта рыдает на кухне, и никакого чая, надо полагать, не предвидится, – сказала она, распахнув дверцу шкафчика с лекарствами. – Ей тоже придется дать касторки. А то, что мне испортили кастрюлю, никого, судя по всему, не волнует.

Она взяла ее с умывальника, потом с грохотом опустила на место.

– Ее только на прошлой неделе лудили, а теперь днище опять все растрескалось. Ну еще бы, тебе же обязательно было налить свои яды именно в нее! О боже ты мой! Какая здесь жарища! Тут любого удар хватит – а с ним и холера сама пройдет. – Она дернула оконную раму, едва ее не сломав. – Похоже, дом этот строил какой-то безрукий. Всякий раз, как приходится открывать окно, все суставы себе выворачиваешь. Ну как ты там себя чувствуешь?

Луи-Матюрен выглядел даже бледнее прежнего – если такое возможно.

– Мне совсем плохо, – заявил он. – Я нуждаюсь в тишине – в полной тишине. Ты не имеешь ни малейшего понятия о том, что мне пришлось пережить. И кстати, если я действительно отравился рыбой, то, возможно, те лекарства, которые я принял, только усугубят положение.

– В таком случае примешь касторку, без разговоров.

– Я не стану принимать касторку. Она разорвет нежные ткани моего желудка. Убери пузырек сию минуту!

– Луи, дорогой, но всем известно, что касторка помогает от любой боли.

– Я решительно с этим не согласен! Это вредоносный препарат, годный разве что для собак. Я ни за что не стану ее принимать!

– В таком случае вынуждена объявить, что ты болван.

– Меня это нисколько не трогает. Я уже пятьдесят лет лечу все свои недуги и разбираюсь в них куда лучше, чем ты. Боль, как мне кажется, утихает, не помешало бы выпить воды с ромом. Прошу тебя, пошли Шарлотту за бутылкой.

– Ни за что не поверю, что ром…

– Я вынужден буду подняться с одра болезни и сам спуститься за ромом?

Он с упреком уставился на нее своими голубыми глазами – поседевшие кудри стояли дыбом. Он сейчас до смешного был похож на Кики, и сердце ее смягчилось.

– Я убеждена, что тебе это совсем не на пользу, но если ты настаиваешь, полагаю, выбора у меня нет. Поправить тебе подушки?

Он только поморщился, когда она взбила их у него за спиной и подоткнула одеяло.

– Должна сказать, вид у тебя не такой уж и больной, – заметила она.

Он слабо улыбнулся и ничего не ответил.

– Ты волен отказаться от касторки, но Шарлотту я заставлю ее принять, – заявила его жена и, последний раз дернув оконную раму, которая так и не сдвинулась с места, поспешно вышла.

Луи-Матюрен дождался, пока на лестнице стихнут ее стремительные шаги, а из кухни послышится сердитый голос. После этого он крадучись выбрался из постели и открыл дверцу гардероба. В самом углу была припрятана коробка тонких черных сигар. Он взял одну и забрался обратно в постель, предварительно убедившись, что окно по-прежнему плотно закрыто, как и до вспышки Эллен.

Луи-Матюрен откинулся на подушки, удовлетворенно улыбнулся и затянулся вонючей сигарой. Потом пошарил в кармане халата и вытащил сильно помятый последний номер «Финансовых новостей».

– Bon gentilhomme n’a jamais honte de la misère, – пробормотал он себе под нос.

12

Когда летом 1855 года Джиги сдал офицерский экзамен и получил чин бригадира, все немало удивились, а он сам – больше других. Бригадир во французской армии – это то же самое, что капрал в английской, невелико звание, однако это был хоть какой-то шаг в нужном направлении: если так и дальше пойдет, в конце года он может получить еще одно повышение.

Полк перевели в Шалонь; шли разговоры о том, что Луиза, возможно, уедет из Версаля и на месяц-другой переберется поближе к племяннику.

Нет никаких сомнений в том, что Луиза принимала в бедняге Джиги больше участия, чем все остальное семейство, вместе взятое. Луи-Матюрен редко писал младшему сыну, Эллен если и писала, то чтобы разбранить. Кики, когда выдавалась минутка, посылал ему бодрые послания, а когда удавалось выкроить денег, тайком отправлял их бра ту, однако четыре с половиной года разлуки – срок немалый, с лондонскими его приятелями Джиги был не знаком, так что писать было особенно не о чем. Самой добросовестной корреспонденткой оставалась Изабелла. Она отправляла брату вышитые носовые платочки собственной работы и сочиняла забавные, нелепые письмеца – об уроках в школе, о занятиях музыкой; они постоянно строили планы, как бы им повидаться.

«Как я по тебе соскучился! – писал он сестре. – Ты ведь, наверное, подросла и стала красавицей, а? Стоит мне услышать звуки фортепьяно, я сразу вспоминаю о тебе. А товарищам постоянно говорю, что ни у кого из них нет такой очаровательной и талантливой сестры».

«Кики обещал нарисовать мой портрет, мы подарим тебе его в феврале на двадцатилетие, – отвечала Изабелла. – Вот тогда ты сможешь судить, хороша ли я собой. Он уже один раз меня нарисовал, но говорит, что в сле дующий раз изобразит в профиль, потому что так я красивее. У него все получаются очень похоже. Я окончила школу и теперь учусь в колледже; два дня в неделю, по понедельникам и четвергам с двенадцати до трех, изучаю французскую и английскую литературу. На уроках французского мы часто читаем стихи и пересказываем в прозе, еще у нас бывают лекции. Мама заплатила тридцать шиллингов за три месяца, занятия английской литературой стоят еще столько же, всего получается три фунта в четверть. В школе брали по пять фунтов за четверть, но в это входили все предметы. Мама говорит, что благодаря этим занятиям и тому, чему она сама меня учит, я стану очень образованной и через несколько лет смогу получить работу гувернантки – если только не найду себе мужа!

Я сейчас разучиваю очень сложную пьесу – „Молитва Моисея в Египте“ Тальберга. Очень красивая вещь. Разучиваю и еще одну, на пятидесяти листах. Успокой тетю Луизу, когда будешь ей писать: у папы не было никакой холеры. Он просто отравился рыбой. А то мы получили от нее письмо, и она очень волнуется.

Папа в любом случае уже поправился, весел, как всегда, и поговаривает о том, чтобы съездить к тете Луизе в Париж».

В начале весны 1856 года Луи-Матюрен действительно поехал в Париж, однако, как оказалось, по весьма неприятному поводу – занять денег. За пятьдесят восемь лет безалаберной жизни ему довелось испытать почти все мыслимые финансовые затруднения, однако до сих пор дело ни разу не заканчивалось судебным разбирательством. Сделки 1846 года, связанные с переносной лампой, были более чем сомнительными, однако ему удалось тогда по большому счету выйти сухим из воды. На сей раз он вляпался куда серьезнее, не выскочишь. Что именно произошло и какова была его вина, теперь уже не восстановишь. Судя по всему, то же самое удобрение было уже запатентовано кем-то другим, и до этого кого-то дошли сведения, что несчастный Луи-Матюрен претендует на право первенства. Его великодушный покровитель полковник Гревиль то ли продал свою долю в изобретении, то ли как-то договорился с изобретателем, – во всяком случае, в тяжбе он не участвовал. Как друг и щедрый человек, он наверняка ссужал Луи-Матюрену деньги на покрытие судебных издержек, возможно, помогал и советами, но сам, судя по всему, ничего не потерял.

Попытки выпросить денег у зятя, Джорджа, ни к чему не привели: Джорджина была дамой экстравагантной, а кроме того, совершенно не умела экономить на домашнем хозяйстве – в итоге честный капитан и сам оказался обременен долгами: милфордские торговцы постоянно предъявляли ему счета, которые она забыла оплатить, слугам задерживали жалованье, не говоря уж о счетах от лондонских портных и галантерейщиков.

Те давние восемьдесят фунтов Луи-Матюрен так и не вернул; для Джорджа это была весомая потеря. Со свойственной ему дотошностью и порядочностью он следил за тем, чтобы сестре регулярно выплачивали дивиденды, – после смерти матери он был назначен опекуном над ее состоянием, – себе же ни разу не взял из этих денег ни пенни. В свое время, после судебного разбирательства 1809 года, герцог Йоркский обеспечил его – этих денег вполне хватало для холостяка со скромными привычками, однако не для жены с ребенком, которые привыкли к роскоши; кроме того, времена с начала века переменились, в 1809 году на фунт можно было позволить себе куда больше, чем в 1856-м.

Джордж написал сестре и зятю доброжелательное, честное письмо, объяснив, что в нынешних обстоятельствах не в состоянии оказать им никакой финансовой помощи.

Луи-Матюрен не пал духом; он отправился во Францию, в Версаль, к Луизе. Уж она-то сделает для него что угодно. Это он знал. И не ошибся. Она отдала ему все свои свободные деньги, урезав собственные расходы до самого необходимого, и, несмотря на сильные боли – ревматизм фактически сделал ее калекой, – сопровождала брата в по ходы по парижским ростовщикам, у которых он собирал необходимую сумму.

Она даже решилась написать своему старому другу, герцогу Палмелла, с которым не виделась и не обменивалась письмами уже довольно давно: изложила все обстоятельства и, разумеется, не забыла упомянуть имя его крестника. Напоминание о счастливом прошлом, о каком-то незначительном эпизоде, связанном с его женой Эжени и рождением в Брюсселе маленького Джиги, видимо, произвело желаемое действие, ибо герцог ответил весьма благожелательным посланием, к которому приложил небольшую сумму. Луиза пошла продавать старинное, очень красивое кольцо, которое некогда принадлежало ее матери, и между прочим гадала, не удастся ли заработать на ее дав нем увлечении: она рисовала цветы, причем очень талантливо; ни словом не обмолвившись об этом Луи, она отнесла несколько своих картин одному версальскому тор говцу, и, к ее удивлению и радости, он тут же все их купил.

Деньги Луиза тотчас передала брату, не упомянув про голые стены в своей монастырской келье, с которых она сняла картины, а только пробормотав что-то про доход с одного вложения, о котором она совсем забыла.

Луи-Матюрен вернулся в Лондон в твердой уверенности, что выиграет процесс; впрочем, эта тяжба, как и все другие, затянулась на всю зиму и всю весну, и дело разрешилось не раньше, чем Луи-Матюрен полностью утратил и энтузиазм, и оптимизм.

В марте и апреле 1856 года его терпение, да и мужество начали постепенно истаивать. Бодрость и непобедимая жизнерадостность, которые всегда были его неизменными свойствами в любых, даже самых тягостных обстоятельствах, оставили его со странной, тревожной внезапностью; Эллен, Кики и Изабелла с душевной болью следили, как он никнет и чахнет, точно несчастная птичка со сломанным крылом, что не может больше ни летать, ни петь; совершенно потерянный, он бесцельно бродил по дому.

Голубые глаза подернулись дымкой тревоги, лицо побледнело, истончилось. Луи-Матюрен, никогда раньше не ведавший гнева, сделался ворчливым и раздражительным. Луи-Матюрен, который всегда выглядел таким молодым, беспечным и счастливым, как бы решительно ни отворачивалась от него фортуна, внезапно состарился и душой, и телом.

Мир вокруг него почернел, а он не мог понять отчего. Элен следила за мужем со внутренней мукой и не переставая думала про его брата Роберта и про приступы черной меланхолии, которые стали у того прологом к безумию. Роберт вот так же днями и часами сидел без движения, глядя перед собой точно мертвец, не произнося ни слова; она помнила, как однажды, в тот лондонский год, сразу после рождения Изабеллы, они с Луи зашли к Роберту и обнаружили, что он сидит, уронив голову в ладони, и разговаривает сам с собой. Луи тогда пошутил по этому поводу, но Эллен навсегда запомнила тот визит – так потряс ее вид цветущего мужчины, который шепчет и бормочет себе под нос, а когда Роберт поднял голову, в глазах его стоял ужас.

Вчера она застала Луи-Матюрена почти в том же виде – он сидел в углу гостиной, скорчившись у камелька, и в глазах у него стояла тень, которой она никогда раньше там не видела.

Ему нездоровилось всю зиму, она об этом знала. Погода стояла необычайно холодная, у Луи часто случались приступы астмы, которые он зимой переносил особенно тяжело, а сильные морозы мешали окончательному выздоровлению. Однако раньше и астму, и простуды он переносил без жалоб, ему даже нравилось лечиться своими странными смесями. В этом же году он даже перестал ездить в лабораторию. «Je suis si fatigué, – жаловался он, – si fatigué…»[58] – и только качал головой без тени улыбки, когда Кики приносил рисунок или карикатуру, которые в былые времена непременно бы его развеселили.

Даже Изабелла и ее пианино вынуждены были примолкнуть – Луи-Матюрена выводило из себя бойкое журчание музыки.

Эллен научилась сдерживать свои чувства. Чтобы муж хоть что-то поел, она наливала ему тарелку супа, стараясь, чтобы он как можно больше походил на soupe à la bonne femme из Парижа, она не ворчала, не суетилась, никого не бранила – и все из-за этой тени в его глазах, которая постоянно напоминала ей про Роберта, несчастного его покойного брата, который лишился рассудка еще до того, как лишился жизни.

Лучшей сиделкой показал себя Кики. Он умел мягко, ласково обращаться с больными – сама Эллен никогда этими качествами не обладала. Кики был бесконечно терпелив – матери его это удавалось не всегда. Слишком легко она раздражалась. Ей случалось утомиться до полусмерти и мучиться нестерпимой головной болью, однако она почти никогда не жаловалась и не щадила себя. Возможно, домочадцам ее было бы легче, если бы она позволила себе слабость. Но нет. В постели валяются одни бездельники; болезнь для них – удобный предлог, чтобы пренебречь своим долгом. Немощные – обуза для общества. Каждый обязан делать над собой усилие. При таком образе мыслей она мало чем могла поддержать своего несчастного Луи, бывшего весельчака, который теперь сидел сгорбившись в углу у камелька, – и хотя вид мужа причинял Эллен постоянные муки и беспокойство, ей не всегда удавалось скрыть свое раздражение.

Так что сидел с отцом Кики, читал отцу Кики; Кики же придумывал забавные истории, пытаясь развеселить того, кто сам разучился веселиться. В середине апреля было обнародовано решение суда – Луи-Матюрен проиграл дело. Этот приговор похоронил их последние надежды.

Продали лабораторию вместе с дорогим оборудованием. Изабелле пришлось оставить учебу в колледже. Две верхние комнаты в доме 44 по Уортон-стрит были сданы внаем. Семейство существовало на скудный доход Эллен, долги все росли. Джордж Кларк пригласил Изабеллу погостить в Милфорд – целый месяц одним ртом меньше. Кики так и сидел без работы, и было непохоже, что он ее найдет, особенно после продажи лаборатории.

Иногда он даже подумывал, не пойти ли петь на улицу, чтобы заработать шиллинг-другой, – и сделал бы это не задумываясь, вот только мать не снесла бы такого позора. Эллен решила было, что будет брать у соседей заказы на несложное шитье, однако у Луи-Матюрена случился новый приступ астмы, пришлось отказаться от этой мысли. Нужно было его выхаживать. Мать и сын это делали вместе.

Именно в эти дни Кики окончательно повзрослел, а на лбу появились первые морщинки, которые останутся там навсегда. Он прекрасно понимал, почему отец страдает, откуда эти приступы беспросветного отчаяния. Склонность к меланхолии была у него всегда, но дремала до срока, проявляясь разве что в невыносимой проникновенности его пения; теперь же меланхолия пробудилась, и спастись от нее было невозможно.

Однажды, когда отец сидел, опершись на подушки и глядя в небо, в пустоту, Кики спросил его:

– О чем ты думаешь, папа?

Луи обратил к сыну несчастные, скорбные глаза и произнес:

– Жизнь, Кики, так грустна, si morne. Я все потерял. Мужество и надежду. Один… один…

– Нет, папа. Мы всегда рядом – мама, Изабелла и я. Мы никогда тебя не бросим.

Луи только покачал головой, перебирая нервными паль цами край простыни.

– Я не это одиночество имел в виду, – проговорил он и больше не добавил ни слова.

«Если бы мы остались во Франции, ничего этого не было бы, – думал Кики. – С самого приезда в Лондон одни только тяготы и треволнения, ни единого просвета. Вот уже пять лет мы воюем с судьбой. А в Париже мы были так счастливы. Я всегда буду вспоминать этот дом с ненавистью. Нам здесь не везло с самого начала. Номер сорок четыре. Я это запомню: сорок четыре – несчастливое число. Господи, ну зачем мы уехали из Парижа и перебрались сюда?»

И тут, в самый неподходящий момент, посреди всех этих невзгод, из Шалони пришло письмо от Джиги: тот сообщал, что залез в долги и, если ему немедленно не вышлют денег, его могут лишить звания.

Кики – впервые в жизни – ответил брату резко, упрекнув его в безалаберности и непорядочности. Непорядочно, писал он, пользоваться деньгами, которые тебе не принадлежат. Это та же кража, только по-другому называется. Помимо прочего, папа тяжело болен, возможно умрет, так что пусть уж Джиги сам выпутывается.

Джиги выпутался – заняв денег у приятеля, а еще – у тетки (точно так же, как его отец несколькими месяцами раньше).

Луиза тогда жила в Шалони, хотя через неделю собиралась вернуться в Версаль, поэтому не понадобилось писать ей письмо с долгими объяснениями. Она, как всегда, поддалась на мольбы крестника, и Джиги не лишили офицерского чина. Теперь главной заботой обоих братьев стала болезнь Луи-Матюрена – Джиги немедленно написал ответ на письмо брата: в нем ни словом не упоминается про долг, есть только предложения помощи и совета.

Уже настал июнь; Луи-Матюрен был серьезно болен с конца апреля.

Дорогой Кики, – писал Эжен, – только что получил твое краткое послание и очень расстроился, узнав, что папе не лучше. Полагаю, до вас уже дошло письмо от тетушки, – она сейчас в Шалони и чувствует себя прекрасно, хотя по приезде слегка недомогала. Что касается меня, я, как всегда, в добром здравии. Но вернемся к папе. Тетушка твердо убеждена, что ему была бы очень на пользу духовная помощь, не в виде последнего покаяния, ничего такого, он просто должен обрести душевный покой. Она уверена, да и я тоже, что если отец перестанет непрестанно тревожиться, как он тревожится, по твоим словам, то об одном, то о другом, болезнь его окажется лишь легким недомоганием; широко известно, что медицина бессильна против душевных расстройств и лекарствами здесь не поможешь.

Любой сын должен с особой деликатностью касаться этой темы, если речь идет о его отце, а особенно это касается нас с тобой, ибо нам слишком хорошо известен папин образ мыслей, однако в нынешней ситуации мне представляется, что нам следует отбросить предрассудки и думать только о его пользе, о том, как его вылечить.

Так что, милый Кики, попробуй договориться с мамой, если ты считаешь, что сам папа не станет возражать; впрочем, если от него последует решительный отказ (чему я, между нами говоря, нимало не удивлюсь), очень прошу тебя ничего не говорить об этом в письме к тетушке, ибо она всей душой верит в этот способ.

Знаю, что это предложение звучит очень странно в устах простого солдата, однако не стану скрывать, что с тех самых пор, как бедная тетушка получила эти известия, она не находит себе места от тревоги, и я готов на все, только бы ее успокоить.

Если отец действительно так тяжело болен, как это следует из твоих слов, мне представляется, что я должен его видеть. Я могу приехать в Лондон через два дня; тетушка сама это предложила, она готова оплатить мой проезд. Дай знать – и я немедленно тронусь в путь. Я уверен, что отец будет рад меня видеть и его не слишком потрясет мой приезд – не говоря уж о том, что я ужасно хочу со всеми вами повидаться.

Тетушка тоже приехала бы, но ей, в нынешнем ее состоянии, не вынести такой дороги. Кики, прошу тебя, не отказывай мне в этом. Почти шесть лет минуло с тех пор, как мы виделись, а обстоятельства сейчас складываются особые. Напиши одно слово «да» на листе бумаги и брось его в почтовый ящик. Мне проще простого будет получить увольнение и отправиться в Лондон. Только будь, пожалуйста, осторожен в выражениях по поводу папиного состояния, ибо письмо я вынужден буду показать тетушке, а она крайне впечатлительна и легко расстраивается.

Жду твоего ответа, а сам тем временем шлю вам всем горячие приветы.

Эжен

Отправив письмо, Джиги целую неделю с нетерпением ждал ответа. Его не было. Джиги гадал – может, отцу стало легче и Кики считает, что ему ни к чему ехать в Англию? Раз не пишут – значит все хорошо. Тетя Луиза вернулась в Версаль, а Кики остался в казарме в Шалони, пообещав написать ей сразу же, как получит весточку из Лондона. Но в доме номер 44 по Уортон-стрит ни у кого попросту не было времени думать о семейном козле отпущения. Как это ни прискорбно, письмо его бегло просмотрели и отложили в сторону. Несчастья и невзгоды и так валились со всех сторон – не хватало к ним еще и Джиги.

«Понимаю, что бедняга хочет нас повидать, – думал Кики, – но он тут будет только мешаться под ногами, да еще и отвечай за него. Я совершенно уверен, что мама не согласится».

Он был совершенно прав. Хватило одного намека на возможный приезд Джиги – и Эллен тут же вышла из себя.

– Эжен собрался в Лондон? – спросила она. – А на что, скажи на милость, мы будем его кормить? И папа сейчас в таком настроении, что, наверное, даже видеть его не захочет. Убеждена, Эжен просто ищет предлог, чтобы приехать сюда поразвлечься. Что-то он раньше никогда не проявлял о нас такой заботы.

Это было жестоко и несправедливо – ведь Джиги, при всей своей беспечности и безалаберности, всегда любил родных: в каждом письме он пишет, как сильно тоскует, как мечтает о встрече – пусть и нескорой.

Но Эллен всегда относилась к младшему сыну с предубеждением, и сама мысль о его приезде сейчас, когда нер вы ее и так были натянуты до предела, казалась ей невы носимой. Так что Джиги напрасно ждал, когда его позовут.

Состояние Луи-Матюрена не улучшалось. На улице потеплело, но приступы астмы не прекратились, он постоянно задыхался. Пациентом он, разумеется, был совершенно несносным. Врачей не переносил – он ведь всегда сам врачевал все свои недуги, но сейчас у него не было сил и на это.

Эллен с Кики тишком пригласили в дом врача и устроили консультацию на первом этаже – Луи-Матюрен никогда не позволил бы медику войти в свою комнату; врач, сильно озадаченный, постарался как мог назначить лечение, но предприятие было гиблое, ведь он даже не видел пациента. Он осмелился намекнуть, что мистеру Дюморье не помешал бы специалист по душевным недугам, – судя по описаниям жены, физическое его состояние вовсе не выглядело угрожающим; мало-помалу врачу удалось вытянуть из Эллен правду о брате мужа, о его последних годах – эскулап помрачнел и покачал головой.

– Возможно, склонность к тяжелой меланхолии у них в роду, – сказал он. – Мой вам совет – как можно скорее спросить мнения специалиста. Если хотите, я устрою вам консультацию. Скорее всего – должен вас к этому подготовить, – понадобится перевезти вашего мужа в спокойное, тихое место, где ему будут обеспечены внимание и уход, необходимые в его состоянии.

– Вы имеете в виду лечебницу для душевнобольных? – прошептала, побледнев, Эллен.

Врач неопределенно взмахнул руками.

– Я бы не стал это так называть, – ответил он, ибо был человеком добрым. – Я не хочу сказать, что муж ваш потерял рассудок, ничего подобного. Однако, если, как я подозреваю, в роду у него имеется такая наследственная слабость, было бы гораздо лучше для него – и для всех вас, – чтобы он находился под постоянным наблюдением. Место, которое я имею в виду, ничем не отличается от любого другого хорошего санатория, однако сиделки и врачи имеют специальную подготовку и умеют обращаться с любыми умственными расстройствами. Впрочем, особой срочности я в этом не вижу, неделю-другую в любом случае можно подождать. Обдумайте мое предложение и, когда определитесь, дайте мне знать. Что касается непосредственного лечения, если вы убедите мужа принимать вот это лекарство – безобидное успокоительное, – оно может слегка облегчить его состояние; помимо этого, потакайте ему во всем.

С этими словами славный доктор ушел, не внеся в дом никакого покоя, лишь оставив за собой черную тень страха.

После его ухода Эллен впервые в жизни разрыдалась; Кики стоял с ней рядом на коленях, обхватив ее руками.

– Мы не можем никуда отправить папу, – сказала она. – Он как ребенок, Кики, несчастный растерянный ребенок – сидит в постели и смотрит в пустоту. Да он и всегда был ребенком, с первого дня нашего брака. Ты даже младенцем был куда рассудительнее, чем твой взрослый отец!

– Мамуля, ну конечно, мы никуда не будем его отправлять! – сказал Кики. – Если ему станет хуже, я готов за ним ухаживать. Я сильный, из меня выйдет хорошая сиделка. А он такой тихий, такой ласковый – уж он-то нас ничем не побеспокоит!

– А со слов врача можно понять, что он буйнопомешанный, – продолжала Эллен, – и это твой папа, самое безобидное существо на свете: он так ненавидит любую жестокость! Никогда не забуду его ярость, когда, много лет назад, он увидел, что какой-то негодяй мучит собаку. Не забуду, как он избил и обратил в бегство этого мерзавца, а собаку подхватил на руки. Забрал ее домой, перевязал бедняжке сломанную лапу – а по щекам у него текли и текли слезы, и все это время он непрестанно изрыгал проклятия, говорил совершенно несусветные вещи. Поди пойми, как такое возможно – одновременно делать доброе дело и ругаться самым неподобающим об разом. Но та ков уж твой отец.

– Он поправится, мама. Я убежден, что он поправится.

Но Эллен не слышала его; она продолжала вспоминать случаи из прошлого:

– И он всегда был таким щедрым, таким расточительным – ничего не смыслил в деньгах. Прекрасно помню, как вскоре после свадьбы он нанял экипаж, чтобы съездить вдвоем со мной в Сен-Клу, – а потом оказалось, что ему нечем расплатиться. При этом он постоянно раздавал милостыню и вел себя с нищими так учтиво – кланялся им, снимал шляпу. Меня это порой очень раздражало. Только из-за его вечного недомыслия мы теперь и живем здесь.

– Ты хочешь сказать, что ни одно его изобретение не имело успеха?

– За переносную лампу удалось кое-что выручить, но папин партнер умер, а сам папа продал свою долю. Я уж и думать забыла – ведь это было очень давно.

– А как мы были счастливы в Париже, правда, мама? Наш старый дом с зелеными ставнями, и гостиная с окнами, выходящими на улицу Помп. Помнишь, как по воскресеньям мы ходили гулять в Буа, ловили головастиков в озере Отей, а папа бегал с нами наперегонки – и Джиги всегда прибегал первым? Помнишь, как старая Аннетта сломала ногу, ее отвезли в лечебницу и тебе пришлось готовить обед?

– Было такое? Я уж и не припомню, Кики. Столько я натерпелась в жизни тревог, столько забот… Вечная эта борьба с бедностью…

– А я никогда и не замечал, что мы бедны. Еды всегда хватало – и как все было вкусно! Стоит закрыть глаза, и я сразу вижу, как мы сидим за столом, ты – во главе, и волосы у тебя убраны по-старому, мама, с локонами, а рядом с тобой Изабелла в детском креслице, а Джиги стоит в углу, потому что опять напроказил. Ты разливаешь soupe à la bonne femme из большой супницы, и тут вдруг входит папа – плащ развевается за плечами, как у настоящего рыцаря, на голове – цилиндр; входит и начинает петь «Серенаду» Шуберта. И поет так прекрасно, что я ударяюсь в слезы, вскакиваю из-за стола, и все хохочут, а папа – громче всех! Ах, если бы можно было вернуть все вспять, снова поселиться на улице Пасси, чтобы все было как раньше…

– Это и правда так было, Кики? А я и забыла. Совсем памяти нет. Все воображение, какое есть в нашей семье, досталось тебе. Мне кажется, Изабелла помнит детство гораздо хуже, чем ты.

– Просто Изабелла была на улице Пасси совсем маленькой, а вот Джиги наверняка помнит. Ах, мама, мы правда тогда были очень счастливы, что бы ты ни говорила. Хорошие были времена. Никогда больше не будет такого счастья.

И они, прижавшись друг к другу, немного поплакали; Кики почувствовал, что впервые понял свою мать. Но вот она взяла себя в руки, высморкалась и сказала, что ей очень стыдно за такое свое поведение, а он вздохнул и отпустил ее, и она отправилась на кухню бранить Шарлотту, а он помедлил еще немного возле ее пустого стула, грезя о минувших днях. Наверху, в своей угрюмой спальне, окна которой выходили на серые трубы Пентонвиля с нахлобученными на них колпаками, лежал Луи-Матюрен, тоже погруженный в грезы, но какие его терзали страхи и какие обуревали видения, так и осталось неведомым.

Возможно, он тоже сожалел об ушедшем и, закрыв глаза, вновь видел себя юным и пылким, исполненным смелых чаяний, – видел себя изобретателем, который удивит весь мир. Возможно, к нему возвращался утраченный энтузиазм и жажда творчества. А возможно, он еще глубже погружался в прошлое и вновь вышагивал по парижским тротуарам, по старому кварталу рядом с улицей Люн, вновь превращался в смешливого, неукротимого мальчишку, охваченного пылом нового открытия, рассуждающего о путешествии на Луну.

На следующий день, восьмого июня, ему как будто бы дышалось легче, за обедом он проглотил немного бульона с овощами, приготовленного Шарлоттой. Эллен сама отнесла наверх поднос и немного посидела с мужем; он хоть и не говорил, но время от времени улыбался – впервые за несколько недель. Он уже так давно молчал, так давно неотрывно смотрел в окно, что малейшая перемена в выражении его лица казалась многозначительной и драгоценной. После обеда он заснул и днем, когда Эллен заглянула в дверь, все еще спал.

– В доме очень жарко, – пожаловалась она Кики, – я чувствую, что мне нужно пройтись. Пожалуй, я зайду к доктору Харви и сообщу ему, что, по крайней мере в нынешних обстоятельствах, нам совершенно невыносима мысль о том, чтобы поместить твоего отца в казенное заведение. А кроме того, даже если бы это было совершенно необходимо, у нас на это нет средств. Останешься дома, приглядишь за папой?

Кики кивнул. Он был очень занят – копировал собственный набросок с Изабеллы, который обещал отправить в Версаль тете Луизе: она заявила, что совершенно очарована тем, который он послал Джиги.

Бедняга Джиги! Какой он, Кики, бессердечный – так и не ответил на его письмо; с другой стороны, что он мог ответить? Мама и слышать не желала о его приезде в Лондон.

Кики водил карандашом, старательно прорисовывая кружево у Изабеллы на шее. В гостиной – главной комнате, как ее именовала Шарлотта, – было совсем тихо. Тикали часы на каминной полке, а так – ни звука. Потом зарядил дождь – мелкая морось, навсегда связавшаяся в его сознании с Пентонвилем, а особенно с этим днем.

Наверное, будет гроза, все к тому идет. Очень жарко и душно. Оставалось надеяться, что мама не забыла взять зонтик. Он прекрасно знал, что она никогда не позволит себе роскоши нанять кеб. Кики встал, выглянул в окно, гадая, не сходить ли к врачу, не встретить ли ее. Впрочем, можно послать Шарлотту; она с удовольствием прогуляется. Кики спустился в кухню, оказалось, что там никого нет, а на подносе все приготовлено к ужину; только тут он вспомнил, какой день недели. Ну конечно, у Шарлотты сегодня свободный вечер, когда господа обслуживают себя самостоятельно. В таком случае из дому выходить нельзя – ведь совсем некому будет, если что, помочь папе. Кики вернулся в гостиную и продолжил рисовать. Маме придется в кои-то веки нанять кеб, или, возможно, врач ее проводит. Кики зевнул, потянулся, подняв руки над головой. Сонное это занятие – трудиться над головкой Изабеллы жарким июньским вечером. Скоро семь. Он опустил голову на руки, закрыл глаза. В голове закружилась какая-то путаная нелепица – так бывало всегда, когда он засыпал в неурочный час в неудобном положении; впрочем, потом из нелепицы возник сюжет: ему снилось, что он опять ребенок, опять в Париже, сидит в своей кроватке, а папа поет в гостиной, где только что убрали со стола. Вернулась прежняя пронзительность восприятия, прежнее непереносимое ощущение трагедии, и Кики даже во сне почувствовал, что по щекам катятся слезы – как они часто катились непрошеными в те давние дни, – и он услышал свой голос, услышал, как он зовет, прижимаясь к прутьям кроватки:

– Спой что-нибудь веселое, папа, спой что-нибудь смешное…

Но голос все звучал, как будто отец его не слышал, и Кики резко выпрямился, разбуженный внезапной тревогой; оказалось, что он сидит в тесной гостиной дома номер 44 по Уортон-стрит, а над головой у него действительно поет Луи-Матюрен – поет, хотя ни разу не пел все эти долгие томительные месяцы.

Было в этом что-то странное, душераздирающее, как будто в притихшем доме зазвучал ангельский голос. Кики тихонько поднялся наверх и присел на корточки у двери. Звуки не смолкали – дивные, чистые, сильные, такие, какими были всегда; можно было подумать, что отец встал, как бывало, запрокинул голову, сцепил руки за спиной. Кики повернул ручку и вошел в комнату. Луи-Матюрен сидел в постели, обратив взгляд к открытому окну. Когда сын вошел, он не повернул головы, он пел, ничего не слыша. Пел «Орешник», любимую мелодию Луизы. Кики пересек комнату, приблизился к постели и встал рядом с ней на колени. Луи-Матюрен умолк на секунду, опустил взгляд на сына, улыбнулся.

Был он очень бледен, глаза казались огромными. Серый халат лежал на плечах, будто плащ. Влажные кудри облепили лоб.

– Es stehet ein Nussbaum vor dem Haus[59], – прошептал он, и шепот перешел в бормотание, а бормотание стало песней, и в песне в полную силу звучали хвала, благословение и молитва. То было последнее приношение Богу, существование которого он всегда отрицал, последний дар миру, в котором он так ничего и не добился.

Голос делался все громче и сильнее, а время ускоряло ход, и казалось, сейчас раздастся победный клич, вопль восторга.

А потом голос вновь упал до шепота, дрогнул и стих. Песня прервалась – навсегда.

Луи-Матюрен умер на руках у Кики.

Часть пятая

13

У них было единственное желание – как можно скорее уехать из дома 44 по Уортон-стрит. Ничто больше не держало их в Пентонвиле, жалкие потуги вести коммерцию остались в прошлом. После похорон они сидели в маленькой гостиной, с натянутыми нервами, с сухими глазами, одетые в черное, и обсуждали свое ближайшее будущее.

Здесь же, разумеется, был и Джордж Кларк, уместно хмурый, а кроме того, напыщенный чуть более обычного: он сознавал, что именно от него, как главы семейства, Эллен ждет дельных советов. И действительно, кто еще даст ей совет? Племянник Кики еще совсем мальчишка, хотя ему и исполнилось двадцать два года.

Вид у него до смешного юный – куда уж взваливать семейное бремя на эти хрупкие плечи. Джордж сильно сомневался, что из племянника когда-нибудь выйдет хоть что-то путное. Слишком уж он не от мира сего. Впрочем, Джорджа ждала неожиданность – оказалось, Кики вовсе не так уж робок и неискушен. По ходу беседы говорил в основном он, а не Эллен. Именно Кики сказал, что договор на аренду дома нужно расторгнуть незамедлительно. Именно Кики сказал, что Изабелле нужно провести еще хотя бы год в школе, а потом, возможно, искать должность гувернантки. Именно Кики сказал, что не намерен оставаться в Лондоне и ждать работы в качестве химика-аналитика: он едет в Париж учиться живописи.

– Любезный мой, – сухим тоном проговорил его дядюшка, – я не отрицаю, некоторые способности к рисованию у тебя есть. Время от времени тебе весьма удаются наши портреты. Но заниматься этим профессионально – совсем другое дело. Пройдут годы, прежде чем ты сможешь хоть что-то зарабатывать.

– Ничего не могу поделать, – отозвался Кики, вздернув подбородок. – Это единственное, что я умею и что мне нравится. Будь у меня голос посильнее, я занялся бы пением, но нет – значит нет. И даже если придется голодать на задворках, я намерен изучать в Париже свое ремесло в самой лучшей мастерской.

– А что, позволь спросить, будет делать твоя мать?

– Мама тоже поедет в Париж, мы будем жить вместе. Там осталась старая папина квартира в Пуасоньере. Весной, во время последней поездки, он не смог сдать ее внаем. Маминого дохода нам на жизнь хватит, а я, как только заработаю хоть су, разумеется, тоже буду вносить свою долю.

– Эллен, ты одобряешь эту идею? – осведомился Джордж.

– Я просто не вижу иного выхода, – сказала Эллен; во вдовьем трауре она казалась даже угловатее и изможденнее обычного. – На собственный счет Кики абсолютно прав. К занятиям химией он совершенно не приспособлен – хотя мы с бедным Луи вложили в него столько терпения и средств. Рисует он неплохо, это мы все знаем, и при должном прилежании, возможно, преуспеет. Одного я его в Париж ни за что не отпущу, а кроме того, Джордж, там, как тебе известно, жизнь гораздо дешевле.

– А Изабелла?

– Кики предложил, чтобы она пожила пансионеркой в семье своей подруги Эммы Уайтвик. Люди они очень хорошие. Да, он торговец и довольно вульгарен, но с этим ничего не поделаешь. У них доброе сердце, а кроме того, я знаю, что Изабелла будет там под надежным присмотром. Эмма – очень благовоспитанная, скромная девушка, я считаю ее самой подходящей подругой для Изабеллы.

– Ну, если ты считаешь, что это правильно, тогда конечно. У нас в Милфорде практически нет возможности получать образование, однако Изабелла может приезжать к нам на каникулы. А от Эжена были какие-то вести?

– Он еще не успел ответить на письмо Кики. Мы полагаем, что он останется служить в Шалони, хотя, разумеется, мы будем видеться в Париже. Есть и другой вариант: забрать Изабеллу во Францию, мы с ней можем поселиться у Луизы. Она, бедняжка, с удовольствием нас примет, а в Версале можно жить очень экономно.

– Да, это, как ты говоришь, тоже неплохой вариант. А как поживает мадам Уоллес? Пожалуйста, передай ей при встрече мое особое почтение.

– Конечно передам. Думаю, она обрадуется, что ты ее не забыл. Ее мучит ревматизм.

– Я не считаю целесообразным отправлять Изабеллу в монастырь в Версале, – вмешался Кики. – Монахини постоянно будут склонять ее к мысли принять постриг. С мамой у них ничего не выйдет, в этом я убежден, но молодая девушка – совсем другое дело. Папа всегда терпеть этот монастырь не мог. Уверен, ему бы этот план совсем не понравился. Изабелле будет куда лучше в Лондоне, в обществе Эммы Уайтвик.

– Мне совсем не хочется так надолго разлучаться с Изабеллой, – вставила Эллен, изумленная и несколько ошарашенная непреклонностью ее обычно покладистого Кики. – Я считаю, что нам куда лучше поселиться в Версале, если Луиза не будет против.

– Я с этим не согласен, – возразил Кики. – Вам с Изабеллой полезно будет ненадолго расстаться. Вы действуете друг другу на нервы. Ты, мама, постоянно ее распекаешь, она из-за этого упрямится и притворяется глупышкой и шалуньей – исключительно чтобы тебя позлить. Я, да будет тебе известно, не витаю все время в облаках. Я люблю наблюдать за людьми.

– Даже это не повод так говорить с матерью, – вмешался его дядя.

– Дядя Джордж, папа умер, и я, как старший сын, занял его место. Ты уже много лет проявлял исключительную щедрость и доброту, я просто не знаю, как тебя благодарить. Но отныне во всем, что касается нашей семьи, окончательное слово будет за мной.

Все уставились на него в изумлении. Неужели этот бледный молодой человек со взлохмаченными волосами и широкими плечами – тот самый нежный, мечтательный Кики, который никогда никому не перечил и боялся сказать лишнее слово, чтобы кого-нибудь не расстроить?

– Дорогой мой, я, как ты понимаешь, не имею ни малейшего намерения вмешиваться в ваши семейные дела, – произнес Джордж Кларк, багровея лицом и вставая на ноги. – Разумеется, мать твоя будет советоваться со мной как со своим законным представителем. После твоего отца, как тебе, наверное, известно, остались многочисленные долги, и, пока они не будут погашены, вам обоим не удастся получить ни пенни. Полагаю, ты знаешь, что жить вам придется на ренту, которая перешла от моей матери к твоей – и которую, кстати, перестанут выплачивать после ее смерти. Так что мне лишь остается надеяться, что ты, ради себя самого, как можно скорее научишься зарабатывать живописью. Эллен, душенька, мне нужно успеть на поезд. Разумеется, вы с Изабеллой поживете в Милфорде, пока не примете окончательное решение относительно будущего. Мы с Джорджи, да и малыш Бобби тоже, будем очень рады таким гостям.

Он поцеловал сестру и племянницу, величественно кив нул племяннику и, плотно натянув на седую голову цилиндр, с большим достоинством вышел из комнаты. Ес ли не знать наверняка, что Джордж Ноэль Кларк родился в 1794 году, еще до того, как мать его обратила свой игривый взор на Известную Персону, можно было бы усмот реть в нем безошибочное семейное сходство… Возможно, капитан Кларк пребывал в том же приятном заблуждении, что и его сестра, и иногда позволял воображению слегка разыграться.

– Похоже, дядя так и не оправился от своего глупого припадка ревности в отношении тебя и Джорджины, – заметила Эллен, подняв на Кики глаза. – Он определенно дал понять, что тебя в Милфорд не приглашает.

Кики не ответил. Он погрузился в мечты. Только на сей раз он смотрел вперед, в будущее, а не вспять, в прошлое. Он даже забыл про отца, который никогда уже не зальется песней, а будет вечно лежать в неприметной могилке на кладбище Эбни-парк, в Сток-Ньюингтоне, куда его сегодня опустили.

Кики мечтал о том, что, возможно, уже через месяц, а может и раньше, он снова окажется в Париже, будет ходить по его мощеным тротуарам, вдыхать знакомый воздух. Через несколько дней пришло письмо от Джиги – в нем на удивление содержались его собственные соображения касательно Изабеллы и ее будущего.

Я только что получил твое письмо, – писал Джиги, – и совершенно излишне говорить, какое оно произвело на меня действие, хотя я и был отчасти готов к такому развитию событий.

Не суди меня строго, но я рад, что не оказался в самом средоточии горя, – и дело не в эгоизме, а в том, что мне всегда не хватало душевной отваги. У меня постоянно теплилась слабая надежда – так человек цепляется за соломинку, – что солнечная погода и твой заботливый уход вернут папе силы, даже если он и не поправится полностью. Я немедленно написал в монастырь, к настоятельнице, попросив сообщить о случившемся тетушке, сразу или осторожно, с подготовкой, – на ее усмотрение. Каковы твои планы, дорогой Кики? Я очень горюю и одновременно страшно рад, что скоро увижу вас вновь. Разумеется, главная наша забота сейчас – это будущее Изабеллы, хотя, полагаю, пока еще рано его обсуждать. Вряд ли мама захочет остаться в Лондоне, полном мрачных воспоминаний. Может, Версаль? Мама с Изабеллой прекрасно проживут здесь на ее ренту, а ты поедешь в Париж и сможешь там себя обеспечить.

Что касается меня – ни о чем не волнуйся. Нынче здесь, завтра там – такова солдатская жизнь. Не исключено, что меня отправят в Африку. Поскольку здесь я только и делаю, что множу свои долги, пожалуй, оно и к лучшему. Только не говори об этом маме – да и вообще, мы в любом случае повидаемся до моего отъезда. Если мама с Изабеллой все же поселятся в Версале, надеюсь, они будут жить на собственной квартире, а не у тетушки. Мне кажется, вместе они не уживутся, да и в любом случае не хочется, чтобы Изабелла попала в руки этим святым сестрам-иезуиткам. Если бы тетушка прожила здесь, в Шалони, еще месяц, она бы окончательно свела меня с ума, и хотя я крайне признателен ей за все, что она для меня сделала, долго терпеть эту лицемерную набожность просто невозможно.

Ну а ты, старина, – как ты собираешься собственными силами выживать в Париже? Уверен, что у тебя это получится, но как именно? Если хочешь зарабатывать продажей картин, нужно ведь, насколько мне известно, начинать определенным образом – писать маслом портреты или, скажем, рисовать миниатюры?

Кстати, тетушке в Версале всегда готовы давать кредит сколько угодно: ее тут прекрасно знают, вот только (это между нами) в будущем она, видимо, будет куда прижимистее, потому что все, что она делала для нас раньше, – уверяю тебя, буквально все, – делалось ради бедного нашего папы.

Мама сможет снять неплохую меблированную квартирку за четыре-пять сотен франков, с садиком для Изабеллы; жизнь здесь недорогая, однако, как бы все ни устроилось, умоляю тебя, проследи, чтобы они жили отдельно от тетушки. Я часто слышу, как тетушка судачит с матерью настоятельницей, и, хотя у меня нет никакого права на собственное мнение, мне невыносима мысль, что Изабелла станет католичкой и сделается похожей на святых сестер. Впрочем, я убежден: ты все устроишь так, как надо. Бедняга, какая на тебе лежит ответственность! Заботиться о матери и сестре – дай тебе Бог мужества это осилить! Я всегда считал, что ты лучше и умнее всех известных мне людей.

Эжен

P. S. Ради всего святого, не проговорись тетушке, что над папой перед смертью не совершили всех положенных обрядов; она этого не переживет.

Пишу на обычной бумаге – не с помощью крепа и траурной каемки скорблю я по своему отцу.

Если вспомнить, как преданно Луиза заботилась о Джиги с самого его детства, некоторые фразы из этого письма могут показаться чрезвычайно неблагодарными; однако не будем забывать, что ему едва исполнилось двадцать лет, чужую заботу о себе он принимал как должное, а кроме того, набожная старая дева шестидесяти одного года от роду – не самый идеальный товарищ для беззаботного, легкомысленного молодого кавалериста. Бедная Луиза, несомненно, была особой довольно ограниченной, а замкнутое, неестественное существование в версальском монастыре не способствовало расширению кругозора. В любом случае письмо Джиги только укрепило Кики во мнении, что Версаль – неподходящее место для его сестры, и он порешил, что Изабелла останется в Лондоне, по крайней мере пока. Мистер и миссис Уайтвик выразили горячее желание принять ее к себе в дом, так что этот вопрос оказался улажен.

Отказаться от найма дома на Уортон-стрит тоже удалось без проблем. Июль и август Эллен с Изабеллой провели в Милфорде, а Кики сел у Лондонского моста на пароход, направлявшийся в Булонь, о чем едва ли не постоянно мечтал все эти долгие шесть лет пентонвильского изгнания. Денег, выделенных ему матерью, должно было хватить до сентября, когда она тоже приедет в Париж; жить ему предстояло в старой отцовской квартире в Пуасоньере. Квартирка на третьем этаже, над дешевой шляпной мастерской, была маленькой и тесной, но Кики не гнался за удобствами, а радость от возвращения в Париж оказалась столь велика, что он, если бы понадобилось, готов был спать на каменной плите в парижском морге. Едва он сошел в Булони на берег, в ноздри ему хлынули запахи Франции – цикорий и сыр, белая пыль на брусчатке, табак и подгоревший хлеб; носильщик в застиранной синей блузе и фуражке, который вез на тележке его багаж, казался старым другом, едва ли не родственником. Кики хотелось пожать ему руку, расспросить о родне и детях – так взбудоражило его возвращение в родные края.

А потом закопченный, пропахший гарью поезд подошел к парижскому перрону, и вот он – давно знакомый шум, знакомая бестолковая толчея; все орут во весь голос, паровоз фыркает и выпускает пар, и все та же толстая торговка продает фрукты, которые никто не хочет покупать, – тут Кики едва не ударился в слезы. На мощеной площади у вокзала стояли фиакры, на каждой лошади надет уморительный chapeaux de paille[60] – можно подумать, толстухи-молочницы выстроились в ряд, – а раскормленные, краснощекие cochers[61] дремлют на козлах, заслонившись от солнца газетным листом. Кики оставил багаж в камере хранения – потом заберут – и прыгнул на углу улицы в омнибус.

Был как раз вечерний heur de l’apéritif[62], и все мелкие буржуа прогуливались по бульварам или сидели на террасах кафе. Кики казалось, что он всех их знает, всех их любит – вон того круглолицего père de famille[63], у которого на каждой коленке примостилось по отпрыску, а он кормит обоих несъедобными макаронами, и большегрудую мамашу, которая ведет с соседкой бесконечную беседу ни о чем, жестикулируя толстым пальцем. Худой священник в черной сутане украдкой поднял глаза от требника; бородатый патриарх от корки до корки читает вечернюю газету, кивая по ходу знакомым; группа весельчаков на углу спорит над разложенными костяшками домино – их или точно таких же Кики видел уже тысячу раз. Похожую пуб лику можно встретить на каждой улице, в каждом кафе, и Кики только оставалось гадать, как это он сумел так долго продержаться в Лондоне, оторванный от этой знакомой, созвучной ему атмосферы, почему он не заболел, не исчах, не бросился в Темзу.

Первый день он потратил на посещение всех знакомых мест: многие из них за шесть лет успели перемениться. Пансион Фруссара, например, превратился в школу для девочек, а скоро его и вовсе собирались снести, чтобы построить новое здание, попросторнее. Месье Фруссар перебрался куда-то на юг. Кики написал ему, но ответа не получил. Застраивали и зачарованный садик рядом с их бывшим домом с зелеными ставнями на улице Пасси – Кики с трудом его узнал.

Перемены нагнали на него печаль; когда первое возбуждение утихло, нахлынуло одиночество. Жить одному в Париже – совсем не то же самое, что жить в собственном доме, с родней. Раньше в жизни существовал привычный распорядок: за стол садились в один и тот же час, рядом всегда были одноклассники, жизнь текла размеренно, но счастливо. Теперь же он был неприкаянным юношей, без денег, без профессии – и с легким уколом разочарования Кики понял, что не знает, что дальше с собой делать. Школьные друзья выросли и разъехались по всей стране; даже консьерж из квартиры на улице Бак успел умереть, а хозяин бакалейной лавки на углу не смог его вспомнить.

«Неужели только у меня одного такая долгая память?» – горько размышлял Кики; он прошел через Буа и вышел к Сен-Клу, и каждое дерево, каждая травинка напоминали о безвозвратно утраченном прошлом. Вот длинная аллея, где они с папой когда-то бегали наперегонки, – все тот же корень по-прежнему торчит из земли, за него недолго запнуться по неосторожности, как он запнулся, когда ему было восемь; возможно, теперь здесь бегают взапуски другие мальчики. Вот полянка, где они как-то устроили на мамин день рождения пикник, – Изабеллу тогда ужалила пчела. Он как живое видел ее пухлое детское личико, губки надуты – сейчас разревется; но Джиги перекувырнулся целых десять раз кряду, и она не заплакала, а рассмеялась. А потом Джиги стошнило вон за тем деревом; мама сказала, что он объелся сливовым пирогом, но Кики-то знал, что причина – эти кувырки, подарок сестренке. И он все шагал по знакомым дорожкам, худой и бледный молодой человек, руки засунуты в карманы, широкие плечи ссутулены, и все думал, что же сталось с тем, другим его «я», которое существовало когда-то; ему все казалось, что маленький Кики бежит рядом, точно мальчик-призрак.

Разумеется, он навестил тетю Луизу в Версале, она поплакала над ним, осыпала его поцелуями и сказала, что во многом он как две капли воды похож на своего папу; сама она постарела и выглядела довольно жалко; Кики впервые поразила мысль, как одиноко ей, должно быть, живется. Она сгорбилась, скрючилась от ревматизма, а парик теперь выглядел особенно ненатурально. Кики спросил ее совета касательно живописи: с чего лучше начать – он ведь знал, как талантливо она рисует цветы; Луиза посоветовала ему получить разрешение на копирование лучших картин в Лувре. После этого он приобрел огромное полотно, получил студенческий пропуск и устроился перед одной из самых сложных работ во всем Лувре – сонм ангелов возносит на небеса святого, – и, разумеется, копия вышла никуда не годная, ни на что не похожая, тем более что ему все время заглядывали через плечо и отпускали оскорбительные замечания.

Пав духом, Кики ушел из Лувра, отправился в кафе, выпил вина и выкурил множество сигарет; а потом он вернулся домой, в пустую квартирку в Пуасоньере, – и кто бы вы думали развалился там у него на постели, при сапогах, шпорах и всем прочем, как не неподражаемый Джиги, только что прибывший из Шалони en permission![64]

Кики тут же напрочь позабыл про живопись, и они рука об руку вышли из дому, роскошно пообедали на франк с носа, а потом, поразмыслив, отправились на галерку в Опера-Комик. Как замечательно было повидаться с братом и – право слово! – как он вырос, каким стал славным, милым, смазливым парнем, какой он неотразимый в военной форме, все девушки просто не сводят с него глаз! Джиги, как всегда, шутил и проказничал, Кики смеялся так, что бока заболели, однако выражался Джиги так сочно, а в разговор вставлял такие местные выражения, что Кики едва поспевал за ходом его мысли: говорили они, разумеется, по-французски.

Джиги почти полностью забыл английский язык и сделался настоящим troupier[65]. Кики опасался, что мама станет теперь стыдиться его больше прежнего. Хорошо все-таки, что он не приехал на похороны, он бы ведь наверняка оставил дома форму, если это у них разрешается, надел бы фрак и цилиндр и стал бы с виду – а что может быть ужаснее – чистым приказчиком или там гробовщиком, совсем не похожим на джентльмена.

Бедный, беззаботный, бесшабашный Джиги; трудно быть капралом во французской армии и полностью смыть с себя запах соломы, конюшни, плаца. Но в любом случае с ним было исключительно весело, а за шесть лет накопилось много всякого, что хотелось обсудить и припомнить.

Кики сказал, что в любой момент запросто получит разрешение приехать из Шалони в Париж, и раз Кики теперь будет здесь жить, а через месяц и мама приедет тоже, видеться они будут часто и все пойдет по-прежнему.

Прогостив три дня, Джиги уехал назад в Шалонь, а Ки ки начисто забыл про свое одиночество, он был бодр, весел и готов всерьез взяться за занятия живописью. Именно в этот подходящий момент он встретился с человеком, с которым когда-то был знаком в лондонском Университетском колледже; тот приехал в Париж с той же мыслью – изучать живопись; приятель отвел Кики в мастерскую Глейра на улице Нотр-Дам-де-Потирон-Сен-Мишель. Кики поступил в мастерскую учеником, одним из тридцати-сорока; он платил десять франков в месяц одному из старших студентов за право находиться в мастерской и пользоваться услугами модели; к этому добавлялась необременительная сумма в тридцать-сорок франков на «угощение» – пирожные и ромовый пунш, которые студенты покупали в складчину.

Сам месье Глейр появлялся в мастерской раз в неделю и проводил с каждым учеником по нескольку минут, с самыми многообещающими – минут десять-двенадцать; эти пятничные утра были самым знаменательным моментом недели, все студенты делались сами не свои от волнения, все надеялись, что великий человек похвалит их работу.

Сам Глейр был учеником Делароша, и обучение в мастерской было устроено по классическому образцу – особое значение придавалось линии и форме; цвет считался не столь важным, как точность рисунка. Кики учился с отменным прилежанием – приходил, как правило, первым, а уходил последним, и когда в конце сентября мать его приехала из Англии, то обнаружила, что сын полностью поглощен своим новым занятием, а комнаты все увешаны торсами и обнаженной натурой во всех мыслимых положениях.

Кики отпустил усики и отрастил волосы, исхудал и побледнел сильнее прежнего, да и курил куда больше, чем следовало, – тонкие черные сигары, с которых на его бархатную куртку падал белый пепел.

У него появилось множество приятелей самых разных национальностей – все относились к нему очень свойски и дружелюбно, звали его Кики, просили спеть, набросать карикатуру, побоксировать с ними или поплавать в Сене. Эллен удивилась чрезвычайно, обнаружив его в окружении множества молодых людей, ведь в Лондоне он не отличался особой общительностью. То, что он пользуется такой популярностью, безусловно, льстило ее материнской гордости, а кроме того, он выглядел на редкость счаст ливым и довольным – куда подевалось тревожное, отрешенное выражение, которое не сходило с его лица в Пентонвиле и доводило ее до отчаяния. Было совершенно ясно: Кики наконец-то нашел свое призвание; оставалось лишь сожалеть о том, что столько денег было потрачено втуне на занятия химией.

Каждое утро после завтрака Кики уходил в мастерскую и работал до полудня. Студенты у Глейра были чрезвычайно разномастные – от шестидесятилетних седобородых старцев, которые всю жизнь с завидным тщанием и точностью копировали старых мастеров, но дальше так и не продвинулись, до восемнадцатилетних сорвиголов, которые являлись с единственной целью – подурачиться с красками. Впрочем, многие относились к делу серьезно, занимались с усердием и впоследствии прославились как во Франции, так и в Англии. В двенадцать устраивали перерыв на ромовый пунш с пирожными – это было время для взаимных подшучиваний, возни и смеха. Шум, видимо, поднимался оглушительный, как правило, кто-то с кем-то сцеплялся, остальные присоединялись к потасовке, в воздухе летали краски, кисти, мольберты, ломались стулья, а заветной целью был «трон», на котором восседали модели, – его-то и нужно было отбить потом и кровью.

Всех новичков в мастерской немилосердно дразнили и заставляли держать себя почтительно; не сдюжил – доб ро пожаловать во двор, под насос. Кики повезло – его в первый день попросили спеть, и спел он с такой тонкостью и очарованием, что все дружно зааплодировали и закричали «бис!» – и с тех пор относились к нему с неизменным почтением.

Кики казалось, что не он, а кто-то другой жил той прежней, лондонской жизнью, где были бесконечная морось в Пентонвиле, мрачный дом номер 44 по Уортон-стрит и лаборатория в Бардж-Ярде.

Какими далекими казались ему теперь Милфорд, и дядя Джордж, и очаровательная Джорджи. Когда мама заводила о них речь – что случалось нередко, – он улыбался и пожимал плечами. Мама рассказывала, что дядя по-прежнему к нему ревнует, – стоит упомянуть имя племянника, и он принимает хмурый, недовольный вид. Что до Джорджи, она с безобразным небрежением относится к своему сыну. За все три месяца в Милфорде ни Эллен, ни Изабелла ни разу не видели, чтобы она зашла в детскую. Бедный малыш, жаловалась Эллен, бывало, брал ее за руку и просил с ним поиграть, потому что «мама совсем не хочет». А какая в доме роскошь! Эллен была уверена, что Джорджу она не по средствам. Пока они гостили у Джорджа, в Пемброке давали бал, так оказалось, что Джорджи одета роскошнее всех – а съехалось восемьсот человек! Мама ворчала неумолчно, критикуя всех и вся, и была невероятно похожа на ведьму, когда вздергивала свой острый подбородок, – а Кики рисовал в альбоме прекрасные женские головки, возникавшие в его воображении, и усыпал ковер белым пеплом сигары.

Почти все приятели Кики квартировали в пансионе «Корнель» рядом с театром «Одеон» – огромном обшарпанном доме, разделенном чуть не на восемьдесят квартир; когда мама уезжала в Версаль навестить тетю Луизу, Кики отправлялся к друзьям, и они кутили до самого утра.

Лучшими его друзьями стали Том Армстронг[66] – он был старше на два года и уже несколько лет занимался жи вописью, – и шотландец Ламонт[67], обладавший сухим чувством юмора, – в глазах у него то и дело мелькали насмешливые искорки. Был среди них и Роули[68] – гигант с могучим телом и нежным детским сердцем; видя, что обижают кого-то из его друзей, он впадал в необузданную ярость; были там Пойнтер[69], и Алеко Ионидис[70], и мрачный, сумасбродный Джимми Уистлер[71], который редко подстригал свои черные локоны и уже в те дни был страшным позером.

Тридцать с лишним лет спустя Кики опишет эти веселые беззаботные дни в Латинском квартале в своем романе «Трильби». Роули получит имя Таффи, Ламонт станет Лэрдом. Лучший друг Кики, Том Армстронг, в тексте не упомянут вовсе – когда книга вышла в свет, Том сделал вид, что страшно обиделся. Главный герой, Маленький Билли, наделен многими чертами чувствительной на туры Кики, однако портретным сходством с автором не обладает, внешне он списан с художника Фреда Уокера[72], который не был членом той парижской группы – Кики познакомился с ним в Лондоне много лет спустя. Знаменитая мастерская, которую в «Трильби» снимают на паях трое друзей, Таффи, Лэрд и Маленький Билли, существовала на самом деле и находилась в доме 53 по улице Нотр-Дам-де-Шан. Том Армстронг, Пойнтер, Ламонт и Кики сняли ее в первый день января 1857 года. Кики с Ламонтом с утра работали в мастерской у Глейра, а после обеда шли к себе – друзья уже стояли там за мольбертами. Армстронг и Ламонт ночевали прямо в студии, Кики же, разумеется, жил вместе с матерью в Пуасоньере.

Мадам Вино, консьержка, выведена в «Трильби» под именем мадам Винар. Кики никогда не прикладывал особых усилий к тому, чтобы скрыть реальные имена; в книге из нее получился чрезвычайно колоритный персонаж. Сама же очаровательная Трильби всегда считалась чистым плодом воображения Кики. Когда впоследствии Армстронга или Ламонта расспрашивали на этот счет, они не могли припомнить ни одной модели, подходившей под ее описание. Однако Феликс Мошелес[73], с которым Кики очень сдружился примерно через год после того, как покинул Латинский квартал, сохранил яркие воспоминания об очаровательной Кэрри из Мехелена, дочери табачника, – оба они с Кики были ее преданными рабами. Действительно, в ней, похоже, было много от Трильби. По всей видимости, образ ее крепко впечатался в подсознание Кики, и много лет спустя он извлек его обратно на свет, отполировал, приукрасил, вдохнул в него толику собственного своего шарма – так и родилась Трильби, веснушчатая великанша-ирландка со стянутыми в хвост волосами, в шинели, в мужских домашних туфлях на изящных ногах.

Феликс Мошелес не поведал, была ли Кэрри из Мехелена натурщицей, как и Трильби, курила ли она сигареты, обладала ли ангельским голосом, – но нам точно известно, что оба, Мошелес и Кики, тогда увлекались гипнотизмом – отсюда и возник образ гипнотизера Свенгали.

Впрочем, мы можем с большой долей вероятности пред положить, что ни Трильби, ни другие ей подобные никогда не переступали порога мастерской на улице Нотр-Дам-де-Шан: там царил мужской дух, сплошные клинки для фехтования и боксерские перчатки. Роули приезжал из своего жилища на северном берегу Сены и тренировался с гантелями – неслышно, на цыпочках, пока остальные работали, а часа в четыре-пять вечера краски, мольберты и кисти отставляли в сторону, и парочка друзей принималась боксировать или фехтовать, Кики же, как правило, подходил к прокатному пианино: играть он умел только одним пальцем, однако пел своим прелестным тенором, так похожим на отцовский, пока остальные не уставали от спортивных упражнений и не собирались вокруг него – послушать.

В мастерскую часто заглядывали другие приятели – покурить, выпить, посидеть на полу; когда Кики чувствовал, что пение его утомило, место его занимал кто-то другой, Кики же брал альбом и набрасывал портреты друзей с задранными вверх головами и раскрытыми ртами, а потом вздыхал тайком, дивясь популярности этих пустяков и расстраиваясь, что живописные его работы не пользуются и долей того успеха, которым пользуются его карикатуры.

Называла себя эта компания «Содружеством Приснодевы в Полях[74]» – Кики постоянно делал с них зарисовки пером и чернилами, которые прикреплял кнопками к стене рядом с клинками и боксерскими перчатками. Ламонт – или Тэмми, как его все называли, – представлен спящим в постели на целой груде подушек; Том Армстронг куда-то идет, опираясь на палку, согбенный и скрюченный, – он только что оправился от приступа ревматической лихорадки. Бородатый Пойнтер сидит за пианино, горланя: «Ah! Che la morte»[75] – из «Трубадура», а Алеко Ионидис старательно расписывает курительную трубку. Джимми Уистлер – сальные локоны и ядовитый язычок – цинично улыбается себе под нос, закинув ноги на каменную полку.

Себя Кики изобразил на табурете за мольбертом, хотя, по словам его друзей, позу эту он принимал очень редко; светло-каштановые волосы падают на лицо, вместо обычной сигары он курит трубку. Жили они весело, беспечно, праздно – и работали, судя по всему, очень мало. Иногда они готовили себе обед прямо в мастерской, что требовало немалых усилий, ведь нужно было пристроить на печурку сковороду с отбивными; купить отбивные, как правило, посылали Кики, и он постоянно что-нибудь забывал, или ронял на улице картошку, или разбивал бутылку вина.

Поэтому чаще обедали они в небольшом кафе на улице Вожирар, неподалеку от театра «Одеон», – владелец кафе ничего не имел против таких шумных посетителей. Они пили vin à seize[76] (по шестнадцать су за литр), пели, много смеялись и в конце концов, сильно за полночь, зевая, расходились по домам, беспричинно счастливые. В «Трильби» подробно описан восхитительный рождественский ужин в мастерской, причем почти без преувеличений: как они заказали из Англии корзину со всякими лакомствами и прибыла она только в девять вечера под Рождество, когда у них уже мутилось в глазах от голода. В тот вечер в мастерской яблоку было негде упасть, столько в нее набилось студентов, и Джиги был там, разумеется, тоже, в увольнении, – и, как всегда, сделался центром и душой праздника.

А какой это был праздник! Индейка, ветчина, колбаса, pâté de foie gras[77], всевозможное варенье, pâtisseries[78], а главным – и самым дорогим – лакомством стало настоящее английское пиво в бутылках. После ужина все демонстрировали свои таланты: Роули показывал упражнения с гантелями, Тэмми Ламонт отплясывал с саблями, а неукротимый Джиги станцевал канкан – и дом едва не рухнул от хохота. Шум стоял оглушающий, особенно когда они затеяли «петушиный бой»: явился sergent de ville[79] и принялся их отчитывать: мол, их слышно даже на другом берегу, они не дают людям спать. Городового уговорили пропустить стаканчик, налили покрепче – бедняга и глазом не успел моргнуть, как набрался не меньше остальных, уселся на пол и стал играть с Джиги в петушиный бой.

Закончилась вечеринка только в восемь утра; Кики так вымотался, что уснул на Марсовом поле по дороге домой – потерял галстук и воротничок и помял шляпу.

Ему еще повезло, что на Рождество мама уехала в Версаль к тете Луизе! Вряд ли бы она пришла в восторг, открыв дверь своему смирному, послушному Кики и обнаружив раскрасневшегося, растрепанного молодца, который едва держится на ногах. Но для него это была едва ли не лучшая ночь его жизни, и, падая лицом в подушку, он все еще напевал:

Fi! de ces vins d’Espagne

Ils ne sont pas faits pour nous.

C’est le vin à quatre sous

Qui nous sert de Champagne[80].

14

Всю зиму и весну Кики трудился в мастерской у Глейра, однако в итоге обнаружил, что преуспел не так сильно, как ему бы хотелось.

Жить в Париже было приятно – слишком приятно для сосредоточенной работы: долгие веселые дневные и вечерние часы, которые он проводил с друзьями в общей их мастерской, не способствовали серьезной учебе. Слишком много они пели и забавлялись, слишком часто фехтовали, боксировали или попросту болтали о пустяках. Кики понимал, что, если он хочет чего-то добиться, пора кончать с этим беспечным, праздным образом жизни. Не так уж редко он встречал в Латинском квартале людей, которые начинали с самыми серьезными намерениями, как и он сам, но и спустя пять лет топтались на том же месте – по той простой причине, что втянулись в здешний образ жизни. Волосы они отращивали длиннее, чем следовало, мытьем и чисткой ногтей особо не утруждались, а бархатные куртки у них были потертые и замызганные. Они обычно собирались компаниями человек по пять, в ка фе проводили больше времени, чем в мастерских, постоянно рассуждали об Искусстве с большой буквы, вот только работ их никто не видел, за вычетом небрежных набросков на салфетках.

Недолго было превратиться в типичного представителя парижской богемы, поэтому в конце апреля Кики собрал волю в кулак и решил изменить свою жизнь.

Кто-то рассказал ему об академии в Антверпене, которой в то время руководил Де Кейзер[81], а живопись там преподавал ван Лериус[82], хорошо известный английским и американским любителям искусства. Учили в академии серьезно, методично; в отличие от мастерской Глейра, цвету придавалось больше значения, чем форме. Кики успел подустать от методов Глейра, а академия Де Кейзера показалась ему с чужих слов самым подходящим местом. Он обсудил эту идею с матерью, которая не стала противиться его желанию сменить место жительства. В Антверпене жизнь не дороже, чем в Париже, – возможно, даже дешевле, – да и для нее там найдется много интересного: картины, здания, церкви. Несчастный Луи-Матюрен успел несколько раз там побывать по делам в старые времена и всегда отзывался о городе с похвалой. Эллен предложила, чтобы для начала Кики отправился туда один, посмотрел, понравится ли ему город, захочется ли там жить, она же тем временем съездит в Англию и поживет в Милфорде – обсудит с Джорджем денежные дела и навестит Изабеллу.

Собственно, она может провести там месяца три; в Мил форде летом так прелестно! Итак, в начале мая Кики отправился в Антверпен и поступил в академию. Работал он здесь куда усерднее, чем в Париже, – вставал рано утром и рисовал с шести до восьми. Потом завтракал булочкой и чашкой кофе и с девяти до полудня опять вставал к мольберту. Дешевый обед в дешевом ресторанчике – и снова за дело, до конца дня: как правило, он копировал в галерее старых мастеров.

Вечером он шел прогуляться по набережным и крепостным валам, курил одну за другой тонкие черные сигары, а потом ложился в постель и читал, пока не заснет.

Поначалу он скучал по друзьям с улицы Нотр-Дам-де-Шан и мучился одиночеством, однако вскоре крепко сдружился с одним из студентов, который, кстати говоря, тоже был бывшим учеником Глейра. Звали его Феликс Мошелес. Он был наполовину немец, наполовину русский – истинный космополит, художник, а кроме того, отличный музыкант. Непокорные черные кудри он, как правило, под вязывал плетеной тесемкой, ходил в просторной рабочей блузе, использовал в работе все цвета радуги, а на обороте холста писал какие-то странные слова. Внешность его сразу же очаровала впечатлительного Кики, с карандаша которого всегда готова была спорхнуть карикатура, и по ходу первого их разговора Мошелес заметил одобрительное выражение в глазах нового знакомца и углядел, что тот что-то чертит на обороте конверта. Он выхватил конверт и обнаружил собственный портрет, неимоверно утрированный и ужасно смешной, – с того момента и началась их дружба.

Карикатуры, разумеется, считались лишь развлечением, серьезной работой оставалась масляная живопись. Кики, не отличавшийся особым терпением, затеял писать портрет в натуральную величину – крестьянка с ребенком на руках, – в котором угадывался определенный талант. В молодом человеке тут же вспыхнуло желание создавать шедевры – крупные полотна, и он немало огорчился, когда оказалось, что обучение у него продвигается не так споро, как у некоторых других студентов – например, у юнца по имени Альма-Тадема[83] и еще у одного, которого звали Хейерманс[84].

Однако Кики не сомневался: нужно работать с прилежанием – и усилия будут вознаграждены; поэтому он вставал все раньше, а ложился все позже и совсем перестал себя щадить.

Он побледнел и исхудал несказанно, ел мало и очень много курил. Жил он в одиночестве, в душной комнатушке над рынком, и, разумеется, совсем о себе не заботился: питался чем попало и когда попало, в постель ложился очень поздно, сильно за полночь, да и тут ему не давали заснуть церковные часы, которые отбивали каждую четверть. Лето выдалось необычайно жаркое – вдобавок к тому, что август в Антверпене и всегда неприятный месяц.

Устрой он себе отпуск или окажись рядом мать – возможно, и не разразилась бы трагедия всей его жизни. Он бы не переутомился и избегнул удара, который обрушился на него с устрашающей внезапностью.

Сам Кики не понимал, как сильно он измотан, не чувствовал, что перенапрягается сверх меры, и в то августовское утро, как обычно, отправился в академию. Он был совершенно счастлив.

Заботы его не тяготили, денег мать прислала достаточно – можно ни в чем себе не отказывать; рядом множество замечательных друзей, он занят любимым делом.

Кики чувствовал неколебимую уверенность в собственных силах – так тридцатью годами раньше чувствовал себя его отец, обдумывая очередное изобретение. Кики так же верил в себя и в благое содействие высшей силы, которая не именует себя Богом, но есть единение истины и справедливости. Как и Луи-Матюрен, Кики был неверующим. Церковь – красивое здание, там интересно, как интересно в музее, но молиться? Это не для него.

Он в принципе не понимал, что такое молитва. Ему чу дилось нечто унизительное и противное разуму в том, чтобы вставать на колени и просить об одолжении. Если о чем и позволено молиться, так это о даровании мужества или о смирении, ибо такая молитва обращена внутрь и является призывом к самому себе.

В детстве тетя Луиза пыталась приучить его читать благодарственную молитву перед едой, а он упрямился: разве с его стороны хорошо благодарить за хлеб насущный, ведь вокруг столько мальчиков, которым вообще нечего есть? Хочешь сделать угодное Богу – отдай половину обеда голодному, но для этого, признавал Кики, он слишком эгоистичен.

Единственный грех – жестокость, величайшие добродетели – доброта и честность. Вот с таким незамысловатым кредо готов он был и жить, и умереть.

Человеку, столь далекому от веры, во дни невзгод нужны незаурядное мужество, сила и воля – а Кики ничем из этого не обладал; он был нервным, чувствительным и совсем незрелым. И когда его настиг удар, он оказался полностью безоружен.

В то утро он сидел вместе с другими студентами, рисуя старика-натурщика. И вдруг почувствовал, что ему никак не сфокусировать взгляд: голова старика внезапно сделалась размером с булавочную головку. Кики закрыл левый глаз ладонью, и голова вновь приобрела нормальный размер, однако, закрыв правый и глянув левым на натурщика, он не увидел вообще ничего, даже своих однокашников, работавших по обе стороны от него.

Пять минут он сидел тихо, хотя его мутило. На лбу выступила испарина, ладони взмокли. Слабость, не покидавшая его в последние недели, головная боль, настигавшая по ночам и прогонявшая сон, – теперь он понял, что они означали и к чему привели. Он слепнет. Левый глаз уже полностью отказал.

Видимо, он сильно побледнел и сделался на вид совсем потерянным, потому что ван Лериус, их преподаватель, подошел к нему и спросил, в чем дело, уж не заболел ли он.

Кики пробормотал какое-то извинение, собрал вещи, встал и вышел из мастерской. Он много часов ходил по набережной в жаркой духоте, никого и ничего не видя, уставив глаза перед собой; в голове крутилась единственная мысль: «Я слепну. Я никогда больше не смогу писать». Только к пяти вечера он вернулся домой, вымотанный и окончательно павший духом. Он еще раньше договорился с Мошелесом и парочкой товарищей, что встретится с ними в кафе, однако душевных сил идти туда у него не было. Он сел на кровать и уставился на голую стену. Потом решил, что пойдет к ван Лериусу и спросит у него совета; отбросив сигару, он встал, снова вышел и отправился к учителю по домашнему адресу.

Ван Лериус отнесся к нему с большим сочувствием, назвал имя лучшего окулиста в Бельгии, посоветовал немедленно написать ему и попросить назначить дату приема. Возможно, дело в каком-то пустяке – пока лучше зря не беспокоиться; нужно дать глазам отдых, и через пару недель он наверняка вернется в академию.

Кики вышел, ободренный этим разговором, пошел к дру зьям в кафе – они сгрудились вокруг него, славные, добрые ребята, хлопали по плечу, подливали в стакан, пока Кики едва не разрыдался, подумав: ладно, пусть с глазом будет что угодно, главное в жизни – это дружба.

Через три дня пришел ответ от окулиста: ему назначили дату приема. Кики поехал к доктору в Лувен – сам не свой, с дрожащими коленками.

Великий человек долго осматривал его с помощью всяких загадочных инструментов и наконец объявил, что ничего страшного не видит, всего лишь спазм сетчатки; прописал капли, которые нужно закапывать утром и вечером, и порекомендовал съездить на несколько недель к морю – к концу месяца больной обязательно поправится.

Врач положил в карман солидный гонорар – все, что Кики сумел сэкономить за последний месяц, – и пожелал пациенту всего лучшего. Выдохнув от облегчения, Кики направился в ближайший магазин, купил темные очки и капли, а потом взял билет до Бланкенберге, приморской деревушки неподалеку от Остенде.

Там он прожил месяц, весь уйдя в себя, ни с кем не разговаривая; наблюдал счастливые семейства буржуа, приехавшие на ежегодный отдых, но, хотя он утром и вечером капал в глаз, как ему и было велено, и постоянно носил темные очки, зрение не улучшалось; напротив, стало только хуже.

В конце месяца Кики вернулся в Антверпен, совершенно подавленный, и еще раз проконсультировался с вра чом. На сей раз врач признал, что имеет место легкое отслоение сетчатки, что Кики необходимо на несколько месяцев бросить работу и полностью посвятить себя лечению.

Ему придется раз в неделю проходить процедуры, продолжать закапывания и компрессы, придерживаться диеты. Собственно, на ближайшее время он должен смириться с участью инвалида.

Кики тут же отправил матери в Милфорд письмо, в котором сообщил эти новости; через два дня после его получения она приехала в Бельгию.

Увидев сына, Эллен ужаснулась. В апреле он уехал из дому счастливый, довольный, совершенно здоровый, увле ченный планами учебы в академии, – он был уверен, что дела у него там пойдут хорошо; и вот прошло всего пять месяцев, настал сентябрь, и он сидит перед ней худой как призрак, бледный, изможденный, издерганный, а главное – почти ослепший на один глаз.

Эллен, конечно же, во всем винила себя. Этого никогда бы не случилось, если бы он находился под материнским присмотром. Все его беды – результат ее небрежения. Она кипятилась, негодовала, кудахтала над ним; он принимал ее попреки со слабой улыбкой – у него не осталось душевных сил даже на то, чтобы протестовать. Эллен тут же отправилась искать жилье поближе к кабинету окулиста, но при этом не слишком далеко от Антверпена – и отыскала квартирку в сонном, довольно неприглядном городке Мехелене, в часе пути от Антверпена на поезде.

Квартирка состояла из гостиной, спальни для Эллен и Изабеллы – если та потом к ним приедет – и второй спальни для Кики; Эллен выторговала цену в тридцать семь франков в месяц. Экономка, жившая напротив, приходила каждый день прибраться; Эллен платила ей шесть франков в месяц, без питания – хотя она наверняка будет подъедать все, что останется, отметила Эллен в письме к Луизе; все эти служанки на один покрой, грабят тебя, только отвернись. Но в целом здесь гораздо дешевле, чем в Антверпене, да и воздух чище, а друзей Кики себе найдет где угодно.

«У окулиста он после последнего моего письма к тебе еще не был, – сообщала она золовке, – поскольку никаких улучшений не наблюдается, однако в следующую пятницу обязательно к нему пойдет, лучше ему будет или хуже, а я пойду с ним и положу конец этому постоянному приему лекарств: уж лучше остаться без глаза, твержу я ему раз за разом, чем полностью подорвать свое здоровье, а именно к тому и идет. Что касается его будущего, я больше даже и не думаю о том, что он когда-либо сможет заниматься живописью».

Кики она этого не сказала, однако он догадался и сам; а кроме того, он чувствовал жалость в голосах и взглядах друзей, хотя они пытались говорить бодро, шутили и строили планы его возвращения в академию.

Больше всего его в это время страшило сострадание: он хотел, чтобы с ним обращались так, будто ничего не произошло. Он старался не выказывать своего внутреннего отчаяния перед приятелями, и когда Феликс Мошелес с одним-двумя знакомцами приезжали по выходным в Мехелен, Кики встречал их в отличном настроении – болтал, шутил, говорил глупости, подсмеивался над своими невзгодами с помощью карандаша и бумаги, набрасывал карикатурные автопортреты в образе слепца с палочкой и повязкой на глазах, который ковыляет вдоль сточной канавы в поисках отбросов.

Их приезды, разумеется, доставляли ему горькую радость, он с нетерпением дожидался новостей из академии. Когда наставала пора друзьям идти к поезду обратно в Антверпен, он провожал их через переезд на станцию и стоял там, прислонившись к ограждению, не отрывая от них взгляда, пока поезд не исчезнет вдали. Каким он выглядел потерянным, каким несчастным – широкие плечи ссутулены, глаза спрятаны за темными очками; он клял друзей за их сострадание, за то, что они угадывали всю глубину его горя, но ничем не могли помочь. А потом Кики возвращался домой по мрачным тихим улицам Мехелена, где сквозь брусчатку прорастала трава, а навстречу попадались одни только священники с постными лицами. Мехелен был городом церквей – Кики не знал тут ни единой улицы без церкви, – и когда он мимо них проходил, возле каждой неизменно стоял катафалк, запряженный двумя черными клячами с поникшим плюмажем. Немногочисленные кафе имели какой-то провинившийся вид и никого не привлекали. Окрестности были плоские, скучные. Кики отшагал несколько миль – и ни единой птицы не вспорхнуло в воздух расправить крылья. Дорога была с обеих сторон обсажена тополями и уходила в пустую бесконечность. Небо затянуло облаками, ветер дул с востока.

Просмотри Эллен хоть всю карту Европы, она бы и тогда не нашла более тоскливого места, чтобы приютить и пригреть своего несчастного ослепшего сына.

Вечером, после скудного ужина, Кики ложился в темном уголке неприютной гостиной, и Эллен читала ему вслух.

В основном то были романы мистера Теккерея и Джордж Элиот в изданиях Таухница; Эллен читала, а Кики курил черные сигары и представлял себе дивную Беатрису, спускающуюся по лестнице в «Эсмонде»[85] с высоко поднятой горящей свечой.

Тянулись долгие зимние месяцы. На Рождество приехала Изабелла – милая, изящная, немного застенчивая, робевшая перед студентами из Антверпена, которые приезжали навестить брата; правда, садясь за рояль, она утрачивала робость и произвела сильнейшее впечатление на Тома Армстронга – он ненадолго приехал из Парижа и теперь не хотел уезжать.

Впрочем, он был еще совсем молод и всего-то – студент-живописец; Эллен не придала особого значения этим проявлениям юношеской влюбленности. Да и сама Изабелла ничем ему не ответила.

«Напрасно она так смущается и делается такой неловкой в присутствии противоположного пола, – вздыхала ее мать. – Денег у нее нет, остается уповать на собственное очарование; боюсь, ей непросто будет найти себе мужа», – сообщила она в письме Луизе после того, как Изабелла уехала обратно в Англию. К концу года девочка закончит обучение, и уж там будет время подумать про ее будущее. Уайтвики к ней очень добры, так что пока она в надежных руках.

Жизнь в Мехелене потянулась по-прежнему. На глаз Кики постоянно накладывали бинты и компрессы, но боль не отпускала. Кики сходил к другому окулисту, который сказал, что первый – шарлатан и ничего не понимает, он один в состоянии вылечить больного; несколько недель Кики ему верил, и казалось, что дело идет на поправку, но потом стало даже хуже – и он в припадке отчаяния вернулся к первому врачу. Весной сильнее прежнего задули студеные восточные ветры, и в Мехелене не осталось никого, кроме старух и священников. Кики рисовал головки воображаемых девушек на обороте конвертов и томился по настоящей подруге из плоти и крови, по нежным рукам и задушевному голосу.

Ближайшим приближением к этому образу стала Октавия, которую они с Мошелесом прозвали Кэрри. Она торговала табаком в лавчонке неподалеку от одной из церквей. Отец ее был органистом, но бросил их с матерью почти без денег. Ей было лет восемнадцать-двадцать – копна каштановых волос, любознательные голубые глаза; Кики и Феликс Мошелес дружно присягнули ей на верность.

Когда заняться было больше нечем – а в этом горестном 1858 году ему часто было нечем заняться, – Кики шел в табачную лавку, сидел, болтая ногами, на прилавке и рисовал Кэрри. Случалось, что он ей пел, иногда они просто разговаривали, но в обоих случаях она широко раскрывала глаза и улыбалась ему и держалась с ним по-свойски, раскованно и ненавязчиво, в дивном богемном духе. Мошелес приезжал на выходные, и они с Кики яростно спорили о том, кому из них двоих Кэрри отдает предпочтение, но так и не пришли ни к какому выводу.

Мошелес внезапно и безоглядно увлекся гипнотизмом, постоянно делал у всех перед носом какие-то пассы, бормотал заклинания и ставил опыты. Один раз ему удалось убедить глупенького мальчишку-голландца, что тот ест пудинг, хотя на самом деле это был дверной ключ; все это происходило на задах табачной лавки – всего в нескольких ярдах очаровательная Кэрри продавала сигары местным аристократам. На Кики опыты произвели сильное впечатление, и он тоже захотел попробовать, но Мошелес сказал, что для этого нужен особый дар, причем от дьявола, и другому его не передашь.

Они пытались загипнотизировать и Кэрри, но безуспешно: она только смеялась и выглядела еще очаровательнее, чем обычно.

Альбомы Кики того периода пестрят портретам Кэрри; а еще он записывал туда короткие стишки – сущие пустячки – про то, как они с Мошелесом борются за ее благосклонность, а еще про то, что она любит одного из них, но выйдет за другого.

Именно Кэрри стала тем зерном, из которого выросла будущая Трильби, – в этом нет никаких сомнений; было в ней то же camaraderie[86], та же мальчишеская бойкость, та же трогательная застенчивость. Кики впитал ее в себя, сам того не подозревая, а одновременно впитал игру в гипнотизм; две эти вещи соединились в недрах его сознания и сплавились в одно. Он начисто позабыл про них почти на сорок лет – а потом, в шестидесятилетнем возрасте, написал «Трильби» и заработал целое состояние.

Только благодаря Кэрри и Мошелесу этот черный 1858 год стал хоть сколько-то выносимым – впоследствии, оглядываясь назад, Кики всегда называл его самым беспросветным во всей своей жизни. Даже хмурые пентонвильские дни казались ему теперь радужными. Тогда, по крайней мере, он был здоров и видел обоими глазами. Он уже понял, что левый глаз испорчен безнадежно, – сетчатка полностью отслоилась; накануне Рождества окулист сказал ему, что, возможно, та же судьба постигнет и правый глаз. Это стало страшным потрясением. Кики знал: вынести этот удар у него сил не хватит. Он увидел себя совершенно беспомощным, с протянутыми руками, за которые его водят, точно ребенка. А ведь он, возможно, доживет до глубокой старости, оставаясь обузой родным и друзьям. Он гадал, кто станет за ним ходить после смерти матери. Вдруг это будет Изабелла – она ради него загубит свою жизнь, превратится в нищую, озлобленную старую деву, ударится, как и тетя Луиза, в религию. Они навсегда застрянут в каком-нибудь мертвом городишке, вроде Мехелена, потому что ни на что другое у них не будет денег.

И годы потянутся чередой, не принося избавления.

Ему казалось, что есть только один выход: покончить с собой, не дожидаясь новых мучений и того дня, когда он превратится в тяжкое бремя для окружающих. Всю дорогу обратно в Мехелен, в медлительном и тряском поезде, он обдумывал этот план. Он знал, что сможет достать мышьяк, – один из их соседей был фотографом-любителем и удалял с помощью мышьяка пятна с пластинок: если развести в небольшом количестве воды, наверное, все получится. И выйдет, кстати, очень аккуратно, не то что прыгнуть с крыши или броситься под поезд.

Кто-то, наверное, станет переживать – например, Мошелес, и Том Армстронг, и бедняжка Кэрри. Мать поначалу потеряет голову, но потом оправится. Она столько возлагала надежд на него и на его будущее – на то, что он станет великим художником, а он теперь – беспомощный слепец, неспособный заработать ни пенни, которого к тому же нужно водить за руку из комнаты в комнату. Из поезда он вышел, чувствуя себя бесповоротно разочарованным в жизни, а еще – очень старым. Гораздо старше своих двадцати четырех лет. Он зашагал по унылым улицам Мехелена к своему жилью, мысленно прощаясь с окружающим без всяких сожалений.

Еще немного – и ему станет совершенно все равно. Бесследное исчезновение его не пугало. Оно означало одно: больше не будет боли. Он дошел до дому, сам открыл себе дверь. Хотел незаметно пробраться в спальню, но мать услышала шаги и окликнула его из гостиной.

– Замечательные новости от Изабеллы! – воскликнула она. – И мне кажется, в том, что она предлагает, что-то есть. В любом случае попробовать стоит.

Эллен сидела у камина и читала письмо при свете только что зажженной лампы; Кики встал у дверей, в полумраке.

– Вот, послушай, – продолжала она. – Изабелла говорит, что на днях миссис Уайтвик возвращалась откуда-то поездом – кажется, из Фолкстона – и разговорилась с дамой, которая только что была на консультации у знаменитого немецкого окулиста, он живет в деревеньке под Дюссельдорфом, на Рейне. Дама говорит, что это лучший окулист в мире, к нему приезжают из Индии, Америки, Лондона, Парижа – отовсюду. У него лечились Ротшильд и покойный епископ Лондонский. Сама она совершенно поправилась, хотя что именно было у нее с глазами, не сказала. По ее словам, этим летом к нему съехалось две тысячи пациентов, многие из них – из Англии. Всего полдня пути от Дюссельдорфа, а главное – в самом Дюссельдорфе есть отличная художественная школа. Ну, что скажешь?

Эллен победоносно взглянула на сына. Он вошел в ком нату и опустился рядом с матерью на колени. Ощупал письмо от сестры как великую драгоценность, спасшую его в самый последний миг от шага в пропасть отчаяния и небытия.

– Разумеется, предпринять такое путешествие, не посоветовавшись с дядей Джорджем, мы не можем, – продолжала Эллен, – но я полагаю, что в сложившейся ситуации он не откажется выдать нам денег вперед. Я уверена, что он давно уже позабыл о своей глупой ревности.

Тут с колен ее упала на пол миниатюра.

– Что это? – поинтересовался Кики, поднимая ее и вертя в руках.

– А, это портрет Эммы Уайтвик – Изабелла прислала вместе со своим собственным. Говорит, сходство необыкновенное, а я, со своей стороны, должна сказать, что Эмма стала удивительно достойной барышней, не чета своим родителям.

Кики держал миниатюру в ладони. Из круглой рамки на него смотрело прелестное личико, нежное, тонкое, с аккуратным остреньким подбородком. Огромные темные глаза лучились мудростью, серьезностью и спокойствием, но при этом были они такими милыми и трогательными, что мудрость как-то забывалась, оставалась одна нежность. На фоне бледной кожи глаза казались почти черными, а обрамляли личико густые темные волосы, уложенные вокруг головы и открывающие маленькие уши.

Кики вспомнил долговязую школьницу, которая размахивала связкой учебников, вспомнил, какой она была высокой и стройной, почти как мальчик; с какой мальчишеской любознательностью она рассматривала растворы и колбы у него в лаборатории, как она касалась их своими смуглыми пальчиками. Сколько ей тогда было лет? Наверное, около двенадцати. А теперь – почти восемнадцать. Взрослая барышня, надо думать, в гостиной у ее матери так и роятся поклонники. Он положил миниатюру на стол, но и оттуда глаза продолжали следить за ним – пристально, вопрошающе. Казалось, они в чем-то упрекали его, корили за душевную слабость.

В комнату он вошел с твердым решением в тот же вечер покончить с собой – и тем самым избавить мир от своей совершенно никчемной личности.

Теперь же решимость его была поколеблена – не письмом Изабеллы, не явлением окулиста-чудотворца из Дюссельдорфа – он давно потерял веру во всех докторов, но личиком, которое смотрело на него с такой убежденностью и такой безыскусностью. Читавшееся на нем достоинство заставило его устыдиться. И тут он вспомнил, что она постоянно пребывала в его мыслях – где-то там, в потаенном уголке, еще в те времена, когда была двенадцатилетней девочкой.

15

Весной 1859 года в семействе Дюморье произошло сразу несколько перемен. Первый шаг в новую жизнь сделал Джиги – он поступил в кавалерийскую школу в Сомюре на двухгодичный курс. Это считалось большой честью – у его родных появилась надежда, что он наконец-то повзрослел. В любом случае писем с просьбами о деньгах от него в последнее время не приходило, хотя никто не сомневался в том, что он регулярно пользуется щедростью тети Луизы. Был один момент, вскоре после того, как Кики перестал видеть левым глазом, когда Джиги, со свойственным ему отсутствием такта и умением все делать в самый неподходящий момент, объявил, что опять залез в долги, и даже написал матери письмо с просьбой о помощи.

Ответ он получил вовсе не обнадеживающий. Более того, это послание так напугало бедного Джиги, что он на несколько месяцев вовсе перестал писать. О том, какое несчастье постигло Кики, он узнал от тети Луизы.

Впрочем, поступление в Сомюр отчасти восстановило его в материнских глазах; мать теперь время от времени даже упоминала о нем в разговорах – роняла с нарочитой небрежностью, что второй ее сын весьма преуспел во Франции, на службе в кавалерии. Прибавлять, что он по-прежнему в чине капрала и несколько раз был понижен за всевозможные проступки, было вовсе не обязательно.

Изабелла тоже уехала из материнского дома: она получила место гувернантки в многодетной семье, в сельской местности неподалеку от Виндзора.

Нанял ее состоятельный строительный подрядчик – по словам Изабеллы, выговор у него был удручающе простонародный. Люди они оказались очень добрые, к ней относились с величайшим почтением, – возможно, одной из причин тому была необычайная длина ее имени и фамилии. Мисс Изабелла Бюссон-Дюморье – согласитесь, немало для простой гувернантки.

Для хозяина ее этого было даже многовато, поэтому он просто выкинул «Бюссон», а имя ее упростил до «Изобель» – к большому неудовольствию ее семейства. Конечно, так выходило куда менее оригинально, но, с другой стороны, на ее братьев эта замена не распространялась, а с собственным прозванием человек волен делать что угодно. Уайтвики сильно кручинились после ее отъезда, а Эмма так затосковала, что родителям пришлось отправить ее из дома погостить.

Предшествовавший год обе девушки провели с большой приятностью. Учебу они завершили, а мистер Уайт-вик был по натуре человек живой, большой любитель поразвлечься. Он часто вывозил их на балы, концерты и приемы, и всем им это очень нравилось. По мнению Эллен, немного даже слишком – так она думала, когда читала про эти увеселения в письмах от Изобель. Складывалось впечатление, что Уайтвики ни единого вечера не проводят дома. Совершенно неподходящий пример для юных девушек. Поэтому Эллен испытала сильнейшее облегчение, когда дочь ее наконец получила место. И вновь они были обязаны этим добрейшему полковнику Гревилю. Вот уж ис тинный друг семьи; пусть даже Джорджу поначалу пришлось в Милфорде туговато, Эллен была убеждена, что вины полковника в том не было. Так или иначе, в начале весны Изобель уехала в Виндзор и прислала Кики очень забавный рассказ о своем первом тамошнем вечере.

Хозяин забрал ее из дома Уайтвиков в щегольском фаэтоне, запряженном двумя отличными лошадьми, а Эмма расстроилась так, будто он приехал за ней на катафалке. Она тем не менее села в экипаж, ее уютно устроили сзади, и они резво двинулись в путь под причитания всего семейства Уайтвиков. Речь у строительного подрядчика действительно была не слишком грамотной, он немедленно выразил «надёжу, что мисс Думуре не просквозит», чем немало ошарашил свою будущую гувернантку; к этому он добавил, что ему говорили, будто «по-нашему, по-англиски, она говорит без акценту».

Он много рассказывал о ее будущем доме, который носил гордое имя Уайтхолл, и у нее создалось впечатление, что это настоящий дворец. На деле она увидела совсем небольшую беленую виллу, да еще на редкость безвкусно обставленную. Изобель, у которой после долгой поездки не гнулись ни руки, ни ноги, тут же отвели внутрь и представили хозяйке, добродушной, простецкой, материнской складки даме, явно ошарашенной тем, что гувернанткой у них будет такая ученая особа, как «мисс Бусон Думуре». Она познакомилась со своими учениками – семнадцатилетней Милли и девятилетним Томом, оба ока зались приятными и вели себя дружелюбно, однако ее несколько ошеломило, что две младшие дочери, одиннадцати и семи лет, тяжело больны – у обеих чахотка – и уроков брать не будут.

После изобильнейшего чая и «яишни с ветчиной» гувернантку попросили спеть и сыграть на рояле; супруги признали ее исполнение безупречным.

Они и дальше обращались с ней с величайшим почтением, выражая его очень курьезно: хозяин дома постоянно пытался усадить ее в свое кресло, а его жена умоляла умываться только пахтой – вода ведь такая грубая, испортит ее прекрасный цвет лица.

«Они на меня просто не надышатся, – писала Изобель Кики, – хотя все это умывание молоком несколько утомительно. Они невероятно добры, но я сильно страдаю от ее постоянных разговоров – она страшная болтушка и умудряется говорить, даже когда мы с Милли занимаемся музыкой.

Она сказала, что у них „в знакомстве“ вся английская знать, не говоря уж об иностранных королевских особах. Удивительное дело – их гостиной далеко до нашей в доме номер 44 по Уортон-стрит! Да, забыла тебе сказать, что дети меня просто обожают и не оставляют в покое ни на миг. Милли любит меня, пожалуй, не меньше, чем Эмма. И еще, боюсь, я здесь располнею, меня постоянно раскармливают – не говоря уж о том, что за обедом и ужином наливают по кружке пива!

При этом не стану скрывать, что я сильно разочарована во всем – в обитателях этого дома, в его порядках – и утешаюсь только тем, что за пребывание здесь мне платят гинею в неделю».

Когда Кики показал письмо матери, та нахмурилась. Тон ей по здравом размышлении пришелся не по вкусу. Слишком легкомысленно и дурно написано. Негоже рассудительной, добропорядочной девушке писать такие пись ма. Эллен была рада тому, что хозяева добры к ее дочери, однако было непохоже, что в этом месте она сможет завести подходящие связи – у таких-то господ! Крайне прискорбно, что они из ремесленного сословия. Полковник Гревиль мог бы осмотрительнее отнестись к выбору. Да, мистер Уайтвик тоже держит лавку на Бонд-стрит, это всем известно, и дружба Изобель с Эммой ее, Эллен, несколько тревожит, да ведь в нынешние времена все не так, как раньше, поди разбери, кто благородного происхождения, а кто нет.

– Мне не нравится, что Изабелла будет жить в одном доме с чахоточными, – проговорила она. – Здоровье у нее всегда было хрупкое. Удивительно, как полковник Гревиль мог порекомендовать ей такое место!

– Нищим выбирать не приходится, мама, – ответил Кики.

– Ну уж не настолько низко мы пали, – откликнулась Эллен с неудовольствием. – Изабелла вполне могла бы пожить со мной, пока не выйдет замуж. А если случится худшее и она не найдет себе мужа, сможет зарабатывать музицированием. Я как-то раз говорила на эту тему с твоей тетей Луизой. Она была несколько шокирована и сказала, что играть на публике – куда менее почтенное занятие, чем работать гувернанткой, на что я ответила, что играть ей вовсе не обязательно, она может давать уроки. Впрочем, поглядим. Если она не приживется в этом доме, я попробую перевезти ее сюда. Возможно, мы переедем в Дюссельдорф, а там попробуем подыскать ей мужа.

Кики не был в этом уверен. Из того, что он слышал про Дюссельдорф, выходило, что там полно безденежных студентов-живописцев, таких же, как он и его друзья, да еще попадаются немецкие принцы, которые проводят время за едой, питьем и развлечениями, – вряд ли кто-то из них надумает сделать предложение молодой английской бесприданнице.

Что касается его зрения, оно с Рождества не ухудшалось, хотя и не улучшалось, но он уже от стольких слышал про этого удивительного немца-окулиста, что у него проснулась надежда.

Посоветовались с дядей Джорджем, он любезно выдал Эллен вперед ее дивиденды за следующий квартал. Тетушка Луиза, с ее неизменной щедростью, тоже «кое-что» прислала на путевые расходы.

И вот в конце весны Кики с матерью распрощались с сонным и унылым Мехеленом, с его пыльными тополями и постнолицыми священниками, и направились в Дюссельдорф на Рейне.

Едва выйдя из поезда, Кики вдруг ощутил, что в Дюссельдорфе он будет счастлив. Повсюду царило красочное веселье, которое немедленно ударило ему в голову; на каж дой улице – забавные ресторанчики, очень своеобразные и такие же приветливые, как французские кафе, повсюду пивные, в которых поют и танцуют. Тут же – холмы и леса, а главное – серебряная полоска Рейна, блистающая между стволами. На ночь они остановились в дешевой гостинице, а на следующий день Кики поехал в Графрат – путь не ближний – на прием к знаменитому окулисту, Эллен же осталась искать в Дюссельдорфе жилье.

Графрат оказался милейшей деревенькой – своим процветанием она была обязана исключительно светилу, которое в ней обосновалось; Кики сразу заметил, что вокруг полно англичан и американцев, которые либо уже побывали на приеме у прославленного эскулапа, либо собирались к нему. Кики приехал в десять утра, но принял его доктор только в четыре. Впечатление он производил сразу – точностью прикосновений, прямотой, общей уверенностью в себе.

Он сразу же сказал Кики, что левый глаз уже не спасти. Зрение никогда не вернется. Однако воспаление постепенно пройдет, боль отступит. Что же касается правого, он запросто может прослужить ему до конца дней, главное – обращаться с ним аккуратно. Шесть – девять месяцев лечения в Графрате под его наблюдением – и Кики станет другим человеком.

Больше всего Кики обрадовало другое: врач разрешил ему продолжить занятия живописью. К тому нет никаких препятствий. При хорошем освещении и не переусердствуя – а так ему даже на пользу не сидеть без дела. В Дюссельдорфе есть хорошая художественная школа.

– И я лично закажу вам портрет, – заявил славный доктор.

Обратно в Дюссельдорф Кики летел как на крыльях.

Мать его нашла квартиру в доме номер 84 по Шадов-штрассе, на втором этаже, вполне чистую и уютную, вот только цена после Мехелена показалась совершенно несообразной, пусть она и включала все услуги. Еду будут присылать из ресторана за углом. Хозяйка-англичанка была вдовой морского офицера, у нее квартировали и другие англичане. Вот это некстати, подумала Эллен, которая рассчитывала освежить свой немецкий, а тут, в окружении соотечественников, ничего из этого не получится. Впрочем, после мелочной воркотни, неизбежной при любом переезде, она успокоилась; Кики же был от всего в вос торге. В Дюссельдорфе как раз начинался сезон, город казался таким красочным, веселым, живым после Мехелена. Кроме того, окулист придал ему уверенности в своих силах, его больше не терзали страхи, что он ослепнет и на правый глаз. Кики сдружился с другими пациентами, ездившими в Графрат, – в основном это были англичане – и, как-то сам того не сознавая, оказался внутри небольшого дюссельдорфского общества, бок о бок с немецкими принцами крови, и сомнительными графами, и так называемыми баронами, и помятыми жизнью капитанами, жившими на пенсию, и отставными адмиралами, и всякими полковниками. Некоторые из них ездили на лечение в Графрат, другие оказались в Дюссельдорфе потому, что он в то время считался модным местечком, но почти все сходились в том, что Кики – очаровательный, обаятельный молодой человек, да еще и талантливый рисовальщик.

Их сестры и дочери тоже сочли его очаровательным; очень уж романтично выглядел худой и бледный молодой человек – почти слепой, а рисует такие дивные портреты и одинаково хорошо говорит по-английски и по-французски, а главное – так трогательно поет, с таким чувством.

Лето в Дюссельдорфе проходило очень приятно: постоянные прогулки по лесам, по Рейну, да еще и пикники, и гулянья при лунном свете, и вообще, то одно, то другое, просто удивительно, как еще не все окончательно потеряли голову.

Кики с таким восторгом описывал местное общество в письмах к сестре, что она очень скоро пришла к выводу, что жизнь гувернантки в семье строительного подрядчика невыносимо тосклива. Так тосклива, что она стала опасаться за собственное здоровье. В доме низкие потолки, постоянная сырость, и раз уже двое детей больны чахоткой, то и она обязательно заразится. Она прислала в Дюссельдорф письмо, в котором так напирала на этот последний факт, что Эллен потребовала, чтобы она немедленно уезжала с виллы подрядчика, – пусть лучше проведет остаток лета в Милфорде у дяди Джорджа, а осенью приедет в Дюссельдорф. Изобель, разумеется, именно этого и хотелось, и она рассталась со своими хозяевами без малейших угрызений совести.

К концу лета Кики стало настолько лучше, что он смог вернуться к занятиям живописью; вместе со швейцарцем по имени Хунзикен он снимал мастерскую с живописным видом на Шперцен-Гартен. В час дня он непременно должен был являться домой к обеду – это разбивало рабочий день, однако Эллен настаивала на том, чтобы сын нормально питался, и чем спорить с ней на эту тему, он подчинился. Жизнь в мастерской, впрочем, шла очень весело и напоминала ему его счастливые парижские дни. Со Швейцарцем они крепко сдружились – по словам Кики, работали, пели, курили и переругивались с утра до ночи. Когда темнело и работать делалось невозможно, в мастерскую заглядывали близкие друзья, как это было и на улице Нотр-Дам-де-Шан, – поспорив и раскритиковав плоды трудов Кики и Швейцарца, вся компания отправлялась ужинать в какой-нибудь ресторан, где беседа возобновлялась.

Натурщики были дешевы, зачастую позировать соглашался и кто-то из друзей, если ему нечем было больше заняться, так что материала для работы Кики хватало – он даже надеялся к зиме подготовить выставку.

А если выставка пройдет успешно, возможно, ему закажут какой-нибудь портрет, а за этим заказом последуют другие. Заработать бы десять фунтов – уже что-то, он сможет хоть отчасти покрыть расходы на жизнь в Дюссельдорфе. Ужасно всецело зависеть от скудного материнского дохода – но у него не было выбора, тем более что ей приходилось оплачивать и счета за его лечение.

Как бы они выкручивались без благословенной ренты – об этом Эллен старалась даже не думать. Других средств у них не было. Сколь бы постыдным ни было происхождение этих денег, говорила Эллен сама себе, плотно сжимая губы, по крайней мере, сейчас они спасают – да и в будущем будут спасать – ее саму и ее родных от полной нищеты и голода. Финансовые дела Джорджа снова пришли в упадок – видимо, по причине бесконечных милфордских развлечений, – а кроме того, он был серьезно болен: почти два месяца пролежал в постели с воспалением легких, так что когда осенью Изабелла собралась в Дюссельдорф, он не смог оплатить ей дорогу.

Эллен попыталась на него нажать – чтобы он взял на себя хотя бы эти расходы, однако оказалось, что таких денег у него нет, и ей пришлось выслать Изобель на дорогу пятнадцать фунтов из своих октябрьских дивидендов. Эллен несколько удивило то, что полковник Гревиль не предложил свою помощь. Он прекрасно знал все их обстоятельства, однако, по словам Изобель, ни разу даже не упомянул о ее предстоящей поездке, а за несколько дней до ее отъезда в Германию преспокойно отбыл в Брайтон. А ведь его бы это никак не стеснило, помимо всего прочего, он холостяк и всегда так внимателен к Изобель, так что Эллен порой даже подумывала… Впрочем, что уж теперь об этом говорить. Будь у него подобные намерения, он бы давно уже их высказал.

«Наконец-то приехала Изобель, – писала Эллен Луизе в середине октября, – и я рада сообщить, что, с тех пор как мы виделись в последний раз, она во всех отношениях изменилась к лучшему. Подумать только, целых два года пролетело. У нее заметно улучшился цвет лица, кроме того, она сильно поправилась – пожалуй, даже чрезмерно для ее роста.

Впрочем, здоровье ее всегда будет хрупким, и из того, что я вижу, совершенно ясно, что она никогда не сможет выносить тяготы жизни гувернантки. Кроме того, ей не хватает соответствующего образования. Нет, средства к существованию, если ей придется самой себя содержать, она должна добывать музыкой. Ее игра меня весьма удивила. Исполнение прекрасное, хотя и видно, что она недостаточно упражняется. Уверена, что в Дюссельдорфе не найдется преподавателя, который сможет научить ее чему-то, чего она уже не знает сама. Она сыграла мне очень сложную вещь на пятнадцати страницах, причем с листа. Я взяла ей абонемент в музыкальную библиотеку, каждый день она сможет брать по две новые вещи. В последнее время она много бывала в обществе, в Милфорде и в других местах, и это пошло ей на пользу – манеры у нее непринужденные и чрезвычайно достойные, а самое главное, дорогая моя Луиза, мысли ее столь же чисты, как в тот день, когда она впервые разлучилась с матерью. Я могу полностью ей доверять. Даже окажись она в окружении всех этих офицеров – а уж они великие мастера любезничать, – я и то не испытывала бы ни малейшего беспокойства. Словом, есть за что благодарить судьбу. Она здорова, добронравна – чего еще желать матери?»

И действительно – чего? Только одного: чтобы дочь сумела найти себе мужа. Время покажет, удастся ли Изобель преуспеть и в этом. Мать ее опасалась, что не удастся. Передние зубы портили ее лицо. Эллен боялась, что они и вовсе выпадут: и с собственными зубами совсем не просто выйти замуж, а уж со вставными – и подавно.

Изобель окунулась в веселое общество дюссельдорфской молодежи без всяких мыслей о будущем и вскоре уже была накоротке со многими галантными немецкими принцами и неимущими графами – и ни один из них, похоже, не замечал, что Изобель скоро предстоит расстаться со своими зубами. Кики продолжал усердно трудиться по четыре-пять часов в день, зрение в правом глазу постепенно восстанавливалось. На левый он ослеп полностью, как и предсказывал окулист. Из Парижа явился с кратким визитом Феликс Мошелес, они засиделись допоздна, попивая рейнское из тонких зеленых бокалов, куря сигары и болтая о бедняжке Кэрри, которая так и осталась в унылом Мехелене.

Кики упомянул, что начал писать о ней роман, вот только продолжить нет времени. Возможно, то был первый набросок «Трильби», который и поныне лежит в ниж нем ящике стола в одном из дюссельдорфских пан сионов…

Кэрри переменилась, объявил, качая головой, Феликс; увы, она, похоже, покатилась по наклонной плоскости, и все потому, что все-таки была влюблена в одного из них, а в кого именно, они так и не выяснили. Кики предложил сделать серию рисунков, на которых они с Феликсом по очереди помогали бы Кэрри одолеть тернистый жизненный путь, и даже начал набрасывать один-другой, к величайшему восхищению Феликса, однако, как и набросок романа о Трильби, замысел этот остался незавершенным. Слишком уж много было в Дюссельдорфе всяких развлечений, чтобы долго вспоминать несчастную Кэрри. Изобель крепко сдружилась с двумя мисс Льюис, и вскоре стало ясно, что старшей мисс Льюис в высшей степени по душе общество Кики.

Кики всегда проявлял податливость, если рядом возникало миловидное личико, а мисс Льюис, безусловно, не могла пожаловаться на свою внешность. Кроме того, она была чрезвычайно высока ростом – и это тоже вызывало его восхищение. А потому, когда завершался рабочий день и кисти с красками откладывали в сторону, он отправлялся с матерью и сестрой к Льюисам, и там они понемногу пели, слегка закусывали, и, вероятно, они со старшей мисс Льюис обменивались многозначительными взглядами.

Не очень это было красиво со стороны Кики: он вовсе не был в нее влюблен; она же, бедняжка, воспринимала его жесты всерьез и со дня на день ждала предложения руки и сердца. Рождество выдалось бурным – самое счастливое его Рождество с тех неповторимых дней в Латинском квартале, и вечером к ним присоединились немецкие принцы, они любезничали с Изобель, что чрезвычайно льстило самолюбию Эллен: дети ее пользуются таким успехом, так всем нравятся; с другой стороны, крайне неприятно, что немецкие принцы не имеют никаких серьезных, матримониальных намерений.

Настал новый, 1860 год – и Кики, возвращаясь домой после пения дуэтом со старшей мисс Льюис, вдруг понял, что в марте ему исполнится двадцать шесть лет, а он ничуть не ближе к славе и богатству, чем был шесть лет назад.

Что готовит ему будущее? Не пора ли наконец обдумать его серьезно? Окулист сказал ему, что при аккуратном обращении правый глаз будет служить ему и дальше, а в Графрате ему больше, по сути, ничем не могут помочь. Соответственно, нужно уезжать из Дюссельдорфа, пока он не превратился в такого же бездельника и повесу, как все эти немецкие принцы, и начинать зарабатывать себе на жизнь карандашом. Он постепенно смирялся с мыслью, что никогда не станет живописцем. В масляной живописи он совсем не продвигался вперед. Он решил обсудить все это с Томом Армстронгом, который как раз вернулся из Алжира и решил провести несколько месяцев в Дюссельдорфе, прежде чем перебраться в Лондон.

– Дружище, – сказал Кики, – суть дела заключается в том, что первый этюд, который я в свое время написал в Антверпене, – просто шедевр Тициана по сравнению с нынешней моей масляной мазней. Я проучусь еще три месяца, и si ça ne va pas – fini alors![87] Неужели дело в том, что одним глазом я не вижу цветовых эффектов – вот как не могу сбить пробку с бутылки, – или что?

– Занялся бы ты иллюстрациями, – предложил его приятель. – Я убежден, что это и есть твое истинное призвание. Вот, посмотри.

Он перебросил Кики экземпляр альманаха «Панч».

– Посмотрим, как ты оценишь работы Чарльза Кина[88] и Джона Лича[89], – продолжал Армстронг. – Оба они – штатные сотрудники «Панча». Тебе не кажется, что это больше по твоей части, чем нынешние твои потуги?

Кики не ответил. Он зачарованно переворачивал страницы.

– Почему никто раньше не сказал мне о существовании этого издания? – спросил он наконец, не скрывая сильнейшего волнения. – Я в жизни не видел ничего лучше! Черт, ну эти ребята и рисовальщики! Чего бы я, Том, старина, не отдал, чтобы стать таким, как они!

– А я убежден, что станешь, если прекратишь биться над живописью и займешься только этим. Поехали весной вместе в Лондон, Кики, и попытаем там счастья. Здесь, в Дюссельдорфе, ты только попусту тратишь время.

– Но мне никогда не добиться того, чего добились эти Кин и Лич, – вздохнул Кики. – У меня совсем нет чувства юмора. Я выставлю себя дураком – и только. Денди, снобы, подхалимы – все те, на кого они рисуют в «Панче» карикатуры, – я ведь ничего про них не знаю. Я, как тебе известно, никогда не вращался в таких кругах.

– Ничего, будешь вращаться, когда попадешь в Лондон. Я, старина, представлю тебя кому надо. Через три месяца будешь в высшем свете как дома!

– А ты можешь меня себе там представить? Единственное общество, в котором я хоть как-то разбираюсь, – это богемные-континентальные-артистические-космополитические франкмасоны, а до них английской публике нет никакого дела. Мы с тобой, да и все наши здешние знакомые, любим по вечерам курить и пить кофе в кафе и до бесконечности рассуждать о своем ремесле, но кому, кроме нас самих, это интересно? Кроме того, Том, я неисправимый лентяй, и всегда таким был. Мне нравится тут прохлаждаться в окружении прелестных молодых англичанок, таких же бездельниц, как и я сам; все это так чертовски просто и не требует никаких усилий.

– Брось, Кики, я тебе не верю. Ты ведь в душе рвешься отсюда, чтобы заняться наконец настоящим делом. Собери волю в кулак, старина, и выберись наконец из этой трясины.

– А стоит ли? Я и сам не знаю. Мне никак ни на что не решиться. Пошли в кафе, приятели ждут.

Он встал, улыбнулся, потянулся и рассмеялся, увидев, как у Тома вытянулось лицо, – зря глупый старина Том так хорошо о нем думает, – а потом они под руку отправились в кофейню на углу: Кики распевал «Лучшее пойло на свете» и гадал, почему на душе сегодня не так светло, как обычно.

В кафе уже дожидалось человек шесть-семь приятелей, которые при появлении Кики приветственно завопили. Там были Бест, его новый, очень близкий друг; Банкрофт[90], сын американца-историка, – юноша, который очень нравился Кики, – такой умный, рассудительный, серьезный, так непохожий на него самого. Они пели, болтали, смеялись, вели свирепые споры, обсуждая достоинства английских писателей Кингсли и Карлайла[91], но потом эта, более глубокомысленная часть вечера прервалась бурным вторжением рыжеволосого Швейцарца, с которым Кики делил мастерскую, – о появлении его свидетельствовал грохот переворачиваемых столов и стульев, звон разбитого стекла и верещание девушек, которых он целовал. Ему было на всех и на все плевать, он выбирал себе в жертву какого-нибудь почтенного, безобидного хлюпика, который пил пиво в уголочке, и перебрасывал его через плечо под радостный рев остальных посетителей.

– Шумнейший, неугомоннейший и гениальнейший дьяволюга, – говорил, смеясь, Кики и усаживал Швейцарца рядом с собой; Швейцарец, уже успевший пропустить стаканчик-другой, настаивал на том, чтобы угостить всех присутствовавших за свой счет.

«Все это, конечно, славно и весело, – размышлял Том Армстронг, – и, полагаю, развлекаться так из вечера в вечер очень забавно, вот только это никак не приближает Кики к его цели».

Он думал о рисунках и набросках, которые видел в мастерской, – все они свидетельствовали о недюжинном таланте, но ни один из них не был закончен.

– Да ты видел, чтобы я закончил хоть что-нибудь, кроме сигары? – осведомился Кики как-то раз, а потом отошел к роялю и начал что-то наигрывать одним пальцем.

Он плыл по течению, и если позволит себе плыть еще сколько-то, то ни к чему другому уже не будет способен. Как ему не хватает материнского упорства и силы воли, думал Том Армстронг. Уж эта дама – из чистого железа! Нос всегда по ветру, глаз как у орла. Никогда и на пять минут не оставляет его, Тома, наедине с Изобель…

Зима и весна миновали, а в творчестве Кики так ничего и не добился. Он начал делать серию иллюстраций к «Королевским идиллиям»[92], но где же в Дюссельдорфе сыскать натурщиков для образов Ланселота и Гвиневеры?

Армстронг продолжал уговаривать его ехать в Англию – сам он собирался туда в мае, – но Кики все никак не мог решиться.

Он словно ждал, что кто-то другой примет за него окончательное решение; собственной воли у него будто и не было. Он пока даже не обсуждал это с матерью, и вся затея висела в воздухе. Он твердо знал, что мама не захочет возвращаться в Лондон: на континенте они с Изобель смогут жить куда более экономно.

А потом, сразу после Пасхи, он вдруг решился – будь что будет, он едет в Англию; причем решение это странным образом совпало с приездом в Дюссельдорф друзей Изобель, Уайтвиков, – в начале мая они собирались вернуться домой.

Поначалу Кики тушевался в присутствии Эммы. Она выглядела даже миловиднее, чем на миниатюре, которую он тайком от всех носил в кармане жилета, будто талисман. Она оказалась очень высокой, совсем взрослой, и он уже не смел ее дразнить, как дразнил когда-то школьницу с косичками; впрочем, в повадке ее сквозили такая серьезность, ласковость и обаяние, что он скоро забыл про смущение, начал показывать ей наброски и даже делиться своими смелыми планами, которых не поверял больше никому, кроме Тома Армстронга.

О мисс Льюис он, можно сказать, позабыл вовсе, попросту выбросил ее из головы. Это стоило Эллен и Изобель, которые встречались с Льюисами каждый день, многих неловких минут: им приходилось оправдываться за Кики, говорить, что он очень занят. В один такой день, едва представив мисс Льюис благовидную причину его отсутствия, они все вместе возьми и натолкнись на Кики, который прогуливался с Эммой и ее матерью в дюссельдорфских садах. Мисс Льюис жарко покраснела и почти сразу же под каким-то предлогом поспешила домой. Все это на людях, чрезвычайно неловкая сцена. Эллен пыталась понять, не связал ли Кики себя какими-то обязательствами. Да, это, конечно, очень мило со стороны Кики – показывать Уайтвикам красоты Дюссельдорфа, но почему он делает это один? Почему не собрать большую компанию и не пригласить и Льюисов?

Изобель предположила, что Кики увлекся Эммой. Сущий вздор! Эмма почти ребенок. Милый, добросердечный ребенок, но она совершенно не в его вкусе. Какие Изобель говорит глупости! Нет, Кики просто бестактен и бездумен; ему следовало посоветоваться с матерью, преж де чем вступать с Уайтвиками в такие странные отношения. Она с ним еще об этом поговорит.

Поговорила – но на удивление не нашла в нем никакого отклика. На укоры по поводу мисс Льюис он только пожал плечами и сказал, что она всегда была ему безразлична и он ни в коем случае не давал ей надежды. Ну а раз ситуация сложилась такая неловкая, лучше всего ему просто уехать из Дюссельдорфа.

Он, видите ли, очень серьезно говорил с Томом, и Том считает, что в Лондоне его ждут самые лучезарные перспективы. Если его рекомендуют в какую-нибудь газету в качестве иллюстратора, о будущем можно будет не беспокоиться. Не исключено, что его даже пригласят сотрудничать в «Панч». Если мама одолжит ему десять фунтов, он обязуется вернуть ей долг в течение трех месяцев. В Лондоне он найдет дешевое жилье и будет трудиться как каторжный. Кстати, Уайтвики уже пригласили его пожить у них – когда он обсуждал с ними эти планы; он ответил отказом, но миссис Уайтвик любезно предложила столоваться у них и вообще обещала за ним приглядеть.

Поначалу Эллен не знала, что и сказать. Кики будет жить в Лондоне, без ее присмотра, – нет, она все-таки этого не одобряет. Миссис Уайтвик, конечно, добрая душа, но она, разумеется, не сможет занять место матери. С другой стороны, она прекрасно видела, что в Дюссельдорфе Кики топчется на одном месте, а поскольку глаза его больше не требуют столь пристального внимания, то его дальнейшее пребывание здесь, конечно же, бессмысленная трата времени и столь ценных средств. Если он сможет на себя зарабатывать, для нее это станет огромным облегчением и она сможет лучше заботиться о бедняжке Изобель. В конце концов, бедную девочку не мешало бы приодеть, раз уж она бывает в обществе, – а если она не станет бывать в обществе, как она найдет себе мужа?

От Джиги никакой помощи точно не дождешься. Он с трудом сводит концы с концами в Сомюре – где уж ему думать про будущее сестры. А вот если Кики пробьется и преуспеет в Англии, он наверняка станет оказывать семье материальную помощь. Если, конечно, не женится. Впрочем, жениться, не имея реальных видов на будущее, – в высшей степени неразумно. Он уверяет, что никаких чувств к старшей мисс Льюис не испытывает, но ведь он оказывал ей внимание. Бедная барышня очень скверно выглядит в последние недели – с тех самых пор, как Кики стал проводить все свободное время с Уайтвиками. Это, конечно, не имеет никакого значения, но все же… О господи, что за комиссия – быть матерью большого семейства. Одни сплошные треволнения с утра до ночи. Луизе, не обремененной семьей, куда легче, пусть и бывает одиноко.

– Ты должен сам принять решение, – произнесла наконец Эллен, после того как посидела некоторое время, нахмурившись, что-то бормоча и цокая языком. – Я согласна дать тебе десять фунтов на поездку в Лондон – с условием, что расходовать их ты будешь крайне осмотрительно. Что же до нас с Изобель, я считаю, что мы сможем жить здесь более чем экономно – по крайней мере, некоторое время, пока не станет ясно, преуспел ты или нет.

Решение было принято – и Кики испытал глубочайшее облегчение. Он чувствовал, что в Дюссельдорфе попусту теряет время в нужде и безвестности, а значит, пора ехать в Лондон – или пан, или пропал. Если пропал – тогда остальное уже и не важно; если пан – ну, тут уж мы поглядим! Первое, что он сделает, – вернет матери ее десять фунтов.

Его обуяло страшное нетерпение. Уже настал май, в Дюс сельдорф и Графрат начали съезжаться на лето визитеры. Все те же знакомые лица мелькали в садах, в ресторанах, на концертах. В прошлом году это его занимало, теперь же атмосфера казалась удушливой – все то же самое, все лишено смысла. Веселье казалось вымученным, поверхностным, неискренним. Он сам не мог понять, как раньше терпел этих немецких принцев, что находил в них занимательного. Все они такие жирные, перекормленные. Какими блеклыми казались здешние дамы рядом с Эммой Уайтвик! Да, она еще очень юна и неопытна, но внешностью и обаянием даст любой сто очков вперед – мисс Льюис ей и в подметки не годится. Хорошо бы еще мисс Льюис не смотрела на него с такой укоризной: прямо чувствуешь себя подлецом. Черт возьми, да он ей никогда ничего не обещал! Можно подумать, они помолвлены. Страсть как неловко. Том был с ним согласен. Уйди красиво, наставлял его Том, в сложившихся обстоятельствах тебе больше ничего не остается. Скажи, что вы с ней друзья навек, мол, счастлив будешь при случае встретиться с ней в Лондоне, поблагодари за то, что она скрасила тебе зиму в Дюссельдорфе, а после вежливо откланяйся. Итак, воспоследовали официальные прощания – не без налета неловкости, особенно когда младшая мисс Льюис приняла их с Томом довольно холодно и сообщила, что у сестры ее разболелась голова: она легла в постель и спуститься не сможет. В определенном смысле так оно было проще, но, с другой стороны, ситуация была слишком уж очевидной. Кики подумал, не стоит ли все-таки потребовать встречи и тут же, на месте, сделать ей из чистой вежливости предложение. Не в состоянии он был никого обижать!

– Такт – дело хорошее, но не до такой же степени, – объявил Том и потащил его в кафе выпить напоследок по рюмочке.

Мать, разумеется, до полуночи не давала ему лечь, засыпая советами касательно здоровья и образа жизни – что ему делать дозволительно, а чего нельзя делать ни в коем случае. Будь он невестой накануне венчания, и то вряд ли бы ее наставления были столь же подробны и категоричны.

Кики улыбался, произносил «да» и «нет» и целовал ее в щеку. Соглашаться было куда проще, чем спорить, а еще он гадал, считать ли себя неблагодарным за то, что его так прельщает будущая одинокая лондонская жизнь, самостоятельная и независимая, без постоянных перекрестных допросов, от которых в семье, похоже, никуда не деться.

Да, собственно, такой уж одинокой жизни в Лондоне и не предвидится; рядом будет старина Том, да и другие парижские приятели, в том числе Тэмми, Пойнтер и Джимми Уистлер. Все они как раз в это время перебирались в Англию – все, кому предстояло сказать свое слово в искусстве. Они, как и он, поняли, что в Париже и Антверпене хорошо учиться, но, если хочешь создать себе имя и стать видной фигурой, дорога тебе в Лондон.

Настало утро; все слова прощания были сказаны. Изобель наказали не флиртовать слишком откровенно с немецкими принцами, а пожилую матушку пожурили за то, что в уголке глаза у нее блеснула слеза; после этого отъезжающие – Кики, Том Армстронг, миссис Уайтвик и Эмма – погрузились на рейнский пароходик, который должен был доставить их в Роттердам.

Воздух был теплый и свежий, уже веяло летом. Во всем чувствовалось какое-то обещание, какая-то надежда. На сердце у Кики стало легко. Он снял темные очки, которые проносил больше двух лет, и убрал их в карман. Десять фунтов, которые дала ему мать, были надежно упрятаны в конверт – десять фунтов из ее ежегодной ренты. От того, как он ими распорядится, зависело все его будущее. Он вытащил деньги, аккуратно пересчитал.

Эмма наблюдала за ним из дальнего уголка палубы. До чего же худой, думала она, покачивая головой, слишком худой, слишком бледный. Ни кровинки в лице.

Не умеет он о себе позаботиться, в этом она была уверена. Сколько курит – наверняка ему это вредно. Она вздохнула и перевела взгляд на проплывавший мимо пейзаж. Это, конечно, совсем не ее дело, но хорошо бы за ним кто-нибудь приглядел – промывал бы глаза, штопал носки, вовремя давал лекарство…

Кики положил десять фунтов обратно в конверт. Да, мама поступила очень великодушно. Ведь все, что у нее есть, – эти скудные дивиденды, которых она с таким нетерпением ожидает каждый квартал. Сам Кики даже не знал толком, откуда они взялись, – как-то это связано с бабушкой, которая умерла в Булони.

Какой она, судя по всему, была непотребной старухой! Мама почти никогда не упоминала ее имени. С другой стороны, если бы она не жила так, как жила, если бы не сочетание ее красоты и сметки, не стоял бы он сейчас с десятью фунтами в кармане на борту парохода, плывущего по Рейну. Он еще заработает состояние – и все благодаря ей. Кики рассмеялся и потянулся к карману жилета за неизменным карандашом.

В будущее он смотрел без страха, уверенный, что добьется успеха. Папа ничего не добился потому, что слишком уж верил в свои мечты. А он, Кики, добьется; он вздернул острый подбородок с решимостью, которой Луи-Матюрен никогда не обладал. Энергия Кики происходила из иного источника, она бежала по его жилам, та же энергия, что бурлила когда-то – семьдесят-восемьдесят лет назад – в крови одной женщины со вздернутым носиком и трепещущими веками.

В двадцать шесть лет она уже держала весь свой небольшой мирок в тонких, безжалостных пальцах, а теперь внук ее, в том же возрасте, плыл навстречу будущему, в котором ему предстояло достичь славы – сатирой на то самое общество, которым она вертела, как ей вздумается, в начале века.

Кики начал стремительно водить карандашом по обороту драгоценного конверта, однако на сей раз это была не карикатура. Это был портрет Эммы Уайтвик, которая непринужденно стояла у борта, обратив профиль к небу.

Часть шестая

16

По прибытии в Лондон Кики первым делом разыскал старых парижских приятелей, которые теперь подвизались в Англии. Джимми Уистлер предложил разделить с ним обшарпанную мастерскую в семидесятом доме по Ньюмен-стрит, и Кики с радостью согласился.

Это было длинное узкое помещение с окном в дальнем конце, выходившим на задворки; посередине висела занавеска, которая условно разделяла его на две комнаты. Ту часть, что поменьше, именовали спальней.

Трудно было найти пристанище более тесное и неуютное, но Кики в те времена мало заботила роскошь, а Джимми оказался очень занятным соседом. Правда, при этом – неисправимым болтуном. Зачастую Кики приходилось чуть не до рассвета выслушивать его рассказы о романтических похождениях – с десяти до полуночи рассказы казались очень занятными и остроумными, но ближе к трем-четырем утра начинали немного действовать на нервы.

Джимми Уистлер уже немалого добился: одна из его работ, к величайшей зависти друзей, попала на выставку в академии – остальные начинающие живописцы все еще таскали под мышкой пухлые папки со своими работами и искали встреч с влиятельными торговцами картинами. Мастерская на Ньюмен-стрит скоро превратилась в их любимое пристанище: Пойнтер, Ионидис, Ламонт и остальные частенько заглядывали сюда покурить, побеседовать и пофехтовать. Том Армстронг однажды привел Чарльза Кина из «Панча», и тот сразу же почувствовал себя как дома – курил чрезвычайно вонючую глиняную трубку и громко хохотал над шуточками неподражаемого Джимми, который с легкостью мог болтать и рисовать одновременно.

Все они обычно ужинали в ресторанчике на Касл-стрит, неподалеку от Кавендиш-сквер, – это была скорее харчевня, где в свободные от работы часы собирались мажордомы и лакеи. По воскресеньям Алеко Ионидис приглашал почти всех к своим родителям в Талс-Хилл, где устраивали замечательные вечеринки и куда сходилась «многообещающая молодежь» – поэты, художники, музыканты и прочие. Том Джекилл, друг Кики еще с пентонвильских времен, был начинающим архитектором; они возобновили дружбу, и Кики вскоре пришел к выводу, что ему страшно повезло в жизни – ведь у него так много замечательных друзей.

Постепенно начали появляться заказы, чем дальше, тем больше: он иллюстрировал разные произведения, печатавшиеся в журналах выпуск за выпуском. Через Кина Том Армстронг сумел представить его Марку Лемону, главному редактору «Панча», и великий человек снизошел до того, что заказал ему на пробу несколько буквиц. Заказ был выполнен успешно, и Кики стал время от времени посылать свои работы в «Панч», где их охотно принимали.

Примерно тогда же возникла новая газета под названием «Раз в неделю», и Кики стал одним из первых ее иллюстраторов. Журнал «Корнхилл» также время от времени принимал его работы, – словом, ему почти не приходилось сидеть без дела. Довольно скоро он сумел вернуть матери взятые в долг десять фунтов, хотя жить ему приходилось крайне экономно, поскольку никакой уверенности в работе на завтрашний день не было, – время от времени Кики оказывался совсем на мели, так что даже нечем было заплатить за лосьон для промывания глаз.

Как и у всякого молодого, встающего на ноги художника, случались у него минуты уныния, например когда редактор «Раз в неделю» не принял иллюстрацию, которая самому Кики казалась очень удачной; этот неожиданный эпизод разом остановил легкое головокружение от успехов, которым он начал страдать в последние месяцы, в основном из-за похвал и комплиментов друзей. Потом настроение его резко улучшилось, потому что Джимми Уистлер расхвалил клише для ксилографии, которое он нарисовал для «Панча», – кстати, моделью послужила Эмма, сидевшая в саду. «Д-д-дорогой Кики, – произнес Джимми, – да ну, да ну, это же п-п-просто замечательно. Это, ч-ч-черт побери, почти ничем не хуже моих гравюр!» То была практически неслыханная похвала. Позднее, когда они обедали в ресторане на Пэлл-Мэлл, Джимми снова заговорил об этой работе и даже сравнил Кики с Личем и Миллесом[93].

– Знаешь, Кики, все твои первые талантливые рисунки для «Панча» и «Раз в неделю» были очень т-т-толковые, да я ничего другого и не ждал от такого т-т-талантливого парня; но этот рисунок – совсем из другого разряда, я г-г-готов признать его настоящим произведением искусства.

Кики был так потрясен, что поведал обо всем этом матери и Изобель в отдельном письме. «Если зрение и в дальнейшем меня не подведет, – писал он, – рано или поздно я стану великим художником. Я пока еще не совсем определился со своим стилем, но мне не хочется рисовать для „Панча“ так, как рисуют все. Я по природе не комедиант, ну и, конечно, подражать стилю Лича совершенно бессмысленно. Зато когда я найду свой, мне тоже никто не сможет подражать!»

В письме к Изобель он более подробно рассказал и о своих сердечных делах.

«Ты спрашиваешь о состоянии моих ветреных чувств, – пишет он. – Так вот, я обожаю Эмму, которая позировала мне для того самого клише, да вот только, знаешь, толку-то – pas le sou, hein?[94] – да еще и ее родня – куда тут?! Я все пытаюсь понять, нравлюсь ли я нашей милой недотроге. Она научилась ценить книги и музыку, которыми я восхищаюсь, и слушать, с каким презрением она рассуждает о тех, кто не наделен столь же утонченным вкусом (qu’elle n’a que depuis trois mois)[95], очень забавно.

А теперь догадайся – кто собирается приехать в Лондон, чтобы многообещающий юный племянник поводил ее по разным местам? Тетушка Джорджи! Не буду я, пожалуй что, представлять ее Эмме…»

Джорджи действительно заявилась в Лондон, хотя могла бы и повременить: муж ее в Милфорде совсем разболелся. Приехав, она тут же примчалась на Ньюмен-стрит, такая же миловидная, пушистая и игривая, как всегда. Кики устроил в ее честь прием, однако на его друзей она не произвела особого впечатления; хуже того – выглядела в их глазах ну вовсе провинциалкой, разнаряженной до нелепости, а когда они пошли ужинать, все извинялась, что у нее нет перчаток.

Джимми один раз глянул на нее и за весь вечер не сказал ей ни слова.

По счастью, Джорджи была слишком поглощена собой, чтобы заметить его высокомерие; она возомнила, что пользуется в богемных кругах succès fou[96], поглядывала на друзей Кики из-под длинных ресниц и болтала без умолку. Ее ужимки и нелепые позы, которые она принимала, смешили их просто до колик – о чем она, понятное дело, не догадывалась, – и потом ее передразнивали еще много недель. Кики, со свойственным ему великодушием, выбивался из сил, чтобы ее развлечь, однако, хотя он и чувствовал к ней своего рода родственную приязнь, ему делалось стыдно всякий раз, когда он вспоминал о своей детской влюбленности и о том, как шесть лет назад едва не потерял голову. Он ощутил явственное облегчение, когда отвез ее обратно в Милфорд к больному мужу и снова смог спокойно отужинать у Уайтвиков, не сводя глаз с Эмминого профиля на другом конце стола. Между супругами Уайтвик никогда не было согласия, и за столом они постоянно переругивались. Пожилому джентльмену стоило только открыть рот, как жена уже ему противоречила, однако Эмма, неизменно сохранявшая холодное спокойствие, обладала талантом миротворца и знала, как их помирить и восстановить нормальную атмосферу.

После ужина мистер Уайтвик дремал над стаканом портера, а супруга его клевала носом в своем кресле, так что Кики и Эмма невозбранно забирались в уголок гостиной и могли спокойно поговорить. Иногда Эмма читала ему вслух, если видела, что он устал после долгого трудового дня; Кики же невольно приходило в голову, как приятно и покойно ему было бы, будь это их собственный дом, будь они с Эммой женаты, не дави на него необходимость через час встать, надеть пальто и брести по холодным улицам обратно в голую комнатушку на Ньюмен-стрит. Друзья – это замечательно, Джимми – такой затейник, и все же собственный дом, пусть совсем маленький, и спокойная, размеренная, раз и навсегда налаженная жизнь, да еще и ангельское существо вроде Эммы, которое встанет рядом на колени и прижмется щекой к твоей щеке, если ты устал и впал в уныние, – это совсем другое дело.

Ему нравился шелест ее платья, ее мягкий, тихий голос и дивный запах лаванды, – казалось, это не отдушка, а ее собственный аромат. Да вот только, черт возьми, какой смысл во всех этих размышлениях? Он и на себя-то едва зарабатывает, на что содержать жену? Вот если бы у него были постоянные заказы, если бы он был уверен, что никогда не залезет в долги и что правый глаз никогда его не подведет! Впрочем, рано или поздно все наладится. Он отнесет в «Панч» свой очередной эскиз/рисунок, и Марк Лемон расхвалит его до небес – пообещает, что если Дюморье и дальше будет продолжать в том же духе, через сколько-то там лет его возьмут в «Панч» штатным сотрудником, и он выйдет из редакции с полудюжиной заказов и разве что не спляшет канкан прямо посреди улицы. Вот только не исключено, что потом, скажем через полмесяца, произойдет строго противоположное. В «Раз в неделю» решат сократить количество иллюстраций, в «Корнхилле» временно не окажется никакой работы, а новая газета «Лондонское общество» наймет блистательного молодого рисовальщика Фреда Уокера, стиль которого очень похож на стиль Кики, только в сто раз лучше, – вот какие страхи терзали молодого человека. Уокер был славный парень, щеголеватый и всегда одет с иголочки. Кики он очень нравился, вот только Уокер, наверное, и без заказов не умер бы с голоду, да и не мечтал жениться на самой лучшей девушке в мире.

Кики прожил в Лондоне уже почти год и многого добился, однако ему было еще очень далеко до положения «преуспевающего художника». Весна 1861 года принесла целую череду несчастий. Сначала удар постиг семью Уайтвиков – внезапно, после стольких лет, рухнуло их предприятие, и старики остались в очень стесненных обстоятельствах: вынуждены были перебраться в скромное жилье и больше не принимали.

В результате мечта о браке сделалась еще более несбыточной. А потом из Дюссельдорфа пришло письмо от Эллен: Джиги опять в беде, долги, как обычно, – и если долг не будет погашен, заимодавец поставит в известность его полковника. Кики отправил брату пять фунтов, в которых и сам сильно нуждался, и получил в ответ жизнерадостное письмо, в котором про деньги даже не упоминалось.

В апреле в Милфорде скончался горемычный Джордж Кларк, оставив беспомощную, растерянную вдову, восьмилетнего сына и очень скромную сумму денег. Смерть его стала для Эллен тяжким ударом, и она тут же поделилась печальной новостью с Луизой: «Я знаю, какие ты испытываешь чувства по столь прискорбному поводу. Несчастный брат очень страдал – опухали ноги, мучила одышка, однако, по счастью, скончался он тихо, как истинный христианин, и едва ли не последние его слова были: „Передай Эллен, что я очень счастлив“. Его душевным страданиям, как и физическим, пришел конец; я прекрасно знаю, что его тяготило его положение, притом что работа у него была прекрасная и весьма почтенная. Однако в Милфорде он чувствовал себя похороненным заживо, он сам говорил мне об этом, когда мы там гостили, и, не будь он обременен женой и ребенком, он наверняка вернулся бы на военную службу и уехал куда-нибудь в чужую страну – за ним ведь всегда оставался его чин капитана. Что теперь будет с Джорджи и Бобби, не знаю. Отец ее в Индии, а мать, насколько мне известно, живет в Брайтоне. Судя по всему, они ничего для нее делать не собираются: по моим сведениям, люди они крайне скаредные, и мать ее способна потратить сто гиней на бальное платье, но дочери она не дала денег даже на дорогу из Милфорда, так что понятно, чего от них ожидать. Полагаю, Джорджи захочет приехать в Дюссельдорф и поселиться вместе со мной и с Изобель, но мне этот план не представляется удачным. Сын ее не сможет получить здесь достойное образование, я же не уверена, что ее общество пойдет на пользу моей дочери, не говоря уж о том, что в итоге все расходы по их содержанию лягут на меня, а мне, как тебе известно, это не по средствам. Мне едва хватает денег на то, чтобы прилично одевать дочь, – она очень много бывает в обществе и вообще самая популярная девушка в Дюссельдорфе. Немецкие принцы сходят по ней с ума; увы, ни у кого из них нет денег. Мы, разумеется, не можем устраивать у себя приемы, однако к нам захаживает на чай принц Голштинский – явился на днях и застал меня за разговором с портнихой Изобель: вокруг клубы белого муслина, а вся комната завалена обрезками и лоскутками. Но он, надо тебе сказать, так хорошо воспитан, что не заставил меня испытать смущение. Он сообщил, что, по всей вероятности, дочь его брата (наследника датского престола) выйдет замуж за принца Уэльского. Ей всего семнадцать, и она, по его рассказам, очень хороша собой[97]. Если бы у Изобель было хотя бы небольшое состояние, она без труда нашла бы себе мужа – иными словами, имела бы возможность познакомиться с каким-нибудь богатым англичанином, вот только, увы, богатые англичане в Дюссельдорф не ездят. Я очень страшусь, что она скоро подурнеет, и тогда уж никто ее замуж не возьмет. Про Кики теперь упоминают в газетах, и на днях один джентльмен спросил у Изобель, не сестра ли она подающему надежды молодому иллюстратору из „Панча“. Меня это радует. Судя по всему, он очень сблизился с Эммой Уайтвик. Она всем хороша, вот только не из той семьи, с которой хотелось бы породниться, тем более что они сильно обеднели и вряд ли смогут ее обеспечить; так что партия совершенно неподходящая. Впрочем, Кики очень переменчив. В прошлом году, примерно в это же время, он был очарован мисс Льюис – она, как мне кажется, до сих пор его не забыла. Впрочем, всеми этими разговорами несчастного моего брата не вернешь. Я все время думаю о нем, о его оставшейся без поддержки семье. Если со мной что-то случится, как станет жить Изобель? Эта мысль терзает меня постоянно. Напиши, дорогая Луиза, наставь меня. И вот еще что – не смогла бы ты оплатить этот небольшой долг Эжена? У меня сейчас нет решительно ничего. Мы даже пьем чай без сахара, а вина я уже сто лет не видела; выгляжу как дряхлый скелет и так слаба…»

Луиза, которая ради Эжена давно уже уреза́ла себя в чем могла и к сахару не прикасалась лет десять, тут же послала ему денег и, несмотря за замучивший ее ревматизм, из-за которого почти не выходила из комнаты, сумела доковылять до церкви и поставить свечу за упокой Джорджа Кларка, воспоминания о котором навсегда остались для нее окрашенными в цвета несбывшегося.

Овдовевшая Джорджи стала для всех Дюморье источником постоянных треволнений. В письмах к Кики Эллен, почитай, только о ней и говорит – не мог бы он выяснить, чем ей готова помочь ее семья? Кики, страшно занятого – «Панч» заказал ему серию рисунков, – против воли втянули в эти обсуждения, и ему пришлось съездить в Брайтон и повидаться с несчастной теткой.

Она похудела и облачилась в траур (капор шел ей чрезвычайно), но выглядела вовсе не такой подавленной, как он ожидал, хотя и постоянно крутила в руках нелепые кружевные платочки. Она смертельно обиделась на родителей, которые не соглашались выделить ей достаточно денег, чтобы обосноваться в Лондоне, и твердо решила вернуться в Индию, где жил ее брат. Бобби, заметила она между делом, можно оставить здесь, поместив в военное училище. Бобби, запуганный восьмилетний мальчик с бегающим взглядом, мрачно покосился на кузена из-под ресниц и ничего не сказал.

Кики понятия не имел, что ей посоветовать, и опрометчиво заметил, что тетя Джорджи с маленьким Бобби могли бы несколько месяцев погостить в Дюссельдорфе, у его родных, прежде чем принять окончательное решение касательно Индии. Джорджи тотчас же ухватилась за это предложение. Нет лучшего способа поправить ее пошатнувшиеся нервы, сказала она. И разумеется, Кики должен их туда отвезти, возгласила она, хлопая ресницами. Кики тут же возразил, что у него нет денег на такую поездку. Вздор, отрубила его тетушка, она покроет все расходы. Кому, как не тетке, о нем позаботиться? Кики вспыхнул, потупился. Да, не дело, если Джорджи поедет одна, без присмотра; правда и то, что он с удовольствием повидался бы с матерью и сестрой после годичной разлуки.

– Поглядим, что скажет на это мама, – вывернулся он наконец.

Джорджи одарила его сияющей улыбкой, а потом, вспомнив, что она вдова, слегка понурилась и приложила платочек к глазам; выглядела она при этом такой хрупкой и несчастной, что, попроси она отвезти ее к антиподам, Кики согласился бы и на это.

Он вернулся в Лондон, пытаясь понять, связал ли уже себя обязательствами касательно Дюссельдорфа, а потом вспомнил, к вящему своему стыду, что Льюисы по-прежнему там, никуда не делись, и, по словам Изобель, старшая мисс Льюис все еще не залечила своего разбитого сердца и все еще ожидает от него предложения.

Как это будет мучительно! Нет, он положительно не может ехать в Дюссельдорф, пока Льюисы там. Чтобы отрешиться от всех этих забот, он пошел пообедать к Уайтвикам, а после обеда повел Эмму на дневное представление «Рюи Блаза»[98].

День был погожий, и после спектакля они решили пешком дойти до ее дома на Риджент-стрит. Эмма выглядела даже очаровательнее обычного и так искренне сочувствовала Кики, что сердце его растаяло окончательно – при каждом взгляде на нее у него подгибались колени. Он не смог долее сдерживаться и напротив универсального магазина Питера Робинсона предложил ей стать его женой.

– А ты уверен, что не передумаешь? – спросила она очень серьезно.

И он ответил:

– Нет, нет, никогда! – И готов был упасть перед ней на мостовую.

– Ну хорошо, – сказала она. – Тогда я согласна.

И тут подъехал кеб и забрызгал их обоих грязью с ног до головы.

Кики пожалел, что не выбрал для своего признания более романтического места, Эмма же хохотала над ним, и он вдруг понял, что больше ничто в этом мире уже не имеет значения. Они рука об руку отправились дальше, чтобы сообщить новость Эмминым родителям, – те дружно бросились дочери на шею и зарыдали, утверждая, что только об этом и мечтали. Разумеется – в этом сходились все четверо, – речь пойдет о долгой помолвке. Пока Кики не по средствам содержать жену. Еще года два им нечего даже и помышлять о браке. Но унылая перспектива столь долгого ожидания пока не тяготила счастливую парочку. Они радовались своему новому положению обрученных и совершенно не думали о будущем.

На следующий день Кики письмом сообщил о помолвке своей матери. К его изумлению, она приняла новость благосклонно. «Естественно, о браке не может быть и речи еще многие годы, – писала она в ответном письме, – однако помолвку я одобряю. Вы знакомы уже семь лет, и я помню, что, когда ей было четырнадцать, твой бедный папа считал ее очень рассудительной девочкой. Вряд ли ты мог сделать лучший выбор; она во всем слушается родителей, заботливо ухаживала за матерью, когда та занедужила, искренне переживает из-за свалившихся на них невзгод, а не думает только о себе. Из хороших дочерей получаются хорошие жены. Насколько я понимаю, она души в тебе не чает, и я с материнским тщеславием готова сказать: „Ну еще бы!“ – ведь ей выпало счастье стать женой человека, который вызывает восхищение, где бы он ни оказался, а по общественному положению куда выше всей ее родни. Надеюсь, что, когда придет время, мистер Уайтвик проявит щедрость. По моим представлениям, он должен выделить ей не меньше сорока фунтов в год, позаботиться о ее гардеробе и меблировать вам квартиру. Впрочем, англичане очень любят перекладывать все расходы на плечи мужей – это мне прекрасно известно. Ну да ладно – каждому дню своя забота».

Кики, признаться, ждал куда худшего. Поток упреков его бы вовсе не удивил. У старой маменьки чертовски твердые убеждения. Если бы она с самого начала невзлюбила Эмму, ее было бы не удержать. Впрочем, с Эмминым происхождением она не смирится никогда, на этот счет он не обманывался. При любом удобном случае ему будут тыкать Уайтвиками в лицо. Бедный старенький мистер У. – совершенно безобидное создание, пусть он не джентльмен, не высшей пробы – разве это так важно? Да полно, в наше время торговцы на каждом шагу. И потом, если разобраться, а кто такие Дюморье? Он-то, конечно, догадывался, в чем все дело. Мама вбила себе в голову этот вздор касательно королевской крови. Давно бы уж пора о нем забыть. Кики вообще не видел, чем тут можно гордиться. Связь на стороне – чего уж гаже. Кроме того, поди докажи хоть что-то наверняка. Он как-то раз решился задать этот вопрос дяде Джорджу, так дядя Джордж тут же захлопнул створки, как устрица.

А вот на предмет того, что Уайтвики выделят Эмме содержание, мама излишне оптимистична. Зная их нынешние обстоятельства, он не ждал ровным счетом ничего. Вот почему ему придется работать усерднее, чем когда-либо, – ведь он должен будет содержать жену. По счастью, «Панч» теперь брал почти все его работы, да и «Корнхилл» с «Раз в неделю» опять стали регулярно давать заказы.

Последняя, кстати, только что приняла у него еще и текст. Как-то в свободную минуту он сел и описал приключения химика-аналитика в девонширской шахте, дополнив рассказ иллюстрациями, и «Раз в неделю» заплатила ему за это двадцать фунтов. Так что, если зрение подведет окончательно, он, пожалуй, сможет зарабатывать пером. Он попытался разыскать свои записи про Кэрри и Мехелен, однако в его бумагах сохранилось лишь несколько разрозненных страниц. Остальное, видимо, пропало еще в Дюссельдорфе. Кики вспомнил, что смог, почти полностью переписал текст, перенес действие в Париж, ввел в повествование некоторых своих друзей из богемы. Получился этюд из парижской жизни, в рукописи набралось около двадцати четырех страниц.

Он отправил эту вещь в «Корнхилл», но там ее не приняли, а поскольку для «Раз в неделю» она была длинновата, он отказался от мысли ее опубликовать и засунул в ящик стола вместе с незаконченными набросками.

Кто знает, возможно, в один прекрасный день он переработает эту вещицу в роман…

Пришло письмо от Изобель (Льюисы отбыли, так как старый Льюис серьезно болен) и примирило его с мыслью о кратком визите в Дюссельдорф. В июле Кики уже сопровождал тетю Джорджину и юного Бобби в Германию. Эллен нашла, что он бледен, однако выглядит неплохо, – судя по всему, английская еда соответствует его конституции и идет ему на пользу.

Через два дня у него уже был утомленный вид – столько всего нужно было обсудить после годичной разлуки, что мать допоздна не давала ему спать, они беседовали до трех ночи, а кроме того, в Дюссельдорфе ей приходилось кормить его нездоровой пищей; в общем, она и сама понимала, что визит этот плачевно сказывается на его здоровье. В Англии он, безусловно, окреп, выровнялся во всех отношениях, о работе своей рассказывал с энтузиазмом. Похоже, он искренне привязан к Эмме и хорошо относится к ее родным. Эллен надеялась только, что он не забудет полностью свою собственную семью.

Она не могла отделаться от мысли, что так рано связывать себя помолвкой опрометчиво. Судя по всему, мистер Уайтвик все же не сможет выделить Эмме никакого содержания, а это значит, что все расходы лягут на Кики. Впоследствии, в разговоре с Изобель, Эллен заметила, что Кики мог бы сперва подумать о собственной семье. Ему ведь прекрасно известно, что мать и сестра живут в страшной бедности, ничего не могут себе позволить, а он – поди ж ты! – вознамерился в обозримом будущем жениться, а значит, будет содержать жену, хотя мог бы содержать их. Если он что-то и заработает, деньги, конечно же, пойдут Эмме и их детям. Ни мать, ни сестра ничего не получат. Ему она ничего такого, естественно, не сказала, однако он не мог не заметить, что всякий раз при упоминании о его женитьбе мать слегка поджимает губы и шмыгает своим длинным носом; тогда он решил, что лучше и вовсе об этом помалкивать и больше рассказывать о своей работе, а потом, в конце недели, просто вернуться в Лондон к своей верной Эмме. Его несколько тревожило, смогут ли мама и тетя Джорджи ужиться под одной крышей, и то, что ему не придется при этом присутствовать, доставляло ему нескрываемое облегчение. Дюссельдорфские пересуды казались ему теперь просто ничтожными, а мама с Изобель не могли говорить ни о чем другом.

Какая здесь душная, спертая атмосфера в сравнении с той жизнью, которой он живет в Лондоне; как он благодарил судьбу за то, что смог отсюда вырваться! Вернувшись в Лондон, он почувствовал себя другим человеком, возобновил упражнения с гантелями и снова стал съедать баранью котлету на завтрак.

У него успел образоваться очень широкий круг друзей. Помимо Ионидисов из Талс-Хилла, которые устраивали такие интересные приемы, его представили еще одному покровителю художников и писателей, некоему Артуру Льюису (не имевшему никакого отношения к Льюисам из Дюссельдорфа) – его приемы и музыкальные вечера были на устах у всех творческих людей Лондона.

Артур Льюис позднее женился на актрисе Кейт Терри, сестре Эллен Терри, однако в начале шестидесятых еще был холостяком. Он проникся к Кики самыми горячими чувствами и дал ему полную свободу приводить к себе в дом любых своих друзей. Именно здесь Кики познакомился с Фредериком Сэндисом[99] и Вэлом Принсепом[100] – оба стали его закадычными друзьями, – а также с тщедушным Фредом Уокером[101], его соперником-рисовальщиком, с Миллесом, прекрасным, как юный греческий бог, и с великим Уоттсом[102].

Кики все они очень нравились, и приязнь эта была взаимной, однако ему хватало благоразумия не вступать ни в одну из многочисленных мелких группировок, которые были между собой неразлейвода, зато чужаков не жаловали. Это относилось, в частности, к Джимми Уистлеру – он сделался слишком придирчивым компаньоном, и Кики перебрался в другую мастерскую, на Бернерс-стрит, оставив Джимми в обществе двух новых товарищей, Фантен-Латура[103] и Легро[104]. Это трио образовало свой кружок с поэтами Россетти[105], Суинберном[106] и Джорджем Мередитом[107].

– Они, конечно, ребята славные, старина, – сетовал Кики в задушевной беседе с Томом Армстронгом, – но, между нами говоря, лучше с ними не связываться. Как и всякое общество взаимного восхищения, они так и пышут благородным презрением по адресу всех, кто не входит в их избранный круг. Я убежден, что, если хочешь сделать что-то действительно стоящее, нужно прежде всего идти своей дорогой – ну и, конечно, работать в полную силу, а самое главное – поменьше об этом болтать.

С этим Том Армстронг был согласен от всей души, да и вообще не мог не порадоваться за своего друга: волосы Кики теперь стриг гораздо короче, отказался от бархатных курток и со скрытым неодобрением смотрел на всех этих фатов, которые разгуливали с лилиями в руках, а заодно и с чужими женами. Эмма, вне всякого сомнения, сыграла роль его доброго ангела. Без ее влияния он, возможно, стал бы совсем другим человеком. Теперь же он трудился как раб на галере, потому что хотел жениться и зажить собственным домом, так что ему было совсем не до глупостей.

Общение со столпами артистического общества отнюдь не вскружило ему голову; напротив, он только отточил свое чувство юмора, а еще у него наконец проявились задатки сатирика. Все они так много о себе воображали – Лейтон[108], Миллес и прочие иже с ними, – впрочем с полным на то основанием, ведь они великие люди и имена их останутся в памяти потомков… Но черт побери! Неужели им никогда не приходило в голову тихонько усмехнуться про себя и спросить: «Да какое все это имеет значение?»

Вэл Принсеп был потешным парнем и отличным товарищем; здоровущий как бык – шестнадцать стоунов веса, шесть футов и один дюйм роста; у Кики всегда была слабость к гигантам. Или Уоттс – неисправимый романтик. Как-то раз он пригласил Кики на ужин в Малый Холланд-хаус[109]. Кики явился в вечернем туалете и обнаружил, что на встретившем его хозяине старая, заляпанная краской блуза и домашние туфли – ни галстука, ни воротничка. Уоттс угостил всех присутствовавших отменным ужином, но сам ел только поджаренный хлеб с маслом.

Среди приглашенных был Берн-Джонс[110], и Кики к нему немедленно потянулся. Ангел, а не человек, такой тихий, воспитанный, и – боже правый! – как он работает с цветом!

Почетными гостями был Миллес с женой. Миллес действительно был неописуемо красив и несколько рисовался в роли всеобщего любимца, чем поверг Кики в легкое смущение. Жена Миллеса, которая раньше была женой Рескина[111], Кики разочаровала – совершенно никакая, поделился он впоследствии с Томом, удивляясь, зачем Миллесу понадобилось с ней бежать.

– Я от кого-то слышал, что Рескин был чертовски рад сбыть ее с рук, – теперь я понимаю почему, – добавил он.

На всех подобных приемах Кики был неизменно востребован как певец-любитель, в течение вечера его обязательно просили что-нибудь исполнить.

Его это совершенно не смущало: петь у него получалось естественно, без усилия, как пел когда-то его отец; не исключено, что публике его исполнение нравилось больше, чем усилия профессиональных вокалистов. Вечера проходили приятно, ему все очень нравилось, оставалось желать только одного: чтобы он, как женатый человек, мог брать с собой Эмму, вместо того чтобы тащиться часа в четыре утра в свою комнатушку на Бернерс-стрит, в одном экипаже с огненноволосым Суинберном, который был слишком пьян, чтобы оставаться занятным собеседником.

Вернувшись с одной из таких вечеринок, он нашел дома совершенно безумное письмо от Джиги, присланное экстренной почтой из Компьена, куда его направили после Сомюра; в письме говорилось, что некий приятель согласился выкупить его из армии, что ему позарез надоела такая жизнь и может ли он приехать в Лондон и поселиться у Кики?

Да уж, на сей раз неисправимый Джиги хватил через край! Ни к какому другому делу, кроме военного, он был не способен, да и к военному не слишком, а тут вдруг надумал отказаться от всех видов на будущее и окунуться в гражданскую жизнь без гроша за душой. На следующий день пришла сумбурная открытка от Изобель. Ей Джиги написал примерно то же самое, пригрозил, что заявится в Дюссельдорф, – маму от этого едва не хватил удар.

«Единственный способ его образумить – повидаться с ним лично, – писала Изобель. – Я сегодня же поеду туда поездом. Мама страшно переживает, ей нездоровится, но все равно мне лучше поехать. Я вернусь через несколько дней».

Какая смута, какой переполох! Какой старина Джиги все-таки безмозглый и бестактный! Что он станет делать, уволившись из армии?

– Жалко, что он не твой брат, – пожаловался Кики Эмме. – Уж ты бы знала, как его приструнить.

Он как раз показывал ей картины в Национальной галерее, так что ответила Эмма не сразу.

– Знаешь, – произнесла она ни с того ни с сего, – я только что видела мисс Льюис из Дюссельдорфа, она посмотрела на меня, потом отвернулась и поспешно вышла. Вот ведь странно.

– А ты не ошиблась? – спросил Кики, мучительно краснея. – Это точно была она?

– Она, безусловно, – подтвердила Эмма. – Я другого не понимаю: почему она не захотела с нами поговорить?

Экая незадача, думал Кики, – уж он-то знал, что у мисс Льюис прекрасное зрение и долгая память. Это похоже на окончательный разрыв. Боже, ну как же неловко!

– А мне казалось, вы с Льюисами такие друзья, – заметила Эмма.

– Я сам не понимаю, – соврал Кики. – Пойдем посмотрим Ван Дейка.

Не дай бог столкнуться с ней снова! Он так и терзался до тех пор, пока они не вышли из Национальной галереи и не сели в омнибус.

– Тебе не кажется, что мисс Льюис почему-то меня невзлюбила? – спросила Эмма, возвращаясь к неприятной теме и глядя Кики прямо в глаза.

– Любовь моя, какая глупость! – сказал Кики и зевнул – верный знак глубочайшего смущения.

– Может быть, она была в тебя слегка влюблена в Дюссельдорфе?

– Вот вздор! – отрезал Кики. – У нас с ней нет совершенно ничего общего.

– Она очень хороша собой, – заметила Эмма.

– Наверное, кому-то действительно так кажется, но только не мне, – ответил Кики совершенно искренне. – Строго говоря, я никогда не находил в ней ничего привлекательного. На мой вкус, она слишком худа, а цвет лица у нее не идет с твоим ни в какое сравнение. Словом, мне решительно наплевать на мисс Льюис.

Этот выплеск выглядел несколько подозрительно. Эмма примолкла. Промолчала до самого дома. А потом пожаловалась на головную боль и рано ушла спать, оставив Кики пить портвейн с родителями.

В душе Кики проклинал Национальную галерею и все ее сокровища. Почему, ну почему у него нет двух тысяч годового дохода, нет постоянной работы и пары здоровых глаз – тогда бы он завтра же сделал Эмме предложение и положил конец этой неопределенности.

С этой ночи его долго мучили тревоги и бессонница.

17

Эллен Дюморье пребывала в полном расстройстве чувств. Начать с того, что ей нездоровилось: мерзкая немецкая пища совершенно ей не подходила, несколько дней назад она поела свинины, которая вызвала у нее жуткое несварение. Новая дюссельдорфская квартира оказалась неудобной, а хозяйка постоянно их грабила.

Льюисы уехали в Англию – старый мистер Льюис, увы, скончался, – из других же здешних англичан ей никто был не по нраву.

Тут еще Эжен устроил этот переполох – надо же, решил уйти из армии! Изобель пришлось ехать в такую даль, чтобы его переубедить, – одних расходов сколько; сестре удалось уговорить его остаться до конца срока, однако Эллен-то, как никто, знала, с какой легкостью младший сын нарушает любые обещания и может в любой момент свалиться им на голову. Что до Джорджи, она вызывала у Эллен дрожь возмущения. Если в наше время все молодые вдовы так себя ведут, Эллен остается лишь радоваться тому, что сама она родилась в конце прошлого века. Джорджи оказывала самое пагубное влияние на Изобель, они только тем и занимались, что с утра до ночи хихикали и сплетничали о молодых офицерах и немецких принцах. Кроме того, Джорджи наряжалась как ненормальная. Уже потратила тридцать гиней на вечерние платья и при этом твердит, что ей нечем платить за образование сына, – ей даже хватило наглости предположить, что деньги ей мог бы дать полковник Гревиль из Милфорда. Не говори глупостей, ответила на это Эллен. Полковник был к ним очень щедр при жизни Джорджа, но это не значит, что он обязан брать на себя заботы о его вдове. Кроме того, вряд ли ее нынешний образ жизни – все эти туалеты и побрякушки – вызовет у полковника одобрение.

Эллен-то знала, о чем речь на самом деле: Джорджи постоянно намекала, что ей причитается доля из ежегодной ренты.

– Милочка миссис Кларк в свое время сказала, что я никогда ни в чем не буду нуждаться, – заявила она однажды. – Так что там все-таки с этой рентой – она полагается только вам или и Джорджу тоже?

Ну слыханное ли дело? Эллен так и затрясло от возмущения. Такая черная неблагодарность – а ведь она в 1851 году собрала всю посуду, все драгоценности, которые ей подарила мать, и отправила Джорджине в качестве свадебного подарка!

Раз уж она так бедна, почему не обратится за помощью к своей родне? У нее есть богатый дедушка и куча теток, наверняка кто-то из них согласится заплатить за обучение мальчика. Мало того что Джорджи оказалась тщеславной, расчетливой и бесконечно эгоистичной, выяснилось, что Бобби – воришка и неисправимый лгун. Каким он был чудным ребенком в три года – лучше не бывает, а вот теперь, в восемь, уже, почитай, законченный преступник. Хозяйка пожаловалась Эллен, что у нее пропали деньги из кошелька, – оказалось, их взял Бобби. Стыд и позор! Ребенка, конечно же, наказали, но Джорджи хватило наглости заявить, что он всегда воровал, даже в раннем детстве, и лично она понятия не имеет, как его остановить. Эллен долго разглагольствовала, какое горе и позор обрушатся на мать, если не наставить ребенка на путь истинный, но это не помогло. Кончилось тем, что Джорджина отправила его приходящим учеником в дешевую немецкую школу, а там он наверняка наберется замашек еще похуже нынешних. Эллен-то прекрасно понимала, что́ тайно замышляет Джорджина: бросить мальчика на попечение тетки, куда-нибудь сбежать – например, в Индию – и избавиться от всякой ответственности. Так вот, ничего из этого ее распрекрасного плана не выйдет. Эллен скорее сама уедет из Дюссельдорфа и обоснуется в какой-нибудь жалкой деревушке, чем согласится взять на себя заботы по воспитанию Бобби. И вообще, Джорджина такая лживая и лицемерная. Вечно жалуется немецким принцам на то, как дурно с ней обходится золовка. Уж это-то Эллен прекрасно видела. В последний раз, когда принц Голштинский пришел на чай, он с ней и словом не перемолвился, зато с Джорджиной болтал не переставая. Да, с приездом Джорджины Дюссельдорф стал совсем другим. К тому же и Изобель переменилась, усвоила глупые, фривольные замашки. Ей хорошо только тогда, когда вокруг толкутся люди. Эллен пыталась засадить ее за чтение полезных книг, напомнила, что образование нужно продолжать до могилы, но Изобель и слушать не стала. Не может она оставаться одна, ей весело только в обществе, когда есть с кем поговорить. А вот Эллен еще в ранней молодости воспитала в себе привычку довольствоваться собственным обществом и никогда понятия не имела, что такое скука. У Изобель, к прискорбию, совсем другая натура. Hereux ceux qui aiment s'instruire[112].

Если Изобель не выйдет замуж, ее ждет совершенно бесцельная, одинокая жизнь. Мать ее убеждена была в том, что найти мужа она сможет только в Лондоне. Там мужчины иногда женятся на бесприданницах, а в Германии они не могут себе этого позволить. Однако лондонская жизнь Эллен не по средствам, а у Кики пока нет дома, где она могла бы поселиться, значит придется и дальше влачить это неуютное, муторное существование и уповать на лучшее. Очевидно, что Джорджина никогда не представит Изобель ни одному подходящему человеку: всех интересных мужчин она приберегает для себя. Эллен никак не могла понять, с чего это Изобель так привязалась к тетке. Тем не менее они сделались неразлучны. Кстати, все эти вечеринки плохо сказывались на здоровье Изобель. Она сделалась худой, анемичной, совсем не такой привлекательной, как раньше. Да и передние зубы у нее стремительно портились, а искать в Дюссельдорфе пристойного дантиста – что искать иголку в стоге сена. У всех немцев отвратительные зубы; наверное, все дело в здешней воде.

Эллен чувствовала, что постоянно живет под дамокловым мечом, – Кики в Лондоне и полностью зависит от единственного глаза; Эжен в Компьене и, насколько ей известно, дурит хуже прежнего, а Изобель здесь, в Дюссельдорфе, – с гнилыми зубами и без мужа. Ну и жизнь – с утра до ночи сплошные переживания!

У бедного Кики в Англии хватало собственных забот. Пытаясь заработать на будущую жизнь с Эммой, он переутомился; весной 1862 года ему стало на нервной почве так плохо, что пришлось обратиться к врачу. Оказалось, печень его неким странным образом влияет на мозг, это приводит к бессоннице и постоянной подавленности. У него пропал аппетит, творчество вдруг лишилось и ценности, и смысла. Ему казалось, что он никогда не добьется успеха, никогда не заработает на семейную жизнь и ничего путного из него уже не получится.

Письма из Дюссельдорфа приходили часто, и в каждом из них содержались одни и те же жалобы на скудость жизни – когда наконец Кики обеспечит им более пристойное существование? Эмма же сильно похудела и выглядела измученной. Когда он начал расспрашивать, она созналась, что отношения между родителями вконец испортились, они грызутся с утра до вечера и она ждет не дождется, когда Кики на ней женится и заберет ее из домашнего ада. Все эти тревоги довели беднягу Кики едва ли не до полного отчаяния. Врач прописал сильное укрепляющее, от которого ему стало только хуже; кончилось тем, что он вырвался из лап эскулапа и поехал проветриться в Брайтон.

«Таких мучений и пыток никогда еще не выпадало на мою долю, – писал он Тому Армстронгу, – а причина, дружище, судя по всему, в переутомлении, тревогах, сидячем образе жизни взаперти, скудном питании и похвальной нравственности моего существования. Я сейчас пью рыбий жир, принимаю по пятнадцать гранов хинина в день, и опасное состояние моего мозга очень кстати сменилось новыми заботами: фурункул на лодыжке и простуда. Именно по этой причине ты в последнее время не видел в печати моих работ; говоря по правде, истекший месяц был просто разорительным: никакой работы и куча расходов! Enfi n! Tout est pour le mieux dans le meilleur des mondes![113] Когда я снова стану самим собой, полагаю, работы мои будут только лучше. Врач утверждает, что самым целительным лекарством для меня стала бы женитьба. Эмму все это чрезвычайно угнетает, и я специально уехал в Брай тон, чтобы не истязать ее своим нынешним видом. В Страстную пятницу я попытался нарисовать эскиз для „Лондонских новостей“, все шло хорошо, оставалось добавить несколько штрихов, как вдруг на меня накатила такая злость и отчаяние, что я все бросил, испортил рисунок и отправился к врачу, Хендону. Кажется, я упал перед ним на колени – или еще что-то в том же духе – и возопил: „Да какого дьявола нам нужны все эти печенки и прочая дрянь?“ Он заверил, что с головой у меня все в порядке, просто я на грани нервного срыва. „Панч“ и „Раз в неделю“ трогательно справились о моем здоровье и, проявив понимание, сделали все, чтобы я в нынешнем своем хрупком состоянии не перетрудился. Все куда-то продвигаются, кроме меня. Джимми Уистлер, Фред Уокер и остальные; Лейтон тоже выдал несколько отличных работ. Вот если бы я смог жениться – я работал бы больше и лучше, потому что избавился бы от ennuis, beau-paters и belle-maters[114] и жил бы с самым милым, прелестным и добросердечным божьим созданием, которое, знай оно, что я это пишу, обязательно передало бы тебе свой любящий привет…»

К началу лета Кики оправился достаточно, чтобы побывать наездом в Дюссельдорфе, однако нервы его по-прежнему были на пределе, и вид его ошеломил Эллен. Какой же ее милый мальчик сделался худой и бледный, трудится по девять часов в день, чтобы жениться на Эмме и забрать ее из мрачного дома Уайтвиков. Эллен, вообще-то, собиралась предложить ему оплатить некоторые их дюссельдорфские счета, однако, едва его увидела, тут же приняла твердое решение никогда больше не просить у него ни пенни. Не такая она бессердечная, чтобы вешать на него лишние заботы. Впрочем, она, конечно, не удержалась от того, чтобы не нажаловаться на Джорджи и ее беспринципность, а тут еще Бобби заболел корью, а Изобель ни с кем не знакомится и пускает по ветру последние возможности. Она так долго держала все это в себе, что не могла не выплеснуть на сына.

– Когда мы поженимся, Изабелла будет жить с нами, – сказал Кики. – Может быть, в Лондоне она найдет себе пару.

Эллен только поджала губы и повела плечами: ей решительно невдомек, как Кики сможет содержать не только жену, но еще и сестру.

– Мамочка, милая, зачем думать про дождь, пока еще сухо? – спросил он в отчаянии. – Рано или поздно все у нас сложится хорошо. Пока глаза мои видят, мы точно не будем голодать.

– Я получила еще одно письмо от Эжена, – не унималась Эллен. – Он просит в долг пять тысяч франков. А у меня попросту нет такой суммы.

– Я на прошлой неделе отправил ему три фунта, – устало проговорил Кики. – А он в ответ написал, что мы ничего для него не делаем и он собирается в Мексику или куда-то еще. Один Бог ведает, что он станет в этой Мексике делать.

– Все его беды – плод его собственного недомыслия и безалаберности, – отрезала мать. – Если бы он усерднее занимался своим делом, его бы уже произвели в лейтенанты. Теперь слишком поздно; из него никогда ничего не получится.

– Будь я богат… – начал было Кики.

– Будь ты богат, ты бы прежде всего обеспечил своей матери достойное существование, – перебила его Эллен.

Кики умолк и подумал про бедняжку Эмму, терпеливо дожидавшуюся в Лондоне.

– В нынешних обстоятельствах нам пригодилась бы даже самая незначительная сумма, – продолжала Эллен. – Питаемся мы отвратительно, вина, как ты знаешь, себе не позволяем, хотя мне часто очень хочется, а Изобель от его отсутствия и от плохой пищи так ослабла, что не может нормально заниматься музыкой, не говоря уж о том, что с двенадцати лет у нее, за отсутствием денег, ни разу не было педагога. Столовое белье у нас совсем истрепалось, а еще есть несколько неприятных долгов перед торговцами. Впрочем, мой милый, я и думать ни о чем не хочу, кроме твоего будущего счастья, и если ты считаешь, что для поднятия духа тебе нужно жениться, женись. Мне остается только надеяться, что тебя это не сгубит.

– Эмма очень экономна; она будет тратить совсем мало, – поспешил вставить Кики.

– Понимаю, только не забывай, что она единственная дочь и привыкла ко всяким мелким удобствам, а если даже и не привыкла, уж ее мамаша проследит, чтобы ты ей их предоставил. Мистер Уайтвик определился, что он за ней даст?

– Мама, с меня довольно и того, что он отдает мне свою дочь.

– Кики, сынок, я ровным счетом ничего не имею против Эммы; она прекрасная барышня, хотя в том, что касается интеллекта, разумеется, тебе не ровня; но считать мистера Уайтвика щедрым, когда щедрость проявляешь как раз ты! И это при том, что ты мог бы жениться куда удачнее. Взять хотя бы старшую мисс Льюис. А когда я думаю о тысячах дочерей джентльменов – красивых, образованных, – которые не в состоянии найти себе мужа, меня попросту возмущает – и это еще мягко сказано, – что Уайтвики, которым делают такое одолжение, в ответ не готовы раскошелиться ни на су.

– А знаете, почтенная дама, что священник, который живет на первом этаже, сказал мне про вас вчера вечером?

– Полагаю, какую-нибудь гнусность.

– Он сказал: «Миссис Дюморье не готова смириться с мыслью, что сын ее женится, но для матерей это совершенно обычное дело!»

– Этот священник – пренеприятнейший человек и вечно цепляется ко мне с тех самых пор, как Изобель отказалась выпить с ним чая, а вместо этого пошла на концерт с Джорджиной и двумя молодыми принцами. Он решил, что это я подстроила.

– А разве не так?

– Я всего лишь сказала Изобель, что пить чай с нищим молодым священником, у которого нет никаких перспектив устроиться в Англии, совершенно бессмысленное занятие. А сходить на концерт с немецким принцем – из этого может что-то и получиться…

Кики рассмеялся и погладил мать по руке:

– Ты у нас неисправимая старая сводница – по крайней мере, когда речь заходит об Изобель. Жаль, что ко мне ты относишься иначе. Ну, не важно, мама; ты со всем смиришься, когда возьмешь на руки первого внука.

– Когда я была молода, о таких вещах до брака даже не заговаривали, – вскинулась Эллен.

– Правда? А я твоих внуков уже даже нарисовал! – заявил Кики. – Все они – с большими голубыми глазами и кудрявыми головками, ну прямо ангелочки.

– Надеюсь, Эмме ты этих рисунков не показывал.

– Каюсь, показал. Она их вставила в рамки и повесила у себя в комнате.

– Тогда чем скорее вы поженитесь, тем лучше, – заключила Эллен, цокнув языком.

Кики вернулся в Лондон сильно ободренный и сразу же уехал на две недели в Рамсгейт с Эммой и ее родителями. Старики, похоже, ладили здесь лучше обычного – возможно, морской воздух оказал на них умиротворяющее воздействие, – так что обычного накала страстей не чувствовалось. Эмма выглядела очаровательно, она вновь слегка поправилась. Кики поставил себе задачу всенепременно сыграть свадьбу в начале следующего года, даже если придется напрячь каждый нерв, чтобы заработать необходимую сумму. Уайтвики твердо стояли на том, что не отдадут за него Эмму, пока у него на банковском счету не будет двухсот фунтов, – он рассчитал, что, если повезет, заработает эти деньги к весне. «Панч» давал ему довольно много заказов: выдалась неделя, когда ему заказали семь буквиц и иллюстрации к двум статьям на злободневные темы, – и он даже стал гадать, хватит ли ему храбрости спросить Марка Лемона, главного редактора, обещает ли тот обеспечивать его работой каждую неделю, поскольку он, Кики, надумал жениться. Две буквицы и серия иллюстраций – этих денег хватит на оплату жилья и на жизнь им обоим; кроме того, он ведь сможет еще подрабатывать в других изданиях – «Раз в неделю», «Корнхилле» и «Лондонском обществе».

Марк Лемон был человеком добросердечным, ему импонировал трудолюбивый молодой человек, который с одним только глазом рисовал такие талантливые иллюстрации, и он пообещал сделать для Кики все, что сможет. Даже намекнул, что если Кики и далее будет расти так же стремительно, как сейчас, ему, как только откроется вакансия, предоставят в «Панче» штатное место. Такого счастья Кики не мог себе представить даже в самых буйных своих мечтах. Он, запинаясь, пробормотал слова благодарности и буквально вывалился из кабинета; мозг его пылал огнем.

Он направился прямиком к Уайтвикам и передал им слова Марка Лемона. Теперь не может быть никаких препятствий к тому, чтобы им с Эммой пожениться на Новый год. Старик Уайтвик громко высморкался, жена его пустила слезу, Эмма же спокойно, твердо взяла Кики за руку и сказала, что он совершенно прав: ждать долее они оба просто не в состоянии; во всяком случае, она нисколько не боится за их будущее, так что пусть он назначит дату.

Уайтвикам нечего было противопоставить упорству мо лодых людей, и с этого дня свадьба стала делом решенным.

Следующие несколько месяцев пролетели стремительно – Кики упорно трудился, откладывая деньги на будущее обзаведение, а Эмма брала уроки по домоводству.

Они подыскали квартиру на Грейт-Рассел-стрит, напротив Британского музея, на третьем этаже, частично меб лированную; там имелась свободная комната под мастерскую. По мере приближения дня свадьбы Кики все отчетливее ощущал себя преступником, который отбирает у родителей их единственную дочь. Выражение лиц у них было такое, будто они готовятся к похоронам. Атмосфера в доме оставалась мрачной, тяжелой, Эмма с Кики шлепали в галошах по лужам слез и не расставались с зонтами.

– Клянусь, я буду образцовым зятем, – говорил Кики Тому Армстронгу. – Вот только мы с maman belle-mère[115] решительно не испытываем друг к дружке никакой симпатии, так что задача будет не такой легкой и приятной, как могла бы быть. Впрочем, думаю, когда мы станем видеться пореже, отношения у нас сразу наладятся.

Мать его и сестра решили не приезжать на свадьбу – слишком большой расход, – однако Кики надеялся весной свозить к ним свою невесту. Если он будет усердно трудиться и дела пойдут хорошо, возможно, через несколько лет он сумеет перевезти родных в Лондон.

Свадьба планировалась очень скромная, в обществе двух-трех близких друзей. Дружкой, разумеется, был приглашен Том Армстронг, еще позвали Пойнтера, Тома Джекилла и Билла Хенли[116], с которыми Кики делил жилище с тех пор, как съехал от Уистлера. На Эмминой стороне церкви предполагалось посадить ее родителей, парочку кузин и двух мисс Левис.

Венчание назначили на утро, потом предполагался обед у Уайтвиков, после чего Кики и Эмма должны были сесть на пароход и на неделю уехать в Булонь – такой они придумали себе медовый месяц.

– Всего неделя осталась, – сказал Кики в Рождество, – а я так переживаю, что карандаш падает из рук.

Их заваливали подарками: столовый сервиз, чайный сервиз, десертный сервиз; посуда, скатерти; серебряные чайники, внушительный диван. Но pièce de résistance[117] стало, пожалуй, пианино, на котором Кики сможет аккомпанировать себе одним пальцем, когда будет исполнять «Лучшее пойло на свете» для зашедших поужинать друзей.

Старый Уайтвик все-таки выделил дочери сорок фунтов в год на платья, а она тут же сказала Кики:

– Разумеется, на себя я их тратить не стану.

Кроме того, он подарил им мебель для спальни, а еще – ковры и занавески; словом, Эллен не могла пожаловаться на скаредность свояка.

Наконец настал знаменательный день, который начался с огорчения: Том Армстронг заболел и не смог присутствовать на венчании; место его занял бывший поклонник Изобель Дуглас Фишер.

В церкви собралось семнадцать человек; рыдания миссис Уайтвик отдавались эхом под потолочными балками. Наверное, им еще повезло, что Эллен не приехала составить ей компанию. Кики не видел никого, кроме Эммы, и когда он взял ее руку и задержал в своей, а она серьезно глянула на него из-под вуали, он понял, что двадцать девять прожитых им лет, по сути, ничто; они похоронены и забыты, все начинается только сейчас.

Больше не будет ни одиночества, ни бедности. Дурные дни остались в прошлом, он развеял их по ветру. Ему придется еще испытывать недоумение и растерянность; мелкие душевные неурядицы будут смущать его покой, а загадки сути и смысла бытия останутся узлом, который он не распутает вовеки; однако, в какое бы уныние он ни приходил, какие бы страхи его ни терзали, она всегда будет рядом, на его стороне, будет держать его руку так же, как держит сейчас.

Между ними возникла связь, которая не ослабнет до самой смерти; они никогда не расстанутся, ни единой ночи не проведут в разлуке.

То, что он до сих пор успел создать как художник, тривиально и ничего не стоит. Он знал, что успех придет с женитьбой. Живописцем ему не стать – это он понимал прекрасно; он никогда не создаст шедевров, которыми станут восхищаться потомки. Он просто будет изображать незамысловатую повседневную жизнь. Он отразит дух Викторианской эпохи, в которую ему довелось жить.

Его рисунки, которым предстоит украшать страницы «Панча» до самой его смерти, будут еще долго вызывать смех и восхищение. Как он будет высмеивать общество – добродушно, изобретательно и, конечно, лукаво, точь-в-точь как и его бабка, подперев щеку языком! Хозяйка дома с претензией на великосветскость, сноб с его несносной напыщенностью, поэт с его артистической экстравагантностью. Его персонажи, мужчины и женщины, всегда так хрупки, так человечны и, по причине своих откровенных недостатков, особенно нам милы. Детишки у него попадают впросак или городят вздор – так ведь с детишками оно только так всегда и было. Тридцать с лишним лет Кики услаждал этот тесный мирок своим талантом. Зерно гениальности, которое так и не проросло в его отце Луи-Матюрене, в нем проклюнулось, возмужало и нашло щедрое выражение.

Эмма стала ему идеальной спутницей, необходимым дополнением его личности. Зачатки безалаберности, озлобленности и безволия исчезли в нем в день свадьбы и больше не проявились. У него не было в мире ни единого врага, а такое можно сказать только о людях с прекрасным характером.

Когда к нему пришел полный и безусловный успех, он ничуть не изменился и принял его со скромностью. Был даже слегка озадачен.

– И чего они подняли вокруг меня этакий шум? – говорил он, качая головой, хмуря брови, напевая себе под нос.

Истерические восторги, которые вызвал его роман «Трильби», его даже смутили. Право, все это отдавало пошлостью. И даже дурновкусием. Кроме того, по его глубокому убеждению, книга таких похвал не заслуживала. Очень, конечно, любезно со стороны читателей присылать ему письма с каждой почтой, но оно, право же, того не стоит. Очень, конечно, лестно, что его со всех сторон зовут поужинать, но он бы лучше спокойно поел дома, с семьей и несколькими приятными собеседниками.

Приятной стороной успеха стало то, что он смог обеспечить не только своих детей, но и внуков, – никому из них не пришлось испытать той бедности, в которой рос он сам. Кроме того, он позаботился, чтобы и после его смерти всем им хватало средств, включая дальнюю родню, малолетних внучатых племянников и бедствующих представителей клана Бюссонов.

Примечательно, что его состояние, облегчившее потом жизнь столь многим, выросло из тех первых десяти фунтов, которые дала ему мать, – десяти фунтов из ежегодной ренты, которую своей решимостью и смекалкой обеспечила им когда-то Мэри-Энн. Один росчерк пера в 1809 году решил судьбы столь многих еще не родившихся ее потомков. Пошлая, довольно грязная сделка между принцем и куртизанкой стала ядром большого клубка, ниточки от которого потянулись по всему миру, а на них потом заплясало столько марионеток – кто весело, кто с натугой; но все – с хотя бы легчайшим пожатием плеч и тенью улыбки.

У всех Дюморье есть общие свойства, даже у самых далеких потомков, в третьем и четвертом поколении, которые уже не носят это имя.

Они вечно переходят от неуемного оптимизма к глубочайшему отчаянию. Они непомерно смешливы и склонны плакать без всякой причины. Накопительство – не самая сильная их черта. Они готовы все проматывать безоглядно, как это делал задолго до их появления на свет Луи-Матюрен. Порой они склонны к неуместной резкости суждений, и слова их мучительно дребезжат в воздухе, как дребезжал когда-то голос Эллен Кларк.

Попадаются среди них и неисправимые распутники, и улыбка Мэри-Энн до сих пор скользит по их курносым лицам как напоминание о былом.

В целом же на них приятно смотреть, их легко любить. Сердца у них вместительные, подобно их кошелькам, в которых, правда, денег негусто, а их чувство юмора – прихотливое, с уклоном в сатиру.

Они лгут изощренно и уверенно, как лгал когда-то Джиги, но их так же легко прощают. Они умирают, не дожив до среднего возраста, зачастую в мучениях, и память о них стирается быстро. Однако все они оставляют за собой смутный аромат своего присутствия, словно шепоток, повисший в воздухе.

Кики был самым мудрым, добрым и дивным из них, и вот теперь история его рассказана. Смирилась ли мать с его женитьбой, научилась ли смотреть на Эмму спокойно и непредвзято? Да, и более того: после рождения их второго ребенка она переехала в Лондон и до самой своей смерти в 1870 году жила в квартире неподалеку от них. Кики навещал ее ежедневно. Она, разумеется, не бросила свою воркотню, считала, что дети непозволительно избалованы, особенно старшая, Трикси, и утверждала, что Эмма бестолково ведет хозяйство – слишком много тратит на продукты, да и вообще. Впрочем, в семейные дела сына она не вмешивалась: она прекрасно видела, что миссис Дюморье мало чем похожа на неискушенную мисс Уайтвик. Она радовалась успехам Кики, однако женатый сын – совсем не то же самое, что холостой, и чего уж тут сетовать, что семья занимает все его время.

«В нашем возрасте, дорогая моя Луиза, – писала она золовке в Версаль, – уже не завяжешь новых знакомств, остается любить своих родственников. А нас осталось так мало, и один Господь ведает, когда мы с тобой теперь свидимся».

Свидеться им оказалось не суждено: Луиза, совершенно изувеченная ревматизмом, неспособная даже писать, прожила еще год-другой и скончалась в Версале, в благословенной обстановке так хорошо ей знакомого монастыря.

Когда умерла и Эллен – внезапно, в возрасте семидесяти трех лет, – сын нарисовал ее спящей. Лицо, строгое даже во сне, обрамлено кружевным чепчиком, римский нос придает ей сходство с воином. Лицо благородное, без малейших признаков мелочности и завистливости, – видимо, качества эти были наносными и отлетели с последним вздохом. Она выглядит подлинным матриархом, матерью сыновей. В чертах ее нет ни тени сходства с беспечной, жизнелюбивой Мэри-Энн, которая произвела ее на свет. Между ними нет решительно ничего общего, от матери Эллен унаследовала лишь острый язычок.

Мы никогда уже не узнаем, кто был ее отцом. Представляется, что он был человеком твердых принципов и большого ума, но при этом довольно мелочным и с тяжелым характером. Как сказала служанка в те далекие дни 1809 года, когда госпожу ее поливали грязью, отцом Эллен мог быть и мусорщик, и министр. Скорее всего, он был просто честным торговцем из среднего класса, очарованным Мэри-Энн и позволившим себе минутную слабость.

Эллен похоронили рядом с Луи-Матюреном на кладбище Эбни-парк – совсем недавно надгробия их, сильно обветшавшие за последнее столетие, были восстановлены.

А что же милая Изобель? Удалось ли ей наконец найти мужа? В конце концов удалось, однако вышла она не за Тома Армстронга, как можно было подумать.

Супругом ее стал Клемент Скотт, театральный критик, и она, верно, была бы счастливее, если бы жила одна. Брак их не отличался ни гармонией, ни постоянством, и бесконечные заботы оставили мелкие морщинки на ее лице уже тогда, когда дети их были совсем маленькими. Кто знает, может, сердце ее так навек и осталось в Дюссельдорфе, может, был в ее жизни человек, которого она любила, но не смогла завоевать, однако, как и все викторианки, она скрывала свои горести за бодрой маской. У нее родилось две дочери и двое сыновей.

Беспутный и бесшабашный Джиги вышел в отставку в 1867 году и женился на француженке. После этого он явился в Англию и как ни в чем не бывало осведомился у брата, не найдет ли тот ему работу. Кики, успевший к тому времени сделаться истинным англичанином и почтенным членом лондонского общества, был несколько ошарашен видом этого отставного капрала, который говорил с французским акцентом, носил диковинные костюмы и совершенно немыслимые сапоги и непременно желал знать, сколько у Кики в друзьях лордов. Кики, разумеется, ссудил ему денег, заверил, что в доме у него брату всегда найдется место, после чего они, со смехом и слезами, долго вспоминали Париж и свои детские годы. А потом Джиги начал менять работу как перчатки – этим с тех пор отличались многие Дюморье, – без всякой цели и без особой выгоды; дольше всего – несколько лет – он продержался на должности какого-то коммивояжера. Жена Мари подарила ему двух дочерей и сына, сын пошел в отца и с младых ногтей бунтовал – подростком сбежал из дома и больше не вернулся. Нынче он фермерствует где-то в канадской глубинке. Джиги и Изобель умерли с разницей в один год, похоронили их вместе в Солташе, в Корнуолле.

Что же до очаровательной кокетки Джорджи, она, вопреки предсказаниям ее родни, отнюдь не кончила плохо. Впрочем, и выйти за одного из дюссельдорфских принцев ей тоже не удалось. Она изумила всех родных и друзей, «обретя веру» и вступив – подумать только! – в Армию спасения.

Золотоволосая сирена, которая хлопала ресницами перед всей прусской знатью и сумела смутить даже кроткого Кики, надела скромную шляпку, взяла в руку молитвенник и принялась за дело во имя Господа и Джорджины Кларк. «Спаслись ли вы?» – спрашивала она у ничего не подозревающего прохожего, а прохожий, чем спорить со столь грозным оппонентом, торопливо выражал свое согласие – только бы вырваться из ее цепких пальцев. Она пережила всех своих современников и даже их детей и скончалась в более чем почтенном возрасте – девяноста пяти лет или около того, – даже оставила за спиной не моргнув глазом Великую войну[118]. Из ее сыночка Бобби вырос довольно фатоватый тип, и женился он очень поздно, как и его отец.

Кларки и по сей день гордятся своими римскими носами, равно как и рассеянные по миру потомки Дюморье, вот только – прощайте, иллюзии! – даже самое поверхностное сопоставление дат показывает, что их прародительница Мэри-Энн познакомилась с его высочеством герцогом Йоркским только в 1803 году, когда ее сыну Джорджу было девять лет, а Эллен около шести.

Джордж наверняка был чистой воды Кларком, а вот Эллен – если призвать на помощь чуточку воображения – можно отнести к любому роду.

И вот они уплывают из памяти и с этих страниц, фигуры, вышедшие на сцену пятьдесят или даже сто лет назад. Были среди них персонажи комические, были слегка трагические, у всех имелись свои недостатки, но все они когда-то были живыми мужчинами и женщинами, дышали, как сегодня дышим мы, и владели миром, которым мы теперь владеем.

Никто из нас никогда не узнает, что такое на самом деле бессмертие – истина или теория, придуманная человеком, чтобы приглушить естественный страх; однако утешительно и довольно трогательно воображать, что после смерти мы оставляем в мире частичку себя, как след за кормой корабля, как напоминание, что когда-то и мы были гостями на этой земле.

Остаются следы на песке и отпечатки ладоней на стене. Остаются цветы, засушенные между страницами книги, поблекшие и плоские, но еще не утратившие легкого аромата. Остаются письма, измятые, пожелтевшие от времени, однако их содержание не утратило своей живости и напора, – можно подумать, их написали только вчера. Призраки повсюду – но не бледные фантомы, гремящие цепями через вечность, не безглавые кошмары, скрипящие половицами в пустых домах, а веселые тени былого, и страха от них не больше, чем от выцветших фотографий в семейном альбоме.

Тот, кто сильно любил, глубоко чувствовал, шел в радости или в горе по предназначенной ему дороге, навеки оставляет в мире свой отпечаток.

И тому, кто готов слушать, слышно эхо, а к тому, кто готов грезить, приходят видения. Смутные запахи еще витают в воздухе, еще долетают шепотки из минувших лет. И когда суета дня сегодняшнего превращается в грохот в ушах, а бремя современных страстей неподъемной тяжестью давит на плечи, приятно отключить зрение и слух и побродить по миру теней, который существует совсем рядом с нашим.

Там тихо шелестят крашеные колеса и экипаж катит по широкой белой дороге к Ричмонду. Мэри-Энн устроилась в уголке, заслонившись от солнца парасолью, милорд Фолкстон рассматривает ее из-под тяжелых век, опустив подбородок на набалдашник трости, она же бойко отчитывает его за то, что накануне за столом он опять напился. В выражениях она не стесняется; уши у кучера порозовели, ибо ее звонкий голос слышен и на облучке, но милорду Фолкстону все равно. Никогда она еще не выглядела столь очаровательно – ее карие глаза сверкают, а из-под нелепого капора выскользнул непокорный завиток.

Он дает ей выговориться, а потом делает попытку к примирению – пересказывает какую-то историю, которую утром слышал в «Уайтс»[119], – и она тут же забывает про свой гнев, морщит вздернутый нос, и смех, который разносится по всей Ричмондской дороге, так бесподобен в своей неподдельной вульгарности – подлинный, естественный, низкопробный смех идеальной женщины, родившейся и выросшей в трущобах и в приземленности своей устремленной в вечность. Желтый экипаж скрывается вдали, в клубах пыли, но смех продолжает звенеть.

Невзрачная девочка дожидается материнского возвращения у окна спальни – она слегка горбится, а на неказистом личике уже успело проступить выражение недовольства; даже сегодня этот особняк, по-прежнему стоящий на Вестбурн-плейс, хранит мину ошеломленного неодобрения – полагаю, что на будущий год он обречен на снос, а на его месте построят какие-нибудь жуткие многоквартирные дома, – он будто бы прикрывает свое бурное прошлое чопорными кружевными занавесочками и подчеркнутым степенством.

Впрочем, возможно, в полночь он слегка размякает, и если вслушаться повнимательнее, можно уловить звон бьющегося стекла – будто двадцать бокалов разом разлетелись на кусочки и осыпались на паркет.

В Париже, где сегодня мальчишки-газетчики в шесть вечера выкрикивают: «Л’Энтрансижан!»[120], а по городу с ляз гом ездят автобусы и трамваи, была когда-то узкая, мощенная булыжником улочка, которая называлась улица Люн. Теперь ее уже и не вычислишь, особенно в сумбуре дневной суеты, но, может быть, в совсем ранний час, еще до того, как начинают поливать тротуары, на квартал нисходят тишина и молчание, почти такие же, как сто лет назад. И тогда Луиза Бюссон семенит к утренней мессе – гладкие волосы разделены посередине на пробор, а сердце бьется чуть быстрее обычного в надежде, что по возвращении она найдет дома письмо от Годфри Уоллеса.

Выглядит она совсем юной и неопытной – так же тридцать лет спустя выглядела Изабелла, – вот только выражение лица у нее более серьезное.

А по Королевскому саду вышагивает кругами высокий, широкоплечий человек с безумными голубыми глазами и копной пламенеющих волос. Это Луи-Матюрен. Он не спал всю ночь, бродил по улицам, обдумывая новое изобретение. Иногда он начинает говорить вслух сам с собой, иногда хмурится, а в какой-то момент – ему вдруг показалось, что задача решена, – щелкает пальцами, смеется и, закинув назад голову, поет просто потому, что жизнь так бесконечно разнообразна, а он молод и сто франков в кармане – не его сто франков.

В современном Париже этим призракам приходится туговато; привычные тротуары уничтожают, в домах, где они жили, разместились конторы и лавки.

Эжени де Палмелла не сможет больше высунуться из окна пансиона на улице Нев-Сент-Этьен, ибо здания этого больше нет. Ее потомки живут нынче в Португалии в кругах высшей знати, но я очень сомневаюсь в том, что они когда-то слышали о семействе Дюморье, хотя Луиза Бюссон была лучшей подругой их прабабки.

До́ма на улице Пасси тоже уже не отыщешь. Кики попытался это проделать в 1887 году. Зачарованный садик полностью застроили, а его любимое озеро Отей в Буа превратилось в искусственный водоем с пошлыми «сельскими» мостиками и невозможными арками, исказившими его естественную симметрию. Даже школа, в которой месье Фруссар отчитывал Джиги за его caractère léger[121], а Кики изо всех сил – но безуспешно – пытался казаться смешным, канула в небытие.

Интересно было бы в один прекрасный день посетить Мехелен, сонный городишко из одних церквей, пройтись по унылым прямым улицам, по которым ходил Кики, когда его впервые подвело зрение. Интересно было бы поехать восточнее, в Дюссельдорф, посмотреть, что осталось от тамошнего веселья. Возможно, там еще сохранились кафе, в которых кокетка Джорджина чокалась с немецкими принцами, а Изобель сидела рядом, немного недовольная тем, что на нее обращают меньше внимания.

Будем надеяться, что Эллен не оставила слишком много озабоченности и недовольства в гостиной съемной квартиры, в которой жила, ведь в противном случае другие матери, которые тащат в веселый город Дюссельдорф своих дочерей на выданье, заразятся ее ворчливостью и, в лихорадке отчаяния, обнаружат, что горизонт им застят бесконечные шеренги неженатых молодых людей – сплошные потенциальные мужья, которые в свойственной им уклончивой манере доходят до последней дозволительной границы близости, но никогда ее не пересекают, дабы не попасться на крючок.

Насколько некрасиво Кики поступил со старшей мисс Льюис – вопрос, на который мы никогда не получим ответа. Сам он не раз клялся, что его совесть совершенно чиста. Да и примерно через год это уже не имело никакого значения, поскольку барышня вышла замуж за аристократа-землевладельца и стала хозяйкой поместья в Уэльсе, что подходило ей куда больше, чем доля жены нищего художника, слепого на один глаз.

Дома и сады можно уничтожить, города можно превратить – в сравнении с тем, чем они были раньше, – в чудищ, вставших на дыбы, но море остается неизменным, и по его берегам призраки вольны блуждать, как им вздумается. Кики и его потомки вобрали в себя и Англию, и Францию, как суждено всем людям, в жилах которых течет кровь сразу двух стран.

Известно, что последний рисунок в блокноте набросков на память достают и рассматривают чаще всего.

Пароход отходит в Булонь, и на носу стоят две фигуры, обратив лица в сторону Франции. Это Кики и Эмма отправляются в свадебное путешествие; перед ними – будущее, и он поет ей одну из песен своего отца.

Примечания

1

Презрительное прозвище Наполеона Бонапарта.

2

В ночь на 5 ноября в Великобритании празднуют годовщину провала Порохового заговора 1605 г. – попытки католиков-заговорщиков устроить взрыв в здании парламента во время тронной речи короля Якова I. В эту ночь по всей стране устраивают фейерверки и костры, на которых сжигают чучело самого известного из заговорщиков – английского дворянина Гая Фокса.

3

Имею честь сообщить Вам, мадемуазель, что, дабы продемонстрировать Вам свое благоволение, возместить Вам Ваши утраты и вознаградить Вашу семью за преданность, Его Величество соизволил предоставить вам ежегодную пенсию в размере двухсот франков. Пенсия будет выплачиваться с первого января тысяча восемьсот шестнадцатого года из средств Цивильного листа (в Тюильри) раз в три месяца, после ре гистрации данного письма и по предъявлении удостоверения личности.

Остаюсь, мадемуазель, вашим смиренным и преданным слугой, старший распорядитель и делопроизводитель

граф де Прадели

Париж, 10 мая 1816 г. (фр.).

4

Прости их, Господи, ибо они не ведают, что творят (фр.).

5

Я открываю дверь… ты открываешь дверь (фр., англ.).

6

Buss (англ.) – поцелуй.

7

Здравствуйте, мадемуазель, надеюсь, вы пребываете в добром здравии (фр.).

8

Договорились, мадемуазель (фр.).

9

Между нами (фр.).

10

Сотрудники (фр.).

11

Занятная байка, мой дорогой маркиз, про первую брачную ночь (фр.).

12

Это сразу видно (фр.).

13

Речь идет о многочисленных сыновьях английского короля Георга III (1738–1820); с 1811 г. Георг III был признан недееспособным, и страну возглавил его старший сын, провозглашенный принцем-регентом (с 1820 г. – король Георг IV).

Начиная с Георга I (с 1714 г.) на британском троне находятся представители Ганноверской династии – ветви Брауншвейгского дома.

14

Истинный джентльмен не стыдится нищеты (фр.).

15

Как буржуа (фр.).

16

Т. е. к роялистам – приверженцам свергнутой в ходе революции династии Бурбонов.

17

Понедельник, четырнадцатое апреля тысяча восемьсот тридцатого года.

Годфри Уоллес, секретарь, уроженец Крэга в графстве Эр в Шотландии, старший сын сэра Томаса Уоллеса, баронета, и Розины Рейсн, его супруги, и Луиза Бюссон-Дюморье, уроженка Лондона, старшая дочь покойного Робера Бюссона-Дюморье и Мари-Франсуазы Бруэр, его супруги, были обвенчаны Жаном Моно, священником церкви Сен-Эванжиль, и одним из пасторов реформатской консисториальной церкви департамента Сена, расположенной в городе Париже, что скреплено подписями.

(Подписал) Ж. Моно, священник (фр.).

18

Благородную кровь не обманешь (фр.).

19

Гвоздем программы (фр.).

20

Какая эпатажная дама эта мадам Кларк! (фр.)

21

Щавелевый суп; досл. – суп от хорошей жены, хозяйки (фр.).

22

Мясо, тушенное большим куском (фр.).

23

Крестьянской шапочкой (фр.).

24

Человечек (англ.).

25

«Господин Ворон, сидя на ветке, держал в клюве кусок сыра» (фр.) – начальные строки басни Лафонтена «Ворон и лисица».

26

Физический кабинет (фр.).

27

Имеется в виду Булонский лес (Буа-де-Булонь).

28

Лечебница для душевнобольных (фр.).

29

Суп с капустой… винегрет с отварной говядиной (фр.).

30

Розового цвета (фр.).

31

Без забот (фр.).

32

Красавец Паскье (фр.).

33

Столовой (фр.).

34

Шотландская фамилия Макниш происходит от слова «предприимчивый».

35

Степень бакалавра (фр.).

36

Луи-Филипп I (1773–1850) – французский король из Орлеанской ветви династии Бурбонов (1830–1848); после Февральской революции 1848 г. подписал отречение и бежал в Великобританию, где и умер.

37

Совершенно неудовлетворительные (фр.).

38

Посредственно (фр.).

39

Крайне невнимателен на уроках (фр.).

40

Крайне легкомысленный (фр.).

41

Непредсказуемое, порой недопустимое (фр.).

42

Недостаточно прилежания (фр.).

43

Превосходно (фр.).

44

Хладнокровием (фр.).

45

Дюморье Первый… в третий раз прошу вашего внимания! (фр.)

46

И меня, и меня! (фр.)

47

Не для юной барышни (фр.).

48

Сыр бри (фр.).

49

Лесная земляника (фр.).

50

Первое причастие (фр.).

51

Домашнее задание на каникулы (фр.).

52

Большую восковую свечу (фр.).

53

Старьевщик; человек, собирающий утиль (фр.).

54

Кавалерийский полк (фр.).

55

Местного вина (фр.).

56

Сердечное согласие (фр.). Имеется в виду военный союз Великобритании и Франции против России в годы Крымской войны (1853–1856), в эпоху правления Луи-Наполеона Бонапарта (1848–1852 гг. – первый президент Французской республики; 1852–1870 гг. – император французов Наполеон III).

57

Томас Джекилл (1827–1881) – английский архитектор и художник-декоратор, представитель «Эстетического движения в Англии».

58

Я так устал… так устал (фр.).

59

Растет орешник у ворот (нем.).

60

Соломенный колпак (фр.).

61

Извозчики (фр.).

62

Час аперитива (фр.).

63

Отца семейства (фр.).

64

В увольнение (фр.).

65

Воякой (фр.).

66

Томас Армстронг (1832–1911) – английский живописец, автор декоративных панно.

67

Томас Рейнолдс Ламонт (1826–1898) – шотландский художник-жанрист и акварелист.

68

Джозеф Роули (?–1908) – англичанин, приехавший в Париж изучать французский язык и сблизившийся с кругом молодых художников – друзей Джорджа Дюморье.

69

Эдвард Джон Пойнтер (1836–1919) – английский художник-академист.

70

Александр (Алеко) Ионидис (1840–1898) – британский коммерсант, коллекционер и меценат греческого происхождения.

71

Джеймс Уистлер (1834–1903) – англо-американский художник, мастер живописного портрета, офорта и литографии.

72

Фредерик Уокер (1840–1875) – английский художник реалистического направления, известный иллюстратор.

73

Феликс Мошелес (1833–1917) – английский художник и писатель, сын богемского пианиста, композитора и дирижера Игнаца Мошелеса.

74

Улица Нотр-Дам-де-Шан (фр. Notre-Dame des Champs), где находилась мастерская художников, получила свое название от церкви Богоматери в Полях).

75

«Ах, что ж медлит смерть» (ит.). Ария Манрико из оперы Дж. Верди «Трубадур».

76

Вино по шестнадцать (фр.).

77

Паштет из гусиной печени (фр.).

78

Выпечка (фр.).

79

Городовой (фр.).

80

Фи, ну какая же дрянь / Вина испанские эти, / Лучшее пойло на свете / Нам поставляет Шампань (фр.).

81

Никез Де Кейзер (1813–1887) – бельгийский художник академического направления, директор антверпенской Королевской академии изящных искусств.

82

Жозеф ван Лериус (1823–1876) – бельгийский художник, профессор антверпенской Академии.

83

Лоуренс Альма-Тадема (1836–1912) – английский художник нидерландского происхождения; писал картины на исторические сюжеты в духе викторианского салонного академизма.

84

Жан Хейерманс (1833–1892) – бельгийский художник-жанрист.

85

То есть в романе У. М. Теккерея «История Генри Эсмонда» (1852).

86

Чувство товарищества (фр.).

87

Если ничего не получится – конец делу (фр.).

88

Чарльз Кин (1823–1891) – английский карикатурист, мастер черно-белой иллюстрации.

89

Джон Лич (1817–1864) – английский карикатурист и иллюстратор.

90

Джон Банкрофт – сын американского историка и дипломата Джорджа Банкрофта (1800–1891).

91

Чарльз Кингсли (1819–1875) – английский историк и романист; Томас Карлайл (Карлейль) (1795–1881) – шотландский философ, историк, писатель, публицист.

92

Поэтический свод легенд о короле Артуре и рыцарях Круглого стола английского викторианского поэта Альфреда Теннисона (1809–1892).

93

Джон Эверетт Миллес (1829–1896) – английский живописец, один из основателей «Братства прерафаэлитов».

94

Ни гроша за душой, верно? (фр.)

95

Хотя сама обрела его в последние три месяца (фр.).

96

Бешеным успехом (фр.).

97

В марте 1863 г. состоялась свадьба датской принцессы Александры и Альберта, принца Уэльского (будущего английского короля Эдуарда VII).

98

Романтическая драма в стихах Виктора Гюго, запрещенная во Франции при Наполеоне III; на парижскую сцену «Рюи Блаз» вернулся только в 1872 г., после падения Второй империи.

99

Фредерик Сэндис (1829–1904) – английский художник-прерафаэлит, живописец и рисовальщик-иллюстратор.

100

Валентин (Вэл) Принсеп (1838–1904) – английский художник-прерафаэлит.

101

Фредерик Уокер (1840–1875) – английский художник реалистического направления, известный иллюстратор.

102

Джордж Фредерик Уоттс (1817–1904) – популярный в Викторианскую эпоху художник-символист и скульптор.

103

Анри Фантен-Латур (1836–1904) – французский художник реалистического толка, известен цветочными натюрмортами и групповыми портретами; литограф.

104

Альфонс Легро (1837–1911) – французский художник, мастер офорта; с 1862 г. жил в Англии.

105

Данте Габриэль Россетти (1828–1882) – английский поэт и художник, один из основателей «Братства прерафаэлитов».

106

Алджернон Чарльз Суинберн (1837–1909) – английский поэт.

107

Джордж Мередит (1828–1909) – английский романист и поэт Викторианской эпохи.

108

Фредерик Лейтон (1830–1896) – английский живописец и скульптор, представитель викторианского академизма.

109

Малый Холланд-хаус — так называемый вдовий флигель при замке Холланд-хаус в Кенсингтоне (Лондон); с конца 1840-х гг. до 1871 г. его арендовал – при посредничестве Уоттса, вскоре переехавшего туда жить и работать, – X. Т. Принсеп, отец художника Вэла Принсепа, и флигель превратился в модный артистический салон.

110

Эдвард Берн-Джонс (1833–1898) – английский живописец и иллюстратор, соратник У. Морриса по движению «Искусства и ремесла»; активно содействовал возрождению искусства витража.

111

Джон Рескин (1819–1900) – влиятельный критик и теоретик искусства.

112

Счастливы те, кто любит учиться (фр.).

113

Что же! Все к лучшему в этом лучшем из миров! (фр.)

114

Расстройств, тестей и тещ (фр., лат.).

115

Матушкой-тещей (фр.).

116

Лайонел Чарльз (Билл) Хенли (1843–1893) – английский художник-жанрист.

117

Основным блюдом (фр.).

118

То есть Первую мировую войну 1914–1918 гг.

119

Старейший и самый респектабельный мужской клуб в Лондоне (основан в 1693 г.).

120

«L’Intransigeant» (фр. «Непримиримый») – французская газета националистического толка, выходила в Париже с 1880 по 1940 г., особенной популярностью пользовалась во время и после Первой мировой войны.

121

Легкомысленный нрав (фр.).

Content

Дафна Дюморье
Берега. Роман о семействе Дюморье

Часть первая

1

2

3

Часть вторая

4

5

6

Часть третья

7

8

9

Часть четвертая

10

11

12

Часть пятая

13

14

15

Часть шестая

16

17

Примечания