Письма: Николай Эрдман. Ангелина Степанова, 1928-1935 гг

С комментариями и предисловием Виталия Вульфа

От издательства. Когда книга готовилась к изданию, пришла скорбная весть: 17 мая 2000 года на 95-м году жизни завершились земные дни Ангелины Иосифовны Степановой.

1928-1935 гг.

[Воспоминания А. И. Степановой]

Шел 1928 год. Я была замужем за Николаем Михайловичем Горчаковым, педагогом и режиссером Художественного театра. К этому времени я прошла трудный и счастливый путь артистки знаменитого театра; репетировала и играла со Станиславским, Книппер-Чеховой, Качаловым, Леонидовым, Москвиным, Тархановым, Кореневой, Халютиной. На моем счету уже значилось шесть больших ролей. Мы с мужем жили в Кривоарбатском переулке, дом наш — одну большую комнату — друзья любили за тепло и гостеприимство. К нам часто заходили коллеги-мхатовцы, писатели, художники. Всегда находилось, чем угостить их или просто накормить обедом, ужином. Частыми гостями были в доме Марков, Бабель, неразлучные тогда Олеша и Катаев, художники Дмитриев и Вильямс. Заходил и замечательный актер Театра сатиры, обаятельный Владимир Яковлевич Хенкин, остроумный, неутомимый рассказчик. Несколько раз мы принимали у себя Всеволода Эмильевича Мейерхольда с Зинаидой Райх и обязательно подавали на закуску соленые грузди, так любимые знаменитым режиссером. Много времени проводил у нас Владимир Захарович Масс: они с мужем работали тогда над инсценировкой мелодрамы «Сестры Жерар». Владимир Захарович и познакомил нас со своим другом и соавтором Николаем Робертовичем Эрдманом и его женой Диной Воронцовой. Мы подружились и в свободное время ходили всей компанией на выставки, концерты, в теа-клуб. Было весело и интересно.

Эрдман стал часто приходить к нам, приходил один, а потом стал приходить, когда я была одна... Возник роман, продлившийся ни много ни мало — семь лет. Первое объяснение, запомнившееся каждому из нас, произошло на 30-летии МХАТа в 1928 году. В то время Николай Робертович был уже знаменит, его пьеса «Мандат», поставленная Мейерхольдом, имела шумный успех, вокруг заговорили о появлении талантливого драматурга.

Чувство, возникшее к Эрдману, было так сильно, что заставило меня разойтись с мужем. Я переехала к своей подруге, актрисе нашего театра Елене Кузьминичне Елиной, Елочке. Ее брат, Николай Кузьмин Елин, уехал в длительную командировку, и мне предложили его комнату. Эрдман часто навещал меня там, приезжал он и в города, где гастролировал МХАТ, или где я отдыхала. Но всегда приезжал под каким-нибудь предлогом, и всегда мы жили в разных номерах гостиницы. Освободившись от супружеской опеки, окруженная вниманием мужчин, имея прозвище «прелестной разводки», я не стремилась к упрочению своих отношений с Эрдманом. Мне нравились и моя независимость, и таинственность моего романа. Жизнь текла не скучно: иногда счастливо, иногда обидно и грустно, но мы любили, дружили и привязались друг к другу.

* * *

Баку,

Оперный театр. Гастроли М.Х.Т.,

А. О. Степановой.

Через несколько дней после вашего отъезда я заперся в своей комнате, снял пиджак и ботинки и с головой нырнул в пьесу. Только вчера я из нее вынырнул. За все это время я ни разу не вышел из дому. В отвратительной бороде я сидел за столом, поклявшись всем дорогим на свете, а значит, и вами, Лина, не вставать из-за него, пока не поставлю последней точки. Вот почему я так поздно получил ваши письма и вот почему я так долго не отвечал. Много раз я отрывался от пьесы и принимался за письмо к вам, но, не дописавши его, принимался за пьесу. Кончалось это тем, что я в совершенном отчаянье рвал и то, и другое. Простите меня, милая, я очень виноват перед вами. Бог знает, сколько грустного вы передумали, не получая моих писем. Может быть, вы даже подумали, что я позабыл вас. Если вы так подумали, то вы тоже виноваты передо мной. Сегодня, по дороге к Массу, я проходил по Кривоарбатскому переулку и смотрел в ваши окна. До чего же мне было тоскливо, Лина. Я плюнул на Масса и шлялся по городу до самого вечера. Я шлялся по городу до самого вечера и думал о вас. К сожалению, должен прервать письмо. Завтра напишу еще. Не грустите, милая Ангелина. Целую. Николай.

* * *

Батум,

Чаква, Цихис-Дзири,

Ольге Алексеевне Ростовцевой — для А. О. Степановой.

Мне было очень хорошо с Вами. Я никогда не забуду Ваших утренних появлений со стаканом чая в руках и Ваших таинственных исчезновений ночью, о которых я узнавал только на другой день.

Я никогда не забуду Ваших слез и Ваших улыбок. Я никогда не забуду Харькова. Милая моя, длинноногая барышня, не грустите над своей жизнью. Мы были почти счастливы. А для таких людей, как мы с Вами, почти счастье — это уже очень большое счастье. Я не бывал в тех краях, где Вы сейчас отдыхаете, но, судя по адресу, «который очень красив», у Вас должно быть чудесно. Не грустите же, Лина. Смотрите подольше на море и улыбайтесь почаще так, как Вы улыбались какому-то ферту в харьковском ресторане. Николай.

P.S. Сейчас получил записку, что нашу новую вещь не пропустила цензура, поэтому совершенно не знаю, смогу ли я куда-нибудь уехать. Как только узнаю, сообщу. Целую.

[Воспоминания А. И. Степановой]

Я узнала об аресте Н. Р. Эрдмана и В. З. Масса... Вместе с горем пришло ясное осознание значимости Эрдмана в моей жизни, моей большой любви и привязанности к нему. Отчаянию не было границ, но не было границ и моему стремлению помочь ему. В те годы МХАТ курировал, как тогда говорили, «от ЦК партии», Авель Софронович Енукидзе[1]. Он был в курсе всех мхатовских дел, знал актеров, и великих, и нас, молодых, — одним словом, считался в театре своим человеком. Меня он опекал с отеческой нежностью: я была молода и внешней хрупкостью походила на подростка.

Шли дни, недели — ждали решения судьбы Эрдмана, и наконец стало известно о его высылке в Сибирь. Я решила обратиться к Авелю Софроновичу. Он принял меня в своем рабочем кабинете. Я просила о свидании и разрешении навестить Эрдмана в ссылке. Енукидзе всячески отговаривал меня от поездки в Сибирь, даже пригрозил, что я рискую остаться там, но я была тверда в своем намерении. Тогда он спросил меня, что заставляет меня так неверно и необдуманно поступать? Я ответила: «Любовь». Возникла долгая пауза: верно стены этого кабинета такого прежде не слыхали. «Хорошо, — сказал Авель Софронович, — я дам вам разрешение на свидание, и вы поедете в Сибирь, но обещайте, что вернетесь». Я обещала, сказав, что обязательно вернусь и буду продолжать играть на сцене МХАТа. А МХАТ в то время был великим театром, без него я не мыслила своей жизни. Енукидзе поинтересовался: как я живу и есть ли у меня деньги? Он дал мне номер телефона, по которому я смогу получить бесплатный билет до Красноярска и обратно. Я расплакалась и стала благодарить его...

Свидание на Лубянке, хотя и при третьем лице, состоялось, о нем Николай Робертович вспоминает в письмах. Мы произнесли всего несколько слов, а главное сказали друг другу неким внутренним посылом, смысл которого был доступен только нам двоим...

Эрдмана сослали в Енисейск. Как только я узнала о его отправке, я стала ежедневно посылать ему открытки: хотела, чтоб они встретили его... Прожив долгую жизнь и вспоминая разные периоды своей жизни, не могу найти ничего похожего на ту молодую порывистость, бесстрашие, безудержную смелость в преодолении преград, стремление к самопожертвованию. Это бывает раз в жизни, это удел молодости!

* * *

Москва,

проезд Художественного театра,

Художественный театр Первый им.Горького,

А. О. Степановой.

3 ноября 1933 г.

Деревня Большая Мурта.

Только что задавал корм своему Гнедко (Петушок Сибири): 120 верст — 2 дня... А сейчас сижу в хате и греюсь у печки. До Енисейска осталось около 250 верст. Мороз стоит градусов в 30, и обещают больше. Завтра буду искать новых лошадей. Еду один, всеми брошенный и покинутый. Даже ГПУ и то от меня отказалось. Обнаружил вокруг себя и в себе много любопытного. Рвусь в Енисейск, как будто это Москва. Будет адрес — будут письма. Линуша, милая, когда же я буду Тебя читать? Целую Тебя, хорошая. Улыбаешься ли? Пожалуйста, улыбайся! По-моему, я сегодня родился. 3 ноября. Поздравляю Тебя, длинноногая. Привет Елочке. Николай.

P.S. С дороги я послал Тебе несколько открыток. Спасибо Тебе, что посетила меня в Москве.

* * *

4 ноября 1933 года

Дорогой, прекрасный, любимый, мне хочется, чтобы это письмо встретило тебя. Не знаю, где ты, как ты? Получила телеграмму из Иркутска. А вчера Борис[2] сказал мне, что ты на дороге в Енисейск. Рассказывать о себе, о своих днях трудно, когда буду знать, что ты доехал, твой адрес, буду посылать письма каждый день, так что роль Хенкина у меня впереди. Эти дни много играю, репетирую и на днях думаю перебраться на новую квартиру, в которую до сих пор никак не могу собраться с силами и переехать. Береги себя. Будь здоров. Пиши мне. Я люблю тебя, думаю о тебе все дни и ночи. Не оставляй меня своим вниманием, мыслями, сердцем. У меня все принадлежит тебе, я для тебя на все готова. Целую тебя, родной.

Лина.

* * *

5 ноября

Дорогой мой, посылка халтурно составлена, наскоро, не сердись. Я послала письмо, телеграмму до востребования. Будь здоров. Пиши. Сегодня получила телеграмму, что тебе осталось двести пятьдесят километров. Целую.

Лина.

* * *

6 ноября 1933 года

Большая Мурта.

Застрял в деревне. На почтовых уехать не удалось — не взяли. Нанять крестьянскую лошадь — не по карману. Дорога от Красноярска до Большой Мурты и так обошлась мне слишком дорого. По подписке я должен быть в Енисейске до десятого. Сегодня шестое. Машина, которую я жду и на которой меня обещал захватить один сердобольный товарищ, — не приходит. Дело в том, что мне пришлось ехать одному. Красноярск махнул на меня рукой и, взяв с меня подписку, выпустил на свободу. До этого я не видел ее четыре дня. Я не видел ее, даже если бы стал считать свободой посещение уборной. Что мне будет за опоздание, тоже не знаю. Сейчас я живу с вербовщиками лошадей на Фуражной базе «Енисей—Золото». Вербовщики — люди хорошие, и я слушаю их с превеликим интересом до глубокой ночи. Вообще, живу я занятно, но хочется быть на месте, хочется сесть за стол, хочется получать Твои письма. Пиши мне, милая, чаще. Целую.

Николай.

[Воспоминания А. И. Степановой]

Арестованного Н. Р. Эрдмана везли в Сибирь в арестантском вагоне и выпустили на «свободу» только в Красноярске, откуда он сам, за свои деньги должен был добираться до Енисейска — места его ссылки.

* * *

6 ноября

Николашенька, вчера пришла телеграмма, что тебе осталось еще двести пятьдесят километров. Я решила немедленно, в этот же день послать тебе посылку до востребования, не дожидаясь твоего приезда, твоего адреса. Поэтому содержимое, наверное, не совсем удачно: неизвестно, что тебе на месте окажется особенно нужным. Притом она составлена наспех, было всего полтора часа времени, а в магазинах уйма народу. Так что прости и не сердись. Я много репетирую, играю, на праздниках буду много читать по радио, хочу взять опять уроки — одним словом, работать буду много. Я все еще никак не перееду, а надо бы: в доме Лужских[3] холодно, неуютно. Пиши мне, позволь заботиться о тебе, посылать нужные вещи. У меня столько любви к тебе, что, если ты дашь возможность отсылать частицу ее к тебе, мне будет гораздо легче. Будь здоров. Целую, родной.

Лина.

* * *

16 ноября

Хороший, дорогой, любимый, вчера пришла твоя телеграмма из Енисейска, и, правда, неизвестно еще, что такое Енисейск, но я счастлива, что твой путь окончен и наконец у тебя начнется какая-то жизнь. Мама твоя очень остро переживает (я это знаю) все твои лишения и трудности, ее надо беречь, и я очень прошу тебя держать меня в полном курсе твоего здоровья и нужд. Я гораздо сильнее и тверже, да и возможностей помочь тебе, сделать что-либо для тебя у меня гораздо больше, к тому же у меня много концертов, халтур, чтения по радио и денег у меня сейчас очень, очень порядочно. Сегодня у меня свободный вечер, и я хочу пойти в Большой театр на «Баядерку». Совсем не могу сидеть дома, все мечусь, мечусь, не находя себе места. Я пишу тебе каждое утро перед уходом в театр. Надеюсь, что почта будет милостива ко мне, и хоть часть открыток дойдет. Если можно, люби меня, целую тебя, счастье мое.

Лина.

[Воспоминания А. И. Степановой]

С родителями Николая Робертовича до его ссылки я не была знакома. Общая беда сблизила нас. Особенно после того, как я добилась свидания с Эрдманом на Лубянке. Первое время мы обменивались новостями, получаемыми из Енисейска, через Бориса, затем мать Николая Робертовича, Валентина Борисовна, находила возможность встречаться со мной у общих знакомых, иногда она звонила в те дома, где я бывала в гостях. Помню, как я волновалась, узнав от Бориса Робертовича, что родители собираются в театр смотреть меня в «Вишневом саде». Я чувствовала, что они за многое мне признательны.

* * *

Москва,

проезд Художественного театра.

Художественный театр Первый им.Горького,

Ангелине Осиповне Степановой.

Енисейск, ул.Сталина, 23.

20 ноября 1933 г.

Сюрпризы кончаются рано. К четырем годам их у меня уже не было. За несколько дней до Рождества я знал, что будет елка. И когда в Сочельник открывали дверь в гостиную, я играл удивление, чтобы не обидеть родителей. Так искренно удивиться и так неожиданно обрадоваться, как я удивился и обрадовался на енисейской почте — мне почти никогда не приходилось. На почту я зашел совершенно случайно. Мне показалось, что буду иметь дело только с телеграфом. И вдруг три открытки и сегодня еще две.

Спасибо Тебе, милая, спасибо, длинноногая. Не писал Тебе в первые дни приезда, потому что жил в невероятных условиях. Жил в комнате, в которой кроме меня помещалось четверо ребят и трое взрослых. Таких крикливых, сопливых, грязных, мокрых и картавых ребят Ты, наверное, никогда не видела. Крик и плач не смолкали с утра до вечера, лужи не просыхали с вечера до утра. Картавили все по-разному. Старший говорил «скола», помладше — «шкора», третий — «шкоа», а самый маленький — просто «ааа-ааа». Комнату здесь найти очень трудно. Весь город осажден рыбаками. На Енисее застряло 70 пароходов, и люди принуждены зимовать в Енисейске. В деревне Большая Мурта, в которой я прожил несколько дней, было расквартировано 1700 рыбаков. Можешь себе представить, что делается в городе? Наконец вчера я нашел себе комнату. Комнату с тремя столами, одной кроватью, а главное, без детей. Хозяева пока очень милы, и мне кажется, мы будем друг другом довольны.

Сегодня получил Твою посылку. Я нес ее по городу с видом победителя, и все смотрели на меня с завистью. Если Ты считаешь свою посылку халтурой, то как же я могу Тебе верить, что Ты средне читала по радио. Спасибо Тебе, Пинчик, я без конца благодарен Тебе и покорен Твоей внимательностью. Но я прошу Тебя больше ничего не посылать. У меня всего вдоволь. Даю Тебе слово, если я буду в чем-нибудь нуждаться, я немедленно обращусь к Тебе. В подтверждение своих слов я тут же обрушиваюсь на Тебя с тучей просьб:

1) Не беспокойся обо мне, я живу лучше, чем думается и Москве.

2) Пришли мне свою фотографию — мне хочется на Тебя посмотреть.

3) Если сможешь, узнай адрес Бабеля и сообщи ему мой.

4)

5) УЛЫБАЙСЯ

6)

Бедная Елочка. О Коко[4] в связи со всякими событиями я думал еще в Гаграх. Поцелуй от меня Елочку и передай ей, что придет время и мы будем есть блины вместе.

Если я правильно понял то, что Ты пишешь о В.И., то его роль во всей истории столь незначительна, так случайна и так понятна, что никто не может предъявить к нему даже оговорочного обвинения. Никто, и прежде всего он сам. Но, может быть, я все это не так понял.

Пиши мне побольше о себе. О работе. О театре. Что поделывает Паша? Обними его за меня. Привет Яншину, Ливанову и всем, кто меня помнит. Шаркни ножкой перед Лужскими. Целую Тебя, замечательная Линуша, спокойной ночи. Теперь буду писать часто. Получила ли Ты мои открытки с дороги? До Иркутска. Кажется, их было четыре — все без марок. Еще один поцелуй. До завтра.

Николай.

* * *

22 ноября 1933 г.

Вот это жизнь — сюрприз за сюрпризом. Сегодня решил зайти к своим картавцам и отнести им чего-нибудь сладенького. К моим «конфектам» они уже привыкли, поэтому я вооружился ножом и стал открывать деревянную коробку, которая была в Твоей посылке. Остальное Тебе понятно. Скажу только, что папирос у меня почти не осталось. Несмотря на мои сомнения, дети жевали «конфекты» с прежним энтузиазмом и были на седьмом небе, а я курил «Герцеговину» и был ничуть не ниже их. Сегодня был в Райпрофсовете и в Райкоме партии, предлагал им себя. Вероятно, буду работать в клубе. В клубе изредка играет единственная в городе труппа любителей. Передай мхатовским актрисам, если им нечего играть — пусть приезжают, я поставлю «Марию Стюарт» или «Орлеанскую деву».

Начал писать. В связи с пьесой у меня к Тебе просьба. Видишь, как часто стал я Тебе надоедать. Узнай, пожалуйста, у Мамошина[5] или у кого-нибудь еще, как пишутся заявления о приеме в партию. Пишутся ли они по трафарету, сухо и без особых красок или, наоборот, с лирикой, уверениями и автобиографией. Прилагаются ли к заявлению анкеты и вообще, как это делается в бумажном отношении.

Утром ходил на почту и получил два Твоих письма. Ты меня так избаловала, что страшно даже подумать, что завтра не получу ни одного. Сейчас 8 часов, значит, у Тебя — четыре. Когда Ты выйдешь на сцену, я буду уже спать. Я ложусь в 9-10 часов, а встаю в 6-7. День здесь короткий, и мне его никак не хватает. Сидеть ночью нельзя — нет света.

Получил Наташину телеграмму с Володиным адресом — послал ему свой. Как-то и он, и она устроились?

Очень прошу не унижаться из-за меня и ничего не просить у людей. Ты — большой человек и замечательная актриса, и Ты не имеешь права приносить свою гордость в жертву любви и волноваться перед дамами.

Спокойной ночи, чудесная моя, спи спокойно. Николай.

P.S. Поздравляю с переменой шофера.

P.S. Сейчас получил Твою телеграмму. Если Ты пришлешь мне еще хоть одну посылку, я самовольно вернусь в Москву и устрою такой та-ра-рам, что меня ушлют на 10 лет. Так и знай. Спасибо Тебе, длинноногая, но, честное слово, у меня всего больше, чем нужно. Если так будет продолжаться, я пошлю Тебе посылку в Москву.

С добрым утром.

Вечером напишу. Н.

* * *

22 ноября

Вчера получила твое письмо из Мурты, невыразимым счастьем было для меня читать эти строки, видеть твой почерк, знать, что я существую в твоей памяти, в твоих мыслях. Почта была ко мне немилостива, но я верю в хорошее будущее, в твою большую судьбу и очень хочу верить в наше счастье, но о нем ты решишь, поняв нужность или ненужность его для себя. Мечтаю, чтоб ты работал, и думаю, что ты сумеешь найти себя, даже там, в снегах, морозах и трудностях. Вечером пришла телеграмма, что ты получил посылку. Ты не сердись, но я послала тебе вторую, и это хорошо, потому что зима может свирепствовать, могут быть метели, заносы, и ничего до тебя доходить не будет.

Напиши, посылать ли тебе книги и какие? Пиши мне почаще, нельзя рассчитывать, что все будет приходить. Я пишу каждый день, а у тебя, наверное, не все мои письма. Елка шлет тебе привет, а Саша[6] спрашивает, когда «Довертыч» придет есть пироги. Любимый мой, шлю тебе много поцелуев, нежностей, любовь моя! Вчера была в театре, слушала вагнеровскую музыку, взволновала она меня и вселила бодрость. Не оставляй меня своими мыслями.

Лина.

* * *

23 ноября

Сегодня обитатели дома Лужских были удивлены. После долгого молчания вновь раздалось пение из комнаты Ангелины[7]. Барышня твоя встала и замурлыкала. Вчера был разговор, которого ждала. Он показал мне, что хлопоты мои не прошли даром, что о моем деле помнят и что изменения будут. Поздравляю тебя, чудесный мой, твоей длинноногой сегодня 28 лет, эта старая грымза извещает тебя, что она без конца о тебе думает и мечтает и что ты для нее дороже всего и всех. В театре то же самое, каждый день репетирую «Булычева», надоело до смерти. Миша Яншин просил передать тебе нежный привет. Как-то видела в «Метрополе» Утесова, он спрашивал меня о тебе. Береги себя, пожалуйста. Прими мои поцелуи и нежности и пиши мне, счастье мое. Мечтаю о письме из Енисейска, скорей бы!

Лина.

* * *

24 ноября

А я все-таки получила от тебя подарок в день рождения, вчера пришло второе письмо из Мурты, невеселое, говорящее о твоих тяжелых днях, о которых я догадывалась и которых боялась, но письмо, написанное твоей рукой, для меня дорогой подарок. Теперь, когда у тебя тяжесть позади, когда я в своих делах обнадежена, мне легче было его читать. Пожалуйста, пиши мне все — неизвестность гораздо страшней. Любимый мой, я пишу каждый день незначащие открытки. Я решила посылать открытки, они, видимо, лучше и быстрей доходят, но разве можно в них рассказать, что для меня твои мытарства, какие у меня были тревоги и каким счастьем стали для меня известия от тебя, слова твоей нежности. Я посылаю тебе поцелуи, но как послать мне мою боль за тебя, которого я уважаю столь же, сколь люблю, как мне послать Большую любовь. День рождения прошел у меня тихо. Вечером играла спектакль, а вернувшись, выпили с Елизав. Серг. по две рюмки водки и легли спать. Вчера принесли твои вещи, бумаги домой — там, наверное, есть и мои письма, мне очень неприятно, но я ничего не могла сделать, чтобы предотвратить это. Наш Мазиг работает художественным руководителем тобольского клуба. Наташа получает от него письма. Не забывай меня. Целую тебя, единственный мой.

Лина.

* * *

Москва,

проезд Художественного театра.

Художественный театр Первый им.Горького,

Ангелине Осиповне Степановой.

25 ноября 1933 г.

Вчера был в городском клубе на спектакле. Шли «Без вины виноватые». Играли заключенные енисейской тюрьмы. На афише значилось: «Новый состав исполнителей». Возможно, что среди зрителей были люди, которые сменят данный состав исполнителей.

Перед началом спектакля режиссер сказал вступительное слово. Из вступительного слова я узнал, что «в пьесе „Без вины виноватые“ гениальный сатирик Островский вскрыл своим пером класс актеров 18 века» и много других сенсационных подробностей.

После первого акта — пошел домой. Впервые я шел по Енисейску в такой поздний час. До самого дома я не встретил прохожего. Собачий лай, колотушка сторожа да скрип снега под моими бурками были единственными звуками во всем городе. Ночи стоят сейчас красивые, все в луне и без ветра.

Начал работать. Пока больше рву, чем пишу. Уже три дня, как от Тебя нет писем. Каждый день, в 12 часов, я хожу на почту. Иду с волнением, как на свидание. Почта стоит на берегу Енисея. Каждый день полоска свободной воды делается все уже и уже. Почему-то мне кажется, что завтра свидание состоится. Целую Тебя, Пинчик.

Николай.

[Воспоминания А. И. Степановой]

Как-то Елена Кузьминична Елина спросила Николая Робертовича: «Почему вы называете Линочку, изящную, грациозную, тоненькую, легкую, некрасивым грубым прозвищем Худыра?» Он ответил: «Елочка, это не грубое, это прекрасное прозвище. Худыра — это так же прекрасно и красиво, как Земфира. Но Земфир много, а Худыра одна, мною рожденная, она моя сокровенная и вмещает в себя все прелести, которые вы перечислили и много-много других, в этом слове таящихся. Аналогичное по смыслу Худыре русское слово „зазноба“ тоже может показаться неблагозвучным». Читаю стихи, кажется, Уткина: «Что же дали вы эпохе, живописная лахундра?» Николай Робертович: «Как? Как? Повтори». Я повторяю: «Живописная лахундра». Смеются и Елина, и Эрдман: «Ты что, не знаешь блатного языка? Лахудра, а не лахундра. А как матерятся слышала?» — «Нет, при мне никто никогда не матерился». Оба: «Ну, это какой-то птенчик!» Потом переделали птенчика в Пинчика, и это прозвище прижилось.

Предчувствие меня не обмануло, свидание состоялось — на другой день я получил Твое письмо от 16-го. Пока нет заносов, письма идут около десяти дней. Сегодня началась метель, и я боюсь, что хорошие дни кончаются. По Енисею уже можно ходить, а это говорит о том, что пришла настоящая сибирская зима. Холод мне не страшен, я это доказал Тебе своим дежурством у Большого театра и прогулкой в Зоологический сад, но меня страшит, что может испортиться дорога, и почта начнет опаздывать. Твои письма греют меня больше мейерхольдовской шубы и хозяйской печки. А шуба, нужно сказать, теплая и печка жаркая.

Очень меня огорчили мамины беспокойства. Я написал домой несколько писем, в которых без всяких прикрас описываю свою сытую и благополучную жизнь. Я писал Борису, что я боюсь, что буду жить в Енисейске лучше, чем в Москве. И я пишу Тебе, если Ты будешь тратить на меня деньги, я уеду в Туруханск — туда посылки не доходят. Поймите вы, чудаки, что я не институтка и не рождественский мальчик (и даже вообще не мальчик), что я не умираю с голоду и что в Енисейске люди живут с самого рождения. Из дома мне прислали уйму денег, вчера пришла Твоя посылка, скоро придет вторая, и обещай мне, что до моей просьбы — последняя Твоя. Я очень нуждаюсь в Твоих письмах, в Твоих ласковых словах. Больше я ни в чем не нуждаюсь — у меня есть все, вплоть до внимания друзей. Даю слово ничего от Тебя не скрывать, и если я закричу «караул», Ты первая это услышишь.

Все эти дни перевертывал с боку на бок сюжет своей пьесы. Сегодня поставил его на ноги (кажется, придумал конец). Надеюсь к первому приделать к нему голову и пустить в жизнь. Как было на «Баядерке»? Как идут дела с новым шофером — не завез ли он Тебя в тупик? Как Елочка? Как Ты, моя худенькая? Здорова ли? Скоро ли новоселье? Что нового разучиваешь для концертов? Не сиди дома, счастье мое, ходи «в люди». Еще раз спасибо Тебе за все. Целую. Николай.

P.S. Прошла ли где-нибудь «Ложь»? Всем привет.

* * *

Москва,

проезд Художественного театра.

Художественный театр Союза ССР им.Горького,

Ангелине Осиповне Степановой.

3 декабря 1933 г.

Не писал Тебе несколько дней, потому что подготовлял убийство. Вчера я зарезал свою пьесу. О покойниках говорят хорошо или вообще не говорят. Не будем же о ней говорить — для нее это будет самое хорошее, и для меня тоже. Все Твои открытки я получил. Я их разложил по числам и читаю как роман с продолжением. Проклятый снег, наверное, опять задержал где-нибудь почту — уже три дня город сидит без писем. Хозяин ставит радио, говорит, что иногда бывает слышно Москву. Если в Енисейске прозвучит Твой голос, даю слово, всю свою остальную жизнь работать для Радиоцентра.

Переехала ли Ты, моя строительница? Кто пил за Твое счастье на Твоем новоселье? Я не могу с Тобой чокнуться даже издали — вина здесь нет. Целую Тебя, моя ненаглядная, будь счастлива. Николай.

P.S. Обнимаю Елочку. От Володи ничего нет.

* * *

Москва,

проезд Художественного театра,

Художественный театр Союза ССР им.Горького,

Ангелине Осиповне Степановой.

12 декабря 33 г.

Конечно, я не утерпел и открыл посылку, как только принес домой. Я писал Тебе, что не буду ее трогать до 19-го, но это оказалось низкопробным хвастовством. Умудренный сладким опытом, я знал, что если в посылке есть папиросы, то в папиросах таится какая-нибудь неожиданность. Сознаюсь, я даже знал какая — маленькая записочка с ласковым словом в начале и с поцелуем в конце. Когда я отодрал деревянную крышку и на меня взглянула «зарвавшаяся кокетка», я еще раз понял, что Енисейск — город сюрпризов.

Целую Тебя, волшебница.

Теперь поговорим серьезно, как хозяйка с хозяйкой. Я пробовал на Тебя кричать — не помогло, попробую подействовать на Тебя лаской. Милая, хорошая, нежная, чудесная, тоненькая, замечательная, внимательная, длинноногая, трогательная, красивая, пятое-десятое — не нужно больше посылок. Ты переезжаешь, Тебе нужны деньги и гораздо больше, чем их удается достать, а Ты посылаешь мне свои «концерты», как будто я здесь умираю с голоду. Ты хочешь возразить, но не можешь, потому что в этот момент я Тебя целую.

* * *

12 декабря 33 г.

Совсем не понимаю, что с Мишей? Миша был у нас редким и скромным гостем, но в нашем хозяйстве он не участвовал. Своего хозяйства у него тоже не было. Если с ним что-нибудь случится, это будет очень большой и очень горькой несправедливостью.

Получил письмо от Мейерхольдов. Зин. Ник. пишет, что Афиногенов взял по собственному почину свою пьесу обратно у всех театров. Мне, как и ей, в это плохо верится. Что это за трюк? Если он имеет успех — напиши, пожалуйста, от моего имени письмо во все театры, что я отказываюсь от постановки «Самоубийцы».

Открытки Твои приходят, обгоняя на несколько дней письма. Сегодня пришли от 1-го и 30-го. Как я Тебе благодарен за них, радость моя. Пресса о «Достигаеве» несколько расходится с тем, что Ты мне написала. Посмотришь — напиши. Сегодня ко мне заходил человек и просил завтра в 12 часов быть в Севполярлесе. Завтра напишу, что это значит. Это первый визит за все мое пребывание в Енисейске. Целую Тебя, родная.

Николай.

* * *

12 декабря

Вчера ездила на халтуру, вернулась поздно. Сегодня утром свободна, только вечером играю. Поэтому встала поздно, сейчас первый час, а я еще в халате. Мама трогательно старается меня раскормить, для меня готовятся всякие вкусные вещи. Отец поправляется, все как будто обошлось. Я по-прежнему сплошь работаю, если не играю в театре, то халтурю или концертирую. Ничего нового для концертов у меня нет, читаю все старые вещи. Пока не сдам «Булычева», ничего нового не буду делать. В театре опять решено вытащить «Мольера», причем заглавную роль предложено делать Станицыну. Я очень довольна, потому что с Москвиным у меня не очень ладилось. Москвин взял дублерство «Булычева». Шурка у него Бендина, так что я никакого отношения к нему не имею и репетирую только с Леонидовым. Пожалуйста, не сердись за посылки. Я оказалась очень работоспособной, и денег у меня достаточно и на себя, и на родных, и на квартиру. Ты знаешь, как радостно мне было всегда слать тебе подарки, а сейчас, когда жизнь устроила так, что особенно чувствую беспомощность своей любви, свою бесправность по отношению к тебе, — будь милосердным. Обещай мне дать возможность заботиться о тебе. Володя служит, получает паек, греется у печки. Дошло ли его письмо до тебя? С Наташей стало трудней общаться, у меня еще нет телефона, и добиться, чтобы его поставили, очень трудно. В сирени, подаренной мне, я нашла пятиконечный цветок и загадала желание: быть с тобой, счастье мое. Целую тебя, единственный, думаю и мечтаю о тебе.

Лина.

* * *

Москва,

проезд Художественного театра,

Художественный театр Союза ССР им.Горького,

Ангелине Осиповне Степановой.

Встаю в 7. Ложусь в 11. Лежу в темноте с открытыми глазами и мучительно долго не могу заснуть. Стараюсь думать о работе и думаю о Тебе. У меня нет от Тебя ни одной строчки, но со мной Твой портсигар, и каждый раз, перед тем как вынуть новую папиросу, я читаю надпись над деревом. Я выкуриваю в день пятьдесят папирос. Скоро Новый год. Я не знаю счастья, я не знаю, есть ли у меня право желать счастья Тебе, но если даже тень его сможет промелькнуть по Твоему лицу, когда Ты подумаешь обо мне, она будет для меня самым огромным счастьем в жизни. Целую тебя, Линуша.

Николай.

* * *

Москва,

проезд Художественного театра,

Художественный театр Союза ССР им.Горького,

Ангелине Осиповне Степановой.

19 дек. 33 г.

На последней открытке проклятая почта поставила такой жирный штемпель, что я еле-еле сумел разобрать Твои поцелуи. Не говори Бабелю, но после Твоих открыток я стал к нему относиться с меньшим восторгом. Самый большой мастер самых коротеньких рассказов — это, конечно, Ты, моя длинноногая. Быть внимательным другом, исполнительным секретарем, заботливой нянькой, любящей женщиной, в каждой из этих ролей оставаться Пинчиком, рассказать о себе, о других, о театре, о Москве, выполнить поручения, ответить на все вопросы, задать свои, послать тысячу поцелуев — и все это на крохотном листке бумаги, — пусть этот старый еврей умудрится сделать что-нибудь подобное. Спасибо Тебе за нежность, за ласку, которыми Ты меня одариваешь каждый день. Целую Тебя. Николай.

P.S. Как здоровье Твоего отца? Надеюсь, что ему стало лучше и Ты живешь спокойней. Бедный Пинчик. Привет Елочке и Наташе. День моего падшего ангела.

* * *

Москва,

проезд Художественного театра,

Художественный театр Союза ССР им.Горького,

Ангелине Осиповне Степановой.

26 дек. 33 г.

Вчера поставили радио. Без четверти час кончилась «Кармен» и я лег спать. Сегодня, случайно, узнал, что с часа ночи передавали Москву. Неужели я мог Тебя слушать и пропустил. Открой свою записную книжку и посмотри, что ты делала 25-го. Кстати, какая теперь у Тебя записная книжка? Уроки Смольцова, лекции по историческому материализму, концерты, радио, халтуры, репетиции, спектакли — для этого не хватит никакой книжки, а главное, не хватит Тебя. Нельзя так перебарщивать, длинноногая. Если так пойдет дальше, Ты скоро начнешь сдавать экзамены на значок «Готов к труду и обороне». Ты пишешь, что мама Тебя откармливает — бедная мама. Могу себе представить, как она худеет, ожидая, когда Ты потолстеешь. Пожалей свою маму, Пинчик, и вычеркни что-нибудь из записной книжки.

Не писал Тебе несколько дней, потому что писал о прорыве на енисейском лесном заводе. В десять дней я должен написать и поставить пьеску для местной партийной конференции. Вчера была первая репетиция, 30-го — премьера. Это вам не «Булычев». Как у Тебя с ролью? В последних открытках Ты говоришь о ней веселей. Наверное, перейдя на сцену, Ты начнешь себе нравиться и каждый день будешь придумывать новые детали, за которые я сумею Тебя поцеловать. Не сомневайся в себе, Линуша, придумывай смелей и делай все, что Тебе кажется хорошим. Целую Тебя, Линуша. Николай.

P.S. Картина Ливанова — прелесть. Я смеялся один, сидя у себя в комнате. Молодец Борис, здорово похожи и очень смешны все без исключения. Поцелуй от меня художника и поклонись картине. Нежный привет Елочке. Не уставай, радость моя, и побольше отдыхай в своей келье. Изредка пьянствуй и не грусти. Еще раз целую тебя, Худыра. Спокойной ночи. Н.

* * *

[1 января 34 г.]

Наверное, в любом городе можно достать то, чего в нем нет. Передай это Елочке. «Амброзия» и сало украшали 19-го числа мой стол и мучительно напоминали прекрасные вечера в Трехпрудном. В гостях у меня было два человека — я им заменял Панину. Одну и ту же пластинку о Москве они слушали по нескольку раз.

Новый год я встречал у своих гостей. Мы открыли форточку и слушали удары колокола на городской каланче. Мороз вместе со звоном врывался в комнату, и когда прозвучал 12-й удар, температура в комнате упала на несколько градусов. В Москве в это время было 8 часов и Ты, наверное, разговаривала с графом и думала о Керубино. Я просидел за столом до четырех и в четыре поднял свою рюмку вместе с Тобой, моя длинноногая. Спектакль мой прошел — публика смеялась, и я боюсь, что меня теперь не оставят в покое. Проходя по улицам, я все чаще и чаще киваю головой — положение новичка кончается, и скоро я буду считаться старым енисейцем, таким же неинтересным, как и все остальные.

Сегодня пятьдесят два градуса, хозяйка моя поехала на Енисей полоскать белье — вот как здесь относятся к морозам. Сейчас она вернулась и, прыгая у печки, рассказывает, что у проруби, кроме нее, никого не было. Стало быть, я живу у самой храброй хозяйки в городе. Буду самым храбрым жильцом и понесу письмо на почту.

Твои открытки делаются все грустней и грустней, и я начинаю бояться за Твой портрет. Пришли мне с него фотографию, как только он будет окончен, и если я найду на Твоем лице хоть одну новую морщинку, я заставлю Тебя начинать все сначала и позировать Вильямсу.

Очень рад, что отец Твой совсем поправился. Что с Мишей? Надеюсь, что он встречал Новый год в кругу друзей. Вчера получил письмо от Рыжика. Мое шло к нему десять дней. Его ко мне — восемнадцать.

Целую Тебя, радость моя. Не печалься, не плачь, не грусти, поменьше слушайся Сахновского и побольше себя, не беспокойся обо мне и не заставляй беспокоиться о себе свою мать — ешь, толстей, пой по утрам и будь такой же светлой и радостной, как твоя новая комната.

Николай. 1/1-34 г.

* * *

Москва,

проезд Художественного театра,

Художественный театр Союза ССР им.Горького,

Ангелине Осиповне Степановой.

10 янв. 34 г.

Завтра, в три часа дня, я должен получить на авиабазе Твое письмо и посылку. В записке, которую мне передали сегодня, сказано, что я могу отправить Тебе ответ с ближайшим аэропланом, но не позднее десятого января, так как Твой знакомый уезжает в Москву. Завтра будет 11-е. Неужели мне опять не повезет, и это письмо не попадет в Твои руки. Однажды я уже посылал Тебе письмо по почте, но катер, на котором его везли, сгорел, и от письма остался один пепел, который вдобавок еще и утонул. Хорошая моя, до сегодняшнего дня я не получил от Тебя ни одной строчки, кроме нескольких телеграмм. Я до сих пор не могу найти объяснений происходящему. Хотя и ломаю над этим голову с утра до вечера. Подумать только — Твоя последняя открытка была от 25-го декабря. О судьбе своих писем я тоже ничего не знаю. Пропадают ли они все, как Твои ко мне, или какая-нибудь часть из них все-таки до Тебя доходит?

Возможно, что завтра многое разъяснится, и я найду кое-какие объяснения в Твоем письме, но я боюсь, что могу не успеть написать Тебе ответа на авиабазе (все будет зависеть от самолета), и поэтому пишу сейчас о том, чем я мучился все это время и мучаюсь еще сегодня.

При всем своем равнодушии и любви к людям, чувствую, что никогда не сумею простить этой обиды, и надеюсь, что когда-нибудь утаю, кому я ею обязан.

Новый год встречал около радио. В четыре часа слушал Москву и думал о Трехпрудном переулке. Тщетно ищу в газетах информации о Худ. театре, чтобы понять, чем Ты сейчас занята. Как Тебе работается, милая? Когда выпускается «Мольер»? Что с «Чайкой»? Неужели Шекспир будет сыгран Тобой только в Енисейске? Несколько дней стояли порядочные морозы — около шестидесяти градусов. На первый день Рождества Христова у моих хозяев было зверское пьянство. Вернувшись вечером домой (был у Н.Р.), я не досчитался у себя в комнате одного окна. Оказалось, что некий молодой человек, заблудившись в квартире и приняв одно из моих окон за дверь, высадил на улицу обе рамы. На улице было 43 градуса, через несколько минут в комнате стало столько же. Я просидел всю ночь на кровати и читал «Демона». Перед тем как перевертывать страницу, я вынимал руку из меховой варежки и грел пальцы над лампой. Я читал и вспоминал Твои слезы. Твое замечательное чтение, наши беседы о Лермонтове, и мне делалось теплей.

Три дня был принужден подбрасываться к знакомым, как рождественский мальчик. Сегодня мне вставили стекла, я опять у себя, но в комнате еще очень холодно. Не сердись поэтому, Худыра, что в этом письме так много слов и так мало толку.

Не считая битья окон, жизнь моя не знает событий. Возлагаю маленькую надежду на Пасху. Даст Бог, вместо окна мне разобьют голову. Но Пасха еще далеко, и пока вокруг меня та же тишь, скука и благополучие.

Живу я хорошо, — здоров, сыт. О работе лучше не говорить. Если бы я был певец, я мог бы сказать, что потерял голос, но я все больше и больше сомневаюсь, что он у меня когда-нибудь был. Это обстоятельство примиряет меня с Енисейском и заставляет с ужасом думать о Москве. Попробовал было удивлять окружающих тем, чем некогда удивлял Тебя в чудесном буфете «Весна», недалеко от «Южной» гостиницы, но даже и это пришлось бросить: пожалел Н.Р. — моего единственного собутыльника.

Нет дня, чтобы не думал о Тебе, радость моя. Здорова ли Ты, чудесная? Каждый раз, когда я слышу колокол на каланче, я отбрасываю четыре удара и стараюсь представить себе, что Ты делаешь в этот час. Хочешь, я напишу Тебе, как мне представляется Твой день, а Ты меня будешь поправлять.

Говорят, что Людовик XIV однажды сказал о своей шляпе: «Если бы она знала мои мысли, я бы немедленно бросил ее в огонь». Если бы моя подушка могла рассказать, о чем я думаю, она до утра рассказывала бы о Пинчике. Целую Тебя. Николай. Спасибо Тебе за все.

* * *

11 января

Сегодня вечером должна была быть свободна, но кажется, будет перемена и меня запрягут в «Фигаро». Сейчас получила письмо от тебя, спасибо, что не забываешь меня даже накануне своей премьеры. Напиши мне, что ты ставишь, что за актеры, которыми ты располагаешь, что ты написал для партконференции. Весело ли ты все это делаешь? Не трать много сил на клуб, работай для себя, радость моя. Недавно прочла в газетах, что налаживается аэродвижение на север, наверное, через Енисейск. У меня озорные мысли: бросить все свои роли, премьеры, всю свою записную книжку и каким-нибудь способом добраться до тебя, счастье мое, мечта моя. Елка шлет тебе привет, поцелуй — она ждет Пашу, который никак не выберется из Владимира. Ливанов просит тебя целовать и радуется, что его картина тебе понравилась. Театр почти наверняка поедет летом в Ленинград. Пьесы поедут не мои, и я рассчитываю на большой отпуск. Пожалуйста, позаботься о моем лете, будь ко мне нежным, внимательным. Протягивай мне иногда руку, я вложу в нее ум, сердце, душу — все большое, человеческое, женское. Спи спокойно свои ночи, работай хорошо свои дни, ненаглядный мой, я так же одинока в большом городе, как ты в своих снегах, но я верю, что эти снега растают, и я увижу в твоих глазах нежность, ради которой стоит жить и терпеть. Целую роднушу.

Лина.

* * *

Москва,

проезд Художественного театра,

Художественный театр Союза ССР им.Горького,

Ангелине Осиповне Степановой.

Милая, Линушенька, оказалось, что я имею право ходить на медведя только со столовым ножом или в крайнем случае с безопасной бритвой — ружье нашему брату не полагается. Обидно, но ничего не поделаешь. Сейчас я обдумываю охоту на более крупного зверя и начиняю свою пьесу порохом.

Работа моя с каждым днем все ближе и ближе подвигается к столу. Вначале я лежал на кровати, сейчас я уже хожу по комнате, и все говорит о том, что я скоро сяду. Как только последние сцены станут ясными — расскажу.

Как хорошо, что Ты не слушаешь Сахновского, и как плохо, что я не могу послушать Тебя. На все Твои сомнения и опасения я могу ответить своей убежденностью в Твоем таланте. Неудачная роль не может его изменить, и думать об этом Ты должна меньше всего на свете. Как проходят репетиции? Если Ты по-прежнему недовольна собой, то, наверное, у Тебя нет в этом единомышленников, и Ты досадуешь на себя в полном одиночестве. Печаль плохая помощница в работе — будь веселей, милая.

Как подвигается Твой портрет? Что с «Чайкой»? Только враг театра мог придумать «Врагов». Кто у Вас этим занимается? Судя по твоим открыткам, Сибирь переехала в Москву — здесь такое солнце и такая теплынь, какие бывают в самые лучшие беговые дни. (Привет Яншину.)

Володя прислал мне чудесные письма. Чувствуется, что Рыжик смертельно скучает, но, к счастью, юмор его не покинул, и следовательно, он не совсем один.

Я здоров, жую изюм, брожу по Енисею, читаю Твои открытки, гляжу на Твой портрет и очень хочу поцеловать Тебя, длинноногая. Будь молодой и веселой. Николай. Привет Елочке.

* * *

20.01.34 г.

Белый умер.

Чудачка Ты, Линуша, — просишь прощение за свои посылки, как будто я делаю Тебе огромное одолжение, получая их.

Спасибо Тебе, тоненькая, за папиросы — последние дни я курил трубку и вернуться к папиросам было особенно приятно. Спасибо Тебе, худенькая, за свечи — я могу теперь не экономить и читать по ночам в кровати, как Рыжик.

Спасибо Тебе, длинноногая, за «Вечерку» — с нового года Восточная Сибирь лишена московских газет.

Сегодня прочел в иркутской «Правде» о смерти Андрея Белого[8]. Заметка в несколько строк о человеке, который заставлял вести о себе нескончаемые разговоры, когда мы были гимназистами, делает естественное трагичным.

Завидую всем, кто видит Тебя на репетициях, и счастлив, что они Тебя хвалят. Будь веселей, милая, печаль, которую приносит жизнь, превращай в радость, которую несет работа, — не знаю, но, может быть, в этом и заключается один из секретов искусства.

На днях ездил со «своим театром» в Домзак, давали спектакль для заключенных. Домзак — самое культурное место в Енисейске: библиотека, клуб, труппа — самые лучшие в городе. Принимали нас очень любезно, угощали ужином и объявили, что следующей постановкой ставят «Мандат».

В клубе я больше ничего не делал и радуюсь этому без угрызений совести, потому что клуб для меня тоже ничего не сделал. Целую Тебя, хорошая. Николай. Привет Елочке.

* * *

Все три ящика пришли сразу, и я перетаскивал их домой в два приема. Хозяева мои не верили в Твою затею и встречали меня насмешками и остротами. Но не смогли побороть своего любопытства и пришли помогать мне вскрывать ящики. Батареи оказались с трещинами, и я стал волноваться за успех. Соединив проволоку, я вставил вилку в штепсель и... (как пишут в «Мире Приключений») все произошло так, как предсказывали мои хозяева, т.е. ничего не произошло. Но торжество зарвавшихся маловеров продолжалось недолго. Как только я переменил лампочку, они переменили отношение.

Спасибо Тебе, волшебница, Твой фонарь — чудо техники, нежности и внимательности. Я надел его на спинку кресла у своей кровати и читал с таким удобством, что даже не мог много прочесть, потому что все время думал о Тебе.

Пятый день нет открыток, это первый раз за все время, уж не заболела ли Ты, моя милая? Береги себя, хорошая! Завтра пошлю телеграмму. Не мог послать раньше — сберкасса не выдавала денег. Целую Твои руки. Николай. Привет Елочке.

* * *

Телеграмма

Енисейск. 26.12 часов.

(Молния от ваш. кор.)

«Закончена прокладка линии электропередачи Стол — Кровать протяжением 3 метра».

Енисейск. 26.24 часа.

(Молния от ваш. кор.)

«Пуск первой мощной электростанции в условиях Севера прошел образцово. Все обслуживающие механизмы работают отлично. За первые два часа прочитано четыре главы „Исповеди“ Жан-Жака Руссо».

* * *

Начальнику Строительства

А. О. Степановой.

Постройка енисейской электростанции — новый вклад в дело дальнейшего подъема нашей страны и Вашего в моих глазах. ЦК (Целую Коля).

* * *

Москва,

проезд Художественного театра,

Художественный театр Союза ССР им.Горького,

Ангелине Осиповне Степановой.

Енисейск. Сталина, 23. Эрдман.

19 февр. 34 г.

Дела мои складываются из рук вон плохо. Я был уверен, что мы проведем вместе весь Твой отпуск. Союз писателей, отняв у меня «авторские», отнял у меня и эту уверенность. Возможно, что, в связи с новыми обстоятельствами Дина вообще не сможет приехать, а возможно, что она приедет позже и будет принуждена работать в Томске.

Время идет, и, по-видимому, никаких утешительных сообщений из Москвы ожидать нельзя.

Я сделаю все возможное, чтобы мы могли встретиться, но я не могу скрыть от Тебя своих опасений.

Живу я здесь мрачно. За месяц получил всего четыре Твоих открытки — от этого еще мрачней.

Писать пьесу не имеет смысла. Дело не только в том, что меня лишили денег, закрыв мой счет, — для меня закрыли двери всех театров.

Мама говорит, что Ты еще больше похудела. Целую Тебя, ненаглядная. Николай.

P.S. Надеюсь, что в следующем письме заставлю Тебя улыбаться. За это письмо — прости. До чего все паршиво.

* * *

Москва,

проезд Художественного театра.

Художественный театр Союза ССР им.Горького,

Ангелине Осиповне Степановой.

Енисейск. Сталина, 23. Эрдман.

Неужели Ты могла подумать, что я стал писать Тебе реже. Не знаю почему, но с нового года почта стала неузнаваема. К моим проклятьям по ее адресу присоединяются все мои знакомые в Енисейске, а к Твоей обиде по поводу отсутствия писем — все мои знакомые в Москве. Я пишу Тебе часто, Линушенька, а теперь буду писать еще чаще.

Так как Твои открытки приходят вразброд, а некоторые не приходят вовсе, я до сих пор не могу понять, считаешь ли Ты «Булычева» победой театра или поражением. В Твою победу я верил и без открыток. Поздравляю Тебя, длинноногая, — я знал, что Ты молодец. Как я завидую всем, кто мог Тебе аплодировать. С жадностью жду подробностей, я их заслуживаю. Линуша, я волновался за Твою роль дольше, чем Ты, потому что для меня Твоя премьера прошла позже, чем для Тебя.

Бедная Елочка. Говорят, что от одной работы можно отдохнуть на другой. А что же нам делать с нашими горестями, если они приходят к нам с таким убийственным однообразием? Страдания начали изматывать и принижать людей, как служба. Все слезы идут по одной и той же дороге.

Прости за мрачность, но когда читаешь «о бодром и хорошем настроении» у Миши, настроение несколько портится.

Давай, Худыра, обменяемся веселыми письмами и поцелуем друг друга с улыбкой.

Николай.

* * *

Москва,

проезд Художественного театра,

Художественный театр Союза ССР им.Горького,

Ангелине Осиповне Степановой.

Енисейск, ул.Сталина, 23. Н. Р. Эрдман.

Спасибо Тебе, «рыженькая», за посвящение. Я принимаю его, как посвящение в рыцари Твоего таланта. Надеюсь, что после премьеры у Тебя появилась возможность немного полентяйничать. Спи, Худыра, подольше.

Вчера неожиданно ударил мороз, и предсказатели скорой весны разбегаются по домам с отмороженными носами.

Хозяева мои уезжают «по золотники» — будут искать золото. Я с сегодняшнего дня буду искать квартиру. Я охотно бы с ними переменился — найти квартиру здесь гораздо труднее золота. Целую Тебя, Линушенька, за книгу. Когда-то «Вечный жид» мешал мне делать уроки. Интересно, насколько он вечен и что будет с моими английскими уроками теперь?

Из пьесы у меня получается такой балаган, что единственным режиссером, который отважится ее поставить, наверное, будет Рыжик. Я написал об этом в Тобольск — жду ответа.

Открытки продолжают пропадать. Приносят их пачками, и в каждой пачке не хватает нескольких листиков. Сегодня пятый день как я живу без Твоих поцелуев. Напиши мне подробно о первом просмотре «Булычева», без пап и мам. Что говорит пресса и остальные звери? Я слышал, что в Ленинградском ГИХЛе вышли протоколы «Арзамаса» — появились ли они в Москве? Пришли мне, пожалуйста, «Во весь голос». Его, наверное, трудно купить, но, может быть, можно перепечатать на машинке.

Сообщение о Мише меня совершенно пришибло. До того грустно, что даже нет сил злиться.

Привет и поздравление Паше, радуюсь за Елочку.

Целую Тебя, Линуша. До чего мне скучно без Тебя! Николай. О фонаре напишу через два дня. У меня будет консультация по поводу двух батарей с целой батареей специалистов.

* * *

Москва,

проезд Художественного театра.

Художественный театр Союза ССР им.Горького,

Ангелине Осиповне Степановой.

Енисейск, ул.Сталина, 23. Эрдман.

18/III-34 г.

Третий день валит снег — влажный, он прилипает к подошвам, и ноги делаются тяжелыми, как у слона. Представить себе «извозчика на колесах» так же трудно, как бывало трудно представить себе в снежной Москве декабрьские сухумские розы.

Вчера разглядывал в стереоскоп виды Москвы. Арбатскую площадь, Триумфальные ворота — наш путь из театра к Тебе и от Тебя в ложу.

Играл два раза на бильярде с начальником Енисейского аэропорта — вспомнил, как однажды Борис унизил меня за этим занятием в Твоем присутствии. Хочу разговориться с маркером, кажется, довольно интересен.

Если Бабель мне завидует, я могу ему дать простой совет, как простым и дешевым способом попасть в Туруханск, но боюсь, что Енисейск после «Метрополя» покажется ему слишком шумным. Кланяйся ему, милая, и пришли «Марию». Если не поздно, не присылай то, что я Тебя просил: говорят, в Красноярске застряло около 3 тысяч посылок — нет лошадей. Придется до парохода жить трезвенником.

Твои редкие открытки стали грустными — не грусти, чудесная, не грусти, длинноногая моя Худыра, не грусти, Пинчик. Целую Тебя. Николай. Яншину и Ливанову — любовь и привет.

* * *

Енисейск, Сталина, 23, Эрдман.

24 марта 34 г.

Еще один день без Твоих поцелуев. Я знаю, что они мерзнут в Красноярске, но я не знаю, сколько еще должно пройти дней, пока они начнут отогреваться в моей комнате. Нет лошадей, и горы писем дожидаются своей очереди.

Пока нет новых, я зажигаю Твой фонарь и перечитываю старые. Потом хожу по городу и мечтаю о Тебе, как после свидания. Сейчас луна, и снег кажется голубым. По утрам стоят тридцатиградусные морозы, и московскую весну, которая иногда выглядывает из Твоих открыток, можно себе представить только закрыв глаза.

Комнаты я себе еще не нашел. Новые мои хозяева на днях уезжают, и на их место переедет целая свора ребят. Нужно будет энергичней приняться за поиски.

Работа моя понемногу подвигается, и попадаются дни, когда я бываю собой доволен.

Здорова ли Ты, моя радость? Как работается над «Мольером»? Очень радостно читать, как Тебя хвалят.

Передай Елочке и ее изобретателю самые дружеские приветы. Целую Тебя, нежность моя, и жду твоих поцелуев. Николай. Привет Яншину, Ливанову. Павлику написал.

* * *

27 марта

Вчера имела разговор о своих и твоих делах. Планы мои на лето еще более укрепились — одним словом, как хочешь, а я к тебе приеду, разговор может быть только о сроках и числах. Сезон кончается 16 июня, еще возможны гастроли, отпуск продлится месяц или полтора. Мечтаю побыть у тебя как можно дольше. Вечером банкетилась в теа-клубе. Поздравляли Топоркова очень тепло и нежно. Читала в избранном обществе стихи Пушкина, Есенина, закончила Маяковским. Напиши, зачем тебе понадобился «Во весь голос» и получил ли ты его? Посылаю тебе любовные флюиды ежедневно, ежечасно, ежеминутно. Целую нежно. Лина.

* * *

2.04.34 г.

Вчера получил восемь Твоих открыток. Читая и перечитывая их, можно забыть о долгих днях ожидания, извинить почту и простить судьбу.

Хорошая моя, в Твоих открытках я читаю свои ненаписанные мечты о лете. Я не пишу о нем, потому что лето мое пока еще полно неясности. Помимо всего, я даже не знаю, буду ли я в Енисейске или в Новосибирске.

(Мне не хочется говорить об этом подробней, но, пожалуйста, не подумай, что я жду каких-либо изменений в своей жизни — дело идет о временном отъезде, который может с таким же успехом состояться, как и не состояться.)

Я убежден, что в скором времени я буду знать о себе (а значит, и Ты обо мне) все гораздо точней. Во всяком случае мы сговоримся обо всем до конца сезона — я не испорчу Твоего лета.

Наслаждаюсь Твоей посылкой — спасибо, родная. Лампочки дошли в целости и сохранности. Фонарь по-прежнему стоит на страже моих ночей, которые всеми мыслями принадлежат Тебе. Целую Тебя, Худыра. Николай.

Всем привет.

Бабелевского письма не получал.

* * *

10 апреля

Елка моя сияет, Паша приехал в Москву. Завтра, после «Булычева», пойду к ним в гости. У нас дни хмурые и грязные. Каждый день волнуясь иду в театр и каждый день разочаровываюсь, писем нет, сегодня уже десятый день. Во сне я все последние ночи покупаю билеты и опаздываю на поезд. Очень, очень хочу к тебе, брежу нашей встречей и наяву и во сне. Сегодня свободный вечер, пойду в Мюзик-холл смотреть «Новое обозрение», завтра напишу рецензию. Дни скучные, сонные, и, по правде говоря, меня ничто из афиш не интересует. Готовлю для встречи много занятных рассказов и вагоны нежностей. Целую тебя, обожаемый мой. На улицах продают первые синие подснежники.

* * *

Москва,

проезд Художественного театра,

Художественный театр Союза ССР им.Горького,

Ангелине Осиповне Степановой.

Линушенька, у меня появилась возможность слушать Москву – получил приглашение от одного неутомимого радиолюбителя. Если будешь участвовать в каком-нибудь концерте, телеграфируй мне, милая, — где, когда и в какие часы. Опять услышать Твой голос в Енисейске — вот было бы счастье.

Несмотря на все предсказания, подуло теплом, снег начинает таять, и дорога делается совершенно непроходимой. Открыток Твоих нет уже больше недели. Как Ты живешь, радость моя? Не печаль себя, худенькая, будь здорова. Целую Твои руки.

Николай.

* * *

11 апреля

Сегодня пришло твое письмо, конверт был таким грязным и пятнистым, что сразу стало понятно, какой трудный путь он проделал. Бедный мой Николашенька, что за насмешка судьбы: эта преследующая тебя стайка детей. Разделявшая ранее твои детоненавистнические взгляды Елка сильно изменилась и несколько раз намекала мне на то, что неплохо бы мне родить нового Пинчика. Радость моя, я счастлива, что твоя работа продвигается, что ты бываешь собой доволен, мечтаю о дне, когда услышу ее. Вчера была в Мюзик-холле, зрелище довольно печальное, скучное и безвкусное. Мне даже стало жаль Мартинсона, эдак он скоро совсем погибнет. Сегодня вечером «Булычев», и нас смотрит Горький. Завтра опишу результаты его посещения. Не забывай свою длинноногую барышню, она ждет и даже ревнует на всякий случай! Обнимаю.

Лина.

* * *

17.04.34 г.

Линушенька, если наше свидание состоится в конце июни (пишу о самом худшем), где Ты будешь до этого времени? Неужели в Москве? Я знаю, как Тебе необходим отдых, и украденный у него месяц будет непростительным преступлением — моим преступлением. Ломаю голову и ничего не могу придумать. Конечно, было бы замечательно, если бы перед тем, как поехать к Енисею, Ты смогла бы поваляться у моря, но море стоит денег, и, наверное, это неосуществимо.

Милая Лина, Ты задумала трудное и утомительное путешествие, которое отнимет у Тебя последние силы. Мне стыдно, что я боюсь быть неправильно понятым и не нахожу мужества отсоветовать Тебе эту поездку.

Единственное утешение — надежда, что мы встретимся не здесь, а в Новосибирске.

Страшно перепуган Твоей сегодняшней открыткой. Летом здесь столько комаров, что люди ходят по улицам в сетках. Завтра же пойду наведу справки о малярии.

Излишне говорить, как сильно я хочу Тебя видеть, но видеть Тебя здоровой и отдохнувшей я хочу еще больше. Всю зиму Ты думала обо мне, подумай, Худыра, и о себе немножечко.

Ну, Линушенька, закрой глаза и угадай, куда я Тебя целую.

Целую Тебя, счастье мое. Николай.

Нежный привет Елочке.

P.S. Сегодня проработал всю ночь. Сейчас утро, хочу перед сном пройти на почту и опустить в ящик свой поцелуй. Целую Тебя, счастье мое. Может быть, перед сном получу Твой — что-то давно уже не было Твоих открыток. Спи спокойно и просыпайся с улыбкой. Николай.

P.P.S. Получаешь ли мои записочки — я пишу часто.

* * *

Москва,

проезд Художественного театра.

Художественный театр Союза ССР им.Горького,

Ангелине Осиповне Степановой.

Енисейск, ул.Сталина, 23. Н. Р. Эрдман.

(25 апреля 34 г.)

Сегодня 25-е, а мы еще не читали о спасении «челюскинцев»[9] (слышал по радио) — дорога превратилась в кисель, и город сидит без газет. О письмах пока нечего мечтать. Последняя Твоя открытка помечена 1-м числом. Наверное, получу за весь месяц сразу — вот будет праздник. Весна в этом году поздняя и никак не может начаться по-настоящему — последние дни опять морозит.

С первой почтой напишу обо всем подробно. Это письмо может проскочить только чудом, надеясь на чудо, целую Тебя, Линушенька. Николай.

Всем привет.

25/IV-34 г.

* * *

1 мая

Так как между вчерашним письмом и предыдущим был такой большой промежуток, то думаю, что письмо, из которого я могла бы узнать, понравились ли портреты из первой посылки и дошел ли термос из второй, — пропало. Еще раз повторяю тебе, счастье мое, что моим единственным отдыхом, успокоением будут дни, проведенные с тобой, и чем их будет больше, тем лучше я отдохну и поправлюсь. Да! Да! Да! Милый! Пусть тебя не тревожат и мои материальные дела, мои концерты, приготовленные для Енисейска деньги лежат на сберегательной книжке, и я наверняка получу бесплатный проезд Москва—Красноярск и обратно. Об этом я уже позаботилась. Все у меня в порядке. Еще прошу тебя заранее написать мне список вещей и продуктов, какие нам понадобятся. Письма пропадают, и вложи списки в два, три письма. Я предполагаю перед своим отъездом послать несколько посылок, и мне важно, чтобы содержимое было удачным, чтоб оно помогло нам жить и отдыхать. Целую тебя, родной.

Лина.

* * *

Москва,

проезд Художественного театра,

Художественный театр Союза ССР им.Горького,

Ангелине Осиповне Степановой.

Енисейск, ул.Сталина, 23. Н. Р. Эрдман.

10/V-34 г.

Последние Твои открытки пришли ко мне в таком виде, как будто они добирались до меня вплавь.

Сегодня солнце, еще несколько таких дней, и дорога начнет устанавливаться.

Недавно пошел Енисей. Я был на берегу и присутствовал при первых его судорогах — зрелище внушительное. Через неделю должна пойти Ангара, после Ангары (примерно в начале июня) пойдут пароходы, с пароходами наладится почта.

Наверное, раньше второй половины июля я не сумею поцеловать Тебя, длинноногая. Если Ты поедешь в Ленинград, ваши гастроли как раз кончатся к этому времени.

По Твоим открыткам я вижу, что Ты не хочешь отказываться от своего путешествия — подумай, Худыра. Хотя некоторые говорят, что летом здесь уже не так плохо. Самое утомительное — это поезд, пароход уже лучше, а от пристани к себе я донесу Тебя на руках. Целую Тебя, замечательная. Николай. Привет Елочке и Паше.

* * *

Москва,

проезд Художественного театра,

Художественный театр Союза ССР им.Горького,

Ангелине Осиповне Степановой.

Енисейск, ул.Сталина, 23. Н. Р. Эрдман.

20 мая 34 года

После того как прошел Енисей, дня три-четыре было солнечно и тепло. Но, как только показалась первая ангарская льдина, опять стало холодно, и сейчас каждый день идет снег, дует ветер, ставни хлопают, а по реке бегут белые барашки.

Навигация началась неудачно — несколько пароходов, тронувшись было из Красноярска, вернулись обратно. Не успели проводить местные пароходы, как пришлось их встречать — тоже вернулись.

По-моему, я однажды писал Тебе, что весна приезжает в Енисейск на первом пароходе. Оказывается, на первом пароходе приезжает не весна, а водка. Пока еще нет ни первого парохода, ни весны, ни водки. Но, судя по тому, что девушки уже начали красить щеки, мужчины собирать бутылки, а рабочие исправлять пристань, можно надеяться, что в скором времени появится и то, и другое, и третье.

Вчера и сегодня я получил по букету Твоих открыток — я ношу их в кармане и перечитываю где могу. Спасибо Тебе, замечательная моя, за нежность, за каждый день памяти.

Ты спрашиваешь, что Тебе захватить с собой из продовольствия. Вспоминая Тебя за столом, я не могу вспомнить ни одного блюда, которое Ты любишь, если не считать молодки, — Ты больше смотришь, чем ешь. Я плохой хозяин, но такую Худыру, как Ты, я берусь накормить, а будешь слушаться, то и откормить без помощи московских распределителей.

Здесь совсем нет сладостей, и если Ты захватишь несколько плиток шоколада, чтобы положить их на стул возле кровати, то это все, что я могу Тебе посоветовать.

Возможно, что я несколько преувеличиваю мощность енисейского базара, и Тебе здешняя кухня не очень понравится, но, когда я думаю о Тебе, кроме шоколада и молодки, мне ничего не приходит в голову.

Чем глубже я знакомлюсь с жизнью (не вообще с жизнью, а со своей), тем меньше я могу согласиться с новым взглядом Елочки и тем больше я разделяю ее старый взгляд. Не смейся над философией путешественника.

Прости меня, Линушенька, но Тебе придется позаботиться о том, о чем всегда заботился я. Может быть, я ставлю Тебя этим в затруднительное и неприятное положение — не сердись на меня, милая, я не виноват. Свою дорогу в Енисейск я, наверное, когда-нибудь забуду, Твою в Сетунь — никогда.

Я все еще ищу новую комнату — кажется, наклевывается. Пиши пока до востребования — боюсь, что, с переменой адреса, часть писем может пропасть. Передай Борису (наверное, Ты его повидаешь), чтобы наши тоже писали до востребования — я им об этом пишу, но я не уверен о своих письмах.

Ты, наверное, единственная актриса в Москве, которая жалуется на обилие ролей. Скоро я начну писать: «Москва. МХАТ им.Пинчика». Замучили Тебя, длинноногая, — другой раз не будешь лучше других. Вот, брат.

Если сумеешь, достань мне пьесу Афиногенова. Превращение проститутки в институтку он уже печатал однажды в «Известиях» — это было очень плохо. Надеюсь, что пьеса лучше.

Здесь очень тонкие стены, и я часто хожу работать на кладбище. На кладбище я выбрал скамейку, на которой Ты мне будешь читать Лермонтова. Как хочется Тебя послушать, посмотреть на Тебя, увидеть, как Ты смотришь на меня, не видеть, как Ты смотришь на меня, пятое-десятое. Целую.

Николай.

[Воспоминания А. И. Степановой]

Я неоднократно возвращалась к мысли, что когда-то потеряла возможность иметь ребенка от Николая, он был бы живой памятью нашей любви. Но тогда это было невозможно: жена у него, у меня — театр. Он был испуган, растерян, но настойчив. Я уступила. Сетунь. Зависимость обстоятельств.

Записки Н. Эрдмана, переданные Ангелине Иосифовне в сетуньскую больницу, где она находилась несколько дней 1931 года.

«Если мое присутствие может хоть сколько-нибудь помочь Твоему одиночеству — знай, что я сейчас возле Тебя всем, что есть во мне самого лучшего. Прости меня, милая. Целую.

Николай».

Записка, переданная вместе с цветами:

«Не обвиняй их, милая, если они не пахнут. Целую.

Николай».

* * *

1 июня

Вчера вечером получила твое письмо. Спасибо, милый, за все нежности, как я буду рада вернуть их тебе. Оказывается, Енисейск ни в чем не уступает нашей красной столице, — ты не смог выдумать приятного подарка ни себе, ни нам с тобой вместе. Могу тебя успокоить, шоколад будет, и все твои заботы я тоже исполню. Спасибо тебе за желание меня откормить. Действительно, Енисейск — единственное место на земном шаре, где я могу быть счастливой, а, следовательно, иметь надежду потолстеть под твоим руководством. (Прочла, получается двусмысленно.) Сегодня получила бесплатный проезд Москва— Енисейск и обратно. В первый раз я почувствовала реально свой желанный отъезд. Обнимаю, целую своего единственного.

Лина.

* * *

2 июня

Пожалуйста, напиши мне о пароходах. В Москве я узнала, что пароходы Севторгфлота ходят через каждые десять дней, в июле пароходы идут 6, 16, 26-го; мне нужно знать, есть ли какие-нибудь другие рейсы. В Ленинград я уеду немного позднее, чем все: у меня спектакль 20 июня, и я выезжаю из Москвы только 19 числа. Жить буду в «Астории» — все как в прошлом году. Елка шлет тебе нежный привет, она завтра именинница, она видит тебя во сне и жалеет, что так долго не видит тебя наяву. Идет дождь, небо серое, хмуро и очень грустно! Обнимаю ласково и нежно!

Лина.

* * *

23/VI-34 г.

Еще раз пишу Тебе то же самое, что писал в предыдущих письмах. Никакого расписания пароходного движения не существует — вернее, существует, но не исполняется. Пароходы отправляются из Красноярска в Енисейск и из Енисейска в Красноярск через промежутки от 4 до 14 дней. Поэтому установить день Твоего отъезда за столько времени вперед совершенно невозможно. Как только я узнаю о первых пароходах, которые пойдут из Енисейска в Красноярск и из Красноярска ко мне после 15-го июля, я немедленно телеграфирую.

Целую Тебя, прекрасная. Наверное, это последние поцелуи, которые я отправляю Тебе по почте.

Николай.

[Воспоминания А. И. Степановой]

Что сказать о десяти днях, проведенных в Енисейске?..

Там впервые у нас с Николаем был свой дом... Мы были счастливы..

* * *

19 августа

Вновь открытки. Страшно. Я несчастна, милый!

Лина

* * *

20 августа

Дни и ночи мучаюсь, волнуюсь: как ты? как зуб? какая температура? Жду Красноярска, чтобы бежать за телеграммой. Сменяются пристани, плывут бесконечные леса, дождь сменяет солнце, время неумолимо. Что же это? Что же это? Во мне все сжалось в комок. Слышу скрип твоей кровати, пение ребят под окнами, звук твоего голоса, твои шаги... Вижу твой последний взгляд, твою обвязанную голову, твои сандальки. Жизнь моя, любовь моя, родной. Хочется бежать, плыть назад. Благодарю за надпись на книжке, она помогает мне сейчас и будет источником моей силы и твердости. Как страшно писать «целую». Все благодарности Н.Р., телеграфируй о здоровье в Москву. Еще раз целую тебя, милый!

Лина.

* * *

21 августа

Вчера долго стояли, грузили дрова. Смотрела на енисейский закат, потом на луну. Старалась быть сильной, мужественной. Сегодня серый, хмурый день, и Красноярск уже не далеко. Еду я прилично, хотя и без каюты, но это небольшое лишение. Две старушки и парнишка, с которыми меня познакомил Н.Р., поят меня чаем, покупают ягоды и занимают незамысловатыми рассказами. Думаю без конца, но этого не напишешь, — если бы ты увидел мое лицо, ты бы все понял. Жду красноярской телеграммы. Не будете же вы с Н.Р. ложно успокаивать меня. С ума можно сойти от дум и волнений! Целую тебя, моя единственная радость. Выздоравливай и береги себя впредь. У меня еще ничего не укладывается в голове, я знаю только, что мы все равно вместе. Целую твои руки.

Лина.

* * *

21 августа

Собираюсь ложиться спать. Хозяйка гихловской дамочки[10] приняла меня очень любезно и радушно. Сейчас одиннадцать часов, всю вторую половину дня (пароход пришел в три часа дни) я налаживала железнодорожные знакомства, к концу дня мне это удалось, и обещания у меня есть. Может быть, завтра удастся уехать. Конечно, у меня все с осложнениями (как всегда): около Читы размыло пути и поезда застряли, проскочило только три или четыре, на них-то и надо умудриться попасть. Как только бросила вещи, побежала за телеграммой... О здоровье ни слова. Что же ты, милый? Неужели тебе хуже? Замучилась от тревог и предположений. Прочла написанное, ничего не укладывается в слова. У меня горит электричество, я сижу одна, слышу паровозные гудки, думаю о тебе, не понимаю будущего и чувствую тяжесть настоящего. Часы бьют три, я просидела за этими строками четыре часа, а они ничего не говорят. Как тяжело не знать, здоров ли ты, но знать, что пароход 26-го уйдет обратно в Енисейск. Обещаю быть сильной и настойчивой и в жизни, и в своем искусстве. Прости, что пишу, — я такая, какая есть. Сейчас ты для меня все. Целую.

Лина.

* * *

22 августа

Только что вернулась с вокзала за вещами и сейчас же еду назад. Вечером придет поезд, ночью другой, на один из них надо попасть (обещают посадить). Устала от дум. Москва пугает, и мысли путаются. Здоров ли ты, радость моя? Пиши почаще мне записочки о твоих днях. Мне очень трудно, милый! Надо ехать. Покидая Красноярск, покидаю последнюю енисейскую пристань, последнюю сумасшедшую мечту на возвращение. До свидания, любовь моя, жизнь моя! Будь здоров, любимый, целую тебя.

Лина.

* * *

23 августа

Сижу на платформе с билетом в руке и жду курьерского поезда. Сейчас половина пятого утра, и, может быть, твоя длинноногая сейчас снится тебе. Я верю, что снится. Потому что она с таким отчаянием покидает Красноярск, с таким отчаянием смотрит на высокие берега Енисея, которые видны отсюда, на розовое от восхода солнца небо, твое небо или наше небо, потому что оно было таким, когда мы возвращались от грузин. Нет, это не может не долететь до тебя. Тихо, тихо обнимаю тебя. Ты, наверное, уже привык к моему исчезновению, а я все еще уезжаю от тебя. Спи спокойно, счастье мое. Целую тебя без конца. Подошел поезд, с билетом пришлось возиться (доплачивать) и открытку не успела опустить в Красноярске. Сейчас утро, на первой станции брошу.

Лина.

* * *

23 августа

Мне повезло: еду маньчжурским «люксом», состоящим из четырех международных вагонов; мое место в двухместном купе. Пребывание в Красноярске и доставание билета были не из приятных, но это позади. Мой спутник по купе сел вместе со мной в Красноярске. Он оказался горным инженером, пробывшим целый год где-то около Диксона. Он сияет от удовольствия, восхищается рестораном (правда, прекрасным) и не умолкает ни на минуту. Одним словом, еду я прекрасно и стараюсь взять себя в руки, чтобы спокойной приехать в Москву. Здоров ли, написал ли мне хоть строчку? Не забывай меня, я всегда с тобой. Очень целую.

Лина.

* * *

24 августа

Сейчас три часа, значит, у тебя семь. Если ты здоров, то, наверное, сражаешься в волейбол. Надеюсь, что в ответ на эту открытку ты похвастаешься визитом к зубному врачу. Мелькают станции, скоро Рыжикины края, Тюмень. Надо бы написать ему, но нет сил. Мысли грустные, сердце болит, и физиономия в зеркале выглядит неважно. Не ругай меня за отчаянные открытки, за мучительную боль разлуки — кому мне пожаловаться, как не тебе. Ничего, я еще буду сильной и бодрой. Желаю тебе хорошо работать и обещаю тебе тоже. Я с тобой всегда, всеми мыслями и делами. Не забывай моих поцелуев и не изменяй им.

Лина.

* * *

24 августа

Поезд так летит, так качает, что я боюсь, что ты не разберешь каракули моих открыток. Едет много иностранцев, приходим на станции раньше расписания; чистота, проводники и ресторан безукоризненны. Ночью старалась выдумать веселые рассказы о доме отдыха для мхатовцев, но мысли неслись к тебе, и ничего не выходило. Хотелось протянуть руку, как я протягивала в первые ночи Енисейска, чтобы, дотронувшись до тебя, увериться, что это — действительность, что ты со мной рядом, что я счастлива и что это никогда не кончится. Сейчас трудно, но надо верить и надеяться. Целую моего замечательного, чудесного, друга моего единственного.

Лина.

* * *

25 августа

В Свердловске слез мой спутник, который вконец замучил меня своей болтливостью, на смену ему пришел дядя поспокойней. Ночью сплю плохо: все думаю, думаю без конца. С того момента, как я очутилась на пароходе, мир сделался большим-большим и страшным и тяжело думать о жизни в нем! Приходи почаще посидеть со мной своими записочками, пиши мне только два слова кроме «Целую. Николай». Не сиди, не мучайся над письмами ко мне, не надо мне таких писем! Целую тебя, счастье мое, друг мой единственный.

Лина.

* * *

25 августа

Еще одни сутки подходят к концу. Поезд мчится, везет меня в несчастливую, одинокую жизнь. Очень хочу, чтобы моя невеселая любовь была нежной спутницей твоего одиночества, чтобы она утешала и помогала, как помогает твоя нежность, оставшаяся в записной книжке. Давай улыбнемся друг другу и подумаем о хорошем. Целую.

Лина.

* * *

26 августа

Через несколько часов Москва. Все позади. Благодарю тебя, любовь моя, за счастливые дни, мечтаю о них вновь. Не забывай, не оставляй меня. Давай помогать друг другу — жить так трудно. Целую твои руки, обнимаю тебя, ненаглядный мой.

Лина.

* * *

Сегодня получил Твою телеграмму из Москвы и три открытки с дороги. Ты настолько еще в моей комнате, что, читая их, мне казалось, что я слышу Твой голос. Линушенька, разве Ты не получала в Красноярске телеграммы Н.Р. Он отправил ее вместе с моей. В моей говорилось о любви, в его — о здоровье. На другой день после Твоего отъезда ко мне заявилась гихловская дамочка, я принял ее с перекошенным лицом, но старался быть любезным, не знаю, удалось ли мне это? Когда Ты ушла на пристань, я хотел еще раз попрощаться с Тобой, открыл окно, но Тебя уже не было, тогда я пробежал в крайнюю комнату, высунулся из окна на улицу и все-таки Тебя не увидел. Не знаю, почему, но от этого мне стало еще грустней. Целую Тебя, родная, замечательная моя Худыра.

Николай.

* * *

3 сентября

Вчера разговаривала о тебе со своим знакомым[11]. Он считает твое пребывание в Енисейске нецелесообразным и спросил меня, в каком промышленном центре ты хотел бы находиться, какой город тебя интересует. Речь шла о Магнитогорске, Новокузнецке и Свердловске. Я не смогла ответить, и он поручил спросить тебя письмом об этом. Разузнав и обдумав, я остановилась на Свердловске, как на самом крупном городе с бурным строительством, с большим культурным центром, где есть хороший театр, кино и т.д. Это письмо пишу на случай, если ты не получишь моей телеграммы, посланной сегодня утром и на которую жду ответа. Получив это письмо, дай мне телеграмму с указанием выбранного тобой города. Сделай это немедленно, октябрь на носу, тебе надо поспеть на пароход. Целую тебя крепко, желаю всего хорошего, надеюсь, что в дальнейшем наши встречи будут доступнее, возможнее, ведь два-три дня пути — это не девять. Будь здоров, роднуша моя.

Лина.

* * *

5.09.34 г.

Сегодня было совсем собрался на Ангару, даже вещи собрал, но, как и всегда у меня бывает, в последнюю минуту все пошло прахом.

Получил утром Твои открытки — опять три сразу. Как хорошо, что в Красноярске не было Никонова. Ты сама себя устраивала на поезд — по крайней мере, ехала по-человечески. Могу себе представить, как Ты измучилась.

Все время чувствую какую-то тяжесть оттого, что не проводил Тебя на пароход, и до сих пор не могу от нее отделаться. Жду не дождусь твоего московского письма — все ли у Тебя ладно, милая? После Твоего отъезда у меня наступила прежняя енисейская жизнь — дни стали похожими один на другой, как мои письма. Не сердись на меня за них, Линуша.

Читаю о съезде писателей. О сатире говорил Пантелеймон Романов[12]. После таких защитников ее действительно надо запретить. Как работается Тебе, родная? Здорова ли? Целую Тебя, длинноногая. Спасибо за все.

Николай.

* * *

5 сентября

Вчера видела Бабеля, рассказывала ему о своем путешествии к тебе, об енисейской жизни. Спрашивала совета о Свердловске, он высказался категорически против и советовал Магнитогорск. Причины, им высказанные, очень уважительны. Ответа на мою телеграмму нет и, если его не будет в течение двух дней, буду действовать на основании всех советов и размышлений. Верю совету Бабеля, его знанию людей и присоединяюсь к его мнению. Нервничаю, но играю достойно! Целую тебя, будь здоров.

Лина.

* * *

Ноябрь

Последняя Твоя открытка была от 25-го сентября. Сейчас — ноябрь. Что случилось, Линушенька? Почему Ты не ответила на мою телеграмму? Я до сих пор не знаю, пропадают Твои открытки или не пишутся. Если Ты перестала писать, значит, я чем-нибудь Тебя обидел. Чем, длинноногая? Если они пропадают, значит, я еще кого-нибудь обидел. Кого, длинноногая? Чем больше объяснений я придумываю, тем меньше я начинаю понимать. Хорошо, что хоть я знаю, что Ты здорова, а то было бы уж совсем паршиво. Я пишу Тебе каждый четвертый день и в каждом письме спрашиваю об одном и том же. Телеграфируй мне, Пинчик, пишешь Ты или нет? Как Ты живешь, моя радость? Целую Тебя, Худыра. Николай. Когда же я опять прочту Твой поцелуй?

* * *

Москва,

проезд Художественного театра,

Художественный театр Союза ССР им.Горького,

Ангелине Осиповне Степановой.

6 нояб. 34 г.

Бездомная моя барышня. Твои грустные открытки начинают приходить в пятнах, с расплывшимися чернилами — все время идет дождь и снег. Сибирь опять превращается в сказку — кисельные берега уже налицо, молочные реки тоже не за горами. Осень здесь прекрасна, в особенности издали — на том берегу. Вблизи, под ногами, хуже. В комнате у меня тепло и тихо, и я с огорчением думаю, как плохо и неуютно в развороченном доме. Ложусь я сейчас с курами, встаю с петухами. Работаю и читаю Талейрана. Когда чувствую себя бездарным, утешаюсь твоими успехами. Не тревожь себя, милая, ни пароходами, ни городами. Пожелай мне написать хорошую страницу и спи спокойно. Целую Тебя, красивая. Николай. Привет Елочке и гихловской дамочке.

* * *

21 ноября

Я счастлива, милый, вчера получила телеграмму, что открытки доходят до тебя. Сегодня посылаю тебе посылку, надеюсь, что даже при самых неблагоприятных обстоятельствах она к 19 декабря, к твоим именинам, будет у тебя. Посылку обсуждали с Елкой, вместе ходили по магазинам, делали покупки, вспомнили, что у тебя имело успех сало, — решили послать, а уж рюмка «амброзии» там найдется. Володя прислал телеграмму, что здоров, деньги получил. Борис твой, замечательный, звонит мне сейчас же, как только от тебя что-нибудь приходит домой. Он уезжает на три дня в Харьков, я звала его на свое новоселье, если оно к тому времени состоится. Я «скромна и уединенна», при мне два рыцаря: Володя Ершов и Дима Качалов. Оба изредка бывают званы в гости. Дима возится с моей квартирой так рьяно, что выдвигается на первое рыцарское место. Вчера встретила Афиногенова, у него все налаживается и конфликт с «Ложью», возможно, ликвидируется. Пиши мне, дорогой! Хочу быть чаще такой счастливой, как сегодня. Целую.

Лина.

* * *

Заказное

Москва,

проезд Художественного театра,

Художественный театр Союза ССР им.Горького,

Ангелине Осиповне Степановой.

14.12.34 г.

Перед большим горем[13] все слова делаются маленькими. Я знаю, Линушенька, что мои последние письма не сумели передать и частицы той нежности, которая заставила меня их написать. Если бы я мог взять Тебя за руку.

Хорошая моя, как трудно должно быть Тебе сейчас. Я стараюсь представить себе Твои дни и не могу — у меня нет о них ни одного слова.

Вот уже третий месяц, как нас разлучили. Целую Твои руки, Лина.

Николай.

* * *

Кажется, моя первая ночь в Томске продолжалась около двух суток. Должен признаться, я здорово устал: едучи из Енисейска в Красноярск и из Красноярска в Томск, я все время сидел; сидя в Красноярске, я все время ходил, а в промежутках между сидением и хождением или стоял, или таскал чемоданы. Можешь себе представить, с каким наслаждением я влез в ванну, а потом в постель.

За границей показывали фильм, в котором проститутка, получившая в наследство миллион, смогла осуществить мечту своей жизни. Она купила самую дорогую кровать и, вытянувшись под одеялом, сказала: «Наконец одна» — и уснула. В Томске я понял эту проститутку.

Я мало еще видел город, но кажется, это «очаровательный старик», который созвал к себе молодежь всей Сибири. Если в этом городе я буду получать Твои письма, то я заранее уверен, что даже сумею полюбить эти «Снежные Афины».

Пиши мне, Худыра, может быть, новый путь окажется счастливее для Твоих писем, чем старый. Подумать только, сколько времени я о Тебе ничего не знаю. Как Ты живешь, милая? Над чем работаешь?

Сейчас побегу на почту, может быть, я получу там Твою телеграмму. Потом буду искать комнату. Сейчас я живу в гостинице. Целую Тебя, моя замечательная.

Николай.

* * *

Москва,

проезд Художественного театра,

Художественный Театр Союза ССР им.Горького,

Ангелине Осиповне Степановой.

Томск. До востребования. Н. Р. Эрдман.

Пришлось и мне перейти на открытки — в городе нет конвертов. Живу в поисках комнат: плачусь у парикмахеров, останавливаю на улицах прохожих, изучаю бумажки на столбах — все тщетно. Вчера дал объявление в газету, боялся, пропустит ли цензура. Опасения оказались напрасными — поместили целиком. Как видишь, все идет к лучшему, меня уже стали печатать.

Томск мне нравится. Центральная улица похожа на школьный коридор во время большой перемены. Помимо учебных заведений в городе есть цирк, кино и оперетта. В цирке с удовольствием досидел до конца, из оперетты с удовольствием ушел после второго акта, в кино (после «Веселых ребят» — видел в Красноярске) с удовольствием не пошел.

Кстати, о картине — такой постыдный и глупый бред. Неужели нельзя было сделать даже такой пустяковой вещи?

У Диньковых[14] был один раз. Во второй раз не только идти к ним, но даже выйти на улицу не имел возможности. Спасибо, хорошая, за заботы.

Начал хорошо работать. Если не лень, сообщи мне, милая, Твои соображения о пьесе. Хотя бы в двух словах. Целую, Худыра. Николай.

Привет всем. Поцелуй Елочку. Володе писал и телеграфировал — ответа нет. Письма от Тебя еще нет. Будь добра, пришли конверты.

* * *

22 февраля

Сегодня получила в театре твою томскую телеграмму, вчера, в тревоге от твоего долгого молчания, звонила Вере. Она сказала, что получена телеграмма о твоем выезде в Омск. Придя домой, вытащила карты, справочники и изучала Омск. Сегодня сижу и вновь изучаю Томск. Неизвестно, что ждет тебя в новом городе, какая жизнь сложится у тебя в дальнейшем, но я бесконечно рада твоему выезду из Енисейска в большой, культурный, университетский город, где тебя ждет другое, новое и, может быть, интересное. Работаю много, устаю, сезон перевалил за середину — это дает себя знать. «Мольер» все еще в периоде репетиций, новую пьесу репетирую усиленно.

Очень стосковалась по тебе, мечтаю тебя видеть. Как ты? Наверное, много хлопот с устройством на новом месте. Пиши мне почаще, не забывай Худыру. Целую очень.

Лина.

* * *

7.03.35

На этот раз хочу заступиться за телеграф. Лишнюю первую букву мне передали там, где я услышал и все остальные. К сожалению, обнаружить ошибку мне удалось только тогда, когда я уже не имел возможности ее исправить. Но стоит ли придираться к букве, хотя она и стоит около тысячи верст.

Енисейцы меня очень тепло проводили, и поэтому к радости, что я покидаю эту дыру, у меня невольно примешивалась печаль, что они в ней остаются. До Красноярска я ехал вдвоем со случайным спутником, почти нигде не останавливаясь и меняя лошадей через каждые 30-40 верст.

За этот год тракт стал неузнаваем — кони стали резвей, люди добрей. Крестьяне мало говорят о хлебе и много его едят. Когда я ехал в Енисейск, было наоборот.

Из Красноярска Тебе не писал по причине, которую можно не уважать, но с которой нельзя не считаться. До сих пор не понимаю, почему в начале мне дали так много свободы, а в конце так мало ее оставили.

Комнаты все еще нет — по-прежнему живу в гостинице. Если закрыть глаза, можно представить себя в «Европейской». Не трудно догадаться, как часто я их закрываю. Целую Тебя, Худыра.

Николай.

P.S. Я ничего не знаю о Твоем споре — напиши мне, хорошая. Привет Елочке, Яншину, Вильямсу. «Агасфера» успел получить, спасибо, милая.

* * *

Москва,

проезд Художественного театра.

Художественный театр им.Горького,

Ангелине Осиповне Степановой

20.03.35 г.

Открыток все нет и нет. Не могу понять, кто ворует Твои поцелуи. Московские письма приходят сюда на седьмой-восьмой день. Последнюю Твою открытку я получил неделю тому назад. Решил ждать до завтра. Завтра пошлю телеграмму. Здорова ли Ты, тоненькая? У вас, наверное, уже весна. Как Твоя малярия? Береги себя, милая.

Спасибо за «Вечерку» — получил обе пачки. Если появились хорошие книги — пришли, пожалуйста. В здешних магазинах, кроме портретов вождей, ничем не торгуют. А томская библиотека похожа на томскую столовую — меню большое, а получить можно одни пельмени или Шолохова.

Переводили ли у нас что-нибудь Жионо, кроме «Большого стада»? В «Большом стаде» есть совершенно блестящие страницы. Если переводили, прочти сама и пришли обязательно. Селин мне не понравился.

Живу сейчас в полнейшем одиночестве: никого не знаю, нигде не бываю. Работаю и читаю Сарду по-немецки. Не знаю, как он выглядит по-французски, а по-немецки он очень напоминает Афиногенова. Проблемы и нравоучения.

В солнечные дни уже начинает капать с крыш, а в комнате у меня такая жара, что я работаю вечерами в одних туфлях. Вчера попросил вынести фикус и на его место положил твою губку. Целую Тебя, Худыра. Николай. Всем привет.

* * *

1.04.35 г.

Опять несколько дней без Твоих открыток — хочется верить, что это случайность, и я получу их, как бывало в Енисейске, сразу целым веером. Бедная моя халтурщица, как много приходится Тебе работать. Жалею Тебя, Худыра, и все-таки немного завидую Твоей поездке в Ленинград.

Напиши мне подробней о своей новой роли или, еще лучше, пришли пьесу — очень хочется знать, над чем Ты сейчас ломаешь голову. Что у Тебя было с Данченко?

Вчера уехал из гостиницы. Мне никогда не приходило на ум сравнивать ее с «Южной». Не знаю почему, но «Южная», «Весна» и вообще наши харьковские дни особенно ревниво охраняются моей памятью, ни с чем не выдерживает сравнения «сон неповторимый». Смешно, что пыльный и некрасивый Харьков — единственный город, о котором я могу мечтать без горечи, скуки, обиды и сожаления.

Комната у меня маленькая, но цена, за которую мне пришлось ее снять, заставляет смотреть на нее, как на огромную. Хозяева мои, как сказал бы Джек Лондон, «большие сволочи маленькой комнаты», взяли с меня за два месяца вперед, чтобы я не смог от них сбежать раньше этого времени. За два месяца я надеюсь найти себе что-нибудь более дешевое и удобное.

Это не значит, что сейчас я живу плохо — у меня чисто, тепло, светло, есть домработница, фикус, занавеска на окне, полутеплая, или, вернее, полухолодная, уборная, но я должен проходить через чужую (пока почти нежилую) комнату. Крикливый сын, тонкие стены, а главное, внушительная цена заставляют меня думать о другой.

Получил письмо от Бориса, письмо очень хорошее, но я понял, что московские дела мои очень плохие — наверное, я останусь без авторских.

Как только окончательно узнаешь о своем лете, подробно напиши. Я мечтаю о нем с прошлой осени. Целую Тебя, ненаглядная. Николай.

P.S. Спохватился: «горечь, скука, обиды и сожаления» — это о городах, в которые, может быть, когда-нибудь придется вернуться. С Тебя еще хватит понять по-другому. Целую Тебя, тоненькая. Будь здорова. Всем привет.

* * *

Москва,

проезд Художественного театра,

Художественный театр им.Горького,

Ангелине Осиповне Степановой.

Томск. Востребование. Эрдман.

Мать пишет: «Лина очень печальна — не получает писем». Барышня моя, что же нам делать? Я писал Тебе письма, перешел на открытки — писал их одно время каждый день, потом опять перешел на письма.

Надеюсь, что хоть некоторые Ты получаешь. От Тебя уже больше месяца ничего нет. Совсем ничего. Ни одной строчки.

До этого было несколько редких открыток. Не знаю, пишут ли мне другие, но писем я вообще почти не получаю — возможно, конечно, что их не пишут. Надоело. Пора.

Дела мои все так же неопределенны, а следовательно, определенно плохи. Суда не было, дело передано Вышинскому — ответа нет.

Уезжаешь ли на гастроли? Куда и до которого числа? Пожалуйста, телеграфируй, чтобы я тоже мог протелеграфировать Тебе, как только буду знать свою жизнь.

Напрасно ищу Тебя в газетах. Впечатление такое, словно у Вас в театре ни новых постановок, ни новых планов. Когда же «Мольер»? Как получается у Тебя Корнейчук? Пьесы я не знаю, а в библиотеку нашего брата не пускают.

Найти работу до осени невозможно. Осенью обещали: приезжает драматический театр.

Здесь все еще холодно. Недавно шел снег.

Целую Тебя, Линуша.

Николай.

Они встретились в квартире Бориса Робертовича в 1957 году, после смерти Александра Фадеева, мужа А. И. Степановой, с которым она прожила почти двадцать лет. Потом он приходил к ней в дом, познакомился с ее сыновьями, но «океаны» времени пролегли между ними. Все уже было в далеком прошлом...

В. Вульф. Вместо послесловия

Один из самых больших драматургов XX века, автор знаменитых во всем мире пьес «Мандат» и «Самоубийца». Одна из самых больших актрис Художественного театра, игравшая с К. С. Станиславским на прославленной сцене. Их соединила жизнь, когда оба были молоды, счастливы, несмотря на все сложности бытия. В 1928 году Ангелина Степанова, тогда жена режиссера МХАТа Н. М. Горчакова, встретилась с Николаем Робертовичем Эрдманом, талантливым драматургом, чья пьеса «Мандат», поставленная Вс. Э. Мейерхольдом, стала событием и театральной, и литературной жизни. Их роман начался сразу и длился семь лет.

Публикуемые письма — время молодости писателя и актрисы. Их много. Хотя жизнь и быт Николая Эрдмана были таковы, что его архив сохранился далеко не полностью, но он сберег двести восемьдесят писем Ангелины Степановой. Нет только писем, написанных ею до рокового дня 1933 года, когда Николай Эрдман, один из авторов сценария «Веселых ребят», был арестован на съемках фильма в Гаграх. Как оказалось, письма любимой женщины всегда находились при нем, а при аресте попали в НКВД. Затем вместе с остальными ненужными вещами их вернули жене Н. Р. Эрдмана. «Когда выяснилось, что твои бумаги, твоя переписка на днях вернется домой, я просила твою маму, Бориса (Борис Эрдман, брат Николая Робертовича. — В.В.) изъять мои письма, если это будет возможно. Конечно, ты поймешь, что мне не хотелось, чтобы письма были прочитаны кем-то, кроме тебя, но волновалась я больше всего за твой покой, считая, что все это сейчас совсем ни к чему и что у каждого достаточно волнений и трудностей. Мама твоя, стараясь помочь мне, тоже волновалась о твоем спокойствии, но помочь мне не смогла, и письма мои находятся у Дины, потому что трудно предположить, чтобы отдающие твои вещи позаботились о твоих личных делах», — писала А. И. Степанова в Енисейск, где отбывал ссылку Николай Робертович. Так или иначе, эти письма актрисы исчезли навсегда: в архиве драматурга хранились письма Ангелины Иосифовны периода 1933-1935 годов. Пропали и многие письма Н. Р. Эрдмана, отправленные им из ссылки, тем не менее у актрисы сохранилось около семидесяти писем Николая Робертовича.

Столько лет минуло, по-разному сложились их судьбы, а скрытое от всех былое жило в душе каждого из них. Очень мало, кто знал, что их переписка цела и невредима. Правда, некоторые отголоски тщательно хранимого прошлого вдруг попадали в круг общих разговоров. И как! В письме Н. Р. Эрдмана, написанном 14 декабря 1933 года В. Г. Шершеневичу, есть строки: «Я истратил все свое красноречие на письма и все свои деньги на телеграммы, и все-таки безумная женщина выехала сегодня в Енисейск и сделала из меня декабриста...» Комментатор А. Свободин, не затрудняя себя знанием деталей, утверждает: «Речь идет об актрисе МХАТа А. И. Степановой, приезжавшей в Енисейск к Эрдману». Да, Ангелина Иосифовна действительно приезжала в Енисейск, но в августе 1934 года. При всем своем желании поехать в Енисейск в декабре 1933 года актриса не могла: шли ежедневные репетиции спектакля «Егор Булычев и другие», где она играла Шурку и премьера которого состоялась 6 февраля 1934 года. В декабре 1933 года в Енисейск собиралась жена Эрдмана — о ней и говорится в письме В. Г. Шершеневичу, — но ее отговорили, и она не выехала. Если уж касаться таких тонких и деликатных моментов, то лучше это делать деликатно и уважительно к истине и людям. Тем более что произошедшее с Н. Р. Эрдманом самым драматичным образом сказалось на его человеческой и творческой судьбе. Николай Эрдман до ссылки и после возвращения — два разных человека.

В 1928 году перед Ангелиной Иосифовной предстал обаятельный мужчина, писатель, покоривший Москву ярким дарованием драматурга. Это было время его славы. Премьера «Мандата» состоялась в Театре имени Мейерхольда 20 апреля 1925 года, спектакль прошел свыше 350 раз. «Мандат» ставили театры всей страны, он шел в театрах Германии и Японии. Писалась новая комедия «Самоубийца». Он фонтанировал идеями и легко сочинял сценарии фильмов и эстрадных спектаклей. Он был остроумен, блестящ, любил театр, знал его, загорался от стихотворной строки, от цвета неба, от женской красоты и был требователен к себе. Им увлекались К. С. Станиславский и Вс. Э. Мейерхольд, с ним дружили Исаак Бабель, Михаил Булгаков, Владимир Маяковский.

То была особая эпоха. Уже появлялись первые портреты и статуи человека, творившего вместе с социализмом культ собственной личности. Литературная энциклопедия писала, что «гамлеты бесполезны массе», что «пролетариат бросает Дон Кихота в мусорную яму истории». С одной стороны, комсомольцы, охваченные восторгом, отправлялись на Магнитку, с другой — в Сибирь шли эшелоны раскулаченных крестьян-переселенцев. Бедность и запущенность были на каждом шагу. Энтузиазм и железная необходимость существовали рядом. Эпоха давала крылья и уничтожала. В жизнь входило новое поколение. Духовная полуграмотность становилась нормой. Судьба художников начинала зависеть от случайностей, от мнения одного человека.

Николай Эрдман один из немногих, кто чувствовал надвигающееся. Понятое и почувствованное на уровне подтекста вошло в пьесы, принеся им ошеломляющий успех. Но время наступало «новое». В рецензиях на спектакли уже появляются характеристики: «искажение советской действительности, апология мещанства, клевета». Запрещена к постановке пьеса «Самоубийца», которую в мае 1932 года начал репетировать Вс. Э. Мейерхольд. Еще раньше, в декабре 1931 года, когда «Самоубийцу» собирались ставить во МХАТе, Станиславский писал Сталину, что «Николаю Эрдману удалось вскрыть разнообразные проявления и внутренние корни мещанства, которое противится строительству страны... „Самоубийца“ представляет подлинную новизну, которая, однако, вполне соответствует русскому реализму в ее лучших представителях, как Гоголь, Щедрин, и близок традициям нашего театра». Однако у Сталина было на этот счет свое, не очень высокое мнение: «Она пустовата и вредна!» (Собственно, этот отзыв надолго определил судьбу пьесы. Впервые в нашей стране она была поставлена в 1982 году режиссером В. Н. Плучеком в Театре сатиры, хотя на Западе ее поставили уже в 1969 году.) Вскоре после ареста Эрдмана был запрещен и «Мандат». Сценическую судьбу двух больших драматургических творений насильственно прервали по велению свыше. Теперь Эрдман-драматург более известен на Западе. У нас осталась легенда. А сам писатель летом 1933 года был арестован и отправлен в Красноярский край, в город Енисейск. Вслед за ним обрели новые адреса в северных краях драматурги Владимир Масс и Михаил Вольпин.

Начиналась новая глава в жизни страны, в биографии каждого. Нет, друзья Эрдмана еще сохраняли наивную веру в случайность происходящего. На Первом съезде советских писателей в 1934 году Пастернак сидел в президиуме, Олеша потрясал делегатов поэтической исповедью, Кольцов и Бабель смешили зал. А Эрдман следил за происходящим из ссылки. Он уже испил то, что все его друзья только подносили ко рту. «Если Бабель мне завидует, я могу ему дать простой совет, как простым и дешевым способом попасть в Туруханск, — боюсь, что Енисейск после „Метрополя“ покажется ему слишком шумным», — писал он А. И. Степановой.

Когда они встретились, ему было 28 лет, ей — 23 года, когда они расстались, ему исполнилось 35, ей — 30. С 1924 года она играла на сцене МХАТа. Играла в спектаклях, поставленных К. С. Станиславским и Вл. И. Немировичем-Данченко. Талант ее был бесспорен. В начале 30-х годов Ангелина Степанова была «удивительна звонкой», как сказала о ней М. О. Кнебель, веселой, подвижной. Полудевушка-полуподросток, угловатая и полная неукротимого оптимизма. Все это щедро переливалось в создаваемые ею образы. Театр всегда очень много значил в ее жизни. Святое отношение к сцене воспитывалось каждый день: на репетициях, во время спектаклей, после них. В те годы Лина Степанова еще не занимала в театре отдельного положения, но все, что складывалось в ее сценической жизни, складывалось с самого начала устойчиво и надолго. Характер у нее был уравновешенный, работать она умела, никогда не нарушала границ строгого вкуса, умела пройти мимо как горьких обид, так и преданных, влюбленных глаз. Ее уважали за то, что она есть индивидуальность, способная жить самостоятельно. Она и жила самостоятельно. Много читала, ходила в театры, всегда была в курсе всех культурных событий столицы. Свободные вечера проводила в компании друзей: актрисы МХАТа Елиной, Павла Маркова, Исаака Бабеля. Ее влекла современная жизнь. Привычка идти в ногу со временем зародилась именно тогда, на рубеже 30-х годов. Но очень сильно ее притягивали и «старики». Дитя новой, советской эпохи, она искала в себе сходство с теми, с кем выходила каждый вечер на театральные подмостки: Качаловым, Книппер-Чеховой, Вишневским, Халютиной, Лужским. Судьба складывалась явно удачно. Молодая, изысканно красивая женщина, окруженная многочисленными почитателями и поклонниками. Ею любовались, в нее влюблялись. Но она любила Николая Эрдмана. Об их романе знали единицы, только самые близкие люди. Он писал ей: «Очень хочу к Тебе», «буду жить на ступеньках Твоего парадного», «все время вспоминаю Твое грустное лицо, Твои улыбки и Твои слезы ночью». Она ждала этих слов и понимала интуитивно, что он от жены не уйдет, что все это рано или поздно кончится, и... ничего не могла поделать с собой, со своим чувством, которому предалась страстно: «Все дни, ночи, каждый час, все минуты моей жизни заняты тобой», «Я стараюсь жить так, чтобы ты остался мной доволен...», «Совершенно ясно, что жить без тебя не смогу, уйти от тебя мне самой невозможно», «Хочу быть в Енисейске, бросить Москву и все московское...».

Когда его арестовали и приговорили к ссылке на три года в Енисейск, она тяжело переживала случившееся и делала все возможное и невозможное, чтобы спасти дорогого человека. Ангелина Иосифовна добилась свидания с Николаем Робертовичем на Лубянке! И Енукидзе, разрешивший это свидание, как и поездку в Сибирь, спросил актрису: «Что заставляет вас так неверно и необдуманно поступать?» Она ответила: «Любовь». И всемогущий тогда Авель Софронович полушутя-полусерьезно пригрозил ссылкой ей самой. Она настояла на своем и поехала летом 1934 года в Енисейск к Эрдману. МХАТ был взволнован ее поездкой. Андровская спрашивала в письмах, «что известно о Лине», Вл. И. Немирович-Данченко, находясь в Германии, интересовался, «доехала ли Степанова до места». В тех условиях ее поступок приравнивался к подвигу. Вернувшись из Енисейска, она не перестала тревожиться о судьбе Эрдмана: хлопотала, хлопотала, используя все свои маленькие возможности. Именно ей, а не кому-нибудь другому, удалось добиться перевода Эрдмана в Томск. Она надеялась, что облегчит ему существование... Но на новое место его повезли снова в арестантском вагоне, под конвоем. «Из Красноярска Тебе не писал по причине, которую можно не уважать, но с которой нельзя не считаться. До сих пор не понимаю, почему в начале мне дали так много свободы, а в конце так мало ее оставили... За границей показывали фильм, в котором проститутка, получившая в наследство миллион, смогла осуществить мечту своей жизни. Она купила самую дорогую кровать и, вытянувшись под одеялом, сказала: „Наконец одна“ — и уснула. В Томске я понял эту проститутку. Пиши мне, Худыра, может быть, новый путь окажется счастливей для Твоих писем, чем старый». Они еще продолжали писать друг другу, но в один прекрасный день, узнав, что жена Эрдмана собирается к нему в Томск, Ангелина Иосифовна поняла, что все так и будет тянуться бесконечно, и нашла в себе мужество не ответить на письмо. Николай Робертович еще долго продолжал писать по знакомому адресу: «Москва, проезд Художественного театра...», поздравил ее телеграммой с награждением орденом «Знак Почета», но решение было принято, окончательно и бесповоротно.

В ее памяти сохранился образ человека острейшего ума, человека неординарного: парадоксальные взгляды, редкое обаяние, умение не обременять своими горестями близких резко выделяли его среди других людей, с кем ей приходилось встречаться на своем длинном жизненном пути. Тогда, в молодые годы, Эрдман слыл провидцем, да и был, по сути, таковым. У него был особый слух на слово, что собственно и отличает истинных писателей. Но арест, ссылка подорвали его. Хотя искусство репризы, диалога, щедро насыщенных юмором и иронией, пригодилось ему потом в работе над сценариями фильмов: «Волга-Волга», «Принц и нищий», «Актриса», «Смелые люди», «Каин XVIII», «Город мастеров», «Спортивная честь» и другие. Им написаны были сценарии десятков цирковых представлений, пантомим, интермедий. Но истинный дар, дар драматурга, «был оборван на скаку»: пьес он больше не писал.

Все, что было в его жизни потом, отношения к ней уже не имело. Публикуемые письма раскрывают молодого Эрдмана, влюбленного в жизнь и чудесную женщину. Они по-новому открывают и Степанову, целиком отдавшуюся двум великим страстям: любви и театру. В этих письмах — факты, события, будни, в общем, жизнь русской интеллигенции начала 30-х годов, за несколько лет до «большого террора». И, может быть, впервые в любовной переписке так ясно просматривается Время.

Однажды в разговоре со мной Ангелина Иосифовна заметила: «Я свою биографию ни на какую другую не променяю». За непрочное счастье любви она заплатила сполна. Драматизм жизненных обстоятельств всегда сопровождал ее блистательный актерский путь, вехами которого стали совершенные создания: Графиня в «Безумном дне, или Женитьбе Фигаро», Бетси Тверская в «Анне Карениной», Ирина в «Трех сестрах», Королева Елизавета в «Марии Стюарт», Патрик Кэмпбелл в «Милом лжеце». Но время тридцатых годов неотделимо для нее от романа с Николаем Эрдманом. Так возникла эта книга чудом сохранившихся писем двух больших людей, любивших друг друга.

Николай Эрдман. «Самоубийца». Пьесы. Интермедии. Переписка с А. Степановой.

Примечания

1

Енукидзе Авель Софронович (1877-1937) — советский государственный и партийный деятель. С 1922-го по 1935 год — секретарь Президиума ЦИК. Друг юности И. В. Сталина. В 1937 году был арестован и расстрелян.

2

Эрдман Борис Робертович (1899-1960) — театральный художник, родной брат Николая Робертовича. Почти одновременно с поступлением на юридический факультет Московского университета Б. Эрдман начал оформлять спектакли и играть на сцене Камерного театра. Свой первый спектакль во МХАТе («Три толстяка») он оформил в 1930 году; в 1957 году — «Марию Стюарт», в 1958 — «Лису и виноград», в 1959 — «Кукольный дом». Работал во многих театрах Москвы и к началу 50-х годов «сделал около 120 работ в опере, балете, трагедии, драме, комедии, буффонаде, цирке, эстраде, кино...» (Из автобиографии).

В годы ссылки брата Борис был особенно близок и дружен с Ангелиной Иосифовной. Они обменивались любой информацией, так или иначе касающейся Николая Робертовича, вместе ждали писем и радовались их приходу.

3

Лужский Василий Васильевич (1869-1931) — один из основателей Московского Художественного театра, артист, режиссер, педагог. Прослужил в Художественном театре всю жизнь. Ангелина Иосифовна всегда высоко ценила его творчество. «Лучше него никто Серебрякова в „Дяде Ване“ не играл. В этой роли он был красив, капризен и обладал той мужской загадкой, которая сразу объясняла, почему его так любили Елена Андреевна и мать Сони», — вспоминает Ангелина Иосифовна.

4

Н. К. Елин, Коко, был арестован и погиб в тюрьме.

5

Иван Андреевич Мамошин (1905 — дата смерти неизвестна) — секретарь партийной организации МХАТа тех лет. С 1929-го по 1931 год — рабочий сцены театра. В 1931 году был избран секретарем парткома и назначен на должность помощника заведующего постановочной части.

6

Саша — домработница Е. К. Елиной.

7

Большими поклонницами А. Степановой были жены наркомов А. Бубнова и В. Молотова. Ангелина Иосифовна сочла возможным обратиться к ним по делу Н. Эрдмана. Они дали ей телефон одного ответственного сотрудника НКВД, с которым А. Степанова несколько раз говорила по телефону и от которого узнала, что Николай Робертович осужден к ссылке на три года. Жена А. Бубнова была репрессирована и погибла в 1937 году, жену В. Молотова репрессировали в конце 40-х годов, она вернулась в Москву сразу после похорон Сталина.

8

Андрей Белый, настоящее имя Борис Бугаев (1880-1934) — писатель, поэт, один из самых ярких представителей русского символизма. Автор романа «Петербург», автобиографических произведений «На рубеже двух столетий», «Между двух революций», «Начало века», многих поэтических сборников, поэмы «Первое свидание».

9

В 1933 году была предпринята попытка за одну навигацию проплыть на пароходе «Челюскин» по Северному морскому пути из Мурманска во Владивосток. Руководил экспедицией О. Шмидт. 13 февраля 1934 года пароход был раздавлен льдами в Чукотском море. «Челюскинцев» спасли летчики (С. Леваневский и др.), получившие первыми в стране звание Героя Советского Союза.

10

С этой женщиной — сотрудницей ГИХЛа (Государственного издательства художественной литературы) — А. Степанова познакомилась в Енисейске, где работал ее муж.

11

Речь идет о том самом ответственном работнике НКВД, с которым познакомили Ангелину Иосифовну жены В. Молотова и А. Бубнова.

12

Романов Пантелеймон Сергеевич (1884-1938) — писатель, автор романов «Русь», «Без черемухи», психологических повестей и сатирических рассказов. Его произведения пользовались большой популярностью в 20-х годах. Из речи П. Романова на Первом съезде писателей: «Надо добиться, чтобы к концу третьей пятилетки у нас в СССР отпала надобность в сатире и осталась потребность в юморе. Надо научиться побеждать в себе однобокий юмор».

13

В декабре 1934 года у Ангелины Иосифовны умер отец.

14

Речь идет о томских знакомых Н. Эрдмана.

Content

Письма: Николай Эрдман. Ангелина Степанова, 1928-1935 гг

1928-1935 гг.

В. Вульф. Вместо послесловия

Примечания