Исповедь влюбленного в жизнь

Пеле

Исповедь влюбленного в жизнь

Фотография на обложке: James Leynse / Corbis / EAST NEWS

Pele: The Autobiography by Pele

@Edson Arantes do Nascimento/Pele, 2006

First published by Simon&Schusten UK Ltd. England

© Козлова Е., перевод с английского, 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

«Я стараюсь напоминать себе о том, что люди реагируют не на меня, а на мифический образ, которым стал Пеле» – именно эту фразу из автобиографии одного из самых известных в мире не только футболистов, но и людей вообще, я бы выбрал в качестве эпиграфа к этой книге. История человека, ставшего легендой, наполнена драматизмом и парадоксами. Почему он, а не кто-то другой, на все времена останется Королем Футбола? Книга не дает прямого ответа на этот вопрос, но, безусловно, заставит читателя глубоко задуматься…

Георгий Черданцев, футбольный комментатор

«Понял, что, даже будучи лично знакомым с Пеле, не знал многих удивительных фактов из его жизни, прекрасно преподнесенных в этой книге от первого лица. Вот, оказывается, почему у «Короля Футбола» такие крепкие коленки! А тот фантастический рекорд: 5 голов головой в одном матче, выходит, принадлежит не ему, а… Стоп, не буду лишать вас удовольствия. Читайте сами и получайте такое же наслаждение, какое получил я».

Виктор Гусев, спортивный комментатор Первого канала

* * *

Моей семье

Спасибо

Я хочу поблагодарить:

FIFA, особенно Зеппа Блаттера и Жерома Шампаня за то, что они предложили мне написать эту книгу;

DUET, Генри Габая и Элейн Шибл, а также Джонатана Харриса за то, что помогли воплотить мою автобиографию в жизнь;

Издательство «Simon & Schuster UK» и Эндрю Гордона за их огромный вклад;

Селсо Греллета и Хосе Пепито Родригеса, которые мне очень помогли;

Орландо Дуарте и Алекса Беллоса, писателей;

Мою семью за то, что поддерживали меня на протяжении всей моей карьеры;

Всех футболистов, которые открыли мне путь, в лице моего отца, Дондиньо;

И Бога, который дал мне талант.

Предисловие. Планета футбола

Я с легкостью могу назвать себя счастливым человеком – ведь я всегда чувствовал поддержку многих людей, и именно с их помощью я достиг всего того, что у меня есть сейчас. Благодаря футболу все мечты стали реальностью. Я остро ощущал каждый свой забитый мяч, каждый гол, которому мы радовались, – будь то первый или тысячный.

Я счастлив, потому что я делил не только футбольное поле, но и, на самом деле, большую часть своей жизни с профессионалами вроде Тостао, Гарринчи, Клодоалдо, Пепе, Ривелино, Жилмара, Беллини, Жаирзиньо, Загалло и многими другими. Я застал золотые годы футбола; бразильские команды 1958, 1962 и 1970 годов показали эту игру миру, заставили людей в нее влюбиться. Наш стиль, преисполненный радости, дал всей Земле почувствовать вкус этого чудесного спорта. В то время мы буквально излучали настоящую страсть к футболу – страсть, которая, как мне кажется, передается на генетическом уровне, ведь дети часто рождаются уже с любовью в сердце к этой игре.

Мальчик, который забавлялся с мячом, сделанным из носков, затем стал частью легендарных и профессиональных команд, вершивших историю. Я видел мир, встречался с великими и замечательными людьми. О том, что я взлечу так высоко, я даже не мог и мечтать.

Я никогда не забуду своих товарищей из национальной сборной или клуба «Сантос». То время было чистым и непосредственным, с точки зрения доступной нам простоты; уже потом технологии плотно вошли в нашу жизнь. Но в те времена еще не было ничего современного. Форма была сделана из простого хлопка, а бутсы – тяжелыми. Шорты – думаю, что смотреть старые игры очень смешно, ведь у игроков видно все ноги и бедра – сегодня намного элегантнее. Сам футбол тоже развивался, и в правила было внесено множество изменений.

Но правила бы ничего не значили без самих игроков, которые должны показывать класс на поле; без них футбол не стал бы таким зрелищным, как сейчас. На наш взгляд, Бразилия занимала – и все еще занимает сегодня – особое место в мире футбола. Благодаря тому, что страна пять раз становилась чемпионом мира и располагает столь многими великолепными игроками, Бразилия является своеобразным знаком футбольного качества. И снова я должен признать, что воспринимал возможность играть с моими друзьями и товарищами по команде и одерживать вместе великие победы, как привилегию.

Футбол – особенная игра. Это командный вид спорта, и совершенно невозможно играть в него в одиночку – что рождает некую абсолютную гармонию, что царит среди товарищей по команде. Мяч, удачно переданный нападающему, столь же важен, как и сам гол. Когда все футболисты находятся на одной волне, все получается прекрасно, и игра напоминает великолепно поставленный танец. Безусловно, происходящее волнует болельщиков, и они могут оценить атмосферу красоты такой игры. Я думаю, что зритель является кем-то вроде двенадцатого игрока в команде, настолько он важен в этом действе в целом. И они, фанаты, должны знать, что и для них существуют правила: они обязаны уважать клуб, своих противников, игроков на поле, женщин на стадионе и детей. У них должно быть право бурно выражать свои эмоции при помощи музыки, песен, баннеров и многого другого, если они никого этим не задевают – агрессии нет никакого оправдания.

Как игроки мы по-дружески относимся к коллегам из других клубов. Мы становимся настоящими друзьями. Нас часто приглашают в их дома, мы знакомимся с их семьями, мы постоянно ищем способы усовершенствовать футбол в целом. Всегда нужно стремиться к элегантной игре – ведь из этого ядра возникает пример, касающийся каждого и в Бразилии, и за ее пределами. Вот что важно – мы должны быть достойными и компетентными игроками, для того чтобы показать миру, что мы не просто пятикратные чемпионы, а еще и гордые и прекрасно воспитанные люди, которые соблюдают главное правило любого вида спорта, да и жизни, – то есть умеют проигрывать.

Я надеюсь, что эта книга, в которой я говорю о своей жизни, может чем-то послужит примером читателям, покажет, что для меня сделал футбол и что эта игра значит для меня, а также докажет простой, но правильный вывод: если вы хотите преуспеть, вы должны уметь принимать вызов. В спорте, как и в жизни, есть место как поражениям, так и победам.

Эдсон Арантис ду Насименту

Май 2006 года

Глава 1. Мальчик из Бауру

«Величайший свой гол я забил с женой Селесте. Мы назвали его Эдсон Арантис ду Насименту – Пеле».

Дондиньо, отец Пеле

Как бы долго мы ни жили, нам никогда не забыть то время, когда мы были молоды. Память похожа на фильм, и смотреть его можем только мы одни. Детство для меня – лучшая часть этой картины: снова и снова мои мысли возвращаются к радостям и бедам того времени, а также к мечтам и кошмарам.

Я родился в Трес-Корасойнсе в штате Минас-Жерайс на юго-востоке Бразилии к северу от Рио-де-Жанейро. Эта местность богата полезными ископаемыми, особенно золотом – первые португальские исследователи были взволнованы изобилием и великолепием этого желтого металла и поселились там для того, чтобы заняться его добычей. Среди них был и один фермер – ответственный человек, трудяга, очень преданный той земле, что он получил на берегах Рио-Верде. Фермер получил разрешение главы построить там церквушку, и когда она была готова, посвятил ее Святым Сердцам Иисуса, Марии и Иосифа. Название, данное церкви, прославляло три Святых Сердца, в которые так веровал фермер, и впоследствии и само место стали называть – Três Corações, что в переводе с португальского означает «Три сердца».

Бразилия, однако, – страна легенд, и, как вы увидите по мере прочтения этой книги, историю в Бразилии не стоит рассказывать, если у нее нет альтернативной версии. И Трес-Корасойнс – не исключение: некоторые говорят, что название восходит к любви трех пастухов, которым не дали жениться на трех местных девушках; другие уверены, что оно связано с тем фактом, что Рио-Верде вблизи города формирует маленькие изгибы, похожие на три маленьких сердца. Я, как бы то ни было, придерживаюсь версии о фермере – я вырос на этой истории, и она мне всегда нравилась.

Первые записи о городе датируются 1760 годом, когда была основана церковь Святых Сердец. Но по какой-то причине тогда возникли некие проблемы, и земля, на которой стояла церковь, была продана. Храм разрушили, и только в XVIII веке на его месте капитан Антонио Диас де Баррос построил новую церковь. Тогдашняя деревня Рио-Верде, стоявшая вокруг этой церкви, стала приходом и была переименована в Трес-Корасойнс-ду-Рио-Верде. В 1884 году после визита последнего императора Бразилии Педру II с семьей и открытия железнодорожного сообщения с городом Крузейро в Минас-Жерайсе, Трес-Корасойнс стал городом.

Хоть я и жил там всего несколько лет, но в моей памяти этот уголок навсегда останется деревней, и какие бы легенды люди не распространяли о его названии, я уверен в одном – я считаю абсолютно естественным, абсолютно логичным то, что мне было суждено родиться в месте с таким возвышенным названием – «Три сердца». Когда я писал эту книгу, я не раз возвращался в прошлое и вспоминал периоды смятения и неопределенности; но также я осознал наличие определенной нерушимой последовательности в событиях моей жизни, и я думаю, что в этом случае ее также легко проследить, так как название Трес-Корасойнса для меня всегда было важным знамением. Я воспринимаю его в контексте веры, потому что в нем бьются те три святых сердца, которые мы, католики, так любим и чтим. Но я вижу не менее важные связи и с другими местами, которые повлияли на мое взросление и все то, чего я достиг, – с Бауру, лежащим в глубине штата Сан-Паулу, куда переехала моя семья и где зародилась моя любовь к футболу; с Сантосом, на берегу Рио, где я состоялся как футболист и победил во многих чемпионатах. Все эти уголки, где я родился, вырос и играл в футбол, также были дарованы мне тремя святыми сердцами.

* * *

С тех пор, как я пришел в этот мир 23 октября 1940 года в Трес-Корасойнсе, прошло более шестидесяти пяти лет[1]. Мой путь был длинным, но, как ни странно, я прекрасно его помню. Я родился в бедной семье, в маленьком домике, построенном из старых кирпичей. Может показаться, что такое сооружение должно быть крепким, но достаточно всего одного взгляда, чтобы понять, каким ветхим было наше жилище. Несмотря на то что мне оказали огромную честь и улицу назвали моим именем, а на доме даже висит табличка, которая сообщает о том, что именно тут я родился, он мало изменился и все еще выглядит захудалым. Возможно, он до сих пор не развалился только благодаря табличке. Когда я позже вернулся посетить наш дом, в моей памяти всплыла живая картина того, как, должно быть, выглядело мое рождение – эту сцену мне описывала бабушка Амброзина, которая присутствовала при родах и помогала моей молодой маме Селесте преодолеть все трудности деторождения. В конце концов, крошечного извивающегося младенца, коим был я, показали миру, из-за чего мой дядя Жоржи воскликнул: «Он определенно очень даже черный!» Возможно, то был ответ на первый вопрос отца о том, был ли я мальчиком или девочкой. Вероятно, отец был удовлетворен тем, что узнал мой пол, и, пощупав мои тощие ножки, сказал: «Он будет великим футболистом». Память не сохранила реакцию моей мамы, хотя я могу представить себе, что она не слишком-то была довольна таким предсказанием.

Моя мама Селесте была местной, дочкой возницы, – миниатюрной девушкой с блестящими волосами и красивой улыбкой. Мой папа Жуан Рамос ду Насименту – все знают его как Дондиньо – был родом из маленького городка примерно в ста километрах отсюда. В Трес-Корасойнсе он проходил военную службу, когда они познакомились. Он также был центральным нападающим в клубе «Атлетико». Этот клуб едва ли можно назвать профессиональным, и потому он очень мало в нем зарабатывал. За победу не полагались никакие поощрения, и в те дни работа футболистом означала наличие определенной репутации, она давала – как бы сказать – дурную славу. Но несмотря ни на что, мои родители поженились, когда маме было пятнадцать, а к шестнадцати годам она уже была беременна мной.

Незадолго до моего появления на свет в Трес-Корасойнсе случилось еще одно знаменательное событие: сюда провели электричество. Это новшество значительно улучшило нашу жизнь, и потому Дондиньо назвал меня Эдсоном, в честь Томаса Эдисона, изобретателя лампочки. На самом деле в свидетельстве о рождении у меня действительно написано «Эдисон» с «и», эта ошибка существует до сих пор. Но все же мое имя – Эдсон, но довольно-таки часто эта самая «и» появляется в официальных и личных документах, что меня очень раздражает, и мне снова и снова приходится давать объяснения на этот счет. Помимо всего прочего в свидетельстве еще и перепутали дату моего рождения – там указано 21 октября. Я не могу сказать, почему это произошло; возможно, из-за того, что мы в Бразилии не слишком печемся о точности. Эта ошибка также существует и по сей день. Когда я получил свой первый паспорт, там тоже было указано 21 октября, и каждый раз, как я его менял, дата оставалась прежней.

Жизнь в Трес-Корасойнсе и так была нелегкой, а вскоре пришлось кормить еще несколько ртов. Мой брат Жаир, известный как Зока, родился в том же домишке, что и я. Я уверен, что моя мама думала: «Надеюсь, ни один из моих сыновей не станет футболистом. Футбол не приносит денег. Может, они станут докторами? Вот хорошая работа!» Ну, мы все знаем, что произошло. Я полюбил эту игру так же, как ее любил мой отец – больше всего на свете он умел, как десятки тысяч других футболистов в Бразилии, надеяться, что однажды свершит прорыв и, наконец, сможет нас содержать, забивая голы.

И ему это почти удалось. В 1942 году его пригласили играть за «Атлетико Минейро», крупнейший клуб штата, располагающийся в столице Белу-Оризонти. Казалось, вот она, удача, которая ему была так нужна. Это был по-настоящему профессиональный клуб, известный во всей стране, в отличие от намного более бедного тезки «Атлетико» в Трес-Корасойнсе. «Атлетико Минейро» выступал против сильных команд, а моему отцу выпала возможность показать, на что он способен, в товарищеском матче против команды из Рио – «Сан-Криштован». В этой команде играл защитник Августо, которого позже позвали в национальную сборную, где он стал капитаном команды и принял участие в Чемпионате мира 1950 года. К сожалению, наша семья узнала об Августо по другой причине: во время матча он столкнулся с Дондиньо, и мой папа получил серьезную травму колена – думаю, он порвал связки. Он не мог играть в следующем матче, и его надеждам на успех пришел конец.

Он вернулся обратно в Трес-Корасойнс и стал работать по найму. Мы также жили в близлежащих городах, Сан-Лоренсу и Лорене, где он играл за клубы «Эпакаре» и «Васко» – но не в том известном клубе, а в том, что был назван в его честь. В Лорене, курортном местечке в окружении гор, и родилась моя сестра Мария Лусия.

Дондиньо был хорошим футболистом. Он был форвардом, и достаточно высоким – в нем было почти метр восемьдесят роста – и он великолепно играл головой. Обычно такие голы отлично забивают англичане, но в то время в Бразилии был игрок, который делал это не менее потрясающе, и его звали Балтазар. Все говорили, что мой папа был «местным Балтазаром». Думаю, увлечение футболом было у нас в крови. Папин брат Франсиско, которого я никогда не видел, потому что тот умер молодым, также был нападающим и, судя по всему, играл даже лучше папы.

Говорят, что однажды Дондиньо забил за один матч пять голов головой. Я тогда был слишком маленьким и плохо помню этот момент. Потом, когда я уже подбирался к собственному тысячному голу, журналисты начали выяснять, было ли это на самом деле или нет. И оказалось, что это была правда – они написали, что единственный рекорд, не принадлежавший Пеле, принадлежал его отцу! И лишь Богу одному известно, как ему это удалось…

* * *

В 1944 году в Сан-Лоренсу произошло кое-что, изменившее нашу жизнь, – и особенно мою. Папа получил приглашение от футбольного клуба в Бауру, к северо-западу от Сан-Паулу. Причем его позвали не только играть, но и, что самое главное, работать в местном управлении. Он отправился в Бауру, чтобы разузнать побольше о самом городе и выяснить подробности предложения. Ему все понравилось, а мама была очень довольна тем, что он получит работу, не связанную с футболом, что давало семье определенную уверенность и должно было благоприятно сказаться на нашем финансовом положении. Она надеялась, что мы наконец-то перестанем жить в нищете. Дети все воспринимали иначе – для нас жизнь просто шла своим чередом. Зока, Мария Лусия и я были еще слишком малы.

Папе удалось убедить маму переехать, и мы отправили туда весь свой скромный скарб. Из Бауру нам выслали билеты, и мы выехали. Я был чрезвычайно взволнован этим путешествием на поезде: можно даже сказать, что это мое первое настоящее воспоминание – я навсегда сохранил в своем сердце те впечатления, которые мне подарила та поездка, когда мне было четыре года. Почти всю дорогу я не отлипал от окна и не мог оторваться от постоянно сменяющихся видов. Поезд ехал медленно, но меня это не огорчало: тем больше у меня было времени насладиться пейзажем. Впервые я понял, как выглядела моя страна; или, по меньшей мере, та ее часть. В те дни не было кондиционеров, и мы могли довольствоваться лишь большими окнами с каждой стороны вагона. В одном месте железная дорога сильно изгибалась. Мне стало настолько интересно увидеть начало поезда и полюбоваться на клубы дыма, поэтому я слишком сильно высунулся из окна и чуть вовсе не вывалился, но папа меня удержал. Он втянул меня обратно в вагон, где я увидел пристальный взгляд мамы, упрекающей меня за безответственность. Мое время на земле могло закончиться прямо там. Но Бог присматривал за мной… Всю оставшуюся поездку я сидел между родителями и больше так не рисковал.

Мы приехали в Бауру 15 сентября 1944 года и с оптимизмом смотрели в будущее – теперь мой папа состоится как футболист, а когда ему больше не придется волноваться о деньгах, его звезда засияет еще ярче. На первых порах мы жили в отеле «Station» на авеню Родригеса Альвеса, на углу улицы Альфредо Руиза; а потом мы арендовали дом на улице Рубенса Арруды, прямо по соседству с семьей Баронэ. Один из детей этой семьи, известный как Барониньо, впоследствии будет играть за «Нороэсте» (еще один футбольный клуб в Бауру), «Палмейрас» и «Фламенго». По соседству с нами жили бабушка и дедушка Барониньо.

Бауру казался центром всего мира: в те времена я еще никогда не жил в таком большом городе, со всеми его магазинами, кинотеатром и отелями. Даже тогда это был один из крупнейших городов Бразилии с населением около 80 000 человек, а также Бауру считался крупным транспортным узлом, поскольку сквозь него проходили сразу три основные железные дороги. Жизнь началась с чистого листа, а Бауру казался местом, где можно было сколотить состояние.

Но тут же мы столкнулись с трудностями. Клуб, предложивший папе контракт, «Лузитания», переименовали в «Бауру Атлетик Клуб» («БАК»), а начальство сменилось. Новые ставленники были готовы выполнить футбольную составляющую контракта – не забывайте, Дондиньо был хорошим игроком даже несмотря на больное колено – но мы приехали в Бауру в первую очередь из-за должности в управлении, а об этом уже речи не шло. Казалось, мы вернулись к тому, с чего начинали, но теперь нужно было содержать еще большую семью, чем в Трес-Корасойнсе. Помимо моих родителей Селесте и Дондиньо, брата, сестры и дяди Жоржи с нами еще жила бабушка по папиной линии, дона Амброзина.

К счастью, папино колено зажило. В 1946 году Бауру выиграл в Сан-Паулу местный чемпионат, проводившийся среди лучших команд внутренних областей страны. Мой папа был успешным футболистом, и он тогда забил много голов. Вскоре он стал знаменитостью в городе, но все же успех оказался мимолетен, поскольку его нога была в плохом состоянии. Я помню, как отец сидел дома по вечерам из-за опухшего колена. В то время в Бауру неоткуда было ждать медицинского ухода, и я приносил ему лед и помогал прикладывать его к ноге. Тогда доктора, наверное, даже не знали слова «мениск», не говоря уж о возможности его прооперировать. Дондиньо все меньше и меньше играл, а спустя восемь лет после прихода в «БАК» он бросил футбол.

Когда папа не мог играть из-за травмы, семья начала страдать. Мы с Зокой и Марией Лусией всегда ходили босиком, и у нас были только поношенные вещи. В нашем маленьком домике жило слишком много народу, помимо всего прочего в нем протекала крыша. У нас не было постоянного источника дохода, и помню, как несколько раз нашей единственной едой был хлеб с кусочком банана. Какая-то пища у нас всегда была – как и у многих людей в Бразилии, чье положение было даже хуже нашего – но жизнь моей мамы была преисполнена страхом за то, что она не сможет нас обеспечить. И за долгие годы своей жизни я усвоил, что нет ничего хуже страха перед будущим.

Конечно, все члены семьи помогали, как могли. Дядя Жоржи стал курьером в «Casa Lusitana». Он там проработал девятнадцать лет, и его преданность (это была его сильнейшая сторона) помогла ему продвигаться по карьерной лестнице, и его зарплата поистине спасала нас от голода. А тетя Мария, папина сестра, приносила еду и иногда даже вещи, когда посещала нас в свой выходной.

Пришло время и мне помогать семье. В конце концов, я был самым старшим ребенком, поэтому я решил сделать все, что в моих силах. Мне было лет семь, когда благодаря Жоржи я скопил достаточно денег, чтобы купить набор для чистки обуви, и решил ходить по более богатым районам Бауру и зарабатывать, начищая и без того сияющие ботинки. Но мама настояла на том, чтобы я начал работать поближе к дому, к соседям. Поскольку половина людей на нашей улице ходила босиком, я помню, как понял, что это не слишком хорошая идея, но с моей мамой спорить было невозможно, и я упорно стучал во все двери на улице Рубенса Арруды, спрашивая людей, не нужно ли им было начистить ботинки. Все относились ко мне с пониманием, но лишь в одном месте мне удалось получить работу, да и тогда я не знал, сколько попросить за свой труд. Это были первые уроки бизнеса, на которые я не всегда обращал внимания: узнай, где твои потребители, и знай свою цену.

Также я понял, что мне не хватает практики. Я начищал папины футбольные бутсы и свою пару ботиночек, которые мне однажды привезла тетя Мария. Раньше они принадлежали сыну ее начальника. Я надевал их только по особым случаям, потому они исправно служили мне какое-то время до тех пор, пока я не решил узнать, каково пинать мяч в обуви, а не босиком, как обычно. Ботинки были испорчены.

В конце концов, мне удалось убедить маму в том, что бесполезно пытаться найти работу по чистке обуви в бедном районе, и нехотя она разрешила мне ходить с папой на стадион «Бауру Атлетико Клуб» в дни матчей, где было много людей, а Дондиньо мог за мной присматривать. Но мой отец слишком был занят, чтобы заботиться обо мне, но огромное количество потенциальной работы означало, что я просто не мог провалиться, и когда мы возвращались домой, у меня в кармане лежало два крузейро. После столь скорого успеха мама стала снисходительнее и разрешила мне пойти начищать обувь еще на железнодорожных станциях города – там конкуренция была выше, поскольку такая же мысль приходила в голову и другим мальчикам, но, по крайней мере, я хоть немного зарабатывал.

Примерно год спустя дела пошли на лад, когда папа наконец смог найти работу в клинике. По сути, он прислуживал – убирался, что-то приносил, таскал тяжести, но поскольку работа спонсировалась местным правительством, она казалась намного надежнее любой другой частичной занятости, и впервые за много лет тень бедности приподнялась – не исчезла, а только приподнялась – над нашим домом.

* * *

А тем временем, конечно, нужно было решать, что делать с моим образованием. Мама была непоколебима, она утверждала, что я должен идти в школу и получить максимум знаний, так что в надлежащее время я поступил в начальную школу Эрнесто Монте в Бауру. Теоретически я должен был остаться там на четыре года, а потом еще четыре года проучиться в средней школе. После этого, если бы я был достаточно прилежен, умен или удачлив, мне предстояло еще три года провести в так называемой подготовительной школе перед поступлением в университет. Правда, мне, тогда восьмилетнему мальчику, казалось, что до этого было еще очень далеко.

В те дни процесс подготовки бедных детей к школе был очень трудоемким. Мама с бабушкой зашивали рваные шорты, а также чинили мои рубашки, выполненные из материала, который использовали для мешков под пшеницу (хотя это была хорошая ткань из чистого хлопка). На самом деле, сперва я даже рад был пойти учиться. Мне дали портфель с цветными карандашами, которые вскоре закончились, потому что я раскрашивал все, что мог. В первый день папа отвел меня в школу, и поведение мое было на первых порах образцовым. Но вскоре я стал болтать на уроках и стал считаться хулиганом.

Я хорошо помню свою первую учительницу – ее звали дона Сида. Она не терпела споров и строго следила за дисциплиной – она не спускала мне плохое поведение с рук. Часто меня наказывали, заставляя стоять на коленях на куче сухих бобов, твердых, как камешки – возможно, благодаря этому мои колени окрепли и были готовы к предстоящей работе…

Я не очень хорошо учился, хотя сперва все шло не так уж плохо – порой я хулиганил, но дона Сида была менее строгой по сравнению с некоторыми учителями, с которыми я встретился позже. В целом в те первые годы меня любили в школе, несмотря на временами дурное поведение. Мне нравилось учиться, не думаю, что я был глупым, но в целом процесс обучения у меня не шел. Сейчас я вспоминаю это время, и мне это кажется странным. Не потому, что я понимаю, насколько важно образование, но потому, что у меня была хорошая мотивация – тогда, в возрасте семи или восьми лет, я страстно любил самолеты и мечтал стать пилотом. Я ходил к клубу «Аэро» и смотрел на то, как планеры выполняют разные маневры. Я отчаянно хотел стать пилотом, и как только у меня появлялась возможность ускользнуть, я отправлялся на аэродром и восхищался самолетами, которые готовили к взлету или посадке, и пилотами, занимающимися своими делами. Ради этого я даже прогуливал школу. Я считал такую работу и жизнь чрезвычайно романтичными.

Помню, как я говорил о самолетах с папой и удивился тому, что он счел работу пилотом достойной целью: я ожидал, что ему эта идея не понравится, а вместо этого он мудро напомнил мне о тех навыках, которые мне понадобились бы для осуществления мечты: чтении, письме, ориентировании и прочих. Это был один из первых моментов на моей памяти, когда он обращался со мной как с мужчиной и воспринимал меня всерьез, что произвело на меня огромное впечатление. Мой отец был не только футболистом, но еще и умнейшим человеком – он всегда умел сгладить углы, когда мама проявляла раздражительность, – и я тут же осознал, что просто обязан прислушаться к тому, что он говорил. Благодаря этому посещение школы стало казаться более важным и полезным. Даже когда я прогуливал уроки, я понимал, что если хочу летать, я должен получить какое-никакое образование. Но один день все изменил.

Однажды днем мы все гуляли после школы, возможно, пинали мяч, когда кто-то объявил, что в местном морге лежит мертвец – пилот, разбившийся на планере. Мы были еще совсем мальчишками, и нас с друзьями это чрезвычайно взволновало. Мертвец! Еще и пилот! Я пошел взглянуть на место, где произошел тот несчастный случай, я был полон любопытства и не хотел пропустить ни одной детали. И, будто нам этого было мало, мы с друзьями потом пошли в больницу, где проводили вскрытие, и сквозь грязное окно увидели пилота, который лежал на столе.

Сначала я пришел в восторг – думаю, я тогда впервые увидел мертвое тело – но потом работник морга или доктор, или кто он там был, попытался подвинуть труп, с которого еще не сняли одежду, для чего ему пришлось сильно потянуть руку пилота, которая, должно быть, уже начала коченеть. Из-за этого на пол хлынула кровь. Это было жуткое зрелище, как в кино, и этот образ не покидал мою голову еще много дней и ночей. Из-за увиденного мне снились кошмары. С тех пор я больше никогда не возвращался в клуб «Аэро».

* * *

Я взрослел, а Бауру стал моим городом. Там была моя семья, моя школа, футбол (еще больше футбола ждало меня в будущем), но также и игры. Я подружился со многими детьми по соседству – черными, белыми, даже несколькими японцами. И я хотел только играть. В саду нашего деревянного дома росли виноградные лозы, манговое дерево и немного сахарного тростника. И тогда, и сейчас я страшно любил манго. Мои друзья приходили в сад, и мы вместе придумывали игры, даже устраивали мини-цирк! Ветви деревьев были нашими трапециями, и мы ужасно рисковали. Маме с бабушкой совсем не нравились эти игры. Я страстно требовал пространства, и в саду мне было тесно. Я вышел на улицу – но затем дороги перед нашим домом мне тоже стало мало, и я отправился дальше.

Еще мы очень любили плавать. Порой погода в Бауру была очень жаркой, и тогда мы шли к реке, протекавшей вблизи Северо-западной железнодорожной станции (Нороэсте) – компании, спонсировавшей конкурента папиного клуба. Самым прекрасным там был маленький водопад. Мы постоянно дурачились: прогуливали уроки, чтобы насладиться рекой и купанием, в те дни это было нормально. Но однажды мне это дорого обошлось. Я купался с друзьями, и один крупный мальчик по имени Зиньо попытался перетащить меня через всю реку. Я пинался, а он бил меня кулаками. На середине реки мы крепко сцепились: я держался за его ноги – и мы начали тонуть – а ведь при этом мы еще изрядно вымотались. В итоге мы наглотались воды и почти пошли ко дну. Другие мальчишки на берегу ничего не могли поделать и кричали до тех пор, пока не подошел мужчина, который протянул палку и вытащил нас. Я помню, что с тех пор чувствовал, что Господь присматривает за мной, так же, как когда он приглядывал за мной, когда я почти вывалился из поезда.

Какое-то время мы не купались, но соблазн был велик. Правда, мы сделали выводы и с тех пор вели себя очень осторожно. Мы плавали в школьной одежде, а потом развешивали ее на деревьях и ждали, пока она высохнет. Мы не хотели, чтобы кто-нибудь увидел нас голышом, а также так я скрывал от мамы то, что мы купались. Даже так порой нам не хватало времени поиграть, высушить вещи и вернуться домой, так что я получал от мамы за то, что приходил домой в мокрой и грязной одежде. Я доставлял ей много проблем – чего я не мог понять, пока сам не стал родителем. Она была замечательной матерью, хрупкой, но очень сильной женщиной, и хотя однажды она назвала меня «примерным сыном», я знаю, как это далеко от правды. По крайней мере, пока я был маленьким.

Мама понимала, что для того, чтобы я лучше учился, меня нужно было заставлять оставаться дома и делать уроки и не давать мне убегать играть. Это была настоящая пытка – я не только был лишен удовольствия гулять с друзьями вроде Рауля и Ракель Лавико, чьи бабушка с дедушкой тоже жили на нашей улице, так я еще должен был выполнять домашние задания под бдительным взором доны Селесте. Однажды, правда, я смог ускользнуть, чтобы поиграть в убежище, которое мы построили в большой норе рядом с улицей – там было много таких нор, дороги были не слишком хороши, а после сильных ливней из-за эрозии всегда появлялись новые.

Это укрытие было очень хорошим, и я обрадовался, что мне удалось ускользнуть от мамы и пойти поиграть, даже несмотря на то что уже на протяжении нескольких дней постоянно шли дожди. Правда, вскоре мама поняла, что произошло, и мне пришлось вернуться домой, поджав хвост. Я умолял ее разрешить мне вернуться к своим друзьям, но ничего этим не добился. Моя мама была непреклонна. Я еще немного поучился, а потом все мои мысли снова заняла игра, и я представлял, как хорошо проводят время мои товарищи… А злосчастная математика мне досаждала и не давала присоединиться к ним. И именно тогда произошел один из незабываемых случаев моего детства. К нам домой прибежал один из мальчишек. Он задыхался, едва мог говорить, но передал, что мне надо прийти к нашему убежищу, потому что случился обвал или все разрушилось, а один из наших приятелей еще был там! Когда я туда бежал, я побил все мыслимые рекорды скорости, так я хотел добраться до своего друга и спасти его. Когда мы пришли, там уже было много народу. Виновником несчастного случая был дождь – земля размягчилась, и все развалилось. Все наши друзья и соседи усердно копали и старались спасти мальчика, оказавшегося в этой западне. Но было слишком поздно. Мальчику всюду – в ноздри, рот и глаза – забилась земля – я никогда не забуду это зрелище. Он не был из нашей компании; никто не заметил, как он вошел. Опять же, я мог погибнуть, я мог быть на его месте – но Господь продолжал присматривать за мной.

Учеба и мама предотвратили трагедию. Я все еще помнил мертвого пилота, наш поход в морг, а теперь кошмары совсем замучили меня, потому что я вспоминал еще и того невинного мальчика. Из-за этих снов я часто просыпался от собственного крика, и дома, и даже позже, когда я уже переехал в Сантос. Я никогда не любил темноту – она меня пугала. После произошедшего я даже и не думал о том, чтобы копать такие норы. Какое-то время я чувствовал себя виноватым. Тяжело вспоминать такие вещи, не думая о том, что ты мог быть на его месте. Если бы это произошло со мной, я бы не прожил столько лет, и, конечно, я не смог бы рассказать вам эту историю.

* * *

Второй год в Эрнесто Монте был ужасным, и, возможно, все стало еще хуже из-за того, что я очень много прогуливал. Я сдружился с плохой компанией и изменился. Также появились новые учителя: дона Лурдес и дона Лауринда. И вскоре я потерял всякую охоту к учебе. Дона Лауринда очень сурово меня наказывала; я все еще много болтал, и она засовывала мне в рот шарики из смятой бумаги, чтобы я замолчал. Из-за них у меня болела челюсть. Через некоторое время я начал тайком жевать бумажные шарики, чтобы они стали поменьше и причиняли мне меньше неудобств. Еще она использовала старый прием доны Сиды и заставляла меня стоять на коленях на кучке сушеных бобов. Дона Лауринда была строгой, но, хотя это наказание и считалось суровым, и я должен был стоять перед всем классом, я все же смог приспособиться к этой ситуации. Говорят, что если наказание повторяется снова и снова, или длится очень долго, провинившийся начинает извлекать из него выгоду. Так и было в случае со мной. Я превратил худшее в своеобразное развлечение. Каждый раз, как дона Лауринда забывала обо мне и продолжала вести урок, я убирал один из бобов из-под коленей, чтобы облегчить боль.

У нее был еще один любимый метод наказания. Учительница ставила меня в углу класса спиной к одноклассникам, и я должен был держать руки раскрытыми наподобие статуи Христа-Искупителя в Рио-де-Жанейро. Это было очень утомительно. Когда я сильно уставал и отвлекался, я невольно опускал руки, и тут же получал шлепок и возвращался в ту позу, в которую она меня поставила. Но стоило моей энергичной учительнице отвернуться, как я снова опускал руки. Много перемен я провел в классе, будучи наказанным. Но я не прекращал плохо себя вести! Каждый день я что-нибудь выкидывал. Помню, как однажды взобрался на манговое дерево в соседнем саду, чтобы достать фрукты мальчишкам. Когда все поели, я придумал игру с использованием манго; длилось это недолго, плод попал в мальчика, который начал плакать и привлек всеобщее внимание – ведь этот фрукт достаточно тяжелый и может больно ударить, – и он отомстил, наябедничав на всю компанию. Нас отправили к директору, и я не смог избежать очередного наказания.

Но когда я сейчас вспоминаю то время, то вижу некую невинность в тех играх, даже несмотря на то что иногда мы влипали из-за них в неприятности. Сегодня мало детей могут играть на улице, забираться на деревья и есть манго, наслаждаться им, сидя на земле, не заботясь о том, что по рукам течет сок. У малышей почти нет обязательств, их разум работает не так, как у взрослых. Ребенок доволен своим маленьким мирком, он проще относится к бедности. Унять голод, получить маленькую игрушку, быть рядом с мамой – в ранние годы всего этого достаточно. И жизнь кажется поистине прекрасной!

Хотя меня и много наказывали в школе, это вовсе не означало, что я был плохим. В то время много говорили о грехах, но не знаю, может ли ребенок грешить. Что такое грех для маленького мальчика? Я залез в чужой сад с хорошими манговыми деревьями, чтобы достать спелый фрукт. Это грех? Не думаю – много плодов все равно бы упало и пропало, потому что их не стали бы собирать. Фрукты падают с деревьев и на улицах. Думаю, со мной всегда было приятно общаться – хотя учился я не очень хорошо, как я уже сказал. Я боролся и защищал свои интересы. Я был неугомонным мальчишкой и просто фонтанировал идеями. Думаю, именно поэтому мне так часто снились кошмары, и, возможно, с этим как-то связаны мои приступы лунатизма. Мальчиком я много говорил во сне; я даже вставал с кровати – ничего не разбив – и ложился спать обратно. Позже в Сантосе, в пансионе доны Жоржины и сеньора Раймундо, в ходе поездок и даже во время моего пребывания в сборной мне всегда рассказывали, что я говорю во сне. Мой товарищ по команде Пепе любил историю о том, как я однажды встал посреди ночи, прокричал: «Гол!», а потом снова улегся спать. Но сам я не могу ручаться за правдивость этой байки…

Моя учительница дона Лауринда, конечно, не отличалась ангельским характером, но на самом деле ее трудно назвать злой мачехой, как я ее описал. А со мной было по-настоящему трудно: я дрался с одноклассниками, не соблюдал дисциплину. Я заслуживал наказания, но все же я считаю, что ее методы были излишне суровыми. Теперь я знаю, что так нельзя обращаться с детьми, но в те времена учителей очень уважали, и когда я был маленьким, дисциплина стояла на первом месте – это даже не обсуждалось. В основе всего лежало уважение – взрослые отдалялись от нас, и, конечно, тогда у детей не было той свободы, которой они наслаждаются сегодня. Слава богу, что в этом отношении ситуация для детей изменилась к лучшему – мы видим, какие они интересные, сколь многому их вопросы и любопытность могут нас научить. Мы знаем, насколько важно каждое их открытие. Мы знаем все об их энергии, о том, как работает их гормональная система, как умны они могут быть, поэтому сегодня ребенок – важнейший член семьи. Мы постоянно наблюдаем за детьми, чтобы понимать, что им нужно, или что им нравится, или чего они хотят. Мы знаем, что ребенок – это синоним слова «радость».

А настоящей радостью для меня, все это время и всю мою жизнь, был футбол. Пора поговорить об этой прекрасной игре и о том, как я был ею очарован.

Глава 2. Прекрасная игра

«Я говорил, что он станет лучшим в мире».

Валдемар де Брито

Всем, что у меня есть, я обязан футболу. Ближе к концу моей карьеры в «Сантосе» я даже некоторое время подписывался как Эдсон Арантис ду Насименту Bola («футбол») – мне казалось, что именно так я мог выразить свою благодарность за все, что эта игра для меня сделала.

Думаю, все началось с того, что мой папа был футболистом. Большинство сыновей хотят быть похожими на отцов, и я не исключение. Дондиньо забивал много голов, и все говорили, что он был хорошим игроком. Раньше я даже и мечтать не смел о том, что буду играть за сборную или одержу победу в Чемпионате мира или в каком-то подобном соревновании. Я просто говорил друзьям: «Однажды я стану таким же хорошим футболистом, как папа». И Дондиньо был также отличным человеком и замечательным отцом. И, несмотря на то что его игра никогда не приносила много денег, думаю, меня завораживало то, что он играл в футбол. Это заложено у меня в генах.

Не забывайте, что все это происходило в Бразилии. Когда я рос, футбол был повсюду. Мы с друзьями играли в саду или на улице, а вокруг всегда гоняли мяч мальчишки постарше. Мы очень хотели присоединиться, но получить место в команде было непросто; например, мне говорили, что я был слишком худым. И это правда, в детстве я был маленьким и тощим. Когда впервые моей игре что-то помешало, я только сильнее захотел участвовать. Тогда нам было лет десять, а мальчишки, к которым мы хотели присоединиться, были, может, на пару лет постарше, и они считали себя королями. Нас – маленьких – это не останавливало, и мы решили устроить революцию. Мы ошивались у поля, а когда мяч вылетал за его пределы, мы не отдавали его, а начинали сами играть. За это получали немало пинков и шлепков. Правда, мы с братом Зокой не гуляли там, опасаясь, что придет мама, дона Селесте.

Когда нам разонравилось устраивать мини-цирк, мы стали все больше и больше мечтать о футболе и времени, когда мы могли бы поиграть. Конечно, у нас ничего не было – даже мяча, и нам приходилось набивать носок или чулок бумагой или тряпками, пытаясь придать ему нужную форму. Потом мы перевязывали его веревкой. Время от времени мы находили новый носок или какой-то предмет одежды – порой, должен признаться, мы брали оставленные без присмотра вещи, сушившиеся на улице, – тогда мяч увеличивался в размерах, и мы снова его перевязывали. В конце концов, он становился похож на футбольный.

О поле даже сказать нечего – первые мои матчи прошли на «престижном» стадионе улицы Рубенса Арруды: вместо ворот у нас были старые ботинки, стоявшие там, где улица кончалась тупиком, а также с другой стороны, на перекрестке с улицей 7 Сентября (названной в честь Дня независимости Бразилии); боковые линии располагались там, где начинались дома. Но тогда для меня этот стадион был не хуже «Мараканы», там я начал развивать свои навыки. Футбол не просто был возможностью провести время с друзьями и посоревноваться; тогда я впервые познал удовольствие от контроля мяча, от того, как я заставлял его катиться туда, куда было надо, с той скоростью, с которой я хотел, – конечно, это не всегда было просто провернуть с мячом, сделанным из носков. Футбол вскоре перестал быть просто способом времяпрепровождения. Я стал им одержим.

Конечно, мама быстро заметила это и усиленно начала следить за тем, чтобы я хоть немного учился. Возможно, из-за опыта отца она всегда считала футбол пустой тратой времени, занятием, из-за которого папа уходил из дома и не мог принести еду. Должно быть, ей было тяжело видеть, как ее сын сломя голову несется по тому же пути, но она, вероятно, нашла положительную сторону в том, что я играл неподалеку от дома, там, где она могла за мной приглядывать, и, по крайней мере, я не ввязывался в неприятности. Чтобы она разрешила мне играть, пришлось пойти на компромисс и брать с собой младшего брата Зоку. Сперва от него были одни проблемы, потому что он был слишком маленьким и бесполезным, зачастую он убегал домой в слезах из-за того, что более взрослые дети ругались на него или уводили у него мяч, но мне было все равно. Он был моим братом, а значит, я должен был играть с ним.

С каждой игры мы возвращались покрытые толстым слоем грязи. Мне приятно вспоминать, как я приходил весь чумазый после беготни с мячом, и мама заставляла меня принять ванну. Я ждал, когда она войдет и отмоет меня, а также проверит, хорошо ли я все смыл. Мне нравилось наблюдать за тем, как грязная вода стекала по моему телу.

* * *

Как я уже сказал, я был неугомонным мальчишкой и вскоре решил, что больше всего на свете я хочу иметь собственный клуб для ребят с улиц 7 Сентября и Рубенса Арруды. Играть возле дома было здорово, но я мечтал все делать как следует, подражать папе и другим футболистам, которых мы видели на поле «Нороэсте», находившемся в конце улицы. Это означало, что нам нужна была настоящая форма – футболки, шорты, бутсы, гольфы и, конечно, мяч. Но как быть с деньгами? Где мы могли их достать?

Первые встречи проходили возле моего дома. Нашей приоритетной задачей была покупка всего необходимого. Все желающие стать частью команды должны были подтвердить свои намерения (устно – никаких документов, конечно, не было). Клуб собирался в саду нашего дома или в доме одного из наших членов. Мне в голову пришла идея собирать футбольные наклейки, которые тогда были страшно популярны, заполнить один-два альбома и обменять их на мяч. Мы должны были сосредоточить усилия на крупнейших командах из Рио и Сан-Паулу, благодаря которым возросла бы стоимость нашей коллекции. Всем эта идея очень понравилась, и мы согласились объединить наши наклейки.

«А форма? – спросил я. – Где мы возьмем деньги на форму?»

«Как насчет того, чтобы собирать старые утюги, банки, бутылки и все такое с улиц и продавать их?» – предложил один мальчик. «Или дрова, – сказал другой. – Мы могли бы припрятывать немного дров при доставке, а потом продавать». Я знал, что мама это обязательно заметит, так что просто едва кивнул. Ни одна из этих схем не сработала. Мы собрали все, что могли, – осмотрели каждую улицу или сад в поисках материала, который мы могли бы продать. И сколько получилось в итоге? Всего ничего. Нам едва хватило бы этих денег на гольфы. Вскоре стало ясно, что многие в нашей округе тоже собирали все, что плохо лежало, так что все ценное быстро подбиралось – такие были времена. Мы организовали еще одну встречу команды.

Мальчику по имени Зе Порту в голову пришла отличная идея. Он предложил продавать арахис у входа в цирк и кинотеатр. Но тут же встал первый вопрос: где взять арахис? Зе Порту улыбнулся и поделился с нами преступной идеей: «Мы стащим его со складов Сорокабана». Эти склады располагались возле железной дороги – правда, там всегда находились рабочие, так что план был очень рискованным. Я вспомнил о том, как часто мама предупреждала меня о том, насколько тяжек грех кражи, и я также видел, что несколько других мальчиков тоже нервничали. План был опасным, но он также был и дерзким. Зе Порту сказал, что в вагонах хранится много арахиса, а в них пробраться будет проще, чем на сам склад, и никому хуже не станет, если пропадет всего пара килограммов.

«Кроме того, – продолжил он, – кто не с нами – тот какашка!»

Этот убедительный аргумент положил конец всем сомнениям.

* * *

Первый штурм был настоящей драмой. Только двое из нас могли пробраться в первый вагон. Повезло или нет, но выбрали меня. Я надеялся, что раз я придумал план по сбору наклеек, то меня избавят от участия в краже арахиса, но мы никак не могли раздобыть несколько последних из каждой коллекции – в них всегда была пара редких экземпляров, которые потому и ценились больше – и я вынужден был признать перед группой, что провалился. Я связался с другими ребятами, не из нашей начинающей команды, у которых были драгоценные наклейки, которых нам не хватало, но они не хотели их менять. Было решено – возможно, Зе Порту – что в наказание я должен был отправиться в миссию на Сорокабана.

Я чуть не умер со страха, пока пробирался внутрь. Мы несли старые чаши, сита, потрепанное ведро, чтобы наполнить их добычей. Разрезав несколько огромных мешков – арахис из них буквально хлынул, мы стали собирать орехи так быстро, как только могли, и казалось, что наши сердца сейчас выпрыгнут из груди. Мы заполнили все карманы, засунули орехи в рубашки и передали награбленное остальным ребятам, которые ждали нас снаружи вагона. Дело было сделано – и нам сошло это с рук. Мы убегали, смеясь от облегчения.

После нашей великой операции – из-за которой я ужасно перенервничал – мечта о команде «7 Сентября» становилась реальностью. Мы пожарили арахис и пошли его продавать. Вскоре у нас уже были деньги на футболки – ну, на безрукавки, ведь денег все же оказалось не так много; также мы купили шорты. На гольфы или бутсы нам не хватило. Вторая попытка раздобыть арахис обернулась катастрофой. Нам пришлось бежать не хуже чемпионов, чтобы нас не поймали, и больше кражей орехов мы не занимались. Но, несмотря ни на что, команда «7 Сентября» сыграла свой первый матч. Мы были в майках, шортах и без обуви (какое-то время нас называли «Босые», но потом мы узнали, что в Бауру было еще несколько команд с таким же названием, которое они выбрали по той же самой причине, что и мы).

Поиск тех нескольких последних наклеек был настоящим кошмаром и требовал огромной преданности от всех членов команды. На редких экземплярах красовались величайшие футболисты того времени: вроде Балтазара, Клаудио, Мауро, Карбоне и многих других. У нас не было повторок, и нам нечего было обменять. Но мы не переставали донимать ребятишек, у которых они были, до тех пор, пока не заполнили весь свой альбом и не обменяли его на мяч. Он был не очень качественным, у него даже клапана не было, и порой нам приходилось вытаскивать его из шин припаркованных автомобилей, зачастую оставляя несчастного владельца со спущенными колесами – но это не имело никакого значения. Это был настоящий мяч, сделанный не из носков. Поскольку план по сбору наклеек придумал я, то он хранился у меня дома – благодаря чему я стал боссом, кем-то вроде неофициального капитана команды «7 Сентября».

* * *

У нас образовался клуб. И создали мы его своими усилиями: мы, компания детей из бедного района, которым просто хотелось играть в футбол. Наша команда достаточно быстро стала известна в округе – у нас был кое-какой талант, мы успешно играли, и не многие хотели с нами соревноваться. В основной состав входил я, мой брат Зока, Зе Роберто (известный как Токиньо), Вадиньо, Ари, Сидао, Дино, пара японцев и много других ребят – толпа, а не команда. Зе Порту, как ни странно, нравилось с нами проводить время, хотя он не особо-то и любил играть.

Однажды мы обратились к сотрудникам местного совета, которые облагораживали дороги, выкорчевывая кустарники, росшие возле них, – у них была тяжелая работа. Мы пошли поговорить с ними, а так как их было много, и все они любили футбол, то они согласились с нами поиграть. Мы играли на дорогах – преимущественно возле моего дома. Наша команда надевала майки и шорты в моем саду, и потом мы выходили по одному, как настоящие футболисты на настоящее поле. Когда дети мечтают, они всегда подражают поведению своих кумиров.

Мы играли до захода солнца. Половину игры я стоял в воротах, а вторую половину – в полузащите или был центральным нападающим. Я решал, кто какую позицию будет занимать – в конце концов, я был «хранителем мяча», главным – немного диктатором, если начистоту. Иногда мы попадали мячом в провода и становились виновниками короткого замыкания, лишавшего электроэнергии целую улицу. Нас все ругали, и приходилось как можно быстрее сворачивать игру. Мама теряла терпение, и когда я ей попадался, то обычно получал по заслугам, и, конечно, Зоке тоже доставалось, потому что мы всегда были вместе. И когда папа узнавал, что мы набедокурили, он тоже меня наказывал, хотя, думаю, втайне радовался тому, что я так любил футбол. Дядя Жоржи, правда, молчал. Он считался моим хорошим другом, всегда был спокоен и поддерживал меня.

Команда «7 Сентября» стала обрядом посвящения в футбольную жизнь. Сейчас, оглядываясь в прошлое, я вижу, как важно было то, что нам приходилось бороться за существование своего клуба, и думаю, что папа восхищался тем, как упорно мы пытались все организовать. Несомненно, с того момента мы стали больше времени проводить вместе, и он стал активнее участвовать в процессе моего воспитания. Я любил наблюдать за ним в деле во время игр «БАК». Теперь я хотел стать футболистом – все мечты о самолетах были позабыты. Эта идея ужасала мою маму, как я уже упоминал, но Дондиньо проявил мастерство дипломата: с одной стороны, помогал мне овладеть техникой, но в то же время сделал все для того, чтобы дона Селесте была довольна. Он научил меня бить левой ногой, головой, улучшил мой удар правой. Когда мама нас застукала, она предостерегла отца, а он рассмеялся как ни в чем не бывало: «Мальчик не может пнуть мяч левой ногой, а я просто учу его этому – и все!»

Тот факт, что Дондиньо являлся моим первым тренером, давал мне преимущество перед сверстниками. Вокруг было много хороших ребят, но обычно, когда мы набирали команды, меня всегда приглашали первым. Для своего роста я был весьма силен, мог высоко прыгать и ничего не боялся – а также я, как и отец, много голов забивал головой.

Дондиньо многому меня научил, не только технике, но и тому, как вести себя на поле. Именно под его присмотром я овладел некоторыми хитростями и навыками, которые впоследствии помогли мне забить много голов и завоевать немало наград. Он рассказал мне про то, как надо аккуратно делать пас и как важно следить за тем, чтобы мяч не укатывался далеко. Это стало своеобразной характерной чертой моего стиля – короткие перебежки, положение к мячу настолько близко, как это только возможно, чтобы быть уверенным в том, что я как следует контролирую ситуацию, обходя защитника. Я быстро научился резко менять темп, от быстрого к медленному, и наоборот, чтобы перехитрить соперника. Такой метод хорошо срабатывал, когда я бежал на защитника, не отпуская мяч далеко, – вместо того, чтобы его сильно пнуть и таким образом потерять контроль, я создавал ситуацию, когда защитнику приходилось бежать задом, из-за чего он мог пропустить момент, когда я одним ударом отправлял мяч далеко за его спину. Еще очень полезным был финт корпусом, который мог сбивать противников с толку, если был использован во время быстрого ведения мяча: опуская плечо налево или направо, я мог избавиться от защитников, даже не меняя траектории мяча.

Дондиньо был классическим нападающим, выступавшим под номером 9. Он играл на той же позиции, что и, скажем, Ромарио или Роналдо. По мере обучения я понимал, что мне нравится играть на более глубокой позиции, под номером 10. И даже тогда мне никогда не было интересно атаковать в лоб. Я любил заходить сзади. Часто люди думали, что раз я забиваю так много голов, значит, я форвард. Но это не так. Я всегда был атакующим полузащитником, нападающим на глубокой позиции.

Отец был прекрасным учителем, и данные им знания подкреплялись часами практики и опытом, полученным с командой «7 Сентября». И мне нравилось проводить время с папой, учиться играть в футбол и быть мужчиной. На самом деле, я впервые ввязался в драку во время матча между местными командами – «Нороэсте» и «БАК» – из-за Дондиньо. Он упустил шанс забить гол, стоя прямо перед вратарем, и один из фанатов закричал: «Эй! Дондиньо – деревянная нога! Иди домой!» Я не мог остаться равнодушным в этой ситуации. Хотя я был еще маленьким, я немедленно нагрубил обидчику в ответ, оскорбив его маму. К тому времени, как парень обернулся посмотреть, кто посмел бросить ему вызов, я уже размахнулся кирпичом, готовый сражаться… Его это не испугало – в конце концов, я был всего лишь ребенком – и тот прорычал: «Отвали, не то я тебе наваляю».

«Давай, если кишка не тонка!» – ответил я. В этот момент рядом со мной появился огромный чернокожий мужчина – возможно, папин друг; он очень сурово посмотрел на этого парня и сказал: «Только пальцем тронь мальчишку, и я тебе морду разукрашу». И началась драка – они били друг друга кулаками, ногами – это была настоящая война! Вмешалась полиция в надежде всех успокоить, однако в итоге они лишь отхватили последнюю порцию ударов. Я бежал прочь со стадиона, сжимая в кулаке кирпич. Человеку, затеявшему драку, изрядно досталось, так что я чувствовал себя отмщенным.

Мой папа всегда давал мне мудрые советы. После той потасовки он ни разу о ней не вспоминал, хотя и прекрасно знал, что там произошло. Он сказал, что в футболе всегда найдутся те, кто будет говорить о тебе неприятные вещи, а также те, кто будет тебе аплодировать, и с этим нужно просто смириться. Он утверждал, что лучшим ответом тем, кто тебя освистал, будет гол в ворота их любимой команды. Моему папе должно было бы больше везти в футболе. Дондиньо был очень хорошим человеком и находил простые объяснения для многих вещей, и одно из них он часто повторял: «Мало просто знать, как играть, нужно еще и придерживаться правильного пути… И тогда все получится».

* * *

Бразильцы любят прозвища. Уж я-то знаю, у меня их несколько было. Первым было «Дико». Это прозвище придумал дядя Жоржи, и в моей семье оно прижилось. Мама до сих пор меня так называет.

В Сантос некоторое время меня называли «Газолина» («бензин»). Прозвище понравилось остальным членам команды, а мне было интересно, долго ли оно продержится. К счастью, его вскоре забыли. Если Зито, который его и придумал, прозвал меня так из-за моего цвета кожи, тогда это глупо; бензин делают из нефти, и он белый или синий, или зеленый… Это нефть черная. Мне было все равно. В любом случае Зито думал о бразильском певце по имени Газолина.

Все остальные, конечно, знают меня как Пеле. Я помню, что поначалу это имя меня раздражало. Я очень гордился тем, что меня назвали в честь Томаса Эдисона, и хотел, чтобы меня звали Эдсон. Тогда я считал, что Пеле – нелепое имя. А Эдсон – это звучало намного серьезнее и важнее. Так что когда кто-нибудь говорил: «Эй, Пеле», я очень злился. Однажды я ударил одноклассника из-за этого и был отстранен от уроков на два дня. Как и следовало ожидать, желаемого эффекта мой поступок не возымел. Другие дети поняли, что это меня раздражает, а потому начали еще чаще называть меня Пеле. Тогда я осознал, что с этим ничего не поделать. Теперь мне нравится это имя – но тогда оно выводило меня из себя.

Существует множество историй, якобы объясняющих происхождение этого имени. Как и в случае с Трес-Корасойнсом, можно выбирать из разных версий. Происходит ли оно от гаэльского слова, обозначавшего футбол? Хорошая история, но неправдоподобная. Связано ли оно с турецким иммигрантом в Бауру, который увидел, как я коснулся мяча рукой во время матча, и на корявом португальском крикнул: «Ногой, дурак!»[2] Опять же, слишком натянуто.

Я не могу быть абсолютно уверен в том, откуда именно взялось прозвище «Пеле», но вот самая правдоподобная версия. Началось все с папиного товарища по команде, когда он играл за команду «Васко-ди-Сан-Лоренсу». Он являлся вратарем, и его называли «Биле» по непростым и очень бразильским причинам.

По-настоящему же его звали Жозе Лино, и он был родом из очень маленького городка к югу от Минас-Жерайса под названием Викосу. В двухлетнем возрасте маленький Жозе все еще не говорил, и это крайне беспокоило его маму, вдову Марию Розалину. Бразильцы очень набожны и всегда верят в необъяснимое, в сверхъестественное, и Мария Розалина не была исключением. Она решила собрать benzedeiras, женщин, которые проводили своеобразные оккультно-медицинские ритуалы в полнолуние. Даже когда люди не верят в подобные вещи, они все равно не осмеливаются подвергать сомнениям эффективность ритуалов, и Мария Розалина надеялась, что они помогут излечить Жозе. Benzedeiras приступили, начав с крика «Били-билу-тетея!» – это что-то вроде «абракадабры». Ритуал проводился не один раз; история гласит, что он продолжался неделями. И однажды (о чудо!) мальчик закричал: «Биле!» Все радовались его исцелению. Так у него появилось прозвище – «Биле», которое прилипло к нему, когда мальчик вырос и стал вратарем в папиной команде.

Примерно двадцать лет спустя Дондиньо стал брать меня на тренировки «Васко» – это было еще до того, как мы переехали в Бауру, мне тогда было года три-четыре. Как только у меня появлялась такая возможность, я пробирался к воротам и играл там. Когда мне удавалось остановить мяч, я кричал: «Отлично, Биле!» или «Здорово отбил, Биле!» Поскольку я был еще совсем маленьким, я почему-то исковеркал это прозвище и сказал, что, когда вырасту, то хочу быть вратарем как «Пиле». Когда мы переехали в Бауру, то «Пиле» превратилось в «Пеле». То ли я сам изменил прозвище, то ли, как говорит дядя Жоржи, в этом виноват мой сильный акцент, характерный для жителей Минас-Жерайса. В Бауру меня часто не понимали. И тогда один мальчик – не помню, кто именно – начал дразнить меня, называя «Пеле».

Так что благодаря тому вратарю Биле и небольшой шутке одноклассника я стал Пеле. Теперь это имя знают по всему миру, и я уже не имею ничего против него.

* * *

До того, как ко мне привязалось прозвище «Пеле», меня еще называли сыном Дондиньо. Сперва я очень этим гордился – я был отпрыском звезды местного клуба. И это означало, что за мной также закреплялась репутация хорошего футболиста. Куда бы я ни пошел, я слышал: «Гляди, сын Дондиньо». Часто молодежные клубы хотели, чтобы я играл за них в соревнованиях и иногда даже спрашивали разрешения у папы. Некоторые из них давали сэндвич за участие, а другие и этого не могли себе позволить. Обычно я выбирал команду, прислушиваясь к тому, что говорит мне мой желудок.

Но у этой репутации также были и недостатки. Мы много играли на улицах и иногда от этого страдала сохранность окон. Разумеется, когда это происходило, то все пытались смыться с места преступления. Обычно это заканчивалось тем, что разъяренные взрослые стучали в нашу дверь и говорили моим родителям: «Ваш сын только что разбил мое окно!»

Даже если мама или папа пытались отнекиваться, соседи отвечали: «Это ваш сын в футбол играет, его все знают в округе!».

Часто, даже если на самом деле я был не виновен, маме приходилось платить, ради чего она за копейки стирала и гладила белье. Некоторое время во всех проблемах района обвиняли сына Дондиньо.

* * *

Мне было девять лет, когда в 1950 году в Бразилии проходил Чемпионат мира по футболу. В день финала, 16 июля, папа решил устроить у нас дома вечеринку. Он пригласил около пятнадцати друзей, включая коллег по «БАК» и их семьи. Каждый принес какое-нибудь блюдо или напиток, и я помню, как стол ломился от пирогов, сладостей, сэндвичей и пива. Бразилия играла с Уругваем, и мы собирались отмечать победу. Наша страна принимали чемпионат, мы были фаворитами. На пути к финалу мы сокрушили швейцарскую и испанскую команды со счетом 7:1 и 6:1 соответственно, и мы бы забрали трофей, если сыграли хотя бы вничью.

В те дни телевизоров у нас не было, так что своим представлениям о профессиональном футболе я обязан радио и книжкам с наклейками. Я знал всех футболистов бразильской сборной. Особенно мне нравился Адемир, ставший лучшим бомбардиром того чемпионата, Зизиньо и Барбоза, вратарь. У меня хранились наклейки со всеми ними.

В то время у нас было большое квадратное радио с двумя кнопками. Кажется, оно лучше принимало станции Рио, а не Сан-Паулу, а это означало, что мы больше знали о клубах Рио, и я стал фанатеть от «Васко да Гама». Конечно, к международным играм это не имело никакого отношения. Что-то волшебное было в том, как мы слушали трансляции футбола по радио, что по-настоящему способствовало развитию детского воображения.

На самом деле я не следил за всем финальным матчем, который проходил на построенном совсем недавно стадионе «Маракана» в Рио. В нашем доме собралось слишком много взрослых, рассевшихся вокруг радио, а я был ребенком, так что для меня не менее важно было самому поиграть в футбол на улице. В итоге мы немного послушали трансляцию, выбежали на улицу и стали пинать мяч.

Это был первый Чемпионат мира после войны, и во многом соревнование было странным: участие в нем принимали всего тринадцать команд, для финального этапа был придуман необычный формат лиг, а некоторые результаты были поистине чудными. Например, тогда сборная США одержала знаменитую победу над Англией со счетом 1:0. Бразилия прежде еще никогда не выигрывала Чемпионат мира, и эта победа могла бы сильно улучшить нашу репутацию. За исключением игры против Швейцарии, завершившейся со счетом 2:2, Бразилия побеждала в каждом матче и уверенно двигалась навстречу великому триумфу.

Матч начался хорошо. Фриаса из бразильской команды забил первый гол, и все попросту сошли с ума, начали кричать и прыгать! По всему Бауру взрывались хлопушки. Вскоре Уругвай сравнял счет, но мы все еще были уверены в своей победе. Затем примерно за десять минут до конца матча команда противника забила еще один гол. Я помню, как зашел в дом после окончания матча и увидел, как отец с друзьями сидят в абсолютной тишине. Я подошел к нему и спросил, что случилось. «Бразилия проиграла, – ответил он как зомби. – Бразилия проиграла».

У меня мурашки бегут по коже, стоит мне только подумать о том дне, вспомнить ту печаль, что заполонила город. Я попросил Дондиньо не расстраиваться. Но мама меня увела и сказала: «Оставь папу одного, оставь его в покое». Всюду царила тишина. Все звуки радости, хлопушек и радио, ранее шумевшие на улицах, растворились в бесконечном молчании. Чемпионаты мира невероятно важны для Бразилии, и никто даже подумать не мог, что мы проиграем. И уж точно не при таких унизительных обстоятельствах в матче против сборной Уругвая, которая на пару с Аргентиной входила в число наших главных соперников. Разочарование было безмерным. Казалось, что Бауру стал городом-призраком.

Тогда я впервые увидел, как папа плачет. Многие его друзья тоже не могли сдержать слез. Что и говорить, как меня это потрясло, ведь я вырос в полной уверенности, что мужчины не демонстрируют так свои эмоции. «Однажды я выиграю тебе Чемпионат мира», – пообещал я папе в попытке его утешить. Какое-то время спустя, когда он пришел в себя, он мне рассказал, что несколько человек на стадионе «Маракана» даже умерли от потрясения.

В тот день, когда прошел финал, я пробрался в папину комнату, где у нас на стене висело большое изображение Иисуса, и начал причитать: «Почему это произошло? Почему это случилось с нами? Наша команда была лучше – как так вышло, что мы проиграли? За что, Иисус, за что нам это наказание?» Я продолжал плакать, пытаясь прийти в себя, и разговаривал с изображением Христа: «Знаешь, если бы я там был, я бы не дал Бразилии упустить кубок. Если бы я там был, Бразилия бы выиграла; или если бы папа играл, то Бразилия бы забила тот гол, что был нам так нужен…»

Ответа не последовало. Я был мальчиком, любившим футбол, и это поражение очень сильно меня задело.

* * *

Тем временем наша команда «7 Сентября» развивалась и росла, и некоторые из нас начали задумываться о большем. Примерно в это время – в начале 1950-х – я играл еще за несколько клубов в Бауру и за его пределами, включая «Сан-Паулину» в близлежащей деревне под названием Куруса. В те дни я играл по субботам и воскресеньям в двух или трех разных командах, что мне очень нравилось. Когда товарищи заходили за мной, папа обычно высовывался из окна, чтобы спросить, где будет проходить игра, и всегда говорил: «Но сначала он отправится на мессу в церковь Святой Терезы!» Меня это никогда не коробило – я быстро осознал важность религии в моей жизни. Мне нравилось ходить в храм.

Я был без ума от футбола, я просто не мог наиграться.

Устраивали ли мы матчи, в которых могли участвовать все желающие, или же просто пинали мяч – мы играли часами. Мы особо не испытывали необходимости в нужном, «принятом» количестве футболистов. Играли мы чаще всего на открытом пространстве возле старого деревянного стадиона «Нороэсте». Я помню, как однажды, возвращаясь домой с Чемпионата мира 1958 года, проходившего в Швеции, на котором мы, к слову, победили, я проходил мимо этого маленького поля и увидел, что там играют мальчики. Я спросил у них разрешения побегать с ними, и они согласились. Конечно, ребята были рады меня видеть, а также им было приятно знать, что победа на чемпионате и все другие заслуги меня совершенно не изменили. Так что я пошел домой, надел шорты, снял ботинки и пошел играть с ними босиком. Так я начал играть в футбол, и я считаю, что люди всегда должны помнить свои корни – при всем том, что произошло со мной впоследствии, именно такие игры в детстве стали для меня самой лучшей подготовкой к событиям будущего.

Мое отношение к игре сильно изменилось, когда мэр Бауру решил провести турнир для многочисленных маленьких клубов вроде нашего. Ребята из «7 Сентября» отчаянно хотели принять в нем участие и хорошо себя показать, но никак не могли придумать, как обойти одно из правил, обязывающее все команды носить положенную обувь, – у нас все еще не было никаких ботинок. Решение явилось в лице Зе Лейте, местного торговца, который многих из нас хорошо знал и был отцом троих ребят из нашей команды. Он заверил нас, что достанет нам бутсы, но при двух условиях: во-первых, мы должны были серьезнее относиться к нашим обязанностям перед клубом и начать тренироваться должным образом; во-вторых, мы обещали отказаться от названия «Босые» и придумать новое, так как это уже не соответствовало действительности. Так мы стали «Америкинья».

И мы тренировались – буквально без отдыха, а Зе Лейте нас подгонял, заставляя отрабатывать все аспекты игры, стандартные положения и так далее. Но наши усилия окупились – мы очень хорошо показали себя в турнире и отлично играли, несмотря на то, что только привыкали к бутсам и были еще совсем юны – многим из нас тогда не было и тринадцати, а зачастую нам приходилось играть против ребят на несколько лет старше. Но мы попали в финал, проходивший на стадионе «БАК», – том самом, на котором играл папа. Все билеты были распроданы, и стадион заполнили тысячи зрителей. Я помню, как впервые в жизни нервничал перед матчем. Но мы также отлично выступили и получили награду, а я в том турнире забил больше голов, чем кто-либо. Этот выдающийся день навсегда остался в моей памяти – не из-за победы, не из-за того, как папа хвалил меня после матча, а потому что я впервые услышал, как толпа скандировала: «Пеле! Пеле!».

Возможно, я и мог бы привыкнуть к этому прозвищу, в конце-то концов.

* * *

В 1954 году для меня, как футболиста в Бауру, состоялось еще одно важное событие. В «БАК» («Бауру Атлетик Клуб») появились низшие дивизионы, включая юношескую команду, впоследствии получившую название «Бакиньо» («Маленький БАК»). Отвечал за него Жоан Фернандес из «Санбры», своеобразного объединения производителей хлопка. Нескольким членам команды «Америкинья», которая сперва имела огромный успех, но пришла в упадок после того, как Зе Лейте с сыновьями переехал в Сан-Паулу, предложили подать заявки, и я был в их числе. Я прошел отбор, но не был уверен в том, стоило ли мне присоединяться к команде. Позже стало известно, что менеджером «Бакиньо» попросили стать бывшего футболиста Валдемара де Брито, и это развеяло все мои сомнения.

Тогда я немного знал о Валдемаре де Брито в отличие от папы, который очень хорошо о нем отзывался. «Танцор», как его называли, оставил крайне успешную футбольную карьеру. Он даже играл за сборную Бразилии и представлял страну на Чемпионате мира. В 1934 году он отправился в Италию, где наша страна проиграла Испании со счетом 3:1. В том матче Валдемар не смог реализовать пенальти. В 1930 и 1940-х годах он считался одним из лучших футболистов. «Валдемар был талантливым и очень важным нападающим», – говорил мне Дондиньо. Он обладал творческим мышлением и отлично владел техникой. В 1933 году, играя за «Сан-Паулу», он стал лучшим бомбардиром Паулисты. Он также играл в Аргентине вместе с братом Петронильо за «Сан-Лоренсо». Петронильо был еще одним великолепным футболистом – он считается создателем бисиклеты, удара, изобретение которого порой по ошибке приписывают мне.

Несмотря на то что его автором являлся не я, еще будучи мальчишкой, я понял, что с его помощью очень просто забивать голы. Другим детям он давался тяжелее, что выгодно отличало меня от остальных. Сильный толчок, который был необходим для ударов головой, также очень помогал удержаться в воздухе, пока я бил по мячу так, чтобы он пролетел надо мной. На одной из моих лучших фотографий я запечатлен именно в момент выполнения бисиклеты – это изображение красуется на моей кредитной карте, и, думаю, именно из-за этого прием ассоциируется со мной. Кроме того, это очень бразильский удар, и я этим горжусь.

Воодушевленный одобрением отца, я решил вступить в «Бакиньо» и получил свой первый настоящий контракт. Это было невероятно, мне на самом деле платили за то, что я играл в футбол. Я получал 4500 реалов – понятия не имею, сколько это будет в переводе на сегодняшние деньги, наверное, немного. Но это сильно изменило мое финансовое положение, что произошло в очень благоприятное время, поскольку я только что отучился второй раз в третьем классе в начальной школе Эрнесто Монте (из-за плохих оценок и прогулов по большей части), и, казалось, что и в четвертом классе мне тоже придется остаться на второй год.

(Должен отметить, что фактически я однажды уже получил деньги за футбол. Огромный фанат этого вида спорта, Ландан Мандиока, человек, у которого совсем не было денег, но который очень любил футбол, хотел, чтобы я сыграл за «Вила Фалькан». Тогда я не хотел принимать это предложение и спросил у него, сколько мне заплатит, надеясь, что после этого он от меня отстанет, и таким дипломатичным способом я выйду из этой ситуации. Мандиока сказал, что ему нужно время подумать. Он собрал какую-то мелочь со своей команды – на самом деле там были лишь мелкие монетки – и принес мне эти деньги со словами: «Вот все, что я смог достать…». Мне стало его так жаль, что я согласился сыграть в нескольких матчах, так что, полагаю, это и был мой первый контракт. Это еще одна история из моего детства, которую я с нежностью вспоминаю.)

Думаю, Господь приглядывал за мной, когда послал Валдемара де Брито сыграть важную роль на том этапе моей карьеры. В голове не укладывалось, что игрок такого уровня приедет учить детей – кроме того, мы и находились-то черт-те где. И все же он искренне был предан своей работе. Ему всегда хотелось обучать молодежь (и когда я ушел на пенсию, я понял это чувство). Хотя мы с товарищами по команде были совсем юны, Валдемар разговаривал с нами как со взрослыми и ожидал, что мы будем выказывать ему должное уважение. Так мы и делали – он требовал дисциплины, и он ее получил. Мы усердно тренировались, Валдемар научил нас множеству новых техник, в том числе различным передачам и оценке матча. Некоторые из нас это усвоили, а некоторые – нет. Я всегда был очень внимательным на тренировках. «Бакиньо» была сильной командой, а благодаря Валдемару мы стали еще сильнее. Мы стали непобедимы.

У нас было несколько великолепных футболистов: Маниньо, Пакока, Эдир, Лелеко, Осмар Гедес… Еще я помню Антониньо, который был очень важен для команды. Валдемар говорил, что игрок, желающий стать великим футболистом, обязан придерживаться одного важного правила: он должен контролировать мяч обеими ногами, головой и грудью, а также знать, как принимать мяч, как ударить по мячу так, чтобы тот покатился в нужном направлении. Тренер учил нас, что мяч – инструмент игрока и тот, кто не умеет его контролировать, никогда не станет настоящим футболистом и уж точно не добьется славы великого профессионала. В моей команде было много искусных игроков. Они могли хорошо бегать с мячом, делать подкаты и использовать различные хитрости, но не все из них знали, как получить мяч. У них не было этого дополнительного зрения, которым, кажется, я обладал. Возможно, этому невозможно научить. Наверное, это либо есть, либо нет. И я определенно умел предвидеть, что могло произойти на поле, еще даже до того, как это поймут остальные. Уже после того, как я стал профессиональным футболистом, люди зачастую спрашивали: «Как вы узнали, что будет?», и я отвечал: «Не знаю, просто догадался». Многие дети очень хорошо играли, но с некоторой задержкой реагировали на происходящее на поле. Я просто был быстрее.

Некоторые предполагали, что я мог видеть больше, чем остальные, благодаря тому, что у меня глаза расставлены чуть шире, чем у других людей. В конце концов обследование показало, что я обладаю очень хорошим периферическим зрением. Знаете, не могу припомнить, чтобы за все тридцать лет игры в футбол кому-то удавалось увести у меня мяч, подойдя ко мне со спины, – с другими футболистами такое часто случается. Я всегда замечал приближение соперника – не могу объяснить, как или почему – слышал ли я противника, видел ли я его или же применял некое шестое чувство. Это было со мной с самого детства. Возможно, я развил этот навык, потому что мы играли на очень маленьком пространстве, так что реагировать приходилось максимально быстро.

В «Бакиньо» все было, как полагается. Когда я играл в этой команде, мне не приходилось беспокоиться о футболках, шортах, носках, бутсах – ни о чем; нам все предоставляли, что было очень удобно. Когда однажды Валдемар узнал, что я играл за другие клубы, он временно меня отстранил. И правильно сделал. Не нужно было все усложнять, участвуя в других «босых» командах, и с тех пор я сосредоточился исключительно на «Бакиньо». Правда, я все еще подрабатывал, продавая пироги голодным путешественникам на железнодорожной станции. Все было хорошо до того момента, как голод начинал терзать меня самого, после чего мне приходилось объясняться перед доной Филоменой, женщиной, готовившей пироги, которой я должен был отдавать выручку и непроданную выпечку. Она быстро сообразила, почему не всегда все сходилось.

Теперь деньги у меня появлялись загадочным образом. Одно из самых теплых воспоминаний о «Бакиньо» связано с тем, как мы участвовали в турнире на стадионе «БАК». В финале я забил решающий гол, и наши болельщики выбежали на поле. Потом они стали кидать в меня монетки. Казалось, что их были сотни – настоящее богатство – и я ползал по полю, собирая все деньги, чтобы отнести их маме.

Моя спортивная карьера хорошо продвигалась, даже несмотря на то что я только начинал, но у национальной сборной дела все так же шли не очень хорошо. В 1954 году Чемпионат мира проходил в Швейцарии, и Бразилия вылетела из соревнования в жестоком матче против Венгрии. Трех игроков удалили с поля, и поговаривали, что Пушкаш, получивший травму и наблюдавший за игрой с боковой линии, ударил нашего центрального полузащитника Пинейро бутылкой. Это было очень печально – и судья какое-то время считался главным врагом – но народ отреагировал на это поражение не так, как в 1950 году. Возможно, это было обусловлено тем, что соревнование проходило не в Бразилии, а качество радиотрансляций из Европы оставляло желать лучшего – мы толком не знали, что именно там происходило.

В 1954 году «Бакиньо» был на коне. Газета «Diario de Bauru» совместно с «Sao Paulo Sporting Gazette» провела второй Юношеский чемпионат. Это был триумф – организация была безупречна. Я играл под номером 997, чего я никогда не забуду. Я был нападающим, и мы одержали победу на этом чемпионате, забив в тридцати трех матчах сто сорок восемь голов.

* * *

В «Бакиньо» я провел несколько великолепных лет и в это время наконец смог закончить школу (проучившись два лишних года). Одна исключительно незабываемая игра подвела своеобразный итог нашему превосходству и моему становлению как футболиста. Это был один из первых матчей чемпионата против «Фламенкиньо», чемпионов среди юношеских команд из Сан-Паулу. Как только мы вышли из автобуса перед началом матча, я захотел купить арахис. Вся остальная команда прошла внутрь стадиона, а мне дорогу преградил мужчина – он попросту принял меня за ребенка, который пытается его обмануть. Охранник не поверил моим заявлениям, что я приехал участвовать в матче, – он решил, что я слишком маленький для того, чтобы участвовать в таком масштабном соревновании. Остальные члены команды заметили мое отсутствие и пошли меня искать. Наконец, я вошел. Матч начался, и когда тот охранник увидел меня на поле, он был поражен моим стилем игры. Мы победили со счетом 12:1. Я забил семь голов.

Но время «Бакиньо» было недолгим. Началом конца стало решение Валдемара де Брито покинуть нас и отправиться тренировать взрослых в Сан-Паулу. Возможно, он чувствовал, что сделал для нас все, что мог, но отпускать его было невероятно грустно. Казалось, что все уходили – и от того счастья, к которому мы привыкли в команде, не осталось и следа, и я начал искать новые пути развития. «Нороэсте», главный соперник «Бауру Атлетик Клуб», собрал юношескую команду, участвовавшую в товарищеских матчах перед главными матчами среди взрослых. Я несколько раз играл против них, что продемонстрировало как мою преданность «БАК», обусловленную тем, что на них работал папа. Но я ничего не имел против «Нороэсте», как порой говорили. Я тренировался с профессионалами и был очень доволен тем, что мог наблюдать за великолепными игроками, демонстрирующими свои способности. В ходе одного матча в Ибитинге я забил нашим противникам четыре гола из восьми. На самом деле «Нороэсте» пытался меня нанять еще до того, как Валдемар нас покинул, но наш любимый тренер этого не допустил. Он считал, что мне было предрешено судьбой вершить великие дела, и, думаю, он также втайне симпатизировал «БАК».

В мои подростковые годы стал весьма распространен мини-футбол, и я играл за команду под названием «Радиум» и даже принял участие в первом чемпионате futebol de salão[3], проходившем в Бауру. Мы победили. Futebol de salão был для нас чем-то новым, но я чувствовал себя как рыба в воде. Этот вид футбола отличается большей скоростью по сравнению с игрой на траве. Нужно очень быстро думать, поскольку все игроки находятся близко друг к другу. Возможно, то, что я овладел этой техникой, помогло мне быстрее соображать. Именно futebol de salão дал мне первую возможность сыграть со взрослыми. Мне было около четырнадцати, и я помню, что тогда проходил турнир, в котором я не мог принять участие, – мне сказали, что я был слишком молод. В конце концов, мне все же разрешили играть. По итогам соревнования я стал бомбардиром, забив четырнадцать из пятнадцати голов. Это придало мне уверенности в себе. Я понял, что впредь не должен бояться ничего, что бы мне ни предстояло.

И вскоре передо мной открылись новые возможности. Сперва перемены пришли в лице бывшего футболиста Элбы де Падуа Лимы, известного как Тим, который был тренером известного клуба из Рио «Бангу». Он искал новые таланты во внутренних областях страны и приехал посмотреть на «Бакиньо». В результате он взял трех игроков и хотел пригласить и меня. Тим долго беседовал с папой, который посчитал это хорошим предложением, но как только он затронул эту тему в разговоре с мамой, она вышла из себя.

«Ни за что! – воскликнула она. – «Бангу» в Рио-де-Жанейро». Конечно, раньше она там никогда не была, но сама идея о том, что я, такой маленький, буду жить в космополитической столице Бразилии, слишком ее страшила.

«Он никуда не поедет, – добавила она. – Он не уедет отсюда, взгляни, что стало с его отцом! Он получил травму, а потом что? Нет, мой сын будет учиться, а потом работать. Он будет учителем».

Втайне я испытал облегчение. Переезд в Рио мог бы стать большим приключением, но в то же время эта перспектива меня очень пугала: мне бы пришлось не только играть против профессионалов, которые были намного старше меня, но и стоять за себя в огромном незнакомом городе. От этой идеи было решено отказаться.

Но месяцы шли, я рос и становился сильнее и старше. Менялись и мои амбиции. Я хотел быть футболистом, я хотел быть знаменитым. Я не думал, что смогу на этом зарабатывать, так что понимал, что мне придется устроиться еще на одну работу. Моя мама мне это внушила. И я ей верил.

И когда перспектива перехода в большой клуб становилась все привлекательнее, такую возможность мне предоставил Валдемар де Брито. Однажды он появился в Бауру, чтобы встретиться с моими родителями и поговорить с ними о моей карьере. Он считал, что я должен поехать в Сантос, менее устрашающий по сравнению с Рио город. Он был чуть больше Бауру, и там базировалась хорошая команда – на тот момент она являлась чемпионом штата. Валдемар считал, что я мог начать играть в юношеском составе, а потом быстро перейти в основной. Опять же, Дондиньо был всеми руками за, а вот мама по-прежнему переживала. Но Валдемар заверил ее, что он уже обо всем договорился с президентом «Сантоса», и обо мне будут как следует заботиться. Наконец, мама сдалась при условии, что Валдемар лично будет за мной присматривать.

«То есть, я могу поехать?» – недоверчиво спросил я.

«Ты можешь поехать, – сказала она. – Мы только попробуем».

Мне было все равно. Последней моей игрой в Бауру стал матч, в котором я играл за «Радиум» против клуба «Вила Кардия». Вот-вот должны были начаться годы «Сантоса».

Глава 3. Из Сантоса в Швецию

«Десятый номер в «Сантосе» бесспорно принадлежал мне.

До приезда маленького черного мальчика с ножками, тонкими, как спички, который вошел в историю как Пеле».

Васконселос, бывший футболист «Сантоса»

Отъезд из Бауру по своей стремительности напоминал ураган – нужно было столько всего сделать. Мама решила, что в поезде я буду нелепо выглядеть в своих коротких штанишках, и решила сшить пару длинных брюк из синего хлопка – до этого я всегда носил только шорты. На протяжении первых пятнадцати лет жизни моя одежда должна была соответствовать только моему увлечению: футболу на улицах. Я никогда и не думал о нарядной одежде, и моей единственной страстью была игра. Теперь все менялось. Пора было выйти навстречу миру, а для этого были нужны длинные брюки.

Мой отъезд запланировали на воскресенье. Мы с Дондиньо должны были рано утром отправиться в Сан-Паулу, где на главной железнодорожной станции «Луз» нас ждал Валдемар де Брито. Затем Валдемар поехал бы с нами в Сантос, чтобы познакомить меня со всеми в клубе. Весь вечер накануне отъезда родители были заняты советами и сборами, мы упаковали два чемодана: мой и папин. Я совсем не спал.

Что ждало меня в Сантосе? Справлюсь ли я? Все ли будет со мной нормально без присмотра любящих родителей? Как отметила мама, переезд таил в себе много волнений для ребенка. Мне было о чем подумать – о своих страхах, об опасности – но тогда я воспринимал все грядущие приключения со своей детской позиции. Кроме футбола я еще постоянно думал о том, что мне предстояло осуществить еще одну свою мечту: скоро я мог увидеть море! Я знал футболистов с картинок и наклеек, но мысль о том, что я побываю на море, казалась мне безумной фантазией – вы даже представить себе не можете, насколько это важно для ребенка, живущего в такой глуши. И в то же время я понимал, что мне выпал уникальный шанс исследовать жизнь. Я начал думать о своих обязанностях, и моя семья напомнила мне о многих из них. Мы собрались вместе тем субботним вечером и все делились со мной драгоценными мудрыми советами: дядя Жоржи, бабушка Амброзина, брат с сестрой и, конечно же, родители.

В воскресенье папа пришел меня будить еще затемно. Я встал так быстро, как только мог, и надел новую одежду. Бабушка растрогалась, а из-за нее расплакалась и сестра. На станции мне самому пришлось сдерживать слезы, когда я махал рукой на прощание маме и Зоке. Я пообещал папе: «Как только я заработаю немного денег, я куплю маме дом». Папа, который всегда был реалистом, деликатно сказал: «Пока не мечтай об этом, Дико». Я попытался уснуть в поезде, но не смог – эмоции переполняли меня.

Валдемар де Брито ждал нас на станции «Луз», как мы и договаривались. С ним мы поехали в Сантос на автобусе «Brazilian Express», компании, осуществлявшей перевозки между Сантосом и Сан-Паулу, чем она до сих пор и занимается. Пообедав в ресторане возле станции, мы продолжили путешествие навстречу моей судьбе. Меня поразили небоскребы в городе, а также красота дороги из Сан-Паулу в Сантос. Сан-Паулу расположен на плато, находящемся на высоте около тысячи метров над уровнем моря. Стоит подобраться к краю плато, то прямо перед спуском к побережью открывается захватывающий вид на леса и крутые склоны… Это зрелище зачаровывало.

Я не мог оторвать взгляда от пейзажа. Для такого провинциального мальчика, как я, это было даже слишком.

Первые уроки, которые Валдемар де Брито преподал мне на пути в Сантос, были великолепны. Он сказал мне играть так, будто я все еще в Бауру и просто пинаю мяч с друзьями. Валдемар посоветовал мне остерегаться звезд, играющих за «Сантос». Он уверил меня, что на первых порах абсолютно нормально чувствовать себя немного не в своей тарелке, однако клуб наполнен замечательными людьми, которые мне помогут адаптироваться. Мой наставник рассказал мне и о прессе. «Смотри, – сказал он настойчиво, – ты должен будешь делать еще кое-что очень важное. Ты не будешь читать газеты, и ты не будешь слушать радио». Я был благодарен ему и понял, насколько мне повезло, ведь мне напутствие давал тот, кто испытал все давление от игры на высочайшем уровне. «Особенно перед матчем никогда не читай спортивные газеты и не слушай радио». И на протяжении всей моей карьеры, да и даже после нее, я едва ли обращал внимание на СМИ. Конечно, если мне передавали, что где-то обо мне написали что-то хорошее, я читал. Это нормально. Но, как правило, я старался не беспокоиться о том, что говорили другие.

Слова Валдемара заставили меня почувствовать, что он верит в мой успех и что он не поставил бы на кон свое имя, если бы в нем сомневался. Наш разговор меня успокоил. А напоследок он сказал: «Никакого курения, никакого алкоголя, никаких женщин и никаких плохих компаний». Он явно серьезно относился к обещанию, данному доне Селесте.

С курением проблем не было. Год-два назад мы с друзьями сидели в пятидесяти метрах от дома, и один из них дал мне сигарету. В моем классе многие пристрастились, и я готов был к ним присоединиться. Я перестал следить за тем, не вышел ли кто из нашего дома, когда внезапно увидел отца, который шел мимо и сказал: «Привет», – как всегда улыбаясь, – и пошел дальше, никак не отреагировав на меня. Я выбросил сигарету, но был в шоке – я знал, что мог влипнуть. Друзья сказали мне не беспокоиться, и что отец наверняка не заметил, что я пытался курить. Я пошел домой и вскоре понял, как мои приятели ошибались. Разговор был простым: «Ты курил». И я ответил, что да, курил, но делал это всего несколько дней. Его следующий вопрос меня поразил: «Каков дым на вкус?» Я сказал, что вряд ли смогу его описать. Я не получил заслуженных оплеух. Папа – который всегда, на протяжении всей моей жизни, был мне другом – подошел ко мне, посмотрел в глаза и сказал: «У тебя есть талант. Ты можешь даже стать звездой футбола, но ты не добьешься успеха в этой профессии, если будешь курить и пить – твое тело попросту не справится». Он достал кошелек из кармана, дал мне денег и преподал мне еще один урок, который я никогда не забуду: «Если хочешь курить, ты должен покупать свои собственные сигареты, не побирайся». Тогда я снова увидел, как сильно он меня любил, и я знал, что он был прав. После того дня я не взял в рот ни сигареты. Я уверен, что меня спасли слова и этот жест моего отца. Возможно, если бы меня выпороли, я бы и не перестал курить… Телесные наказания – не всегда подходящий урок. Благодаря этому я стал еще больше восхищаться отцом – он был простым человеком, но при этом у него было чувство собственного достоинства и проницательность. Так что на этот счет Валдемару не стоило волноваться.

Но женщины? Как я мог о них не думать? Как нелепо просить об этом мальчика, которому уже почти исполнилось шестнадцать! Я был молод, силен, здоров и считал себя дамским угодником. А гормоны… С тех пор, как я начал играть в Бауру, я разделил свободное время на беготню с мячом и беготню за девочками. У меня даже было несколько романов, детских влюбленностей, через которые все проходят. Была одна девочка, которая мне очень нравилась, но вскоре ее отец положил конец нашим отношениям – он однажды пришел в школу и отругал ее за то, что она со мной гуляла. «Чем ты занимаешься с этим negrinho?» – закричал он. Тогда я, пожалуй, впервые лично столкнулся с расизмом и был шокирован. Моя подруга была белой, но мне и в голову не приходило, что кому-то может не нравиться цвет ее или моей кожи. Когда отец девочки схватил ее за руку и уложил дочь поперек колена, я был так поражен, что не мог пошевелиться. Все наблюдали за происходящим и ничего не могли сделать. Потом я побежал домой и долго плакал. Больше она ни разу со мной не заговорила.

Но были и другие: Ивон, Неузинья, Самира – все они занимали особое место в моем юном сердце. Особенно Неузинья, сестра моего друга-японца, которой я годами восхищался еще до того, как мы начали встречаться. Я много ходил в кино, высматривая девушек, пришедших без парней. Не всегда все шло по плану, но было весело.

Зиньо, один из моих друзей, убедил меня пойти с ним в квартал публичных домов, чтобы получить первый сексуальный опыт. Мне было четырнадцать. Он рассказывал, как это замечательно, а я мог думать лишь о том, как бы не подхватить какое-нибудь венерическое заболевание, чего, к счастью, не произошло. Этот опыт принес мне больше беспокойств, чем удовольствия, но, по крайней мере, длилось это недолго.

Наверное, здесь мне стоит остановиться и объяснить, как люди себя вели в те годы, когда я был еще совсем мальчишкой. Отношения тогда ценились гораздо больше, чем сейчас, и огромную часть той информации, что сегодня привычно передается от старших к младшим, наши родители и не собирались нам передавать. Когда я говорю, что мой первый сексуальный опыт принес мне больше беспокойств, чем удовольствия, то это потому, что в те дни все, абсолютно все, считалось грехом. Нам не разрешалось ругаться в доме, мы обращались к родителям на «вы», мы никогда не видели отца в ванной, и, определенно, существовал целый ворох вопросов, которых мы просто не могли задать. Мы беспрекословно выполняли все, что говорили нам родители. Никаких обсуждений – делай, что говорят, и быстро!

Так что секс был окутан тайной. Ни дети, ни родители так и не решались о нем упоминать, а ведь было бы намного проще, если бы в семьях об этом говорили. Так как все остальное считалось грехом, мы должны были прилежно учиться, помогать по дому, читать; мы могли и поиграть, но секс? Ни в коем случае! Никто ничего не знал о гормонах, и мы не могли догадаться, что они означали; все, что мы знали, так это то, что один вид женщины заставлял наши маленькие глазки блестеть! Девочки – бедняжки – тоже это испытывали, но им приходилось себя особенно контролировать – ведь если девочка плохо себя вела, засматривалась на мальчиков, она тут же получала соответствующую репутацию. У них было это дополнительное бремя, но хоть мальчишки и были его лишены, даже нам не дозволялось ничего делать. Взрослые понимали, что мы перевозбуждены, и мы постоянно получали трепку из-за того, что у нас попросту бушевали гормоны. Так что нам приходилось ждать того дня, когда мы набирались храбрости и отправлялись в публичный дом.

Дома терпимости есть в каждом городе: и в маленьком, и в большом. Поход планировался как военный штурм или преступление – мы обсуждали его только на улице, чтобы никто нас не услышал… Там девицы легкого поведения предлагали свои услуги в обмен на незначительную сумму денег. А так называемые «семейные» женщины их ненавидели. Когда же мы проходили мимо района публичных домов, зачастую нам даже не дозволялось повернуть голову в их сторону и посмотреть на них – мы глядели под ноги и молчали.

Конечно, ничего хорошего в этом не было. Нам казалось, что мы делали что-то неправильное, нечто отвратительное и греховное. И отводили нас туда не родители, а друзья, братья или дяди. И, будто греха было недостаточно, существовал еще риск подцепить болезнь. Ужас! Как можно получить от этого удовольствие?

Вся эта тайна, которую люди создают вокруг такой вещи, как секс, – чепуха. И несмотря на то что мы живем на заре XXI века, для многих эта тема все еще является очень непростой. Но родители обязаны принять, что их детям придется иметь дело с сексом на определенных этапах жизни. Гормоны пробуждают чувства, а в сексе нет ничего греховного, если люди любят друг друга. Но даже сегодня те родители, которые не могут преподать своим отпрыскам основы сексуального воспитания, должны отправить детей на разговор с другом или психологом: по крайней мере, хоть с кем-то, кто может справиться с этим лучше их. Все, что требуется, – лишь капля здравого смысла и понимание того, что это естественно, и все мы являемся продуктами любви, выраженной посредством секса. Конечно, ничего этого я Валдемару не сказал – я просто кивнул и пообещал хорошо себя вести. Оставшаяся часть поездки была окутана волнением, а Валдемар давал мне совет за советом. Большинство из них влетели в одно ухо, а из другого вылетели.

* * *

Когда мы, наконец, приехали в Сантос, в первую очередь мы пошли посмотреть на море и прогуляться вдоль берега. Когда я ступил на пляж с отцом, я наклонился, чтобы потрогать песок руками, и попробовал воду. Учительница всегда говорила, что она была солоноватой – и она была права, хоть я и не верил ей. Таковы мальчишки. Мне нравилось, что Атлантический океан был таким большим. С детства я мечтал его увидеть. После этого впечатляющего зрелища мы отправились к «Вила Белмиро», домашнему стадиону футбольного клуба «Сантос». С этого момента я чувствовал себя так, будто меня подхватил сильный ветер и выбросил на зачарованную землю – прямо как Джуди Гарленд в фильме «Волшебник страны Оз».

Валдемар де Брито распорядился, чтобы наш багаж отнесли в тренировочный лагерь «Сантоса». Поскольку было воскресенье, то на стадионе проходил матч между «Сантосом» и «Комерсиал», и Валдемару удалось достать нам билеты. Я не мог оторвать глаз от происходящего на поле. Эти мужчины были звездами футбола, они играли в высшей лиге. Именно тогда я начал болеть за «Сантос» – и до сих пор я болею за этот клуб. До этого момента мне нравился «Коринтианс», хотя я никогда не видел эту команду в деле – я только слушал трансляции их матчей по радио, читал о них в газетах и собирал наклейки. У меня даже была настольная игра с «Коринтианс» – изображения игроков были нанесены на маленькие пуговички, которые следовало передвигать пальцами. Когда я был поменьше, я думал о том, каково это быть вратарем, и иногда, готовясь забить гол, я представлял, как вратарь «Коринтианс» пытается защитить ворота. Дети иногда так делают…

После игры мы пошли в раздевалку команды; все были довольны, поскольку «Сантос» победил и сохранил лидирующие позиции в лиге. Тренер, Луис Алонсо, известный как Лула, спросил, подмигнув: «Так ты знаменитый Пеле, да?» Я неловко ответил, что да, это я. И тут же я понял, что он мог подумать, что я и на самом деле считал себя знаменитым, что, конечно, было далеко от правды. Но Лула, вероятно, понял, что я очень смутился, поэтому он просто улыбнулся и сказал, что ждал меня, и сказал чувствовать себя как дома. Первым футболистом, с которым я познакомился, стал Васконселос – мне он понравился. Он был приятным человеком, притянувшим меня к себе за шею и сказавшим папе: «Мы позаботимся о мальчике!» Я снова был поражен; я видел чемпионов и знакомился с ними: с Жаиром, Зито, Пепе. Вскоре мне предстояло с ними играть. Валдемар де Брито сказал: «Теперь видишь, какая хорошая тут команда?».

Потом пришло время папе и Валдемару уезжать, возвращаться в Бауру и Сан-Паулу соответственно. Я ужасно боялся остаться в одиночестве, хотя футболисты и казались дружелюбными, и я обнаружил, что многие знали и уважали Дондиньо.

«Не волнуйся, – сказал папа. – Все будет хорошо». И, обняв меня в последний раз, ушел.

* * *

Первые ночи в Сантосе я провел в «Вила Белмиро». Под бетонными трибунами было несколько комнат, в которых жили большинство футболистов без семей. Хотя я был младше всех, товарищи делали все, чтобы я почувствовал, что мне были там рады. В комнате нас жило, думаю, человек восемь, на четырех двухъярусных кроватях. Обстановка была очень простой, но атмосфера царила приятная. Когда я недавно навещал «Сантос», я видел, что эти комнаты никуда не делись, в них по-прежнему живут юные игроки, и обстановка в них все такая же аскетическая. И тогда я подумал про себя: «Какой стыд! «Сантос» совсем не улучшил условия проживания футболистов».

Два дня спустя состоялась моя первая тренировка с командой. Я думал, что они захотят проверить мои способности, поместив меня в команду игроков моего возраста, но этого не произошло. Я сразу погрузился в самую гущу событий. Меня поставили играть с профессионалами. А у «Сантоса» была сильная команда. Они победили на чемпионате Сан-Паулу в 1955 году, а потом снова в 1956-м. В команду «Сантоса» входил Жаир да Роза Пинто, ветеран Чемпионата мира 1950 года, и Хелио, и Формига, и Пепе, которого тоже звали в сборную.

Вне поля я немного стеснялся. Моя форма была мне великовата. Я был маленьким и худеньким, весил менее шестидесяти килограммов, и у меня тряслись коленки. Пепе, который впоследствии стал моим другом на всю жизнь, видел, что я нервничал. Он переодевался рядом со мной и сказал: «Не переживай, они отличные парни, вот увидишь». А на поле я словно становился другим человеком. Я был бесстрашен – ведь я уже играл со взрослыми в Бауру, и меня не пугали эти звезды футбола. Формиге сказали вставать у меня на пути, но мне все равно удалось дважды его обойти. Думаю, именно это произвело сильное впечатление на Лулу. Если это была проверка, то я определенно с ней справился. «Мне понравилось, как ты играл», – сказал потом Лула. Я не знал, что ответить. Он продолжил: «Правда, тебе придется нарастить массу, если хочешь играть в основном составе». Поэтому мне пришлось провести какое-то время в юношеской команде.

Пепе похвалил мою тренированность и передал, что Урубатан тоже впечатлен и считает, что я стану звездой. Все подходили ко мне и говорили, как хорошо я себя показал, включая великолепного нападающего Дел Веккио. Но Лула думал, что такая маленькая мышка, как я, не сможет играть с большими кошками. Несмотря на то что мне разрешили продолжать тренироваться с профессионалами, я все еще был вынужден играть с теми, кому было меньше двадцати и восемнадцати. Также я тренировался в одиночку, порой часами. Я знал, что мне надо было постараться, если я хотел чего-нибудь добиться. Я играл не только для толп болельщиков, я пытался реализовать собственные амбиции. Я не мог позволить себе провалиться.

Я близко к сердцу воспринял совет Лулы. Я начал есть, как конь, извлекая максимум пользы из прекрасной еды, которая в клубе предлагалась в любое время. Я не мог достаточно быстро вырасти.

Я хорошо играл за юношескую команду и помог ей стать чемпионом в том году. Однажды меня взяли в состав футболистов возрастом до шестнадцати лет, чтобы я мог усилить их позиции в финале местного турнира. В конце концов, мне было всего пятнадцать. И все равно игра в моей возрастной группе казалась мне понижением. Нашим соперником выступил «Жабаквара», еще один футбольный клуб из Сантоса. Судьей был Ромуальдо Арпи-Филью, который много лет спустя будет отвечать за финал Чемпионата мира 1986 года. Во время матча мы должны были бить пенальти, что определило исход игры. Удар был за мной, но мяч пролетел над перекладиной, и мы упустили титул. Я был опустошен. Болельщики меня освистали. Я плакал и даже выл, настолько я обезумел от горя. Я испытывал смесь позора и сокрушительного стыда, и в тот вечер я решил, что больше не смогу быть в «Сантосе».

То была детская реакция, но тем не менее очень сильная. На следующий день я проснулся в половине седьмого утра, твердо намереваясь сбежать и вернуться домой в Бауру. Я тихо собрал вещи, на цыпочках вышел из комнаты и направился к двери. Как только я до нее добрался, я услышал голос:

«Эй, ты! Кто дал тебе разрешение уйти?» Это был Сабузиньо, работник клуба. «Таковы правила. Все младшие должны получить письменное разрешение на выход из здания», – добавил он.

«Знаю, знаю, – сказал я. – У меня оно есть, просто выпусти меня, и я тебе потом его принесу».

«Нет, не пойдет. Либо ты приносишь его сейчас, либо никуда не идешь».

Вот так. Мой план побега провалился при первом же препятствии. Сейчас я понимаю, как мне повезло, что он меня остановил, даже если это и произошло из-за обычной формальности. Когда Сабузиньо понял, что я попытался сделать, он преподал мне важный урок. «Все время от времени совершают ошибки, – сказал он. – Но нужно учиться на своих промахах, а не сдаваться!» Если бы я ушел, возможно, «Сантос» не принял бы меня обратно – тогда к дисциплине относились очень серьезно. Я чувствую, что Сабузиньо спас меня, и мне ужасно повезло, что он был там именно в это время.

* * *

Спортивный директор «Сантоса», сэр Антонио, честно сказал мне вскоре после моего приезда, что хочет предложить мне контракт. Конечно, я был взволнован – я не так долго там пробыл, и вот они уже пытаются сделать так, чтобы я остался. Но оказалось, что это был не совсем тот контракт, на который я рассчитывал, – он не гарантировал участие в основном составе, и поскольку я все еще являлся несовершеннолетним, он не был легален в полном смысле этого слова. Клуб просто выразил свою заинтересованность во мне, а в будущем, когда я бы стал достаточно взрослым, мне могли предложить официальный договор. Но, как бы то ни было, это был шаг в верном направлении, и я не мог от него отказаться.

Валдемар де Брито следил за всеми обсуждениями контракта, за каждой мелочью – 6000 крузейро в месяц, плюс питание и проживание. От моих родителей требовалось их согласие, так что мы отправились обратно в Бауру. Было здорово вернуться домой, но когда я сказал, что решил остаться в Сантосе, все расплакались! Я думал, что они будут рады, но мама и бабушка не хотели терять общество любимого Дико. Оказалось, что мама думала, что я ехал в Сантос только показать себя, а не жить там, поэтому была очень расстроена. Настолько сильно, что это подкосило и меня, и я решил, что не могу так огорчать маму и должен отказаться от предложения «Сантоса» и остаться в Бауру.

И снова Валдемар вмешался и взял на себя решение этой проблемы, которая стремительно разрасталась до масштабов настоящей драмы. Он поговорил с Дондиньо и мамой о Сантосе, рассказал им о клубе, о том, какое будущее меня там ждало, уверил родителей в том, что все будет замечательно. В конце концов, ему удалось их убедить; он убедил и меня, хотя я был твердо настроен, что не вернусь в «Вила Белмиро».

Я поехал обратно в Сантос вместе с Валдемаром и подписал контракт. Я продолжил тренироваться с основным составом, хоть и играл в молодежных командах. Начинал я в качестве armador, то есть опорного полузащитника, но теперь меня поставили на позицию атакующего полузащитника. Моими конкурентами, также претендующими на эту позицию, были Дел Веккио и Васконселос. Наблюдая за их игрой, я думал, что мое время придет нескоро. Они были главными бомбардирами команды и отличными футболистами, к тому же уже прижившимися на своих позициях. Но снова Господь обратил на меня свой взор… Недалеко от Кубатана должен был пройти тренировочный матч; не все члены основного состава собирались туда ехать, так что я получил шанс впервые присоединиться к команде. Мы победили со счетом 6:1, причем я забил четыре гола. Поскольку это был всего лишь товарищеский матч, результат не учитывался в статистике игроков, так что эти голы никак не отразились на моей карьере, но для меня они были чрезвычайно важны. Я видел, что остальные футболисты стали немного иначе ко мне относиться после этого матча, они будто бы начинали понимать, почему меня приняли в клуб в столь юном возрасте. И также эта игра положила конец «Газолине», прозвищу, которым меня по-доброму наградили по приезде, – после матча в Кубатане я снова стал Пеле, и Пеле я и остался. Пресса также узнала о моем отличном выступлении, из-за чего клуб был вынужден дать мне показать себя в основном составе.

* * *

Штат Сан-Паулу больше всего известен своими ранчо, земледелием и тяжелой промышленностью. Но Сантос совсем другой – это пляжный город, гораздо больше похожий на Рио-де-Жанейро, чем на каменные джунгли Сан-Паулу. Я этому очень радовался, потому что это означало, что свободное от тренировок время я мог проводить на побережье.

Правда, сначала я чувствовал там себя немного некомфортно. Я боялся не моря или чего-то подобного – а женщин. В Бауру купальники были не в ходу – зачем там купальники, если ближайший пляж был в пятистах километрах от города? К тому же мама мне говорила, что женщины в купальниках – или даже джинсах, если уж на то пошло – не были порядочными и благопристойными. Она советовала мне остерегаться женщин, демонстрирующих свое тело. Поскольку я был очень религиозен, меня это крайне беспокоило, так как, приходя на пляж, я хотел только пялиться на женщин в крошечных бикини. Я ужасно боялся, что Бог решит, что я согрешил, и накажет меня. Потом я привык и понял, что единственным разумным выбором пляжной одежды для женщин было бикини.

Я скучал по друзьям и семье, оставшимся в Бауру, но постепенно я привыкал к своим новым футбольным товарищам. Я ходил в кино, мы играли с мячом на пляже, проводили время, катаясь по городу на трамваях. Еще мне очень нравилось рыбачить. У одного из моих друзей было рыболовное судно, и мы уходили в море, чтобы ловить рыбу. Я не очень хорошо чувствовал себя на волнах, мне быстро становилось дурно, но рыбачить я любил, и у меня очень даже хорошо получалось. Я научился ловить рыбу в Бауру, в пресной воде, так что нужной сноровкой я уже обладал.

Как бы то ни было, именно во время рыбалки произошла одна из моих величайших личных трагедий того времени. Мы с Клаудио, вратарем, и Сабузиньо, остановившим меня, когда я пытался сбежать из «Сантоса», отправились в Прая-Гранди. И прямо на моих глазах Сабузиньо упал со скалы и начал тонуть. Мы не смогли его вовремя спасти, и он погиб. Я всегда буду помнить его веселый нрав и дружелюбие.

Спустя где-то месяц тренировок с основным составом мне, наконец, дали возможность поучаствовать в матче. Я никогда не забуду эту дату. Это было 7 сентября 1956 года – годовщина независимости Бразилии и название моей первой босоногой команды. Отличное сочетание.

Мы играли против «Коринтианс» – не того главного клуба «Коринтианс», который так нравился мне в детстве, а менее крупной команды из Санту-Андре. Это был товарищеский матч, и Лула не выпускал меня со скамейки запасных всю первую его половину. Во втором тайме он вывел меня вместо Дел Веккио. Почти сразу же я забил свой первый «официальный» гол – первый в списке из 1280 последующих. Пепе попробовал забить, но вратарь отразил удар, после чего в ворота мяч отправил уже я. Я был в экстазе. Я бегал и радостно скакал – ведь об этом я мог только мечтать! Чего уж говорить о том, что в пятнадцатилетнем возрасте я получил возможность сыграть в профессиональной команде. Через все поле я побежал к тренеру и обнял его, а затем мы обнялись и с остальными игроками. А потом я вдруг подумал: «Как мне сообщить об этом папе?» Тогда еще не было мобильных телефонов; впрочем, не было и таксофонов. Даже когда игра возобновилась, я все еще не мог выбросить из головы мысль: «Как сказать папе?» Поскольку это был товарищеский матч, я знал, что радиотрансляции не будет. Лишь на следующий день мне удалось поделиться с ним этой новостью.

В конце матча болельщики аплодировали – они все были фанатами «Коринтианс», так как матч проходил на их стадионе. Думаю, они пришли посмотреть на меня из любопытства, поглядеть, чего стоил этот мальчик. В Сантосе меня уже хорошо знали, потому что я играл в молодежных командах, но для них я был новичком. Футболисты также были ко мне очень добры, в конце игры они подошли и поздравили меня.

В будущем вратарь «Коринтианс», Залуар, будет вспоминать этот день. Он сделает визитку, в которой назовет себя «вратарем, пропустившим первый гол Пеле». Кажется, он даже чуть ли не больше радовался этому голу, чем я сам.

* * *

Еще до моего дебюта в Сантосе ко мне проявляли большой интерес. В те дни посмотреть на тренировки собирались 5000-6000 зрителей. А когда запасные играли против основного состава (и я тогда всегда был в числе запасных), толпа увеличивалась в размере вдвое, занимая половину «Вила Белмиро». И, казалось, большинство зрителей болели за нас, запасных. Болельщики прыгали и выкрикивали мое имя. Это было похоже на настоящее соревнование, что, разумеется, придавало мне уверенности. Я привык к вниманию, и мне это очень помогло, когда я стал полноправным членом основного состава.

В футболе нужна удача, и мне она определенно улыбалась – за чей-то счет. В данном случае жертвой стал мой друг Васконселос.

«Сантос» играл против «Сан-Паулу» в рамках чемпионата на заполненном стадионе «Вила Белмиро», и для принимающей стороны игра началась плохо; позже ситуация ухудшилась совсем. «Сантос» во втором тайме проигрывал со счетом 3:1, когда Васко столкнулся с Мауро Рамосом ди Оливейрой (который позже будет играть за «Сантос» и станет там тренером). Васконселос упал, и его лицо исказилось от боли – кто-то даже подумал, что он притворялся, но, к сожалению, это было не так. Все было серьезно: он сломал ногу.

Я вспомнил совет, который мне дали папа с Валдемаром. Футбол переменчив, и в любой момент он может удивить. Я понял, что должен копить деньги и посылать большую часть своей зарплаты папе, который мог присмотреть за деньгами и, возможно, вложить их в покупку дома в Бауру, чтобы семья переехала из съемного жилья. Это был урок смирения. Васконселос вернулся, когда его нога зажила, но он не мог играть, как прежде, и вскоре перешел в другой клуб. Хотя я считал его своим другом, и в первую очередь я думал о его благополучии, после того как стало ясно, что какое-то время он не сможет вернуться на поле, я понял, что это был мой шанс прорваться в основной состав.

Официальный дебют состоялся в новогодние праздники. 12 января «Сантос» играл против шведской команды «АИК», которая приехала принять участие в соревновании с бразильскими клубами. Я чувствовал, что это моя первая настоящая проверка, в особенности это ощущение было связано с тем, что они являлись иностранцами. Тем не менее я был уверен в себе. Я не забил гол – эта роль досталась Фейжо, левому защитнику, пробившему штрафной, – но, думаю, я хорошо справился, поскольку после матча все подходили меня обнять.

С того момента, как Васко остался в стороне, мы с Дел Веккио, или Део, как мы его звали, сменяли друг друга. Таким образом Лула держал нас обоих в форме, что свидетельствовало о его высоких навыках организации труда. Благодаря его подходу между нами с Део не было никакой враждебности. Никакой обиды, только уважение. Мы упорно тренировались и усердно играли вместе ради «Сантоса», и если тренер решал, что в какой-то день один из нас должен был выходить на поле, мы принимали это абсолютно спокойно. Второй садился на скамейке запасных и подбадривал команду.

В начале 1957 года руководство «Сантоса» обратило внимание на то, что мой контракт в том виде, в котором он существовал на тот момент, потерял актуальность, поскольку мне было уже шестнадцать. Валдемар и Дондиньо приехали для обсуждения новых условий – я надеялся на более выгодное предложение, раз я так хорошо играл, но клуб считал, что я был еще слишком маленьким, а потому мог легко получить травму в любое время. (Я считал, что именно поэтому мне и стоило платить побольше.) Как бы то ни было, они сговорились на 1000 крузейро в месяц, и 8 апреля 1957 года был заключен контракт, на восемнадцать месяцев связавший меня с клубом.

Тогда же я переехал с «Вила Белмиро». Массажист «Сантоса», Раймундо, бывший баскетболист, был женат на женщине по имени Жоржина. Однажды мама приезжала ко мне и познакомилась с ней, поскольку дона Жоржина делала футболистам и их женам маникюр. Тогда-то она и предложила мне пожить у них. В их доме было много юных футболистов – включая Дорвала и Коутиньо, а также вратаря Лалу. У доны Жоржины я прожил несколько лет, и сейчас я с радостью вспоминаю о всех тех друзьях, что я обрел там.

В первой половине 1957 года я стал регулярно участвовать в матчах, и мне удавалось забивать голы. Правда, хорошо знали меня только местные. И лишь в июле у меня появилась возможность заявить о себе перед всем миром.

В Рио-де-Жанейро должен был проходить турнир между четырьмя европейскими и четырьмя бразильскими клубами. В одну из бразильских команд входили футболисты из «Сантоса» и «Васко да Гама». Меня выбрали на роль центрального нападающего.

Тогда я впервые побывал в Рио, находящемся в пятистах километрах вверх по побережью от Сантоса. Я даже не знал, чего ожидать. Разумеется, я был в курсе, что тогда этот город являлся столицей Бразилии, и что он в несколько раз больше Сантоса. Посмотреть Рио мне, правда, не удалось, наш тренер привез нас прямо на стадион «Сан-Жануарио», принадлежавший «Васко», где мы отдохнули и затем целый день тренировались.

Кроме того, тогда я впервые получил возможность сыграть на стадионе «Маракана». Я узнал о нем в 1950 году, когда там проводился Чемпионат мира. Он был построен специально для этого соревнования и был тогда еще крупнейшим стадионом в мире. Когда однажды мне довелось там тренироваться, я не поверил своим глазам. Помню, что я подумал: «Как что-то столь огромное вообще может существовать?» Стадион был колоссальных размеров. Когда я впервые вышел на его поле, то понял, что и оно было достаточно большим. На его фоне «Вила Белмиро» казался поистине крошечным. Я был поражен. Во время тренировки я порой просто смотрел и смотрел на трибуны и был не в силах отвести глаза.

Хотя на протяжении всей своей карьеры в Бразилии я играл только за «Сантос», «Маракана» занимает в моем сердце особое место. Я знаю, что на этом стадионе наша сборная потерпела ужасное поражение в 1950 году, но в то же время там состоялось много очень важных для меня матчей (о них я подробнее расскажу чуть позже). Первая игра между звездами «Сантоса» и «Васко» и «Белененсиш» из Португалии, возможно, показала, что на этом стадионе мне будет сопутствовать удача. Посмотреть на нашу игру пришло невероятное количество человек, а когда мы выбегали на поле, вокруг запускали фейерверки. Атмосфера была просто потрясающая. Первый гол я забил, будучи окружен тремя защитниками в штрафной площади. Во второй раз я обошел защиту и отправил в ворота мяч, пролетевший прямо над вратарем. Третий же гол был молниеносно забит с штрафной площади. Все три гола были очень разными, и, думаю, я показал всем, на что был способен.

В том турнире мы приняли участие еще в двух матчах против «Фламенго» и «Сан-Паулу», и в обоих я забивал голы. Должно быть, я смог произвести сильное впечатление, поскольку меня сразу же позвали в национальную сборную. Я должен был принять участие в первом матче Кубка Рока, традиционного соревнования между Бразилией и Аргентиной, которое состоялось в следующем месяце. Мне все еще было всего шестнадцать лет. И снова матч проходил на «Маракане». Я вышел на поле во втором тайме (снова заменив своего коллегу по клубу Дел Веккио), на мне была футболка с номером 13. Бразилия отставала на одно очко, но вскоре после того, как я вступил в игру, я забил гол. В итоге Аргентина выиграла со счетом 2:1, так что во втором матче мы должны были выложиться на полную.

Матч проходил на стадионе «Пакаэмбу» в Сан-Паулу, и я впервые вышел на поле в самом начале игры. Я сразу отлично себя показал, и спустя восемнадцать минут я вбежал в штрафную площадь и открыл счет. Маццола забил второй гол, и игра завершилась со счетом 2:0, и это означало, что Бразилия выиграла Кубок Рока. Я получил свой первый международный титул; и я даже не мог предположить, что он будет только одним из многих…

В свой первый сезон в «Сантосе» я присвоил себе футболку с номером 10. На чемпионате штата Сан-Паулу, главном нашем турнире, я забил больше голов, чем кто-либо, а именно семнадцать. Тренировки и питание также преобразили меня. Спустя полгода я набрал мышечную массу, стал сильнее. Я так накачал ноги, что каждое бедро стало в обхвате не меньше талии. Я был поражен тем, насколько изменилось мое тело.

Я усердно тренировался. Я всегда был перфекционистом – я и сейчас такой. Особенно много внимания я уделял левой ноге, поскольку она была слабее правой. Еще я отрабатывал удары головой. В то время у нас было хитрое приспособление для оттачивания подобных ударов: с конструкции свисал мяч, к которому надо было подпрыгивать. Сейчас ничего подобного уже не найти, но тогда такое оборудование было очень полезным. «Сантос» владел спортзалом, и в течение года я изучал карате, что помогло мне научиться падать и прыгать. После этого я занимался дзюдо. Это способствовало развитию чувства равновесия и ловкости. Поэтому я никогда не падал, обходя других футболистов.

Я был самым молодым футболистом в лиге, и я равнялся на ветеранов, особенно Зизиньо, который играл за «Сан-Паулу». Он считался самым интересным игроком Бразилии во время Чемпионата мира 1950 года. Я был очень взволнован тем, что теперь могу играть против него. Я помню матч, состоявшийся в ноябре 1957 года, когда «Сан-Паулу» нас сделал, – они победили со счетом 6:2, а Зизиньо показал настоящий класс. Он потрясающе играл: его пасы, удары, перемещения – все было прекрасно. А за год до этого он помог «Сан-Паулу» победить на чемпионате штата.

Я боготворил Зизиньо. Он определенно был достаточно хорош для участия в Чемпионате мира 1958 года, но все же отказался. Зизиньо чувствовал, что его время подошло к концу, что, конечно, безумно жаль. И сейчас его помнят как, пожалуй, лучшего бразильца, который никогда не побеждал на Чемпионате мира. Ему не повезло, что он ушел из футбола еще до широкого распространения телевидения и видео – если бы он застал эту эпоху, то был бы намного известнее.

Несмотря на то что нас разгромили со счетом 6:2, позже Зизиньо сказал, что был очень впечатлен, увидев меня впервые. «Он боролся, как настоящий боец, на протяжении всего матча! Мне ужасно понравилась его техника и его личные качества. Я подумал, что он многого сможет достичь. И не ошибся». Когда много лет спустя я рассказал о том, что старался равняться на него, он ответил следующее: «Дорогой спортсмен этого столетия, великий Король Пеле, если я был полезным зеркалом для тебя на старте твоей карьеры, то, будь уверен, я невероятно этим горжусь».

* * *

Когда наступил 1958 год, клубы окутало сильное возбуждение. В этом году проходил Чемпионат мира, и все мы старались изо всех сил, чтобы произвести хорошее впечатление и попасть в сборную. Дондиньо первым услышал о том, что меня пригласили, но он не был в этом уверен. Отец разговаривал со мной по телефону из Бауру и рассказал о том, что услышал по радио, как там упомянули не то Теле, который играл за «Флуминенсе», не то Пеле. «Думаю, ты в сборной, сынок», – сказал он. Так что я немедленно отправился в «Сантос» хоть что-то разузнать об этом. Модесто Рома, президент клуба, сказал мне: «Эй, малыш, ты попал в Seleção[4]».

Доставить нас в Швецию должен был Висенте Феола. Но сперва ему требовалось отобрать окончательный состав футболистов, и это было ужасно. В то время система была такова, что изначально приглашение в сборную получали намного больше игроков, чем в итоге садились на самолет и летели на Чемпионат мира, и процедура отбора поистине сводила с ума. Нас всех позвали на встречу с главой делегации Бразилии, доктором Пауло Машаду де Карвальо, которому предстояло огласить список обреченных. Мы все очень нервничали, ведь это был такой ответственный момент. Когда доктор Пауло закончил, а мое имя все еще не прозвучало, сперва я подумал, что он, должно быть, читал список тех, кто отправлялся на чемпионат, – он назвал имя Луизиньо, например, звезды «Коринтианс» и бесспорного кандидата на место в самолете. Но нет, Луизиньо не выбрали. Зато взяли меня.

Решение тренера было окончательным, но все так возмутились, что Луизиньо остался за бортом, что было решено устроить матч против «Коринтианс» на «Пакаэмбу», вероятно, для того, чтобы он мог произвести на тренера впечатление и доказать, что тот был не прав. На стадионе был аншлаг, и болельщики «Коринтианс» нас освистали. Все выглядело так, будто «Коринтианс» была сборной, а мы – какой-то иностранной командой. Орландо должен был блокировать Луизиньо, и, казалось, он очень нервничал. Но Луизиньо не очень хорошо играл. Мы доминировали в зоне защиты и полузащиты, кроме того, мы атаковали и забивали. При счете 3:1 в пользу сборной я получил мяч в зоне полузащиты «Коринтианс» и направился к штрафной площади, когда словно из ниоткуда возник Ари Клементе, намеревающийся отобрать у меня мяч. Я попробовал его обойти, но он ударил меня по колену. Я упал. Я думал о том, смогу ли продолжать играть – да, смогу, говорил я себе, но колено подвело, стоило мне только встать.

Меня увели, и я помню, как с надеждой смотрел на доктора нашей команды, Хилтона Гослинга, и Марио Америко, физиотерапевта. Казалось, что все мое будущее было в их руках. Доктор Гослинг хотел меня подбодрить и сказал, что все будет нормально. Они приложили лед к тому месту, на которое пришелся удар, и Марио Америко, слегка запинаясь, сказал: «Слушай, Crioulo, я хочу убедиться, что ты в порядке». Слово «crioulo» означает «креол» или «черный человек», и в то время меня так называли. Собственно, это было прозвище многих черных. Марио Америко считался очень значимым персонажем в истории бразильского футбола, и, тоже будучи черным, он с любовью меня так называл. Мы с ним хорошо ладили – между нами была какая-то особая связь. Той ночью я разволновался о том, смогу ли выступить в Швеции. Я поговорил с доктором Пауло Машаду де Карвальо, «Маршалом Победы» (как его прозвали на стадионе «Пакаэмбу»), очень честным человеком, и сказал, что не хочу быть обузой для команды. Он был уверен в том, что я поправлюсь. Но позже я узнал, что был на волоске от того, чтобы остаться в Бразилии. Они долго обсуждали этот вариант.

Очевидно, доктор Гослинг сказал друзьям, что не было никаких шансов на то, что я смогу участвовать в тренировках сборной, и, возможно, и в самом Чемпионате мира. Он видел меня после травмы, знал, что мне было некомфортно: я прихрамывал и неуверенно бил по мячу. Позже я узнал, что они рассматривали Алмира, полузащитника «Васко да Гама», в качестве замены. Но доктор Гослинг рассчитывал на то, о чем мы и думать не смели: меня оставили в сборной, и, к своему удивлению, я оказался в самолете, отправляющемся в Италию, где у нас должны были пройти разогревочные матчи перед главнейшим турниром в мире.

* * *

В детстве я хотел стать пилотом. 24 мая 1958 года я, наконец, впервые в жизни вошел в самолет. То был «DC7-C», принадлежавший компании «Панэир ду Бразил», и именно на нем сборная летела в Европу. Я был поражен, для меня все было в новинку, и я не мог сомкнуть глаз. Когда мы добрались до Ресифи, где должны были дозаправиться, стало понятно, что именно значила сборная для бразильцев. В аэропорту были тысячи людей, и мы покинули самолет для того, чтобы посетить прием местных высокопоставленных лиц.

После двенадцатичасового перелета мы приземлились в Лиссабоне. Наш стоматолог, доктор Марио Тригу, делал все возможное для того, чтобы это время прошло незаметно, и старался отвлечь нас от мыслей о полете (всего однажды я видел доктора Марио в роли клоуна – к счастью, у меня никогда не было стоматологических проблем, он даже сказал, что у меня лучшие зубы в команде). Доктор даже придумал викторину, а Мацциола сыграл его ассистента. Он назвал игру «Лишь небо – предел», в честь бразильской телевизионной программы. Подшучивали в основном надо мной, но я всегда смеялся – мы были так счастливы вместе, так довольны тем, что летели представлять нашу страну. Однажды он спросил: «Как называется столица Италии?» Я сказал, что Аракажу, столица штата Сержипи; и он продолжал: «Как называется крупнейший город мира?» И я ответил, что это был Серра-да-Раис, где родился Гарринча. Все смеялись, мы отлично проводили время, и полет прошел замечательно. Особенно это пошло на пользу мне, поскольку я, чувствуя себя как моряк в первом плавании, забыл о колене.

После еще одного трехчасового перелета мы оказались в Риме, городе папы римского, центре католического мира. Ночевали мы в отеле «Universo», где восстановили силы, а затем отправились на автобусную экскурсию по Вечному городу. Тем утром, 26 мая 1958 года, я почувствовал, как важно находиться в колыбели цивилизации и потрясающей истории. Это был понедельник. Мы отправились в Ватикан, и, хотя мы не смогли увидеть папу, мы посетили мессу. Водитель провез нас по стандартному маршруту: мы посмотрели Колизей, Фонтан Треви, Олимпийский стадион, Виа Венето и другие исторические достопримечательности. И мы очень хотели отведать потрясающей итальянской еды. Мы все начали кричать: «Обед! Обед!» и отправились пировать – Рим запомнился нам и этим.

Главы национальных сборных организовали два тренировочных товарищеских матча против итальянских клубов для подготовки к Чемпионату мира. Первый проходил во Флоренции против «Фиорентины». Меня еще раз обследовали и не допустили к участию – на тот момент я еще не знал, что доктор Гослинг до сих пор боялся, что я, возможно, не смогу играть в ближайший месяц или даже больше. Я встретился с доктором Пауло и снова высказал свои опасения в том, что я впустую занимаю чье-то место в команде. Надо отдать ему должное, он доверял решению доктора Гослинга, основанному на чисто медицинской точке зрения, однако он знал, что Жозе ди Алмейда, один из директоров, уже предлагал отправить меня домой. Мне об этом не рассказывали. Вместо этого доктор предложил ультиматум: если я хочу получить шанс на участие в чемпионате в Швеции, я должен пройти очень интенсивный и болезненный курс лечения. Конечно, выбора не оставалось совсем, и потому я согласился. Было и вправду тяжело: курс в основном включал в себя процедуры с невыносимо горячими полотенцами.

Второй матч проходил в Милане, мы играли против «Интернационале». Я все еще сидел на скамейке запасных. Потом мы полетели над Швейцарскими Альпами (прекрасный был вид!) через Германию в Копенгаген, в Данию. В аэропорту мы перекусили и сели на самолет «Конвэр», на такой же, какими владеют компании вроде «Вариг» в Бразилии. В последний раз проведя сорок пять минут в небе, мы без всяких приключений приземлились в аэропорту Гетеборга. Было 2 июня, и до первого матча оставалось всего шесть дней. Мы попали в четвертую группу вместе с Австрией, Англией и СССР, с которыми нам предстояло играть именно в этом порядке. Мы жили в местечке Хиндос недалеко от Гетеборга, остановившись в очень комфортабельном отеле, – он был поистине роскошен. Там предлагались соки, круассаны, йогурты и многое другое. Доктор Гослинг немало времени потратил на поиск места для нашего лагеря, и он справился с этой задачей поистине великолепно. Я быстро полюбил Швецию за ее прекрасные пейзажи, многочисленные озера, деревья и свежий чистый воздух. Все было очень хорошо организовано, а шведы оказались приятными, внимательными и очаровательными людьми.

Большая часть блюд в нашем отеле была приготовлена из рыбы (конечно же, мы попробовали настоящие португальские сардины) и мяса. Мы все скучали по рису, но как только организаторам удалось раздобыть для нас мешок этого драгоценного продукта, оказалось, что Марио Америко и Кастильо превосходно готовят! С тех пор на ужин мы ели рис, и никто не жаловался на питание, которое на самом деле было разнообразным и качественным. Но только не когда мы путешествовали – доктор Гослинг опасался отравления, а потому настаивал на том, чтобы в поездках на матч и обратно мы ели только бутерброды.

В команде царила хорошая атмосфера. Между нами установилась особая связь, и у каждого помимо «футбольного» имени появилось прозвище. Встречались у нас и странные имена – никуда от этого не денешься. В Швеции Жилмар был «Жирафом», возможно, из-за длинной шеи; Кастильо, отличный человек, был «Бурисом», хотя я не уверен, связано ли это со сходством с актером Борисом Карлоффом или же с тем, что он произносил «buris», когда просил bule, кофейник. Де Сорди был «Cabeça», то есть «Голова»; у Джалмы Сантоса было несколько прозвищ, но больше всего всем нравилось «Rato» («Крыса»). Беллини, которого в «Васко» звали «Капитан», теперь стал «Boi» – «Быком». Дино Сани стал «Joelho» – «Колено», потому что он был лысый, и голова у него была похожа на коленку. Не могу сказать, как мы прозвали Зито и Орландо, они бы мне этого никогда не простили. Диди был «Черной цаплей», Маццола был «Cara de Pedra» – «Каменным лицом». Пепе мы назвали «Macaroni», понятия не имею почему. Загалло был «Плаксой», а меня, черного, прозвали «Alemão» – «Немец», опять же, я не знаю почему.

Это все были лишь глупые шутки, мелочи, но они объединили нас и способствовали развитию в коллективе дружеской атмосферы, что помогало нам на протяжении всего пути. Мы уже знали, что были сильной командой, и хорошо подготовились: помимо Феолы и доктора Гослинга с нами работал Пауло Амарал, пионер физической подготовки игроков. Он заставлял нас тренироваться изо всех сил, без послаблений, и не принимал никаких отговорок. Единственное, чем я тогда был недоволен (но я ему этого, конечно, не говорил), так это тем, что он всем давал одинаковые упражнения вне зависимости от физической формы, возраста или конституции. Дело даже не в том, что я недавно получил травму, мне по-прежнему было всего семнадцать лет, так что я полностью прочувствовал на себе последствия такого режима. Но в те дни само присутствие хоть какого-нибудь тренера было огромным прогрессом. И на самом деле интенсивность занятий отлично соответствовала такому короткому мероприятию, как Чемпионат мира, в котором можно было сыграть в шести матчах максимум.

Помимо прозвищ и тренировок нас еще объединяли маленькие путешествия, в которые мы отправлялись всей командой, – в парк «Лисеберг» в Гетеборге, например, где я от души повеселился, метая дротики в мишени. Еще мы ходили в танцзалы, где можно было послушать разные группы или посмотреть шоу, кроме того, там всегда было много девушек. Шведкам мы нравились. Особенно их привлекали черные – наверное, наш экзотический образ был для них в новинку. Помню, что за мной бегали все четырнадцати– и пятнадцатилетние девчонки. Обычно наибольшим вниманием противоположного пола пользуются высокие красавчики вроде Мауро или Жилмара, вратаря, или Нилтона Сантоса. Но нет – тем девочкам нужны были маленькие crioulos: я, Диди и Моасир; они считали нас по-настоящему красивыми! Чудесное было время. У меня даже произошел небольшой роман с роскошной шведкой по имени Илена, которую моя темная кожа восхищала настолько же, насколько меня – ее голубые глаза и белокурые волосы. В Хиндосе у нас также была возможность рыбачить, что мне очень нравилось. В спокойствии и тишине мои мысли парили… Я мечтал о здоровом колене, думал о футболе.

Я еще не оправился от травмы к нашей первой игре против Австрии в Удевалле, поэтому за матчем я наблюдал со стороны. Мы хорошо начали. Маццола вывел нас вперед, а Нилтон Сантос с легкостью забил второй гол, а Маццола в последнюю минуту добавил и третий. Мы все были довольны этой победой.

Три дня спустя мы играли против Англии в Гетеборге, и снова доктор Гослинг сказал, что, несмотря на лечение, было слишком рано подвергать колено такому испытанию. Этот матч дался нам тяжелее первого, и мы смогли лишь удержать ничью 0:0. Англичане отлично справились со своим домашним заданием и привезли сильных защитников, включая Билли Райта из «Вулверхэмптон Уондерерс» и Дона Хоу из «Вест Бромвич Альбион». Они сдерживали Диди, хотя Вава однажды попал в перекладину, два удара Маццолы блестяще отразил вратарь Колин Макдональд.

И вот замаячил третий матч против СССР, последний в группе. Результат был для нас очень важен, и мы волновались, поскольку не чувствовали, что показывали все, на что были способны. А команда СССР была о себе очень высокого мнения. Из-за холодной войны их побаивались, и они выиграли олимпийское золото в 1952 году в Хельсинки. Как и наша команда, СССР победила Австрию и вничью сыграла с Англией, так что в нашей группе последний матч был решающим. К тому времени я на стены лез от разочарования. На тренировочных матчах между основным составом и запасными мы с Гарринчей (запасные) размазывали основной состав. Мы сводили их с ума. Когда эти матчи судил Пауло Амарал, ему приходилось выносить сомнительные решения не в нашу пользу, потому что иначе у них не было никаких шансов на победу.

Я узнал, что буду играть в том матче еще за день до него. Зито, мой товарищ-полузащитник из «Сантоса», подошел со мной поговорить и сказал: «Думаю, пришло наше время». Я ответил: «Что, в этом матче, в самом сложном?» Он сказал, что Маццола чувствует себя не очень хорошо, и он подумал, что нам обоим дадут шанс. А потом представитель делегации, Насименту, спросил меня: «Ты готов? Феола собирается тебя взять».

Мы с Гарринчей играли с основной командой на последней тренировке. Она была запланирована на полдень, но Феола разозлился из-за присутствия журналиста, передававшего информацию советской команде, так что он в последний момент перенес тренировку на утро. Сразу после завтрака мы пошли на поле. Я знал, что за мной будут пристально наблюдать, поэтому был осторожен. С другой стороны, я отчаянно хотел произвести хорошее впечатление. Сначала я немного постоял в воротах, потом поиграл на позиции левого полузащитника, и когда я перешел на позицию атакующего полузащитника, я почувствовал себя увереннее, колено меня не подводило, и я смог бегать и прыгать в полную силу. Я хорошо себя чувствовал.

Потом доктор Пауло напишет, что Феола обернулся в этот момент и сказал: «Слава богу, доктор Пауло; судя по всему, парень снова в ударе». Пауло спросил, буду ли я играть в основном составе, и Феола ответил: «Разумеется! Я так долго этого ждал». Доктор Гослинг согласился с этим заключением. Казалось, я был в полном порядке.

Как бы то ни было, предстояло преодолеть еще одно препятствие. В ходе подготовки наш психолог, доктор Жуан Сарвальес, провел тесты. Мы все должны были нарисовать человечков и ответить на некоторые вопросы – результаты помогли бы доктору Жуану оценить, можно ли было нас брать в команду или нет. Казалось, что либо такие методы опережали время, либо же просто были несколько странными. Может, и то, и другое. И доктор заявил, что меня нельзя включать в основной состав: «Очевидно, что Пеле инфантилен. Ему не хватает боевого настроя». Он также посоветовал не брать Гарринчу, который ему показался недостаточно ответственным. К счастью для меня и Гарринчи, Феола всегда руководствовался чутьем, а не мнением экспертов, так что он просто серьезно кивнул психологу и сказал: «Возможно, вы правы. Дело в том, что вы ничего не понимаете в футболе. Если колено Пеле в порядке, то он играет!».

Как только мое имя появилось в списке футболистов, это вызвало у людей любопытство. Мне было всего семнадцать, я считался самым молодым участником турнира, и пресса навострила уши. До этого все внимание было обращено на советскую команду – они числились фаворитами, и в их сборной играли несколько футболистов мирового уровня, включая непробиваемого вратаря Яшина и нападающего Симоняна.

Когда 15 июня я выбежал на стадион «Нью-Уллеви» в Гетеборге, наверное, многие из 50 000 зрителей были ошарашены, увидев маленького черного мальчика вместе с другими игроками. И, должно быть, многие были поражены, когда я расстегнул спортивную куртку и показал футболку бразильской сборной с большим номером 10 на спине. Думаю, находились там и те, кто решил, что я прибыл в качестве своеобразного талисмана, особенно странно я выглядел в сравнении с огромными русскими. Помню, как я смотрел на них и думал: «Они большие… но и большие деревья можно срубить». Я был там не только благодаря удаче. Буквально за мгновение до начала матча Марио Америко закончил в последний раз делать массаж моего колена и отправил меня играть со словами: «Ты справишься, парень». Я всегда помнил эти слова.

Мы выстроились, чтобы прослушать национальные гимны, и я почувствовал, как меня захлестнули эмоции: как я ждал этого момента. Я тренировался ради этого, терпел боль от лечения. Ради того, чтобы представлять свою страну, страну, безумно любящую футбол, на крупнейшем соревновании. Это одновременно и навевало трепет, и отвлекало. Я знал, что должен сосредоточиться на том вызове, что нам бросал этот матч.

Как только прозвучал свисток, мы продемонстрировали совершенно другой футбол. На предыдущих двух матчах мы играли совсем иначе. Гарринча тут же показал класс, обходя правое крыло и обнажая слабость линий у русских. Стоило мне подумать, что мы отлично начали, как он пронесся мимо защитника и отправил мяч в ворота Яшина. Вратарь ошибся, но мяч попал в штангу и откатился в безопасное место. Всего несколько мгновений спустя я завладел мячом и – бам! – тоже попал в штангу. Крик «Гол!» застрял у меня в горле. Диди крикнул мне: «Расслабься, парень, еще забьем, не принимай всерьез».

В первые минуты игры мы держали поразительный темп. Вскоре мы немного расслабились, когда Диди передал Ваве прекрасный неожиданный пас, и Вава отправил мяч прямо в ворота. Мы все как будто с ума посходили, прыгали на Ваву и кричали от радости. Прошло всего три минуты, и мы были впереди.

После этого мы угомонились, а мое колено стало все больше и больше меня беспокоить, хотя я старался это скрыть. Я довольно-таки хорошо играл, но я очень волновался и хотел сохранить наше преимущество. Я мечтал, чтобы игра закончилась поскорее – а это всегда ошибка, и зачастую фатальная. Я упустил две возможности забить гол, и этого бы не случилось, если бы я был расслаблен. Русские набросились на нас во втором тайме, но наша защита была неуязвима. Напряжение возросло, когда они прорвались вперед, и нам удалось застать их врасплох, и Вава снова забил гол. На тот раз мы испытали невероятное облегчение. От радости мы набросились на Ваву всей толпой, из-за чего он получил травму и вынужден был на несколько минут покинуть поле. Но дело было сделано. Мы прошли в четвертьфинал Чемпионата мира и внезапно стали фаворитами.

* * *

Той ночью после ужина в честь победы я вернулся в номер и проиграл в уме каждое движение, каждый удар. Я был не очень доволен своим выступлением. Я мог бы сыграть лучше. Однажды я попытался провести мяч над головой Яшина и понял, что это было дерзостью с моей стороны, – тогда он считался одним из лучших вратарей в мире. Мне стоило над этим поработать. Я все еще чувствовал колоссальный выброс адреналина и совсем не мог заснуть – поэтому я вспомнил ночь перед отъездом из Бауру.

В тот вечер я узнал, что следующим нашим соперником будет Уэльс, одержавший блестящую победу над Венгрией со счетом 2:1 в плей-оффе. В своей группе они были вторыми. Некоторые удивлялись, что эта команда зашла так далеко, но у них были достойные футболисты – включая Джона Чарльза, который, к несчастью для команды, получил травму и не мог участвовать в нашем матче, – и работали они очень слаженно.

Матч с Уэльсом состоялся всего через два дня после моей первой игры. Джек Келси, вратарь Уэльса, был в прекрасной форме, и его защитники отлично держались. Первый тайм завершился со счетом 0:0, и Феола в перерыве произнес воодушевляющую речь. Во втором тайме я получил мяч от Диди, стоя спиной к воротам, перекинул его на правую ногу, обошел защитника и забил. Это был мой первый гол на Чемпионате мира – и он принес нам победу в этой игре.

Матч с командой СССР был трудным и важным для Бразилии, поскольку благодаря этой победе мы стали первыми в группе. Но на личном уровне я считаю самой важной игрой турнира матч против Уэльса. Я знал, что если бы мы проиграли, то вылетели бы из соревнования. И этот гол был, возможно, самым незабываемым за всю мою карьеру. Забив его, я стал гораздо увереннее. Теперь весь мир знал о Пеле. Я был в ударе.

Чтобы попасть в полуфинал, нам впервые пришлось совершить путешествие в Стокгольм. Нашими соперниками были французы, разгромившие в четвертьфинале Северную Ирландию со счетом 4:0. Наш матч был по-настоящему волнующим. Почти в самом начале благодаря Ваве мы забили гол. Но Фонтен сравнял счет (к слову, он на том турнире забил тринадцать мячей, этот рекорд Чемпионата мира до сих пор не побит) – мы пропустили первый гол. Я подобрал мяч у сетки и пошел с ним в центр поля. Думаю, это продемонстрировало то, насколько я стал сильнее и увереннее после игры с Уэльсом. Ближе к концу первого тайма Диди снова вывел нас вперед, показав потрясающий длинный проход.

Во втором тайме, на 52-й минуте, 64-й и 75-й, я был тем Пеле, каким хотел быть, я забил три гола, и для семнадцатилетнего мальчика я играл очень отважно, проводя мячи над головами соперников, и все такое… Я был в ударе, и матч закончился удачно, несмотря на второй гол, забитый французом Роже Пьянтони. Мы победили со счетом 5:2 и прошли в финал.

К концу игры против Франции, думаю, все в мире стали болеть за Бразилию. У европейских команд всегда была сильная защита. Это связано с тем, что обычно у них больше защитников, а не атакующих, поэтому им сложно забивать. Но мы показывали волнующий, дерзкий, атакующий стиль, и толпы зрителей буквально сошли с ума. Хотя большая часть команд в этом турнире использовали построение 4-4-2, мы чаще прибегали к схеме 4-2-4: как только мы получали мяч и атаковали, то сразу четверо наших футболистов играли сообща. Гарринча был ключевой фигурой. Его дриблинг в правом крыле поражал защитников, а зрители радостно кричали: они никогда не видели ничего подобного. Как только мяч оказывался у Гарринчи, его невозможно было увести. Соперники не знали, куда он повернет. Нашим же футболистам это давало время вернуться на атакующие позиции.

Порой он и нас доводил до ручки. Мы тоже не знали, что он задумал. Я часто на него злился. Когда он завладевал мячом, я знал, что он обойдет, по меньшей мере, одного человека, а потом я ждал, что он сделает поперечную передачу. Но часто он сам вел мяч, из-за чего я оставался без дела и был вынужден вернуться на свою позицию. Мы часто спорили с ним из-за этого. И все же, несмотря на эти мелкие огорчения, мы достигли, конечно, потрясающей слаженности. Тогда еще ни я, ни Гарринча этого не знали, но тот Чемпионат мира положил начало историческому партнерству в национальной сборной: каждый раз, когда мы выступали вместе, Бразилия не проигрывала ни одного матча. (Мы не были в курсе этой статистики, пока были вместе на поле. Например, мы никогда раньше не шутили об этом – каждый был сам по себе, ведь за пределами Seleção он жил и играл в Рио, а я – в Сан-Паулу.)

Стоит также отметить Диди, особенно потому, что в конце турнира его назвали лучшим футболистом. Думаю, он это заслужил. Мы с Гарринчей были молоды и несколько наивны. Диди был очень умен, он считался маэстро, и всегда кричал на нас: «Смотри, куда бьешь!» Порой он умел схитрить в нужный момент. Он притворялся, что собирается подать поперечную передачу на одну сторону поля, а потом подавал на другую. Иногда это сбивало нас с толку. Тогда Диди кричал: «Идиоты, я пытаюсь перехитрить другую команду!»

На этом этапе я также сделал кое-какое наблюдение о Чемпионате мира. Во всех остальных командах были только белые. Я подумал, что это было очень странно. Помню, как спрашивал товарищей: «Что, только в Бразилии есть черные?»

Утро 29 июня 1958 года было серым, и над Стокгольмом разразилась гроза. Все говорили, что это сыграет шведам на руку. Но в Бразилии тоже идут дожди, и мы привыкли играть на грязном поле. Поскольку шведы также носили желтые футболки, мы на этот матч должны были надеть голубые. Некоторые сочли это плохим знаком, но доктор Пауло, глава делегации, взглянул на это с другой стороны. Он сказал, что голубой принесет нам удачу, поскольку это был цвет покровителя Бразилии, Носа-Сеньора-ди-Апаресида, и предыдущим командам он сослужил добрую службу – включая соперников Бразилии в финале Чемпионата мира 1950 года. Так что мы играли в голубом.

В команде была единственная замена: вместо Де Сорди играл Джалма Сантос. Многие поговаривали, что Феола симпатизировал Джалме Сантосу.

Сорди хорошо играл во всех пяти предыдущих матчах, и никто бы не стал делать такую замену без весомой причины. Но правда была намного прозаичнее – Де Сорди был не в лучшей форме: плохо спал перед финалом, и у него болели обе ноги. Он сказал об этом доктору Гослингу, который обычно передавал информацию технической комиссии – именно она приняла решение не выпускать Де Сорди. И так Джалма Сантос получил свой шанс.

На стадионе в тот день было 49 737 человек, и большая часть, конечно, поддерживала Швецию, но болельщики были справедливы и приветствовали аплодисментами хорошую игру обеих команд. Когда заиграли гимны, внезапно я представил себе отца, сидевшего дома и наклонившегося к радио, одновременно переживающего и испытывающего гордость. Я был преисполнен решимости оправдать его веру в меня и исполнить обещание, данное в 1950 году.

Шведы начали очень хорошо, застав нас врасплох, и спустя четыре минуты их нападающий, Лидхольм, забил гол. Стадион взревел, в воздух взлетели шляпы, бумаги и все такое. Впервые за все соревнование мы отставали, и я опасался, что мы запаникуем. Мы с Диди и Вавой просили товарищей не волноваться и вернулись в игру серьезными, сосредоточенными. Мы знали, что комбинация нашей командной работы и индивидуальных талантов сможет привести нас к победе. Благодаря потрясающей игре Гарринчи на правом фланге шведского вратаря удалось убрать с его позиции, и Вава сравнял счет. Вскоре я помог Гарринче открыться, и почти тем же движением он передал пас Ваве, который снова забил гол. Гарринча еще раз попытался забить, но мяч попал в штангу. После первого тайма мы все еще лидировали.

Во втором тайме мы показали настоящий класс, подавив шведов. Через одиннадцать минут после его начала я забил еще один гол, крикнув Нилтону Сантосу сделать поперечную передачу мне. Сначала я принял мяч грудью, а затем позволил ему упасть, когда ко мне приближался защитник Густавссон. Перекинув мяч через его голову, я оббежал его и с лета забил гол. Без ложной скромности отмечу, что это был отличный гол, один из самых моих любимых: не только потому, что я был невероятно молод, но еще и потому, что никто раньше не видел ничего подобного. Через десять минут Загалло забил четвертый раз, после того как шведам не удалось отразить мяч. Я почувствовал, что титул был уже почти у нас в руках, даже когда Симонссон забил гол за одиннадцать минут до конца матча. Мы просто пинали мяч, не отдавая его шведам, наслаждаясь скандированием наших болельщиков: «Samba! Samba!»

Последний гол я забил навесом: резво обойдя двух шведов-защитников, я коснулся мяча головой и – как в замедленной съемке – наблюдал за тем, как он летит в угол сетки. Это был пятый гол Бразилии и мой второй гол за этот матч. Исход был очевиден. Мы стали чемпионами мира! И тут я внезапно потерял сознание перед воротами. Гарринча подбежал и поднял мне ноги, чтобы кровь поступала к голове. Когда я пришел в себя, матч уже закончился. Меня переполняли эмоции. В первую очередь я подумал о семье в Бауру. Знали ли они, что мы стали чемпионами? Я хотел поговорить с родителями, но телефонов не было, и я повторял: «Я должен рассказать папе, я должен рассказать папе». (Мне удалось поговорить с ним только через несколько дней при помощи международной радиосвязи. Помню, как говорил: «Ты видел меня с королем Швеции?» – и все обрывалось. «Я пожал руку королю», – опять обрыв связи. Многое изменилось с тех пор. Сейчас каждый может взять мобильный и похвастаться: «Мам, я только что забил гол!»)

Как только мы осознали, что стали чемпионами мира, мы жутко растрогались. Все плакали, я рыдал на плече Жилмара, и затем через каких-то несколько секунд мы все ревели от радости и облегчения. Тем временем Марио Америко добывал свой приз – он стащил мяч у судьи и убежал в раздевалку, чем крайне его разозлил.

Мы сделали круг почета по стадиону, неся огромный шведский флаг, а затем король Густав спустился на поле, чтобы нас поздравить, и, несмотря на то что его страна только что проиграла, он был щедр на похвалу – это настроение позже передалось и в комментарии Сигге Парлинга, защитника, закрывавшего меня: «После пятого гола, – сказал он, – даже мне хотелось ему аплодировать». Позже в нашем отеле состоялся потрясающий праздничный ужин, где все наелись от пуза и пили шампанское из приза Жюля Риме. В посольстве Бразилии также устраивали вечеринку, но я рано пошел спать. Я думал только о том, как поговорить с родителями. Вечер в посольстве скорее был похож на официальный прием – забавно сравнить его с нынешними празднованиями, неизбежно заканчивающимися в ночных клубах.

Наконец, после горьких разочарований 1950 и 1954 годов мы впервые стали чемпионами мира. Это было невероятное ощущение, и мне хотелось переживать его снова и снова.

Глава 4. Радость и боль

«Когда я увидел, как играет Пеле, мне просто захотелось выкинуть свои бутсы».

Жюст Фонтен, бомбардир Чемпионата мира 1958 года

Чемпионат мира 1958 года был моей стартовой площадкой. Я попал на первые полосы газет и журналов по всему миру. «Paris Match» поместил мое фото на обложку и написал статью сразу же после победы, объявив, что в футболе появился новый король. Это прозвище прижилось, и меня вскоре стали называть Король Пеле. Или просто Король. Друзья говорили мне, что я заслужил это звание, так как его выбрал народ.

Обратный перелет в Бразилию после всех событий Стокгольма казался бесконечным. Вся команда была выжата как лимон, и мы мечтали как можно скорее добраться до дома. Мы смогли оценить масштаб нашего достижения только тогда, когда впервые коснулись бразильской земли в Ресифи, на востоке нашей страны, и, как только двери самолета открылись, раздался радостный рев – несмотря на дождь, нас ждала огромная толпа. Стоило нам выразить свою признательность всем этим ликующим людям, как каждого игрока на руках подняли высоко в воздух. Но это не шло ни в какое сравнение с прибытием в Рио.

Все улицы заполонили болельщики, а после парада на пожарных автомобилях нас поджидал приятный сюрприз: сенатор Асис Шатобриан, владевший в то время очень важным в Бразилии журналом «Cruzeiro», а также радиостанциями, телевизионными каналами и другими СМИ, использовал свое влияние для того, чтобы организовать поход всей делегации Бразилии в офисы «Cruzeiro», где нас ждали наши семьи. Мой папа Дондиньо, переполненный эмоциями, и остальные родственники, и конечно же мама, дона Селесте, которая целовала меня со слезами на глазах и пыталась сохранять самообладание, шепча: «Поздравляю, Дико…» Сквозь слезы мама рассказала о том, как она по мне скучала, а потом о вечеринке в Бауру в честь нашей победы, и о том, как соседи позабыли, как я шалил, играя в футбол на улицах, и обрывал провода, ведь теперь я впервые привез кубок в Бразилию. Это был чудесный момент для меня и для всех нас – она говорила немного, но мама, наконец, поняла, что эта игра может изменить жизнь в нашей семье к лучшему, и, возможно, разочарование папы в своей карьере испарилось благодаря моему успеху. Я видел, что он гордился своим сыном, а для меня это так много значило. Все игроки были очень благодарны за этот сюрприз: спустя многие недели мы увиделись со своими родными, причем тогда многие из нас впервые побывали за границей. Это был ценный момент отдыха, беззаботности, когда мы просто ненадолго выдохнули.

Но вечеринка возобновилась, когда на следующий день мы отправились в Сан-Паулу, и она стала еще безумнее. Вся Бразилия хотела чествовать своих героев. Всюду были люди, которые радовались, махали нам, скандировали наши имена, из каждого окна на очередном параде на нас сыпались конфетти, все хотели нас обнять и пожать нам руку – если у нас и были какие-то сомнения в значимости победы на Чемпионате мира для бразильцев, то они быстро испарились в те несколько первых дней безумия и эйфории. Это был уникальный опыт, очень трогательный – потом мы еще не раз привозили домой трофеи, и тогда устраивались еще более веселые празднования, но тот первый раз был неповторим.

Следующие несколько дней прошли в пылу поздравлений и отмечаний, и команда посещала всевозможные ужины, обеды и вечеринки, причем порой футболисты приходили на некоторые из них, даже не зная, зачем они здесь, и кто их вообще устраивал. Но все было здорово – все были так счастливы, и мы чувствовали, что нам выпала честь стать причиной всей этой радости. Тогда нам пришлось очень многому научиться – никто никогда не учил нас быть знаменитостями. Пресса постоянно интересовалась нами, отовсюду сыпались вопросы, и порой придумать разнообразные и интересные ответы было непросто, и вскоре мы оставили эти попытки.

Самый приятный момент для меня настал после короткого визита в Сантос с моими товарищами-победителями Зито и Пепе. Во время поездки мы пригрозили, что не станем говорить ни с одним репортером, пока нам не принесут бутерброд, настолько мы хотели есть. Когда все формальные дела были закончены, нам разрешили отправиться домой и провести время с семьями. Я покинул Бауру всего два года назад, будучи еще никому не известным подростком, неуверенно прокладывающим свой путь в футболе, а теперь я возвращался с медалью Чемпионата мира в руке. Это было невероятно, слишком немыслимо для того, чтобы быть правдой. Я переживал за то, как меня встретят, хотя говорили, что весь город хочет меня увидеть, и это казалось мне нелепым. Но как только самолет коснулся земли после короткого перелета – внезапно я всюду начал летать, – стало понятно, что слухи были правдивы. Толпы людей, вжавшихся в ограждение вокруг взлетно-посадочной полосы, махали и приветствовали меня, когда я спускался навстречу фотографам. И среди них была моя семья: помимо родителей пришли дядя Жоржи, сестра Мария Лусия и брат Зока. И друзья тоже там были: когда я сел на грузовик с платформой, на котором меня торжественно провезли по всему городу, который, казалось, расцвел после нашей победы, со всех сторон появлялись знакомые лица, пытающиеся быстро пожать руку или поцеловать меня.

Мэр Бауру, Никола Авалон-младший, на главной площади установил пьедестал в мою честь, и, наконец, парад направился сквозь толпу к нему. От лица всех жителей мэр поздравил меня – я никогда не видел столько людей на улицах Бауру. Мне дарили медали и подарки… Одну из медалей мне вручила мама. Она должна была произнести речь, но не смогла, поэтому она просто поцеловала меня, а на глазах у нее навернулись слезы. Как только все закончилось, меня ждал еще один сюрприз, самый большой подарок – на небольшом постаменте стояло что-то огромное, накрытое брезентом. Я знал, что это автомобиль. Я смотрел на толпы людей, играл оркестр, все праздновали – воодушевленный важностью этого момента, я представлял себе, какая это могла быть машина. Возможно, это был кабриолет, что-то шикарное, на чем я мог разъезжать по Сантосу? (После получения прав, само собой!) Затем брезент сорвали, и у меня отвисла челюсть – от разочарования. Это была маленькая «Ромизетта» – крошечная трехколесная машинка, пользовавшаяся в то время огромной популярностью. Мог ли я ездить на ней в Сантосе? Она бы даже не доехала туда по магистрали. И все же я был благодарен за такой подарок. Машина есть машина, пусть и на трех колесах.

Проснувшись на следующее утро, я увидел, что «Ромизетту» припарковали возле дома, кто-то из подчиненных мэра ее доставил. Я сел в нее. Это была моя машина, хотя я был еще слишком молод для получения прав. Я попробовал покрутить руль, как ребенок, развлекающийся с новой игрушкой, но на самом деле я уже решил, что с ней сделаю. Я позвал папу.

– Она твоя, – сказал я ему.

– Ты о чем? – спросил он. – Она не моя, она твоя.

– Это мой подарок тебе, – я ответил. – Хочу, чтобы она принадлежала тебе.

Конечно, Дондиньо упирался. «Но тебе ее подарили, не стоит кому-то ее вот так отдавать…»

Я сказал ему, что не смогу взять ее с собой в Сантос, но папа предложил найти кого-нибудь, кто доставил бы ее туда. Я попросил его не беспокоиться и сказал, что продам ее. Папа был в ужасе: «Продашь? Ты с ума сошел? Подарки не продают!» За мной было последнее слово: «Тогда ты ее возьми». Как только мама расписала все опасности, поджидающие меня с машиной в Сантосе, папа, наконец, пошел на компромисс. Уговор был таков: он согласился взять машину себе, но все же она оставалась моей, и я обещал забрать ее в Сантос при первой же возможности.

* * *

Кажется, победа на Чемпионате мира изменила жизнь родителей даже больше, чем мою. В Бауру их приглашали на вечеринки и мероприятия, на которые раньше им путь был закрыт. Это несколько их смущало, потому что у мамы не было красивого платья, а у папы – костюма. Все перемены произошли так стремительно, что им на самом деле было очень трудно приспособиться.

В Сантосе же моя жизнь осталась более-менее прежней. Я все так же жил с товарищами, и хотя люди стали больше мной интересоваться, мой быт не сильно изменился. Думаю, мне повезло, что я начал играть в «Сантосе» в пятнадцатилетнем возрасте и стал принимать участие в матчах в шестнадцатилетнем – я умел быть только футболистом. Этот опыт сформировал мою личность. Сегодня дети хотят стать знаменитыми, и когда им это удается, они меняются. Думаю, то, что победа на Чемпионате мира никак на мне не отразилась, – и это мой дар. Я все еще был собой, просто собой, жил в Сантосе с друзьями и занимался тем, что любил больше всего, – играл в футбол.

Зазнаться мне не давали. Мой контракт был составлен таким образом, что я не являлся самым высокооплачиваемым членом команды. Я всегда находил способ подкопить. Когда вечерами мы собирались все вместе, футболисты постарше играли в карты на деньги. Я никогда не участвовал. Они кричали: «Эй, Пеле, принеси нам кофе! Пеле, принеси сигарет!» За то, что я шел через дорогу и приносил им напитки и закуски, они платили мне фишками для игры в покер. Так я собрал приличную сумму.

От международных дел мысли мои вернулись к более неотложным футбольным задачам. Во-первых, предстояло участие в Чемпионате штата Сан-Паулу – в 1956 году «Сантос» получил этот титул, но на следующий год проиграл «Палмейрас». В то время в Бразилии не было национальной лиги, поскольку в стране такого размера это было попросту невозможно. У больших команд в Рио была своя лига – Кариока – как у нас Паулиста. Это была серьезная лига, в которую входили такие команды, как «Коринтианс» и клуб «Сан-Паулу». «Сантос» был в ударе, мы заканчивали матчи с таким впечатляющим счетом, как 10:0, 9:1, 7:1 и 8:1. За тридцать восемь матчей я забил пятьдесят голов в 1958 году – это был рекорд чемпионата, и титул «Сантос» выиграл. Дел Веккио ушел из клуба и отправился играть в Европу, так что я получил постоянное место в основном составе.

Возможностей выступить против крупных клубов Рио – «Ботофаго», за который играл Гарринча, или «Васко», «Фламенго» и «Флуминенсе» – было немного. Правда, в начале года проходил небольшой ежегодный турнир, на котором мы все встречались. В 1959 году «Сантос» впервые на нем победил. Позже нам не удалось заполучить титул Паулисты – но после этого мы побеждали три раза подряд, и я всегда становился лучшим бомбардиром.

«Сантос» в ту эпоху был на совершенно ином уровне. В числе нападающих у нас был Пепе, вошедший со мной в сборную, Пагао и Коутиньо. Пепе был очень быстрым и мог похвастаться сильными ногами. В «Сантосе» он считается вторым бомбардиром всех времен после меня, хотя едва ли он известен за пределами Бразилии. У Пагао была превосходная техника, хотя я считаю, что лучшим нападающим был Коутиньо, который мне очень много помогал. Он стал известен благодаря нашим tabelinhas, или стремительным передачам, сбивавшим с толку соперников. Мы усердно отрабатывали их вместе, и это было поистине невероятно. Роль Гарринчи выполнял Дорвал, которого я называл Джорджем Бестом правого фланга. В зоне полузащиты у нас всегда великолепно играл Зито. Он объединял наши усилия и вообще был очень мудрым футболистом. В центральной зоне защиты был Мауро, ставший капитаном бразильской команды в 1962 году, а в воротах – ветеран Чемпионата мира Жилмар. «Сантос» был машиной по забиванию голов – мы побеждали примерно в 85 % всех матчей в те годы.

Через несколько месяцев после Чемпионата мира состоялась большая игра с «Коринтианс». Перед такими матчами мы оставались в «Вила Белмиро». В Бразилии тренировочные лагеря называют concentração, потому что они объединяют футболистов и не дают им отвлекаться на что-то, не связанное с игрой. Например, на свидания – но проще сказать, чем сделать, особенно когда дело касается бразильских футболистов. Мы томились в ожидании матча, так что я предложил пойти в спортзал, где проходил женский баскетбол, и пятеро из нас согласились. «Атлетико Сантиста», команда из Сантоса, играла против «Коринтианс» из Сан-Паулу. Несколько девушек подошли с нами поговорить. Кроме одной, сидевшей на скамейке запасных. Я взглянул на нее и не смог отвести взгляд. Я был удивлен – и к тому моменту, как я понял, что происходило, она уже оказалась рядом.

– Привет. Ты Пеле, да? – сказала она.

– Верно, – ответил я. Мне было чертовски приятно, что она меня узнала.

– Пожалей завтра «Коринтианс».

И с этими словами она ушла обратно на скамейку запасных. А я продолжал на нее смотреть, на ее прекрасные темные волосы, думал о том, как она красива… даже товарищи заметили, что я был очарован, и посмеялись надо мной – ей было около четырнадцати (хотя я сам был всего на три года старше). Она произвела на меня сильное впечатление, и после того, как она ушла в раздевалку, а мы вернулись в лагерь, я не мог выбросить ее из головы.

Во время матча на следующий день я убедил себя в том, что она придет посмотреть, и в результате больше искал ее на трибунах, чем следил за мячом – чудо, что меня не посадили на скамейку запасных. Но ее там не было, и лишь позже наши пути снова пересеклись. Однажды я случайно столкнулся с другими девочками с того баскетбольного матча на улице и был удивлен увидеть их в Сантосе, поскольку думал, что они были из Сан-Паулу. Когда оказалось, что они все же были родом из Сантоса, я тут же узнал имя темноволосой девочки – Роземери, а также ее подруги рассказали, что она работает в музыкальном магазине неподалеку. Я заглянул туда, изо всех сил сохраняя невозмутимый вид.

– И снова привет. – Я немного нервничал.

– Привет.

– Скажи, почему ты хотела, чтобы «Коринтианс» победили, если ты сама из Сантоса? – спросил я.

– Потому что болею за «Коринтианс», – ответила она. – Хотя мне не очень нравится футбол.

После такого не слишком удачного начала я смог убедить ее встретиться со мной снова – хоть она и сказала, что еще слишком маленькая для того, чтобы гулять с мальчиками. Поэтому если я хотел с ней поговорить, то должен был зайти к ней домой в субботу. Я был хорошим мальчиком и сделал так, как мы договорились, – и вот в субботу я пришел в лучшей одежде, в начищенных ботинках, со свежим маникюром, а лицо мое сияло от счастья! Родители Роуз встретили меня очень дружелюбно; я был первым парнем, пригласившим их дочь на свидание, и – конечно – первым черным гостем. Ее мама, дона Шолби, приготовила печенье. Папа Роземери, Гильерме Шолби, работал в доках Сантоса и был настоящим фанатом футбола. Я был счастлив, в их доме я чувствовал себя комфортно, и этот вечер я никогда не забуду. Я чувствовал себя членом их семьи, как и со своими родителями.

В последующие месяцы и годы я много к ним приходил – на ухаживания ушло много времени. Никто в семье Роуз не хотел, чтобы пресса прознала о наших отношениях, так что когда мы ходили в кино, то нас всегда сопровождала ее тетя. Они входили первыми, и только потом, когда гасили свет, я тоже мог войти и сесть рядом. Но насколько же было приятно находиться рядом с ней! Несмотря на то что в наших отношениях было много ограничений, я понимал, что чувствовал, и я начинал думать о том дне, когда мы бы смогли пожениться.

Я хотел, чтобы она стала моей женой. Но при всей моей страсти, при всем моем огромном желании жениться на ней я боялся, что она слишком юна, что ей не нравится футбол, и я думал о том, привлекаю ли ее я или же Пеле, знаменитый футболист. Я много об этом думал, и эти мысли напомнили мне о Бауру. Когда я там был с семьей Неузиньи – японки, которая мне очень нравилась, – я никогда не чувствовал, что они видят во мне футболиста, для них я был простым мальчиком. Я чувствовал, что Эдсон нравится им просто как Эдсон. И даже Илена, девушка, которую я встретил в Гетеборге во время Чемпионата мира 1958 года, – не думаю, что ее заботил тот факт, что я был в сборной Бразилии. Мы были двумя молодыми людьми, которые просто привлекали друг друга и которым нравилось то, чем они отличались. Все эти мысли всплывали у меня в голове, и я боролся с ними, пока не принял однозначное решение – я женюсь на Роуз.

* * *

Но сперва мне нужно было справиться с еще одной большой организацией: армией Бразилии. Говорят, что порой футбол похож на войну – особенно на Чемпионате мира, – и у меня было ощущение, будто в Швеции я служил своей стране и принес ей великую победу. Через несколько месяцев после того, как я вернулся в Бразилию, мне исполнилось восемнадцать лет, а вместе с этим нависла перспектива посвятить год обязательной военной службе. Мне не очень нравилась эта идея, так что я обратился к двум директорам «Сантоса», военным. Я спорил: «Я уже боролся за свою страну. Разумеется, мне не нужно идти в армию и снова это делать. Я уже отдал свой долг». Они посмотрели на меня и рассмеялись. Откосить я мог только при наличии проблем со здоровьем. «Ты с ума сошел, – ответили они. – Как мы можем сказать, что у тебя больные легкие или что ты хромаешь? Ты только что победил на Чемпионате мира. Вся страна знает, что у тебя образцовое здоровье. Если бы не твоя известность, может, мы нашли бы какой-нибудь способ. Но его нет. Если в Бразилии и есть восемнадцатилетний парень, который должен служить, так это ты».

Отбывать военную службу мне предстояло в шестой группе моторизованной береговой артиллерии в Сантосе под командованием полковника Османа – отличного мужчины и настоящего фаната футбола, но в то же время очень требовательного. Я все еще выступал за «Сантос» и за сборную на международных соревнованиях, а теперь я еще должен был играть и за армейскую команду; наряду с этим я вел обычный для новобранца образ жизни.

К счастью, там, где я служил, от меня не требовали слишком многого. В конце концов, я был спортсменом, и у меня были определенные преимущества – как и у любого человека, играющего в футбол или баскетбол и находящегося в армии. Но не все офицеры относились к этому одинаково – некоторые совершенно не желали облегчать жизнь таким «привилегированным», как я. Поэтому мне приходилось косить траву во дворе, подметать, стирать одежду и идеально начищать обувь, чтобы никто не сомневался, что новобранца не балуют, – я был Пеле, чемпионом мира, но и таким же солдатом, как и все остальные. Я прекрасно понимал, почему так происходит, и особо не переживал. Будучи солдатом, я подчинялся приказам. У нас были и капитан Аурино, командир батареи, который отличался особенно суровым нравом, и сержант Карлос, не дававший мне продохнуть и зачастую нагружавший дополнительными поручениями. Но все они были неплохими людьми, просто выполняющими свою работу.

«Руководил» нашей футбольной командой лейтенант Фалькан. Он с полной серьезностью относился к этой задаче и порой вел себя так, будто тренировал национальную сборную или даже международную команду. Если команда плохо играла на тренировке, он наказывал нас, заставляя оставаться во дворе и выполнять различные упражнения; порой нам приходилось даже спать там. Он был справедливым человеком и просто хотел, чтобы мы были лучшими. Впоследствии мы с ним подружились.

Команда собралась очень даже неплохая. Помимо меня в казармах было еще несколько профессиональных футболистов, включая Лорико, который играл за клуб «Португеза Деспортос» и «Васко да Гама», Селио из «Жабакуары» и Лара, который умер от сердечного приступа на «Вила Белмиро» прямо во время матча. Так что состав у нас был серьезный, поэтому мы легко выиграли соревнования, проводившиеся между различными гарнизонами Сантоса, и еще один чемпионат, в котором участвовали и команды из Сан-Паулу.

В ноябре 1959 года меня пригласили в команду «Армия XI» для участия в южноамериканских военных чемпионатах. Во время финала, в котором мы играли с аргентинцами на стадионе «Женерал Севериано», базе клуба «Ботафого», меня впервые удалили с поля. Один аргентинец постоянно пинал и хватал меня, как только ему подворачивался такой шанс, а когда мое терпение лопнуло, я ударил его в ответ, целясь в голень. Вскоре завязалась настоящая драка. Матчи с Аргентиной всегда так проходят – ведь мы по-настоящему непримиримые соперники. (К слову, мы все равно победили со счетом 2:1, чему я очень рад.)

На следующий день я должен был поехать в Порту-Алегри и играть за «Сантос» против «Гремио». Пока я служил в армии, это был мой привычный распорядок: сегодня я играл за свою казарму, а завтра уже в другом месте – за «Сантос». На это уходили все силы.

Но, несмотря на такие непростые условия и тяжелый физический труд, из своей карьеры рядовой Пеле вынес несколько ценных уроков. Когда меня удалили с поля во время матча против Аргентины, полковник Осман сказал: «Нужно уметь контролировать себя. Я знаю, что аргентинец тебя бил, но тебе следовало превзойти соперника в технике». В армии я осознал важность дисциплины, а также понял, как много для меня значила моя страна.

* * *

Победа на Чемпионате мира очень помогла мне в финансовом плане. Я смог обновить контракт с «Сантосом», попросив больше денег, благодаря чему купил своей семье дом в Бауру. Так родители перестали переживать из-за выплаты аренды. Также наш триумф благотворно сказался и на финансовом состоянии клуба, поскольку теперь мы стали очень востребованны. Бразилия славилась по всему миру своим потрясающим стилем игры, а «Сантос» считался лучшей командой, что не могло не сказаться на прибыли. Помимо всего прочего этот успех означал, что мы будем регулярно путешествовать, обычно раз в полгода – в начале года по Северной и Южной Америке, а в середине года – по Европе.

Первый год таких американских горок, 1959-й, был сущим безумием. Поскольку я играл и за клуб, и за сборную, и в армии тоже, я принял участие в ста трех матчах в составе пяти команд: «Сантоса», национальной сборной, команды «Сан-Паулу», в которую входили звезды футбола, а также играл за наши казармы и «Армию XI». Девять раз мне приходилось в течение суток играть сразу в двух матчах, а однажды за двое суток я принял участие в трех матчах! Сегодня профессиональные футболисты ни за что бы не согласились на такой график. Во время нашей первой поездки в Европу мы сыграли в 23 матчах за шесть недель. Это было настоящим безумием – мы не успевали отдыхать, да что уж там, нам едва хватало времени просто на то, чтобы доехать от одного стадиона до другого.

И все же тогда мы победили в тринадцати матчах, сыграли вничью в пяти и проиграли всего в четырех. Все поражения нам нанес «Реал Мадрид», считавшийся лучшей командой в Европе в то время. (Они побеждали на первых пяти Чемпионатах Европы с 1956 по 1960-й.) Матч задумывался как дуэль, в которой должна была определиться лучшая команда в мире, – но соревнование оказалось нечестным. Для нас это была четырнадцатая по счету игра тура (причем почти все проходили в разных странах), и к тому времени мы уже страшно устали.

Второй европейский тур понравился нам больше, во многом благодаря тому, что в графике было меньше матчей, а значит, у нас было время на осмотр достопримечательностей и восстановление после игр. Примечательный эпизод произошел в Египте, куда мы приехали полюбоваться на пирамиды и покататься на верблюдах. Но по дороге туда мы останавливались в Бейруте, где огромная толпа ворвалась в аэропорт и угрожала меня похитить, если мы не согласимся сыграть против ливанской команды. К счастью, вмешалась полиция, и мы полетели дальше. Еще одно странное происшествие настигло нас, когда мы спускались с самолета в Каире, – люди встречали нас поцелуями в губы! Я шел за Джалмой Сантосом и заметил, что он старается сохранять невозмутимость, поэтому я собрался и спокойно принял такое приветствие. В конце концов, у каждой страны свои обычаи.

Еще из той поездки я помню, как присоединился к «Сантосу», и мы вместе посетили Париж, где я встретил актрису и модель по имени Кики. Мы никогда не состояли с ней в отношениях, но она показала мне все достопримечательности этого прекрасного города, и мы провели несколько дней вместе. В это время нас много фотографировали. Тогда я совсем об этом не думал, что показывает, насколько я был наивен в те дни, – в конце концов, между нами же ничего не было – но, разумеется, фотографии разлетелись по всем газетам в Бразилии, и по возвращении мне пришлось многое выслушать от Роземери. Я получил еще один ценный урок на будущее.

Один матч после Чемпионата мира мне особенно запомнился. Это была игра против Англии в мае 1959 года, проходившая на стадионе «Маракана». Хоть это и была товарищеская встреча, обе команды отнеслись к ней крайне серьезно – мы играли с очень сильным противником, которого не смогли победить в Швеции. На стадионе собралось немало зрителей, многие из которых пришли посмотреть на Гарринчу. Но он был не в лучшей физической форме, и тренер Феола решил поставить вместо него Жулиньо. Когда его имя объявили вместо Гарринчи, трибуны недовольно загудели. Но я подумал: «Только настоящих звезд пытаются освистать», и через десять минут после начала матча Жулиньо ускользнул от закрывавшего его игрока и не только забил первый гол, но и создал условия для второго, который забил Энрике Фраде из «Фламенго». Теперь болельщики начали его поддерживать. Они забыли о Гарринче. В то время сборная Бразилии побеждала в любом матче, вне зависимости от того, с кем нам приходилось играть.

Также именно в этот период мне удалось побывать в роли судьи. Меня пригласили следить за игрой между судьями из Сантоса и Сан-Паулу на «Вила Белмиро», и тогда я удалил с поля Олтена Айреса ди Абру, который тогда был одним из самых известных судей Сан-Паулу, – всего несколькими днями ранее в матче между «Сантосом» и «Ювентус» он показал мне красную карточку. Месть была сладка, и я тогда от души повеселился.

Как бы то ни было, мой успех в «Сантосе» и сборной оказал определенное влияние на моего брата Зоку. Он тоже был хорошим футболистом, и как только я уехал из дома, он начал играть на позиции полузащитника в клубе «Нороэсте», сопернике «Бакиньо». Поползли слухи, и «Сантос» начал расспрашивать меня о брате. Я подтвердил, что Зока хорошо играет, поэтому он приехал на испытательный срок и получил контракт. Он переехал к доне Жоржине и жил со мной и всеми остальными. Несколько лет он был запасным и даже сыграл несколько раз в основном составе – хотя мы никогда не выходили на поле вместе. Несмотря на то что у него были все шансы сделать неплохую футбольную карьеру, он бросил играть. Я помню, как спрашивал у него, почему он принял такое решение. «Когда я играю в дублирующем составе, на меня вечно набрасываются репортеры. И они хотят узнать что-то только о тебе. Поэтому я собираюсь завязать с футболом и получить образование, чтобы стать юристом». Так он и поступил.

Участие в огромном количестве матчей не могло не сказаться на моем состоянии, и в феврале 1961 года я получил, пожалуй, самую серьезную травму за всю карьеру. Мы играли против «Некаксы» в Мехико. Приехав туда после длительного тура, мы все страшно устали и пытались привыкнуть к новым условиям. Проигрывая поначалу со счетом 0:2, затем мы все же забили гол. После этого боевой дух команды повысился, и у нас все же был шанс на победу. Но в какой-то момент и я, и вратарь одновременно попытались принять пас в штрафную зону, и защитник Аргентины Далачо ударил меня в лицо и по плечу. Я упал в обморок. Когда Машаду и доктор Лауро привели меня в чувство, я понял, что у меня что-то со зрением. Но я хотел продолжать играть, поэтому встал и тут же снова упал из-за сильнейшего головокружения. Матч был очень напряженным, и в итоге мы проиграли со счетом 3:4.

Той ночью я не мог уснуть из-за головной боли. К тому же у меня ныло и лицо, и плечо. Вся левая сторона лица онемела. Утром я поехал в больницу в Мехико, где мне сделали рентген. К счастью, кости оказались целы. Многие представители мексиканской прессы говорили, что я просто не хотел участвовать в других матчах и стремился играть только за «Сантос» в Европе, где я мог больше заработать. Но я всегда выполнял свои обязательства, и я одинаково сильно хотел выступать и за «Сантос», и за сборную, и в Европе, и где угодно.

Травма не дала мне играть за сборную в матчах против Парагвая и Чили, и я бездействовал в течение почти трех недель. Это был один из самых длительных перерывов за те годы. Но когда я вернулся, то приложил руку к драматичным победам над «Гвадалахарой», «Америкой» и «Атласом». К марту я уже полностью поправился. А во время матча против «Флуминенсе» я забил гол, который многие считают самым зрелищным в моей карьере. И снова все произошло на стадионе «Маракана». Мяч попал ко мне за пределами нашей штрафной зоны, и я побежал с ним к воротам «Флуминенсе». Отобрать у меня мяч попытался один футболист, потом второй, третий, четвертый, пятый, шестой… И я просто, танцуя, обходил их всех и забил гол. Газета «O Esporte» назвала его «самым красивым голом» из всех, что были когда-либо забиты на «Маракане». Поскольку игру не показывали по телевидению, гол живет лишь в памяти тех, кто лично его видел. Правда, газета решила увековечить этот удар и отлила бронзовую табличку, которую установили на входе на стадион. Он вошел в историю как «gol de placa» – «гол с таблички» – и когда сегодня бразильцы говорят о «gol de placa», они сравнивают его с тем идеальным голом, который мне удался в тот день.

В июне того года плечо все еще давало о себе знать, а потому мне пришлось отложить поездку в Европу с «Сантосом» – мне нужно было пройти медицинское обследование. Когда я, наконец, приехал в швейцарский Базель, на плакаты, рекламирующие этот матч, добавили надпись: «Пеле приехал, и он будет играть!». Я действительно вышел на поле, и что тогда было! Мы победили со счетом 8:2. Я забил пять голов, а Коутиньо – три остальных. Было немного странно, что после игры швейцарские болельщики несколько увлеклись и выбежали на поле, намереваясь поднять нашу команду на руках, особенно меня и Коутиньо. Мы побежали в раздевалки, а болельщики перепутали нас с двумя другими черными футболистами из нашей команды и стремительно подхватили их на руки. Когда фанаты осознали свою ошибку, то поставили на землю наших товарищей и начали скандировать по-французски: «Pas Pelé! Pas Pelé!». Потом в раздевалке журналист Франсуа Тебо сказал мне: «С ума сойти, Пеле! Я ничего подобного в жизни не видел». Это правда было какое-то безумие. Вот так европейцы относились к бразильскому футболу.

Я продолжал играть. В течение трех недель в сентябре 1961 года я забил двадцать три гола в шести матчах; такая статистика даже мне казалась невероятной. Я забил пять мячей в игре против «Олимпико», когда мы разгромили соперников со счетом 8:0; четыре в игре против «Сан-Паулу» четыре дня спустя; еще пять голов я забил через три дня в ворота «Ювентуса» (из Сан-Паулу, не Турина), и в итоге мы одержали над ними победу со счетом 10:1; один – в матче против «Ботафого» и потом еще два раза по четыре гола я забил на следующей неделе.

Вскоре после этого мне даже присвоили гол, который на самом-то деле и голом не был. Произошло это на чемпионате Сан-Паулу во время матча против «Гуарани» из города Кампинас. В какой-то момент я перекинул мяч над головами двух защитников и обошел третьего, а затем мощным ударом отправил мяч в ворота. Он попал в перекладину и затем ударился о землю и отскочил. Судья, Жоао Этцел Фильо, присудил нашей команде гол несмотря на протесты игроков и болельщиков «Гуарани», утверждавших, что в ворота мяч не попал. Этцель сказал: «Знаете что? Он так прекрасно сыграл, что я собираюсь присудить им гол вне зависимости от того, был ли мяч в воротах или же нет. Пеле забил, решено!»

Я становился национальной знаменитостью. Вышло две книги о моей жизни, и я снялся в биографическом фильме под названием «Eu Sou Pele»[5]. Я был очень востребован – не только в Бразилии, мне также поступали интересные предложения и из Европы. Один из директоров миланского «Интера» интересовался, не хочу ли я туда перейти. Клуб был готов заплатить 40 000 000 крузейро – целое состояние. Я отказался, да и «Сантос» не был готов меня продать (говорят, что в то время Национальный конгресс Бразилии объявил меня «не подлежащим вывозу национальным достоянием»). И в Турине, где «Сантос» участвовал в чемпионате «Италия’61» (на котором мы в итоге победили), я получил приглашение на обед с Умберто Аньелли, владельцем «Фиата» и «Ювентуса», команды, с которой нам как раз предстояло играть. Также на мероприятии присутствовал доктор Атье Жорже Коури, президент «Сантоса», и еще несколько человек. Мы приехали в назначенное время. Аньелли был очень элегантно одет и хорошо с нами обращался, и только в конце трапезы он невзначай повернулся к Атье и спросил: «Не хотели бы вы обсудить переход Пеле в «Ювентус»?» Атье чуть не поперхнулся, а я был в шоке! Когда Атье пришел в себя, он ответил: «Мы не ведем переговоры о Пеле. Он слишком дорого вам обойдется…» Аньелли его перебил и предложил: «А если мы начнем с миллиона долларов?» Вы даже представить себе не можете, сколь огромна была эта сумма в те дни. И будто этого было недостаточно, Аньелли изящно продолжил: «О, какой сегодня прекрасный день, небо такое голубое – давайте не будем портить его разговорами о деньгах…». Но Аньелли готов был предложить больше; в конце концов, он сулил мне сумму, эквивалентную нынешним десяткам миллионов долларов, – но сделка не состоялась. (Чтобы вы понимали значимость этого предложения, скажу, что тогда «Сантос» соглашался играть за границей за 5000 долларов».) Но тогда я хотел остаться в Бразилии: я все еще пытался уговорить Роземери выйти за меня замуж – она сомневалась, потому что считала, что слишком юна для этого, и, возможно, так оно и было – и еще я решил позаботиться о будущем и вложить во что-нибудь деньги.

К этому моменту, по меркам Бразилии, я уже прилично зарабатывал, а моя известность достигла той отметки, которая позволяла получать деньги за то, что я разрешал использовать свое имя в рекламе определенных продуктов. Некоторые думали, что я греб деньги лопатой: однажды я получил письмо от какого-то человека из Ресифи, которое гласило: «Дорогой Пеле, я бы хотел, чтобы вы купили мне машину – новую, не подержанную – последнюю модель. Я таксист, и мне надо поменять автомобиль». Это была одна из первых просьб, но далеко не последняя.

Хотя наблюдать за тем, как увеличивалось мое состояние, было приятно и я уже мог помогать родителям, я не забывал об опыте старого товарища Васконселоса и о его травме, резко сократившей срок его карьеры. Я понимал, что мне надо было заставить деньги работать на меня. Посоветовавшись с теми в «Сантосе», с кем был близок, я решил вложить деньги в бизнес вместе с Зито и испанцем по имени Хосе Гонсалес, известным как Пепе Гордо («Толстый Пепе»), вовлеченного в компанию «Sanitária Santista», которая занималась поставками строительных материалов. Он мне сразу понравился, и я позволил ему распоряжаться моими финансами. Как оказалось, в этом я слишком поспешил, но от его услуг я отказался только спустя пару лет.

* * *

В ближайшем же будущем меня ждал Чемпионат мира 1962 года, проходивший в Чили. Бразилия открывала турнир, и не только в связи с тем, что была чемпионом прошлого чемпионата, но и потому, что считалась главным фаворитом на победу в этом. На пути к финалу мы следовали практически той же стратегии, что помогла нам в 1958 году. Феола заболел, поэтому у нас был новый тренер, Айморе Морейра, но большая часть команды осталась прежней. Жилмар, Джалма Сантос, Нилтон Сантос, Диди, Гарринча, Зито, Загалло, Вава и я никуда не делись. Мои товарищи по «Сантосу», Мауро, центральный полузащитник, и Коутиньо, тоже были в команде.

Глава делегации, доктор Пауло Машаду де Карвальо, хотел, чтобы процесс подготовки к чемпионату 1962 года максимально напоминал подготовку 1958 года. Он надеялся, что так нам удастся повторить наш успех. Доходило даже до крайностей. Например, он договорился с пилотом «Панэир ду Бразил», капитаном Багнером, управлявшим самолетом, на котором мы летели в Швецию, о том, чтобы тот доставил нас в Сантьяго. И хотя теперь капитан работал на «Вариг», компанию, взявшую на себя маршруты «Панэир» после ее закрытия, на одном из двигателей нашего самолета в 1962 году все еще красовался логотип «Панэир». Как этот двигатель туда попал? Доктор Пауло хотел, чтобы все было в точности так же, как и в 1958 году. Он был очень суеверным человеком, и с 1958 года носил только коричневые шляпы. На удачу. Единственное, чего он в полете гарантировать не мог, так это хорошей погоды, и, пролетая над Андами, мы попали в зону сильной турбулентности. Большая часть команды страшно испугалась. Но я был спокоен. Будучи верующим человеком, я знал, что если мне суждено умереть, то так тому и быть. Тогда стоит ли бояться? Поэтому я просто расслабился и молился. Остальные же сходили с ума и говорили, что я свихнулся. «У тебя разве семьи нет?» – кричали они. «И что, по-вашему, я должен делать?» – отвечал я, сидя спокойно в кресле. Трясло самолет недолго. Началось все это как раз, когда мы собирались поесть, и мы шутили, что наши стейки теперь оказались в чужих тарелках.

Однако самым знаменательным событием 1962 года для меня стало паховое растяжение, вызванное участием в непомерном количестве матчей. Я был молод, однако меня стали беспокоить боли в приводящей мышце, и после товарищеского матча с Португалией я испытывал определенный дискомфорт. Я поговорил с нашим врачом, доктором Хилтоном Гослингом, и Марио Америко о «совсем незначительной боли», но они сочли это пустяком – я должен был продолжать играть. Помимо всего прочего, у нас были очень тяжелые тренировки, от которых я никогда и ни при каких условиях не освобождался. Наш тренер, Пауло Амарал, всегда заявлял: «Все должны участвовать в тренировках». Если кто-нибудь из технической комиссии пытался вмешаться в его программу, то он говорил: «Я знаю, что делаю. И я не хочу, чтобы кто-либо вмешивался в мою работу – я же не лезу в ваши дела!» У Пауло были весьма напряженные отношения с игроками; однажды Нилтон Сантос отказался прыгать через барьер, и когда ему сделали замечание, тот ответил: «Я прилетел в Чили не на чемпионат по легкой атлетике…». Как в 1958 году, казалось, что травма могла повлиять на количество матчей, в которых я мог принять участие. Но пока что я пытался подавить свое беспокойство.

Мы попали в третью группу вместе с Мексикой, Чехословакией и Испанией, и играть нам предстояло на маленьком, но симпатичном новом стадионе «Саусалито», расположенном недалеко от моря в Винья-дель-Маре. Мы думали, что легко одержим победу в своей группе, но на самом деле наш первый матч 30 мая 1962 года оказался на удивление непростым. Мексиканская команда демонстрировала отвагу и великолепную организованность, и нам пришлось сменить схему построения с 4-2-4 на 4-3-3. Это помогло, и во втором тайме мы уже играли лучше, забив соперникам два гола. Первый Загалло забил головой после моей поперечной передачи, а второй мяч отправил в ворота я сам. Я получил настоящее наслаждение, поскольку мне удалось обойти четырех защитников, прежде чем мощным ударом я забил гол великолепному мексиканскому вратарю Карбахалю.

Первый матч, может, и прошел благополучно, но у меня были проблемы. Уходя с поля, я чувствовал невероятную усталость, у меня ныли кости, и я знал, что мне нужно сходить к доктору Гослингу. Тот заставил меня пообещать, что я буду держать его в курсе своего самочувствия, что я и делал. Но, по правде говоря, я так боялся, что он посадит меня на скамейку запасных, что не говорил ему, насколько все было серьезно.

Несколько дней спустя, 5 июня, мы играли против Чехословакии. Я отчаянно хотел справиться с этими девяноста минутами и хорошо сыграть – нам нужна была либо победа, либо ничья, для того чтобы получить шанс на выход в четвертьфинал. Мы знали, что наш противник был хорош в опеке, так что мы старались бить со средней дистанции. В самом начале матча я играл достаточно хорошо, не обращая внимания на боль в паху, но катастрофа случилась через каких-то двадцать пять минут. Я принял пас от Гарринчи и бежал по полю, обходя защитников. Затем сильным ударом я отправил мяч в ворота, он попал в перекладину и быстро отскочил. Я был готов к этому и снова попытался ударить. Но на этот раз я почувствовал какое-то смещение – словно внутри меня что-то сдвинулось, то, что двигаться не должно. Я рухнул на землю, прижимая ногу к груди, чтобы облегчить боль.

Марио Америко рванул на поле, он явно был обеспокоен происходящим. Счет был 0:0, прошла всего четверть матча, и если бы мне пришлось уйти с поля, то это обернулось бы катастрофой для всей команды – замены тогда не допускались. Я стиснул зубы и сказал, что могу продолжать. Хотя на самом деле чувствовал я прямо противоположное. Я знал, что надо мной нависла угроза пропуска остальных матчей Чемпионата мира, и все же я должен был доиграть до конца – сталкиваясь на каждом повороте с очень суровыми и сильными чехами.

Но затем произошло нечто поразительное – не чудесное исцеление, ничего такого, но я почувствовал, что у меня открылось второе дыхание, во многом благодаря благородству и духу соперников, особенно троих из них. Чехи видели, что я страдал, но вместо того чтобы воспользоваться моей слабостью и размазать меня – сделав так, чтобы мне пришлось уйти с поля на весь остаток матча, а может, и насовсем, – они предпочли просто аккуратно меня обезвредить. Когда Масопуст и Поплугар видели меня с мячом, они не препятствовали моим маневрам, если не видели в моих действиях угрозы; они не давили на меня, не пытались отобрать мяч. Правый защитник, Лала, поступал так же – когда я пытался сделать что-то на левой стороне поля, он делал все для того, чтобы мне было проще двигаться. Вот что значит честная игра: в конце концов, чехи тоже боролись за титул, им нужна была победа – но они в первую очередь заботились о долгосрочных перспективах травмированного соперника. Это был очень трогательный опыт и один из самых важных уроков чемпионата 1962 года, за которой я очень благодарен.

Никто так и не забил ни одного гола. К тому моменту, как мы добрались до тренировочного лагеря, находившегося неподалеку от центра Виньи-дель-Мар, я уже почти не мог ходить. Я все еще надеялся на то, что за неделю мне станет лучше, и я смогу вернуться в команду. Впервые за свою карьеру я получил серьезное растяжение, и это – вместе тем, что я был очень молод – облегчило работу доктору Гослингу. После осмотра он мрачно заметил: «Не думаю, что есть хоть какой-то шанс на то, что ты еще примешь участие в Чемпионате мира». Но я был уверен, что смогу опровергнуть диагноз доктора, так же как и в 1958-м.

Все время, что мне было больно, Гарринча находился рядом со мной и без конца повторял: «Ты же меня не покинешь, правда? Ты справишься и скоро будешь снова играть…» Мой добрый друг и товарищ, Гарринча очень расстроился из-за моей травмы и пытался повлиять на мое лечение. Он рассказывал, что собирался посоветовать врачам отослать меня в Пау-Гранде – его родной город – и показать знахарке, женщине, которой он очень доверял и которая – как он заявлял – творила настоящие «чудеса». О нас с Гарринчей еще ходили слухи, связанные с Элзой Суарес, знаменитой и очень красивой бразильской певицей в стиле самба. Меня познакомил с ней в Чили один из директоров делегации; в то время она как раз приехала туда выступать. После этого она начала встречаться с Гарринчей. Шутили, что он увел Элзу у меня – но это всего лишь пустые сплетни.

В следующем матче, последнем на групповом этапе, мы должны были выступить против Франции. Игра проходила всего через четыре дня после матча с чехами. Накануне я отыскал доктора Гослинга и умолял его: «Доктор, дайте мне обезболивающее – я очень хочу выйти на поле!» Он тут же, не колеблясь ни мгновения, ответил: «Нет, я никогда этого не сделаю». Я продолжал настаивать, а он всегда давал мне один и тот же ответ.

«Тебе нужно лечение – им и нужно заниматься. Я не дам тебе обезболивающее – это может сломать тебе всю жизнь! Я знаю, что это Чемпионат мира, я знаю, что ты – великолепный игрок, но я не собираюсь этого делать».

В тренировочном лагере товарищи по команде пытались меня подбодрить. «Ерунда, пройдет, не переживай…» Но доктор смотрел на ситуацию отнюдь не столь оптимистично, а уж ему-то было лучше знать. Лечение было очень простым. Пять дней подряд я лежал, а Марио Америко прикладывал к моим мышцам горячие полотенца. За нашей победой над Испанией со счетом 2:1 я наблюдал по телевизору. Меня заменил Амарилдо, который очень хорошо выступил – казалось, он совсем не нервничал. Когда я решил, что мне стало лучше, я попытался встать и обнаружил, что даже не могу пошевелить ногами. Я подумал, что мое состояние ухудшилось из-за того, что я так долго лежал. Но через три дня я смог встать, нога уже не так сильно болела, и ко мне снова вернулась надежда на участие в матчах Чемпионата мира. В тренировочном лагере я начал заниматься с мячом. Я не торопился, и постепенно мой оптимизм возрастал… Дни шли за днями, а вместе с ними проходил чемпионат.

10 июня мы играли против Англии в четвертьфинале и победили со счетом 3:1. Гарринча потрясающе выступил, он буквально порвал соперников, хотя англичане уже тогда демонстрировали зачатки мощной команды, благодаря которой они забрали приз четыре года спустя, в лице Мура, Гривза и Чарльтона. А потом, три дня спустя, состоялся полуфинал против хозяев, команды Чили. Я наблюдал за матчем с трибун, будучи уверенным в том, что иду на поправку, и если бы мы одержали победу, то я смог бы играть в финале.

И снова Гарринча превосходно себя показал. Он был на голову выше остальных, он продемонстрировал свой невероятный талант, выложился на полную ради команды, он был лидером, он забивал голы, его дриблинг был великолепен. Гарринча превзошел всех на Чемпионате мира 1962 года. К сожалению, после такой отличной игры и двух потрясающих голов чилийцы достали Гарринчу постоянными пинками, и в один прекрасный момент он просто дал сдачи, за что его удалили с поля. А когда он шел вдоль боковой линии, кто-то кинул в него бутылку, попав в голову, да так, что Гарринче пришлось накладывать несколько швов. Но мы все равно победили. Вава добавил еще два гола, и мы прошли в наш второй подряд финал Чемпионата мира.

Нашим соперником была команда Чехословакии, та самая, с которой мы играли, когда я получил травму. Вопреки всем ожиданиям они победили Югославию со счетом 3:1. Я в последний раз проверил свое состояние. С мячом, в бутсах, с товарищами. И так как я почти не почувствовал боли, то сообщил о своем отличном самочувствии и сказал, что могу играть. Я очень хотел участвовать в финале.

Я собирался пробить угловой – Пауло Амарал был совсем рядом – но в этот момент я почувствовал знакомую вспышку боли в паху. Никогда еще мне не было так больно… И я понял, что у меня нет никаких шансов на участие в матче. Я еле ходил.

Очень сложно описать, что я тогда чувствовал. Я был опустошен, разочарован. Я плакал, и не только от страшной боли. Мне казалось, что все это было ужасно несправедливо. После того как я изо дня на день участвовал в матчах то за клуб, то за армию, то за национальную сборную, сейчас, перед вторым важнейшим матчем в моей жизни, я вышел из игры.

Я был безутешен и просил руководство отпустить меня домой зализывать раны. Но они объяснили мне, что, оставшись в Чили, я смогу помочь поднять боевой дух команды. Доктор Пауло сказал: «Если мы будем говорить о том, что ты, возможно, еще будешь играть в финале, то наших соперников это заставит поволноваться. Им придется в последний момент поменять стратегию, поскольку они не узнают состав, пока мы не выйдем на поле…» Я понял, что он и все остальные члены руководства были правы.

Я не мог отказаться. Хоть я и не играл, я всегда принимал участие в командных обсуждениях и высказывал свое мнение. Я пытался подбодрить своих товарищей, готовящихся во второй раз стать чемпионами мира. Непросто было наблюдать за всем с трибун, подобно простому зрителю, в то время как мои друзья сражались за титул, который принадлежал и мне тоже. Это было очень тяжело, я сходил с ума от того, что просто смотрел и не мог ничего сделать. Чехи в финале были очень опасными соперниками. В команду Бразилии же вошли Жилмар, Джалма Сантос, Мауро, Зозимо и Нилтон Сантос, Зито и Диди, Гарринча, Вава, Амарилдо и Загалло. Хоть они все и стали на четыре года старше, они играли с той же страстью, что и в 1958 году; как мы хотели оставить кубок Жюля Риме у себя! Бразилия одержала победу со счетом 3:1, причем первыми забили чехи, но заменивший меня Амарилдо сравнял счет. Был ли он новым Пеле? Несмотря на то что я остался доволен победой, я не мог выбросить из головы мысли о моем месте в команде, о моем будущем как игрока.

Как только мы победили, мы все собрались в раздевалке для того, чтобы отпраздновать. И Элза Суарес там тоже была – думаю, женщина присутствовала в таком месте впервые. В то время в мире футбола слабый пол не очень жаловали, но она пришла ради Гарринчи – и это положило конец всем слухам о нас.

* * *

Мне было всего двадцать один, а меня уже знали во всем мире. Но я никогда не забывал свои корни и все то, чему научился дома, что всегда очень меня выручало. Я должен быть вежлив и добр со всеми. Я должен быть честным и ответственным. Я всегда должен быть скромным и усердно работать, отдаваясь своему делу. Я благодарен за ту дисциплину, что мне привила семья. Я получал призы, меня приглашали на приемы, меня уважали и я был известен, но при всем при этом мне хочется думать, что в целом я оставался собой, и именно мой характер помог мне преодолеть все проблемы, с которыми я столкнулся на Чемпионате мира 1962 года.

Опыт, полученный в Чили, дал мне возможность поразмыслить над своей жизнью. Семья, друзья и товарищи из «Сантоса» помогли мне восстановиться. Меня поддерживали еще в Чили, но когда я вернулся домой, бразильцы также не позволили мне унывать. Вскоре после этого, как я поправился, «Сантос» вышел в финал Кубка Либертадорес. Это южноамериканский аналог Кубка европейских чемпионов. Он был основан в 1960 году, и первые два титула получил клуб «Пеньяроль» из Уругвая. Они же были нашими соперниками в 1962 году. На первых этапах я еще не мог играть, а вот к плей-оффу, который проходил в Буэнос-Айресе, я уже поправился. Мы победили со счетом 3:0, причем я забил два гола. Помню, как болельщики-аргентинцы заполонили поле после финального свистка и порвали мою одежду – даже шорты! Это был сильный момент. Мы стали первым клубом Бразилии, получившим кубок этого соревнования.

Также это означало, что на Межконтинентальном кубке нам предстояло выступить против «Бенфики», чемпионов Европы. За португальскую команду играл великолепный Эйсебио, который тогда был в отличной форме. «Сантос» предпочел играть на стадионе «Маракана», а не «Вила Белмиро», поскольку на большем поле играть легче, и, кроме того, мы знали, что можем положиться на болельщиков из Рио. И снова на «Маракане» состоялся великолепный матч. Я открыл счет, удачно обойдя защитника. Затем Коутиньо забил второй гол, я – третий, но ребята из «Бенфики» упорствовали, и в итоге игра завершилась со счетом 3:2. Это давало им надежду на ответный матч.

Когда мы приехали в Лиссабон, то поняли, что «Бенфика» была настолько уверена в своей победе, что там уже говорили о продаже билетов на плей-офф. Повсюду мелькали плакаты с надписями: «Бенфика: чемпион мира». Конечно, нас это задело, но именно благодаря этому мы и смогли показать одну из знаменитых игр «Сантоса». Это был лучший матч всей моей карьеры.

Вскоре после начала матча Пепе выполнил поперечную передачу с левого фланга, и я забил мяч. Следующий гол был не менее прекрасен. Я обошел пятерых футболистов и отправил мяч прямиком в верхний правый угол ворот. Даже фанаты «Бенфики» разразились аплодисментами. Во втором тайме я снова обошел троих игроков и передал мяч Коутиньо, который и забил наш третий гол. Это было своего рода гала-представление: никто не мог меня остановить. Я забил еще два гола, подняв тем самым счет до 5:0, и, несмотря на то что «Бенфика» забила ближе к концу матча два утешительных гола, «Сантос» стал чемпионом. Это была потрясающая игра, и я никогда ее не забуду.

После разочарования в Чили для меня как будто началась новая жизнь.

Глава 5. Мишень

«Порой я думаю, что футбол был придуман именно ради этого волшебного игрока».

Бобби Чарльтон, английский футболист, чемпион мира

Сегодня футболисты, возвращающиеся домой с Чемпионатов мира, пользуются невероятными привилегиями и окружены королевской роскошью, о чем мы в наше время и подумать-то не могли. Забавно вспоминать, как я, вернувшись в «Сантос» из Чили в 1962 году, все еще жил с Зокой и товарищами у доны Жоржины. Повседневный быт для нас почти не изменился.

На поле же ко мне стали относиться иначе. Я уже не был юным дарованием, интригующим новичком, я был чемпионом мира, и меня воспринимали как серьезного соперника. В 1963 году я играл за «Сантос» в более чем пятидесяти матчах, проходивших за границей. Нас приглашали не только потому, что тренеры хотели насладиться нашим стилем, ритмом, креативностью. Они еще стремились понять, как нас одолеть, им было важно узнать, есть ли у нас слабости, а если есть, то какие; им было интересно, как ослабить отдельных игроков, какие грязные приемы можно при необходимости использовать. Многие тренеры говорили своим командам «яростно» играть против нас, и, несомненно, искусство футбола от этого сильно страдало. Защитникам давали указания опекать меня, где бы я ни находился, что порой доходило до абсурда. Помню, как иногда мне приходилось уйти с поля, чтобы завязать шнурки, а рядом со мной стоял защитник, на полном серьезе наблюдающий за тем, как я наклоняюсь к бутсам.

Дома соперники также не давали нам спуску. Помимо физической нагрузки приходилось сталкиваться и с психологической – футболисты всегда старались разозлить противника, чтобы получить ответную реакцию или удалить игрока с поля. Но и я не лыком был шит. Никогда не забуду матч против «Васко да Гама» на «Маракане» в феврале 1963 года. «Васко» побеждал со счетом 2:0, притом что до конца матча оставалось совсем мало времени, и Фонтана с Брито начали надо мной глумиться. «Где же так называемый Король?» – издевался Фонтана. Брито тоже подключился и выкрикивал: «Где нападающий «Сантоса»? Он у них есть вообще?» Я забил гол, но они не прекращали издеваться – настолько они были уверены, что победа уже в их руках. Но в последние мгновения игры я забил еще один гол, подаривший нам ничью. Я подобрал мяч из ворот, подбежал к Фонтане и вручил ему мяч со словами: «Держи – передай маме. Это подарок от Короля».

У каждой страны свой стиль игры, свой футбольный характер – и у нас, несомненно, была индивидуальная манера, хотя в то время она еще только развивалась. Игра бразильцев в основном базировалась на контроле мяча, на аккуратных касаниях, на пасах, продвигающих команду по полю. Все это создавало атакующий стиль, который одновременно был и эффективным, и зрелищным. Характер игры аргентинцев в чем-то был с нами схож, но они, наши вечные соперники, играть против которых очень сложно, всегда были несколько спортивнее. Одним из тяжелейших матчей той эпохи был второй финал «Сантоса» в Кубке Либертадорес в 1963 году. Мы играли против «Бока Хуниорс» у них дома, на стадионе «Ла Бонбонера» в Буэнос-Айресе. Гостям на этом стадионе обычно жутко тесно: зрители находятся слишком близко к полю. А страстные болельщики «Бока» известны своим хулиганским поведением. Они кричали нам: «Macaquitos de Brasil» («Бразильские обезьяны») – кровь у нас закипала, но меня на самом деле никогда не задевали такие расистские кричалки. Это случалось постоянно. Мы огрызались в ответ, и когда раздавался свисток, борьба разворачивалась уже на поле.

Во время того матча аргентинцы особенно усердно меня опекали. Физических контактов было очень много. Меня толкали, пинали, сбивали с ног. Один раз аргентинец внезапно напал со спины и порвал мне шорты. Если бы такое случилось сегодня, то он получил бы красную карточку, но тогда их еще не существовало. И как я должен был продолжать играть в таком виде? Запасную пару мне принес массажист, и мне пришлось переодеваться прямо в центре поля (в окружении товарищей, пытавшихся хоть как-то скрыть меня от глаз болельщиков).

Стадион взорвался, когда «Бока» забил первый гол, но затем я аккуратно передал мяч Коутиньо, который сравнял счет. Атмосфера была крайне напряженная. Когда до конца оставалось всего восемь минут, я забил победный гол, получив передачу Коутиньо, обойдя защитника и отправив мяч прямо в левый угол ворот мимо двух других соперников. Я никогда еще не испытывал такой радости и такого облегчения. Я пребывал в состоянии эйфории. «Сантос» снова стал чемпионом Южной Америки.

На этот раз нашим соперником на Межконтинентальном кубке был «Милан». Первый матч проходил в одноименном городе, и хоть я и забил дважды, мы все равно проиграли со счетом 2:4, а я получил травму. Местом действия финала опять был выбран стадион «Маракана». Ни я, ни Зито не могли играть, но «Сантос» показал, что помимо нас в клубе есть еще много сильных футболистов. Мы победили со счетом 4:2, а затем в плей-оффе – с 1:0. «Сантос» стал двукратным чемпионом мира, как и сборная Бразилии.

Мы решили выразить свою благодарность болельщикам из Рио, которые всегда нас очень поддерживали во время международных матчей на «Маракане», и устроили товарищеский матч с «Флуминенсе». Каждый игрок «Сантоса» надел футболку какой-нибудь команды Рио. Я не хотел привязываться к символике больших клубов, чтобы не демонстрировать свои предпочтения; вместо этого я выбрал цвета маленькой команды «Олария» из северного пригорода Рио.

* * *

Мне нравилось играть за границей. Нас всегда тепло встречали, нам аплодировали тысячи фанатов. А еще благодаря таким поездкам мы многое узнали о европейском стиле игры. Англичанам нравились традиционные длинные пасы с поперечными передачами центрфорварду и продуманные дальние или не очень удары головой в конце. Стиль восточноевропейских команд, чехов, поляков и русских, был ближе к манере южноамериканских клубов – особенно венгров, чей футбол был невероятно красив. Итальянцы всегда полагались на сильную защиту, что многие называли «антиигрой», однако в контратаке такой стиль производил сногсшибательный эффект. Клубы из Скандинавии, Бельгии и Голландии демонстрировали сплоченность и хорошую стратегию.

Со временем соревноваться с европейскими командами становилось все сложнее. Они отличались лучшей физической подготовкой, прибегали к опеке в качестве основной защиты и на самом деле порой даже слишком усердствовали в этом. Их тренеры отлично потрудились. Они часами анализировали нашу технику и продумывали все более мудреные стратегии, чтобы помешать нам играть в привычном для нас стиле. Помню, как однажды один игрок очень усердно меня опекал, и я сказал ему: «Ты предпочитаешь честную игру или как? Я тоже умею бить, знаешь ли…». Порой это срабатывало. Так я мог избежать травм. Латиноамериканцам никогда не нравилось давление опекающих их игроков, им было не по душе физическое доминирование, которое в итоге стало чертой самого распространенного футбольного стиля. Стоит ли винить в этом тренеров? Учили ли они игроков сдерживать наши умения и технику своими профессиональными навыками? Не знаю. Я виню судей, которые по-своему интерпретировали правила и оставляли грубую игру безнаказанной.

Тем временем мы тоже должны были идти в ногу со временем, футбол развивался, и в 1964 году мы сделали в этой области большой шаг, который для меня лично будет иметь огромное значение. «Сантос» взял профессора Жулио Маццеи на должность технического инструктора, который должен был следить за всеми аспектами физической подготовки команды. «Сантосу» очень повезло – Маццеи успешно работал с «Палмейрас» в Сан-Паулу и помог им завоевать титул Паулисты, а также победить в двух матчах против «Сантоса». Он учился в США и был образованным, опытным и очень прогрессивным человеком. Приход Маццеи стал настоящим откровением для моих товарищей, меня и всей команды. Медленно, но уверенно между нами установились великолепные взаимоотношения, со временем мы стали хорошими друзьями. Маццеи изменил наши тренировки. Он был учителем от Бога, и мы могли советоваться с ним по любым вопросам, как в индивидуальном, так и групповом порядке: он садился, выслушивал и занимался вопросом до тех пор, пока не находилось решение. Он открыл нам глаза на то, как нам следовало вести себя на людях – в отелях, аэропортах, во время нашего пребывания в разных городах.

В ходе одной поездки я почувствовал, что могу отпустить некоторые призраки 1962 года. Мы вернулись в Чили, в Сантьяго, в январе 1965 года, и именно там состоялся один из самых волнующих матчей моей карьеры. Нашим соперником была национальная сборная Чехии, та же команда, с которой мы играли на Чемпионате мира 1962 года, – единственным отличием от предыдущего матча, пожалуй, было то, что я выступал за «Сантос», а не за Бразилию. Я помнил, что не мог играть в финале Чемпионата мира против этих самых чехов, а теперь у меня появился шанс встретиться с ними снова и показать, на что я способен. На Национальном стадионе был аншлаг, и в ходе ожесточенной борьбы мне удалось забить три гола. В результате мы выиграли со счетом 6:4. На следующий день чилийские газеты написали, что это был «матч мечты».

Профессор Маццеи много помогал мне в первые месяцы после приезда. Он не только объяснил мне, что я уже вырос, стал полноправным членом «Сантоса» и сборной, а также напомнил, что у меня есть определенные обязанности как перед футболом, так и перед семьей. Отчасти благодаря его влиянию, прямому ли или же косвенному, я решил официально оформить наши отношения с Роземери. К 1965 году мы встречались уже семь лет, и в последние годы я неоднократно поднимал вопрос о свадьбе, но каждый раз она говорила, что было слишком рано. Однажды между нами состоялся серьезный разговор – она снова сказала, что нам следовало подождать, но на этот раз я был непреклонен. В выходные я собирался отправиться с ее папой на рыбалку, и я сказал Роуз, что буду просить у отца ее руки.

Я был вполне уверен в том, что он даст нам свое благословение – в конце концов, я продемонстрировал свою любовь к Роуз, ухаживая за ней годами, и он знал, что я хорошо зарабатывал и мог ее содержать. Я уже переехал от доны Жоржины. Пожив немного с Пепе Гордо, согласно условиям моего нового контракта с «Сантосом» я перебрался в собственный дом – просторный коттедж неподалеку от пляжа. Вскоре я перевез в него свою семью – дом был достаточно большой, и мы все могли там с комфортом разместиться; в конце концов, он был в несколько раз больше нашей крошечной лачуги в Бауру. Со мной жили дона Селесте, Дондиньо, дядя Жоржи и бабушка Амброзина, брат Зока и сестра Мария Лусия, и мне казалось, что я должен был привести в дом Роуз в качестве моей жены.

И вот мы с ее отцом, Гильерме, отплыли в маленькой рыбацкой лодочке, и я рассказал ему о том, что хочу жениться на его дочери. Но вместо того чтобы засиять от радости и крепко меня обнять, он просто кивнул и сказал: «Посмотрим. Я обсужу это с женой, как вернемся». Казалось, вечер никогда не настанет, так долго тянулось время. Но, в конце концов, мы вернулись к ним домой и сообщили доне Идалине новости – слава богу, хоть она этому обрадовалась. Она сказала, что понимает, почему так долго мы не решались на свадьбу. И, наконец, состоялась наша помолвка.

Несколько месяцев спустя в один прекрасный день во время карнавальной недели в 1966 году мы с Роуз поженились. Церемония была очень скромной, мы пригласили всего нескольких друзей – наши с Роуз семьи, свидетелей. Она взяла мою фамилию – Насименту – в дополнение к своей, Шолби.

В прессе ходило много слухов о нашей свадьбе, но почти все они были абсолютной чепухой. Поговаривали, будто венчать нас должен был сам папа римский (хоть мы и встретились с ним во время медового месяца); будто мы пригласили столько гостей, что вынуждены были арендовать стадион «Пакаэмбу» для проведения церемонии. (На самом деле, я сказал Роуз, что если бы мы пригласили всех желающих, то пришлось бы арендовать стадион «Маракана»…) Понятно, что это событие вызывало много кривотолков, но некоторые заходили слишком далеко. Меня очень задели несколько статей, в которых осуждалось то, что я, черный, женился на белой женщине. Расовые различия никогда не были проблемой для нас с Роуз – мы просто любили друг друга – и меня попросту шокировала мысль о том, что на свете существуют журналисты, которые зарабатывают на жизнь подобными комментариями.

Как только стало известно, что церемонию мы будем проводить дома, к нам стали стекаться толпы людей. Но, в конце концов, все улеглось, и мы смогли уехать в медовый месяц. Мы собрались в путешествие по Европе, которое состоялось благодаря немецкому бизнесмену по имени Роланд Эндлер. Он был огромным фанатом «Сантоса» и меня лично и всюду ездил с командой, если у него была такая возможность. Позже его даже избрали заслуженным членом клуба. Эндлер настоял на том, чтобы я позволил ему оплатить наш отдых, а поскольку спорить с ним было бесполезно, мы с Роуз направились в Европу, где сначала провели пару дней в Германии, у него в гостях. Эндлер был очень щедр и оплачивал все наши расходы, мол, это все тоже свадебный подарок. Дошло до того, что мы вовсе перестали заходить в магазины, чтобы никто не подумал, что мы извлекаем из этого положения выгоду. А выбирать было из чего; правда, многое я все равно не мог привезти на родину – например машину. Только проведя в Германии некоторое время, я понял, насколько немцы могут быть эмоциональными и как они любят бразильцев.

Затем мы отправились во Францию и Швейцарию, а потом в Австрию, где мэр Вены оказал нам огромную честь, проведя вторую свадебную церемонию. После мы прибыли в Италию, где попали на прием к папе Павлу VI, о чем Роуз давно мечтала.

В Сантос мы вернулись уставшими, но счастливыми. Казалось, что все было на своих местах – мы с Роуз жили в собственной уютной квартирке; родители устроились в большом доме неподалеку от нас; я хорошо играл и за клуб, и за сборную. Только одно портило это прекрасную картину – загадочная фигура Пепе Гордо, бизнесмена, вместе с которым я несколько лет назад вложил деньги в один сомнительный бизнес. Он присутствовал на нашей свадьбе в роли шафера – я попросил его об этой услуге вскоре после того, как познакомился с ним и доверил ему распоряжаться моими средствами. В то время казалось, что именно такой человек должен быть шафером, но все изменилось. И еще как.

Мы узнали обо всем за несколько месяцев до свадьбы, когда Пепе Гордо пришел ко мне просить денег. Поскольку я передал ему большую часть своих дел, я не понимал, почему он пришел ко мне, и направил его в банк. Оказалось, что он не очень удачно вложил мой капитал, в частности в компанию, занимающуюся поставками строительных материалов, «Sanitária Santista». Я безгранично доверял ему, поэтому не сразу смог в это поверить. Честно говоря, я был поистине шокирован, когда после расспросов Пепе Гордо признался, что закрома Пеле были практически пусты. Все деньги, заработанные таким трудом, все эти контракты с постепенно улучшающимися условиями, все бонусы за победы, все выплаты за использование моего имени – все исчезло. И я не только лишился нескольких сотен тысяч долларов, оказалось, что я был еще и в долгах – в дверь стучались кредиторы.

На самом деле я поступил очень глупо. Причем тревожные звоночки были – Роуз никогда не доверяла Пепе и постоянно замечала, что дела идут вовсе не так, как должны, но я ее игнорировал. И даже Зито, мой товарищ, вместе с которым мы вложились в бизнес, давно уже отказался от этого предприятия, ссылаясь на разногласия с Пепе Гордо. Я был ослеплен своим доверием – что, пожалуй, еще раз демонстрирует то, насколько я был наивен, но жизнь преподала мне нужный урок: я всегда излишне доверял людям. Дальнейшая проверка моих счетов и вложений – частной собственности и тому подобного – показала, что даже если бы я продал все имущество, это не покрыло бы все долги. Мне предложили объявить себя банкротом, но эта идея меня пугала. Дело было не только в гордости – я знал, как бы это выглядело в глазах общественности. Все считали, что я очень богат – и я должен был быть очень богат – поэтому, если бы я объявил себя банкротом, нашлись бы люди, которые обвинили меня в недобрых намерениях. И я поклялся, что никогда не заявлю о банкротстве.

Казалось, выход у меня был всего один – занять денег, чтобы выплатить первоочередные долги, а затем усердно работать для того, чтобы восстановить капитал. Я объяснил ситуацию совету директоров «Сантоса», и они предложили мне деньги, если я подпишу новый контракт на очень привлекательных для клуба условиях. Выбора у меня не было. Я играл за «Сантос» уже почти десять лет, я считался их самым знаменитым футболистом, и все равно я был не самым высокооплачиваемым игроком команды. По крайней мере, это помогло скрыть тот постыдный факт, что Пепе Гордо так неудачно распорядился моими деньгами. Разумеется, я тут же отказался от его услуг и поклялся больше никому не доверять свои дела. Не было никаких свидетельств того, что Пепе вел незаконную деятельность, и хоть я и злился на него, я вынужден был согласиться, чтобы он был шафером, поскольку просил его об этом ранее. Роуз не могла в это поверить и уговаривала меня позвать кого-нибудь другого, но я не сделал этого. Возможно, я был не прав, но, как бы то ни было, он присутствовал на свадьбе, призрак неудачи на нашем празднике жизни.

* * *

Во время подготовки к Чемпионату мира 1966 года, проходившему в Англии, все были по-прежнему одержимы нашими победами 1958 и 1962-го. Все – болельщики, журналисты, менеджеры и даже футболисты – говорили о тех титулах, что Бразилия получила в Швеции и Чили. Мы думали о том, что теперь могли стать троекратными чемпионами и навсегда забрать кубок Жюля Риме. Не было такого человека, которого бы обошел стороной этот преувеличенный оптимизм, – об этом говорила вся страна. Мы просто собирались получить кубок, повозить его по нескольким другим странам, а потом привезти домой. Все были уверены, что мы с легкостью победим, но все же готовились мы с большим размахом, чем до этого. Но мы начали терять в себе уверенность, еще даже не ступив на землю Англии.

С 1958 года в Бразилии появилось несколько новых хороших игроков. Но нельзя просто взять и заменить Диди и Гарринчу, Жилмара и Мауро или Нилтона Сантоса. Подобные ходы следовало тщательно обдумать. Процесс отбора игроков закончился форменной нелепицей. К началу тренировок выбрали слишком много человек – в списке было более сорока имен, причем половина из этих людей даже не попала бы в Европу. И на этот раз никого не останавливало, что некоторые игроки были за границей: в список попали даже Амарилдо и Жаир да Коста, которые были в числе чемпионов 1962 года, но теперь играли в Италии. Я их очень уважаю и считаю великолепными футболистами, но не стоит забывать о том, что в 1962 году мы не пригласили Орландо из Аргентины или Сормани, Алтафини или Дино из Италии, хотя они все были отличными игроками. (Впоследствии ни один из них не участвовал в финале: Жаир да Коста появился, но явно был не в лучшей форме, а потому не играл; Амарилдо получил травму в товарищеском матче в Швеции.) Думаю, нас погубило как раз слишком большое количество игроков, а также разделение на четыре команды и общая излишняя уверенность.

Также для тренировок нам не выделили какого-то одного места, так что в итоге мы занимались по всей стране – в Трес-Риусе, Белу-Оризонти, Кашамбу, Сан-Паулу, Нитерое, Рио и других городах. Собрать команду, присматривать за ней, как следует готовить ее к соревнованию непросто; еще сложнее подготовить четыре команды с таким большим количеством игроков. И вот что случилось: мы покидали Бразилию, не имея основного состава, и сплотить команду было нечему. Отношения между футболистами были довольно враждебными, в чем определенно было виновато руководство. Висенте Феола вернулся на пост менеджера команды, но от того авторитета, что был у него в 1958 году, почти ничего не осталось; доктор Пауло Машаду де Карвальо отказался быть главой делегации. Заменивший его Карлос Насименту не мог достичь с Феолой консенсуса насчет выбора команды или многих других вопросов. Он даже приходил к старшим игрокам и просил нас поучаствовать в переговорах, что в общем-то было очень неудобно.

Также у нас был новый тренер в лице Бруно Эрмани, но Пауло Амарал все еще считался членом команды, и он не мог воздержаться от совета. Надо сказать, что Пауло не слишком-то хорошо работал в коллективе, и вместо того, чтобы помогать Бруно, он, как мне казалось, ему вредил. Ему следовало рассказать нашему новому тренеру, как готовить команду, что нужно для тренировок, но в итоге оказалось, что все занятия проходили неправильно, и сборная не была подготовлена должным образом.

Недопонимание, неопределенность, множество противоречий – даже когда, наконец, выбрали состав из одиннадцати игроков, который должен был играть в товарищеских матчах, это вовсе не означало, что в последующих матчах будут участвовать именно эти люди. Менеджеры объявляли об изменениях безо всякой видимой на то причины и просто запускали разных игроков в команду. Ни разу один и тот же состав не сыграл дважды, и после того, как руководство отказалось от Карлоса Алберто, нового напарника из «Сантоса», а также Джалмы Диаса, все стало еще хуже. Они были в прекрасной форме и, несомненно, могли быть полезны команде. Мы все думали, что технический комитет определится с окончательным составом, как только мы покинем Бразилию, но и тогда этого не произошло. Некоторые футболисты поехали с нами только ради того, чтоб за ними продолжили наблюдать! Все это навевало тревогу.

Товарищеский матч, состоявшийся перед турниром, резюмировал, в каком затруднительном положении мы оказались. Мы выступили против Шотландии на стадионе «Хэмпден Парк» в конце июня. На позициях нападающих играли я, Жерсон, Жаирзиньо и Сервильо. На мой взгляд, мы были отличной четверкой, и мы хорошо играли, хоть матч и закончился со счетом 1:1. Наш гол забил Сервильо, он обладал отличной техникой, и мы с Жерсоном с ним прекрасно ладили. Но после матча Сервильо убрали из команды без каких-либо объяснений и отправили домой. То же самое произошло и с Валдиром, вратарем. Мы были сбиты с толку.

К этому моменту игроки уже не верили в команду. Еще меньше они верили в технический комитет. Все мечтали о легкой победе, но совсем не думали о самой игре. Когда мы собирались все вместе, становилось понятно, что руководству не по себе – даже больше, чем игрокам. Во время подготовки к чемпионату было допущено так много ошибок, что мы с легкостью могли проиграть вообще во всех матчах… Текучка футболистов, тренировки, постоянные игры, смена климата и еды, нехватка адекватной подготовки, излишняя уверенность директоров – все это привело к тому, что случилось в Англии, – к абсолютному, постыдному провалу.

* * *

Когда мы приземлились в Англии, то заметили, что машины едут не по той стороне дороги. Нам это показалось ужасно странным и в то же время смешным. Вообще, когда собиралась бразильская команда, то на всех Чемпионатах мира мы вместе очень много веселились. В 1966 году мы постоянно валяли дурака – возможно, так мы хотели скрыть более серьезные проблемы. Жерсон был известным остряком, да и Жаирзиньо тоже. Я не мог толком говорить на английском и они шутили над тем, как я отвечал: «Да, да, да, знаю, спасибо» на любое обращение.

Все наши матчи проходили на «Гудисон Парке» в Ливерпуле. И снова доктор Гослинг нашел нам хорошую базу в Лимме неподалеку от Уоррингтона. Но отличные условия не могли компенсировать нехватку подготовки и несостоятельность менеджерского состава. Решения принимались сомнительные и бессмысленные. Кроме того, у нас был определенный культурный шок. Наша делегация, как всегда, установила строгие правила, определяющие, что мы могли делать, а что – нет. Это был Чемпионат мира, и ради него мы приехали. Мы должны были оставаться в отеле, делать то, что нам велели. А в 1960-х в Англии было время длинных волос и молодежного бунта. Перед началом турнира журналист мне рассказал о том, что «The Beatles» любят футбол и хотят устроить в честь чемпионата шоу. Мне понравилась эта идея, и я подумал, что там можно будет расслабиться, поэтому я решил обсудить это с Феолой и Карлосом Насименту. Конечно, я слышал о ливерпульской четверке, но я никогда с ними не встречался. Насименту, принадлежавший к старшему поколению, впечатлен не был. Он никак не мог понять, кто они были такие. «Что, эти волосатые ребята? – воскликнул он. – Слушай, вы сюда приехали ради футбола, а не рок-н-ролла. Я этого не допущу». Я был в бешенстве.

Лишь десять лет спустя я встретился с Джоном Ленноном. Я жил в Нью-Йорке, играл за «Космос» и ходил на уроки английского в школе «Berlitz» возле Центрального парка. Леннон в этой же школе изучал японский. Мы с ним болтали в коридоре между уроками, обедали вместе, однажды за ним зашла Йоко. Он спросил меня, знал ли я о том, что «The Beatles» собирались играть для бразильской команды в 1966 году, но ничего не вышло. «Еще как знал! – сказал я. – Я даже просил разрешения!» Он сказал, что всегда любил футбол и восхищался Бразилией.

Первый матч против Болгарии состоялся 12 июля. Мы вышли в хорошем составе, но до этого мы еще ни разу не играли вместе – стоит ли объяснять, что это была катастрофа. Помимо меня в команде было еще четыре ветерана 1958 года: Жилмар на воротах, Джалма Сантос и Беллини в защите и Гарринча. Беллини стал капитаном команды, тогда как в 1962 году он был всего лишь запасным. Кстати, многие спрашивают, почему я никогда не был капитаном сборной. Возможно, я и считался очевидным кандидатом, несмотря на то что мне было всего двадцать пять лет, у меня был большой опыт, и это был мой третий Чемпионат мира. И все же я всегда отказывался от этой роли. Я никогда не был капитаном – ни «Сантоса», ни «Космоса», ни сборной. Мне всегда приходилось объяснять техническим комитетам этих команд, что, будучи Пеле, я уже пользовался уважением игроков и публики, а также повышенным вниманием судей. Если бы я стал капитаном, то это означало бы, что на поле всего лишь один влиятельный игрок. А если капитаном стал кто-нибудь еще, то в команде было бы два авторитетных человека.

Мы выиграли со счетом 2:0, первый гол забил я, а второй – Гарринча, по одному в тайм; оба удара были штрафными. Английская пресса много говорила о моей игре, описав гол как «банановый удар». Гарринча играл не очень хорошо – относительно недавно он получил травму в автомобильной аварии и, по словам доктора Гослинга, еще не восстановился. И все же его крученый удар был великолепен. Тогда мы с Гарринчей в последний раз играли вместе (и так совпало, что впервые мы играли вместе также за команду Бразилии в 1958 году и также против Болгарии). Победа лишь укрепила уверенность нашего руководства. Им казалось, что они получили доказательство своей правоты, свидетельства того, что талант отдельных игроков мог решить исход игры. У нас действительно был отличный состав, но нам не хватало сплоченности, что в футболе является основой. Болгары же были весьма грубы, и во время матча против них у меня немного болела нога – в какой-то степени из-за усталости, поскольку мы толком не подготовились к игре. Но отчасти из-за того, что мне постоянно ставили подножки, меня пинали, особенно Жечев, который, казалось, путал мои лодыжки с мячом. Он не прекращал меня пинать, а судья не делал ничего, чтобы защитить меня или моих товарищей от такой грубой тактики.

Менеджмент рассудил, что меня стоило избавить от подобного отношения на последующем матче против Венгрии, и я отдыхал. Несмотря на то что я считал это ошибкой, я ничего не сказал. В конце концов, я был всего лишь футболистом, но остальные со мной согласились. Победа над Венгрией была для нас очень важна, даже если бы и пришлось усугубить мою травму. Если бы мы победили, то вышли бы в плей-офф, а там уже было неважно, участвовал бы я в матче против Португалии или нет. Но руководство думало, что победить венгров будет нетрудно (понятия не имею, с чего они это взяли). Так что вместо меня на поле вышел Тостао; в команде было еще несколько замен – вместо Денилсона, например, играл Жерсон, хотя они выступали на разных позициях.

Первый тайм мы закончили со счетом 1:1; когда Тостао сравнял счет, я думал, что мы сможем удержать ничью. Не знаю, говорили ли игрокам действовать подобным образом; не думаю, что так оно и было. Но венгры хорошо играли, в особенности Флориан Альберт, и они подняли счет до 3:1 благодаря отличному голу Фаркаша и пенальти, когда стала очевидной неорганизованность нашей защиты. Нам нужна была хотя бы ничья, а мы получили поражение. Португалия и Болгария заработали по четыре очка, Бразилия же – всего два, в плей-офф мы могли попасть только чудом; для это нам нужно было разгромить Португалию. Сборная Португалии под руководством бразильца Отто Глории была серьезным соперником, в ее составе играли много футболистов «Бенфики», да и в целом дух команды был на подъеме. Процесс подготовки к матчу между Бразилией и Португалией был очень странным, никто не знал, кто будет играть, и состав постоянно меняли вплоть до последней минуты. Руководство было в панике.

Я вернулся в команду; хоть еще и не поправился, я должен был помочь нашей отчаянной попытке выйти в плей-офф. Жилмар не мог играть, и его заменил Манга, который из-за всей возложенной на него ответственности сильно нервничал и постоянно крестился, выходя на поле. Джалма Сантос, Беллини и Гарринча тоже не участвовали, тогда как ветеран Орландо, не игравший в матчах Чемпионата мира с 1958 года, вошел в основной состав.

Нервное напряжение Манги сослужило ему плохую службу спустя четырнадцать минут после начала матча, когда он поперечной передачей отправил мяч прямо к Симойншу, который головой забил гол. Десять минут спустя счет был 2:0 – после еще одного удара головой, на этот раз исполненного великолепным Эйсебио. Хоть во втором тайме Рилдо и забил для нас один гол, Португалия крепко стояла на ногах. Вскоре Эйсебио забил третий мяч. Проиграв со счетом 3:1, мы выбыли из соревнования.

Мы играли как новички, и все из-за плохой подготовки. Мы сделали все, что могли, – все игроки мужественно вышли на тот матч с намерением победить. В первом тайме я ушиб колено, но, поскольку замены не допускались, я вынужден был продолжать играть. И даже когда исход матча был уже ясен, со мной обращались очень грубо, особенно я пострадал от рук (хотя скорее ног) Мораиша, который беспрестанно меня пинал и язвил. По сути, он вывел меня из игры своим двойным нарушением, которое судья Джордж Маккейб по непонятным причинам проигнорировал. За любой из этих двух проступков он должен был получить красную карточку, но почему-то продолжал играть. К концу матча я хромал и присутствовал на поле лишь для галочки.

Но агрессивность матча не объясняет нашего поражения. Мы по-настоящему провалились.

Меня раздражало все, что произошло в 1966 году. Я позволил себе продемонстрировать свое разочарование и сказал, что не буду участвовать в следующем Чемпионате мира; с тех пор я хотел играть только за «Сантос» и время от времени участвовать в товарищеских встречах со сборной. И я был очень расстроен тем, что мне не удалось сыграть на стадионе «Уэмбли», – я никогда там не играл, даже в товарищеском матче. В итоге Англия получила кубок; впервые с 1934 года победу одержали хозяева соревнования. В финале англичане одолели Западную Германию со счетом 4:2 после дополнительного времени. Этот матч многие признали лучшим финалом Чемпионата мира последних лет, запомнившийся хет-триком Джеффри Херста и знаменитым решением русского арбитра Бахрамова, но мы были слишком расстроены, чтобы обратить на это внимание.

* * *

Так мы и вернулись с пустыми руками. «Погибели предшествует гордость», – говорится в Книге Притчей Соломоновых, и именно это и случилось с Бразилией в 1966 году на Чемпионате мира. Когда мы вылетели домой, наш самолет «Вариг» на какое-то время приземлился в аэропорту Лондона – нам сказали, что по техническим причинам, но оказалось, что его задержали для того, чтобы мы прилетели в Бразилию глубокой ночью, на случай, если нас ждал недобрый прием. Но нас никто не встречал. И в аэропорту «Галеан» в Рио игроков из Сан-Паулу (включая меня) быстро пересадили на другой самолет. Все это было похоже на военную операцию, хотя едва ли в этом была необходимость. Но в 1970 году мы смогли забыть печаль 1966-го.

Глава 6. Триумф

«Я сказал себе: «Он такой же человек, как и я. Из плоти и крови». Я ошибался».

Тарчизио Бурньич, итальянский защитник, финал Чемпионата мира 1970 года

На психическое и физическое восстановление в 1966 году мне потребовалось какое-то время. Меня как следует отлупили по ногам Жечев с Мораишом, и насилие и отсутствие спортивного духа угнетали не меньше, чем сомнительное судейство, из-за которого это так долго продолжалось. Возможно, мое решение никогда больше не участвовать в Чемпионатах мира и было лишь реакцией на напряженную ситуацию, но в тот момент я искренне этого хотел. Тогда соревнования потеряли для меня свою привлекательность.

В результате весь год оказался неудовлетворительным с футбольной точки зрения. Я забивал меньше голов, чем когда-либо, хотя и играл в небольшом количестве матчей из-за травмы. Но были и положительные моменты: в частности, помню, как «Сантос» поехал в первый тур по США. В нем также принимали участие две европейские команды-чемпионы, «Бенфика» и «Интернационале» из Милана. 21 августа 1966 года мы выступили против «Бенфики», в которой была значительная часть сборной Португалии, на острове Рэндалла в Нью-Йорке (там я впоследствии буду играть за «Космос»). Это был наш шанс компенсировать чудовищное поражение, нанесенное Португалией на «Гудисон Парке» почти ровно месяц назад. В том матче я получил травму, но был вынужден остаться на поле для количества. Мы отчаянно хотели показать противникам, на что были способны, победили со счетом 4:0, причем один из этих голов забил я. Как были возбуждены и увлечены болельщики! Каждый раз, как мы забивали, фанаты неистово ликовали; в какой-то момент они выбежали на поле, и полиции пришлось вмешаться и восстановить порядок, чтобы мы могли продолжать. Это была волнующая победа.

Финал проходил на «Янки-стэдиум», «храме бейсбола», где впервые проводился футбольный матч. Мы победили «Интернационале» со счетом 4:1, выступая перед рекордным на тот момент количеством болельщиков, – казалось, что пришла большая часть Маленькой Италии Нью-Йорка; на стадионе за игрой следили 44 000 человек. «Сантос» изо всех сил старался восстановить репутацию бразильского футбола.

Я также воспользовался возможностью укрепить свое финансовое положение после натворившего бед Пепе Гордо и организовал офис для управления делами. В 1966 году мой друг Пепито – Хосе Форнос Родригес – взял на себя решение всех насущных вопросов; с ним также работали девять других профессионалов: пять юристов, два экономиста, специалист по рекламе и секретарь. От большей части прежних вложений пришлось отказаться, чтобы покрыть расходы, но мы сохранили бизнес в сотрудничестве с Лимой, игроком «Сантоса», вскоре женившимся на сестре Роуз – Вере. Мы также оставили «Fiolax», общество с ограниченной ответственностью, располагавшееся в Санту-Андре и специализировавшееся на резиновых комплектующих для автопроизводителей, в котором мне принадлежало 6 % акций. Нестор Пачеко из банка «Banco do Brasil» – директор «Сантос» – убедил меня инвестировать в них. Он пообещал, что «Fiolax» поможет мне вернуть деньги, которые я потерял с «Sanitária Santista». Брат Зока представлял меня в «Fiolax», но и эта идея была далеко не блестящей. За свою жизнь я много узнал о богатстве, но я так и не понял, как заставить деньги работать на меня. Я всегда был хорош в футболе – а вот в бизнесе не очень.

Но в это время был повод и для большой радости, поскольку в январе 1967 года родился наш первый ребенок. На протяжении всей беременности Роуз я убеждал себя, что у нас будет мальчик – не то чтобы у меня были какие-то предпочтения или предчувствия. Думаю, я так зациклился на этом потому, что волновался о том, чем же будет заниматься наш сын, когда вырастет. Несомненно, мальчика бы с большей вероятностью сравнивали со мной, чем девочку. Но я зря волновался (по крайней мере, пока!), поскольку Роуз родила прекрасную малышку, которую мы назвали Келли Кристина.

Отцовство стало для меня настоящим откровением, и благодаря этому я избавился от своей неудовлетворенности футболом и стал лучше справляться со стрессами от постоянных путешествий и многочисленных матчей. Даже после самой неудачной игры или унизительного поражения возвращение домой к дочурке придавало мне сил. Она лучезарно улыбалась папе и знать не знала ничего о печалях мира взрослых. Когда я был рядом с ней, я забывал обо всех невзгодах, и это на самом деле очень помогло мне заново обрести любовь к футболу.

Еще одно событие, заставившее меня иначе взглянуть на собственную личность и мое место в мире, произошло несколько месяцев спустя, когда я впервые отправился в Центральную Африку. «Сантос» все так же старался как можно больше бывать за границей, и мы начали путешествовать все дальше и дальше. В мае мы летали в Сенегал, Габон, Конго и Кот-д’Ивуар. И этот опыт изменил не только мое представление о мире, но и представление мира обо мне. Люди проявляли к нашей команде и ко мне в частности огромный интерес – тысячи болельщиков приходили посмотреть на матчи, встречали нас в аэропортах и выстраивались вдоль улиц, куда бы мы ни шли. Зачастую приходилось даже прибегать к помощи солдат, для того чтобы держать толпу под контролем, – казалось, что все в Африке жаждали посмотреть на нас, дотронуться до нас, как будто здешние люди хотели убедиться, что мы на самом деле существуем.

Будучи черным мужчиной, выросшим в Бразилии, я являюсь потомком африканцев, привезенных в страну рабами. Со времен отмены рабства минуло не так много времени – я являюсь представителем всего лишь третьего свободного поколения в нашей семье. Родители моей бабушки Амброзины, умершей в 1976 году в возрасте девяноста семи лет, еще были рабами. В Бразилии рабство отменили только в 1888 году, и наша страна последней в Америке отказалась от этого зла.

Журналисты пытались проследить мою родословную. В результате появилось две версии моего происхождения: первая заключается в том, что мои предки были родом из Анголы, вторая – из Нигерии. Вероятно, владельца плантации, на которой работали мои первые предки, привезенные в Бразилию, звали Насименту.

Иногда сложно объяснить, каково быть черным в Бразилии. Здесь все расы перемешаны – в каждом есть кровь черного, коренного индейца, европейца или кого-нибудь еще. В Бразилии было очень много рабов, но после отмены рабства в стране не было никакой изоляции по национальному признаку, так что у нас нет какого-то разделения на расы, как в остальной Южной Африке или США. Я мало сталкивался с предрассудками, связанными с цветом моей кожи, и никогда я не судил людей по их принадлежности к той или иной расе. Моя первая девушка была японкой, затем я встречался со шведкой, а мои дети в принципе смешанного расового происхождения. Конечно, в Бразилии существует расизм, но мне повезло разбогатеть и прославиться в юном возрасте, а люди иначе относятся к богатым и знаменитым. Это как отдельная раса – ты не белый и не черный, а известный.

Пребывание в Африке одновременно и смущало, и приносило удовольствие. Я видел, какую надежду в африканцев вселял вид черного, добившегося такого огромного успеха. Я также чувствовал, что они, как и я, гордились тем, что это была земля моих праотцов. Я осознал, что стал очень знаменитым, – ведь даже люди, которые не очень-то увлекались спортом, знали меня как футболиста. А в Африке я был еще и всемирно известным черным, поэтому здесь этому придавалось иное значение.

Как ни странно, именно в Африке я столкнулся с расовыми предрассудками. Мы заселялись в отель в Дакаре, и привычная уже толпа людей изо всех сил пыталась рассмотреть меня сквозь входную дверь. Белая женщина, работавшая на стойке регистрации, взглянула на это столпотворение и повелительным тоном сказала сопровождавшему нас полицейскому прогнать «дикарей» из отеля. Но ему стоит отдать должное. Вместо того чтобы послушаться приказа, полицейский тотчас же арестовал ее. Поскольку я был знаменит, должно быть, в ее системе классификации людей я занимал иное место, но я отождествлял себя с людьми, которых она оскорбила, и отказался вмешиваться, когда директор отеля попросил меня помочь вызволить ее из тюрьмы.

В матче против Сенегала я забил гол. В этом нет ничего необычного! Но кое-что мне запомнилось. Когда мяч пролетел мимо вратаря, он начал плакать. Буквально рыдать. Игрок был в таком ужасном эмоциональном состоянии, что тренеру пришлось увести его с поля. Я знаю, что считался врагом вратарей по всему миру, но его реакция все равно казалась излишней. В раздевалке после матча я пошел объяснять ему, что это всего лишь игра. Но он не хотел меня слушать. Позже я услышал, что он так расстроился потому, что поспорил с друзьями: «Этот Пеле, ха, он думает, что он такой крутой! Готов поспорить, что он не забьет в мои ворота ни одного гола! Любой другой игрок «Сантоса» – пожалуйста… но не он!» Я тогда понял, что лишь зря потратил на него время.

Сенегал – очаровательная страна. Все места, что мы посетили в Африке, были прекрасны. Поездка выдалась очень познавательной, и я был бы рад вернуться туда.

На обратном пути из Африки мы остановились сыграть в Германии и Италии. В Мюнхене нас разместили в очень симпатичных комнатах, принадлежащих спортивной школе. Там было футбольное поле и все для занятий физкультурой, о нас хорошо заботились. «Сантосу» на самом деле очень нужно было остановиться в подобном месте, чтобы прийти в себя после тех пяти матчей, в которых мы участвовали в Африке, да и после всех наших путешествий.

Мы начали тренироваться, чтобы подготовиться к первой игре, и набрались сил. Но в одном из матчей в присутствии многочисленных немецких телерепортеров и камер Карлос Алберто очень грубо играл, и Зито, не стесняясь в выражениях, приложил знаменитого защитника. Он думал, что телевизионные камеры воспроизводили только картинку, но ошибался – оказалось, что они также писали и звук. Тем вечером мы пошли на ужин в дом консула Бразилии, и вскоре после того, как мы приехали, одна из его дочерей сказала: «Вы были на взводе на тренировке – хорошо, что немцы по-нашему не понимают!» Мы не знали, как реагировать, но нас успокоил консул: «Не переживайте. Вы не могли знать о том, что звук сессии тоже записывается и что ваши ссоры будут во всей красе показаны в новостях Германии…». Мы усвоили этот урок.

* * *

По мере того, как воспоминания о разочарованиях 1966 года постепенно отступали, и я начал все больше и больше наслаждаться семейной жизнью, «Сантос» тоже вошел в новый золотой период. Пожалуй, 1968-й был самым важным годом для клуба после того, как я к нему присоединился. Мы победили на всех пяти главных соревнованиях, в которых участвовали, получив титулы в Чили, Аргентине, Бразилии и так далее. Мы играли в шести странах, причем соотношению количества сыгранных матчей и побед буквально не было аналогов. «Машина футбола» была хороша, как никогда. Журналисты из Бразилии и из других стран признавали, что «Сантос» являлся лучшим клубом в мире. Наши футболисты были превосходны, а классическую форму «Сантоса» уважали по всей Земле. Мы выходили на поле и видели, что нам кланяются толпы болельщиков, выражая свое уважение. Что бы мы ни сделали, это обязательно копировали, что определенно шло на пользу зрелищности футбола.

Вместе с этим росла и наша «ценность»: и «бренд» Сантоса, и мой личный «бренд» были на пике. Нам стали платить все больше и больше за участие в матчах за границей, и мне удалось обратить растущую популярность в деньги. Теперь я мог настаивать на получении половины от гонорара «Сантоса», и, наконец, стал самым высокооплачиваемым игроком в команде. Также я познакомился с человеком по имени Марби Рамундини, имевшим отношение к телевидению и пиару, и тот согласился мне помочь. Благодаря этим связям я стал больше сниматься в рекламе, и мое имя появилось на огромном количестве продуктов. Я даже получил роль в мыльной опере под названием «Os Estranhos»; мне очень понравилось сниматься, хотя Роуз и считала, что у меня и без этого было полно дел. И именно Рамундини в полной мере осознавал, каким влиянием обладало имя «Пеле». Вскоре я заработал достаточно для того, чтобы освободить «Сантос» от выплат моих долгов.

«Сантос», несомненно, был не только успешной, но еще и самой заметной командой. В прошлом году мы одержали множество побед, но у нас было и немало разногласий. Из всех историй обо мне обычно самые нелепые и являются самыми правдивыми. Один из моих любимых случаев произошел, когда мы возвращались из США и приземлились в Боготе, чтобы сыграть против олимпийской сборной Колумбии. И во время того матча произошло нечто такое, что, я уверен, никогда больше не повторялось в истории футбола.

Во время матча судья Гильермо «Шато» Веласкес засчитал гол, который явно должны были отменить. Это был всего лишь товарищеский матч, но мы всегда очень серьезно относились к любым играм и немедленно выходили из себя, если считали, что к нам отнеслись несправедливо. Лима, мой товарищ, решил оспорить решение Шато. Судья оказался вспыльчивым и начал запугивать его, а потом и вовсе удалил Лиму с поля. Это было возмутительно! Я был в бешенстве, поэтому не выдержал и подошел к Шато и начал разговор с того места, на котором остановился Лима. Шато удалил и меня.

Не уверен, кто был больше шокирован – я сам или болельщики. Он мог убрать с поля кого угодно, но не того человека, ради которого все пришли. Стадион взбесился. Фанаты начали швырять бумажки и всякий мусор, а у скамейки запасных царил настоящий хаос. Десятки служащих и полицейских с дубинками вышли на поле для того, чтобы защитить Шато. Стадион требовал его крови.

Люди скандировали: «Пеле! Пеле!» Они заплатили за то, чтобы меня увидеть, и не собирались позволять какому-то судье все испортить. Единственным выходом было удаление самого Шато с поля. Беспрецедентный случай! И когда судья ушел, я смог вернуться в игру. Все были счастливы. Все, кроме Шато, разумеется.

Пока мы собирались в аэропорт и домой (кстати, пребывая в прекрасном расположении духа), к нам в раздевалку вошли несколько полицейских и местный шеф полиции. Оказалось, что Шато подал жалобу, и нескольких наших игроков – Пепе, Оберду, Лаэрцио и других – хотели арестовать. Было раннее утро. Мы поговорили с судьей, урегулировали конфликт и отправились искать отель. Самолет, конечно, уже улетел без нас – этим рейсом летели и обычные пассажиры.

На следующий день мы все собрались сесть на другой самолет, но теперь нас задержали проблемы с местными налогами. И мы вернулись в город – в третий отель. Ранним утром следующего дня авиакомпания «Перувиан Эйрлайнз», наконец, доставила нас домой в Бразилию, где все были потрясены такой задержкой. Никто толком не знал, в чем было дело, а случай на самом деле был уникальный: ведь нас арестовали и отпустили, и это была еще одна драма в истории «Сантоса», команды, которая много путешествовала и не хотела упускать ни единого шанса поиграть.

В этом же году развеялось еще одно разочарование 1966 года. Перед Чемпионатом мира в Англии я мечтал о том, как получу кубок из рук королевы на стадионе «Уэмбли» – но, увы, этой чести был удостоен великий Бобби Мур. Но в ноябре 1968 года я наконец встретился с Елизаветой II во время ее визита в Бразилию. Она пришла посмотреть на показательный матч на «Маракане» в Рио, который организовали в ее честь. Тогда меня называли Королем, но я был королем без короны, а тут я встречался с настоящей королевой, уму непостижимо! Перед началом этого мероприятия ко мне пришли сотрудники министерства иностранных дел Бразилии, которые хотели убедиться в том, что я не допущу никаких оплошностей и не нарушу правила этикета. Мне рассказали о том, что нужно ждать, пока королева заговорит первой, стоять смирно и демонстрировать почтение – по сути, это была лекция о важности уничтожения всего человечного в простой встрече двух людей.

Из-за всех этих вычурных просьб я начал переживать за знакомство с Ее Величеством, и пока я ждал, когда она придет в комнату на стадионе, где мы должны были встретиться перед началом матча, я не мог вспомнить ничего из всех тех указаний, что мне дали. Но причин волноваться не было – как только королева подошла ко мне, широко улыбаясь, мы просто начали болтать о том, насколько ей было приятно со мной встретиться, и также о том, что ее муж, принц Филипп, восхищается моей игрой. Мы говорили о футболе и об Англии, я рассказал, как расстроился из-за того, что Бразилия там так плохо выступила. Королева была поистине очаровательна. Казалось, будто я всю жизнь ее знал, и я подумал о том, что весь этот протокол больше был нужен тем подлизам, что его придумали, чем людям, которых он, по идее, и должен оберегать.

* * *

В начале 1969 года мы снова отправились в Африку. Это было еще одно необычное путешествие. Сперва мы прилетели в Браззавиль, в Конго, и увидели на улицах танки и оружие. Пока мы там были, появилась возможность быстро отправиться в Нигерию и сыграть там матч. Одно беспокоило: Нигерия находилась в состоянии гражданской войны с Биафрой, республикой на северо-востоке от страны. «Не волнуйся, – сказал наш бизнес-менеджер. – Они остановят войну. Не проблема». Конечно, мы все решили, что он сошел с ума! Но мы и вправду приехали в Нигерию, сыграли в матче, завершившемся ничьей со счетом 2:2, и улетели. Говорят, что войну на самом деле приостановили ради нас на сорок восемь часов, и товарищи помнят, что видели белые флаги и плакаты со словами о том, что мир воцарится ради игры Пеле. Я не уверен, что это правда, но нигерийцы определенно сделали все для того, чтобы биафранцы не вторглись в Лагос во время нашего пребывания в городе. На улицах было много военных, и мы находились под надежной защитой армии и полиции.

Весной и летом того года дома, в Бразилии, я играл лучше, чем когда-либо, несмотря на сумасшедший ритм жизни в составе «Сантоса» и сборной. Девять матчей в марте, шесть в апреле и шесть в мае – это было мое привычное расписание. В июне я участвовал всего в пяти играх, однако все они были невероятно тяжелыми: «Сантос» выступил против «Коринтианс», победив со счетом 3:1, затем я играл в составе сборной против Англии, действующего чемпиона мира, и мы победили со счетом 2:1. Также мы встретились с «Палмейрас», клубом из Сан-Паулу, а 24 июня я отправился с «Сантосом» в Милан, где мы играли против сильного «Интера» в рамках Кубка обладателей кубков УЕФА. Мы одержали победу со счетом 1:0, но это нам далось нелегко. Моя жизнь превратилась в непрерывную череду матчей.

В конце лета и осенью 1969 года все внимание было обращено на тот факт, что количество забитых мной голов подбиралось к тысяче. Еще никому не удавалось достичь этого до меня (и на данный момент никто еще не приблизился к моему рекорду). Это стало главным событием года. Казалось, что пресса – и в Бразилии, и по всему миру – говорила только об этом. На каждом матче «Сантоса» присутствовали толпы репортеров. К октябрю я забил 989 голов согласно статистике. Затем я забил еще четыре в игре против «Португезы». Я преодолел отметку в 990 голов и был уже так близко к тысяче! Напряжение росло с каждым матчем, а вместе с ним – и возбуждение болельщиков и журналистов.

Еще два гола я забил через неделю в ворота клуба «Коритиба» из города Куритиба, и тогда казалось, что от тысячного гола меня отделяло всего ничего. Может, я бы достиг этого результата и на следующем матче, ведь уже раньше я забивал по пять голов за игру. Как бы то ни было, дальше дело пошло чуть медленнее. На следующем матче никто не забил ни гола, завершив игру ничьей. Неделю спустя мы играли против «Фламенго», и я забил один-единственный гол. Оставалось еще четыре.

Потом все внимание СМИ сосредоточилось на северо-востоке в Бразилии. В ноябре «Сантос» полетел в Ресифи, чтобы сыграть против команды «Санта-Крузс». Я забил дважды. До заветного числа оставалось всего два гола, и газеты будто помешались на этом. Говорили, что тысяча голов сделает меня бессмертным. Глупости, конечно, но определенное давление на себе я испытывал.

Когда мы полетели в Жуан-Песоа, столицу маленького штата Параиба, где должны были играть против местного клуба «Ботафого» (не имеющего никакого отношения к клубу из Рио), в городе творилось что-то невообразимое. Аэропорт был забит десятками тысяч людей, которые радовались так, будто уже отмечали мой тысячный гол. Местные государственные деятели даже написали обо мне песню и поставили танец. Меня объявили гражданином Жуан-Пессоа: очевидно, все вокруг ждали, что тысячный гол я забью именно там.

Как только игра началась, «Сантос» с легкостью забил два гола. Матч шел как по маслу, и я даже начал задумываться о том, не было ли это подстроено. Судья назначил нам пенальти. Зрители были вне себя от восторга и начали скандировать: «Пеле! Пеле!» Но обычно роль пенальтиста в команде брал на себя не я. Пару раз за свою карьеру я бил пенальти, но и в сборной, и в «Сантосе» предпочтение отдавали не мне. Я всегда говорил, что если бы пенальти бил я, то я бы гораздо быстрее добрался до своего юбилейного гола!

В обычной обстановке жребий выпал бы Карлосу Алберто, но на этот раз он отказался. Все давили на меня, подначивая, чтобы бил я. Товарищи говорили, что если я не сделаю этого, то болельщики не выпустят нас со стадиона! Так что я сдался и положил мяч на положенное место. Бум! Мой 999-й гол. Остался один.

Фанаты из Параибы были в восторге. Казалось, что им действительно предстояло увидеть то, на что они так рассчитывали, но тут случилось что-то очень странное. Наш вратарь Жаир Эстеван вдруг упал на землю. Он корчился от боли и размахивал руками, пытаясь привлечь внимание судьи. Его удалили с поля. Я всегда был запасным вратарем «Сантоса» – так что остаток матча я должен был провести на воротах. Я не пропустил ни одного мяча – но я и сам не забил, и местные фанаты были крайне разочарованы. (Несмотря на мой довольно средний рост, я всегда хорошо справлялся с ролью вратаря благодаря своей силе и являлся запасным вратарем в «Сантосе» и сборной. Четыре раза я стоял на воротах за «Сантос» и однажды – за сборную во время товарищеского матча. Но я частенько тренировался с вратарями.)

Сегодня мои товарищи говорят, что до начала матча тренер предупредил: «Если станет слишком просто, вратарь получит травму, и Пеле встанет на ворота». Не знаю, правда это или нет, но это произошло: вратарь был травмирован, и очень театрально, надо сказать! Многие поговаривали, что это сделали намеренно, чтобы я мог забить тысячный гол в Рио или Сан-Паулу – но я этого не хотел. Я просто хотел разделаться с этим поскорее.

На северо-востоке Бразилии нам предстояло сыграть еще один матч против клуба «Баия» в Сальвадоре. Вы даже представить себе не можете, что там творилось. На улицах устраивались парады, как во время карнавала. Ходили слухи, будто даже организовали особую благодарственную мессу, настолько местные жители были уверены в том, что гол будет забит именно там. На стадионе яблоку негде было упасть, и царила такая атмосфера, будто там проходил финал Чемпионата мира, не меньше. Повсюду были флаги, плакаты, звучали барабаны, и все были очень взволнованы.

Все эти ожидания невыносимо на меня давили. Я хотел как можно скорее забить этот чертов гол! У меня было два шанса. В первый раз я попал в штангу. Во второй раз я получил мяч возле одиннадцатиметровой отметки, передал его другому игроку и побежал к воротам. Я ударил, и тут из ниоткуда вынырнул защитник и отбил мяч прямо с линии ворот. Но болельщики, вместо того чтобы радоваться, освистали его. Это было что-то невообразимое. Не думаю, что еще когда-либо в истории футбола болельщики команды были недовольны игроком за то, что он блестяще отразил удар.

Следующий матч состоялся только три дня спустя, мы играли против «Васко» на «Маракане». И ставки были высоки. Казалось, что самый большой стадион в мире лопнет от того количества народа, что пришло на нас посмотреть. Было 19 ноября, Национальный день флага Бразилии. Команды выходили, держа свой флаг, на поле играл военный оркестр, а в небо запускали воздушные шары. Это был отличный день для празднований.

Большая часть фанатов на «Маракане», возможно, и хотела посмотреть на тот самый гол, но игроки «Васко» пытались нас всех расстроить. Они поддразнивали нас, хлопали меня по плечу и шутили: «Не сегодня, Crioulo». Они делали все, что было в их силах, чтобы не дать мне забить. Вратарь «Васко», Андрада, аргентинец, был в превосходной форме. А затем я получил поперечную передачу, и у меня была отличная возможность забить гол головой. Казалось, что все кончено, когда Рене, игрок «Васко», успел первым и отправил мяч в свои собственные ворота. Даже это они предпочли моему голу.

Мы надеялись на какой-либо шанс. И он у меня появился. Мне ставили подножки, когда я бежал к штрафной площади, и судья назначил пенальти. Протесты «Васко» решения судьи не изменили. И пенальти предстояло бить мне.

Впервые за всю свою карьеру я нервничал. Я никогда еще не чувствовал на себе такой груз ответственности. Меня буквально трясло, ведь теперь я был сам по себе. Товарищи оставили меня одного и стояли в центре поля.

Я подбежал (тогда мне казалось, что все происходило будто в режиме замедленной съемки), ударил по мячу…

Прежде чем мы узнаем, чем все закончилось, мне бы хотелось сделать небольшое отступление и рассказать о том, как я бил пенальти. Искусство хорошего пенальти заключается в том, чтобы отправить мяч туда, где нет вратаря. Вратари пытаются предсказать, куда будет бить пенальтист, а пенальтисты, соответственно, пытаются перехитрить их, целясь в другом направлении. Я помню одну тренировку со сборной в 1959 году, на которой я увидел, как Диди изобрел новый прием. Он подбегал к мячу, но прямо перед ударом он останавливался и поднимал глаза, чтобы посмотреть, куда двигается вратарь. За эти доли секунды он решал, куда ударить, и, конечно, забивал. На мой взгляд, это была превосходная идея – но она находилась на самой грани нарушения правил, поскольку предполагается, что пенальтист должен ударить еще до того, как вратарь начнет двигаться. На самом же деле вратари начинают двигаться непосредственно перед ударом – так что один беглый взгляд перед ударом дает огромное преимущество.

Хоть авторство этой идеи и принадлежит Диди, в матчах он эту хитрость никогда не использовал. Зато ее применил я. В Бразилии ее называли paradinha, или «маленькой остановкой», потому что я всегда подбегал к мячу, затем немного останавливался, поднимая глаза, а потом уже бил. Вратари начали жаловаться на то, что это нечестно, и в 1970 году ФИФА paradinha запретила. Сегодня же судьи менее строги, и я не раз видел, что футболисты снова начали так делать.

Но вернемся к матчу «Сантоса» против «Васко» 19 ноября 1969 года. Я подбежал к мячу, исполнил paradinha и ударил по мячу.

Гооооооооол!

Я забежал в ворота, подобрал мяч и поцеловал его. На стадионе запускали фейерверки, и все радовались. Внезапно меня окружила огромная толпа журналистов и репортеров. Они тыкали мне в лицо микрофонами, а я посвятил тысячный гол всем детям Бразилии. Я сказал, что мы должны были заботиться о criancinhas, наших малышах. Затем я заплакал, кто-то посадил меня к себе на плечи, и я поднял мяч высоко над головой. Матч остановился на двадцать минут, пока я делал круг почета. На поле выбежали несколько болельщиков «Васко» и подарили мне футболку своей команды с тысячным номером. Я подумал, что это было странно, но выбора не было, и мне пришлось прямо там ее и надеть.

Почему я упомянул criancinhas? В тот день был день рождения моей мамы, так что, возможно, мне стоило посвятить гол ей. Не знаю, почему я об этом не вспомнил. Но я тут же подумал о детях. В моей памяти всплыл один случай, произошедший в «Сантосе» за несколько месяцев до этого матча. Я рано ушел с тренировки и увидел, как какие-то дети пытались угнать машину, припаркованную рядом с моей. Они были еще совсем маленькими, и обычно такие малыши зарабатывают мытьем автомобилей. Я поинтересовался у них, чем они занимаются, и получил в ответ, что мне не о чем волноваться, потому что их интересуют только машины с номерами Сан-Паулу. Я заявил, что ничего они угонять не будут, и посоветовал им убираться. Помню, как потом разговаривал с товарищами об этих детях, о проблемах взросления в Бразилии. Уже тогда я был обеспокоен вопросами детского образования, и это и пришло мне в голову, когда я забил свой юбилейный гол.

Многие не понимали, что я пытался сказать. Некоторые критиковали меня, обвиняли в склонности к демагогии. Или же считали, что я говорю неискренне. Но меня это не волновало. Думаю, для людей вроде меня очень важно говорить об образовании, ведь без него не будет никакого будущего. И сегодня, если посмотреть на толпы бездомных и банды в городах Бразилии, становится понятно, что все они – дети тех времен. Теперь люди подтверждают, что Пеле был прав. А я не боюсь говорить искренне.

* * *

После разочарования 1966 года я ушел из сборной. Как бы то ни было, когда началась подготовка к Чемпионату мира 1970 года в Мексике, я передумал и – после двухлетнего перерыва – решил играть за свою страну. Такая резкая перемена моих взглядов была обусловлена несколькими факторами. «Сантос» хорошо выступал, и я сохранял роль главного бомбардира, что, несомненно, придавало мне уверенности. Что еще важнее, я решил, что не могу закончить карьеру, будучи неудачником. После всего, что я достиг, после всей шумихи вокруг юбилейного гола я не собирался оставить сборную на такой ноте. Я мечтал вывести ее на самую вершину.

Хоть я уже и участвовал в трех Чемпионатах мира, ни в одном из них я не играл во всех матчах турнира, и я отчаянно этого хотел. Мне было что доказать. Кроме того, у меня была еще такая важная мотивация, как гражданская гордость. Если бы Бразилия победила в третьем чемпионате, то приз Жюля Риме навсегда остался бы у нас.

В руководстве сборной произошли большие изменения, что пошло на пользу команде. Confederação Brasileira de Desportos (CBD), или Бразильскую конфедерацию спорта, руководящий орган в нашей стране, все еще возглавлял доктор Жоао Авеланж, но в 1966 году были сделаны соответствующие выводы, и он сменил состав всего технического комитета. Пресса, казалось, тоже понимала, что требовалось преодолеть на этот раз, и вся атмосфера подготовки к чемпионату была гораздо благоприятнее; все понимали, какая масштабная работа нам предстоит, и не относились к победе, как к свершившемуся факту.

Еще одним немаловажным фактором было само место проведения чемпионата. Я очень уважал мексиканских болельщиков, которые всегда хорошо относились ко мне и к «Сантосу». Также никаких неудобств мне не доставляла ни высота над уровнем моря, ни жара в тех городах, где должны были проходить матчи. Хотя, надо сказать, многие критиковали выбор Мексики в качестве принимающей страны.

Несмотря на то, что теперь к чемпионату относились со всей серьезностью, кое-что нас все-таки удивило. В начале 1969-го, например, когда до турнира оставался еще целый год, но подготовка уже началась, Жоан Салданья сменил Айморе Морейру на посту тренера. Салданья был уникальным человеком. Он начал свою карьеру, работая журналистом, очень любил футбол, в частности «Ботофаго», а в итоге оказался тренером клуба. Салданья был умен, остер на язык, а также привнес в работу тренера сборной много нового. Сначала казалось, что это разумная замена. Выбранные в команду игроки выглядели несколько рассеянными, а Салданья был настроен очень решительно. Вскоре он собрал всех и заявил: «Сантос» и «Ботофаго» – лучшие команды в Бразилии. Так что основой сборной будут игроки из этих клубов. Можете говорить, что угодно, но я своего решения не изменю!».

Салданья был очень интересным и всегда шутил. Он страдал от эмфиземы легких, но при этом считался отличным пловцом. Во время тренировок он часто говорил, что несмотря на то что у него было всего одно легкое (а еще он курил и пил), он все равно был в лучшей форме, чем любой из нас. Зачастую Салданья давал мне советы. Будучи журналистом, он устраивал нам импровизированные тренировки работы с прессой. Я не раз слышал от него: «Пеле, тебе надо научиться говорить. Смотри, если мы отправляемся тренироваться, например, в Порту-Алегри, нужно заранее выяснить имя самого известного пекаря и имя местного портного. Потом во время интервью ты должен сказать, что знаешь пекаря с самого детства, а этот портной шьет костюмы твоему папе». Мне эта идея показалась смешной, но он был абсолютно прав. Журналисты любят заставать публичных людей врасплох, поэтому зачастую нам приходилось выдумывать что-то прямо на ходу.

Но прямолинейность и твердость Салданьи стали проблемой. Он не принимал критику, и его взаимоотношения с бывшими коллегами – представителями прессы постепенно ухудшились. Он любил выпить, и во время сборов настроение у него было непостоянным. Однажды он даже угрожал тренеру «Фламенго» пистолетом. В другой раз он подрался с Жоао Авеланжем и проиграл. Когда его убрали с должности тренера сборной, он заявил прессе, что у команды большие проблемы. Он сказал, что Жерсон страдает от проблем с психикой, что у Леау, запасного вратаря, слишком короткие руки, а меня не возьмут в основной состав из-за близорукости.

Конечно, у Жерсона не было никаких проблем – просто у него был немного необычный характер. Леау порой не очень хорошо себя показывал на тренировках, но точно не из-за длины своих рук. А я? Смешно. Обследование показало, что у меня была легкая близорукость. Но такое встречается у многих футболистов, и мне это никогда не доставляло проблем. Теперь я шучу, что если бы не мое зрение, я бы забил две тысячи голов. Пресса, конечно, вовсю это обсуждала, и комментарии о моих физических показателях не утихали на протяжении всего чемпионата.

Авеланж дал работу тренеру Марио Загалло, моему старому товарищу по чемпионатам 1958 и 1962 годов. К тому времени с составом уже более-менее определились, но нужно было внести некоторые изменения. Салданья сказал, что основой команды будут «Сантос» и «Ботофаго», но как насчет хороших футболистов из других клубов вроде Тостао из «Крузейро»? Загалло дал ему шанс – и тогда пресса заговорила о том, что Тостао и Пеле были слишком похожи и потому не могли играть в одной команде. Они жаловались на то, что Ривелино и Жерсон играли на одной позиции, так что логично было бы выбрать из них. Но у Загалло был свой взгляд на ситуацию: «Команде нужны отличные, умные игроки. Давайте попробуем так и увидим, что из этого выйдет».

С Загалло у меня были очень хорошие отношения. «Ты должен понимать, что я не настаиваю на участии, – сказал я ему. – Если есть другой игрок, который справится на моей позиции лучше, не волнуйся, просто делай то, что, на твой взгляд, будет правильно. Я прошу только обо одном: будь со мной честен!» Мне не о чем было волноваться: Загалло был серьезным, искренним, трудолюбивым человеком, и тайных замыслов он не имел. Мы были состоявшимися футболистами, так что нас не надо было наказывать, на нас не надо было кричать и злиться. Более опытные игроки вроде меня, Жерсона и Карлоса Алберто могли дать свои советы касательно выбора игроков, и к нам прислушивались. Но сама идея того, что мы втроем выбирали команду, – полная чушь. Все происходило в атмосфере взаимного уважения и дружелюбия. «Любой уважающий себя начальник должен всегда прислушиваться к подчиненным», – говорил Загалло.

Отборочный этап прошел легко. Мы играли в шести матчах и одержали победу в каждом. Я забил шесть голов, включая один-единственный победный гол в матче против Парагвая, что обеспечило нам путевку в Мексику. Наша сила заключалась в том, что костяк команды остался неизменным, таким, каким его сделал Салданья. Около полутора лет мы играли бок о бок, и мы отлично понимали друг друга. В те времена сборные обычно собирались примерно за два месяца до Чемпионата мира. Но мы долго играли вместе. Думаю, это дало нам огромное преимущество, и благодаря этому команда 1970 года стала лучшей сборной в истории.

Процесс подготовки был очень профессионально организован. Загалло привлек, например, Клаудио Коутиньо и Карлоса Алберто Паррейру (который позже сам стал тренером и привел свою команду к победе на Чемпионате мира 1994 года). Перед началом турнира мы провели в Мексике три недели, чтобы привыкнуть к жаре. Несмотря на ужасное пекло, мы переносили зной легче европейцев, и акклиматизация прошла быстрее, чем рассчитывало наше руководство. Нас тщательно охраняли – когда в полицию Мексики сообщили, что готовится мое похищение, они даже арестовали венесуэльца, который, по их словам, и был главарем. С тех пор полиция стала серьезнее относиться к охране тренировочных лагерей Бразилии и других команд нашей группы, в которую входили Англия, Чехословакия и Румыния.

Мы использовали современные технологические достижения. Дизайн наших футболок был изменен, и теперь у ворота не скапливался пот, а форма каждого игрока изготавливалась по его параметрам. Чтобы добиться этого, провели уникальное исследование – оно было настолько замысловатым, а специалисты так детально проанализировали физиологию каждого футболиста, что над нами даже посмеивались, вероятно, считая, что мы слишком акцентируем внимание на мелочах. Но все и на самом деле было серьезно. Более 90 000 000 человек дома рассчитывали на то, что мы привезем кубок. После катастрофы 1966 года мы могли проиграть только сильнейшей команде, но ни в коем случае не из-за недостаточной подготовки или слабой тактики.

Мы регулярно собирались все вместе, и помню, как на одном из первых собраний я говорил о нашем долге. Отчасти я хотел напомнить более юным игрокам о том, что они приехали работать, а не развлекаться. Как всегда, Загалло меня очень поддерживал.

Еще одним ключевым фактором всей кампании стали молитвы. На протяжении турнира мы молились почти каждый день, обычно после ужина. Но это был необязательный ритуал, не все из нас даже были католиками. Началось все с того, что я разговаривал с Бразилией по телефону, и Роуз мне рассказала о том, что вся семья собиралась, чтобы помолиться за нас. Мне очень понравилась эта мысль, и я даже прослезился, представив себе, как мы будем молиться всей командой. Сначала я поговорил с Рожерио и Карлосом Алберто. Они тотчас же согласились. Мы поделились нашей идеей с Антонио ду Пассо из руководства, и ему она также понравилась. Затем к нам присоединились Тостао и Пиацца, а также Марио Америко. Всего в делегации было около сорока человек, и постепенно все собрались. Мы каждый день находили, за что помолиться – за больных, за войну во Вьетнаме, за здоровье тех, кто нуждался в наших молитвах. Мы никогда не просили победы на Чемпионате мира. Мы просили только о том, чтобы никто не получил серьезных травм, и об удаче. Я верю, что это сплотило нас. Дух людей просветлел. Мы жили как настоящая семья, мы культивировали взаимоуважение, мы запретили ругательства. Мы все отлично ладили. Как мы могли проиграть?

Я всегда был очень религиозен. Я родом из семьи католиков, я преисполнен веры и всегда ищу Бога на своем пути. В детстве мне разрешали играть с другими мальчишками только после посещения мессы в церкви. Я должен был следовать обычаям, которых придерживались мои родители; будучи ребенком, я уверовал именно благодаря им. Любовь к семье и уважение к людям формирует мою жизнь и дает мне огромную духовную силу. Бог даровал мне талант, и я всегда чувствовал, что должен развивать его во благо. В Чили в 1962 году я ясно осознал, что был простым смертным, выполняющим определенную миссию. Я чувствовал, что, поскольку всем нам суждено умереть, мы должны уважать жизнь, приносить пользу, обращаться с другими так, как мы бы хотели, чтобы они обращались с нами. То, кем я стал, всем, чего я добился, я обязан Богу. Моя вера помогла мне на моем пути. Я признаю все религии, мне абсолютно все равно, каковы их истоки, потому что я верю, что все пути ведут к Богу. Мы должны уважать своих соседей, их веру и их религию, если они не причиняют никому зла.

* * *

Наш первый матч состоялся 3 июня 1970 года, мы играли против Чехословакии под палящим солнцем на стадионе «Халиско». Посмотреть на нас пришли 53 000 человек. Наша команда состояла из Феликса, вратаря, капитана Карлоса Алберто, Брито, Пиацци, Эвералдо, Клодоалдо, Жерсона, Жаирзиньо, Тостао, Ривелино и меня. Одиннадцать основных игроков сборной. Многие заволновались, когда Петраш открыл счет, а некоторые комментаторы даже нашли в этом подтверждение того, что мы были командой атакующих, лишенных защиты. Но я знал, что наша сборная являлась достаточно сильной для того, чтобы изменить ход игры, и наши противники были уже не те, что в 1962 году. Да и я истратил далеко еще не все силы, как говорил тренер.

Десять минут спустя Ривелино сравнял счет, выполнив сильный свободный удар после того, как меня задержали на краю поля. А вскоре после этого я почти забил гол, ударив с дальней дистанции. Этот удар снова и снова показывали по телевизору – дерзкий ход, который стал бы еще прекраснее, если бы чертов мяч попал в ворота. Произошло это, когда Клодоалдо освободил меня, и я увидел, что чешский вратарь, Виктор, вышел далеко из ворот. Я уже замечал раньше, что он так делал, а защитники в это время были в замешательстве, несомненно, ожидая, что я побегу с мячом. Вместо этого метров с шестидесяти я запустил мяч мощным ударом. Мяч быстро и высоко летел к цели, постепенно снижаясь, а в глазах Виктора показалась тревога, и он немедленно рванул к своему посту. У него не было никаких шансов блокировать этот удар, но мяч не пересек линию ворот. Ему не хватило каких-то нескольких сантиметров! И, к сожалению, сколько бы запись ни пересматривали, результат от этого не менялся. После матча журналисты спрашивали меня о том, решился ли я на этот удар только ради того, чтобы доказать, что у меня не было близорукости. Но это не имело к ней никакого отношения! Пусть мяч и не попал в ворота, этот маневр вдохновил нашу команду, и после этого Бразилия доминировала на поле.

Во втором тайме я с лета забил гол, приняв пас на грудь, развернувшись и ударив, как только он упал; а потом Жаирзиньо забил еще два гола, причем второй – заслуга его личных усилий. Мы победили с отличным счетом 4:1, но теперь нам предстояло соревноваться с чемпионами мира, английской сборной. Многие считали грядущий матч столкновением двух гигантов турнира.

Англия испытывала трудности во время подготовки к чемпионату, во многом из-за ошибок менеджера, сэра Альфа Рамсея, который не понравился мексиканской публике тем, что позволил себе несколько опрометчивых комментариев. Но команда у них была очень хорошая – в их составе выступали Мур, Бобби Чарльтон и Гордон Бэнкс, три футболиста, которые могли бы играть за любую бразильскую команду.

Мы встретились через четыре дня после матча с Чехословакией, также на стадионе «Халиско», но на этот раз за нами наблюдали 66 000 болельщиков. Солнце снова обжигало, а матч начался в полдень, что было продиктовано телевизионщиками (во время проведения чемпионата это вызвало немало противоречий), но мы знали, что англичане будут ощущать жару и влажность больше нас. Мы были уверены в себе, но уважали соперников. Мы знали, что матч будет непростым: Жерсон получил травму, а у Англии была превосходная защита, но Загалло убедил нас сохранять спокойствие и не ждать, что победа дастся нам легко. Как и во многом, он был прав.

Уже через десять минут после начала стало понятно, что сломать эту защиту будет очень непросто. Тогда произошел еще один знаменитый маневр турнира 1970 года – великолепный сейв Гордона Бэнкса. Жаирзиньо обошел английского защитника, Терри Купера, и осуществил идеальную поперечную передачу на штрафную площадь. Подпрыгнув, я ударил мяч головой и отправил его прямо в ворота. Удар был образцовым, и я знал, что забил гол, пока смотрел, как мяч летит в сетку. Но тут, откуда ни возьмись, – по сути, из-за другой штанги – выскочил Бэнкс, которому невероятным усилием удалось перекинуть мяч через перекладину. Это был лучший сейв как этого, так и многих других турниров. И вскоре после маневра он снова великолепно взял удар. Бэнкс показал себя во всей красе, и именно благодаря ему у Англии был шанс на победу.

Но мы были вознаграждены за наше терпение, и вскоре вместе забили прекрасный гол. Началось все с Тостао, который обошел троих англичан, в частности, он пробросил мяч между ног безупречного Мура, после чего мяч попал ко мне. Но вместо того, чтобы забить его в ворота, я аккуратно передал его Жаирзиньо, который заработал единственный гол за весь матч. Мы лидировали со счетом 1:0, и до конца игры никто больше не забил ни гола.

Третий матч против Румынии оказался худшим нашим выступлением. Я забил два гола, и Жаирзиньо забил третий, но мы не должны были позволять румынам обойти нашу защиту и забить дважды. Удача нам не сопутствовала. Мы пострадали от излишней самоуверенности, и почти были наказаны за это отважной и слаженной румынской командой. Но, по крайней мере, мы преодолели отборочный этап – мы играли в трех матчах и в трех матчах же победили.

* * *

В четвертьфинале мы выступили против Перу, команды, которую мы хорошо знали, в частности, потому, что теперь их тренировал наш старый друг и товарищ по команде Диди. Он оказался столько же талантливым тренером, как и игроком, и сборная Перу прошла очень далеко, победив Болгарию и Марокко и дойдя до четвертьфинала, проиграв только Западной Германии, очень сильной команде. Они были хороши, но мы играли лучше, и 14 июня Бразилия одержала победу со счетом 4:2.

Это был самый приятный матч турнира – не только из-за связи с Диди или из-за того, что я познакомился со многими футболистами сборной Перу, когда путешествовал с «Сантосом», но из-за царившего на поле духа. Все сосредоточились на атаках, и игра протекала очень свободно. В частности, Тостао и Ривелино были великолепны, забив три гола. А Жаирзиньо добавил четвертый.

Так мы вышли в полуфинал, но по окончании матча с Перу мы понятия не имели, с кем нам предстояло играть. Перед тем как принять душ или переодеться, мы столпились вокруг радио, чтобы послушать трансляцию последних минут другого матча четвертьфинала между Уругваем и СССР на стадионе «Ацтека» в Мехико. Когда матч почти закончился, счет все еще был 0:0, и уже подходило к концу дополнительное время. Но в последние секунды маленький Кубилья, талантливый нападающий, завладел мячом и передал его Эспарраго, который забил гол. Позже много обсуждалось, не выкатился ли мяч за пределы поля, но гол засчитали, и русские выбыли. Таким образом, нам предстояло играть с Уругваем.

Я тут же вспомнил свое обещание, данное отцу в 1950 году, а также то ужасное поражение, нанесенное Уругваем на «Маракане». Я знал, что Бразилия не проиграла бы, если бы я вышел на поле, и теперь я мог отомстить. С тех пор Бразилии еще не приходилось играть против Уругвая в рамках Чемпионата мира, так что этот матч 1970 года был для меня особенным. Да и для остальной команды тоже. Помню ночь накануне 17 июня. Все шли в отель в Гвадалахаре и обсуждали, что самое главное для нас – победить Уругвай, даже если потом мы проиграем чемпионат.

«Вот уже двадцать лет они для нас – как кость в горле, – сказал кто-то хриплым от переполнявших его эмоций голосом. – Мы должны от них избавиться. Мы должны победить». Все те, кто спрашивал меня об этом матче, даже и не подозревали о том, насколько важна для меня была победа над Уругваем. В девятилетнем возрасте я так страдал, так много плакал и обещал, что однажды отомщу за поражение на «Маракане». Журналисты подняли шумиху и заставили нас понервничать. Прошлые результаты для некоторых игроков ничего не значили – Клодоалдо, например, самому было всего двадцать лет – но некоторые из нас помнили весь ужас 1950 года, а теперь мы были здесь, в Мексике.

Когда настало время матча, было непросто успокоить людей – все очень нервничали. Как только игра началась, я был поражен. Было такое ощущение, будто все мы были там в тот июльский день двадцать лет назад, и теперь совершали те же самые ошибки. Плохие пасы, слабая защита, мы никак не могли обойти соперников. Спустя двадцать минут мы проигрывали со счетом 0:1. Гол забил Кубилья, который чуть не промахнулся, но в итоге все же запустил мяч в ворота под очень острым углом, удивив Феликса. Я попытался отыграться, застав врасплох вратаря Уругвая, Мазуркевича, в момент, когда он передавал мяч своим защитникам. Я подметил эту привычку и решил, что в этом кроется его уязвимость. Но он справился и блокировал мой удар. У нас были и другие шансы – но уругвайцы жестко играли, порой даже жестоко, и нам не очень-то везло.

В какой-то момент Фонтес ударил меня по лодыжке, после того как сбил с ног в штрафной зоне. Не будь у меня защиты на ноге, он бы мне ее сломал. А испанский судья ничего не сделал. Но я отомстил. Позже я бежал по левому флангу, а Фонтес приближался ко мне сзади. Я знал, что он собирался выполнить грубый подкат, так что встретил его локтем. Удар был сильным. Судья наказал уругвайцев за несоблюдение правил – он видел, что игрок приближался ко мне с недобрыми намерениями. Я был рад, что попал ему по лбу, ведь если бы я угодил в нос или челюсть, то переломал бы ему кости. Помню, как подумал: «Боже! Локоть болит!» Представьте, каково было ему…

На протяжении моей карьеры я всегда защищался, если футболисты вели себя некорректно. Футбол – мужская игра. Но никогда я не был агрессивен сам. Меня лишь дважды удаляли с поля – и оба раза за то, что я спорил с судьей. Но я никогда не был замечен в агрессивном поведении. В 1970 году уругвайцы и защищались, и жестко играли: они пытались сдерживать соперника. В матче против Бразилии у них был лишь один решительный игрок, остальным же не хватало смелости.

Счет 0:1 держался вплоть до конца первого тайма, когда Клодоалдо, теперь успокоившийся, принял прекрасный пас от Тостао и сравнял счет. Когда мы вышли во втором тайме, то были уже совсем другой командой: мы контролировали игру, играли практично, быстро, разумно. Жаирзиньо и Ривелино забили голы, и мы упустили множество других шансов. Одна из моих попыток также запомнилась многим, хотя этот гол тоже не удался: принимая разрезающий пас, я обманул вратаря, уйдя влево от мяча, который продолжал двигаться вправо, а потом рванул к нему назад и запустил мяч в пустые ворота. Но он снова туда не попал. Так же, как и тот удар с дальней дистанции, что я исполнил в матче против Чехословакии, – этот маневр был бы намного эффектнее, если бы мяч попал в ворота; до сих пор мне часто снится этот момент. Тогда я не думал о том, как будут выглядеть мои удары – я всего лишь хотел, чтобы Бразилия победила, я стремился забить как можно больше голов, и в тот момент подобные маневры казались мне очень удачными. Но порой что-то идет не так, и крайне важно относиться к таким случаям философски.

Наша сборная превосходила сборную Уругвая, как и в 1950 году. Отличие заключалось в том, что сейчас, двадцать лет спустя, лучшая команда одержала победу.

* * *

Команда, которую впоследствии назовут «прекрасной», лучшая команда за историю футбола, прошла в финал Чемпионата мира. Бразилия в четвертый раз добралась до самого главного матча крупнейшего турнира. Нашими соперниками были итальянцы, дважды побеждавшие на Чемпионате мира. В этот раз они обошли Западную Германию со счетом 4:3 в дополнительное время в полуфинале, одержав верх после того, как Беккенбауэру удалось изменить ход игры.

Большая часть голов была забита в дополнительное время: итальянцы всегда славились сильной защитой – они называли это catenaccio, или «засовом» – стратегией, позволявшей им порой вообще не пропускать соперников. И теперь наша неумолимая сила должна была столкнуться с их стойкой защитой; несмотря на то что мы были фаворитами турнира, мир с любопытством наблюдал за тем, кому же удастся превзойти соперника – ожидалось, по телевизору матч соберет миллиард зрителей.

Более 100 000 болельщиков присутствовали на стадионе «Ацтека» тем жарким июньским днем. Наш состав с полуфинала не менялся: Феликс, Карлос Алберто, Брито, Пиацца, Эвералдо, Клодоалдо, Жерсон, Жаирзиньо, Тостао, Пеле, Ривелино. У итальянцев были свои очень хорошие игроки, включая Анджело Доменгини, нападающего, защитника Факкетти и Марио Бертини, который доставлял много неприятностей, но был слишком умен для того, чтобы попасться судье. Трудность итальянцев заключалось в том, что для победы им нужно было изменить план игры – нападать на нас, чего они не сделали. Они защищались и старались подавить нас, но давление было слишком велико. Многие из нас в тот день были в ударе, в том числе и я – это было одно из лучших моих выступлений за сборную Бразилии.

Первый гол мы забили через восемнадцать минут после начала матча, когда Ривелино передал мяч мне, ожидавшему его на штрафной площади. Я выгадал момент, подпрыгнул и запустил мяч мимо вытянутых рук вратаря Энрико Альбертози. У Жерсона и Карлоса Алберто было много свободного пространства, тогда как итальянцы не лезли на рожон и старались мешать нам забивать. Спустя тридцать семь минут начало казаться, что их тактика могла сработать – всю игру мы лидировали, но когда Клодоалдо совершил ошибку и ударом пяткой отправил мяч в пустоту, его подобрал Бонинсенья, которому удалось обойти отчаявшегося Феликса и забить гол. Италия сравняла счет – могла ли catennacio и контратака принести им победу?

Спустя сорок пять минут я придумал, как забить мяч, и тут свисток судьи оповестил о перерыве – я не мог поверить в нашу удачу и во время перерыва сосредоточился на обдумывании своего решения.

Но втором тайме мы взяли игру под контроль, поскольку Италия не могла использовать свое психологическое преимущество. Жерсон использовал все доступное ему свободное пространство и спустя шестьдесят шесть минут с длинной дистанции забил гол. Через пять минут мяч в ворота отправил и Жаирзиньо, став первым футболистом, забившим по голу в каждом раунде финала Чемпионата мира. Италия в отчаянии заменяла футболистов, но никто уже не сомневался в результате. Мы начали просто получать удовольствие от игры. За четыре минуты до конца исход матча между нападением и защитой был решен. Мы знали, что итальянцы опекали каждого игрока, и что Факкетти, левый защитник, следовал за Жаирзиньо. Так что когда Жаирзиньо уходил с правого крыла, там оставалось свободное пространство, которое мы назвали «авеню». Несколько раз во время первого тайма мы пытались использовать его, но у нас ничего не получалось. Тогда ближе к концу второго тайма Тостао получил мяч, сделал пас Жаирзиньо, а тот передал его мне. Я видел, что Факкетти стоял за Жаирзиньо, и понял, что за мной никого нет. Поскольку я знал, что Карлос Алберто будет приближаться, я передал мяч ему. На тренировках мы часто оттачивали этот маневр, и потому все вышло замечательно. Карлос Алберто стремительно обошел Альбертози. Итоговый счет был 4:1.

Мы с Карлосом Алберто прекрасно друг друга знали, и на поле, и за его пределами. На протяжении пяти лет мы вместе играли в «Сантосе», и за это время у нас развились прекрасные взаимоотношения. Я даже представил его знаменитой актрисе Терезинье Содрэ, с которой он отчаянно мечтал встретиться, несмотря на то что на тот момент был женат. Конечно, я не одобрял этого, но в конечном итоге мой товарищ заключил брак с Содрэ. У Карлоса Алберто в Рио есть глубоко верующая тетя, которую он привозил ко мне каждый раз, как я получал травму, чтобы мы все вместе помолились. Мы хорошо чувствовали друг друга, что и продемонстрировали в финале Чемпионата мира.

После свистка на стадионе началось нечто невообразимое. Люди отовсюду бежали на поле, за какие-то секунды охотники за сувенирами сорвали с нас футболки и даже шорты – я сам снял свою майку, чтобы мне не оторвали вместе с ней голову. Болельщики подняли нас на руки, и лишь через несколько минут мы смогли добраться до раздевалок и прийти в себя. Мне удалось улучить спокойную минутку лишь в душе, где поблагодарил Бога и семью за то, что они помогли мне достичь этой великой победы. Пока я мылся, меня одолевал журналист, который каким-то образом умудрился пробраться в раздевалку – я знал его, он был одним из тех, кто распускал слухи о моем плохом зрении. Журналист встал передо мной на колени, сверху на него лилась вода, а он молил простить его за все то, что он написал. Помню, я ответил ему, что его простит Бог.

Потом мы вернулись на поле, чтобы забрать приз Жюля Риме, который нам вручал президент Мексики, – и, поскольку мы выиграли его в третий раз, было решено оставить его нам навсегда. Те сильные эмоции, те слезы радости в глазах Карлоса Алберто, поднимавшего кубок над головой, не сравнить ни с чем. Ну, разве что с аналогичным моментом в 1958 году, когда кубок держал Беллини. Но на этот раз я в полной мере осознавал значение подобного события, понимал, что это значит для людей в Бразилии. Я участвовал в каждом матче и при этом остался целым и невредимым, поэтому у меня было такое ощущение, будто я достиг всего, чего хотел.

Остались ли у меня какие-нибудь сожаления? Да, есть одна мелочь. Я бы с удовольствием забил на Чемпионате мира гол бисиклетой – что мне часто удавалось делать, играя за «Сантос» и потом за «Космос». Но мне ни разу не довелось исполнить это на Чемпионате мира. Как только я ни отправлял мяч в ворота – и головой, и правой ногой, и левой, и свободным ударом, но ни разу не перекидывал его через голову. Забавно, но те голы, которые не получились у меня в 1970 году, запомнились больше, чем удары, которыми я все же запустил мяч в ворота. Я говорю о сейве Бэнкса, о том, как я обхитрил вратаря. Я бы предпочел не делать ничего из этого, но зато забить бисиклетой. Это мой личный пунктик, по сути просто ерунда, но именно об этом я мечтаю.

Глава 7. Первые прощания

«Его секрет крылся в импровизации. Он все делал в одно мгновение. Он обладал невероятным чутьем».

Карлос Алберто Торрес, бразильский футболист, чемпион мира

Сразу за триумфом 1970 года в Мексике последовали привычные уже приемы, банкеты, поздравления – все это было очень приятно, но и вместе с тем утомительно. В нашу честь устроили праздничный ужин, а потом некоторым из нас позвонил генерал Эмилиу Медиси, президент Бразилии. В 1964 году в Бразилии начался период военной диктатуры, и Медиси, пришедший к власти в 1969 году, был известным фанатом футбола. Он даже посеял некоторые волнения в сборной, заявив перед Чемпионатом мира, что хотел бы, чтобы его любимый футболист, Дада Маравилья, вошел в команду. Такая вот Бразилия – перед Чемпионатом мира каждый хочет высказаться, даже президент.

Медиси снова лично поздравил нас несколько дней спустя, когда мы прилетели домой в Бразилию на прием в президентский дворец. Он говорил о том, как он гордится нами и как рад, что мы привезли на родину трофей: конечно, он видел определенное политическое преимущество в футбольном превосходстве Бразилии – для страны и правительства это прежде всего хороший пиар – но было также очевидно, что он на самом деле любил футбол и был искренне рад нашей победе.

В то время многие говорили о том, что диктатура использовала футбол в своих целях. Будучи игроком, я не чувствовал никакого давления со стороны правительства, хотя некоторые члены нашего технического комитета и были военными, например командир запаса Клаудио Коутиньо. Во время подготовки он сказал нам, что победа Бразилии очень важна, поскольку она помогла бы успокоить народ.

По мере того, как до нас стала доходить важность этого свершения, мы сами начали размышлять о чудесном турнире. Газеты наперебой писали о том, как правильно то, что наш свободный стиль игры превзошел защищающийся подход итальянцев. И это соревнование было очень инновационным – на Чемпионате мира 1970 года впервые разрешили замены до трех игроков. Но лично для меня эта прекрасная идея несколько запоздала – как бы она мне пригодилась в Чили в 1962 году или в Англии в 1966-м, когда я вынужден был остаться на поле просто для того, чтобы сохранять численность команды. На этом чемпионате также ввели желтые и красные карточки. Их придумал судья Кен Астон, контролировавший позорную и жестокую «Битву при Сантьяго» между Чили и Италией в 1962 году и позже ставший председателем судейской комиссии ФИФА. Благодаря этому нововведению больше не возникали нелепые ситуации вроде тех, что можно было наблюдать в 1962 году на матче Чемпионата мира между Аргентиной и Англией. Тогда судья, говоривший по-немецки, удалил с поля аргентинца Раттина, и очень много времени было потрачено впустую из-за того, что никто не мог понять друг друга.

«Победителем» Чемпионата мира 1970 года стал сам футбол: об этом СМИ говорили единодушно. И я был невероятно счастлив, что именно наша сборная олицетворяла дух командной игры. Задача состояла в том, чтобы сохранить его и распространить и на другие страны, что было непросто при том условии, что от нас стали все чаще требовать победы любой ценой.

Но в Рио, куда мы прилетели из Бразилии на дальнейшие празднования, у меня было больше забот. В частности, я хотел связаться с Роземери, которая уже была на седьмом месяце беременности. Поздно ночью я, наконец, дозвонился до Сантоса, и как же здорово было услышать ее голос! Она сказала, что я нужен ей рядом, и на следующий день я рванул домой. Тогда оказалось, что в Сан-Паулу планировался парад в нашу честь, но я уже был в пути. Позже меня критиковали за то, что я покинул команду, что было несколько несправедливо: если бы мы заранее решили, что все будем участвовать в программе, разумеется, я бы остался с товарищами.

Наш сын, Эдсон Шолби ду Насименту – Эдиньо – родился 27 августа 1970 года. Когда я впервые взял его на руки, то сказал, что он может стать тем, кем захочет, и ему вовсе необязательно играть в футбол. Для меня это не имело никакого значения. Мы с его мамой Роуз просто желали лучшего для нашего мальчика. В конце концов, все родители хотят дать своим детям то, чего они сами были лишены, все то, за что им приходилось бороться. И я был не исключением и думал только о том, что Эдиньо продолжит учебу, равно как и Келли и все наши любимые дети.

Поскольку моя семья увеличилась, я решил, что мне следует позаботиться о будущем: было пора заполнить пробелы своего образования. Я, наконец, вернулся к учебе. Я хотел получить диплом, и, согласно традиции, мне, как студенту первого курса, сделали короткую стрижку – вот почему в Мексике у всех короткие волосы, прически, известные как «стрижка Пеле».

В юном возрасте я не очень хорошо учился – я уже рассказывал, каким я был непоседой. Будучи ребенком, я хотел только играть. Многие проходят через этот этап, веря в то, что жизнь – это сказка, и нам никогда не придется взрослеть. Восхищаюсь людьми, которые могут посвятить себя учебе еще в детстве. В 1970 году, когда я уже повзрослел, желание учиться все еще меня не покидало. В этом возрасте многие осознают, как много они еще не сделали. Я уже был взрослым и понимал, что мне очень пригодится в жизни академическое образование; и более того, я начал испытывать недостаток понимания себя как личности. Кто я такой? Кем я был? Просто футболистом? Нет, это должно быть нечто большее. Я много раз посещал школы, университеты, больницы и разные компании, где говорил о футболе. Я чувствовал, что должен сделать свои выступления лучше, полнее. Но я понимал, что мне не хватает именно образования. У меня не было базы, ну или почти не было. Я встречался с более образованными людьми и решил наверстать все упущенное. Моим детям это послужило бы хорошим примером, да и мне, конечно же, пошло на пользу.

Когда становишься родителем, понимаешь, насколько это все важно, и как безрассудно тратится время на жалобы на школу. Тогда я начал задумываться о том, чтобы уйти из футбола. К тому времени я уже немного устал от бесконечных перелетов и ночах в отелях. Я хотел изучать физическую культуру, так я бы, по крайней мере, остался в своей области. Но этот путь был непрост.

Больше всего на исполнение этой мечты меня вдохновил профессор Жулио Маццеи, именно он мне всегда говорил, что я должен учиться. Когда я рассказал ему, что подумываю об этом, он очень обрадовался и заверил меня, что я могу рассчитывать на его помощь. Он говорил, что важно быть не лучшим спортсменом в мире, а самым умным спортсменом в мире. Когда мы отправлялись в поездки с «Сантосом», он часто брал с собой книги и преподавал нам импровизированные уроки английского и испанского.

Я уже окончил начальную школу, так что для того, чтобы изучать физкультуру в колледже, мне надо было получить свидетельство об окончании средней и пройти курсы подготовки к вступительным экзаменам. Для того чтобы чего-то добиться, нужно сделать первый шаг, и я страстно хотел достичь своей цели. Это было непросто, если учесть все мои футбольные обязательства и прочие дела. Я целый год прилежно учился – каждую свободную минуту я проводил за рабочим столом, читал и писал. Профессор Маццеи стал мне старшим братом, вторым отцом. На самом деле, в итоге я даже стал звать его «папой». Так профессора называла и его жена, подхватив эту привычку от детей.

Когда я, наконец, вошел в зал, чтобы сдать экзамен, профессор Маццеи заметил, что я нервничал, – и неудивительно! Он обернулся и сказал: «Расслабься, Пеле. Не переживай – ты усердно работал, ты много учился. Ты хорошо подготовился, так что даже не думай о неудаче». Я вспомнил дорогу в Сантос, когда Валдемар де Брито сказал мне то же самое – фраза «Расслабься, Пеле» осталась со мной. Я сдал экзамен и получил аттестат. Это значило, что теперь я мог двигаться дальше и готовиться к поступлению в университет. Я учился еще один год. Но я был сосредоточен на своей задаче, а профессор Маццеи всегда находился рядом, как и обещал.

Наконец, я был готов. Я сдавал экзамен в Апаресиде, красивом городке в долине Параиба на границе между Сан-Паулу и Рио-де-Жанейро. Мой старый друг Зито – товарищ, одержавший со мной победу на Чемпионате мира 1958 и 1962 годов и какое-то время являвшийся моим партнером по бизнесу, владел фермой в Апаресиде, и там я ночевал накануне экзамена. Когда я проснулся утром, то увидел оседланную лошадь, готовую отвезти меня к месту проведения экзамена. Я чувствовал себя настоящим Дон Кихотом на коне, двигающимся навстречу важному событию.

Мне удалось совладать с нервами, и когда я уходил, я был уверен, что сдал. Неделю спустя пришло письмо с подтверждением – двери колледжа, наконец, были открыты передо мной. Я вернулся к учебникам, и борьба продолжилась. Профессор Маццеи теперь стал увереннее, и он воодушевлял меня каждый день. Помимо физкультуры мне нужно было подтянуть историю Бразилии и математику. Я чуть было не завалил заплыв на двадцать пять метров. Невозможно научиться плавать, сидя на берегу реки или моря, и в Бауру я однажды чуть не утонул. Так что для того, чтобы сдать этот тест, мне пришлось усердно поработать. Наконец, я оказался на третьем этапе своей борьбы за диплом.

Курс в Университете Сантоса длился три года. Помимо всего, связанного с фитнесом и спортом, он включал в себя множество разных предметов вроде психологии, философии и истории. Я приободрился, когда узнал, что помимо меня тут было еще много других спортсменов, и в тяжелые времена мы поддерживали друг друга. Занятия начинались в половине восьмого утра, и никаких послаблений не было. Профессоров не интересовало, что вечерами я профессионально занимался футболом, я все равно должен был сидеть с остальными студентами. Наконец, я окончил университет вместе с ними – это был невероятно волнительный момент. Еще раз подчеркну, что стоит отдать должное профессору Жулио Маццеи – моя учеба увенчалась успехом во многом благодаря его почти родительской заботе.

Я получил диплом не для того, чтобы стать тренером, – я никогда к этому не стремился. Я сделал это для того, чтобы подать пример: когда хочешь кем-то стать, нужно за это бороться. Я преуспел, с каждой точки зрения, только благодаря тому, что я решил продолжить учебу и придерживался этого курса. Тот же самый совет я дам всем молодым людям, спортсменам и нет – очень важно получить образование. И решимость приносит успех.

* * *

Победа на Чемпионате мира 1970 года заставила меня задуматься об уходе из футбола, прежде всего из сборной, чтобы проводить больше времени с семьей. Теперь у меня было двое детей, а поскольку я много путешествовал, все обязанности по уходу за ними ложились на Роземери. Дондиньо, мой папа, всегда говорил, что нельзя останавливаться, когда люди просят тебя остановиться. Все нужно делать в свое время, так тебя лучше запомнят. Неприятно видеть, как кто-то сдает позиции. Я был на самой вершине; я сыграл свой лучший Чемпионат мира, я забил тысячу голов, я был известен. Так что я дал понять, что не стану участвовать в следующем Чемпионате мира, а также стал готовить почву для поиска нового игрока под номером 10 в «Сантосе». Я не торопился уходить, но мне было важно обозначить свои намерения.

Сперва я попрощался со сборной, сыграв в двух прощальных матчах. Первый состоялся 11 июля 1971 года на стадионе «Морумби» в Сан-Паулу. Мы играли против Австрии. Я выступил только в первом тайме, но забил последний свой гол за Seleção. Всего в составе сборной я забил семьдесят семь голов – это национальный рекорд, и я этим горжусь. Последний прощальный матч прошел на «Маракане». Игра состоялась неделю спустя, 18 июля, а нашим соперником была Югославия. Еще один невероятный опыт. Для начала, на стадион набилось 180 000 человек – а ведь это даже не был соревновательный матч. Игра была ничем не примечательна, мы закончили со счетом 2:2, но я никогда не забуду, как меня провожали болельщики. Я не мог сосредоточиться на игре и я был на поле только первые сорок пять минут. Когда матч закончился, стадион скандировал: «Fica! Fica!» («Останься! Останься!»). Я сделал круг почета по стадиону в окружении детей, а толпа все еще просила меня не уходить. Я держал в руках свою желто-зеленую футболку и не мог сдержать слез.

После этого меня критиковали за то, что я так рано покинул интернациональный футбол, будучи в хорошей форме. Наверное, это было предсказуемо. Так всегда… Всем не угодишь.

Мой контракт с «Сантосом» истекал в следующем году, и, казалось, клуб хотел взять от меня максимум. Курочка, несущая золотые яйца, вот-вот была готова покинуть гнездо, и они собирались заставить меня играть, заработать для клуба как можно больше денег… За восемнадцать месяцев мы посетили Южную Америку, Карибские острова, Северную Америку, Европу, Азию и Австралию. Почти весь мир. Никогда еще в моей жизни не было столько аэропортов, отелей и разных стран. Я уже сыграл свой тысячный матч за «Сантос» против «Трансвааля» в Парамарибо в Суринаме. Казалось, что они хотели выжать из меня еще несколько сотен перед моим уходом.

Все это время мое отношение к клубу постепенно менялось. Я получал все меньше удовольствия от игр. Помимо постоянных путешествий – а я поклялся завязать с ними после рождения Эдиньо – структура клуба также претерпела много изменений, как среди команды, так и в менеджменте. Прежде всего появились новые тренеры – среди них был мой бывший товарищ Мауро, сменивший Антонио Фернандеса (его все звали Антониньо; он трагически погиб в автокатастрофе в 1973 году). Мауро был настоящим джентльменом и капитаном сборной Бразилии в 1962-м. Он также считался хорошим тренером, любившим осторожный стиль игры, больше полагавшийся на защиту. Когда он пришел в «Сантос», команда уже растеряла свою мощь, которой обладала в прошлом.

Спустя какое-то время сменилось и руководство, и они уволили Мауро через полгода работы. Ему на смену пришел Жаир да Роза Пинто, еще один мой товарищ, который был в клубе, когда я только пришел в 1956 году. Он хорошо потрудился на команду «Америка» из Рио. Жаир знал, что «Сантос» не так силен, как прежде, но он все равно хотел придерживаться атакующего стиля игры. Но он допустил большую ошибку, уволив профессора Жулио Маццеи, который руководил программой физической подготовки, – и это было непростительно! Когда Жаир ушел, также не добившись большого успеха, его место занял бывший полузащитник Пепе. Он был ветераном «Сантоса» и нашим старым другом. В 1974 году тренером стал бывший игрок «Бангу» Тим, который пытался заманить меня в команду, когда я еще был подростком. Тренеры сменяли друг друга, и целостности клуба это не шло на пользу. «Сантос» явно сдавал.

Я разрывался между тем, чтобы уйти совсем и заключить новый контракт на своих условиях. Я решил остаться еще на какое-то время, пока клуб еще был на плаву, и, само собой, из-за этого поползли слухи о моих нелепых требованиях, причем некоторые были по-настоящему абсурдными. В то время, пока я играл за «Сантос», клуб заработал более 20 000 000 долларов (конечно, в пересчете на современные деньги эта цифра была бы гораздо больше), и не думаю, что было бы преувеличением заявлять, что большую часть этих денег они получили благодаря мне. Когда я участвовал в матче, «Сантосу» платили больше, причем порой в два раза, и это факт. И еще стоит отметить, что после того, как я ушел, «Сантос» не провел ни одного матча за границей.

Многие говорят, что я обогащался в то время, как «Сантос» боролся за свое существование – но, разумеется, все было как раз наоборот. Меня всегда критиковали в СМИ, особенно в бразильской прессе, а во время этого периода нападки только участились. После того как я высказался о детях, забив тысячный гол, многие сочли это пустой демагогией. Но некоторые политики решили, что у меня были благие намерения. Это мне помогло, когда вместе с несколькими другими футболистами мы пошли на встречу к президенту Медиси, чтобы обсудить права футболистов. Это было задолго до введения правила Босмана в Европе (согласно которому игроки без контракта могут переходить в другие клубы), и в этом плане ситуация в Бразилии была очень тяжелой. Работа футболиста чем-то напоминала подневольный труд. Как только заканчивался контракт с клубом, футболист не мог играть за любую другую команду – ему нужно было получить разрешение клуба. И клуб был практически свободен в своих действиях. Не существовало никакого порядка выхода на пенсию, медицинской страховки. Я знал, что случилось с папой и с Васконселосом, и ни у одного из них не было гарантии занятости. На публике с футболистами, может, и обращались, как с богами, но условия труда у них были немногим лучше, чем у рабов. Помню, у нас в «Сантосе» был полузащитник, который начал встречаться с дочерью директора. Однажды он поссорился с ней, и директор настоял на том, чтобы его выгнали из команды. Его наказали потому, что у него не было тех прав, которыми наделены люди на других работах. Мы встретились с Медиси и, хоть и казалось, что он нам сочувствует, ничего предпринято не было. Лишь почти тридцать лет спустя правовой статус футболистов наконец изменился, и поспособствовала этому моя работа на посту министра спорта.

Я хорошо знал права футболистов в целом, а также свои права в частности. Я также многое понял во время обсуждения новых условий контракта с «Сантосом». Мое предложение было очень простым – я хотел в течение года играть на своих условиях, а затем еще год получать простую зарплату и передавать все гонорары и призовые деньги на благотворительность. Я заработал достаточно за год и знал, что могу спокойно уйти, если бы руководство не удовлетворило мои требования. Обсуждения шли неделями, прежде чем эти условия наконец приняли.

Так что я остался в клубе, за который играл всю свою жизнь, и пытался получить удовольствие от этих последних лет. Но со временем это становилось все труднее, поскольку «Сантос» менялся, и уходили люди, которые стали для меня семьей. Стало одиноко без друзей и коллег вроде нашего великолепного капитана Зито, Лулы, Антониньо, Мауро, Пепе, Коутиньо, Лимы и остальных. А особенно без Жулио Маццеи.

В 1973 году наступил очередной год путешествий. Мы снова начали его в Австралии. В дальшейшем мы играли в странах Персидского залива, в Египте и Судане, в Африке и Европе, в Германии, Франции, Бельгии и Англии. В Англии мы участвовали в двух матчах и проиграли в обоих со счетом 1:2 «Фулхэму» и 2:3 «Плимуту». Я забил в каждом матче, но прощание на английской земле было печальным. «Машина футбола» потеряла свой блеск, хотя порой что-то еще напоминало о былой славе. Помню, в частности, один матч, прошедший в июне того года, когда мы играли в США против «Балтимор Бэйс». Тогда я пробил угловой, и мяч улетел прямо в ворота, не коснувшись ни одного другого игрока. Единственный gol olimpico в моей карьере.

Провести матч против «Балтимора» предложил Генри Киссинджер, госсекретарь США. Это может показаться удивительным, но Киссинджер был и остается большим фанатом футбола, поэтому впоследствии он еще не раз окажет непосредственное влияние на мою карьеру. Матч в Балтиморе был организован в поддержку компании доктора Жоао Авеланжа, претендовавшего на пост президента ФИФА. Киссинджер видел, какое внимание было сосредоточено на бразильском футболе и на мне в частности, и он решил таким образом познакомить свою страну с этой игрой. С подобным аргументом спорить было невозможно: будучи фанатом футбола, он хотел, чтобы США играли не хуже остальных стран, а добиться этого можно было, только приведя самого известного игрока, а также приняв Чемпионат мира у себя. И то, и другое ему в итоге удалось.

Авеланж попросил меня помочь ему добиться высокой позиции в ФИФА. Выборы должны были состояться в 1974 году. Мы вместе путешествовали по США, Африке и Европе. Я поспособствовал тому, что он стал чуть известнее и привлек внимание делегатов ФИФА, особенно в Африке. Наши поездки были полны событий. Однажды во Франции мы давали интервью на радио, а какие-то политические эмигранты пытались попасть на сцену. Нам с Авеланжем пришлось ретироваться через черный ход! Тогда Авеланж относился ко мне, как к сыну. Его кампания увенчалась успехом, и он занимал должность президента ФИФА с 1974 по 1998 год.

Идея играть в США появилась в моей голове еще двумя годами ранее, когда я встретился с мужчиной по имени Клайв Туа и двумя его деловыми партнерами во время тура «Сантоса» по Ямайке. Клайв был главой футбольной команды в Нью-Йорке под названием «Космос», и однажды мы с ним разговорились, сидя у бассейна при нашем отеле. Клайв рассказывал о состоянии спорта в Америке, о том, как они пытались восстановить футбольную лигу. Но им были нужны звездные игроки, способные привлечь народ, который все еще души не чаял в бейсболе и американском футболе. Я слушал, как профессор Маццеи переводил его слова, уделяя им лишь половину своего внимания, поскольку я не мог взять в толк, какое отношение это имело ко мне. Но в конце концов ему удалось заинтересовать меня заявлением, что среди звезд футбола должен быть самый известный игрок, и он хотел бы предложить мне контракт с «Космосом».

«Деньги – не проблема, – сказал он. – Сколько бы это ни стоило!» Но вопрос был не в этом – я уже отказывался от огромных сумм, предложенных европейскими клубами. И хоть я еще не заключил новую сделку с «Сантосом», я намеревался завершить работу с этим клубом. Но я поблагодарил Клайва и отказался, и он ушел с пустыми руками.

Прошло два года, и я все еще не думал даже о «Космосе», но мои связи с Америкой крепчали. В 1973 году, например, я подписал контракт с «Pepsi-Cola», согласно которому мне предстояло работать над крупным проектом мастер-классов для детей – над так называемой Международной молодежной футбольной программой, в рамках которой я сотрудничал с Жулио Маццеи. Я решил попробовать – и получил огромное удовольствие. По прошествии первого года я продлил контракт еще на пять лет. Нетрудно представить, во что превратилась моя жизнь. Я играл в футбол, уделял время мастер-классам – и еще учился и тренировался.

Программа произвела фурор. Для тренеров, школ и игроков она была бесплатна. Мы с профессором побывали в шестидесяти четырех странах и давали мастер-классы по всему миру. Мы написали книгу и выпустили плакаты с тренировками профессора Маццеи и сняли обучающий фильм под названием «Pele: The master and his method»[6], который получил одиннадцать международных наград. На съемки фильма ушла уйма времени и сил, это было детище Гиоры Бреил из «PepsiCo», но это того стоило. И я по сей день горжусь нашей работой. Мы много снимали на стадионе «Вила Белмиро» в Сантосе, привлекая местных детей.

В 1973 году произошло еще кое-что: на «Маракане» проводился матч в честь Гарринчи. Хоть я и был очень занят, я не мог этого пропустить. Гарринча был величайшим правым нападающим из всех, что я видел и с кем имел удовольствие играть. Было приятно снова увидеть его в желтой форме (в тот день Бразилия играла против одиннадцати приглашенных футболистов от ФИФА), после того как он рано ушел из спорта в связи с травмой колена. У него также были личные проблемы, в частности с алкоголем, и он свернул на кривую дорожку. Я пытался ему помочь, предложив Бразильскому институту кофе взять его на работу, и в начале 70-х он жил в Италии и занимался рекламой. Мы все хотели, чтобы он справился со своими проблемами, он был иконой футбола.

Самое печальное событие в истории Гарринчи произошло несколько лет спустя. Все хотели чествовать знаменитого игрока, и он принял приглашение поучаствовать в карнавале в Рио. Что касается меня, то я не раз получал приглашение на подобные парады, но я всегда отказывался: ведь если бы я пошел с одной школой самбы, все остальные затаили бы на меня обиду, чего совершенно не хотелось. Как бы то ни было, Гарринча участвовал в параде вместе с одной из самых популярных школ самбы, «Мангейрой». Я наблюдал за карнавалом по телевизору и, увидев своего друга, чуть не расплакался. Он сидел на платформе, словно не понимая, что происходит вокруг. Гарринча казался изнуренным, в нем будто совсем не осталось жизни. Это было одно из самых печальных зрелищ, что мне довелось увидеть.

Чудовищный позор. Все хотели ему помочь, но в конце концов никто так и не мог до него достучаться. То же самое произошло и с Джорджем Бестом. Мы все хотели его спасти, но никому этого не удалось.

Гарринча умер в 1983 году. Я не ходил на его похороны. На самом деле я не переношу вид мертвых с тех пор, как в детстве увидел того погибшего пилота. Я предпочитаю молиться в одиночестве.

* * *

Я завершил свою международную карьеру, но перед Чемпионатом мира 1974 года, проходившим в Западной Германии, меня уговаривали передумать. Одной из причин было то, что я все еще отлично играл за «Сантос». В 1973 году наш клуб стал чемпионом Паулисты, а я снова получил звание лучшего бомбардира соревнования. (На самом деле в том году было два чемпиона, что произошло из-за колоссальной неразберихи во время решающего матча против «Португезы». По окончании основного и дополнительного времени счет был 0:0, и вся надежда возлагалась на пенальти. Мы забили два гола, и у «Португезы» оставалось еще два пенальти. Но судья Армандо Маркес неправильно подсчитал количество пробитых ударов и забитых мячей и остановил встречу – это означало, что мы стали чемпионами. Болельщики и команда ликовали. Тренер «Португезы» понимал, что судья не прав, но он также осознавал и тот факт, что выиграть в серии пенальти его команде будет сложно, поскольку им оставалось надеяться только на то, что мы не реализуем оставшиеся удары. Поэтому он быстро увел команду со стадиона и посадил ее в автобус. Когда Армандо Маркес понял свою ошибку, «Португезы» уже и след простыл. Их тренер сделал отличный ход. На следующий день федерация Паулисты решила не переигрывать и объявила обе команды победителями. Я был последним пенальтистом «Сантоса» и расстроился из-за того, что не смог исполнить свой удар – забить победный гол в финале чемпионата было бы приятно.) Моя статистика в Паулисте была хорошей: с тех пор, как я впервые принял участие в турнире, я одиннадцать раз становился лучшим бомбардиром, а «Сантос» удостаивался звания чемпиона десять раз.

Что касается участия в сборной Бразилии, то на меня давили с разных сторон. Президент Эрнесту Гейзель, вступивший в эту должность в 1974 году, его жена и некоторые другие политики хотели, чтобы я вернулся в Seleção. Но к тому времени я уже был наслышан о том, что военный режим делал с некоторыми студентами, о том, как изгоняли знаменитых певцов, многие говорили о пытках. Дочь Гейзеля приходила ко мне, прося передумать. Но я не собирался менять своего решения.

Жоао Авеланж, глава Confederação Brasileira de Desportos, готовящийся вступить в должность президента ФИФА, также уговаривал меня поехать в Германию. С ним заодно был тренер Марио Загалло. Он был обеспокоен тем, что не мог найти старым игрокам достойную замену. Помимо меня из сборной ушли Тостао, Жерсон и Карлос Алберто. «Я бы хотел рассчитывать на твой талант, – сказал мне Загалло. – Ты мог бы решить серьезную проблему с нападением». Он думал, что если бы у Бразилии был Пеле, то они были бы готовы к чемпионату.

Я всегда очень уважал Марио Загалло. После того как мы победили на Чемпионате мира 1970 года, мы с Брито решили выпить воды в раздевалке, когда я почувствовал, как кто-то коснулся моего плеча. Я подумал, что это был очередной журналист, и не повернулся, пока Брито не сказал: «Эй, мужик, это Загалло». Я тут же встал. Мы с тренером обнялись и расплакались. Я сказал ему: «Мы должны были быть вместе, чтобы трижды стать чемпионами – это могло случиться только с тобой». И я на самом деле имел это в виду – он был со мной в 1958 и 1962-м, и привел нас к победе в 1970-м, будучи тренером. Карлос Алберто Паррейра, который долгое время был тренером сборной, а тогда, в 1970 году, работал членом технического комитета Загалло, является еще одним большим его фанатом и считает его лучшим тренером в мире. Но я твердо решил, что не буду играть – я озвучил свои причины в 1971 году, и с тех пор они не изменились.

Но я все же хотел посетить этот турнир и рассматривал некоторые варианты, в частности предложение поработать комментатором для бразильского телевидения. Когда об этом стало известно, многие начали протестовать, заявляя, что я не вхожу в соответствующий профсоюз, что у меня недостаточно опыта, и так далее. От этой идеи пришлось отказаться. Я должен был рекламировать «Pepsi» в рамках контракта Международной молодежной программы, и у меня была очень привлекательная причина быть на начале турнира. Вместе с Уве Зеелером, великолепным немецким футболистом, нас пригласили поучаствовать в церемонии открытия и обменяться призами – Уве должен был передать мне старый кубок Жюля Риме, который Бразилия получила на вечное хранение, выиграв его трижды; а я передавал ему новенький золотой кубок ФИФА.

Несмотря на то что команда потеряла нескольких ветеранов 1970 года, Загалло смог привлечь к участию в турнире Ривелино, Жаирзиньо и Пауло Сезара. Но команда играла не так хорошо, как прежде; Загалло стал придерживаться более аккуратного стиля; Клодоалдо получил травму перед финалом; да и в целом отношение к игре было не то – не хватало той строгости, что была свойственна процессу подготовки к турниру в 1970 году, внимания ко всем мелочам и отчаянного желания победить. Я понял это, поговорив с Пауло Сезаром непосредственно перед первым матчем против Югославии, который проходил во Франкфурте. Я пришел в тренировочный лагерь пожелать им удачи, когда Пауло Сезар отозвал меня в сторону и рассказал о своих сомнениях – но, вместо того чтобы переживать из-за каких-нибудь тактических аспектов предстоящей игры, оказалось, он никак не мог решить, стоит ли ему просить больше денег у французского клуба, который звал его к себе.

Ситуация сильно изменилась по сравнению с 1958 годом. Я помню ответ Беллини, капитана, когда доктор Пауло извинялся перед нами за то, конфедерация спорта не могла заплатить нам за победу слишком много, поскольку тогда она переживала тяжелые времена. «Мы приехали сюда не за деньгами, – сказал Беллини. – Мы приехали за титулом – за победой на чемпионате, – и мы это сделали. Если у вас есть лишние деньги, мы будем благодарны, но не стоит из-за этого беспокоиться».

В 1974 году мне казалось, что если игроков больше заботит их стоимость после турнира, чем сам турнир, то можно считать, что на Чемпионате мира они уже проиграли. Так и было. Матч против Югославии закончился с жутким счетом 0:0, причем ребята сделали очень мало попыток забить гол – Жаирзиньо перевели с его крыла на позицию центрального нападающего, и ему явно было там некомфортно. В следующем матче против шотландской команды с неутомимым Билли Бремнером Бразилия выступила не лучше, и игра также завершилась со счетом 0:0. Победу удалось одержать только над скромным Заиром, но и тут счет был всего 3:1, тогда как четырьмя днями ранее Югославия разгромила эту же команду со счетом 9:0. Нам повезло пройти в следующий раунд, в то время как Шотландия туда не попала, несмотря на то что набрала столько же баллов, сколько и мы, и на один балл больше, чем Аргентина, которую также пропустили.

В первом матче второго раунда нам предстояло играть с Восточной Германией. И снова выступление было очень неубедительным, Бразилия забила всего один гол. Запустить мяч в ворота удалось Ривелино, причем Жаирзиньо пришлось постараться и уступить дорогу мячу, летевшему мимо него в сетку. Нам удалось одолеть Аргентину и попасть в состав последней четверки, но команде всего лишь повезло. Я наблюдал за ходом турнира и видел, что Бразилия просто ни разу не столкнулась с сильнейшими сборными. Но уже 3 июля в Дортмунде наша сборная встретилась с Нидерландами. Это была команда великого Йохана Кройфа, олицетворяющая «тотальный» футбол, и ее примечательный и свободный стиль напомнил мне о том, как когда-то играли мы.

Для современной сборной Бразилии это было слишком, и наши соперники вышли победителями со счетом 2:0, причем Крайф в этом матче исполнил потрясающий удар с лета. Мы вылетели и даже в матче за третье место уступили Польше. Меня это очень расстроило, я переживал из-за поражения так, будто сам был в команде.

Баланс сил в мировом футболе менялся. Голландцы, юная и талантливая команда из Франции, дисциплинированные немцы с сильной тактикой и техникой, которые в финале одолеют Кройфа и голландцев, – стало понятно, что для бразильской сборной началась эпоха совершенно новых противников.

* * *

Наступили тяжелые времена. Меня нередко останавливали на улицах и говорили: «Видишь, что ты наделал? Если бы ты был в сборной, Бразилия бы победила!» Но я знал, что поступил правильно. И я понимал, что мое время в «Сантосе» тоже подходит к концу. Я решил сыграть в последнем матче и рассказал об этом в клубе. Они не слишком-то были довольны этими новостями и попытались убедить меня передумать. Я все еще был в хорошей форме, забивал голы и отлично играл. Они хотели выжать из меня еще пару недель, месяцев, лет… Но я не собирался менять свое решение. В конце сентября я сообщил им новость: матч против команды «Понте-Прета» на стадионе «Вила Белмиро» на следующей неделе станет моим последним.

Я всегда думаю об одном забавном совпадении. Во время своего первого матча за «Сантос», когда мы играли против «Кубатана» в далеком 1956 году, на мне была выездная форма в черно-белую вертикальную полоску, как форма «Ньюкасл Юнайтед» и «Ювентуса». Затем на протяжении почти всей своей карьеры я играл в белой домашней форме «Сантоса». А на свою последнюю игру из-за цветов «Понте-Преты» я снова надел футболку в черно-белую полоску. Во всем этом чувствовалась определенная цикличность; играть в этой форме было непривычно, но, с другой стороны, это казалось правильным решением.

Обычно, когда кто-то играет в последний раз, то все происходит по определенному сценарию: все приветствуют игрока, он делает круг почета, и все такое. Я не думал заранее о том, что буду делать. Начался матч. Спустя двадцать минут я был в центре поля, и ко мне летел мяч. Вместо того чтобы принять его грудью или еще как-нибудь, я поймал его руками. Решение было спонтанным. Просто в тот момент мне в голову пришла эта идея. Остальные игроки остановились и изумленно смотрели на меня. Болельщики затаили дыхание.

Думаю, тогда все поняли, что моя карьера завершилась. Я побежал в центр поля, все еще держа мяч в руках. Потом я встал на колени, положив мяч между ног. Я поднял руки вверх и изобразил подобие креста. Я хотел поблагодарить всех людей, всех болельщиков, всех бразильцев и, конечно, Бога. Я медленно обернулся, чтобы посмотреть на трибуны, приветствуя фанатов. По лицу у меня катились слезы.

Все болельщики вскочили на ноги, и послышался оглушительный рев одобрения, уважения и сожаления. Я встал и вытер лицо, а потом побежал к трибунам – к легионам поклонников «Сантоса», которые поддерживали меня на протяжении всех восемнадцати лет, что я играл в их цветах. Я не мог сдержать слез. Находиться на поле было почти невыносимо. И потом я ушел. Тогда – незадолго до моего тридцать четвертого дня рождения – я был уверен, что больше никогда не буду профессионально играть в футбол.

Ближе к концу 1974 года я искренне считал, что смогу заниматься бизнесом и футболом, не становясь рабом ни того, ни другого. У меня были определенные интересы, кроме того, за последние годы у меня появились и новые идеи; я надеялся, что могу сыграть какую-нибудь роль в развитии футбола в Бразилии и обучении детей спорту во всем мире. Но я не думал о том, что снова буду играть за одну команду – и, конечно, я не мог предвидеть возникновение тех обстоятельств, из-за которых мне пришлось этим заняться.

Меня снова подвел бизнес. У «Fiolax», производителя, чьи акции я купил, были проблемы. Когда я нанял специалиста для оценки всех моих дел, стало понятно, что я снова связался с убыточной компанией. Аудитор отлично поработал и разобрался с моими делами, продал несколько бизнесов и объектов, не приносящих прибыль, но «Fiolax» была на грани банкротства. По глупости я подписал документ, согласно которому я должен был взять на себя обязательства по выплате долгов компании, хотя и не являлся главным акционером. Когда пришло время выплачивать банковский кредит, а у компании на это денег не было, кредиторы пришли ко мне. Кроме того, надо было заплатить еще и штраф за нарушение правил импорта.

В итоге я потерял огромную сумму денег – несколько миллионов долларов. Мне нужно было договориться с кредиторами, и в этом мне помог Жоао Авеланж, чью кандидатуру на пост президента ФИФА я активно поддерживал, выступая вместе с ним и продвигая его перед голосованием.

Но я не хотел допустить банкротства «Fiolax» – я опять волновался из-за того, как бы это восприняла общественность, и мне нужно было где-то найти деньги. Был лишь один верный способ заработать: вернуться в футбол. Я получил уйму предложений. «Ювентус» и «Реал Мадрид» готовы были заплатить мне 15 000 000 долларов. «Милан» и «Америка» из Мексики также хотели заполучить меня. Но в глубине души я знал, что не хочу ехать в Европу. Мне бы пришлось играть круглогодично, и жизнь стала бы в точности такой, как во время работы в «Сантосе». Я решил, что нужно двигаться дальше.

Профессор Маццеи видел, что я не мог определиться. Он посоветовал мне еще раз рассмотреть предложение «Космоса». Впервые я его получил в 1971 году, но оно до сих пор было актуально. Клайв Туа даже позвонил мне из Нью-Йорка после моей последней игры за «Сантос», чтобы напомнить о себе. Было понятно, что он говорил серьезно – но стоило ли нам рассматривать его предложение? Мы с Жулио Маццеи сели и обсудили все преимущества и недостатки путешествия в Америку.

Больше всего меня волновало то, как такую новость воспримут у меня на родине. В конце концов, я ушел не только из команды, я оставил футбол в целом; меня критиковали за то, что я не играл в Чемпионате мира 1974 года, когда я был в хорошей форме и мог помочь Бразилии выиграть кубок (хотя я всегда считал, что мое участие ничего бы не изменило). Как мог я отказаться от своих слов? Да еще и отправиться за границу? Были и другие трудности. Тогда я еще не очень хорошо знал английский, а для моей семьи, особенно для дочери Келли, мой отъезд был сродни катастрофе.

Профессор Маццеи отметил положительные моменты. Во-первых, переезд в США позволил бы мне продвигать футбол в массы. Америка была самым богатым, самым влиятельным государством в мире, а футбол там еще только зарождался. У меня была отличная возможность все изменить – там я мог бы повлиять на большее количество людей, чем в стране с уже сложившейся культурой футбола. Это казалось настоящим началом чего-то нового, увлекательного и веселого. Во-вторых, для нас с детьми это был отличный шанс выучить английский, а профессор Маццеи всегда говорил, что язык пригодится мне в будущем вне зависимости от того, чем я решу заниматься. И в-третьих, мне предлагали очень, очень большие деньги. Это был крупнейший спортивный контракт в истории.

Я обсудил все с Роземери, которая сказала, что в любом случае меня поддержит, и тогда я решил, что разумнее всего было принять предложение. Я собирался отправиться в Нью-Йорк и привезти в «Большое яблоко» немного самбы. Когда я уволился, внутри меня словно что-то умерло. Возвращение в футбол было для меня аналогично терапии.

Глава 8. Космонавт

«Пеле поднял футбол до таких высот, каких этот спорт никогда не достигал в Америке, и только он со своим статусом, несравненным талантом и милосердием мог выполнить эту миссию».

Президент Джимми Картер, 39-й президент США

Правда, само решение отправиться в Америку было только самым началом длительного процесса. На то, чтобы достичь согласия с «Космосом», ушло несколько месяцев. Адвокаты, консультанты и налоговые инспекторы на протяжении полугода обменивались телеграммами, телефонными звонками, сообщениями. Были предложения и контрпредложения, переговоры шли в обстановке совершенной секретности, поскольку мы не хотели, чтобы мир узнал о моем переходе в новый клуб до заключения сделки. Владелец «Космоса», компания «Warner Communications», пыталась влиять на все, на что только могла, и даже госсекретарь США Генри Киссинджер прислал официальное приглашение играть за его страну в целях развития футбола в надежде на то, что это ускорит работу бразильских бюрократов.

Я знал, что Киссинджер втайне делал все возможное для того, чтобы обеспечить мой приезд. Он был очень полезным союзником, кроме того, и Авеланж не остался в стороне и несколько раз встретился со Стивом Россом, главой «Warner». В конце концов все проблемы были улажены, и мы заключили контракт. Я должен был играть за «Космос» в течение двух лет, работая по найму на «Warner Communications», а прилагающееся сублицензионное соглашение гарантировало мне 50 % любой прибыли, полученной клубом благодаря использованию моего имени. Согласно контракту за переход я получал почти 9 000 000 долларов. В те дни это были огромные деньги, но я все равно сомневался. «Они на самом деле хотят, чтобы я играл так же, как раньше?» – спрашивал я себя. Мне было уже за тридцать; все должны были понимать, что мои лучшие годы остались позади. Я смог убедить самого себя в том, что я нужен им для того, чтобы продвигать футбол в США на мировой арене, – так что американцы скорее покупали мое имя, а не мои навыки.

Еще до отъезда в Нью-Йорк США для меня были единственной страной, где я мог спокойно выйти на улицу, не боясь, что меня окружит толпа людей. У США была своя сборная, но среди широких масс футбол не пользовался большой популярностью, а на профессиональном уровне его сравнивали с бейсболом или американским футболом. Правда, многие забывают о том, что команда США прошла в полуфинал первого Чемпионата мира по футболу в 1930 году – и проиграла Аргентине. А в 1950 году сборная одержала знаменитую, но совершенно неожиданную победу со счетом 1:0 над командой Англии, в которой играли Билли Райт, Альф Рамсей, Уилф Мэннион и Том Финни. Вплоть до учреждения Североамериканской футбольной лиги в 1967 году в стране, по сути, не было настоящей лиги – все попытки ее организовать ограничивались конкретными регионами, обычно Нью-Йорком или Новой Англией. Но ситуация быстро менялась, футбол день ото дня становился все популярнее, а я был очень взволнован тем, что мне предстояло стать лидером спорта в стране с несколькими сотнями миллионов людей.

Ранее я несколько раз бывал в США. В 1968 году меня даже удостоили звания почетного гражданина Канзас-Сити, когда «Сантос» прилетел туда на матч против «Канзас-Сити Сперс». И хотя большинство американцев были не в курсе, кто я такой, многочисленные иммигранты из стран, где футбол любили, меня знали – они-то и заполняли стадионы во время туров «Сантоса». Мне нравились Штаты, а Роземери, которая была со мной в Нью-Йорке пару раз, по-настоящему влюбилась в этот город. Поэтому она была очень взволнована перспективой переезда. Также я настоял на том, чтобы «Космос» нанял Жулио Маццеи на роль ассистента тренера и консультанта по вопросам физической подготовки. Его жена, Мария Хелена, тоже поехала и составила Роземери прекрасную компанию, когда мы устроились в Америке.

Наконец, адвокаты закончили свою работу, чернила в контракте высохли, а «Warner» была готова представить новую звезду. Это должно было состояться 11 июня 1975 года в фешенебельном ресторане «21», где любили отдыхать знаменитости. Казалось, что на пресс-конференцию пришла половина всех представителей СМИ со всего мира. Это свидетельствовало о том, какой интерес и какое любопытство вызвал мой переход. Профессор Маццеи все переводил, а я старался справиться с сыпавшимися на меня вопросами. В первую очередь мне определенно следовало подучить английский!

Также надо было разобраться с трудностями, с которыми мне, как игроку «Космоса», предстояло столкнуться. Я очень хотел как можно скорее взглянуть на новых товарищей по команде, и как только с формальностями было покончено, мы пошли посмотреть пару матчей. На стадионе «Даунинг» в Нью-Йорке, их временной базе, мы наблюдали за тем, как команда проиграла «Ванкуверу» со счетом 0:1, а потом с тем же счетом – «Филадельфии Атомс».

Было понятно, что работы предстояло много. После присоединения к Североамериканской футбольной лиге у команды случались взлеты и падения. В 1972 году «Космос» впервые выиграл на чемпионате, но потом в 1974 году занял последнее место, потерпев поражение в четырнадцати из двадцати матчей. Они были любительской командой. Я знал их тренера, англичанина Гордона Брэдли, поскольку он играл за «Нью-Йорк Дженералс». В 1968 году они одержали победу над «Сантосом» благодаря тому, что Брэдли эффективно меня опекал и не давал забить гол. В юности он выступал в Первом дивизионе, в клубе «Сандерленд», но потом получил травму колена и переехал в Северную Америку, играл в Торонто и Балтиморе, а в 1971 году присоединился к «Космосу» на правах тренера и игрока.

Брэдли был хорошим футболистом и очень порядочным человеком, но нам с Жулио Маццеи показалось, что ему не хватает знаний. Даже если закрыть глаза на то, что команда была недостаточно талантлива, чтобы удерживать превосходство, игроки не уделяли футболу все свое время, да и общий уровень физической подготовки не шел ни в какое сравнение с тем, к чему я привык в «Сантосе». Также я с беспокойством заметил, что в лиге были команды не только с более удачным составом, но и с более высоким уровнем подготовки игроков, чем в «Космосе». Сначала было очень трудно. Я помню, как говорил себе: «Боже! Во что я ввязался?»

Мой дебют в лиге состоялся через неделю после пресс-конференции в «21». Мы играли против «Торонто Метрос» на острове Рэндалла. Помимо того, что мы победили со счетом 2:0, посмотреть на матч вместо привычных 8000 болельщиков пришли 22 500 – стадион не смог вместить всех желающих! И на домашних матчах во время моего пребывания в клубе мы собирали в среднем не менее 20 000 человек. Это говорит о том, что мой приезд вызвал у людей интерес. И не хочу показаться самодовольным, но в те дни, когда я не мог играть из-за травмы или сидел на скамейке запасных, продажи билетов резко падали. Это еще одно доказательство того, что стратегия, в которую вложился «Космос» и «Warner Communications», приносила свои плоды. Я смог заинтересовать американцев футболом, что подтверждалось очевидными результатами.

Сезон 1975 года был непростым. Мы победили в шести и проиграли в семи оставшихся матчах. К тому же я получил травму в игре против «Сан-Хосе Эртквейкс», что, разумеется, не пошло нам на пользу и мы не смогли победить в плей-оффе. В конце августа мы должны были отправиться на месяц в тур по Европе и странам Карибского бассейна, а я опасался, что мы будем выглядеть глупо, если не усилим команду. После переговоров с Гордоном Брэдли и Клайвом Туа клуб согласился пригласить двух футболистов из Северной Америки, которые на тот момент играли за «Сантос»: бразильца Нелси Мораиса и перуанца Рамона Миффлина. Они оба были опытными профессиональными игроками, владеющими отличными навыками, и когда мы полетели с ними в Швецию на первый матч против «Мальме», мне было гораздо спокойнее.

Несмотря на то, что мы проиграли со счетом 1:5, я был воодушевлен нашей игрой. Следующий матч возродил воспоминания о 1958 годе, поскольку я вернулся в Гетеборг, и мы выиграли со счетом 3:1, причем я забил два гола. Но нашу радость омрачила серьезная травма Нелси Мораиса. Еще более странное путешествие по закоулкам памяти я совершил по приезде в город. Илена, девушка, с которой я встретился в 1958 году во время Чемпионата мира, узнала о моем визите из местной газеты и пришла ко мне в отель. Было очень неловко, потому что я ее не узнал – она уже стала мамой и привела с собой взрослую красивую дочь. Мы поболтали и сфотографировались вместе. С тех пор мы больше не виделись, но я уверен, что Илена стала бабушкой, а ее внучка скорее всего столь же прекрасна, как и она, и ее дочь в этом возрасте.

После матча в Стокгольме мы отправились в Осло и Рим, пусть и не побеждая в каждом матче, как это было в «Сантосе», но играя вполне достойно. Команда начала срабатываться, и к тому времени, как мы добрались до стран Карибского бассейна, я уже уверенно смотрел в будущее. На Ямайке мы играли против «Сантоса» и от души повеселились, одержав победу над командой из Пуэрто-Рико со счетом 12:1. Из-за моих обязательств перед программой «PepsiCo» я вынужден был пропустить последний матч против гаитянской команды, но при том, что перед началом тура я был крайне взволнован, покидал я его в хорошем расположении духа.

* * *

Я привыкал к Нью-Йорку, а Нью-Йорк привыкал ко мне. На матчи «Космоса» собирались толпы болельщиков, и вскоре начало казаться, что меня уже все знали. Однажды я пошел на бейсбольный матч вместе с Диком Янгом, известным спортивным журналистом, который со скептицизмом смотрел на перспективы развития футбола в Штатах. Когда люди поняли, что я присутствую на стадионе, это вызвало настоящий ажиотаж, все хотели меня увидеть. Помню, как Дик сказал: «Я ошибался – ты и вправду знаменит!»

С помощью клуба Роземери нашла для нашей семьи прекрасное жилье на востоке Манхэттена, а дети быстро привыкали к новой стране, новому городу и новому языку. Эдиньо, мой сын, полностью принял американскую культуру. В «Космосе» мы вместе играли в футбол, но в школе он начал увлекаться баскетболом и бейсболом. Позже, когда ему исполнилось шестнадцать, я присутствовал на его выпускном. Директор подозвал меня и спросил, не могу ли я вручить сыну приз за спортивные достижения. Я думал, что его хотели наградить как лучшего футболиста, но, поднявшись на сцену, я понял, что Эдиньо преуспел в бейсболе. Это был настоящий сюрприз, но на какую-то долю секунды я даже расстроился!

В рамках моего контракта с «Warner» я должен был часто появляться на публике. Мне следовало посещать множество бейсбольных матчей и игр американского футбола, давать интервью, фотографироваться – все такое. Помню, что когда я ходил смотреть бейсбол, часто засыпал. Между бросками не было совершенно ничего интересно; все просто сидели, ели попкорн и болтали. Я постоянно думал: «Какая же скучная игра!» Американский футбол был динамичнее, но ненамного.

Именно тогда я впервые использовал фразу «прекрасная игра». Американские журналисты всегда спрашивали меня о «соккере». Я терпеливо поправлял их, говоря, что это не соккер, а футбол. Но добавлял, что это и не американский футбол. Я говорил, что футбол, в который играл я – и весь остальной мир, – был jogo bonito, «прекрасной игрой». Так я объяснял американцам разницу. Должно быть, всем понравилась эта фраза, ведь она немедленно пошла в народ.

Я был в хорошей форме и серьезно относился к спорту, но жизнь в Америке сильно отличалась от жизни в Сантосе. По сравнению с Нью-Йорком Сантос был просто крошечным. Сантос даже не входил в число крупнейших городов Бразилии, а Нью-Йорк был столицей всего мира. В 70-е мегаполис переживал очень интересный этап – это было время больших дискотек в ночных клубах, и «Космос» принимал в них участие. Я познакомился с таким огромным количеством музыкантов, актеров, знаменитостей, что всех даже не упомнить! Поскольку «Warner» владел не только «Космосом», но еще и музыкальным бизнесом и кинокомпанией, нас всех объединяли коктейльные вечеринки. Я встретился с Фрэнком Синатрой, Миком Джаггером, Родом Стюартом, Вуди Алленом, и этот список можно продолжать до бесконечности. Я ходил на восемнадцатый или девятнадцатый день рождения Майкла Джексона, мой портрет написал Энди Уорхол. Однажды в ресторане я столкнулся со Стивеном Спилбергом, и он пошутил: «Я собираюсь снять, как ты играешь в футбол на Луне. Потому что только на Луне ты еще не играл!»

Еще как-то я шел в офис «Warner» в Рокфеллеровском центре, и на улице столпились люди, которые скандировали мое имя и хотели получить автограф. Я зашел в лифт вместе с каким-то человеком. Он повернулся ко мне, и я увидел, что это был Роберт Редфорд. «Никто не обратил на меня внимания!» – сказал он и расхохотался.

Тогда я начал пить. Шучу – я никогда не пил. Я не брал в рот ни капли кайпириньи, а ведь это национальный бразильский напиток. Я всегда заботился о своем здоровье, никогда не напивался, не курил и не принимал наркотики. Многие говорили, что нет ничего страшного в том, чтобы выпить в компании, а вино даже полезно для сердца. Я же всегда отшучивался, что, раз я из Трес-Корасойнса, то у меня три сердца, и тогда я выпью в три раза больше, чем следовало бы.

Как бы то ни было, в «Космосе» все изменилось. Наши тренировки начинались в марте, когда зима только-только заканчивалась. Врач заметил, что иностранцы страдают от холода, и посоветовал нам выпивать немного виски перед тренировкой. Я не мог поверить своим ушам. Разве можно представить себе, чтобы бразильский врач разрешил выпивать перед выходом на поле? Для меня это было какой-то дикостью. Врач говорил, что это поможет нам согреться. Ну, я попробовал. Тогда я впервые взял в рот виски. Теперь я позволяю себе время от времени выпить стаканчик по особым случаям, например когда говорю тост.

И хоть я следил за диетой, в поездках я пробовал всякую еду. Стоит мне приехать в другую страну, как меня неизбежно просят отведать местных деликатесов. Я ел козье колено, яички, мозг обезьяны и мясо собаки. Когда я увидел сцену из фильма об Индиане Джонсе, в которой ему подают всякие странные блюда, я подумал: «Вот это про меня!» Удивительно, но мне нравится почти все – мясо, рыба, овощи… Я привык начинать день с двух вареных яиц – к этому меня приучил Дондиньо, постоянно повторяя об их пользе.

К началу сезона 1976 года «Космос» был в гораздо лучшей форме. Гордон Брэдли продвинулся и занял административную должность, тогда как другой англичанин, бывший игрок «Эвертона» Кен Ферфи занял пост тренера. Также мы переехали с острова Рэндалла на «Янки-стэдиум», первый дом «Космоса». Ферфи, не терял зря времени и привел игроков со своей родины. Он пригласил пять футболистов Первого дивизиона, включая троих из «Шеффилд Юнайтед», клуба, за который он раньше играл. Наша команда становилась все сильнее, и новые программы профессора Маццеи приносили свои плоды, но я не был до конца уверен в тактике Ферфи. Мне всегда казалось, что он слишком зацикливается на своих взглядах и убеждает команду играть аккуратнее, уделяя больше внимания защите. Меня перевели на позицию полузащитника, и я считал, что мы просто тратим время впустую, учитывая, что меня пригласили в клуб для того, чтобы я забивал голы. Мы не использовали и другие сильные стороны игроков нашей команды – помимо меня в составе были хорошие нападающие вроде Брайана Тинниана и Тони Филда. Со временем мы стали еще сильнее, когда к нам присоединился итальянский форвард Джорджо Киналья, которого я хорошо знал, поскольку неоднократно играл против него и был о нем очень хорошего мнения.

В мае состоялся первый матч с Джорджо, в котором мы играли против «Лос-Анджелес Ацтекс». Тогда мы одержали оглушительную победу со счетом 6:0, причем мы с Джорджо забили по два гола, но это все равно не убедило Ферфи в том, что нам следовало сделать ставку на атаку. Ферфи отказался отдать атакующую роль еще одному игроку, и снова и снова один из нас обнаруживал, что находится в выгодной позиции, но без поддержки. Мы одержали победу в четырех матчах и проиграли также в четырех. Эта стратегия определенно не работала и после того, как мы проиграли «Вашингтон Дипломатс» со счетом 2:3, Ферфи, наконец, уволили, а нашим тренером снова стал Гордон Брэдли.

Дела тут же пошли в гору, и мы закончили этот сезон вторыми в северном дивизионе Североамериканской футбольной лиги. Мы одержали победу в матчах плей-оффа и снова встретились с Вашингтоном в августе. На «Ши-стэдиум» я забил гол, приведя нас к победе со счетом 2:0, и мы встретились с «Тампа Бэй Раудис», одной из сильнейших команд лиги. «Тампа» ни разу не проиграла дома за весь сезон, так что нам надо было как следует постараться, чтобы нарушить эту череду побед. Но, несмотря на все усилия нашей команды, мы проиграли со счетом 1:3. Противники открыли счет, но потом я забил гол. К сожалению, из-за плохого судейства на поле возникла неразбериха, которой умно воспользовался Стюарт Скаллион, бывшая звезда «Уотфорда». А потом, после того как он забил нам гол, Родни Марш добавил и третий.

Целый сезон усердной работы закончился печально, но в то же время мы могли гордиться своим прогрессом. Причем успехи были как у «Космоса», так и у футбола в Америке в целом. Я получил подтверждение того, что принял правильное решение, вернувшись в большой спорт. Дважды я играл за команду, состоявшую из одних звезд американского футбола. Матчи проходили в мае, и мы выступили против Италии и Англии; несмотря на то что оба раза мы проиграли, стало понятно, что США стали замечать на международной арене. В течение года ко мне проявляли интерес газеты, журналы и телевидение. Кроме того, я продолжал работу в молодежной программе. По сути, я как никогда много путешествовал, и всегда мне компанию составлял профессор Маццеи. В течение 1976 года мы посетили, помимо прочих мест, Японию, Индию, Уганду и Нигерию, где чуть не нарвались на дипломатический скандал, застряв там во время попытки совершения государственного переворота. Президента, генерала Муххамеда, убили в ходе нашего пребывания в стране, и хотя заговорщиков быстро поймали, в Нигерии был объявлен траур. Из-за этого власти закрыли аэропорт и ввели комендантский час. В Лагосе в это время находился Артур Эш, приехавший на турнир по теннису, но его забрали из нашего отеля в посольство США. Мы же не могли покинуть отель в течение шести дней, из-за чего Роземери дома в панике звонила в посольства, в «Космос» и «PepsiCo», пытаясь меня вызволить. К счастью, порядок был восстановлен, и мы смогли уехать. Правда, когда я покидал страну, посол Бразилии настоял на том, чтобы я надел униформу пилота, чтобы меня не узнали.

Также я воспользовался возможностью подписать несколько новых рекламных контрактов. Для меня было важно стать в США хорошим бизнесменом, и я знал, что должен был использовать контакты с такими влиятельными людьми, как Стив Росс из «Warner» и руководители звукозаписывающей компании Ахмет и Несухи Эртегюн, которые имели отношение к созданию «Космоса». Моя семья много училась и была довольна своей жизнью. Келли Кристина, Эдиньо и Роуз прекрасно знали английский. Я чувствовал, что переезд в Штаты пошел на пользу и мне, и моей семье, и Бразилии.

* * *

Ближе к концу 1976 года я вернулся в «21», чтобы отметить свой 1250-й гол в профессиональном футболе и получить за это золотую бутсу. Хоть фанфары и не звучали, да и перед этим событием на меня никто не давил, как это было раньше, я чувствовал, что пересекаю важный рубеж. И тогда я осознал, чего добился с тех пор, как начал босиком играть на улицах Бауру.

Я за многое благодарен Богу, в частности, за хорошее здоровье. Я всегда был в отличной форме – Бог великодушен ко мне даже в этом. Годами о моем физическом состоянии заботился Жулио Маццеи, который стал мне настоящим братом, и я надеюсь, что смог показать это в книге. Он был профессионалом в своей области, новатором, профессором физической культуры, которого всегда увлекали современные техники. Несмотря на то что мы усердно работали над поддержанием моей формы и здоровья, мне повезло, что мое телосложение подходит для спорта, особенно для футбола. Жулио однажды сказал мне, что я мог бы стать олимпийским чемпионом по десятиборью, такими разносторонними качествами я обладал: «Ты без тренировки можешь пробежать сотни метров за одиннадцать секунд, прыгать на метр восемьдесят в высоту и на шесть с половиной метров в длину, – сказал он. – Твое тело прекрасно реагирует на спорт».

Мне повезло унаследовать хорошие гены и встретить того, кто вдохновлял меня на усердную работу с целью сохранения и применения физических способностей. Но я понимал, что вечно так продолжаться не может. И все же я продлил контракт на год. Я не знал, станет ли 1977 год моим последним сезоном, я просто хотел сделать все возможное для клуба, а также я был очень взволнован всеми переменами, что происходили в «Космосе». Казалось, что «Космос» уже стал силой, с которой стоило считаться.

Как и в прошлом году, в 1977-м у нас сменился тренер и стадион. Гордона Брэдли заменил Эдди Фирмани, только что добившийся больших успехов с «Тампа Бэй». И мы наконец нашли более постоянный дом на «Джайантс-стэдиум» в Нью-Джерси. Но самым волнующим был приход новых звезд – сначала Франца Беккенбауэра, немецкого капитана, чемпиона мира, из клуба «Бавария»; потом к нам присоединился мой старый друг и товарищ по «Сантосу» Карлос Алберто. Еще «Космос» пригласил Джомо Соно, Витомира Дмитриевича, Рилдо и многих других. Начали появляться и местные таланты вроде Боба Смита, Гари Этерингтона и канадца Боба Иаруша.

Сезон прошел великолепно. С каждым матчем болельщиков становилось все больше, пресса сходила по нам с ума, а мы победили в последних восьми матчах и завершили сезон на втором месте, уступив лишь «Форт-Лодердейл Страйкерс». Правда, в последующем плей-оффе мы обошли их, нанеся им сокрушительное поражение со счетом 8:2 на глазах 78 000 болельщиков. Мы также победили наших прошлогодних соперников, «Тампа Бэй Раудис». Одолев Рочестер и дома, и в выездном матче, мы приняли участие в Соккер Боул, матче за звание чемпиона Североамериканской футбольной лиги. Игра проходила 27 августа в Портленде, и мы победили «Сиэтл Саундерс» со счетом 2:1. Решающий гол забил Джорджо Киналья за девять минут до конца моего последнего соревновательного матча – это был прекрасный финал.

Близился конец. Я сыграл за «Космос» в ста одиннадцати матчах, забил шестьдесят пять голов. Во время прощального тура мы выступали в Японии, Венесуэле, Тринидаде и Тобаго, Китае и Индии. Вернувшись, я знал, что мне предстоит суматошная последняя игра, матч против моего любимого «Сантоса», в котором я должен был по тайму сыграть за каждую команду.

1 октября 1977 года, за три недели до моего тридцать седьмого дня рождения, на «Джайантс-стэдиум» пришли 75 000 болельщиков, чтобы посмотреть на мое прощание с игрой, которая принесла мне так много радости, на протяжении двадцати одного года заполняла мою жизнь событиями и вдохновляла на свершения. Миллионы следили за матчем по телевизору. В первом тайме я забил гол за «Космос», но не смог забить еще раз за своих старых бразильских друзей во втором, так что «Космос» победил со счетом 2:1. Пришел конец, и эмоции переполняли меня так же, как и в 1971 году, когда я прощался со сборной, и в 1974-м, когда я уходил из «Сантоса». Слезы снова текли по моим щекам, пока болельщики мне аплодировали. Но на этот раз пошел дождь, и я уже ничего не стеснялся.

Подошла к концу моя карьера, и за все это время я играл только за два клуба. На поле я произнес речь, которую закончил словами: «Люблю! Люблю! Люблю!» Позже бразильский певец Каэтану Велозу, вдохновленный этим моментом, напишет песню, в припеве которой есть такие слова: «Пеле сказал: «Люблю, люблю, люблю». Из всех песен обо мне эта трогает меня больше всего.

Карлос Алберто пытался меня подбодрить, но я не мог сдержать эмоций. Футболисты носили меня по полю на руках. Позже, когда мы с папой и Валдемаром де Брито стояли под зонтом, я внезапно очень отчетливо вспомнил то путешествие, в которое мы втроем отправились двадцать лет назад. В ложе для важных персон я подумал о маме, доне Селесте, и том, что она скажет об этом зрелище. Мои мысли метались от прошлого к настоящему. Я снова поблагодарил Бога, который даровал мне талант и защищал от серьезных травм.

В отеле «Плаза» закатили огромную вечеринку, и это торжество украсило присутствие дорогих мне людей. Помимо Дондиньо и Валдемара приехала моя мама, остальные члены семьи и друзья; бывшие капитаны команд – чемпионов мира: Беллини, Мауро и Карлос Алберто из Бразилии, Бобби Мур, ставший чемпионом мира в составе сборной Англии в 1966 году; герой Германии 1974 года Франц Беккенбауэр; великий боксер Мохаммед Али, который плакал, обнимая меня после матча, и говорил: «Теперь в мире два величайших спортсмена».

* * *

Почему я ушел? Хоть мне и было уже тридцать семь лет, Жулио Маццеи говорил, что я был в хорошей форме и мог продолжать. Но я сделал то, что делал всегда. То, что диктовала сюжетная линия моей жизни. Я стал чемпионом в составе «Сантоса», армейской команды и сборной. И изо всех клубов я уходил в лучшее время. Теперь я стал чемпионом и в составе «Космоса». Значит, время пришло.

Кроме того, в составе Североамериканской футбольной лиги стало гораздо сложнее играть. Теперь все было очень серьезно, и наши соперники приглашали сильных игроков из Европы. И я принял решение уходить.

Еще я чувствовал, что выполнил свою миссию, ведь футбол получил огромную популярность в США. И хотя через несколько лет Североамериканская футбольная лига распалась, семя уже попало в благодатную почву, и сегодня в Америке футбол любит вся молодежь в возрасте от шести и до двадцати лет. Я этим очень горжусь. Футболу в США еще предстоит развиваться как профессиональному виду спорта – это обусловлено конкуренцией с американским футболом и бейсболом, но теперь его полюбили по всей стране. Сборная США выиграла четвертьфинал Чемпионата мира 2002 года; и я убежден, что если бы тогда я, тридцать лет назад, не пробудил в людях интерес к футболу, этого бы не произошло.

Завершение карьеры помогло мне поразмыслить над тем, чего я достиг за все эти годы. Я выступил в 1367 матчах и забил 1283 гола. Мне казалось, что этого было достаточно.

Впоследствии я еще играл – в матчах в честь прощания Франца Беккенбауэра с «Космосом» в 1980 году, например. В 1990 году в канун моего пятидесятилетия на стадионе «Сан-Сиро» в Милане была организована вечеринка, и на середину поля поставили гигантский торт. Я играл за бразильскую команду «Друзья Пеле» против игроков из итальянской лиги. Я даже подумывал о том, чтобы принять участие в Чемпионате мира 1986 года в Мексике, – мне было сорок пять лет, и тогда я бы поставил рекорд как самый старый футболист, притом что я уже получил звание одного из самых юных финалистов. Тренер сборной 1986 года Теле Сантана считал, что это вполне возможно, особенно при грамотном использовании запасных. И в какой-то момент мне очень сильно захотелось снова надеть волшебную желтую футболку.

Я знал, что буду с любовью вспоминать те дни, когда я регулярно выходил на поле, и так оно и было. Я скучал по мячу, по волнению и энергии стадиона, по борьбе за хороший результат, по радости и грусти, что приносили победы или поражения.

Но тогда настало время сменить футбольный мир на мир бизнеса. Ну, по крайней мере, я так думал.

Глава 9. Гражданин мира

«Большинство современных болельщиков даже не видели, как он играет, и все равно они чувствуют, что он является частью их жизни».

Генри Киссинджер

27 сентября 1977 года Организация Объединенных Наций выдала мне документ, согласно которому я являлся гражданином мира. Я был тронут такой честью в частности потому, что произошло это в тот момент, когда я размышлял над тем, чем заняться после футбола. Уход из профессионального спорта был неизбежен, и хоть у меня был бизнес и некоторые спонсорские обязательства, я знал, что хотел заниматься чем-то большим, а не просто до конца жизни одалживать свое имя тому, кто лучше заплатит. Это может прозвучать напыщенно, но, став гражданином мира, я получил скромное напоминание о том, что в жизнях и мыслях других людей я занимал особое место. Пиная мяч на поле, забивая голы, я олицетворял то, что миллионы людей по всему миру любят в футболе, этой прекрасной игре. Мне повезло получить талант от Бога, повезло с любящими и всегда готовыми меня поддержать родителями, повезло играть вместе и против одних из лучших футболистов в мире, которые помогли отточить мои навыки. На протяжении двадцати с лишним лет футбол был моей работой, и теперь пришло время использовать на благо всю ту славу, что он мне принес.

Самым логичным было сотрудничать с ФИФА, международным руководящим органом, в частности, потому, что я хорошо знал президента Жоао Авеланжа и даже помогал ему в проведении предвыборной кампании. Мне предложили присоединиться к совету по вопросам фейр-плей ФИФА, и эта тема всегда была мне близка. Я приветствовал введение красных и желтых карточек в 1970 году, и я видел в этой работе в ФИФА возможность привить более высокие стандарты судейства и ввести более строгие наказания для футболистов, травмирующих своих соперников, вместо того чтобы просто отобрать у них мяч. За всю мою карьеру мне изрядно досталось, особенно в 1966 году, когда я почувствовал, что не могу рассчитывать на защиту судей того Чемпионата мира. Хоть мне самому порой приходилось вести себя агрессивно – чаще всего это было абсолютно заслуженно, – я всегда восхищался теми, кто мог совладать с собой на поле: бывший английский форвард Гари Линекер, за всю свою карьеру ни разу не получивший даже желтой карточки, представляет собой отличный пример не только для всех профессиональных спортсменов, но и для любителей футбола во всем мире.

Помимо работы в совете я начал выполнять более общие обязанности, став послом ФИФА, благодаря чему я путешествовал по всему миру в качестве их представителя, от чего получал огромное удовольствие. Помимо гражданина мира я еще стал послом доброй воли ЮНИСЕФ, фонда ООН, организованного в 1946 году для помощи детям, страдающим от голода или болезней. С тех пор фонд действовал под эгидой ООН и работал над защитой фундаментальных прав детей на образование и медицинскую помощь. Я принимал участие в сборах пожертвований и горжусь тем, что до сих пор работаю в составе этой организации. Гораздо позже, в ноябре 2001 года, я смог объединить два этих своих интереса, когда ЮНИСЕФ и ФИФА объявили о сотрудничестве и посвятили Чемпионат мира 2002 года детям всей Земли. Я был чрезвычайно рад, что принимал в этом участие, ведь когда-то я тоже был ребенком в стране, у детей которой не было будущего.

* * *

Я не забывал и о своих детях. И в 1978 году у нас с Роземери родился третий ребенок, очаровательная Дженнифер. К сожалению, в этот момент я был в Аргентине – мне предложили комментировать Чемпионат мира того года, и мне был по-настоящему интересен этот опыт, тем более он мог пригодиться мне в будущем. Я очень сожалел о том, что пропустил ее рождение. Когда я вернулся из Аргентины, то понял, что мое отсутствие стало последней каплей, переполнившей чашу терпения. Мы с Роуз всегда жили душа в душу, и я почувствовал, что это изменилось. Она очень расстроилась из-за того, что я не был с ней при рождении дочки, и сообщила мне, что больше не может выносить мое постоянно отсутствие – я не только работал послом, но и занимался рекламой и вел мастер-классы для «Pepsi». Она сказала, что для нее это было слишком, особенно сейчас, когда я уже не играл в футбол. И Роуз попросила развода.

Бесконечные дела и правда отнимали у меня очень много времени. Зачастую я не был дома по восемь месяцев в году. Я знал, что Роуз было непросто быть и мамой, и папой для наших троих детей, и я знал, что она права. Жизнь продолжалась, и мы остались друзьями. Я по-прежнему активно участвую в жизни моих детей.

И вот так, через неделю после рождения Дженнифер, спустя двенадцать лет брака мы официально объявили о расставании. Мы развелись в Доминиканской Республике, и я никогда не переставал заботиться о Роуз. Возможно, порой этого было недостаточно, но она и мои дети знали, что я делал для них. У нее появилась возможность отправиться жить в Нью-Йорк и учиться, а дети всегда могли рассчитывать на мою поддержку.

Несколько лет спустя Роуз решила написать книгу о наших взаимоотношениях вопреки моим возражениям и протестам детей. Меня это очень расстроило. В частности, она хотела рассказать о том, что, когда мы были вместе, у меня была мимолетная интрижка, в результате которой родилась моя дочь Сандра Регина Мачадо. Она родилась в 1964 году, а с Роуз мы поженились в 1966-м. Сандра – дочь Анисии Мачаду, горничной. Когда Анисия впервые принесла Сандру ко мне домой, я уже был женат и стал отрицать отцовство, в конце концов, мы с Анисией были вместе лишь один раз. Я был шокирован, и было очевидно, что девочку я оставить не мог – не было никаких доказательств того, что она являлась моей дочерью. Впоследствии после многочисленных экспертиз отцовство было установлено, и по постановлению суда она получила мою фамилию – Насименту.

Но на этом история не заканчивается. Сандра тоже решила написать книгу под названием «Нежеланная дочь Короля», что меня очень задело. В ходе обсуждений этой истории говорили всякое, но Сандра не пыталась связаться со мной вплоть до 1991 года. Встретившись с ней, моя сестра Мария Лусия решила, что ей нужны были деньги, а не близость со мной. Для меня это дело уже закрыто: я уважаю решение судьи и признаю Сандру своей дочерью.

Когда я был женат, однажды у меня был роман с другой женщиной. В 1968 году я недолго встречался с журналисткой из Риу-Гранди-ду-Сул по имени Ленита Куртц. И снова у меня родилась дочь, Флавия Кристина Куртц, хотя на этот раз мы обошлись без суда. Флавия искала меня – она хотела со мной общаться, а не поправить свое материальное положение – и как только моя мама ее увидела, то поняла, что в анализе ДНК нет никакой необходимости, перед ней стояла ее внучка. С Флавией, которая сейчас уже вышла замуж, я поддерживаю хорошие отношения, и порой она навещает нас в Суссегу в Жукии.

Расставание с Роуз было одним из самых тяжелых моментов в моей жизни. Я очень переживал из-за того, что не мог проводить время с детьми. Как бы то ни было, я решил остаться в Нью-Йорке. Я подписал очередной контракт с «Warner», на этот раз на десять лет, согласно которому я должен был заниматься рекламой и другой работой. Я был в Нью-Йорке совсем один, но во мне еще бушевали гормоны, которые сводили меня с ума в юности. В моей жизни появилось много подруг и вечеринок. Несколько раз я сталкивался с Джорджем Бестом, и мы подружились. Он всегда подшучивал надо мной: «Какой же ты Король? Ты не пьешь и не куришь!» Я всегда говорил в ответ, что он явно не был европейцем – в нем определенно текла латиноамериканская кровь.

После Роуз у меня был скандально известный роман с красивой моделью Марией да Граса Менегел, немкой по происхождению. Ее называли Шушей. Впервые я познакомился с ней, когда ей было шестнадцать. Мы познакомились в Рио, на фотосъемке для журнала «Manchete», где я участвовал с ней и двумя другими моделями. Я пригласил Марию на концерт, но из-за ее юного возраста я был вынужден просить разрешения ее отца. Я хотел дружить с ней, но в итоге Мария стала значить для меня нечто большее. Она всегда называла наши отношения красочными… А я отшучивался, что они черно-белые.

Я помог карьере Шуши сдвинуться с мертвой точки, представив ее некоторым друзьям, которые снимали весьма пикантные по тем временам фильмы. Она получила главную роль в одном из них и затем ее пригласили позировать для журнала «Playboy». В конце 1982 года она попала на обложку, и вскоре телевизионная сеть «Manchete» предложила ей вести собственное шоу для детей. И поскольку она работала с детьми, прошлое скандальной модели могло навредить ей. Обсудив это с Марией и ее родителями, мы заключили сделку с «Playboy» – в обмен на эксклюзивное интервью журнал передал мне оригиналы той съемки. Мне вернули негативы, которые я вскоре отдал ее родителям. Шуше это было очень приятно. Думаю, когда фотографии попали в наши руки, у нее свалился камень с души. Она отлично справлялась с работой с детьми и впоследствии стала успешной певицей и кинозвездой. Я очень горжусь ею, ведь в те годы женщинам было очень непросто попасть на телевидение. Я ходил на ее шоу и играл на гитаре или надевал костюм Санты на Рождество. Мы встречались в течение шести лет, но эти отношения нельзя было назвать по-настоящему серьезными – они были скорее дружескими. Я жил в Нью-Йорке, а она была в Бразилии.

Мне также повезло встречаться с парой королев красоты. В 1986 году я был с Дейси Нунес ди Соуза, а с конца 1989 года – с Флавией Кавальканти. Они обе получили титул Мисс Бразилия. Флавия была из штата Сеара. Временами наши отношения были очень серьезными – она даже начала носить обручальное кольцо, хоть я и не хотел жениться, но к Чемпионату мира 1990 года в Италии мы уже расстались.

После меня Шуша встречалась с Айртоном Сенной, автогонщиком. Ходили слухи, будто мы с Айртоном недолюбливали друг друга из-за Шуши, но это было нелепо. Его карьера пошла в гору, когда я жил в Нью-Йорке, так что я даже его не знал. Теперь мы дружим с его сестрой Вивиан, которая руководит Институтом Айртона Сенны.

Айртон погиб 1 мая 1994 года. Я помню, как был шокирован и расстроен, как и любой другой бразилец, услышав эту новость. Я помню эту дату еще по одной причине – накануне я женился на Ассирии.

* * *

Ассирия Сейшас Лемос родилась в Ресифи и в восемнадцать лет уехала из Бразилии, чтобы изучать теологию в Баптистском колледже в Нью-Йорке. Затем она изучала психологию, и именно в Нью-Йорке я впервые встретил ее в 1985 году. Оказалось, что у нас были общие друзья, и мы часто проводили время вместе. Ассирия понравилась мне с самого начала, и я восхищался ею, хотя на тот момент она была еще замужем. У них с мужем родилась дочка Джемима, которую назвали в честь мамы Ассирии. Ассирия жила в Нью-Йорке, а я тогда еще был в Сантосе и путешествовал по всему миру, так что мы решили на какое-то время отложить любые серьезные решения, касающиеся наших отношений. У меня был роман с врачом из Рио по имени Люсьен, но я понял, что мысли мои все были только об Ассирии. Как только я прилетал в Нью-Йорк, мы обязательно встречались, хотя зачастую мы подолгу не виделись. У нее была своя жизнь, свои цели и планы, она любила Нью-Йорк и не хотела возвращаться в Бразилию.

Ближе к концу 80-х ее брак распался, и мы начали видеться чаще. Сначала мы были друзьями, но потом это переросло в нечто большее.

* * *

Жизнь интересна тогда, когда наполняешь ее разными переживаниями. У меня их было предостаточно, как и у любого человека, испытавшего первую любовь, вторую, третью… И как и все, я мечтал о семье, детях, здоровье и счастье. Мне повезло обрести все четыре пункта. Я любил первую жену, Роуз, и детей. Впоследствии я снова любил, у меня рождались дети. Чем старше я становился, тем больше стал посвящать себя им всем; но мне нравится вспоминать прошлые отношения, свой опыт. Моя жизнь была наполнена эмоциями, энергией, и такой она и остается по сей день. Я никогда не хотел причинять кому-либо боль, но это неизбежно, когда любишь столь многих. Я всегда был в кого-то влюблен, что придавало мне сил много путешествовать и усердно работать.

В детстве в Бауру мне нравилось выступать, нравилось играть. Я ужасно любил ставить в саду нашего дома маленькие цирковые номера. Я был бесстрашным мальчиком, постоянно искал новых ощущений, и благодаря таким развлечениям я однажды захотел стать артистом. Говорят, что многое из того, что я делал на поле, можно назвать искусством. Возможно, это и на самом деле так. Что точно было в моей игре, так это музыкальность. Нет никаких сомнений в том, что бразильский стиль футбола тесно связан с ритмом, мелодией и тактом. Я всегда любил музыку. Я немного играл на гитаре и писал песни, которые потом исполняли такие известные бразильские музыканты, как Элис Режина, Жаир Родригез, Сержио Мендес и Уилсон Симонал. Одно время я записывался вместе с Жилберту Жилом, поп-звездой и бывшим министром культуры Бразилии. В будущем я надеюсь выпустить альбом с песнями собственного сочинения.

Также я мечтаю выйти на театральную сцену. Во мне определенно есть что-то от артиста – игра в футбол на высочайшем уровне требует этого. На самом деле на протяжении всей моей спортивной карьеры я всегда представлял, как в зрелом возрасте стану актером. Я любил ходить в кино в Бауру, и не только для того, чтобы проводить там время с девочками. Одно из моих самых ранних воспоминаний касается просмотра первой черно-белой картины «Страсти Христовы» с семьей.

Мне нравится смотреть кино. Иногда я могу за ночь посмотреть три или четыре фильма, а долгой ночью, может, и все пять. Больше всего я люблю напряженные и насыщенные действием моменты. И мне повезло, что я немного приобщился к киноиндустрии, снимая вместе с Карлосом Уго Кристенсеном, Освальдо Сампайю и Луисом Карлосом Баррето фильмы вроде «O Rei Pelé» («Король Пеле», 1962; я играл самого себя), «A Marcha» («Приводить в движение», 1972), «Isto é Pelé» («Это Пеле», 1975; снова играл самого себя) и «Os Trombadinhas» («Похитители детей», 1979). Особенно мне нравился «Os Trombadinhas», я помогал писать для него сценарий. Фильм рассказывает о проблемах брошенных детей, и эта тема мне очень близка. Я надеюсь, что лента поможет малышам, попавшим в беду, принесет пользу им и обществу.

Но, безусловно, моим самым масштабным вторжением в актерский мир был фильм Джона Хьюстона 1981 года «Escape to Victory» («Бегство к победе»), в котором снимались Майкл Кейн и Сильвестр Сталлоне. Мое участие в съемках было своеобразным побочным эффектом контракта с «Warner Communicatons», владевшей студией «Warner Bros». Фильм, место действия которого происходит преимущественно в лагере военнопленных во время Второй мировой войны, рассказывает о пропагандистском плане нацистов по проведению игры между их лучшими футболистами и звездной командой из лагеря – но по сюжету плененным удается использовать матч в качестве прикрытия для побега.

Я не только давал советы в отношении всех футбольных сцен, но и сыграл роль капрала Луиса Фернандеса, и во время съемок на поле я выходил с той же страстью, что и на настоящем матче. Режиссер Джон Хьюстон кричал: «Пеле, расслабься! Это кино, нужно соответствовать сцене, контролируй эмоции!» Он был гением кинематографа, и я очень многому у него научился. Я также понял, что «звездам» неведома демократия. Сталлоне, например, не разрешал никому сидеть на его стуле на съемочной площадке, и говорят, что он якобы настаивал на том, чтобы его персонаж забил решающий гол. Но поскольку он играл вратаря Хэтча, ничего не вышло, вместо этого матч завершается прекрасным сейвом Сталлоне.

Большую часть фильма мы снимали в Венгрии, поскольку именно в Будапеште находился нужный нам стадион – он был достаточно большим, чтобы всех вместить, и при этом там не было современных прожекторов. В съемках участвовали много других футболистов – Осси Ардилес, только что одержавший победу на Чемпионате мира в составе сборной Аргентины; еще один чемпион Бобби Мур, присутствовавший на моем прощальном матче и являвшийся неплохим актером; и еще группа футболистов из «Ипсвич Таун» в роли запасных. В конце фильма мне удалось покрасоваться – моего персонажа вывел из игры немец, но в итоге он, хромая, вернулся на поле ближе к концу матча, чтобы сравнять счет, забив эффектный гол бисиклетой.

Я разговаривал с Фредди Филдсом, продюсером фильма, когда тот несколько лет назад был в Лос-Анджелесе и предложил снять сиквел. Сталлоне согласился участвовать. Я попросил Фредди прислать мне сценарий, но с тех пор ничего от него не получал. К слову, у меня всегда много предложений, но главное – выбрать из всех них правильное. У Бенедито Руй Барбозы, написавшего первую книгу обо мне более сорока лет назад, родилась хорошая идея фильма о футболисте, уже завершившем свою карьеру, но все еще очень ревностно относящемся к своей профессии. Он был готов дать мне главную роль, но ради нее мне бы пришлось покрасить волосы в белый цвет. Посмотрим… Кино всегда будет частью меня. Причем неважно, буду ли я сниматься в фильмах или просто их смотреть.

* * *

Несмотря на все эти занятия, футбол все равно постоянно присутствовал в моей жизни. В 1983 году я перестал давать мастер-классы, но, разумеется, пристально следил за бразильскими командами и их успехами, которые, надо сказать, в 80-х были непостоянными. На Чемпионате мира 1982 года в Испании можно было увидеть несколько превосходных выступлений, в частности, меня порадовали талантливые полузащитники в лице Сократеса и Жуниора, но казалось, что вся сборная состояла только из полузащитников, и потому не хватало баланса. В командах, за которые играл я, все было иначе. В итоге итальянцы прорвали защиту в последнем матче второго раунда, который Бразилии нужно было завершить хотя бы ничьей, чтобы выйти в финал, и Паоло Росси исполнил великолепный хэт-трик, забив гол. Мы проиграли со счетом 2:3 и выбыли из соревнования.

Как я уже говорил, в 1986 году я подумывал о том, чтобы вернуться в футбол, поскольку долгое время вдали от бразильских команд взяло свое. Но турнир того года несколько потерял свое очарование из-за наших разногласий с Жоао Авеланжем, президентом ФИФА. В ходе моей работы в «Космосе» одной из долгосрочных целей была попытка привезти Чемпионат мира в США, что могло поспособствовать быстрому развитию этого спорта в стране. И после 1982 года у нас появился хороший шанс, когда стало понятно, что Колумбия, обязавшаяся проводить турнир в 1986 году, не могла справиться с таким масштабным мероприятием по финансовым и политическим причинам. Когда Колумбия отказалась от чемпионата, я надеялся, что его смогут провести в Штатах, и многие из тех, кто работал вместе со мной, разделяли мои чаяния. Даже Генри Киссинджер, разговаривавший с Авеланжем, рассчитывал на положительное решение.

Но этому не суждено было случиться. Вместо США предпочтение отдали Мексике, которая проводила турнир каких-то лет десять назад. Разумеется, я не имел ничего против наших мексиканских друзей, но мы смогли убедить людей, что проведение Чемпионата мира подстегнет развитие футбола в Штатах, и казалось, этот момент идеально подходил для столь серьезного шага. Авеланж активно отрицал наличие любого давления со стороны влиятельных заинтересованных лиц из мексиканской прессы, но многих удивил тот факт, что предложение США даже не рассматривалось комитетом ФИФА на собрании в Стокгольме в мае 1983 года. Нового шанса американцам пришлось ждать еще одиннадцать лет.

Второй Чемпионат мира в Мексике навсегда запомнится как турнир Марадоны. Но и бразильская команда показала много хороших выступлений, особенно отличился Жозимар, но нам не повезло в серии пенальти в ходе матча против Франции; это был четвертьфинал. В 1990 году все было еще хуже. Бразильская команда под руководством Себастьяна Лазарони выбрала защитную тактику и не смогла себя проявить, вылетев во втором раунде после того, как Аргентина нанесла нам поражение со счетом 1:0. Уже после первого матча против Швеции стало понятно, что у команды были серьезные проблемы, и я понял, что они сразу проиграют, стоит им лишь столкнуться с достойным соперником. Я с удовольствием наблюдал за впечатляющей командой Камеруна, правда, немного завидуя их ветерану-форварду Роже Милле, который все еще играл в тридцативосьмилетнем возрасте. Я с нетерпением ждал того дня, когда чемпионат пройдет в Африке, и у африканской команды будет шанс получить приз. Поразительно, что Милла снова участвовал в Чемпионате мира четыре года спустя, в 1994 году.

* * *

Когда мы с Ассирией решили пожениться, то проделали это дважды. Мы венчались в Лас-Вегасе, а затем в епископальной англиканской церкви в Ресифи. Религия всегда занимала значимое место в жизни Ассирии – ее с детства воспитывали в христианской вере, несмотря на то что у моей невесты были и еврейские корни. Недавно Ассирия узнала, что еврейская кровь есть и по папиной, и по маминой линии – обе семьи эмигрировали в Нью-Йорк, который тогда еще назывался Новым Амстердамом, после изгнания евреев из Бразилии во времена португальской инквизиции. Этот факт ее очень обрадовал, поскольку Ассирия всегда была близка к евреям и иудаизму, она давно восхищалась еврейской коммуной в Нью-Йорке. Однажды она поделилась, что в какой-то момент ей очень хотелось переехать в Израиль, но тогда у нее не было на это денег.

Также Ассирия всегда очень любила петь. Ее мама, Джемима, была солисткой в церкви, и маленькой Ассирии нравилось слушать ее голос; тогда же она попробовала подражать пению мамы. В семилетнем возрасте девочка уже пела в церковном хоре, а в тринадцать стала солисткой. Петь для Ассирии было так же необходимо, как дышать. Моя жена говорила, что никогда не задумывалась о том, чтобы заняться вокалом профессионально, и что пением она просто показывала присутствие Бога в ее жизни. Но сейчас Ассирия изумительно поет церковные песнопения и выступает по всему миру. Я очень ею горжусь.

Ассирия снова начала петь после того, как съездила со мной в Бразилию, где мы зашли в городскую евангелистскую церковь. Когда люди узнали ее, то немедленно попросили спеть, и с тех пор она уже не оставляла занятия вокалом. Самую большую аудиторию она собрала на «Маракане», но и за границей ее пение приходили послушать по 70 000 человек. Несколько лет назад ее номинировали на получение награды «GMA», что эквивалентно «Грэмми» в области церковных песнопений. Несмотря на то что Ассирия до сих пор нервничает перед выходом на сцену, она все же предпочитает выступать перед большим количеством слушателей. «Нет ничего ужаснее, чем петь для четырех людей, когда видишь их глаза! С огромной аудиторией проще, потому что тогда невозможно различить отдельные лица», – говорит она.

Мне нравится ее слушать. Она записала два альбома и попросила меня поучаствовать в записи одного из них. Я никогда не видел в этом ничего плохого – мы все говорим с Богом и поем ему, на мой взгляд. Я не верю, что есть такие люди, которые на протяжении всей жизни остаются агностиками. Правда в том, что, чем старше становишься, тем больше начинаешь верить. У всех есть право на это, поскольку Бог даровал каждому из нас свободу делать все, что мы захотим. Вера в Бога, религиозность пошли мне только на пользу.

Я знаю, что когда мы поженились, перемены дались Ассирии нелегко. Она покинула город, который выбрала сердцем, чтобы выйти замуж за очень известного бразильца. Она не хотела всего этого на самом-то деле – у нее были другие планы на жизнь. Но когда принцесса выходит замуж за короля, она переезжает в его дворец, живет с его слугами и его друзьями.

Как она сама говорит, первые шесть лет она жила как будто в пустыне. «Моя жизнь радикально изменилась. У меня никого не было в Бразилии, вся моя семья осталась в Нью-Йорке…» Она достаточно долго была в депрессии, страдала от одиночества, не знала, кому доверять. Справиться с этим было очень непросто. В довершение всего люди думали, что она все испортила, взяв под контроль дом и жизнь короля, и им это не нравилось. Несколько раз тогда она разочаровывалась в своем окружении: «Настоящих друзей мало, и встречаются они редко; тогда я снова начала ходить в церковь, что всегда помогало мне стать счастливее».

Почти через два года после свадьбы мы решили обойти мою вазэктомию, и после искусственного оплодотворения она родила двух близнецов – Джошуа и Селесте – девочку назвали в честь моей матери. Они просто очаровательны! Дети хорошо ладят с Джемимой, дочерью Ассирии от первого брака. Селесте обожает брата и сестру, и наоборот. «Джемима – дочка Эдсона, знаете?» – говорит она. Джемима со мной с двухлетнего возраста. Она называет меня папой, и мы любим друг друга как отец и дочь.

Дома в Нью-Йорке мы говорим только на английском[7]. Когда мы возвращаемся в Бразилию, то общаемся на португальском, таким образом, все мои дети говорят на двух языках. Я стараюсь быть им хорошим отцом и другом. Мне сложно сравнивать воспитание всех своих детей, ведь сегодня я уже зрелый человек, а когда я женился впервые, я был очень молод и много путешествовал. Ассирия всегда старалась отправляться в поездки вместе со мной, но потом она стала больше времени проводить с детьми и заниматься карьерой певицы. Конечно, я тоже сопровождаю ее в поездках, если у меня получается. Мы всегда уважали друг друга.

* * *

Чтобы укрепить свое финансовое положение, я решил вплотную заняться спортивным бизнесом. В 1990 году я организовал компанию под названием «Pele Sports & Marketing» совместно с Селсо Греллетом и Элио Вианой. У Селсо был хороший опыт в области спортивного администрирования, и именно он помог привнести современные маркетинговые технологии в бразильский футбол, и когда мы с ним встретились, то решили, что он может работать и на меня. С Вианой мы познакомились, когда тот служил в администрации мэра в Рио, и мы оказались вовлечены в один проект. PS&M была создана для управления моим брендом и развития футбола в Бразилии. Компания не только занималась моими личными контрактами с такими многонациональными корпорациями, как MasterCard, но еще и инвестировала в турниры и телевизионные права.

На словах все звучало просто. К сожалению, на самом деле это было совсем не так. Мы хотели получить телевизионные права на Чемпионат Бразилии 1994 года и начали переговоры с Бразильской конфедерацией футбола. На встречи ходили два моих представителя, я же на них лично не присутствовал. Позже партнеры сказали, что конфедерация попросила взятку в размере миллиона долларов. Я был в бешенстве и, разумеется, не стал платить. О произошедшем я рассказал в знаменитом интервью Playboy, в котором обвинил конфедерацию в коррупции. Вскоре я узнал, что это была ложь, но мое заявление уже успело вызвать некоторые политические волнения. Рикардо Тейшейра, президент конфедерации футбола, рвал и метал, а я пытался связаться с ним и объясниться, но мне это так и не удалось.

Скандал разразился за год до начала Чемпионата мира 1994 года, проходившего в США. Жоао Авеланж, президент ФИФА, встал на сторону Рикардо (который женился на дочери Авеланжа, так что их связывали не только рабочие отношения, но и семейные узы), и меня не пригласили на жеребьевку. Я очень расстроился, ведь я знал, как много сделал для того, чтобы помочь США провести это мероприятие. Кроме того, я был огорчен из-за того, что Авеланж действовал, толком не разобравшись в ситуации. А ведь в свое время он был мне как отец. У нас были длительные, взаимовыгодные отношения – и все об этом знали. Я продемонстрировал свою благодарность в начале 70-х, полетев с ним в Африку, чтобы поддержать его предвыборную кампанию. По понятным причинам пресса наделала много шума вокруг нашего разлада. А ведь на самом деле истинной причиной размолвки было недопонимание.

После скандальной жеребьевки меня все же пригласили на Чемпионат мира. Я занимался исследованиями и работой с общественностью для «MasterCard». Я был их представителем и принял участие в ста двадцати шести мероприятиях, заработав кругленькую сумму. Мне это шло на пользу, но и Чемпионат мира был по-своему хорош. Бразилия в четвертый раз одержала победу, что меня очень обрадовало, причем техническим координатором в том году был мой старый друг Загалло, а тренером – Карлос Альберто Паррейра. Я не был уверен в наших шансах на победу, но сборная хорошо играла, особенно Ромарио. Бразилия отлично выступила в четвертьфинале против Нидерландов, завершив матч со счетом 3:2. Второй тайм не давал расслабиться ни на мгновение – все пять голов были забиты в этот период. После более осторожной игры против Швеции команда прошла в очередной финал Чемпионата мира. Италия, наш соперник, изо всех сил старалась проложить свой путь к победе, пропустив голы Болгарии, Испании и Нигерии в последних трех матчах, но в их сборной был один из лучших футболистов того времени – Роберто Баджо. К сожалению для Баджо, героем чемпионата он не стал, так как не сумел забить пенальти в дополнительное время при счете 0:0. Финал вышел нетрадиционным, и тот факт, что по результатам пенальти принимали решение, кто станет чемпионом, ужасен. Тем не менее я прыгал от радости, когда капитан сборной Бразилии Дунга поднял кубок над головой.

* * *

Многие великие футболисты прекращают играть и становятся тренерами. Но подобная карьера не для меня. Хоть я и выходил на поле на протяжении двадцати лет и работал со многими талантливыми тренерами, этот путь меня никогда не интересовал. Но в принципе я думаю, что благодаря моим знаниям, опыту и преданности игре я мог бы преуспеть на этом поприще. Правда, я не знаю, как бы я относился к ошибкам игроков. Будучи перфекционистом, я люблю, чтобы все было идеально.

Тем не менее я хотел как-то помочь развитию футбола – особенно в Бразилии, где этот вид спорта был чрезвычайно важен, но переживал не лучшие времена. Футбол в моей стране – джунгли покруче лесов Амазонии. Я думал, что могу использовать свой статус во благо.

Поэтому я начал работать на «Сантос». Некоторое время я был консультантом в сфере международных отношений, и мне эта роль очень нравилась, несмотря на то что финансовая ситуация в клубе была крайне тяжелая. Однако в конце 1994 года президент «Сантоса» Мигел Коджа Нето убрал меня с этой должности после того, как я раскритиковал его методы работы с финансами клуба – в то время мы потеряли более миллиона долларов из-за созданной им игры «Telebingo», кроме того, он несколько раз неоправданно завышал выплаты за переход и зарплаты. Но вскоре управляющий совет клуба уволил самого Коджа Нето, и я вернулся, когда его пост занял Самир Абдул-Хак. В столь тяжелый период он смог выплатить долг клуба в размере 2 000 000 долларов и даже построить центр для тренировок. Я делал все, что было в моих силах, чтобы помочь «Сантосу» преодолеть эти тяжелые времена.

Междоусобицы меня никогда не интересовали. Также я не следил и за партийной политикой. Тем не менее я достаточно разбирался в футболе, чтобы понять – если я хочу что-то изменить, я должен действовать на высочайшем уровне – на уровне правительства.

* * *

Проблема бразильских футбольных клубов заключается в том, что они существуют на границе между любительским спортом и профессиональным. С одной стороны, в стране царит такая бюрократия, что без специального разрешения нельзя подать в ресторане определенный напиток. С другой – можно продать игрока за миллионы, и никто не будет знать, куда пошли эти деньги. Из-за этого в Бразилии очень распространена коррупция. Это также являлось одной из причин, почему национальная лига находилась в столь бедственном положении, а лучшие игроки уезжали в Европу.

Как только закончился период диктатуры, большинство бразильских президентов предлагали мне стать министром спорта: первым был Танкреду Невис в 1985 году, за ним последовал Жозе Сарней, а потом и Фернанду Колор, избранный в 1989-м. Я всегда отказывался. Но когда в 1994 году президентом стал Фернанду Энрики Кардозу, который снова предложил мне эту должность, я решил, что мое время пришло.

Я выдвинул несколько условий, но прежде всего мне нужна была гарантия политической независимости. Как вы можете себе представить, каждая партия хотела, чтобы я присоединился к ней. Меня же интересовала только одна конкретная должность. Фернанду Энрики, объявляя мое назначение, сказал: «Нашего национального героя выбрало министерство. Он – символ Бразилии, человек, сделавший блестящую карьеру и добившийся триумфа». Моя жизнь изменилась. В 1995 году я занял этот пост и переехал в столицу, став первым черным в истории Бразилии, получившим пост министра.

Моя семья заселилась в апартаменты, и с понедельника по среду я проводил все время в офисе. В остальные дни я путешествовал. Какой бы выбор в жизни я не сделал, казалось, он заставлял меня все больше и больше изучать мир. Бразилиа сильно отличалась от других городов, в которых мне довелось пожить, – там попросту некуда было пойти, а еще там обитало слишком много политиков. Когда я был футболистом, я окружил себя такими же футболистами, которые вскоре стали моими друзьями. Но когда я жил в Бразилиа, было абсолютно невозможно понять, кто тебе друг, а кто попросту использует тебя. Это очень опасное место.

Вскоре после переезда я стал новой местной достопримечательностью, я шага не мог ступить, чтобы не встретить тех, кто хотел со мной сфотографироваться. Но как только все осознали, что я сломал систему, жизнь перестала быть такой простой. Я стремился изменить две вещи. Во-первых, я утверждал, что клубы должны получить статус полноценного бизнеса, чтобы управление всеми структурами стало этичным и прозрачным процессом. Во-вторых, я хотел, чтобы футболисты получили больше прав – чтобы, например, по истечении срока действия контракта у клубов не оставалось никакого влияния на игроков. В Европе этот вопрос как раз активно обсуждался благодаря Жан-Марку Босману, бельгийскому футболисту, который не мог уйти из своего клуба, несмотря на то что срок действия контракта истек, и обратился в суд. В итоге Босман выиграл, и закон изменили, тем самым позволив футболистам в Европе распоряжаться своими судьбами самостоятельно. Я хотел ввести аналогичный закон в Бразилии.

Наверное, я был слишком наивен, полагая, что сделать это будет легко. Как только я предложил обязать президентов футбольных клубов представлять ежегодные отчеты, подлежащие проверке, все обернулись против меня. Конечно, им не хотелось этим заниматься, поскольку благодаря отсутствию прозрачности миллионы долларов, полученные от продажи игроков, утекали на офшорные банковские счета. У президентов клубов было очень много денег и политической власти. Лобби футбольных клубов стало моим злейшим врагом. У глав клубов были тесные контакты со многими конгрессменами – а один из них и сам был конгрессменом! Идти против представителей власти было сложно, ведь в ответ они начали плохо отзываться обо мне. Вскоре мою деятельность выставили в неправильном свете, будто я был против футбола – но на самом-то деле все было наоборот. Они уничтожали футбол в Бразилии. Я же пытался укрепить национальный вид спорта. Если бы крупными клубами управляли должным образом, то им удалось бы удержать большинство игроков здесь и не допустить их переезд в Европу.

У меня были разногласия и с президентом Бразильской конфедерации футбола Рикардо Тейшейрой и главой ФИФА Жоао Авеланжем. Я требовал независимости для национальной лиги по аналогии с Премьер-лигой в Англии. Но они выступили против, поскольку это подорвало бы их власть. Я же не стремился никому вредить и мстить – я всего лишь хотел создать структуру, которая бы принесла пользу футболистам и болельщикам.

Я не осознавал, что политика – это бесконечная борьба. Мне надо было многому научиться. Мое министерство обвиняли в коррумпированности, и мне пришлось уволить четырнадцать человек. Было трудно. Но, думаю, я смог добиться успеха. Одной из наших лучших программ было возведение спортивных центров в сотрудничестве с местным управлением. Мы назвали их «Олимпийскими деревнями»; власти предоставили учителей. Первый такой центр располагался в Рио недалеко от фавелы Мангейра. Они пользовались огромной популярностью, что привело к снижению уровня детской преступности – ведь теперь ребятам было чем заняться.

Наверное, многие решат, что подобный проект без проблем примут в правящих кругах. В конце концов, мы вкладывали деньги в общественные цели, что шло на пользу бедным сообществам. Напротив. Мы строили десятки центров по всей Бразилии, когда конгресс начал урезать наш бюджет, который и изначально-то был весьма скромным. Я списал все на зависть и жадность. Больше всего меня угнетало то, что некоторых политиков личное благополучие интересовало больше, чем интересы молодежи.

Я сам был футболистом и хотел помочь спортсменам. В Бразилии большинство игроков получают копейки – даже при том, что самым известным бразильским футболистам в Европе платят миллионы. Я всегда считал, что права игроков должен определять справедливый закон, и приложил все усилия к тому, чтобы адвокаты министерства разработали бразильскую версию правила Босмана. И здесь тоже пришлось побороться. Клубы выступили против – они опасались, что потеряют все вложенные в игрока деньги, если тот сможет свободно уйти в другой клуб, как только истечет срок его договора. Примечателен и тот факт, что за все время моего пребывания в Бразилии Союз профессиональных спортсменов ни разу не организовал в мою честь никакого мероприятия. С другой стороны, лобби футбольных клубов открыло офис в Бразилиа и представляло собой внушительную силу. Но футболисты к тому времени еще не научились работать сообща и требовать улучшения условий труда. И это печально.

Но не все было так плохо. В правительстве работали разные люди. За те три года, что я провел в министерстве, было несколько моментов, когда общая борьба за благополучие Бразилии нас объединяла. Были и забавные ситуации. Помню, как однажды министр здравоохранения Адиб Жатен спросил меня: «Как дела в министерстве спорта?» – «Вы ошиблись, – ответил я. – У меня министерство здравоохранения. А вот ваше – министерство заболеваний». Он расхохотался.

Мне приходилось много путешествовать, причем чаще всего вместе с президентом. Нас тепло принимали мировые лидеры и королевские семьи. В Англии в 1998 году я получил рыцарское звание от королевы Елизаветы II в Букингемском дворце. Я был очень взволнован. В 1968 году, когда я впервые встретился с ней на «Маракане», мне постоянно твердили, чтобы я вел себя в строгом соответствии с протоколом, но едва ли это было на самом деле необходимо – королева с супругом были расслаблены; когда мы подошли, она тут же спросила, не могу ли я сыграть за Ливерпуль, вероятно, ее любимую команду. Когда мы ушли, то все (включая президента Кардозу и его жену Рут) отправились на стадион «Стэмфорд Бридж», принадлежащий «Челси». Мы должны были помочь запустить новую футбольную инициативу в школах, и нас тепло встретил герцог Кентский и члены нового британского правительства. Они были очень рады полученной поддержке – и я надеялся сделать то же самое для детей в Бразилии. Было понятно, что моя всемирная известность могла помочь достичь взаимопонимания между Бразилией и другими странами.

После многочисленных дебатов конгресс принял мой законопроект, и 29 апреля 1998 года Фернанду Энрики утвердил так называемый «закон Пеле». Я не уверен, что стоило называть его моим именем, поскольку в парламенте отказались почти от всех моих идей. Клубы все еще не приравнивались к бизнесу, и прозрачности в их делах по-прежнему не было. Но самое главное – бразильское правило Босмана все же ввели, и я этим горжусь. Правило вступило в силу через три года, и я до сих пор считаю, что помог освободить футболистов от рабства.

* * *

Из министерства я ушел в 1998 году, чтобы спокойно поработать комментатором на Чемпионате мира во Франции. Впервые с 1962 года сборной Бразилии удалось два раза подряд выйти в финал, где команда встретилась с хозяевами турнира. И снова тренером был мой старый коллега Марио Загалло. Финал, в котором мы проиграли со счетом 3:0, также омрачило происшествие с Роналдо. Я слышал, что незадолго до матча у него был приступ, и футболиста отвезли в больницу. Анализы не показали ничего серьезного. Я же считал, что его не стоило заставлять играть и даже сказал об этом Загалло. Даже если и вправду Роналдо успел оправиться от приступа, врач команды подтвердил, что ему все еще нельзя выходить на поле. Ведь в сборной были другие хорошие игроки, которые могли его заменить, например Эдмундо, находящийся тогда в прекрасной форме.

Поражение привело к началу расследования в конгрессе. Властей интересовало состояние футбола, они даже вызвали Роналдо, чтобы тот объяснил, что с ним произошло. Хотя я приветствовал цели этого расследования – оно должно было пролить свет на темную и коррумпированную сторону игры (что я и пытался сделать, будучи министром) – в итоге закончилось все позором. Политики хотели всего лишь привлечь внимание СМИ. А то, что они должны были доказать, так и не было доказано. В это время меня активно критиковали в прессе за объятия с Рикардо Тейшейрой. Я бы хотел кое-что пояснить. Лично с Рикардо мы никогда не ссорились; разумеется, у нас были разногласия, но в тот день я был приглашен на встречу с Жоао Авеланжем, Рикардо и новым министром спорта. По окончании мероприятия мы обнялись, как это обычно делают бразильцы. Но в прессе есть влиятельные люди, которым не нравится Рикардо, и потому они обвинили меня в том, что я якобы якшаюсь с врагом. Но почему я не должен пожимать ему руку, если каким-то журналистам он не нравится? Это не моя проблема. У меня лично к нему претензий нет. Моя совесть чиста, и только это для меня важно.

Глава 10. Семья

«Родители всегда делают все, что в их силах, для своих детей, и он определенно старался. Но мы все совершаем ошибки».

Ассирия о Пеле и воспитании детей

Когда родился мой первый сын Эдиньо, мне, как и любому отцу, было интересно, пойдет ли он по моим стопам (и стопам дедушки, если уж на то пошло) и станет ли профессиональным футболистом. В детстве он считался хорошим спортсменом, но поскольку он рос в Нью-Йорке, то больше занимался бейсболом и баскетболом. Конечно, же мы вместе играли в футбол, как все отцы со своими сыновьями, – и особенно бразильцы. Эдиньо уверенно держался на поле. Однажды он встал в ворота – я думал, что это просто ради веселья. Но когда мы вернулись в Бразилию на праздники, он пошел пробоваться в «Сантос». Он хотел стать вратарем! Они его взяли.

Эдиньо играл за «Сантос» на протяжении пяти лет. Он был хорош. Ему не хватало роста – 175 сантиметров для вратаря все же маловато – но он компенсировал это выносливостью, силой и скоростью. В 1995 году мой сын был вратарем «Сантоса», когда клуб занял второе место в национальной лиге. (Даже в мое время «Сантос» не достигал столь выдающихся результатов! Правда, национальная лига появилась только в 1971 году, так что у меня в принципе было мало возможностей получить приз.) Я всегда видел определенную иронию в том, что мой сын стал профессиональным вратарем. Вся моя карьера строилась на соперничестве с игроками с первым номером на футболке. Подшучивал ли Господь надо мной?

Друзья говорили мне, что Эдиньо выбрал эту позицию для того, чтобы избежать сравнений с отцом. Звучит разумно, и такой мотив я могу понять – брат Зока страдал от этой же проблемы и в итоге вовсе бросил футбол – но я не уверен, что эта причина была единственной. Думаю, он на самом деле хотел стать вратарем, и у него получилось. Я всегда был запасным вратарем «Сантоса» и сборной, и мне нравилась эта позиция. Хороший сейв может доставить такое же удовольствие, как и забитый гол.

Я любил играть с Эдиньо. Например, я пробивал ему десять пенальти, а затем он – десять мне. Я занимался с ним так во время подготовки со сборной, и ни разу ему не проиграл. В принципе в этой игре я проигрывал только одному человеку – и то однажды: Карлосу Алберто – а он был выдающимся пенальтистом. Больше никому не удавалось меня обойти.

К сожалению, случилось самое страшное. В 1966 году Эдиньо получил серьезную травму и полтора года не мог играть. Он шутил, мол, ты, отец, двадцать пять лет успешно избегал увечий, а я спустя четыре года повредил колено. «Сынок, – отвечал я, – я всю свою карьеру плохо обращался с вратарями. Я доставлял им огромные неприятности. Теперь ты сам стал вратарем, и ты пожинаешь плоды моих трудов!»

Во время периода восстановления Эдиньо на время пошел в «Понте-Прета». Но выздоровление шло не лучшим образом, и он так никогда не вернулся в лучшую форму. В 1999 году он ушел из футбола. Это было ужасно. Я считаю, что он был достаточно талантлив для того, чтобы попасть в сборную, и ему не хватало только опыта и удачи. Но это же случилось в свое время и с моим отцом – когда он был в самом расцвете сил, травма колена свела его карьеру на нет.

Уйдя из футбола, Эдиньо увлекся мотокроссом. Некоторое время он даже продюсировал шоу, посвященное этому виду спорта, на бразильском телевидении. Но у судьбы на него были другие планы.

* * *

В 1970 году, когда родился Эдиньо, я написал слова, которые впоследствии будут преследовать меня всю жизнь: «Молодые всегда думают, что они лучше старших. Порой это приводит к тому, что они делают то, чего делать не следует. Я бы хотел предупредить молодых людей о том, что любая невоздержанность губительна – начиная с курения и употребления алкоголя. Я считаю, что молодые люди могут принадлежать к каким-то группам и одновременно сохранять индивидуальность, а не подражать и поддаваться чужому влиянию. Плохие ребята ведут хороших к грехам и портят их наркотиками… Молодежь должна делать все, что хочет, на них не должны влиять сверстники. Куда бы в мире ты не пошел, всегда найдешь детей, втянутых в пороки плохой компанией. Важно уметь держаться подальше от таких людей».

С тех пор, как я написал эти слова, минуло тридцать шесть лет, но я и представить себе не мог, насколько актуальными и пророческими они станут. Эдиньо тоже пострадал от последствий влияния дурной компании.

Я не знаю, как это произошло, но я бы очень хотел во всем разобраться. Мне сложно сказать, какую роль в изменениях в его жизни сыграло мое воспитание. Я уже рассказывал, как я сожалею о том, как часто меня не было дома в 70-е, и как это привело к расставанию с первой женой. Я знаю, что всей моей семье тогда было тяжело жить в Нью-Йорке, учить английский, пытаться вписаться в местную культуру. Эдиньо был единственным мужчиной среди трех женщин – мамы и двух сестер – и он всегда вел себя иначе по сравнению с юными американцами. Он был нормальным ребенком – милым, порой беспокойным, порой своенравным. В общем, он был типичным подростком. Он вырос, женился, у него родились две дочки, он играл в футбол, общался с друзьями. Я всегда поддерживал его во всем, если он занимался чем-то разумным, и я никогда не заставлял его делать то, что ему не нравилось.

Но тем не менее в октябре 1992 года он участвовал в нелегальной гонке, которая проходила рано утром на улицах города, что подвергало опасности жизнь других водителей и пешеходов, а также тех, кто принимал участие в этом глупом и бессмысленном мероприятии. Тогда произошла авария, и это было неизбежно. Мужчину по имени Педро Симойнш Нету, мотоциклиста, сбили, в результате чего он погиб.

Дело дошло до суда, и Эдиньо приговорили к полутора годам пребывания в тюрьме открытого типа, хотя он и не имел к происшествию непосредственного отношения, ведь за рулем того автомобиля сидел не он. В 2005 году состоялся второй суд. Присяжные единогласно приняли свидетельства и показания, доказывавшие, что Эдиньо не имеет отношения к смерти Нету. Мы все были взволнованны. С того самого момента, как это произошло, я был уверен, что мой сын невиновен. Да, он присутствовал там. Да, он сидел в машине. Но управлял автомобилем кто-то другой. Он получил хороший урок, но это не помешало ему завести несколько нежелательных друзей, которые хотели использовать его и его связи. В мире не так много искренних людей, не руководствующихся эгоистичными намерениями.

Одним из тех, с кем общался Эдиньо, был Налдиньо – сын Питико, моего бывшего товарища по «Сантосу», который впоследствии играл со мной и в «Космосе». Налдиньо обвиняли в распространении наркотиков и отмывании денег. В ходе крупной операции его арестовали, а вместе с ним – и Эдиньо – как его подельника. 6 июня 2005 года сотрудники ведомства по борьбе с наркотиками ворвались в его дом в «Сантосе», где он жил с женой Джессикой и двумя дочерями. Власти не нашли ничего незаконного, но, ссылаясь на нарушение статьи 14 закона 6368 Ассоциации по контролю за оборотом наркотиков, полиция решила забрать Эдиньо. Его арестовали на основании обычных телефонных разговоров, которые напрямую не доказывали его причастность к делу. Не было никаких свидетельств того, что Эдиньо участвовал в какой-то незаконной деятельности. Да и откуда им было взяться? Зачем ему отмывать деньги?

Все это было похоже на кошмар, а я никак не мог проснуться. Но волнение окружающих и наше беспокойство были слишком реальны, чтобы оказаться просто сном. Я столкнулся с ситуацией, которую даже и представить себе никогда не мог, – моего сына арестовали по подозрению в распространении наркотиков. Какая ирония, что это произошло со мной, с человеком, всю жизнь выступавшим против любых наркотических веществ!

Спустя несколько беспокойных дней Эдиньо посадили в тюрьму строгого режима в городе Президенти-Бернандис в штате Сан-Паулу. Там он провел два месяца. Шестьдесят дней, пока Эдиньо сидел в тюрьме строгого режима, были худшими в моей жизни. С ним плохо обращались, его изолировали от общества, будто он был монстром, который мог причинить вред миру. Я ужасно страдал. Я испытывал стыд, страх, сомнения, печаль, ненависть. Мне в голову приходили бредовые идеи: я мечтал о том, чтобы у меня были силы Человека-паука или Супермена, чтобы я мог изменить ход этой ужасной истории и видеться с ним, когда мне этого хотелось, говорить с ним, больше рассказать ему о жизни, о людях. Мы часто относимся к нашим детям, как к взрослым, и только потом понимаем, что они так и не выросли и им все еще нужен совет старшего, совет отца. В то странное время я очень скучал по папе – по Дондиньо – он умер в 1998 году, но тогда он был нужен мне, как никогда, будто я сам был еще ребенком. Я хотел, чтобы он взял меня за руку и прошел этот путь со мной, показал бы мне, как я должен себя вести, переживая этот новый и ужасный опыт.

Моя мама дона Селесте держалась изо всех сил, но она была уже немолода, и нам следовало быть осторожнее; при всем при этом она видела, как ее сын Пеле, который всегда был таким жизнерадостным мальчиком, стал теперь злым, уязвимым, беспомощным. Некоторые вещи мы просто не можем сделать за других – и это был такой случай. Мама страдала вдвойне – она волновалась и за сына, и за внука. Это было ужасно. Мы все переживали очень тяжелое время, заботились друг о друге, но Эдиньо был так далеко.

Мое отцовское сердце подверглось суровому испытанию. Я много плакал. Я не мог спать, я постоянно задавался вопросом, было ли справедливо то, что такое случилось со мной. Я никогда не пил и не курил, всегда выступал против наркотиков – почему я вынужден был столкнуться с таким горем? От моей славы не было толку – она только все усложняла. Все старались не переусердствовать, защищая Эдиньо, или, по меньшей мере, быть справедливыми. Если бы его отпустили, люди бы говорили о том, что все устроили только потому, что он был моим сыном – сыном Пеле. Если бы с ним что-то случилось в тюрьме, в этом можно было бы обвинить полицию. Но и для них эта ситуация была очень непростой. Я не сомневался в том, что моего сына следует отпустить. Порой я испытывал отвращение, горечь, отчаяние, ярость – все это было прямо противоположно тому, что я чувствовал в прекрасные моменты своей спортивной карьеры. Рядом со мной были Ассирия и наша семья, несколько друзей, и все они давали мне силы бороться с самым сложным соперником из всех, что мне приходилось встречать.

Я нанял адвокатов и был готов бороться. Но у меня совсем не было опыта в таких делах – прежде я сражался только на поле. А теперь мне нужно было защитить сына. Задача была трудной, но другого выхода я не видел. В то время я прежде всего был отцом Эдиньо, а уже во вторую очередь Пеле. Я выступил перед камерами и дал интервью, которое от меня ждали как в Бразилии, так и по всему миру. Мои слова о случившемся тогда были столь же важны, как и мой тысячный гол. Не все в жизни так легко, как кажется: больше всего в тот день мне хотелось спрятаться, убежать ото всего, поплакать в маминых объятиях или положить голову на плечо жены. Я хотел, чтобы все мои дети были рядом, и я отчаянно желал, чтобы с нами был и Эдиньо. Я мечтал обнять его и объяснить, что все мы часто ошибаемся, но несмотря ни на что я верю в него и постараюсь помочь ему все преодолеть.

Ради Эдиньо я должен был собрать волю в кулак и, прежде чем отправиться к прессе, я подумал о том, как прекрасна была моя жизнь, как часто я разговаривал с журналистами о всех тех хороших новостях, что я принес Бразилии, – стране, столь влюбленной в футбол, что ко мне там относились, как к идолу. В моей голове появился план, и я быстро понял, что именно это я и должен был делать. Это было очень важно в контексте моей борьбы с наркотиками и алкоголизмом, которая продолжается и сейчас, и, я надеюсь, что однажды смогу одержать победу. Употребление наркотических веществ – тема деликатная и непростая, но наркотики подобны неизлечимому раку, уничтожающему наше общество. Но я верю, что их потребление можно сократить, и я буду бороться за это до конца своих дней.

В конце концов, Эдиньо перевели в исправительную колонию в Тремембе, поближе к дому. Я продолжал путешествовать, не только из-за того, что у меня были определенные обязательства и я хотел распространить идею отказа от наркотиков по всему миру, но и потому, что мне было необходимо себя чем-то занять. Так время летело быстрее, и я не мог останавливать свою обычную жизнь, не мог поддаться слабости и сдаться. Я понимал, что никто не проживет мою жизнь за меня, и я не мог сделать это за кого-то, как бы я этого ни хотел.

Как только Эдиньо перевели в колонию в Тремембе, я немедленно разузнал все о ней. Меня заверили, что мой сын стал ближе к нам; теперь он содержался в более приличном месте, где были предусмотрены разнообразные виды деятельности для заключенных. Эдиньо могли посещать его дочки, не получая при этом травму от созерцания тюрьмы строгого режима, – туда их никогда не приводили по просьбе Эдиньо. Конечно, место было не идеально, но после того как я увидел сына в более щадящих условиях, мне стало гораздо спокойнее.

Некоторое время я корил себя, но вскоре осознал, что не могу взять вину на себя одного. Я уезжал ради своей профессии, в погоне за удовлетворением, целью и мечтой. Я погружался во все, чем занимался. Единственное, чего не хватало Эдиньо и моим детям, – это моего постоянного присутствия, что можно ожидать от такого занятого отца. Я сожалел об этом, но то были неизбежные последствия моей работы. Да, я сам сделал этот выбор, но от этого было не легче. Но я знал, что больше моя семья не нуждалась ни в чем.

Я не осуждал сына. Я отчаянно хотел, чтобы его оправдали и освободили, чтобы он мог вернуться к нормальной жизни, но это не зависело от меня – от Пеле, от Эдсона. Теперь только суд мог рассмотреть доказательства и решить, что он был невиновен и никак не связан с беспринципными друзьями, занимавшимися распространением наркотиков, – ведь самого того факта, что у него были такие друзья, было не достаточно для того, чтобы держать его за решеткой. Я просто молил Бога присмотреть за ним, как он всегда присматривал за мной.

Эта печальная история причинила мне столько горя, заставила задать себе немало вопросов. Но я не сомневался в том, что Бог будет освещать мой путь, как и всегда. Если он послал мне эту боль, то только потому, что знал, что я смогу с ней справиться; он знает, что у меня сердце спортсмена, тройное сердце Трес-Корасойнса, и оно сможет вынести эти страдания. Я также верю, что мы должны принимать такие испытания, когда они выпадают на нашу долю, и пытаться справиться с ними – только так мы можем облегчить страдания. Нет никакого смысла в бессонных ночах, в горьких рыданиях, в ненависти к миру.

Что касается меня, сколько раз я сам верил людям, которые меня предавали? Сколько раз я делил дом, семью, мой стол или свободное время с теми, кто завидовал мне, желал мне зла или даже подрывал мое финансовое благополучие? Разочаровываться в друзьях всегда неприятно, но это случается. Я много раз излишне доверял людям, но жизнь постоянно преподносит уроки. Когда я думаю об этом, то понимаю, что все мы ошибаемся.

В декабре 2005 года, к счастью, Эдиньо освободили – министерство издало указ, позволивший ему оставаться на свободе на время судебного разбирательства. Его возвращение на Рождество было для меня лучшим подарком, и мы много времени провели вместе за разговорами. Он был таким уязвимым, таким эмоциональным! Эдиньо много плакал. Он понимал, что судебное разбирательство еще не было завершено, но он, несомненно, усвоил этот урок и был абсолютно уверен в том, что он не виновен. Мой сын был готов сотрудничать с министерством юстиции и говорил, что ему предстоит еще многое объяснить. Эдиньо хотел доказать, что не имеет никакого отношения к преступной деятельности Налдиньо, которого полиция считала одним из главных наркодилеров южного побережья Сан-Паулу.

Перед Новым годом мы с Эдиньо отправились в клинику, помогающую людям, страдающим от наркотической зависимости. Она находится в часе езды от Сан-Паулу. Сын сам меня об этом попросил – он хотел изменить свою жизнь и понимал, что ему нужно избавиться от пристрастия к марихуане. Я понимал, что он по-настоящему этого хотел, и я рад, что поехал в клинику вместе с ним. Мы тщательно изучили все условия, прежде чем начать лечение. Эдиньо признавал, что хочет вести более здоровый образ жизни – и в этом желании уже заключалась половина победы.

Но, несмотря на все это, в феврале 2006 года Эдиньо снова арестовали вместе с шестью другими людьми. Остается надеяться, что его признают невиновным[8], и что как только то или иное решение будет вынесено, мой сын наконец повзрослеет, и эта физическая и душевная боль поможет ему понять, насколько ему повезло, что у него есть мы – его семья и единственные его настоящие друзья.

* * *

Несмотря на проблемы Эдиньо, или, возможно, благодаря им, мы стараемся как можно чаще встречаться всей семьей. Мне повезло, что я владею несколькими домами, где мы можем собраться. В Нью-Йорке у меня есть квартира, офис и вилла в Ист-Хэмптоне. Там все еще живут мои первые две дочки. Келли Кристине сейчас уже тридцать девять лет[9], она работает в театре и говорит на нескольких языках. Моя старшая дочь замужем за мужчиной по имени Артур Делука; она также подарила мне первого внука, Малкольма Эдсона. Дженнифер, которой двадцать восемь[10], тоже там живет. Она работает аудитором в кинокомпании. Я все еще привязан к Нью-Йорку. После того как я прожил там десяток лет, а потом еще в течение некоторого времени периодически туда приезжал, он стал для меня вторым домом – и я стараюсь проводить в своем любимом мегаполисе лето.

Когда в Северном полушарии холодно, я предпочитаю жить в Бразилии, где всегда тепло. С Ассирией и детьми мы переехали обратно в Сан-Паулу[11], где у меня тоже есть офис и квартира. Джошуа и Селесте ходят там в школу. По выходным мы часто ездим туда, где я по-настоящему чувствую себя как дома, – в город Гуаружа, что располагается неподалеку от Сантоса.

Я по-прежнему много путешествую, но стараюсь организовывать свои поездки так, чтобы как можно больше времени проводить с семьей. Сегодня я ни на что не променяю счастье такой жизни – она поистине чудесна! Но помимо всего прочего я многому учусь у родных и получаю настоящее удовольствие от их компании. Я считаю, что семья – это основа всего. Я замечаю, что чем старше я становлюсь, тем сильнее меняются мои взгляды. Теперь я стал человеком, которому родные нужны больше всего на свете.

Моя семья – это моя опора. Если бы у меня не было родных, я бы не достиг того, что мне удалось, – и в этом я уверен. Мои близкие – дядя, брат, сестра, все люди, прошедшие со мной жизнь, всегда были для меня важны. Я постоянно думаю о них с безмерной любовью.

У меня семь детей и семь внуков (у Келли трое детей, у Эдиньо и Сандры – по двое). Еще у меня есть дочь Ассирии от первого брака, Джемима, которую я считаю своей родной. У меня десятки крестников – я уже не могу сосчитать, сколько раз меня просили стать крестным отцом. Я не всегда успеваю поддерживать контакт со всеми ними, но в Чили, Перу, Колумбии и Мексике и, конечно, Бразилии есть немало детей, называющих меня крестным отцом.

Есть еще одно место, о котором я хочу вам рассказать. Это мое ранчо в Сан-Паулу, находящееся между Режистру и Жукией в полутора сотнях километров от столицы. Я купил этот участок земли в 1960 году – о нем мне рассказал Маседо, массажист «Сантоса». На одиннадцати гектарах земли мы содержим четыре сотни коров и тысячу свиней. Мы сделали искусственное озеро, в котором выращиваем карпов и другую рыбу на продажу. Ежегодно мы продаем до семидесяти тонн – это примерно 40 000 рыб. И это прекрасное место, настоящий рай.

Там я чувствую себя спокойнее всего, ведь я легко могу забыть обо всех стрессах, связанных с жизнью Пеле, и просто побыть Эдсоном. Я отдыхаю, я расслабляюсь. Все мысли о жизни, обязательствах просто исчезают. Я забочусь о рыбах, о лошадях и даже о свиньях. Я нахожусь в контакте с природой, наслаждаюсь спокойствием и тишиной. Я сижу в тени деревьев и забываюсь, глядя на поля, на животных и леса. Порой я сижу там с гитарой и пробую сыграть какую-нибудь песню.

Близнецы Джошуа и Селесте очень любят там бывать. В доме, что я построил, шесть спален и есть крыло для гостей, друзей и работников ранчо. Как только у нас появляется такая возможность, мы всей семьей выбираемся на барбекю. Там у меня есть два электромобиля, таких же, что увозят с футбольного поля травмированных игроков. С младшими детьми я катаюсь на лошадях, и я очень люблю те разговоры, что мы ведем в такие моменты, – я еду посередине, а по бокам – близнецы. Я не мог проводить так много времени с Келли, Эдиньо и Дженнифер, когда они были маленькими, – мне не позволяла этого моя карьера, так что, думаю, я в какой-то степени пытаюсь это компенсировать.

Я люблю играть в футбол с Джошуа, младшим сыном. Это напоминает мне о том времени, что я проводил с любимым отцом Дондиньо. Время летит, а мы этого почти не замечаем. Скоро уже Джошуа будет играть со своим сыном, а сейчас я почти все свободное время провожу с ним.

В 2006 году мне исполнится шестьдесят шесть лет[12] – а в душе я все еще чувствую себя молодым. В нашей семье все живут долго, поэтому я думаю, что у меня впереди еще много времени. Амброзина, моя бабушка, умерла в 1976 году в возрасте девяноста семи лет, а папе было восемьдесят шесть, когда он отошел в мир иной в 1998 году. Когда и я умру, меня похоронят в башне. В Сантосе находится самое высокое в мире вертикальное кладбище, представляющее собой здание с могилами на каждом этаже. Для своей семьи я выкупил целый этаж. Там уже покоятся мой папа, тетя (Мария, которая умерла в девяностолетнем возрасте) и бабушка. Здание построил мой бизнес-партнер. Из окна видно поле стадиона «Вила Белмиро» – но это не более чем удачное совпадение.

Но мне еще предстоит сделать кучу дел, хотя я уже и жду того дня, когда смогу сбавить обороты. Слава приносит много наград, но без моей семьи это все не имело бы смысла.

Глава 11. Икона

«Пеле – один из немногих людей, опровергших мою теорию: вместо пятнадцати минут славы он получит пятнадцать веков».

Энди Уорхол

Я всегда говорю, что я – бразилец из Трес-Корасойнса, бразилец с тремя сердцами. Я очень горжусь вкладом моей страны в мировую культуру. Мы – плавильный котел рас, страна, где очень особенным образом перемешаны все национальности. Несмотря на все проблемы, которые я описал в других главах, здесь царит прекрасное ощущение равенства. Мы, бразильцы, любим музыку, у нас есть вера. Мы оптимистичны от природы. Вопреки всем трудностям, страданиям или разочарованиям мы уверены, что завтра будет лучше. Мы верим.

Я знаю, что соотечественники любят меня, но вместе с тем они и жестоки по отношению ко мне. Я объясню эти противоречивые чувства при помощи двух историй. Пару лет назад меня везли по улицам Сан-Паулу. Мы остановились на светофоре, когда на нас напали два вооруженных человека. Один из них направил пистолет на водителя и приказал открыть окно. Но когда они увидели, кто сидел внутри, то сделали одобрительный жест, извинились и убежали. Они не могли обокрасть героя.

Но иногда эффект был противоположным. В аэропортах всего мира я часто проходил миграционный контроль без паспорта. Люди узнают меня и пропускают. Меня пропускали без проверки документов даже в США, а там такое почти не практикуется. А на таможенном контроле никто не проверяет мой багаж. Но здесь, в Бразилии, время от времени сотрудники аэропортов открывают мои сумки и роются в них. Во всем остальном мире ко мне относятся иначе, чем на родине.

Почему так происходит? Думаю, бразильцы очень требовательны по отношению к своим кумирам. Порой кажется, что они скорее готовы скинуть тебя с пьедестала, чем раскрутить. Им нравится поддерживать аутсайдеров, а не победителей – это связано с нашей культурой, это нечто укоренившееся в психологии народа. Когда я расстраиваюсь, то вспоминаю слова доны Селесте: «Невозможно угодить всем сразу».

Интересно, в других странах к героям относятся так же? Я не уверен. Я много путешествовал и видел немалое. В Америке, например, у Элвиса Пресли и Мартина Лютера Кинга есть чудесные мемориальные музеи. Но в Бразилии нет музея Пеле. Мне кажется, что это несколько неправильно. Пеле есть в музее восковых фигур мадам Тюссо в Лондоне – а в Бразилии ничего подобного нет и в помине.

Мои попытки создать музей Пеле вызвали ряд проблем, с которыми я столкнулся в Бразилии. Несколько лет назад существовал план по постройке такого учреждения на свободном участке земли в Сантосе. Проект был потрясающим. Музей дал бы сотни рабочих мест и привлек туристов – в городе, кроме пляжа, больше нет ничего интересного. Губернатор штата одобрил наши предложения, и мы приступили к работе. Затем объявился местный советник и все испортил. Он придумал, что возведение музея вредит окружающей среде, но на самом деле такова была местная политика. Советник и мэр были членами враждующих партий, и хоть музей принес бы пользу всем, советник просто не хотел, чтобы мэру достались все лавры.

То же самое произошло и в Гуаруже. Мы хотели построить там футбольную школу на заброшенном участке, где у нас уже были футбольные поля. Местные политики помешали этому, настояв на предоставлении огромного количества бессмысленных бумаг. Такая мелочность меня очень огорчает.

Я всегда говорил маме о том, что она дала мне три сердца: одно для семьи, одно для тех, кто мной восхищался, и третье для тех, кто мне завидовал. Я замечаю, что порой раздражаю людей, потому что говорю искренне. Например, когда я упомянул детей Бразилии, забив тысячный гол, и меня обвинили в демагогии. Я нажил врагов, когда стал министром спорта, потому что попытался что-то менять, тогда как влиятельные люди были заинтересованы в том, чтобы все оставалось прежним. Некоторые представители прессы имеют на меня зуб – так что кто-то меня любит, а кто-то и ненавидит.

Поскольку я знаменит, конечно, каждое мое слово тщательно разбирают. Без этого никуда. В итоге шумиха не всегда передает то, что я на самом деле имел в виду, но она способствует повышению продаж газет. В конце 1970 года я сказал, что бразильцы должны сделать правильный выбор на голосовании. Это заявление вызвало настоящий скандал, и меня обвинили в оскорблении бразильцев – якобы я подразумевал, что они не знают, как голосовать, намекая на то, что они глупые. А на самом деле мои слова просто вырвали из контекста. Мы все еще жили при диктатуре без президентских выборов. Наших лидеров выбирали за нас. Я лишь сказал, что с момента последних нормальных выборов прошло много времени, и я поддерживал эти перемены и участие народа в политической жизни страны. Журналисты любят раздувать из мухи слона.

Я научился действовать как можно осторожнее. Но порой этого оказывается недостаточно. Журналисты заинтересованы в том, чтобы устроить шумиху: сенсации лучше продаются. Я уже потерял счет случаям, когда я что-то говорил, желая кому-то помочь, а пресса шла к этому человеку и докладывала об обратном. Например, несколько лет назад я был в Китае, и журналист спросил, мог ли Роналдо, на мой взгляд, вернуться в отличную форму к чемпионату мира 2006 года. Я сказал, что мог – до чемпионата оставалось еще три месяца. Он был травмирован и у него были личные проблемы, вроде развода. Когда ты не можешь сосредоточиться на футболе, это влияет на игру. Но я сказал, что все эти трудности временные и что, разумеется, он не забыл, как играть в футбол, и вскоре восстановится к чемпионату.

Я мыслил позитивно и поддерживал одну из величайших звезд бразильского футбола. Когда Роналдо попросили прокомментировать мой ответ, тот сказал, что мне следовало бы молчать о его личной жизни и что я несу полную чушь.

История повторилась несколько лет назад с Ромарио. Но когда Ромарио узнал, что я сказал на самом деле, он позвонил мне и принес свои извинения. Роналдо тоже стоило позвонить мне и поинтересоваться, что я сказал в действительности. Но я его прощаю и так.

Я понял, что часто люди обладают избирательной памятью. Несколько лет назад, когда Роналдо восстанавливался после серьезной травмы колена, я приходил к нему домой. Я помню, что на стене у него висело изображение Будды, поскольку его жена на тот момент, Милена Домингес, была буддисткой. Я рассказал ему о том, что однажды тоже получил серьезную травму, в 1966 году, и, несмотря на трехмесячное лечение, я все равно великолепно выступил на Чемпионате мира 1970 года. Я познакомился с отцом Роналдо. Мы молились весь день, и вскоре он стал чемпионом мира. Рассказал ли он об этом прессе?

С 1956 года обо мне писали книги, статьи, снимали фильмы, документальное кино и так далее. Народ меня уже знает. Они знают, какой я. Они знают, что я не люблю занимать выжидательную позицию. Я делаю прогнозы. И если я предсказываю то, что не происходит, то ничего страшного в этом нет. В 1961 году я заявил, что никогда не женюсь, а в 1965-м сказал, что, возможно, уеду в Бауру. Мы не всегда контролируем свою судьбу! И, что еще важнее, я не обладаю знанием абсолютной правды. И гораздо лучше иметь мнение, чем не отвечать на вопросы – люди этого не принимают и обвиняют меня в самоуверенности.

* * *

Я стараюсь напоминать себе о том, что люди реагируют не на меня, а на мифический образ, которым стал Пеле. Вот почему я говорю о Пеле в третьем лице. Я знаю, что некоторым это не нравится, но я чувствую, что должен «поднять» Эдсона, чтобы «низложить» Пеле.

Психологически очень трудно отделять Эдсона от Пеле, но я стараюсь изо всех сил, но, конечно, эти двое связаны друг с другом. Я часто понимаю, что попал в конфликт двух личностей. Помню драматичный момент прощальной игры в 1977 году на «Джайантс-стэдиум». На секунду я подумал: «Вот и все, я собираюсь домой, я просто отныне буду Эдсоном». Как я заблуждался.

В глубине души я знал, что я больше не хочу играть, да и уже не было в этом необходимости. Но Пеле жил собственной жизнью и все захватил. Весь футбольный мир жаждал, чтобы рядом был он. Поэтому я продолжил быть Пеле. Возможно, тот факт, что это имя так легко произносится (хотя англичане говорят его несколько неправильно: последний слог ближе по звучанию к «лэа», чем к «лэи»), помог ему получить широкую известность.

Я горжусь тем, что Пеле все еще здесь. В конце концов, Пеле-футболист много где побывал, забил немало голов, получил огромное количество призов. То, что я делал на поле, показывали по всему миру, об этом писали в газетах и журналах, это фотографировали и тиражировали любыми доступными способами. В разных странах мне выказывали уважение – а ведь чем больше получаешь, тем больше твой образ мифологизируют. Пеле не может остановиться – у него есть обязательства, и он должен их выполнять. Как Пеле, я знаю, что обладаю определенным влиянием.

Порой меня спрашивают, почему я никогда не менял стрижку. В 70-х у меня не было пышного афро, я не брился налысо, как многие футболисты делают сейчас. Своей прической я всегда отдавал должное отцу. Он носил такую стрижку и в детстве стриг меня так же. Я менял прическу только в колледже, но больше я никогда этого не сделаю. Думаю, именно эта стрижка и помогла закрепить образ Пеле. Я не облысел и не поседел, так что на протяжении всей моей карьеры моя прическа не менялась. В то время как остальные футболисты постоянно экспериментируют со своим обликом, я выгляжу практически так же, как и в шестнадцатилетнем возрасте. Разве что появилось несколько морщинок.

Чем старше я становлюсь, тем больше хочу быть Эдсоном и подружить Эдсона и Пеле. Приближаясь к восьмому десятку, я вынужден искать баланс, который сделает и Эдсона, и Пеле сильными и счастливыми. Эдсон – это все простое: семья, покой, тишина, природа, рыбалка, верховая езда, наблюдение за взрослением детей и получение удовольствия в компании внуков; Пеле – ну, его вы теперь хорошо знаете.

* * *

Я вижу разницу между Эдсоном и Пеле каждый раз, как вынимаю свою карту «MasterCard» – пожалуйста, будьте терпеливы, это не дешевая реклама! На одной стороне карты красуется мое изображение во время исполнения бисиклеты с подписью Пеле, а на другой – моя настоящая подпись, подпись Эдсона Арантиса ду Насименту. Это прекрасно отображает мою сущность – у меня две отдельные личности, и обе они являются неотъемлемой частью меня. Это мои две стороны.

Это также прекрасно демонстрирует то, что Пеле уже не просто спортсмен. Его имя стало международным брендом. Каждый день в мой офис поступают предложения от компаний со всего мира, которые просят меня рекламировать их продукцию. Что только мне не предлагают: однажды меня уговаривали стать лицом рекламной кампании туалетной бумаги, но я отказался.

Многие хотели заполучить меня еще с тех пор, как я был подростком. Впервые мне предложили поучаствовать в рекламе, когда я только начал играть за «Сантос». Производитель напитков из Сан-Паулу спросил отца, не хотели ли бы мы видеть мое имя на линейке cachaça, дистиллята сахарного тростника, который является национальным напитком и главным ингредиентом кайпириньи. Папе эта идея очень понравилась, ведь на гонорар мы могли бы купить хороший дом. Но когда Дондиньо рассказал мне об этом, я был шокирован. «Пап, как я могу это сделать, если я даже не пью? Я же спортсмен!» – сказал я. Папа тут же все понял и отказался от контракта.

Я с радостью рекламирую различные продукты, но у меня есть определенные правила: никакого алкоголя, никакого табака и ничего, связанного с религией. Пивные и табачные компании постоянно пытаются убедить меня, мне предлагают сумасшедшие деньги, но я всегда отказываюсь. Один производитель виски хотел поместить на бутылку мое лицо. Можете себе такое представить?

На какие только ухищрения не идут табачные компании. Однажды меня пригласили на встречу с советом директоров одной из корпораций. Меня спросили, не хочу ли я принять участие в рекламе, в которой я бы говорил, что курить вредно. Я был озадачен, но попросил их рассказать поподробнее. Примерный план рекламы был уже готов. По сюжету я бежал и говорил в камеру, что я здоров благодаря диете, потому что занимаюсь спортом, не пью и не курю. Потом меня окружала толпа детей, и я обращался к ним со словами: «Никто из вас не должен курить. Курить вредно, это яд для спортсменов. Но если однажды я решу начать, то выберу эти сигареты».

Я был ошарашен! Они это серьезно? Их идея основывалась на мысли, что хоть курить и плохо, их бренд является наименее плохим. Я счел это чистым безумием. Они показали мне эту рекламу в надежде на то, что я ее одобрю, и спросили, сколько я бы хотел получить за участие. Я ответил: «Нет, спасибо. Я ни за что не сделаю ничего подобного».

Рекламируя продукцию, я говорю только то, во что верю сам. Я не боюсь неоднозначных тем. Разумеется, многие были удивлены, когда я взялся рекламировать препараты «Pfizer», производителя «Виагры». Компания «Pfizer» связалась со мной и рассказала о том, что молодые люди нередко умирают из-за неправильного употребления «Виагры». Они принимают ее ради забавы, возможно, мешая с алкоголем, что вызывает проблемы с сердцем. «Pfizer» хотела, чтобы я убедил мужчин прежде всего проконсультироваться с врачом. Они мне сказали, что проанализировали рынок и выяснили, что у меня лучше всего получится донести сообщение до людей. Как только они мне все объяснили, я с радостью согласился.

Реклама – это одно, но только один продукт был по-настоящему назван моим именем – кофе «Café Pelé». Произошло это после того, как в конце 1960-х я помог Бразильскому институту кофе продвинуть бразильский кофе в Европе. Тогда поступило предложение выпустить кофе под брендом Пеле. Мне эта идея понравилась, потому что кофе был важным экспортируемым товаром, и мне казалось, что я идеально подхожу на роль его лица. «Café Pelé» снискал огромную популярность и до сих пор продается. В России и других странах, изолированных «железным занавесом», «Café Pelé» был брендом номер один.

Недавно я был очень удивлен. Я знал, что этот кофе популярен на Ближнем Востоке, но я и предположить не мог, насколько. Говорят, когда военные силы США в 2003 году поймали Саддама Хуссейна, он прятал всего три вещи – пулемет, чемодан, набитый долларами, и банку «Café Pelé»!

Недавно я решил использовать бренд Пеле на полную. Многие спортсмены занимаются этим, и мне кажется, что это отличная идея. У меня уже есть сеть спортзалов под названием «Pelé Club», и мой бренд будет расширяться; я заинтересован в продаже такой продукции, как парфюм, одежда и часы. Я также организовываю фонд Пеле для детской благотворительности, который будет получать проценты от моей прибыли.

Логотипом бренда «Пеле» может быть только моя подпись. Когда я впервые дал автограф – в конце 50-х, – я едва ли мог писать, но, думаю, в целом вышло хорошо. Раньше я подписывался как Эдсон Пеле. Затем первая часть отпала. С тех пор моя подпись почти не изменилась. На самом деле, думаю, мое имя стало брендом еще несколько десятилетий назад – а стиль подписи, хоть и неумышленно, получился символичным: большая «П» и маленький кружочек над второй «e». Вообще, это кружочек считается ошибкой. Тогда мне сказали, что там должен стоять знак ударения, на что я ответил, что это маленький футбольный мяч, и эта версия прижилась.

Порой я задаюсь вопросом, какое отношение имеет ко всему этому Биле, вратарь «Сан-Лоуренсу», который играл с папой. Состоялся бы я как профессионал, если бы его не было? Не так давно я узнал, что он умер несколько лет назад в возрасте 53 лет. Его друзья рассказывали, как он гордился тем, что имя Пеле было связано с его собственным. Несомненно, он является частью моей жизни, моей истории. Да покоится он с миром.

* * *

Какой я человек? У Пеле, как я всегда говорю, нет цвета, расы или религии. Его принимают везде. А Эдсон? Ну, я бразилец, а мы очень спокойные люди, по большей части, с неплохим чувством юмора. Почти всегда я пребываю в отличном настроении. Друзья расскажут, что когда я не играл в футбол, я обычно просто дурачился.

У меня есть соревновательный дух – думаю, он необходим для состязаний на высочайшем уровне. Я легко принимаю вызовы. Помню, как однажды в 1968 году, когда я путешествовал с «Сантосом» в Америке, мы сидели у бассейна в нашем отеле в Канзасе после ужина, наслаждаясь вечерней прохладой. С нами был Клейтон Эспинель, один из директоров «Сантоса», который ни с того ни с сего предложил: «Я дам тебе пятьдесят баксов, если переплывешь этот бассейн». Я не долго думал и остановился только для того, чтобы снять обувь перед прыжком в воду, чем очень его удивил. Люди, что были с нами, тоже были поражены – думаю, они не понимали, нуждался ли я в деньгах, или же просто не мог отказаться от вызова.

Я не терплю поражений. В детстве я играл в своеобразный настольный футбол. В этой игре нужно было составить команду из пуговичек или дощечек толщиной с фишку для покера и передвигать их по столу. В третьей главе я упомянул, что у меня была «пуговичная» команда «Коринтианс». Мы с Зокой всегда играли в настольный футбол дома – нам нужно было только двадцать две пуговички и ровная поверхность. И знаете что? Он всегда меня побеждал. Меня это сводило с ума. Мы до сих пор играем вместе, если у нас появляется такая возможность, и он по-прежнему побеждает. По идее, после всех моих достижений это не должно меня волновать. Но все же волнует.

Взрослея, мы становимся категоричнее, наши желания превращаются в требования. Я знаю, что мой главный недостаток – это упрямство: если спросить мою жену о том, какой я дома, она расскажет и что-то хорошее и что-то плохое. Не думаю, что я чем-то отличаюсь от остальных людей, я – обычный человек из плоти и крови, со своими эмоциями, любовью, болью, смелостью и грехами – с чего мне быть другим? Я родился, не зная о жизни ничего; теперь я знаю чуть больше, но буду учиться до самой смерти.

Мне нравится, когда дома все содержится в чистоте и порядке. В этом отношении я могу быть требовательным. На работе у меня есть пунктик насчет расписаний. Я с ума схожу, когда не могу им следовать. И когда люди ошибаются, я тоже выхожу из себя. Я доверяю многим, но если кто-то допускает большой промах, я вычеркиваю его из своей адресной книги, из списка друзей… Не думаю, что это имеет какое-то отношение к темпераменту, скорее я не хочу, чтобы мной пользовались.

Думаю, мое упорство – следствие другой черты моего характера – склонности к перфекционизму. Я всегда хочу, чтобы все было сделано как следует. И я поверю, что что-то пошло не так, только когда сам это увижу. Из-за этого у меня часто бывали проблемы, да и сейчас такое случается. Впервые я занялся бизнесом вместе с другом, и в итоге мне пришлось потратить бешеные деньги, когда дела пошли не очень. Во второй раз я опять же хотел помочь своему товарищу, и в результате это обошлось мне в целое состояние.

Когда я был в Нью-Йорке, глава «Warner» Стив Росс сказал мне, что не стоит смешивать дружбу и бизнес. Он сказал: «Нельзя полагаться на сердце в вопросах денег; бизнес есть бизнес». Я знаю, что я слишком доверчив – называйте это наивностью или как угодно – но я все равно снова наступил на те же грабли.

Вместе с другом Элио Вианой я организовал компанию «Pele Sports & Marketing», для того чтобы оказать положительное влияние на спорт. И снова сотрудничество обернулось катастрофой. Одной из задач компании была организация благотворительного мероприятия ЮНИСЕФ на стадионе «Маракана». Предполагалось устроить матч между командами европейских и южноамериканских звезд, а также пригласить знаменитых музыкантов и известные группы. Аргентинский бизнес-партнер дал нам кредит в размере 700 000 долларов для начала работы над проектом, но мероприятие даже не состоялось, и мы никак не могли вернуть деньги. Как только я об этом узнал, я заказал аудит. В результате всплыл факт неэффективного управления, и я принял решение закрыть компанию. Пресса ухватилась за этот случай, и огласки избежать не удалось, что было ужасно.

Я не вникал в детали происходившего в компании, потому что верил людям. Я настолько доверял своему другу, что мы разделили акции компании таким образом, что он получил 40 %, а я – 60! Отец сыну столько не отдаст! Этот провал мне дорого обошелся, а судебный иск против Элио Вианы все еще отнимает у меня время и деньги. Отчасти я много работаю еще и потому, что мне надо платить адвокатам.

Но я усвоил важные уроки, и, думаю, эти разочарования сделали меня сильнее. У меня все еще есть ощущение, что я постоянно учусь, расту духовно и личностно. Я знаю, что когда я умру, я все равно еще многого не буду знать о жизни. Но я все еще верю в человечество – и буду продолжать верить.

Обо мне стоит знать еще кое-что – возможно, это объясняет, почему я так сильно хочу доверять людям. Я – очень сентиментальный человек. Более того, я – настоящая плакса. Помните фотографию, сделанную на Чемпионате мира 1958 года, когда Бразилия одержала победу? На ней я выпучил глаза и положил голову на плечо Жилмару. Так вот, с тех самых пор я и реву.

Я всегда был очень эмоциональным. Я плачу, когда пою грустную песню. Я плачу, когда вижу на улице бедных детей. Иногда я плачу из-за того, как несправедлив этот мир, и спрашиваю Бога, почему. После работы в Министерстве спорта, где у меня было много проблем, я спрашивал Его о том, почему он дал мне эту должность, если не хотел, чтобы я сделал что-то хорошее. Почему миллионы бразильцев встают рано утром день за днем и отправляются на изнурительную и низкооплачиваемую работу, когда власть принадлежит кучке жуликов? Я много путешествовал и видел страны, которые не располагают таким количеством природных ресурсов, как Бразилия, но при этом у них лучшие системы здравоохранения и образования. Бразилия многим богата, но в стране до сих полно фавел, а медицина и образование находятся в плачевном состоянии. И несмотря на все это, так много людей крадут последнее у бедных. Почему так? Меня это очень огорчает.

Когда я думаю о проблемах в стране, я думаю о том, что я могу сделать, чтобы помочь. В 2005 году в Куритибе, на юге Бразилии, открылся Институт Пеле при клинике «Маленький Принц», после того как доктора рассказали мне о том, как они пытаются собрать деньги на педиатрическое отделение, чтобы ухаживать за детьми и подростками. Я тут же взялся за это дело и помог им собрать 20 000 000 долларов, необходимых на постройку здания площадью 12 000 м^2, в котором будет располагаться Институт. Моей главной целью и в будущем будет забота о молодежи. Я никогда не забуду, что я сказал, забив тысячный гол.

В 1999 году у меня появилась возможность начать тренировать молодежь. Я вернулся в «Сантос» для того, чтобы присматривать за юношеской командой. Я всегда хотел заняться чем-то подобным и потому зацепился за это предложение. Было здорово – я работал вместе с Клодоалдо, Маноэлем Марией и Рамосом Дельгадо, моими старыми товарищами. Дважды в неделю я принимал участие в тренировках. Мы тут же поняли, что получили группу очень талантливых ребят. Маноэль Мария попросил меня обратить особое внимание на одного игрока. «Там один парень чертовски хорош, он очень худой, но великолепно владеет мячом», – сказал он мне. Его звали Робиньо. Мне он понравился, и я сообщил прессе, что у него большие шансы стать профессионалом.

Я отвечал не только за технику. На собственные деньги я построил раздевалку на тренировочной площадке, потому что детям негде было переодеваться. Я также хотел поговорить с папой Робиньо. Было очень важно убедиться в том, что у футболистов все в порядке дома. Также мы нашли ему дантиста. Среди других талантливых мальчишек были: Диего, сейчас играющий в Португалии, Алекс, ныне выступающий за «ПСВ», и Пауло Алмейда. Люди говорили, что Робиньо чем-то похож на меня, ведь мы начинали в одном клубе и обладали схожим телосложением. Я никогда нас не сравниваю. Когда я его увидел, то разглядел в нем по-своему великолепного игрока.

Из-за других обязательств я не смог больше продолжать работу в «Сантосе». Но я организовал в городе детскую футбольную команду под названием «Литорал», за которой присматривают Клодоалдо и Маноэль Мария. Сейчас там играют и тренируются около пятисот детей.

Меня часто спрашивают, когда я собираюсь уйти на пенсию. Никогда. Я не буду проводить остаток своих дней с удочкой на берегу реки. Я чувствую определенную ответственность перед людьми, которые работают на меня в моих домах, офисах в Сан-Паулу и Нью-Йорке. Но я хочу сбавить обороты, меньше заниматься рекламой и меньше летать. За последний год я провел в путешествиях 50 % времени. Это пора прекращать.

Я хочу сосредоточить свою энергию на обучении молодежи. Я буду больше заниматься «Литоралем», также я хочу открыть несколько футбольных школ – не только для талантливых детей, а для всех.

* * *

Конечно, в профессиональный футбол я больше не играю. Но у меня есть небольшое поле на ранчо, где можно попинать мяч, как в детстве, с семьей, друзьями или гостями. Летом, когда в Бразилии становится слишком жарко, мы порой играем до самого утра – мне нравится тренироваться, когда не нужно мириться с палящим солнцем.

Дома я также люблю играть в теннис, хотя год назад я сломал запястье, не рассчитав удар и попав ракеткой по земле. Во что я никогда не играл, так это в гольф. Но это не значит, что мне никто не предлагал. Я регулярно получаю приглашения. Многие бывшие игроки вроде Беккенбауэра, Платини, Бобби Чарльтона постоянно уговаривают меня поиграть. Может, однажды я и соглашусь.

Мне нравится не только заниматься теннисом, но и наблюдать за игрой. И, само собой, я стараюсь смотреть как можно больше футбольных матчей. Я по-прежнему огромный фанат футбола, и мне очень интересно наблюдать за тем, как развивается игра. Вместе с другими бывшими игроками я состою в одном из советов ФИФА. У меня живой и творческий склад ума, и я всегда придумываю новые способы сделать футбол зрелищнее. У меня есть несколько предложений, которые я уже выдвигал на наших собраниях.

Во-первых, я бы хотел изменить правило, касающееся «стенки» при штрафном ударе. Я нахожу его ужасно несправедливым. Скажем, я обхожу одного игрока, второго, третьего, может, всю команду, и передо мной остаются только защитник и вратарь. Если последний защитник нарушит правила и я получу штрафной удар, то все его товарищи имеют право выстроиться между мной и воротами. Они все остались позади, а теперь им можно собраться прямо передо мной. Разве это честно?

Я считаю, что «стенка» должна состоять только из одного игрока (скажем, защитника, нарушившего правила). Либо там вообще никто не будет стоять, а штрафной удар будет чем-то вроде пенальти за пределами штрафной зоны. Мне эта идея нравится не только потому, что это справедливо, но и потому, что это будет побуждать игроков атаковать. Я бы хотел, чтобы подобное правило ввели, когда я был футболистом. По сути, только атакующий игрок и мог его придумать!

Во-вторых, я не понимаю, почему вброс мяча нельзя осуществлять ногами, а не только руками. Когда вратарь возвращает мяч в игру после гола, он может либо ударить мяч ногой, либо кинуть его. Почему остальным так нельзя? В качестве аргумента против моего предложения выдвигают предположение о том, что так игроки смогут отправить мяч прямо в центр штрафной площади. Но я думаю, что это хорошо. Скажем, истекают последние минуты матча, а одна команда пытается тянуть время и делает все, чтобы мяч вылетел за пределы поля. Вбрасывая мяч руками, угрозу гола не создашь. А вот если можешь отправить мяч прямиком в штрафную зону, тогда кто знает…

В-третьих, я предлагаю выделять на каждую игру по пять судей, и чтобы по одному стояло за каждыми воротами. Так они смогут эффективнее решать спорные моменты.

Меня часто спрашивают, что я думаю о других футболистах. Будет ли еще один Пеле? (Я отвечаю, что не будет. Дондиньо и Селесте прикрыли производство.) Кто лучший? Я всегда говорю, что за те годы, что я играл, я видел тысячи футболистов, включая лучших в мире – как я могу выделить кого-то одного? Это было бы очень несправедливо. Особенно трудно мне назвать самого талантливого бразильца. Я всегда просто упоминаю нескольких человек, не вдаваясь в детали. Вместо этого я предпочитаю говорить, что мы играем в лучшем в мире стиле, и так оно и будет – бразильцы любят футбол, бразильские дети мечтают о том же, о чем и я. Если должным образом организовать руководство, то мы сможем каждый год побеждать на Чемпионате мира.

Но я могу написать о футболистах, которые мне нравились, а таких много. Мне повезло увидеть Пушкаша, например. Лишь однажды я играл против этого венгра, когда я был в «Сантосе», а он – в «Реал Мадриде», но я понял, насколько он талантлив. В Германии есть Фогтс, Мюллер, Зеелер – и как я могу забыть Кайзера – Франца Беккенбауэра? Для немецкого футбола он был всем – игроком, капитаном, тренером, чемпионом. Я помню, как дал ему совет остаться в Германии и тренировать ребят, когда тот не мог понять, хочет ли он продолжать карьеру; он интересовался моим мнением, и мы дружили с тех самых пор, как играли вместе в «Космосе».

В Италии тоже всегда были великолепные команды и потрясающие игроки. На ум сразу приходят Трапаттони, Факкетти, Ривера, Бурньич, Дзофф, Барези и Роберто Баджо. Первые французские футболисты, с которыми я познакомился, входили в состав прекрасной сборной, выступавшей на Чемпионате мира 1958 года, – Пьянтони, Фонтен и Копа. Но всех их сменили другие таланты, среди которых Платини, Жиресс и Тигана. И сейчас Франция воспитывает замечательных игроков, в том числе Зинедина Зидана, который сейчас играет за «Реал Мадрид»[13], и Тьерри Анри из «Арсенала»[14]. В Португалии хороши Эйсебио и Колуна, также эта страна подарила нам Луиша Фигу. И не могу не отметить великих аргентинцев вроде Марадоны, Батистуты, Рамоса Дельгадо и потрясающего Ди Стефано.

Все обсуждают соперничество между мной и Марадоной. Но мы с ним друзья, а не враги. Когда меня приглашают на его телевизионную передачу, я с радостью соглашаюсь. Пресса опять же любит порассуждать о наших различиях – особенно в контексте вечных споров о том, кто же является лучшим футболистом. Я же считаю, что, оценивая игроков, нужно рассматривать все аспекты – кто бьет лучше правой, а кто левой, кто удачнее исполняет удары головой, кто больше бегает и так далее. При таком анализе сравнению места нет. Такова реальность. Но болельщиков реальность не интересует, им нужна страсть.

Поговорим об англичанах. Стэнли Мэтьюз был образцовым футболистом – спортсменом с потрясающей техникой. Он выкладывался на полную и не полагался на хитрости. Однажды его навыки помогли англичанам победить Бразилию со счетом 4:2 на «Уэмбли», а ему на тот момент было уже сорок один год. Мой старый товарищ Нилтон Сантос опекал его в тот день. И хоть Нилтон тогда считался непобедимым, после матча он признал, что Мэтьюз заставил его попотеть. Он сказал: «Мистер Мэтьюз, вы – король». Еще я восхищался Гордоном Бэнксом, Бобби Чарльтоном и Джимми Гривзом в те дни, когда я еще играл, а теперь эстафета перешла Оуэну, Руни и Бэкхему; и все они – футболисты мирового класса.

И раз уж я говорю об англичанах, то должен упомянуть еще одного моего друга, уже отошедшего в мир иной: Бобби Мура. Он играл как бог, и я всегда его очень уважал. Никогда не забуду тот знаменитый матч, в котором мы выступили друг против друга в Гвадалахаре во время Чемпионата мира 1970 года. Как только раздался свисток, я ждал своей очереди пожать руки англичанам. Я пытался использовать свои скудные познания английского и поговорить с ним. Вышло что-то вроде: «Я счастлив, вы играете хорошо, да, удачи…». На память мы обменялись футболками. Во время матча кто-то ворвался в мой номер и украл все десять маек, которые мне выделили на Чемпионат мира. Это доставило нам некоторые неудобства – мы даже думали о том, чтобы попросить Бобби вернуть ту футболку, что я ему дал, – ведь мне буквально было нечего надеть на матч против Румынии. В итоге нам не пришлось этого делать, хотя украденные футболки так и не нашлись.

Футбол – непредсказуемая игра. В частности, поэтому она такая веселая. Но если бы в футболе все давалось по заслугам, то в 1974 и 1978 годах чемпионом должна была стать сборная Голландии. Фантастический Кройф возглавляет список футболистов из Нидерландов, а Марко ван Бастен был одним из лучших футболистов, что я видел. Не могу не отметить и Рууда Гуллита, ставшего впоследствии хорошим тренером. Плускал, Масопуст и Лала из Чехословакии также произвели на меня сильное впечатление. Я встречался с ними и другими футболистами в Чили и Мексике, и, что самое главное, – чехи всегда могли похвастаться потрясающим спортивным духом.

Я должен повторить, что не составляю список лучших игроков – как думают многие. Я предпочитаю говорить, что мне нравятся игроки, которых я назвал, – и еще пара сотен других, которых я не упомянул.

Как я уже отметил, трудно выделить кого-то из бразильцев, ведь составив даже сотню списков, я не удовлетворил бы ни одного фаната. Хотя я счастлив, что могу говорить о поколениях. Думаю, с точки зрения отдельных игроков, лучшая команда у нас была в 1958 году: помимо меня в сборную вошли Гарринча, Нилтон Сантос, Диди, Вава… А вот с точки зрения коллектива всех сделала команда 1970 года. Помимо меня в сборной было всего две другие звезды – Жаирзиньо и Тостао. Но команда была намного организованней. Текущее поколение тоже очень особенное, у нас есть такие игроки, как Роналдиньо, Жуниньо Пернамбукано и Кака.

Мир изменился, но я думаю, что Бразилия играет в том же стиле, что и всегда. Возможно, игра стала быстрее. И вопреки мнению многих, Бразилия умеет защищаться. В 1970 году нас считали атакующей командой из-за количества забитых нами голов, но на самом деле, как только мяч попадал на нашу половину поля, мы отступали. И только Тостао оставался впереди. Бразилия до сих пор полагается на защиту. Разница в том, что тогда у нас были Ривелино и Жерсон, которые передавали великолепные поперечные пасы. Таких игроков больше нет, и мяч обычно продвигается вперед, катясь по земле из центра поля.

Когда Бразилия впервые победила на Чемпионате мира, то многие не поверили в это. А я не удивлюсь, если в 2006 году[15] чемпионом мира станет африканская команда или сборная еще какой-нибудь страны без значительных достижений на международной арене. В прошлый раз в четвертьфинале победили США, а в полуфинале – Южная Корея. В этом году у Роналдо есть шанс побить мой рекорд по количеству голов, забитых на чемпионатах мира. Если он поможет Бразилии сохранить кубок, то пусть забивает столько голов, сколько ему угодно!

* * *

На протяжении всей моей карьеры мне очень повезло встретить так много людей из самых разных сфер жизни. Некоторое время назад мы с Ассирией познакомились в Германии с папой Бенедиктом XVI, и я осознал, что встретил уже третьего папу римского, поскольку до этого меня принимал папа Павел VI в самой библиотеке Ватикана. Она содержится исключительно для глав государства, членов королевской семьи и других важных персон – и там я сам почувствовал себя одним из них. Папа много знал о футболе и хотел о нем поговорить. Папа Павел II также любил футбол и даже играл в него в юности в Польше. Никогда не забуду то теплое выражение лица, которое я увидел, когда передал ему модель Christo Redentor, статуи Христа-Искупителя, установленной в Рио.

Я не политик, но я повстречал немало представителей власти. Я знаком с каждым президентом Бразилии от Жуселино и до Лулы и каждым президентом США начиная с Никсона. Джимми Картер принимал меня в Овальном кабинете, и я подарил ему мяч с автографом. Когда я встречался с Рональдом Рейганом, он сказал: «Рад встрече. Я – президент Соединенных Штатов Америки; вам не нужно представляться – я знаю, что вы Пеле!».

Главы государств часто хотят со мной увидеться. Но я не всегда соглашаюсь. Когда Билл Клинтон пригласил меня в 1997 году на ужин в Белом доме, я отказался, потому что на это время у меня уже были другие планы. Мой друг Селсо Греллет ужаснулся: «Никто не отклоняет приглашения президента США!»

«Расслабься, Селсо», – ответил я. Я напомнил ему о том, что у меня были дела в школе самбы «Мангейра» в Рио-де-Жанейро, которая просила меня поучаствовать в их проекте, целью которого было заинтересовать детей спортом. Тогда я был министром спорта, и я знал, что президент Клинтон в скором времени должен был прилететь в Рио и тоже их посетить. Он действительно прилетел, мы с ним поиграли в футбол, и он показал свои навыки – не слишком выдающиеся, стоит признать, но он явно был собой доволен. Когда встреча подошла к концу, президент Клинтон пригласил меня на ужин – неформальный, без присутствия журналистов или советников. Тогда я пошел, и мы очень здорово провели с ним время.

Я встречал не только президентов стран всех пяти континентов, но еще и кинозвезд и знаменитых спортсменов. Кто произвел на меня наибольшее впечатление? Пожалуй, Нельсон Мандела, это настоящий образец для подражания. И, что не менее важно, я встречался с десятками – если не сотнями – тысяч фанатов. На публике я всегда стараюсь вести себя дружелюбно и вежливо, когда люди подходят поздороваться со мной. Я знаю, как с ними хорошо – в конце концов, и у меня есть свои кумиры вроде отца или Зизиньо, великого футболиста 50-х, о котором я рассказывал ранее. Так что когда кто-то подходит ко мне в аэропорте или на вечеринке, на каком-то мероприятии или в самолете, я стараюсь уделить этим людям то внимание, которого они от меня ждут. Кумиры не должны разочаровывать свое сообщество – без этих людей мы бы не были теми, кем являемся. Я это прекрасно понимаю.

Но я все же расстроил нескольких фанатов – например, грека, который пришел в мой отель и предложил мне свою дочь в жены. (То же самое произошло и в Нигерии.) Я сказал, что очень польщен, но вынужден отказаться. Еще однажды в Англии фанат попросил меня прийти к нему домой, где у него была целая стена с автографами знаменитостей. Я извинился и сказал, что не могу. На следующий день он пришел с куском каменной кладки. «Вы не могли прийти к моей стене, так что я принес стену к вам», – сказал он. А в Югославии один фанат даже превратил свой дом в музей Пеле.

Когда я приезжаю куда-то с официальным визитом, местная пресса обычно об этом узнает (или ей сообщают об этом), и в аэропорту меня ожидает настоящее столпотворение: меня ждут люди, и среди них обязательно находятся фотографы, готовые все запечатлеть. Я получаю от этого удовольствие, хоть и должен признаться, что порой после тяжелого или слишком долгого перелета, когда я устал или отчаянно хочу принять душ, отдохнуть в чистой кровати, было бы приятно прилететь как нормальный человек и просто отправиться в отель. Подзарядившись, я буду готов на все.

В жизни все должны руководствоваться одним важным правилом: нужно уважать людей, кем бы они ни были. Когда я играл за «Сантос», я всегда ценил своих фанатов. Я старался сделать все, что было в моих силах. Я всегда старался развлечь болельщиков, убедиться в том, что люди покидают стадион счастливыми от того, что они посмотрели на это действо. Я молил Бога: «Если собираешься завершить этот матч ничьей, пожалуйста, можно это будет 3:3 или 2:2, но не 0:0? Результат тот же, а тебе это ничего не стоит!»

Жизнь звезд футбола сильно изменилась с тех пор, как я был в большом спорте. В мое время у нас не было такого количества роскошных автомобилей, дорогих часов или одежды. В Сантосе из современных вещей можно было достать только джинсы. Правда, мне никогда не нравилась неуместная демонстрация достатка. Даже сейчас я вожу нормальный автомобиль «Vauxhall Zafira». Два моих «Mercedes Benz» – один мне подарили в 1973 году, а второй в 1986-м – стоят в гараже. Некоторым нравится покупать произведения искусства, вертолеты или яхты. Меня не интересует показное потребление. Мне дарили сотни дорогих часов, но я их не ношу. Роскошь – это хорошая жизнь, это комфорт в доме. У меня нет дорогих порочных украшений.

Я не люблю привлекать к себе лишнее внимание. Я редко путешествую с телохранителем. Только с коллегой по бизнесу или женой. Президент Лула выдал мне красный дипломатический паспорт, но я его не использую. А если бы использовал, то меня всегда бы ждал прием, персонал посольства, полиция, охранники и все такое. В идеале я бы хотел прибывать в аэропорт тихо, незаметно, как обычный человек.

* * *

Оглянувшись на свою жизнь, я вспомнил столько чудесных моментов. Прошло ровно полвека с тех пор, как я покинул Бауру, маленький мальчик в своих первых длинных брюках. Я получил немало любви и уважения от огромного количества людей по всему миру. Моя семья не позволяла мне витать в облаках. С пятнадцати лет моя жизнь была похожа на американские горки. Но теперь я привык! Я всегда окружен людьми. Мне не бывает одиноко.

Порой я скучаю по жизни маленького мальчика из маленького городка в Сан-Паулу, который никогда не видел моря. Я скучаю по той простоте, когда для счастья достаточно было играть в футбол на улице, полной друзей. Я скучаю по вкусу свежего манго, которое я мог сорвать с дерева в саду. У меня яркие, чудесные воспоминания о взрослении.

Но кусочек моего детства всегда со мной – это мой pião, деревянный волчок. Он всегда лежит у меня в портфеле вместе с документами и ручками. Когда я остаюсь в отеле один, я наматываю на него веревочку, а затем раскручиваю волчок на полу. Его можно поднять с пола, и он продолжит вращаться в руках – у меня отлично получается. (Зока, может, и побеждает меня в пуговичном футболе, но с pião я управляюсь ловчее!) Мне нравится, как игрушка балансирует у меня на ладони. Это медитативный процесс – игра напоминает мне о детстве.

Но теперь я – мужчина, и мне уже много лет. Я даже не мог предположить, что достигну столь многого. У меня есть все, о чем только можно мечтать. Я прожил увлекательную жизнь. Радости значительно превосходили печали. Я бы хотел поблагодарить всех, кто помог мне стать тем, кем я стал, и Пеле, и Эдсоном. Без вас я бы никогда не достиг того, что у меня есть сегодня.

Приложение. Голы Пеле

Примечание

Эта сводка результатов всех матчей охватывает профессиональную карьеру Пеле вплоть до ухода из «Космоса» 1 октября 1977 года. Она включает в себя несколько «потерянных» матчей Пеле, о которых стало известно только недавно в ходе исследований, проведенных для проектов вроде Pelé Eterno, и продолжающейся работы над историографией бразильского футбола. Согласно последним данным, Пеле на самом деле забил тысячный гол еще до знаменитого матча против «Васко да Гама», состоявшегося 19 ноября 1969 года. В данной книге описывается этот матч, поскольку в то время считалось, что тысячный гол был забит именно тогда. Также было принято считать, что Пеле сыграл в тысячном матче за свою карьеру 28 января 1971 года против «Трансвааля», но, вероятнее всего, и этого порога он достиг девятью днями (и тремя матчами) ранее.

После ухода из «Космоса» Пеле участвовал в восьми показательных матчах:

22 апреля 1978 года. «Флуминенсе» против Нигерии 3:1;

26 апреля 1978 года. «Флуминенсе» против «Ракка Роверс» (Нигерия) 2:1;

6 апреля 1979 года. «Фламенго» против «Атлетико Минейро» 5:1;

24 сентября 1980 года. «Космос» против звезд Североамериканской футбольной лиги[16] 3:2;

21 июля 1983 года. Команда юго: восточного региона против команды южного региона 1:1;

9 мая 1984 года. Звезды «Космоса» против «Космоса» 2:6;

4 января 1987 года. Ветераны Бразилии против ветеранов Италии 3:0;

31 октября 1990 года. «Друзья Пеле» против сборной Бразилии 2:1.

[таблицы отсутствуют]

1 – Дебют Пеле в сборной.

2 – Первый матч Пеле в финале Чемпионата мира.

3 – Финал Чемпионата мира 1958 года, стадион в Сольне, Стокгольм.

4 – Пеле первый раз забивает пять голов в данном матче.

5 – Команда штата, а не клуб «Сан-Паулу».

6 – Шестая группа моторизованной береговой артиллерии.

7 – Конец периода, во время которого Пеле забил двадцать три гола в шести матчах.

8 – Союз спортсменов.

9 – Первый матч Чемпионата мира 1962 года в Чили.

10 – Конец периода, в течение которого Пеле забивал голы во всех двадцати матчах подряд.

11 – В этом матче Пеле забил восемь из одиннадцати голов «Сантоса».

12 – Первый матч Чемпионата мира 1966 года в Англии.

13 – Из-за этого матча в гражданской войне в Нигерии наступило «перемирие».

14 – В то время считалось, что тысячный гол был забит в этом матче.

15 – Первая игра Чемпионата мира 1970 года в Мексике. В этом матче Пеле пытался забить гол с шестидесяти метров.

16 – Финал Чемпионата мира 1970 года, стадион «Ацтека», Мехико.

17 – В то время считался тысячным матчем.

18 – Последний матч за сборную Бразилии.

19 – Прощальный матч Гарринчи.

20 – Последний матч за «Сантос».

21 – Последний матч за «Космос»; последний в карьере Пеле.

1

Книга написана в 2006 году. – Прим. ред.

2

По-португальски «нога» – «perna». – Прим. ред.

3

По мини-футболу. – Прим. ред.

4

«Сборную» в пер. с португальского. – Прим. ред.

5

«Я – Пеле». – Прим. ред.

6

«Пеле: Мастер и его метод». – Прим. ред.

7

Книга написана еще до развода Пеле и Ассирии. – Прим. ред.

8

Книга была написана до вынесения приговора. Эдиньо отсидел в тюрьме шесть месяцев по этому приговору. Летом 2014 года его приговорили к 33 годам лишения свободы по обвинению в отмывании денег, связанных с наркобизнесом. – Прим. ред.

9

На момент написания книги. – Прим. ред.

10

Также на момент написания книги. – Прим. ред.

11

Книга написана еще до развода Пеле и Ассирии. – Прим. ред.

12

В 2015 году Пеле исполнится семьдесят пять лет. – Прим. ред.

13

На момент написания книги. – Прим. ред.

14

Также на момент написания книги. – Прим. ред.

15

Книга написана Пеле в 2006 году. – Прим. ред.

16

Прощальный матч Франца Беккенбауэра.

Content

Исповедь влюбленного в жизнь

Пеле Исповедь влюбленного в жизнь

Предисловие. Планета футбола

Глава 1. Мальчик из Бауру

Глава 2. Прекрасная игра

Глава 3. Из Сантоса в Швецию

Глава 4. Радость и боль

Глава 5. Мишень

Глава 6. Триумф

Глава 7. Первые прощания

Глава 8. Космонавт

Глава 9. Гражданин мира

Глава 10. Семья

Глава 11. Икона

Приложение. Голы Пеле

1