Баталов Григорий Михайлович

Ратное поле

Г. М. Баталов

РАТНОЕ ПОЛЕ

Киев, Политиздат Украины, 1985

Литературная запись И. Корбача

Scan, OCR, SpellCheck А. Бахарев

СУРОВАЯ ПРАВДА ВОЙНЫ

Автор этой книги Герой Советского Союза генерал–лейтенант Григорий Михайлович Баталов сорок лет своей жизни отдал воинской службе. Занимая разные командные должности, он прошел в армии путь от курсанта Минского военного училища до заместителя Главнокомандующего Группы Советских войск в ГДР. Был активным участником Великой Отечественной войны. Ему хорошо знакомо поле боя, напряженная жизнь переднего края и связанные с этим тяжелые испытания. Может, поэтому у его героев так развито чувство братства и человечности.

Отважно сражаясь в годы войны за мир и счастье советских людей, коммунист Г. М. Баталов и сейчас активно отстаивает дело мира и дружбы народов. Он — член Президиума Украинского комитета защиты мира, член Украинского республиканского правления советско–чехословацкой дружбы.

В книге «Ратное поле» Г. М. Баталов смело вторгается в трудное время ожесточенных боев на Волге. Полк, которым он тогда командовал, принимал участие в ликвидации окруженной в Сталинграде крупнейшей вражеской группировки и способствовал пленению штаба 6‑й немецкой армии Паулюса.

Г. М. Баталов показывает своих героев в гуще наступательных боев под Белгородом и Харьковом, в числе первых гвардейцев, штурмующих Днепр, несущих народам Румынии, Венгрии, Австрии и Чехословакии избавление от ненавистной фашистской тирании.

Автор правдивых фронтовых историй имеет свое творческое лицо, свою тему. Он зорок на все доброе в человеке. В суровой фронтовой обстановке проявляются характеры героев. У каждого свои привычки и склонности, свои мечты о будущем, Но это будущее еще надо завоевать и завоевать ценой собственной крови и жизни.

Отважно сражаются советские люди разных национальностей, молодые и бывалые солдаты великой Советской Родины. И в их первых рядах мы видим будущих широко известных писателей Олеся Гончара и Михаила Алексеева.

Герои «Ратного поля» идут, что называется, из боя в бой, но проходят эти бои по–разному. И в каждом из них автор сумел найти интересный, неповторимый эпизод, типичный для тех грозных боевых дней, показать в нем героическую натуру советского патриота.

Книга состоит из мозаики фронтовых былей, которые в целом воспринимаются как единая повесть о героях переднего края. В этих фронтовых былях автор показывает героизм боевых будней, стремление советского человека защитить свою родину, его путь к подвигу и дает поступкам своих героев верное психологическое обоснование. Отдельные подвиги советских воинов в его размышлениях поднимаются до впечатляющего обобщения. Затрагивается очень важный вопрос: ради чего и во имя чего совершаются героизм и самопожертвование советских людей, какие силы движут их к Победе. Павшие герои как бы обращаются к сегодняшним поколениям, их слова звучат, как призыв беречь Родину.

Рассказывая о своих героях, Г. М. Баталов часто сопоставляет события прошлого с днем сегодняшним, будни войны с мирными буднями. И в этой тесной связи времен и событий, в их органическом единстве одно из достоинств книги.

Несомненным достоинством книги является ее жизнеутверждающий характер. Ничто не забыто, и ратные подвиги каждого солдата живут в сегодняшнем дне, память о них жива и вечна. Ее как эстафету подхватывают все новые поколения, потому что мужество и героизм — категории бессмертные.

Виктор Кондратенко, член Союза писателей СССР

ПОБРАТИМЫ

Но в памяти всегда со мной

Погибшие в бою

С. Щипачев

…В старину люди создали немало прекрасных легенд о верности воинскому братству, о том, что побратимами навек становятся те, кто пролил кровь в одном бою за родную землю. В минувшей войне можно найти тысячи тысяч примеров верности этому великому закону братства. Об одном из них я хочу рассказать в этой книге.

…На исходе было лето сорок второго. Это лето запомнилось изнуряющими боями у большой излучины Дона, сорокаградусной жарой, постоянными бомбежками, отступлением.

29 августа на дальних подступах к Сталинграду, под станцией, Абганерово, гитлеровцы сильным ударом танков прорвали фронт соседней части и вышли глубоко в тылы нашей 29‑й стрелковой дивизии. Под покровом темноты полки начали отходить к Волге.

В ночной августовской степи, освещенной заревом горящих хуторов, двигались роты и батальоны — малочисленные, обескровленные, уставшие. На плащ–палатках несли тяжелораненых; часто пофыркивали измученные низкорослые степные лошадки, слышалось неровное, натруженное дыхание сотен людей, шуршание ног по сухой, выгоревшей земле. Временами раздавалась требовательная команда: «Подтя–я–нись!» — и снова лишь звякнет о винтовку плохо притороченный пустой котелок или стукнут колеса повозки с патронными ящиками, попавшие в сусличью нору.

Запомнился дурманящий запах полыни. Он забивал дыхание, горькой пылью оседал на пересохших губах. От усталости слипались глаза, но люди все шли, шли, шли. Командование дивизии надеялось к рассвету вывести полки из опасного района, который в любой момент мог быть перехвачен танковыми частями противника. Бой с ними в открытой степи, с неглубокими балками и оврагами, удобными для широкого маневра танков и бронетранспортеров, не обещал нам ничего хорошего.

В том ночном марше я двигался с группой разведки в центре, во главе одной из колонн. Ориентироваться приходилось по заревам далеких пожарищ да вражеским ракетам. Они вспыхивали то справа, то слева, и колонны двигались по узкому, не занятому противником коридору.

Оставалось пройти еще километров пятнадцать–двадцать, чтобы оказаться в относительной безопасности. Но уже заалел восток, отчетливее проступили в сиреневой полутьме растянувшиеся колонны, хвост которых таял в предрассветной дымке.

Вокруг простиралась все та же унылая степь. На горизонте маячили небольшие высотки, одинокие домики степного хуторка. Лишь с запада относительным прикрытием нашим колоннам служили пологие скаты длинной и неглубокой балки. Взошло солнце, но сразу же спряталось за дымную тучу. По всему было видно, что день снова будет жаркий.

До слуха донесся самолетный гул. С запада на небольшой высоте появилась «рама», фашистский самолет–разведчик. Сделав пару кругов, он сразу же улетел.

— Ну, теперь начнется… — послышались тревожные голоса, — Этот коршун не зря вынюхивал…

Предчувствуя приближавшуюся беду, ускорила шаг пехота, послышались резкие команды, ездовые начали усердно хлестать лошадей.

В такой обстановке пехоте бы остановиться, занять круговую оборону, окопаться. Но не так легко вгрызаться в солончаковую твердь голой степи. А главное — уже было упущено время. Внезапно в стороне от колонны разорвался снаряд. Затем взрывы густо заплясали вокруг. На гребне ската появились десятки вражеских танков. Они шли на больших скоростях, охватывая, словно серпом, центр дивизии и наваливаясь бронированной массой на почти беззащитную пехоту.

Наша дивизионная артиллерия двигалась сзади отходящих колонн, и мы не имели противотанкового прикрытия. Но нужно было защищаться, и в руках солдат появились бутылки с горючей смесью. Кое–где бойцы начали окапываться. Некоторые командиры с запозданием пытались создать подобие организованной обороны, но их команды тонули в громе разрывов, пулеметных очередей, реве танковых двигателей. К этому гулу прибавилось завывание бомбардировщиков, внезапно густо накрывших бомбами открытые для удара колонны. Кое–где пехоте удалось организовать очаги сопротивления, но пехотинцы, вооруженные ручными гранатами да саперными лопатками, оказались беззащитными перед танками противника. И вражеские танки огнем и гусеницами расправлялись с пехотными ротами, настигали бегущих, вдавливали в землю тех, кто пытался сопротивляться.

В этот критический момент из–за высотки появилась батарея дивизионного артполка, которой командовал младший лейтенант Савченко. Два тракторных тягача цугом тащили по два 76‑мнллиметровых орудия. Второе, привязанное тракторным тросом к станине первого, переваливаясь и часто кланяясь стволом, послушно катилось вслед за ним.

Савченко быстро оценил обстановку. Команда «Батарея, к бою!» мгновенно сбросила артиллеристов с пушечных лафетов, станин и с тракторов. В считанные мгновения орудия были отцеплены и развернуты в сторону противника. Вместе с энергичным командиром батареи сноровисто действовал его заместитель, младший лейтенант Патлен Саркисян. Его звонкие, с гортанным армянским акцентом команды подгоняли и без того спешивших с открытием огня артиллеристов.

Один за другим лязгнули замки орудий, и первые снаряды разорвались среди фашистских танков. Но цель пришлось сразу сменить: к месту боя спешило около трех десятков бронетранспортеров с гитлеровской пехотой. За их высокими бортами сидели автоматчики. Если дать им возможность соединиться с танками и образовать цепь, то они смогут довершить начатое вражескими танками и авиацией. Орудия стали огнем отрезать путь бронетранспортерам.

Несколько мчавшихся на большой скорости бронетранспортеров были опрокинуты меткими ударами. Остальные широко расползлись, охватывая место боя подковой. Гитлеровские автоматчики уже спрыгивали на землю. И тут Савченко дал команду: «Картечью!».

Подносчики снарядов быстро выхватывали из ящиков продолговатые, блестевшие латунной гильзой снаряды с буквой «К» на взрывателе, а заряжающие посылали их в дышащую пороховой гарью пасть казенника.

Быстро таял орудийный боекомплект, снаряды, особенно бронебойные, приходилось беречь. Этими снарядами наводчик Осадчий первым подбил вражеский танк, — выскочивший прямо на орудие, Через минуту второй танк, окутавшись маслянисто–черным дымом, остановился в сотне метров. Другие расчеты тоже отличились.

Внезапное появление батареи внесло замешательство в действия гитлеровцев. Короткой паузы было достаточно, чтобы остатки рот и батальонов рассредоточились по балкам и оврагам, вырвались из огненного смерча, а кое–где даже закрепились на небольших высотках, ушли под спасительный огонь нашей батареи.

Так четыре орудия сорвали замысел врага. В отместку гитлеровцы решили расправиться с дерзкой батареей. Чтобы подготовиться к отражению атаки, Савченко приказал откатить орудия несколько назад. Артиллеристы вместе с десятком поспешивших на помощь пехотинцев лихорадочно долбили саперными лопатками сухую неподатливую землю, пытаясь спрятать в нее снарядные ящики и оборудовать подобие огневых позиций.

Сначала на батарею налетели «юнкерсы». Они появились низко над степью и с ходу сыпанули бомбами. И тут в один из самолетов попал снаряд 76‑миллиметровой пушки. Самолет загорелся и врезался в землю. Это был редкий случай, когда из полевого дивизионного орудия, ствол которого в этот момент был высоко поднят за обратным скатом высотки, удалось сбить бомбардировщик.

Беспорядочно сброшенные во время первого налета бомбы не причинили особого вреда батарее. И тогда несколько вражеских танков, перестроившись, начали охватывать ее с флангов.

Все выше поднималось над степью солнце, все нестерпимее становился зной. Задубели, покрылись солью пропотевшие гимнастерки артиллеристов, трескались пересохшие губы, на зубах скрипел песок. Поднятая взрывами бомб и снарядов пыль разъедала глаза, забивала дыхание.

Строг и сдержан младший лейтенант Савченко. У него это не первый бой. От первого в начале войны остался след — полусогнутая левая рука. Во время ходьбы комбат выставлял ее вперед, словно пытаясь преодолеть неожиданное препятствие.

А для заместителя командира батареи Патлена Саркисяна — это первое крещение огнем. Подвижный, как ртуть, черноволосый уроженец Нагорного Карабаха нравился комбату. Глаза горели боевым азартом, а лицо с заостренными скулами выражало постоянную готовность к действию.

Савченко же, всегда спокойный и уравновешенный, был лет на семь старше своего заместителя, но это не мешало их дружбе. Познакомились они еще во время формирования дивизии. И как–то сразу сошлись: оба любили артиллерийское дело, оба горели желанием сражаться с ненавистным врагом до последнего. Саркисян часто рассказывал комбату о своем горном селе, о двух братьях, которые воюют с лета сорок первого года, об отце, который всех семерых детей вырастил и поставил на ноги без рано умершей матери.

Савченко с болью в сердце вспоминал о родном селе Листвина на Киевщине: сейчас там враг. Когда удастся освободить родную Украину? Фашисты рвутся к Волге, фронт откатывается к Сталинграду… Хорошо еще, что семье удалось эвакуироваться в Караганду, там сейчас жена с дочуркой. После бесед с другом на душе становилось легче.

Комбат не спешил открывать огонь. Надо было экономить снаряды. Он учил артиллеристов выдержке, хладнокровию. Были среди них опытные фронтовики, пришедшие в батарею из госпиталей: наводчики Осадчий, Дмитриев, Япаров, командир орудия Киреев. Это костяк, опора батареи. Но большинство — новички, ранее не нюхавшие пороха. Однако в первых боях никто из них не дрогнул. Сейчас предстояло самое тяжелое испытание.

Танковые пушки открыли стрельбу издалека, снаряды ложились с большим перелетом. Хорошо, что батарее удалось сменить позицию, сейчас она выгоднее прежней. Да и в землю успели немного зарыться — все–таки спасение от осколков.

Пора… Четыре орудия вновь открыли прицельный огонь, — и сразу загорелись три вражеских танка. Молодцы артиллеристы! Внимание! Из–за пологого овражка вынырнуло несколько бронетранспортеров. Савченко, находившийся рядом с орудием рослого сибиряка Киреева, приказал перенести огонь на них.

Один за другим на огневых позициях батареи разорвалось несколько снарядов, появились убитые и раненые, прямым попаданием было разбито одно орудие. Однако остальные не прекращали огня, заставив гитлеровцев отойти на исходные позиции. Поединок с танками удалось выиграть. Но надолго ли?

Еще дважды противник безуспешно пытался приблизиться к батарее, обстреливал ее шквальным огнем из орудий и пулеметов. И поплатился за это четырнадцатью разбитыми танками и бронетранспортерами. Только под вечер прекратились атаки. Гитлеровцы, видимо, решили оставить батарею в покое до утра. Но с наступлением темноты Савченко, получив приказ, скрытно вывел орудия к пригородам Сталинграда.

В тот день дивизия понесла большие потери. Однако благодаря умелым действиям батареи Савченко удалось спасти сотни людей. Обескровленные полки заняли рубежи на подступах к Сталинграду. В истории дивизии началась новая боевая страница.

В Сталинграде Николай Иванович Савченко уже командовал артиллерийским дивизионом, Патлен Погосович Саркисян стал командиром батареи в 299‑м стрелковом полку. Они по–прежнему воевали рядом и по–прежнему крепко дружили. На Курской дуге часто помогали друг другу огоньком и с нетерпением ждали начала боев за Украину. Патлен мечтал побыстрее увидеть родные края своего фронтового побратима и участвовать в их освобождении. Вместе они прикидывали на карте путь от Белгорода до Киева. И хотя после Курской битвы дивизия повела наступление на харьковском направлении, друзья понимали: каждый час победного сражения приближает время освобождения всей родной земли.

Артиллерийский дивизион отличился в боях за Харьков, хорошо поддержал наступление стрелковых полков под Мерефой. И тут случилось непоправимое: осколок вражеского снаряда сразил Николая Савченко, героя многих боев, любимца дивизии…

Громыхнул прощальный салют у кургана, где навечно остался лежать Савченко. А Патлен еще долго стоял над свежим могильным холмом, не в силах оторвать взгляда от звезды, вырезанной из латунной снарядной гильзы, от наспех сделанной на фанерном постаменте надписи: «Капитан Н. И. Савченко. 1915–1943», И поклялся тогда Патлен Погосович: «Останусь живым, приду на это место и сделаю все, чтобы люди знали и помнили героя Сталинграда и Курской битвы. Чтобы имя Николая Савченко, его жизнь и подвиги служили примером любви к родной земле, за которую он отважно сражался и погиб».

Похоронив друга, Саркисян дрался с врагом за двоих. При форсировании Днепра полковая батарея повторила подвиг, совершенный артиллеристами батареи Савченко под станцией Абганерово, отважно защищая пехоту на маленьком правобережном плацдарме. Артиллеристы выкатывали орудия на прямую наводку, огнем и колесами поддерживали малочисленные роты, отражавшие частые атаки гитлеровцев.

Мало кто знал тогда о том, что Патлен Погосович одно за другим получил два сообщения о гибели братьев. А весной сорок пятого пришла в Нагорный Карабах и третья похоронка — о гибели самого Патлена в боях за австрийский город Цистердорф…

Почти три десятилетия спустя после войны я получил данные о ветеранах дивизии, проживающих в Москве. И вдруг в перечне фамилий увидел фамилию майора запаса П. П. Саркисяна. Не описка ли? Ведь все мы знали — Патлен умер от ран.

А вскоре состоялась встреча. Да, это был он, наш Патлен! Такой же подвижный и полный энергии, каким запомнился с фронтовой поры. Оказывается, победил отважный артиллерист смерть, выздоровел.

— Как же тебя разыскали москвичи? — спрашиваю. Патлен улыбается, не без юмора рассказывает:

— Прислали однополчане в мой родной городок Степанакерт письмо. Так, мол, и так, геройски сражался вместе с нами ваш земляк Саркисян по имени Патлен. Погиб он в боях за Родину. Кто остался из его рода–племени, пусть отзовется. Почесали мои земляки–горцы затылки и написали ответ: Саркисянов в Нагорном Карабахе больше, чем гор в нашем крае. А вот по имени Патлен нет ни одного, потому что не значится оно среди армянских имен.

— Что же это у тебя за имя? — удивились однополчане. — Мы–то считали его армянским.

— Армянский у него первый слог — «Пат», что означает — юный. А второй — «лен» из фамилии В. И. Ленина. Вот и получилось — юный ленинец. После увольнения в запас поселился я под Москвой. Разыскал кое–кого из фронтовых друзей. Нужно было посоветоваться, как увековечить память Николая Савченко.

И тут узнали мы о верности слова боевого побратима.

Почти ежегодно в сентябре Патлен Погосович оставляет все свои дела и заботы и едет в Мерефу почтить память боевого побратима. Ветеран войны выступает в школах, на предприятиях, в колхозах района и рассказывает, как освобождали советские воины Мерефу, как погиб за ее освобождение капитан Николай Савченко.

Боевой побратим остался верен своей клятве. Ведь братство, рожденное в боях за любимую Родину, бессмертно.

ЛЕЙТЕНАНТ «БОРОДА»

Но если снова воевать…

Такой уже закон:

Пускай меня пошлют опять

В стрелковый батальон.

С. Гудзенко

Командование стрелковым полком я принял в декабре сорок второго в ходе боев по ликвидации окруженной в районе Сталинграда группировки противника. Это произошло при весьма необычных обстоятельствах. Дивизия вела наступательные бои. В тот день один из полков потерял связь со штабом дивизии. Ночная темень окутала степь, а в штабе так и не знали — вышел ли полк к намеченному рубежу или где–то ввязался в бой.

Озабоченный командир нашей 29‑й стрелковой дивизии полковник А. И. Лосев сказал, обращаясь ко мне:

— Бери, капитан, рацию, сопровождающих и срочно разыщи 299‑й полк. Ориентируешься ты на местности хорошо, оперативную обстановку и задачу полка знаешь…

Задачу полка я, действительно, знал хорошо — как и положено начальнику оперативного отделения дивизии. Все карты были в моих руках в самом прямом смысле слова. Захватив автомат и пару гранат, я шагнул из штабной землянки в морозную ночь.

Стояли тридцатиградусные морозы, мела колючая степная поземка, временами все вокруг застилала метельная пелена.

Только далеко за полночь удалось разыскать командира полка и нескольких офицеров штаба. Положение оказалось гораздо хуже, чем можно было предположить. Штаб полка потерял управление подразделениями, не сумел организовать выполнение задачи в сложной обстановке.

Что ж, на войне и не такое бывало. После того как я доложил по рации обстановку, комдив приказал мне временно принять полк, навести порядок и продолжать наступление.

Легко сказать: «Принять полк!». А где его искать зимней ночью в степи?

Прежде всего надо было установить связь с подразделениями. Поставив эту задачу офицерам штаба, я разослал их на поиски, да и сам, взяв с собой одного из сопровождающих, ушел искать второй батальон. Вскоре наш поиск увенчался успехом.

В полуокопчике, выдолбленном в мерзлой земле и прикрытом сверху плащ–палаткой, находились лейтенант и два солдата. Здесь, видимо, велось постоянное наблюдение, и нас сразу заметили. Командир выскочил из укрытия, представился.

— Лейтенант Двойных…

— Доложите обстановку! — резко потребовал я.

Лейтенант четко и внятно доложил обстановку. Взяв обледеневший планшет, он рукавом полушубка стер иней с целлулоида и показал на карте, где располагается боевой порядок роты и где позиции противника.

Рядом с лейтенантом стояли два тепло одетые автоматчика, увешанные дисками и гранатными сумками. По их воинственному виду легко можно было догадаться: своего лейтенанта они в обиду не дадут.

Внешний вид командира роты был далеко не воинский: небольшого роста, щупленький, лейтенант выглядел маленьким старичком с русой бородой, из которой торчали сосульки. На видавшем виды полушубке с обгоревшими полами скособочился ремень, на рукавах были заметны подпалины — то ли от пуль, то ли от костра. Особенно смутила меня его заиндевелая борода. По докладу чувствовалось: ротный — человек с опытом, дело свое знает.

— Когда кормили личный состав?

— Только что позавтракали, товарищ капитан, — не заботясь о субординации, ответил пожилой автоматчик. — Кухня у нас своя, хотя и трофейная. Спасибо товарищу лейтенанту, о приварке он, как о боевом запасе, заботится.

— Молодец, — не удержался я от похвалы. На душе потеплело. — Ну–ка, посмотрим боевой порядок, — стараюсь сохранить строгость.

Рота занимала рубеж, оборудованный мелкими одиночными окопами. Заметил: у лейтенанта хорошо продумана система огня. Ручные пулеметы в надежно оборудованных гнездах держали под обстрелом большую полосу. Солдаты выглядели бодрыми, у каждого — полный комплект боеприпасов. Рота готова была не только отразить атаку, но и продолжать наступление. Беда была только в отсутствии связи с командованием батальона и полка.

Вместо предполагаемых крутых мер, которые я собирался предпринять, чтобы восстановить боеспособность, я поблагодарил ротного. В ответ услышал звонкий, почти юношеский голос: «Служу Советскому Союзу!» Лейтенант был очень рад тому, что первое знакомство с новым командиром полка закончилось благополучно, и лихо доложил о готовности роты выполнять поставленную задачу.

К утру удалось собрать всех командиров батальонов и рот, наладить с ними устойчивую связь, уточнить задачи подразделений и организовать взаимодействие. Я ознакомил собравшихся с задачей полка, рассказал об умелых действиях лейтенанта Двойных:

— Личный состав роты четко знает свою задачу, люди накормлены, обеспечены боезапасом. Лейтенант Двойных — пожилой человек, многим солдатам в отцы годится, но не жалуется на трудности боевой обстановки, делает все возможное, чтобы не обстоятельства нами управляли, а мы обстоятельствами…

Поднявшись, лейтенант смущенно слушал и, как мне показалось, поежился, словно стыдясь похвалы.

…В последующих боях подразделениям полка не раз приходилось штурмовать мощные опорные пункты противника. И если они оказывались на пути роты лейтенанта Василия Двойных, я, как командир части, был уверен в успехе. Из девяти стрелковых рот полка его подразделение выделялось боевой активностью и организованностью. Было видно, что им командует умелый, грамотный и инициативный командир. И когда выбыл из строя командир второго батальона, я без раздумий назначил на его место лейтенанта Двойных. Разговор состоялся во время боя по телефону:

— Только, лейтенант, приведи себя в порядок. Сейчас ты перед всем батальоном на виду, — сказал я в заключение, вспомнив всклокоченную русую бороду и опаленный огнем полушубок.

Тот бой закончился успешно, и подразделения полка вышли к центру Сталинграда. Предстоял последний штурм. Вызвав на командный пункт командиров батальонов, рот и батарей для постановки задач и организации взаимодействия, я осмотрел собравшихся. Пришли все. Не видно было только комбата‑2. Нетерпеливо посмотрев на часы, я сказал начальнику штаба:

— Поторопите лейтенанта Двойных, где–то он задерживается…

И тут услышал знакомый голос:

— Я давно уже здесь, товарищ капитан.

Впору было протереть глаза: передо мной стоял молодой лейтенант, чисто выбритый, подтянутый, в аккуратном полушубке, перехваченном командирским ремнем, с автоматом на груди. Я невольно поднес ладонь к подбородку:

— А где же борода?

— Сбрил, как вы приказали.

— Сколько же тебе лет, лейтенант?

— Ваш одногодок, товарищ капитан. С пятнадцатого, — смущенно улыбнулся комбат.

Вот тебе и борода!

…В первый день боев под Белгородом, отражая атаку гитлеровцев на село Маслова Пристань, личный состав батальона старшего лейтенанта Двойных проявил массовое мужество и героизм. На следующий день в сводке Совинформбюро коротко сообщалось: «Образец ведения боевых действий по отражению атаки превосходящих сил противника на берегах Северского Донца показал личный состав батальона под командованием старшего лейтенанта В. Двойных…»

После боя от почти тысячного батальона осталось всего несколько десятков человек. Яростно отбиваясь, они сумели выбраться из готовой захлопнуться ловушки. Комбат, голова которого была опоясана белым бинтом, докладывал о потерях. Из–под бинта на меня смотрели покрасневшие от усталости, воспаленные глаза с обгоревшими бровями. Он еле держался на ногах.

…При форсировании Днепра батальон старшего лейтенанта Двойных одним из первых переправился на правый берег. А вскоре после этого мы расстались.

Встретились лишь через три десятилетия. Василий Афанасьевич жил в Курской области, работал, восемь раз избирался народным депутатом, председателем поселкового Совета. Во всей послевоенной жизни однополчанина, его делах чувствовалась фронтовая закваска.

В тридцать пятое лето Курской битвы ветераны дивизии посетили места былых боев. В Масловой Пристани, там, где сражался насмерть батальон Двойных, состоялся митинг.

…Братские могилы павших воинов. Тридцать гранитных плит, и на каждой тридцать фамилий. В который раз с болью в сердце вчитывался Василий Афанасьевич Двойных в длинный список бойцов и командиров своего батальона. Оживали в памяти лица, слышались знакомые голоса. У нижнего края одной из плит надпись — Александр Нырков. Это замполит и друг комбата. Рядом с плитой стоит, прижав к глазам платок, его дочь Галя. Она знает отца только по фотографиям да по рассказам матери и его командира.

…В сорок четвертом году Василий Афанасьевич, возвращаясь из госпиталя, разыскал семью Ныркова в одном из подмосковных городков. Подойдя к квартире, остановился перед закрытой дверью, не решаясь постучать. Не раз думал о том, как найдет семью друга и расскажет родным о последних минутах жизни их мужа и отца. А вот пришел к порогу и никак не мог решиться его переступить. Год прошел, как погиб Нырков. Но как памятен тот момент!

… — Я на правый фланг! — бросил замполит комбату, ныряя в траншейный лаз. — Видишь, «тигры» пошли?

Начиналось июльское утро, первый день великого сражения. Танковый таран гитлеровцев обрушился на выдвинутый к самому Северскому Донцу батальон Василия Двойных. На правом фланге сложилась особо опасная обстановка. Захватив связку противотанковых гранат, туда поспешил замполит и не вернулся…

У них был уговор: кто возвратится с войны живой, возьмет на себя заботу о семье павшего друга. В живых остался Василий Двойных. И он решительно постучался в дверь квартиры.

Почти четыре десятилетия Двойных поддерживал связь с семьей своего замполита. Повырастали дети Александра Ныркова, появились внуки. Дочь Галя стала врачом. Часто навещает с детьми те места, где сражался и погиб их дед, ее отец.

На митинге в Масловой Пристани Василий Афанасьевич вышел к трибуне, но все никак не мог начать свое слово. Нервно вздрагивали веки, на липе еще гуще собрались морщины, голос то и дело срывался. В затаившую дыхание толпу падали раскаленные слова… Наклонив головы, слушали рассказ о том памятном бое жители села, слушали мы, ветераны, слушали дети и внуки тех, кто лежал под гранитными плитами…

Как–то на одной из встреч ветеранов я пошутил:

— Бороду, Василий Афанасьевич, не думаешь отпускать? Сейчас бы она была впору.

Двойных улыбнулся:

— Тогда мы хотели выглядеть старше. А сейчас хочется быть моложе.

…В 1982 году В. А. Двойных не стало. Не стало еще одного боевого товарища, замечательного коммуниста и командира…

НАША ПАША

Ах, шоферша,

пути перепутаны!

Где позиции?

Где санбат?

А. Межиров

Наша Паша!

Так называли ее однополчане во время войны. Так зовут на встречах ветеранов и сейчас. У нее давно седая прядь в волосах, но глаза по–прежнему озорные, а в движениях — ухватки бывалого шофера фронтовых дорог. Кажется, Паша в любой момент готова вскочить в кабину и, как в былые годы, лихо рвануть через кочки–бугорочки, выжимая из автомашины все ее лошадиные силы.

— А «газик» — то мой был словно завороженный! — вспоминает Прасковья Евсеевна Газда. — От Сталинграда до Праги докатил! Хотя, ох как ему доставалось!

Друзья на фронте шутили, спрашивая у Паши:

— Какая у тебя машина? «Газ»? Да?

Получалось: «Газда». Все дружно смеялись, удивляясь и радуясь такому совпадению слов, а больше всех — сама Паша.

О своем «ГАЗ–А–А» она рассказывает, как о боевом друге, верном и надежном. И в каких только переплетах он не побывал со своим неизменным водителем, единственной в дивизии девушкой–шофером!

…Паша росла круглой сиротой. Вскоре после гражданской войны умерла мать, затем враги Советской власти убили отца, брата и сестру. Осталось семеро сирот, Паша — самая младшая. Советская власть не оставила их в беде, всех взрастила, вывела в люди.

Пашу называли бедовой, сорвиголовой, парнем в юбке. Характер у нее в самом деле под стать мужскому. Первой в своем селе перед войной закончила курсы шоферов, стала водить машину. И не где–нибудь, а в военном училище. Оттуда и па фронт ушла.

О ней, нашей Паше, можно книгу написать. Получилась бы интереснейшая повесть о нелегкой судьбе девчушки–шофера на войне. Однако Прасковья Евсеевна не решается браться за перо. Отделывается от таких предложений шуткой: лучше, мол, сотню километров за баранкой, чем десять строк на бумаге. А рассказать может о многом.

…Поздняя осень сорок второго. Под Сталинградом идут тяжелые бои.

Напрямик, навстречу частым разрывам снарядов мчится «полуторка». Тверда степная земля; лишь там, где попадаются сусличьи норки, остается расплющенный след «облысевшей» резины. На гребне, у балки, наши артиллерийские позиции. Подходы к ним зорко просматривает и простреливает враг. Увидев одинокую машину, гитлеровцы усиливают обстрел, пытаются взять ее в вилку. «Полуторка» чудом увертывается от снарядов, петляя между черно–бурыми языками разрывов.

Батарейцы с тревогой наблюдают за машиной. Кажется, вот–вот очередной взрыв поднимет в воздух подпрыгивающую машину–стрекозу с зелеными крыльями–бортами и сорванным железным капотом.

Но вот машина выехала из опасной зоны и остановилась у орудий.

— Братцы! Наша Паша привезла снаряды! — вырвалось у одного из артиллеристов. И сразу несколько солдат бросилось в кузов, по рукам поплыли продолговатые тяжелые снарядные ящики.

Из кабины выпрыгнула воинственного вида худенькая девчонка. Шинель перетянута в талии парусиновым ремнем, на боку пистолет. Из–под шапки–ушанки выбивается прядь. Смахнув с лица пот ладонью, оставила на щеке пыльный след.

— Быстрей, быстрей, ребятки! — торопит Паша.

Чувствуя, что плохо держат ноги, садится на подножку машины. Командир батареи не в силах сдержать восторга:

— Ну и молодец же ты, Паша! Вовремя поспела: в батарее осталось по паре «огурцов» на ствол.

«Огурцы» — это снаряды. Паша явно смущена похвалой. Но показывать этого не хочет. Соскочив с подножки, она говорит привычное «Ну, вот еще!». Затем обходит машину, носком кирзового сапога стучит по скатам и недовольно крутит головой: как бы не подвела вконец износившаяся резина.

Наконец последний снарядный ящик уложен в ровике. «Газик» круто разворачивается.

— Паша, подожди, пусть стемнеет, — советует комбат.

— Мне еще на соседнюю батарею. Там тоже «огурцы» на исходе, — объясняет Паша. — Ну, счастливо, ребятки!

И снова мчит по степи полуторка, тряся кузовом на сусличьих бугорках. Вот сбоку вспыхнул разрыв, еще спереди и почти рядом. По бортам, по железному верху кабины застучали земляные комья, в деревянных бортах машины застряло несколько осколков. Но ни мотор, ни водитель не задеты. «В скат бы только не попало, — крепче сжимая баранку, беспокоится Паша. — В полку с машинами ох как туго».

В тот день юркая полуторка сделала четыре ходки, доставила артиллеристам сотни снарядов. И получила десятка два пробоин. Вечером Паша каждую пробоину пометила, как на мишени в тире, осколком красного кирпича, чтобы отличить потом новые от старых. Ласково погладила еще горячий мотор. И в который раз сказала то ли себе, то ли машине: «Родная, только не подведи! Мы ведь с тобой должны пройти через всю войну и возвратиться туда, откуда ушли на фронт».

На Северском Донце в самый критический момент, когда пехота отбивалась последними патронами и гранатами, Паша доставила на позиции боеприпасы. Командир полка майор Уласовец расцеловал девушку–водителя. И тут же представил к награде — ордену Красной Звезды. Но предупредил:

— Будь осторожна, дочка. Гитлеровцы местами прорвались на левый берег.

— Ничего, товарищ майор, не случится, я знаю такое слово, которое сбережет и меня и машину! — лихо ответила ему Паша.

Где–то за Днепром в полуторку все–таки угодил вражеский снаряд. Отправили ее на ремонт, и стала Паша временно работать телефонисткой. Как–то ночью полк с ходу ворвался в село Верблюжка на Кировоградщине. Размотав катушку с кабелем, Паша должна была установить телефон в крайней хате. Командир сказал, что в ней разместится командный пункт. Толкнула девушка в хату дверь, зажгла фонарик и увидела спавшего на лавке гитлеровца. Не растерялась, крикнула: «Хенде хох!» Очумелый от сна фашист потянулся за автоматом, отстраняясь от направленного в лицо луча. Но, почувствовав у живота пистолет, поднял руку. В этот момент в хату вбежали наши солдаты, осмотревшись, расхохотались:

— Ну и Паша! Как это ты умудрилась с помощью телефонной трубки фашиста взять в плен?

Смотрит Паша, действительно, в руке вместо пистолета телефонная трубка. Хорошо, что фриц со сна не разглядел!

Надо заметить: в темноте Паша ориентировалась отлично. Помню, после войны часто говорила: «Там, где я хоть раз днем или ночью проехала на машине, и сейчас найду дорогу». Мы, мужчины, уважая шоферскую сноровку Прасковьи Евсеевны, не перечили ей, хотя, конечно, сомневались. Но однажды Газда доказала свое. Через несколько десятилетий после войны собрались ветераны посетить места былых боев. И решили побывать в Шебекинском лесу, на Белгородщине, где летом сорок третьего года размещались штаб дивизии и наши тылы. Вез нас молодой водитель из местных. Почему–то он никак не мог попасть на нужную полевую дорогу, ведущую к заветному дубу, на котором находился когда–то наблюдательный пункт командира дивизии.

Тогда за руль села Прасковья Евсеевна. И хотя за три десятилетия многое изменилось, — появились новые лесопосадки, вырубки, полевые и лесные дороги — Паша точно привезла нас в заданный район.

— Пешком бы заблудилась, а за рулем — словно сама машина вывела! — объяснила она.

Хорошо помню: из складов, что в Шебекинском лесу, боеприпасы на передовую возили только ночью. Днем здесь Паша ездить не могла.

А сколько раненых вывезла она с поля боя! Многие из них и сейчас помнят Пашину полуторку. Может, и стерлось бы в памяти бойца, на чем и как везли его, стонавшего от боли. Но когда в кабине за рулем водитель с кокетливо выбивающейся из–под шапки челочкой и голубыми девичьими глазами — нет, этого не забыть…

Как–то у Александрии на Кировоградщине противник потеснил полк. Один из батальонов вынужден был отойти за степной курган. Никто и не заметил, как на сырую землю упал комбат Могилев.

Паша в те дни оказалась «безлошадной» — ее полуторка снова была на рембазе. Пока чинили да латали старенькую машину, ее хозяйка вновь стала телефонисткой, под огнем налаживала связь. В том бою Паша отступала в числе последних. Вдруг в темноте она наткнулась на тяжелораненого капитана Могилева. Пулеметной очередью у него были перебиты ноги.

Гулко хлопали пушки, захлебывались пулеметы, дробно стучали автоматы: гитлеровцы пошли в очередную контратаку. «Отходи, отходи, Паша, — кусая от боли губы, шептал капитан. — Прик–казываю!» А она все пыталась взвалить грузного Могилева на плечи. Но это оказалось не под силу. Мешали железная катушка с кабелем, телефонный аппарат. Тогда догадалась: расстелила шинель, положила на нее раненого и потащила. Метр за метром, по мокрой, вязкой земле. И грозил, и просил комбат; «Брось, не жилец я!» А она, задыхаясь от усталости и вытирая застилавший глаза пот, словно и не слыша свиста пуль над головой, ползла к курганам.

Когда ее заметили, сразу несколько бойцов бросились па помощь…

Не скоро, правда, но все же встретился после войны со своей спасительницей Александр Иванович Могилев. Долго жали друг другу руки седовласые однополчане, но от волнения вначале ничего не могли сказать.

В это время к ним подошел еще один ветеран.

— А ведь это ты меня спасла! Помнишь разъезд Разумное?

Паша напрягла память.

— Говорили мне в медсанбате, что привезла меня на машине девушка–шофер. И имя сказали… Но запамятовал. А теперь по всем статьям получается, что это ты меня тогда вывезла.

— Может, и я, — улыбается Прасковья Евсеевна. — Знала б, фамилию записала.

А ветеран продолжает:

— Когда я был ранен, привалило меня землей после взрыва. Там бы и остался, если бы не ты…

Прасковья Евсеевна кивает головой: да, да, было. Тогда кузов был переполнен стонавшими, она торопилась в медсанбат, но воронки объезжала на малой скорости. Глядь, у одной человека землей присыпало. Остановилась, стала разгребать горячую, еще толом пахнувшую землю. Приложила ухо к груди солдата: с перебоями, но стучит у парня сердце. Подтащила раненого к машине, подхватили его те, кто в кузове.

— Как видишь, жив, здоров. Свой полк под Будапештом догнал, — улыбается Паше ветеран.

…Когда, машину Паши подлатали, помчалась она с ней по дорогам Молдавии, Румынии, Венгрии, Австрии. Докатили ее колеса до окраин Праги.

После войны П. Е. Газда долго еще работала водителем. С уходом на пенсию пошла в школу, потянуло се к ребятам.

— Теперь я всегда с детьми, — рассказывает Прасковья Евсеевна. — Смотрю и радуюсь: какое у них безоблачное детство! А иногда огорчаюсь: не все понимают, какой ценой досталось это счастье. И как его надо ценить!

ПУШКИН ПО ТЕЛЕФОНУ

Он томик Пушкина с собою

Пронес, наверно, полземли.

Его искали после боя,

Но только томик тот нашли.

В. Семернин

Снежные балки, подступавшие с юго–запада к центру Сталинграда, окутались дымными завесами. В пригороде Ельшанка горели сушилки кирпичного завода. Две атаки на завод оказались безуспешными, противник прочно засел за толстыми стенами.

Скоро рассвет. В подвале разбитого дома, где разместился командный пункт полка, вповалку лежат офицеры и солдаты. На утро назначена третья атака, и надо хоть часок вздремнуть, набраться сил. Тут и там белеют марлевые повязки, многие побурели от засохшей крови. Это легкораненые, отказавшиеся уйти в тыл.

Кажется, бой за Ельшанку длится, не прерываясь, с рассвета до рассвета.

Дежурного по штабу лейтенанта Золотарева морит сон, веки словно склеены медом. Стоит лишь прикрыть глаза, а открыть их уже не хватает сил. В подвале холодно, печка из железной бочки, поглотив весь запас снарядных ящиков, остыла. Спасают полушубок, телогрейка, ватные штаны, валенки.

В телефонной трубке постоянный треск и шум, обрывки далеких разговоров, команд. Лишь к утру все начало затихать, словно отходило ко сну.

Лейтенант разморенно клюет носом, изо всех сил стараясь не уснуть. Сознание его туманится.

В полусне он вначале не разобрал, что за голос послышался в телефонной трубке. Девичий, нежный, этот голос заметно выделялся из остальных голосов на линии связи, затем он подчинил их и заставил замолчать. Сквозь помехи отчетливо донеслась стихотворная речь. Словно кто–то далекий кого–то уговаривал, о чем–то нежно просил. Слова лейтенанту показались хорошо знакомыми. И вдруг понял; это же Пушкин! Письмо Татьяны к Онегину!

…Сначала я молчать хотела;

Поверьте: моего стыда

Вы не узнали б никогда,

Когда б надежду я имела

Хоть редко, хоть в неделю раз

В деревне нашей видеть вас…

Лейтенант плотнее прижал телефонную трубку. С плеч словно свалилась тяжесть сна, глаза раскрылись шире, в них появилось нетерпеливое желание слушать и слушать рассказ о высокой любви. Подумал: может, за строкой «Евгения Онегина» звучит призыв, обращенный к кому–то, кто на другом конце провода слушает в эти минуты голос юной телефонистки.

Но день протек, и нет ответа.

Другой настал: все нет как нет.

Бледна, как тень, с утра одета,

Татьяна ждет: когда ж ответ?..

И это волнение Татьяны на какие–то минуты отодвинуло заботы и волнения фронтовой ночи. Лейтенант мысленно перенесся на далекую Украину, оккупированную врагом, вспомнил детство и школу. Там впервые услышал из уст учительницы чарующие строки пушкинской поэмы, прелесть русского языка. Знал ли тогда школьник Золотарев, что вскоре будет с оружием в руках драться за Пушкина, за свою родную землю.

Рядом с подвалом глухо ухнул разрыв мины. Близилось утро. А по телефонным проводам бежал и бежал девичий голос… Теперь он был совсем иной, спешил, словно боясь не закончить рассказ–объяснение до начала боя.

Вот состоялась встреча Онегина с Татьяной. Эта сцена была прочитана на одном дыхании, с явным осуждением героя поэмы.

…Я прочел

Души доверчивой признанья,

Любви невинной излиянья;

Мне ваша искренность мила;

Она в волненье привела

Давно умолкнувшие чувства…

Последние строки: «Примите исповедь мою: себя на суд вам отдаю…» — уже потонули в усилившемся треске и шуме на линии связи. Сквозь них прорвался требовательный голос, вызывавший «Буран». Заслушавшийся лейтенант не сразу сообразил, что «Буран» — позывной полка.

— Я — «Буран», я — «Буран»! — заспешил Золотарев. За его спиной зашевелились, начали быстро подниматься люди. Рядом сразу оказался начальник штаба полка. Выхватив телефонную трубку, он уже доставал из планшета карту. На лице майора алела полоса от лямки противогазной сумки, на которой он дремал.

— «Буран» слушает! — развернув карту, майор карандашом быстро делал пометки. Лейтенант Золотарев сразу понял: условные знаки ложились возле кирпичного завода. Значит, снова будем его атаковать…

…В то утро противник был выбит из заводских стен. В той решительной атаке успешно действовал и Золотарев. И все время, пока шел жаркий бой, и долго еще после него в душе лейтенанта звучали пушкинские строки…

ВОЛЯ К ЖИЗНИ

…склонилась надо мною

Страданья моего сестра.

И. Уткин

Мерки мирных дней не всегда подходят к тому, что случалось на войне. Именно тогда чаще всего проявлялось величие человеческого духа, все его могущество. На много делений выше становились пределы человеческих возможностей.

…Операционная сестра санитарного батальона нашей дивизии Вера Пастухова участвовала во многих операциях. И могла бы повторить слова армейского хирурга, который на вопрос Александра Довженко, открылась ли тому на войне некая сокровенная тайна человека среди человеческих страданий, ответил: «Человек на войне — это воля. Есть воля — есть человек»!

Во время сталинградских боев, в конце сорок второго года, санитарные палатки и землянки были переполнены ранеными. Они все прибывали и прибывали. В большой сортировочной палатке с покрытым изморозью пологом шла круглосуточная изнуряющая работа врачей, медсестер, санитаров. Здесь определяли, кому нужна срочная помощь, кто может подождать, пока спасают его товарища, а кому уже не поможет никакая операция.

…Молодой хирург Михаил Гусаков откинул полу шинели, что прикрывала лежавшего на носилках солдата.

Юное, почти детское лицо совсем бескровно, на губах разлилась синева. Приколотая к шинели карточка сообщала: тяжелое осколочное ранение в живот. Солдат лежал без сознания, пульс еле прощупывался. Гусаков скорбно махнул рукой. Однако приказал положить парня на операционный стол. Промыли раны, сделали противостолбнячный, обезболивающий уколы, все, что можно, удалили, зашили, заштопали.

Леню (так звали солдата) положили в угол палатки, занавешенный простынями, рядом с другими такими же тяжелоранеными, почти безнадежными. Жизнь паренька могла продлиться еще несколько часов, от силы — сутки. Вера Пастухова выбежала из наполненной парами эфира и запахами крови операционной глотнуть свежего воздуха. Подумала о пареньке. Не жилец… Сколько смертей перевидела, но эта будет особенно горькой. Очень уж молод солдат — почти еще и не жил…

Через несколько часов Вера снова оказалась в сортировочном отделении. Помогая распределять очередную партию прибывших раненых, спросила у Русакова о Лене. Михаил удивленно покачал головой:

— Жив парнишка! Пульс слабый, но сердце бьется!

Леня был жив и на вторые, и па третьи сутки! Жив на удивление врачам и сестрам, хорошо знавшим по тяжелому и печальному опыту войны — после таких ранений никто столько не держится. Солдата снова взяли да операционный стол.

Медсестра Пастухова и по сей день помнит ту операцию. Уставшие после многочасовой работы хирурги напрягали зрение, чтобы разобраться в том, что еще можно сделать, чтобы помочь парню выдюжить. Сложная операция продолжалась свыше двух часов. Врачи по–прежнему были уверены — Леня не жилец. Но ежедневно переливали ему кровь и делали все необходимое. Как правило, в медсанбате донорами были врачи и фельдшеры, сестры и санитары. Медсестра Пастухова первой предложила для Лени свою кровь, которая оказалась нужной группы.

Раненые прибывали и убывали, «тяжелых» отправляли в тыл. Но Леню не трогали, опасались, что переезд ускорит конец. Сначала счет его жизни вели на часы, потом на сутки. Никто не верил в чудо, но вот уже и неделя позади! На десятые сутки Леня пришел в сознание. Теперь он лежал в палатке для тяжелораненых, и каждый из медсанбатовцев хотел взглянуть на необычного паренька, который так упорно выкарабкивался из смертельного плена. Все старались сказать Лене что–то ободряющее, доброе. А он только поводил глазами, еще не совсем понимая, откуда возвращается.

Вера Пастухова, как только выдавалась свободная от операции минутка, бежала в палатку, где лежал Леня. Чтобы здесь было теплее, старалась прихватить с собой то доску от ящика, то кусок угля. Леню кормили через трубку и с опасением наблюдали за ним. Видать, хорошо все сшили, поскольку с каждым днем все осмысленнее становился взгляд солдата. Вскоре он уже смог вспомнить, как полз с разведчиками среди развалин домов, как гитлеровцы накрыли их минами. Потом разведчики тащили его на плащ–палатке. А дальше — провал, потеря сознания. Дальнейшее ему рассказали в медсанбате. На порозовевшем лице паренька появилась доверительная улыбка.

— Не дрейфь, сестрица, мы еще поживем! — говорил Леня Вере Пастуховой. — Теперь только и воевать. Вот фрицев от Волги погоним…

Леня был твердо уверен: ему жить и жить. Велика беда, осколочное ранение! Главное — голова на плечах, руки, ноги целы! А остальное? Заживет!

И оно, к удивлению медиков, хотя и очень медленно, но заживало, срасталось. Вскоре Леня стал транспортабельным. А через неделю, после того как в Сталинграде закончились бои, Леню отправили в тыловой госпиталь. Теперь врачи не сомневались — этот еще будет сражаться и сумеет отплатить врагу за свои раны.

ПЕРВЫЙ АДЪЮТАНТ

…Лучше пройти

с пустым рукавом,

Чем с пустой душой.

М. Луконин

Мне он приглянулся сразу. Стройный, черноволосый, в аккуратной телогрейке, на которой блестела медаль «За отвагу», сержант смотрел на меня озорными глазами, в которых пряталась хитринка. Словно говорил: «Возьмешь к себе — не ошибешься. Не возьмешь — тоже не беда. Все равно воевать нам вместе».

— Фамилия?

— Иванов.

— Давно воюешь, Иванов?

Чуть отвернул лицо, и взгляд скользнул в сторону.

— Недавно…

Больше расспрашивать некогда, скоро снова атакуем. До центра Сталинграда оставались сотни метров.

— Будешь у меня адъютантом. От меня — ни шагу. Остальные обязанности освоишь в ходе боев. Понятно?

Неожиданно для меня сержант обрадовался приказу, залихватски подбросил ладонь к ушанке:

— Так точно, товарищ капитан! Ни шагу от вас!

Так Петр Иванов приступил к своим обязанностям адъютанта командира полка.

В первом же бою я почувствовал: парень не из робких. Не мечется, за чужие спины не прячется, а даже старается быть впереди меня. Особенно когда чувствует угрозу ближнего огня.

— Ты чего раньше батьки в пекло спешишь? — одергиваю адъютанта.

Иванов смущается. Но чуть опасность — снова норовит прикрыть меня.

В Сталинграде нам по–настоящему познакомиться не пришлось. Но вот жестокое сражение закончилось победой, и полк ушел в степное село Бузиновку на отдых и пополнение. Иванов по–прежнему старательно выполнял мои поручения. Однако нам никак не удавалось поговорить по душам. А это нужно было, потому что я все чаще замечал на себе вопросительный взгляд адъютанта: вроде хочет что–то сказать, но не решается.

В Бузиновке одно из моих заданий требовало от Иванова особого доверия. И тут мой адъютант решился:

— Товарищ командир, а вас не интересует моя биография?

Спрашивает с вызовом: мол, поинтересуйтесь — может, и доверять перестанете.

— И чем же она знаменита? — спрашиваю с долей безразличия. А мысленно упрекаю себя: по сути, ведь мне почти ничего не известно об этом разбитном, но в общем славном парне, знаю только, что отличают его смекалка и сноровка в солдатском деле.

— Я ведь в прошлом крупный вор, — бросил он вдруг, как камнем в стекло. И сразу напрягся весь. Ждет, что отвечу.

— И на чем же, Петя, специализировался? На чужих карманах или квартирах?

— На сейфах государственных касс.

Я даже присвистнул от неожиданного признания.

— Мне нарсуд восемь годочков отвалил. Потом за честный труд в местах не столь отдаленных скостили немного, учли мою просьбу, разрешили на фронте получить отпущение грехов.

Вспоминаю: за последние бои в Сталинграде сержант Иванов к медали «За отвагу» добавил орден Красной Звезды.

— Воюешь ты хорошо, — отвечаю ему. — Родина тебе доверяет и не напоминает о прошлых грехах. Такое мое мнение…

— Спасибо, товарищ капитан! — серьезно ответил сержант. И еще раз добавил: — Спасибо!

После памятного разговора Иванов словно переродился. Теперь он воевал, если можно так выразиться, легко и уверенно. Было в нем что–то от знаменитого чапаевского адъютанта Петьки. Да и сам Петр старался подражать своему тезке: как и тот, отличался смелостью, лихостью, а порой и бесшабашностью. Когда надо было доставить в батальон срочный приказ, адъютант был незаменим. Петр обладал какой–то удивительной способностью точно определять место падения бомб, уходить от осколков, умел короткими перебежками проскочить опасный участок артналета, ужом проползти через минное поле. В то же время он был заботлив, находчив в чисто житейских фронтовых делах: умел быстро сварить кашу, заштопать пробитую пулей шинель. Его забота была простой, необходимой, ненавязчивой…

После его откровенного признания мы больше не возвращались к прошлому Петра. Лишь однажды, накануне Курской битвы, не могу вспомнить по какому поводу, на досуге зашла речь о послевоенной жизни. До победы еще дожить надо, а в штабной землянке, слышу, сержант Иванов спрашивает майора Саченко, замполита:

— Поле войны, товарищ майор, наверное, снова будете писать статьи в газетах?

— Это точно, Петя. Буду рассказывать, какой кровью оплачена жизнь, — замполит отрывается от записей, протирает толстые стекла очков.

Я тоже оторвался от карты, развернутой на двух снарядных ящиках, служивших нам столом.

— А ты, Петро, чем займешься? — спрашиваю не без умысла. Интересно, какие мысли бродят на этот счет в лихой голове адъютанта.

Ответил он сразу, как о чем–то заранее решенном:

— Пойду учиться в институт. Чтобы стать управляющим банком.

— Вот это замахнулся! — не удержался замполит. — Банк — и не меньше? Может, бухгалтером?

— Может, и бухгалтером, — соглашается Иванов. — Но только чтобы при деньгах, при государственных. Теперь я буду народную копейку во как беречь, — сержант крепко сжимает кулак. — Сколько же надо отстроить сел и городов, дыр законопатить в народном хозяйстве!..

Мы с замполитом переглянулись: такие планы нас радовали.

В конце июля сорок третьего 229‑й гвардейский стрелковый полк ночью форсировал Северский Донец и зацепился за противоположный берег. Сутками шли непрерывные бои. Мы выбивали противника из траншей, отражали его контратаки, отбивались гранатами, схватывались врукопашную. На моих глазах сержант Иванов уничтожил несколько гитлеровцев, а в опасные минуты по–прежнему оказывался впереди меня. Я уже давно понял тактику адъютанта: он прикрывал собой командира от случайной пули.

— Петро, не мешай командовать! — добродушно покрикивал я. — Думаешь, не вижу?

И однажды он ответил, утирая с лица пот рукавом гимнастерки:

— Сильна рать воеводою, товарищ майор. Полк без командира, что туловище без головы.

— Ишь ты! — удивился я такому изречению.

В тот день, когда гитлеровцы прорвались к нашему наблюдательному пункту, адъютант выбежал вперед, прикрыл меня и принял на себя автоматную очередь.

Я не смог даже проститься с Ивановым — вокруг кипел бой. Потом мы, отбив контратаку, продвинулись вперед. Появилась свободная минута. Я надеялся, что Иванов ранен, что его еще можно спасти и он снова возвратится ко мне. Но санитары сообщили: павших в этот день уже захоронили. Среди них был и мой первый адъютант сержант Петр Иванов.

ДОЧЬ КОМИССАРА КУТУЗОВА

Пусть молодость знает, какою ценою

Добились мы этой весны.

Е. Долматовский

Клавдию Кузьминичну Клокову вызвали в Херсонский горком комсомола. По телефону намекнули: повод торжественный — одному из лучших пропагандистов города будут вручать Почетную грамоту ЦК ЛКСМУ.

Вспомнила Клавдия Кузьминична: перед войной вот так же вызвали в райком, вручили комсомольскую путевку на строительство железной дороги в Казахстане. Как много воды утекло с той поры, как много пережито…

Получив грамоту из рук секретаря горкома, Клавдия Кузьминична смутилась. Очень уж дружно аплодировали ей, не ожидала. Когда зал умолк, тихо сказала:

— Некоторые считают, что пропагандистом надо родиться. Может, и так. Я стала пропагандистом еще на войне, в тяжелое для Родины время, под Сталинградом.

…В вагоне–теплушке тепла не было. Его выдували без остатка зимние ветры казахстанских степей. Воинский эшелон буравил снежную круговерть. Медсестра Клава Клокова горячим дыханием оттаивала пятачок в заиндевевшем окошечке на верхних нарах, ловила названия станций, и полустанков. Поезд шел по железной дороге Акмолинск — Карталы, той дороге, в строительстве которой она недавно участвовала как посланец комсомола. Сейчас эта дорога вела на фронт, остановки случались все чаще: буран, как шлагбаумом, перекрывал путь снежными заметами. И тогда из теплушек высыпали красноармейцы и молоденькие лейтенанты в новеньких полушубках, еще не потрепанных ветрами шапках–ушанках, нерасхоженных в походах валенках. Дружно разминали плечи, расчищая путь. Клава заметила: вместе со всеми работал невысокий, но плотный командир со знаками различия старшего политрука.

По возрасту комиссар многим бойцам и командирам годился в отцы, но трудился с азартом, с шуткой–прибауткой, по–молодому. Вокруг него всегда и людей погуще, словно здесь снег легче бросать.

Когда эшелон тронулся после одной из таких вынужденных остановок, комиссар вскочил в вагон медсанбата. Отряхиваясь от снега, весело спросил: «Не прогонит медицина?»

— Сейчас — даже рады. А вот там, — женщина–врач махнула рукой на запад, — лучше к нам не попадайтесь.

— Уговор принят, — полусерьезно ответил гость. — Хотя меня уже штопали ваши золотые руки, — пошутил он.

Оказалось, не так уже случайно заскочил старший политрук к медикам. Вскоре у остывшей железной бочки–печки, тесно прижавшись друг к дружке, они слушали рассказ о последних новостях. Утешительного мало: враг под Москвой. Но в словах Евгения Семеновича Кутузова (Клава позже узнала имя, отчество и фамилию комиссара) звучала страстная вера в победу: она придет! Через жестокие бои, через раны и смерти, но победа будет за нами, враг будет разбит, уничтожен, изгнан с Советской земли!

— Нам в гражданскую было трудней, — говорил старший политрук. — Мы воевали за власть, при которой еще никто не жил. Сейчас мы уже четверть века живем при Советской власти. Народ полюбил ее, принял, как родную. И поэтому грудью встал на ее защиту…

Эшелон отстукивал километры, проскакивал полустанки. Но сейчас никто не считал их. Комиссар приковал к себе внимание пожилой женщины–врача, молоденьких медсестер и юных санитарок, вчерашних школьниц.

— Главное, девчата, не падать духом, — поднялся комиссар, когда поезд начал сдерживать бег. — Правильно сказал Верховный Главнокомандующий, что будет праздник и на нашей, советской, улице.

…Эшелон выгружался в прифронтовой полосе. С запада доносился гул не то бомбежки, не то артиллерийской канонады. Мерзлая земля часто вздрагивала. Полки 29‑й стрелковой дивизии, получив районы сосредоточения, уходили в ночь. Вместе с медсанбатом двигалась ближе к фронту и медсестра Клокова.

Некоторое время Клава ничего не слышала о комиссаре Кутузове. Но вот попалась в руки дивизионная газета «Советский богатырь», в которой рассказывалось о подвигах бойцов, командиров, политработников в боях за Сталинград. Встретилась в ней и фамилия Кутузова. Он поднял бойцов в контратаку и отбил у врага важную высоту, а в другой раз отличился в ночном бою… Однажды комиссар Кутузов прибыл в медсанбат проведать раненых своей части. Тот короткий визит — шли тяжелые бои, и комиссар спешил возвратиться на передовую — оставил след в памяти раненых и медиков. Для каждого нашел он теплое слово, добрую шутку, дружеский совет. Клаву похвалил за внимание к раненым, просил почаще с ними беседовать.

— Слово тоже лечит, — уже на пороге землянки сказал Кутузов. — С людьми надо уметь разговаривать. Вот так, дочка… — И помахал рукой.

А на следующий день комиссара Кутузова санитары принесли на носилках. Комиссар шесть раз в течение дня водил бойцов в контратаки. Полк вернул оставленные рубежи, но противник обрушил на них шквальный артиллерийско–минометный огонь. Снарядный осколок пробил комиссару грудь.

Клава не знала о ранении Кутузова. Сделав раненым перевязки, рассказала им о фронтовых новостях, о последней сводке Совинформбюро. И вдруг услышала слабый, но очень знакомый голос:

— Подойди ко мне, сестричка.

В углу на плащ–палатке лежал весь перебинтованный комиссар Кутузов.

— А ты молодец… Хорошо говоришь… Сердечно… — комиссар с трудом выговаривал слова. — Из тебя может выйти настоящий агитатор… Нашей, ленинской школы…

Он устало закрыл глаза и словно уснул. Клава выбежала из палатки, не в силах сдержать слезы…

В течение дня она несколько раз, куда бы ни спешила, заглядывала в эту палатку. Комиссар, казалось, уже пришел в себя, шутил с ранеными, старался поднять им настроение, помочь справиться с непереносимой болью. Врач медсанбата, та женщина, которая советовала Кутузову не попадаться к ней на фронте, горько пожурила: «Не сдержал, комиссар, слова!» Потом, передавая другому военврачу дежурство, сообщила: «Плох, очень плох Кутузов. Видимо, до утра не дотянет…»

Он умер под утро. Похоронили его на высоком кургане в приволжской степи, обозначив место жестяной красной звездой. Клава долго стояла у свежего холмика. Сама не знала, почему так вошел в ее душу этот удивительный человек. Хотелось стать такой же, всю жизнь отдать служению людям…

На фронте Клава вступила в партию. С дивизией прошла весь боевой путь. Войну закончила старшим лейтенантом медицинской службы.

Нелегко сложилась послевоенная жизнь Клавдии Кузьминичны. Но она везде и всегда чувствовала себя бойцом, боролась за лучшее в человеке. И радовалась, когда оно побеждало. Вот тогда и говорила сама себе: «Это одобрил бы комиссар Кутузов».

НАЧАРТ ДИВИЗИИ

Не изрекал он: «Будь самоотвержен!»,

А говорил: «Не бойся, ни хрена!

Ты будешь артиллерией поддержан,

Тебя прикроют танки, как стена».

Я. Козловский

В городе Краснограде Харьковской области, при освобождении которого отличились артиллеристы дивизии, одна из центральных улиц названа именем Н. Павлова. Я шел по этой улице, внимательно вчитывался в жестяные таблички на стенах домов и думал: на конвертах и бланках телеграмм, на разных документах жители украинского городка тысячи раз будут писать название: «Улица Н. Павлова». Привычной станет для людей эта фамилия, она войдет в их память и сознание.

Николай Николаевич Павлов, начальник артиллерии нашей дивизии — один из тех советских командиров, которые создавали Советскую армию, водили в бой ее первые полки.

Он гордился тем, что до войны служил со славным героем гражданской войны Е. И. Ковтюхом, будущим маршалом артиллерии Н. Д. Яковлевым, с командующим армией И. М. Чистяковым, командиром дивизии, отличившейся под Сталинградом, Л. Н. Гуртьевым.

Павлов считал счастливым для себя число 13. Потому что тринадцать лет служил в 13‑м полку 13‑й дивизии. Это были годы его мужания как командира, как артиллериста.

Впервые я встретил Николая Николаевича в конце сорок первого года в казахстанских степях. Сорокаградусный мороз, обжигающий ветер больно хватали за нос, за щеки, выдавливали из глаз слезу. Невысокий и худощавый майор в белом полушубке, перетянутом двойной портупеей, с тросточкой, прихрамывая, шагал рядом с артиллеристами, шедшими в степь на занятия.

Уже несколько недель длилось формирование новой дивизии, получившей наименование 29‑й стрелковой. Каждая очередная партия пополнения сразу же начинала занятия в поле, где гуляли злые ветры, свирепствовал мороз. Особенно доставалось артиллеристам. Начальник артиллерии дивизии был строг и предельно требователен. С рассвета дотемна находился он на огневых позициях, наблюдал за тренировками расчетов, «жучил» командиров, подбадривал бойцов. Бросал короткие, чеканные фразы:

— Больше пота — меньше крови. Суворова слова. Война вся впереди. Учитесь побеждать…

Он уже прошел первый класс этой науки, войну встретил командиром артиллерийского дивизиона на западной границе. Двадцать лет службы в армии воспитали в нем артиллериста, почти фанатически уверенного в несокрушимой силе своего оружия. А тут вынужденное отступление! Тяжелые гаубицы, развернув стволы на запад, отходят на восток. Где тот рубеж, с которого все изменится? Запыленные, уставшие, злые, артиллеристы с надеждой смотрят в глаза командиру.

Но враг превосходит в силе. Он перерезает дороги танками, выбрасывает воздушные десанты, давит сверху авиацией.

И вот капитан Павлов получил приказ помочь стрелковому полку отбить железнодорожную станцию.

Не знали тогда артиллеристы дивизиона о том, что их пушки окажутся главным огневым заслоном на пути передовой части вражеской танковой армии, нацеленной на Москву. Но и без того дрались они с большим остервенением. Однако враг прорвался на флангах, смял поредевшие стрелковые части, проник в тылы. Пришлось спешно отводить артиллерию.

Горькими были уроки первого боя. Но и поучительными. Сотни дум передумал Павлов, выискивая ответ на вопрос: как лучше использовать артиллерию, особенно тяжелую? Вот придали его дивизион стрелковому полку, но без четкой задачи, без надежного прикрытия.

Враг прорвался, пришлось самому защищаться. Значит, и впредь надо быть всегда готовым к этому, глубже зарываться в землю, надежнее строить оборону огневых позиций, теснее организовывать взаимодействие со стрелковыми частями.

На путях отступления дивизион попал под сильную бомбежку, лишился тракторной тяги и оказался в окружении. Пришлось, сняв замки, оставить орудия и прорываться к своим. А когда выбрались, капитан Павлов получил приказ: любой ценой вытащить оставленные орудия. Группа добровольцев во главе с командиром дивизиона отправляется в тыл к врагу.

— Не верил я, что удастся вытянуть пушки, — вспоминал Николай Николаевич. — Но приказ есть приказ! И я все сделал, чтобы его выполнить.

Приказ был выполнен.

На шоссе под Малоярославцем пушки Павлова остановили танки, рвавшиеся к Москве. Николай Николаевич к тому времени уже командовал тяжелым артиллерийским полком. Был ранен, но разрешил увезти себя с огневых позиций лишь после того, как артиллеристы выполнили задачу. За этот бой он был награжден орденом Красного Знамени.

Наш начарт дневал и ночевал среди артиллеристов, храня какую–то святую верность своему оружию. Мы знали эту горячую привязанность Павлова. Когда артиллерии удавалось особо отличиться, начарт ходил с высоко поднятой головой, всем видом говоря: «Как мы дали? То–то же!»

Он мастерски умел использовать в бою свое оружие. Там, где нужно, собирал артиллерию в мощный кулак и крепко громил вражескую оборону.

В пригороде Сталинграда на пути полка, которым я командовал, оказался крепкий орешек — длинный, почти в полквартала краснокирпичный дом. Уже захлебнулось несколько атак. Я позвонил командиру дивизии, доложил обстановку. И вдруг вместо полковника Лосева услышал голос Павлова:

— Артиллерии подбросить? По орудию на окно! Тогда возьмешь дом?

Я знал: начарт в бою не любил шутить. Но чтобы по стволу на окно?

С темнотой на крутом берегу реки Царицы один за другим появились артиллерийские дивизионы. Их командиры просили уточнить задачу, показать цели. Значит, Павлов не шутил.

С морозным рассветом раздались громовые раскаты орудий. Повалились кирпичные стены, поднялись в изморозь красные столбы пыли. И вскоре сквозь клубившийся дым вынырнуло белое полотнище: гарнизон капитулировал. А ведь до этого гитлеровцы расстреляли посланного нами пленного немца–парламентера. Значит, образумила артиллерия? Было чем гордиться начарту дивизии.

Павлов обладал чувством нового: сам воевал творчески и учил этому других. На уловки врага отвечал русской смекалкой, хитростью. Помню, как под Белгородом, на Северском Донце нам досаждал фашистский воздушный разведчик, известная фронтовикам «рама». Прилетит, высмотрит огневые позиции, и через несколько минут жди артналета или бомбардировщиков. Так мы потеряли несколько орудий. Павлов сразу оценил ситуацию, приказал изготовить макеты пушек, от расчетов потребовал быстрой смены позиций. И фашисты попались на крючок. Они не жалели бомб и снарядов, от которых горели деревянные «стволы», разлетались «лафеты».

В бою Павлов испытывал какой–то азарт, настоящее упоение, которое порой творит чудеса. Например, нет связи, а нужно срочно перебросить пушки на танкоопасное направление. Павлов сам под огнем мчался на лошади туда, ставил задачу и помогал расчетам выбрать новые удобные огневые позиции.

Он воспитал целую плеяду молодых артиллеристов, таких, как М. С. Северский, Н. И. Савченко, М. В. Дякин, растил их от боя к бою, гордился ими. Потому что видел — молодежи передано не только знание дела, но и привита настоящая любовь к артиллерии.

Многое мы, его фронтовые друзья, знали о полковнике Павлове. Но далеко не все. Думали, что кроме артиллерии у него нет других привязанностей. А он страстно любил поэзию, особенно Пушкина, наизусть читал целые поэмы. Удивительная память помогала ему легко овладевать иностранными языками. В Румынии он научился говорить по–румынски, в Венгрии, Австрии, Чехословакии мог изъясняться с местными жителями.

Я не раз удивлялся особой аккуратности, даже красивости, с какой отрабатывались Павловым артиллерийские документы. А он, оказывается, был в душе художником. Николай Николаевич прекрасно рисовал, занимался графикой. Когда в ходе сталинградских боев в дивизию приехала группа военных, художников студии имени Грекова, Павлов сопровождал их на передний край, помогал выбрать место и объект для зарисовки. А свои наброски щедро дарил товарищам.

Он ушел из армии по болезни вскоре после Победы. Возвратился в родную Москву и поселился с семьей в небольшой квартирке, адрес которой стал известен многим ветеранам дивизии. Полетели сюда письма и открытки со всех концов страны.

У Николая Николаевича открылся еще один талант. Строгий и требовательный на фронте, не жалевший себя ради Великой Победы, он после войны распахнул сердце людям. Разыскивал боевых друзей, иным помогал восстановить доброе имя, другим получить заслуженную награду. Квартиру Николая Николаевича прозвали «штабом ветеранов».

Он умер, как солдат в наступлении, на полном ходу…

ОН ЗНАЛ ОДНО СЛОВО — «ВПЕРЕД!»

И ветер Победы

Насквозь прожигает меня…

М. Гриезане

В ночной атаке полк овладел Песчанкой, пригородом Сталинграда. Когда немного улеглись страсти боя и были отданы последние распоряжения подразделениям, я вдруг вспомнил, что почти сутки ничего не ел. Полк готовился к решающему штурму, и было не до еды. А тут замполит напомнил:

— Не перекусить ли нам, Григорий Михайлович? Пока враг снова не полез в контратаку. День обещает быть нелегким…

Вижу, майор Саченко откровенно доволен удачей полка. Весело поблескивают в отсвете близкого пожара толстые стекла очков, за которыми угадываются сияющие глаза. Это, по сути, одна из первых настоящих побед полка за последние дни. И кому–кому, а замполиту она особенно радостна.

— А молодцы наши солдаты! Хвалятся: тот одного, тот троих уложил. Довольны победой! Почувствовали ее вкус. Ох, как это сейчас важно!..

Глядя на замполита, я вспомнил наше первое знакомство.

Тогда, принимая полк, я сказал замполиту:

— Очень надеюсь на вашу помощь. В полку я новый человек, почти никого не знаю.

Худощавый русоволосый майор с близорукими глазами, интеллигентным лицом тихо ответил:

— Постараюсь помочь. — И добавил: — Все будет хорошо, Григорий Михайлович! Уверен — полк завоюет доброе имя.

Возраст у нас был почти одинаковый, но воинское звание разное: я — капитан, замполит — майор. Мне было приятно, когда он называл меня по имени–отчеству, так меня еще никто не величал. Но оказалось, майор Саченко так обращался и к солдату, и к командиру дивизии. От этого отношения становилось теплее, что так необходимо было в суровой фронтовой обстановке. Наш комдив не особенно жаловал «гражданские привычки», но замполиту 299‑го стрелкового прощал их. Может, потому, что знал: Саченко — политработник сильный, у него свой подход к людям.

— Кем вы до войны работали, Василий Трофимович? — поинтересовался я, будучи почему–то заранее уверен, что замполит по профессии учитель. Он всегда говорил спокойно, не повышая голоса, словно диктовал урок.

— Журналистом. В республиканской газете…

Журналистов я. глубоко уважал, считал их людьми особыми, вроде писателей, инженеров человеческих душ. Таким был и Саченко. Василий Трофимович очень многих солдат полка знал лично, мог сказать: откуда родом, чем занимался до войны, на что способен. Надо сказать, что полк наш был многонациональным. Многие солдаты — казахи, узбеки, таджики — не знали русского языка или слабо им владели. Замполит выискивал переводчиков и через них беседовал с людьми. И бойцы тянулись к замполиту, называли его уважительно «ата» — «отец».

Замполит всегда давал дельные советы и сам прислушивался к советам других. Когда в бою погиб командир одного из взводов, Саченко подсказал:

— Назначьте сержанта Маслакова. Стоящий будет командир, он прошел сталинградскую школу.

Это была лучшая из характеристик, и Маслаков в дальнейшем оправдал ее.

В канун наступления я ни разу не видел, чтобы замполит отдыхал. Он дневал и ночевал на переднем крае, в ротах и батальонах. Его полевая сумка всегда была набита газетами, письмами, листовками. Большие собрания он проводил редко, два–три человека — вот и вся его аудитория. Все расспросит у солдата: когда обедал, чем повар кормил, есть ли махорка, давно ли получал письма. А то вдруг скажет: «Ну–ка, Семен Иванович, сними сапог». Удивленный солдат снимет сапог, а замполит проверит портянки: не мокрые ли ноги. Беда тому командиру, который «недоглядел, не учел, не проверил». За фронтовой быт солдата замполит спрашивал строго.

Под Кировоградом мы держали оборону зимой. Помню, навалило тогда много снега. Полк сидел в окопах и траншеях, глубоко зарывшись в мерзлую землю. Но все мы думали о скорой команде «Вперед!».

Здесь нас и застал Новый, 1944‑й год. В канун праздника замполит вдруг предложил:

— А не устроить ли, Григорий Михайлович, для солдат елку?

— Какую еще елку! — не понял я, занятый полковыми делами. — И где, в окопах? На передовой?

— Нет, в полковом клубе. Пригласим лучших воинов из рот и батарей. Пусть отогреются, чайку горячего попьют, песни попоют. Устроим солдатскую самодеятельность. Елка, ведь, товарищ командир, тоже политработа!

И улыбнулся своей доброй, подкупающей улыбкой.

В полку знали: в бою майор Саченко другой, неулыбчивый. Он ходил в атаки наравне со всеми, мужественно и отважно. После боя, когда докладывали о потерях, замполит становился хмурым, сосредоточенным. Ему сдавали партийные и комсомольские билеты павших, и сразу помрачневший Саченко своим ровным, аккуратным почерком выводил на билете: «Пал смертью храбрых в боях за Советскую Родину».

…Итак, о елке. Замполит не случайно упомянул о полковом клубе. Был у нас такой, созданный его стараниями. Правда, не в доме, а в землянке, в чистом поле, неподалеку от переднего края, под толстым перекрытием в несколько накатов. Шел третий год войны, и мы научились создавать настоящие подземные крепости. Вмещалось туда человек 40–50.

Елку–красавицу доставили из ближнего леса. Принарядили цветными бумажками, вместо конфет навешали патронных гильз, смастерили звезду. Нашелся и Дед Мороз, старшина одной из рот, и Снегурочка из девушек–связисток.

Ближе к полуночи начали подходить с переднего края гости: лучшие стрелки, пулеметчики, артиллеристы, связисты, минометчики — одним словом, цвет полка. От имени командования я тепло поздравил собравшихся с Новым годом, рассказал о задачах полка, выразил уверенность в новых победах над врагом. Затем состоялся концерт солдатской художественной самодеятельности. Появились затейники, зазвенели песни, начались танцы. Закончилось все коллективным ужином. И так повеяло от этого новогоднего вечера мирным, домашним уютом, довоенным праздником, что на минуту даже забылось, что рядом линия фронта, что завтра бой, а в поле — зимняя стужа.

Под утро солдаты и сержанты расходились по боевым позициям — довольные, веселые, в приподнятом настроении. И те, кто дожил до Победы, до конца дней своих запомнили новогоднюю елку под Кировоградом. Прав был мой заместитель по политчасти: «Елка — тоже политработа»!

Я, кадровый военный, часто поражался «боевому чутью» замполита, до войны человека сугубо гражданского, его умению разбираться в сложной боевой обстановке.

В сентябре сорок третьего вышли мы к Днепру и с ходу захватили на противоположном берегу юго–восточнее Кременчуга небольшой плацдарм. За правый берег зацепились пока только передовые подразделения полка. Основные же силы дивизии были еще на подходе, и майор Саченко торопил меня:

— Вперед, вперед! Пока враг в панике, надо с ходу все, что можно, переправить на тот берег.

Для меня, как командира, поддержка замполита была очень важна: значит, я правильно оценил обстановку, нельзя терять времени и ждать подхода главных сил, надо немедленно зубами зацепиться за правый берег. И мы, как могли, ускоряли переправу рот и батарей полка.

На ту сторону Днепра майор Саченко переправился вместе со мной. При нем была неизменная полевая сумка, набитая бумагами, пистолет в парусиновой кобуре.

Перед форсированием Днепра я слушал его беседу с солдатами. Разморенные долгим переходом, они на коротких привалах падали на землю, закрывая от усталости глаза. Никому не хотелось говорить, никого не хотелось слушать. Понимал это и майор Саченко. Как понимал и то, что слово может придать силы, воодушевить.

Начал он с того, что Днепр в старину называли Славутичем, что после Волги это вторая по величине река в европейской части страны. И вдруг спросил:

— Кто из вас сражался на Волге, в Сталинграде?

Солдаты начали молча переглядываться. Потом раздался голос:

— Я…

Потом еще:

— Я…

Человек пять отозвалось. Обрадовался им замполит, как добрым знакомым. Теперь уже словно только с ними, ветеранами, вел разговор. А слушали все.

— Значит, будете вы, герои Сталинграда, сыновьями Волги и Днепра — Славутича. Одна боевая слава у двух великих рек. Кстати, недаром ведь Днепр называют рекой трех народов — русского, украинского и белорусского. На его берегах зарождалась их культура. Слышали о Древней Руси?

И начался рассказ о славянских дружинах, боронивших землю от завоевателей, о нашествии орд Батыя, о том, что видели за многовековую историю берега Днепра. Вот и сейчас, как в те далекие времена, снова хлынули на наши земли дикие орды. Но не удержаться фашистам на Днепре…

После такой коротенькой беседы задача по форсированию Днепра воспринималась личным составом подразделения, как задача историческая: солдаты чувствовали себя творцами истории. Да и я задумался, как–то масштабнее взглянул на свой ратный труд.

Расстались мы в мае сорок четвертого, на подходе к государственной границе: Василия Трофимовича послали на курсы политсостава в Москву. Простились, понимая, что вряд ли еще встретимся…

Но в мае сорок пятого свиделись. Когда наши полковые колонны проходили дорогами южной Чехии, через городок Крумлов, я вдруг услышал, как кто–то громко называет мою фамилию. Глазам не верю: навстречу бежит майор Саченко. Обнялись, расцеловались.

— Что ты, как ты, где ты? — забрасываю вопросами.

А он все такой же — стеснительный, с доброй улыбкой и неизменной туго набитой полевой сумкой. Рассказывает:

— Возглавляю комендатуру в Крумлове. Помогаю чехословацким товарищам налаживать мирную жизнь.

Жаль, дивизия быстро уходила вперед, и в спешке забыли обменяться адресами.

С тех пор прошли годы, а я так и не знаю, где живет мой бывший замполит. Может, помогут отыскать его эти строки…

НЕОБЫЧНАЯ КОМАНДИРОВКА

С теми годами, как с курантами,

Мы сверяем свою судьбу.

А. Попов

— Командование полка хочет преподнести тебе, Ти–мофей, в честь твоего двадцатипятилетия подарок ко дню рождения, — обратился замполит 155‑го артиллерийского полка майор Харченко к старшему лейтенанту Виноградову. — Одним словом, собирайся в командировку.

— Далеко ли, товарищ майор? — спросил Виноградов.

На его лице следы ожогов от сталинградских морозов. И ни тени удивления. Только что закончилась великая битва на Волге. Дивизия отдыхает, пополняется людьми и техникой. Командировка могла быть в лежащий в развалинах Сталинград, а может б 6 ыть, и дальше. Но то, что услышал парторг батареи, заставило его недоверчиво вскинуть глаза: уж не шутит ли замполит?

— Поедешь в Караганду. Повезешь трудящимся отчет о том, как выполняем их наказ. Доложишь: посланцы Караганды в артиллерийский полк с честью выдержали крещение огнем.

— Когда прикажете выехать? — выдавил из себя Виноградов, еще не вполне веря в возможность такой командировки. Мысленно ли: поездка в далекий тыл из самого Сталинграда! Такого и в окопном сне не увидишь!

— Откладывать не будем. Сегодня же подготовим документы, а завтра утром — в путь. С тобой поедет сержант Ржевский…

При формировании в 155‑й артполк нашей дивизии влилось много карагандинцев. Основной костяк части составили жители казахских сел и города: шахтеры, рабочие, колхозники. Отправляя своих посланцев на фронт, трудящиеся Караганды дали наказ стойко и мужественно сражаться за родную землю, очистить ее от фашистской погани.

О том, как проходила эта необычная командировка, воины не раз слышали от Тимофея Захаровича Виноградова, ныне подполковника запаса. Его рассказ показался мне интересным. Поэтому я и хочу привести его здесь…

С большой радостью собрались в дальний путь Тимофей Виноградов и Андрей Ржевский. В штабе их снабдили данными об уничтоженной артиллеристами живой силе и технике врага, вручили списки награжденных однополчан. В Караганде жили родственники многих солдат и офицеров, а они ведь обязательно спросят, как воюют их отцы и сыновья, мужья и братья. К сожалению, в тяжелых боях пали сотни отважных. Но без пролитой крови не было бы победы.

До Караганды воины добрались с трудом. Навстречу непрерывным потоком шли и шли воинские эшелоны. Под брезентовыми чехлами и маскировочными сетями угадывались новенькие танки и пушки, самолеты и радиостанции, полевые кухни и понтонные секции. В теплушках весело заливались гармошки, слышались песни. «Давно я не видел такого, — говорил Ржевский. — После Сталинграда повеселел народ».

В тыл возвращались санитарные поезда; на платформах везли в капитальный ремонт танки с продырявленной броней и свернутыми башнями, орудия и другую технику.

Военные коменданты железнодорожных станций вначале с недоверием рассматривали командировочные предписания фронтовиков, боевые награды на груди. По тому времени орден Красной Звезды Виноградова и медаль Ржевского «За отвагу» говорили о многом. Но при упоминании — «из Сталинграда!» — прояснялись уставшие лица комендантов, они словно добрели, просили рассказать, как наши били врага, затем, вздыхая, решительно говорили, очевидно, не в первый раз: «Обращусь еще раз к начальству. Пусть отпускают на фронт…»

У Андрея Ржевского в Петропавловске жили родители. Притих Андрей, тоскливо смотрит сквозь вагонное окно на снежную степь, и тогда решил Виноградов: «Эх, была не была, заедем, порадуем мать отважного артиллерийского разведчика. Заслужил он это».

Когда сын–фронтовик шагнул на порог отчего дома; мать прижалась к солдатской шинели, пропахшей пороховой гарью и долго–долго не могла оторваться, повторяла лишь: «Сынок мой, сынок!»

Виноградов стоял рядом, и спазмы сжимали ему горло. Вспомнилась мать, оставшаяся в фашистской неволе на украинской земле. Жива ли? Докатилась ли до нее весточка о победе в Сталинграде?

Всего день провели в гостях. Десятки людей побывало у Ржевских. Спрашивали о мужьях и сыновьях, просили еще и еще рассказать о том, как разбили врага. И здесь фронтовики еще раз почувствовали: победа под Сталинградом была всенародной, и ею жила сейчас вся страна — от мала до велика.

В Караганде уже знали о делегации фронтовиков. На вокзале их встретили представители партийных и советских органов и сразу попросили: сегодня же надо выступить, люди ждут рассказа о Сталинграде.

До конца дней своих не забудут фронтовики тех митингов и собраний, горящих глаз сотен, тысяч людей, бурных рукоплесканий, взволнованных ответных речей. И твердых обещаний быть в труде достойными героев Сталинграда. Шахтеры обязались дать фронту сверх плана тысячи тонн угля, рабочие заводов — перевыполнять трудовые нормы, металлурги — больше варить стали.

Бойцы посетили семьи однополчан. Особенно тяжелым было посещение семьи майора Семена Рогача — его жены и малолетнего сына. Карагандинцы его запомнили по пламенной речи на прощальном митинге. На фронт он уезжал политработником.

У Рогача, бывшего секретаря Винницкого обкома комсомола, была поистине комиссарская душа. Люди любили его и верили ему. А майор тянулся к артиллерийскому делу, которое хорошо знал, и добился своего — был назначен командиром отдельного противотанкового истребительного дивизиона. В боях под Сталинградом дивизион часто поддерживал полк, которым я командовал.

Есть люди, которые в бою ищут участок потрудней. Рогач был одним из них.

В ходе ликвидации окруженной группировки врага полк наступал вдоль Рабоче — Крестьянской и Пушкинской улиц. «Сорокапятки» ни на шаг не отставали от штурмовых групп. Мало того, артиллеристы Рогача на руках вытаскивали свои шестисоткилограммовые пушки на верхние этажи полуразрушенных домов и оттуда вели огонь. Враг терялся: русская артиллерия била сверху!

Он погиб в одном из последних боев в центре Сталинграда, и рассказ об этом был самым трудным в миссии Виноградова…

Недельная командировка закончилась быстро. Трудящиеся Караганды собрали солдатам полка вагон подарков: тонну табака, три тонны печенья, а также много нужных фронтовикам вещей.

С трудом пробивался «внеплановый» вагон к фронту. У Виноградова до сих пор сохранились мандаты, подписанные первым секретарем Карагандинского обкома партии и председателем областного Совета депутатов трудящихся. Они обращались ко всем военным властям с просьбой оказать содействие в быстрой доставке подарков по назначению.

Виноградов и Ржевский догнали дивизию на Северском Донце, отчитались перед гвардейцами о своей поездке. С той поездки окрепли связи дивизии с трудящимися Акмолинска и Караганды. К нам на фронт не раз приезжали делегации тружеников тыла. Шефы докладывали о своих делах, наказывали беспощадно гнать врага с советской земли.

Недавно ветераны дивизии впервые после войны побывали в Караганде, у своих бывших шефов. Им было чем гордиться — дивизия с честью оправдала доверие карагандинцев.

БРАТЬЯ

Мужчины умирают, если нужно,

И потому живут в веках они.

М. Львов

Это было летом сорок третьего, под Белгородом.

«Пятачок» взрывался минами и снарядами, из конца в конец простреливался автоматными очередями. Казалось, живого места нет на этом клочке луга. Наши передовые батальоны захватили его внезапным броском на правый берег Северского Донца, у меловых гор Белгорода. Враг пытался сбросить нас в реку, а мы изо всех сил старались расширить плацдарм, дать возможность другим полкам переправиться на правый берег. Жаркий августовский день переходил в душную ночь, а после нее наступал пороховой и дымный, с толовым смрадом рассвет, сквозь который долго не могло пробиться солнце. Шел бой, который называют ожесточенным. В таком бою всегда много смертей, последних мгновений.

…Я до сих пор не смог узнать фамилию тех двух бойцов–братьев, уточнить, когда и где они пришли в полк. Скорее всего, в первых числах июля, когда сражение развернулось по всей Курской дуге. В те дни пополнение часто вступало в бой с ходу, когда списки новичков еще не успевали дойти до штаба части.

Старшему из братьев было лет тридцать. Дюжий, в гимнастерке, туго обтягивавшей сильную грудь, он воевал давно и славно. Об этом убедительно свидетельствовали ордена, медали и ленточки за ранения на левой стороне груди. Такими солдатами дорожили командиры. Бывалый фронтовик в любом отделении, взводе — его костяк, учитель, молодежи. Он подскажет, как орудовать ножом и саперной лопаткой в ближнем бою, как быстрее вырыть окоп, как лучше бросить гранату под днище вражеского танка и сварить в котелке гороховый концентрат. К такому бывалому бойцу жмутся новички, с такими смелее идут в атаку.

Вместе с ним был и младший, Сашка, похожий на старшего брата лицом, с едва намечающейся крутизной юношеских плеч. По всему видно, младший еще не нюхал пороха, не видал неистовства и опасности боя. Но был готов к нему и ждал его с какой–то безоглядной задиристостью. И это сильно беспокоило старшего. Он спешил за короткое время, остававшееся до переправы на «пятачок», передать брату весь свой опыт, все знания, накопленные за годы войны.

Их видели вместе в первые дни боев на плацдарме. Старший, отражая контратаку, вел себя спокойно, стрелял из автомата метко, расчетливо. Своим личным примером заставлял младшего действовать без суеты и страха и этим сдерживал горячечную безрассудность, которая нередко приходит у юных солдат на смену первой робости.

В бою не всегда можно точно осознать и измерить величину опасности. Лишь опытные фронтовики умели в самой трудной обстановке мгновенно оценить и меру необходимого риска, и предел разумной смелости. Такой способностью обладал и старший брат. Он всем своим поведением показывал Сашке: смотри и учись, сохраняй спокойствие, выдержку — и ты окажешься сильнее врага.

На «пятачке» не раз бывали минуты, когда враг огромными усилиями теснил нас к самому берегу; за спиной уже слышались всплески реки. Но снова расправлялась стальными ротными кольцами полковая пружина и отбрасывала врага. С трудом отвоеванные сотни метров были густо устланы трупами своих и вражеских солдат.

На медицинском пункте, расположенном в траншее, командовала полковой врач Галина Силкова. Здесь лежали только те, кто не мог держать в руках оружия. Но когда и сюда прорывался враг, — а такое бывало не раз за недельную эпопею «пятачка» — сражались и тяжелораненые.

Галина Силкова, худенькая, невысокая женщина, спасала раненых перевязками, уколами, заботилась об их быстрой эвакуации. Когда же однажды к медицинскому пункту прорвались фашисты, Галина с пистолетом в руке рванулась им навстречу. И все, кто был рядом, — санитары, медсестры, охваченные этим порывом, бросились защищать раненых. Но тут подоспевшие наши автоматчики вышибли врага из траншеи.

Ее, фронтового врача, видавшего сотни смертей, сотни раз державшего руку на затухающем пульсе уходивших в небытие, казалось, уже ничто не могло поразить. Но то, что пришлось увидеть Силковой в один из последних дней сражения, навсегда врезалось в ее память…

Рота, в которой сражались братья, только что отразила яростную контратаку. Горячий осколок гранаты впился в грудь Сашки. Старший брат не сразу осознал всю беду. Но когда увидел побледневшее лицо брата и залитую кровью новенькую гимнастерку, будто оцепенел. Он поднял брата на руки и минуту смотрел в затухающие глаза. Потом почти бегом устремился к медпункту.

Там старший брат положил Сашку в неглубокую траншею. Врач Силкова быстро нашла рану, обхватила бинтом грудь, сделала укол камфары. Но жизнь медленно уходила из тела восемнадцатилетнего юноши. Не приходя в сознание, он скончался.

Старший брат, до этого окаменело следивший за всем, что делала врач, бережно поднял теперь уже безжизненное тело на руки и стал качать его, как мать качает ребенка, как качал, видимо, в давние годы младшего братишку.

— Сашка, Сашка… — приговаривал брат. — Сашка… Что же я скажу отцу и матери? Как же я не уберег тебя, Сашка?..

Он баюкал его и разговаривал с ним, словно надеялся на чудо. Но сознание подсказывало неотвратимое: чуда не будет. Над «пятачком» зажглась красная ракета, враг снова перешел в атаку. Старший брат бережно опустил младшего в траншею. Не вытирая слез, выступивших на потемневшем от горя лице, он с жесткой решимостью сказал:

— Пусть полежит… Сам похороню ночью.

И ушел в бой.

Из этого боя не вернулся и старший брат…

ОСНОВНАЯ КОМАНДА ВОЙНЫ

Как будто вновь я вместе с ними

Стою на огненной черте…

М. Матусовский

Из всех команд войны самой распространенной и частой, наверное, была команда «Огонь!». Изо дня в день все четыре года войны на земле, в небе и на море звучала эта команда. Ее подавали по–разному: громким голосом, взмахом руки, ракетой, по телефону, рации… И вслед за ней громыхали тяжелые орудия, захлебывались в скороговорке пулеметы, рявкали минометы, гремели винтовочные залпы и автоматные очереди. На всех фронтах, во всех боях звучало: «Огонь!», «Огонь!», «Огонь!»

Среди многоголосицы этих команд были и особенно памятные. Команду, которую передал офицер Ростислав Платов, можно назвать исторической.

…Лейтенант Платов прибыл на фронт после окончания военного училища солнечным апрельским днем 1943 года. В кармане офицерской гимнастерки лежало предписание о назначении в распоряжение штаба 7‑й гвардейской армии.

Молодых офицеров в штабной землянке принимал командующий артиллерией армии генерал–майор Н. С. Петров. Почти все молодые лейтенанты получили назначение командирами огневых взводов боевых подразделений. А рослого лейтенанта Платова генерал задержал:

— Останетесь при мне адъютантом.

…Платов попал в военное училище после неоднократных обращений в военкомат с просьбой об отправке на фронт. Хотел только на передний край. И вдруг…

Генерал поднялся, строго сказал:

— Воевать будешь под моим началом. Обещаю — легкой службы не будет. Так что обижаться рано. А до Берлина еще далеко…

Вскоре Платов убедился — служба действительно оказалась нелегкой. Работа в штабе артиллерии армии помогла узнать много нового о «боге войны». Генерал Николай Сергеевич Петров слыл большим знатоком артиллерийского дела. Помогая в работе командующему, молодой офицер набирался опыта, обогащал свои профессиональные знания.

В то жаркое лето по всем признакам чувствовалось приближение небывалой по масштабам битвы. Молодому офицеру часто приходилось выполнять ответственные задания командующего. Платов видел, как прибывали новые стрелковые, танковые и артиллерийские части, накапливались на складах боеприпасы. Штабы всех степеней скрупулезно разрабатывали многочисленные планы действия войск с применением артиллерии.

И вот наступила ответственная минута. В ночь на 5 июля 1943 года, все части и соединения гвардейской армии, занимавшей рубежи на левом фланге Курской дуги, были приведены в полную боевую готовность. Штаб работал с предельным напряжением. Передавались последние распоряжения войскам, поступали и сразу же обрабатывались сотни донесений.

Как известно, советскому командованию удалось заранее разгадать замысел противника и сроки перехода его в наступление. Это дало возможность нашим войскам организовать и провести контрартподготовку по изготовившимся к наступлению фашистским войскам. Распоряжение на проведение контрартподготовки получил и штаб армии М. С. Шумилова. В соответствии с этим командарм приказал начать контрартподготовку в три часа ночи 5 июля.

Платов, как обычно, дежурил на КП командующего артиллерией, принимал донесения из дивизий и корпусов, уточнял время по часам, сверенным с часами командующего армией. В два часа пятьдесят минут лейтенант доложил Петрову:

— Товарищ генерал, по докладам из частей артиллерия армии готова к проведению контрартподготовки. Время сверено, орудия заряжены, шнуры натянуты.

Генерал связался с командармом, коротко доложил о готовности артиллерии армии к открытию огня. Обостренный слух лейтенанта уловил негромкий голос Шумилова: «Ровно в три начинайте».

Генерал Петров на несколько минут вышел из штабного блиндажа, постоял, чутко прислушиваясь к предрассветной тишине короткой июльской ночи. Молчаливо дремал Шебекинский лес, не шелохнется листва на калиновом кусте у входа в блиндаж.

Взглянув на часы, Петров приказал резким голосом:

— Лейтенант, передайте частям команду «Огонь!». Платов вдруг почувствовал сухость в горле. Секунду он медлил, овладевая собой. Затем, радостно возбужденный, бросил в телефонную трубку слова команды: «Внимание, огонь!»

Команда побежала по десяткам проводов, повторилась в полках, дивизионах и батареях сотни раз, в мгновение привела в движение всю артиллерию армии. Спустя несколько секунд на небосводе заполыхали огненные зарницы. Затем донесся многоголосый гром, от которого задрожала земля.

Советская артиллерия мощным огнем упредила наступление немецко–фашистских войск на левом фасе Курской дуги.

Через несколько дней стало известно: попытки гитлеровцев внезапно перейти в решающее сражение провалились. Советские войска прочно держали инициативу в своих руках. А в душе молодого офицера все эти дни жила команда, переданная по телефону ранним июльским рассветом. Наконец, лейтенант решился обратиться к генералу Петрову с настойчивой просьбой отпустить на передовую.

— Что ж, раз душа не лежит к работе в большом штабе, отпускаю, — согласился генерал. — И желаю боевой удачи!

Полтора месяца лейтенант провел в боях, командовал батареей «сорокапяток». Его артиллеристы часто выходили на поединок с танками противника, помогали пехоте наступать и обороняться.

В конце августа на южной окраине Харькова батарея Платова меняла огневые позиции. Вдруг офицера окликнули из остановившегося вблизи запыленного вездехода.

— Как воюешь, лейтенант? — послышался знакомый бас генерала Петрова. — Вижу — хорошо! — Посмотрел он на новенькую медаль «За отвагу». — Поздравляю! Вперед, к Днепру!

…Прошел почти год, год наступлений и побед. Перед прорывом Тыргу — Фрумосского укрепрайона в Румынии батарея «сорокапяток» Ростислава Платова была включена в состав штурмового отряда капитана П. Н. Романько. Тот встретил лейтенанта по–деловому, развернул карту, показал отметку высоты.

— Вот наш орешек. Разгрызем?

— Лазили по скалам, взбежим на пригорок, — ответил лейтенант. — Пушкари не подведут.

Несколько суток в учебном укрепрайоне стрелки, танкисты и артиллеристы настойчиво отрабатывали предстоящий прорыв. Проходя мимо, я услышал, как младший лейтенант Амальгельдыев распекал сержанта:

— Услышал «Вперед!» — пошел вперед. А думать перестал! Зачем перестал думать? На войне думать надо. Где «сорокапят»? Отстал. Его тяжело катить, надо помогать катить «сорокапят». Без пушки дот не взять. Понятно?

— Так точно, товарищ младший лейтенант! — сержант явно устал, но бодро бросил ладонь к мокрому виску и поспешил к взводной цепи, которая в сопровождении орудий штурмовала макеты дотов. Солдаты обливались потом, постигая, как меньшей кровью взломать прочно укрепленный вражеский рубеж.

Для лейтенанта Платова предстоящее наступление имело особое значение. Недавно начальник политотдела дивизии полковник Г. И. Денисов вручил ему кандидатскую карточку. Поздравив со вступлением в ряды Коммунистической партии, Григорий Иванович лукаво сощурил глаза:

— Под Белгородом врага били?

— Бил.

— Под Кировоградом ваши пушки танки противника разували?

— Разували.

— Значит, при штурме дотов доверие коммунистов оправдаете.

— Непременно.

…Штурмовой отряд приготовился к броску. Орудия батареи и упряжки лошадей спрятаны в густом орешнике. С началом артподготовки они на полном аллюре выскочат из укрытия и перед броском в атаку вольются в цепи пехоты.

Платов ждет сигнала. Это первый бой, в который лейтенант Платов идет коммунистом.

В бинокль хорошо видны вросшие в землю мощные железобетонные доты. Оттуда доносятся звуки губной гармошки. Что ж, через несколько минут враги услышат другую музыку…

Солнце поднялось в зенит. Возле дотов, в ходах сообщения замелькали каски — гитлеровцы готовились обедать. И тут с ясного неба ударил гром: мощный залп расколол знойный полдень.

Вскоре настала очередь пехоты. Батарея устремилась за атакующей цепью. Но вот лошади остановились на полном скаку, солдаты в одно мгновение отцепили орудия и нацелили стволы на амбразуры дотов. Первые бронебойные снаряды с короткой дистанции прошили бронещитки железобетонных укрытий, взорвались в казематах.

Звучит команда «Вперед!» — и «сорокапятки», подхваченные руками артиллеристов и пехотинцев, покатились вместе с цепью. Платов видит, как солдаты вместе с младшим лейтенантом Амальгельдыевым упорно толкают орудия вверх по склону. Кое–где враг, придя в себя, старается организовать огонь. У первого орудия разорвался снаряд, погиб один из лучших командиров расчетов сержант Головня. Гремят взрывы, осколки секут воздух и людей, со звоном бьют о лафеты, щитки, стволы орудий.

Взрывная волна опрокинула «сорокапятку», которую толкали Амальгельдыев с солдатами. Смрадный дым забивает дыхание, палящее солнце обжигает раны. Сейчас спасение и удача только в скорости.

Штурмовой отряд уже у подножия высоты. Солдаты забрасывают доты противотанковыми гранатами, подрывают у амбразур толовые заряды. Уцелевшие орудия с коротких остановок бьют бронебойными снарядами. Платов на ходу определяет цели, подает команды. Оглушенный близким взрывом, он почти не слышит своего голоса.

Атакующие перевели дух только на высоте. Опомнившись, гитлеровцы начали контратаку. Платов увидел, как поник, уронив, «дегтярь», пулеметчик, как светлые волосы солдата, словно вспыхнув, окрасились алым цветом. Лейтенант подхватил ручной пулемет. Рядом с разбега упал ординарец ефрейтор Григорий Манец, подал диск, И вскрикнул, схватившись за плечо. Горячий осколок словно бритвой срезал кусок гимнастерки, впился в кость. Платов, выхватив из кармана перевязочный пакет, быстро наложил повязку на рану, но повязка сразу стала мокрой.

— Сможешь дойти до полкового медпункта?

— А как же вы?

— Приказываю: в медпункт! Из госпиталя пиши…

Они расстались в августе сорок четвертого, чтобы встретиться тридцать лет спустя в Харькове, где живет и трудится Григорий Манец…

Только к утру на третьи сутки удалось прорвать линию долговременных укреплений врага. Полки дивизии вошли в прорыв и устремились к карпатским перевалам.

ИСТОРИЯ С «ГВОЗДЕМ»

Года, года, вы стали датами,

А это было, как вчера.

В. Кожемякин

Сейчас в нашей стране и во всем мире широко известно имя украинского писателя, лауреата Ленинской и Государственных премий, Героя Социалистического Труда, академика Олеся Терентьевича Гончара. А я и мои однополчане впервые услышали это имя весной сорок четвертого года, когда на страницах нашей дивизионной газеты «Советский богатырь» появился автор, гвардии старший сержант О. Гончар.

В ту весну 1944 года дивизия уже около двух месяцев стояла в обороне. В связи с этим газета испытывала «голод» на боевые материалы. Однажды редактор, майор Григорий Акимович Залкиндер, собрал сотрудников и заявил:

— В газете нет «гвоздя»!

«Гвоздь» — это главный материал номера. Но откуда его взять? Во–первых, соединение пока не ведет активных боев, а потому нет и подвигов. Во–вторых, жесткие требования военного времени не всегда позволяли писать об интересном даже в обороне — часто это было связано с военной тайной.

Призадумались заместитель редактора капитан Михаил Алексеев, впоследствии известный советский писатель, секретарь редакции старший лейтенант Андрей Дубицкий и литсотрудник лейтенант Юрий Кузес.

— Откуда быть «гвоздю» в обороне? — пытались оправдаться газетчики. — Вот пойдем в наступление, тогда каждый материал…

Но редактор был неумолим. И не без основания.

— Кто сказал, что в обороне газета должна быть менее интересна, чем в наступлении? В наступлении не каждый ее сможет прочитать, а сейчас зачитывают до дыр. Нужен «гвоздь»!

В поисках «гвоздя» все сотрудники разъехались по полкам, отправились на передний край. Лейтенант Кузес побывал у минометчиков и встретил там знакомого капитана. Разговорились.

— Понимаешь, полдня брожу, а блокнот пуст. Две–три заметки только и набрал. О хорошем поваре да о метком снайпере. Нет ли у тебя интересного человека?

— Кажется, есть. Недавно ко мне в роту пришел из госпиталя старший сержант. Стихи пишет. На украинском языке, за душу берут.

Через несколько минут в землянку командира минометной роты вошел подтянутый старший сержант лет двадцати пяти, с орденом Славы на груди. Четко, с мягким украинским говорком доложил:

— Товарищ капитан, гвардии старший сержант Гончар по вашему приказанию прибыл.

— Познакомьтесь с лейтенантом из нашей газеты. Он хочет с вами поговорить.

Лейтенант Кузес пожал широкую, сильную ладонь сержанта, заглянул в его спокойные, чуть задумчивые карие глаза. Вышли из землянки, и лейтенант спросил:

— Мне сказали — вы пишете стихи. Не могли бы что–нибудь почитать?

То, что смущенно читал минометчик, вначале показалось далеким от фронтовой жизни. Стихи, были мечтательные и нежные. В них говорилось о любви, о родном доме. В других звучали суровые нотки ненависти к врагу, загубившему любовь, разрушившему родное гнездо.

Дивизия к тому времени уже вела бои в Румынии. Сержант–минометчик писал о весне на чужой земле, но думы поэта были заняты милой его сердцу Украиной.

Лейтенант встал, за ним поднялся и Гончар. Спрятал блокнот за голенище сапога, поправил висевший на плече автомат.

— Я попрошу командира отпустить вас со мной в редакцию. Согласны? — спросил Кузес.

— Добре.

— Кстати, как ваше имя–отчество?

— Олесь Терентьевич, товарищ лейтенант.

Пока добирались извилистыми ходами сообщений в тылы дивизии, Кузес успел расспросить, где Гончар воевал, давно ли пишет стихи, откуда родом. В тот предпоследний военный год в полевой сумке сержанта уже лежали первые записи о героях будущего романа «Знаменосцы». Тогда мы, фронтовики, могли, конечно, предполагать, что рядом с нами сражаются и живут будущие летописцы войны. Но вряд ли кто–нибудь мог тогда так подумать об Олесе Гончаре. Слишком уж он был скромным и застенчивым.

Когда через час Гончар с лейтенантом подошли к редакции, уже был готов к печати завтрашний номер газеты. Редактор, стоя на подножке походной типографии, читал свежий оттиск «Советского богатыря». При этом он морщился и недовольно жевал губами: материалы номера были явно серыми, проходными, почти не оставляли следа в сознании.

Лейтенант представил майору старшего сержанта. Гончар протянул редактору потертый блокнот со стихами. Майор отложил блокнот в сторону, дочитал газету, поставил визу «В печать!» и расписался. Затем взялся за стихи. Лейтенант и старший сержант отошли в сторону, закурили.

Через несколько минут все были удивлены радостным восклицанием редактора. Он соскочил с подножки и подбежал к Гончару. Потрясая блокнотом, крепко обнял смущенного гостя:

— Спасибо! За стихи спасибо! Есть «гвоздь»!

Майор сорвался с места, вбежал в типографию, где печатник Иван Обухов уже выдавал тираж. И оттуда донеслось:

— Остановить машину! Будем переделывать номер! Печатайте стихи! На первой полосе!

Гончар стоял, как оглушенный, зачем–то перевешивал автомат с одного плеча на другое.

Наборщики вытащили кассы, и каждый получил по несколько листков из блокнота. И тут случилась заминка.

— Товарищ майор, а как набирать украинские слова? — спросил один, из наборщиков. — У нас же нет украинской буквы «и» с точкой наверху.

Редактор на минуту растерялся. Казалось, рушилась вся идея. Но Григория Акимовича озарила мысль.

— Есть выход! Перевернем вниз головой восклицательный знак!

Вечером Олесь Гончар возвращался к себе на передовую с толстой пачкой «Советского богатыря». На первой полосе газеты — стихи на украинском языке. Поэта провожала вся редакция. Газетчики давали сержанту–минометчику советы, как лучше писать, на какие темы. Они не знали, что новый автор дивизионки еще до войны работал в газете, закончил журналистский техникум, учился в университете, печатал свои стихи и рассказы…

…В 1978 году, в день 60-летия Олеся Терентьевича, Совет ветеранов бывшей дивизии поздравил однополчанина с юбилеем, с присвоением звания Героя Социалистического Труда. Боевые друзья преподнесли писателю и академику приветственный адрес, высказали много теплых слов автору «Знаменосцев». Вместе вспомнили годы войны, боевых друзей, павших и живых…

В моей домашней библиотеке среди самых дорогих сердцу книг стоят произведения Олеся Гончара. На титульной обложке одного из своих романов автор написал: «Г. М. Баталову — на добрую память о фронтовом братстве». Олесь Терентьевич свято верен этому братству.

САПЕРЫ НЕ ОШИБАЮТСЯ…

Смелых узнают всегда в бою.

М. Джалиль

Саперов по праву называют тружениками войны. Они первыми вступали в бой, разминируя участки предстоящего наступления, наводили переправы, прокладывали колонные пути, подрывали мины и фугасы противника, обезвреживали различного рода «сюрпризы».

Среди моих фронтовых друзей было немало саперов: полковой инженер Георгий Кузнецов, дивизионный инженер Виктор Быстров, командир саперной роты, затем батальона Федор Акулишин. Вот о нем, о Федоре Акулишине, и пойдет рассказ…

Мой земляк и сосед по передовой, командир 224‑го гвардейского стрелкового полка гвардии майор А. И. Уласовец в полночь срочно вызвал на свой командный пункт капитана Акулишина.

Пробираясь ходами сообщения, командир саперной роты думал о причине столь позднего вызова к командиру полка. В последнее время рота отличилась на создании ложных огневых позиций артиллерии. Вспоминая это, Акулишин улыбнулся: отлично получилось, клюнул фашист на крючок! Сотни снарядов выпустил по «огневым позициям». А макеты орудий из досок и фанеры оживали снова. Противник терялся в догадках: где ложные, где истинные позиции?

Или взять минирование нашего переднего края весной 1943 года, в начале оборонительных боев под Белгородом. Тогда распутица помешала подвести мины, А нужда в них ощущалась острая: надо было срочно ставить минные поля. И тут сработала солдатская находчивость. В тылу, у железнодорожного полотна, были обнаружены штабеля немецких крупнокалиберных снарядов. А что, если… Ротные умельцы быстро переделали обычные снаряды в мины натяжного действия, установили их у переднего края противника. И гитлеровцы понесли ощутимые потери.

Саперы Акулишина сделали волокуши и лямки для переноски мин, особые сумки и пеналы для взрывателей и детонаторов, оригинальные ориентиры и реперы для установки минных полей. Зная находчивость саперов, командование полка уверенно ставило перед ними сложные задания.

Рослый капитан Акулишин, нагнув голову, переступил порог блиндажа. Хотел выпрямиться, но мешал бревенчатый накат. Докладывая о прибытии, заметил на дощатом столе, освещенном самодельной лампой, большой аэрофотоснимок. Уласовец без предисловий ткнул в него пальцем:

— Посмотри, Федор, сюда. Прошлой ночью фашисты в полосе обороны полка соорудили мост через реку. Значит, что–то замышляют…

На снимке, сделанном воздушной разведкой в районе села Приютовка, был виден, хотя и не совсем отчетливо, мост через Северский Донец. Мост почти лежал на воде, его края упирались в пологие берега, скрытые кустарником.

— Командир дивизии приказал уничтожить мост! — Уласовец взмахнул рукой, словно, сметая переправу.

— Когда?

— До наступления рассвета.

Акулишин взглянул на часы: оставалось часа три темного времени. Все саперы с вечера задействованы на других заданиях. Пока соберешь их, пока разведают подходы к мосту, пока дотащат туда взрывчатку…

— Товарищ гвардии майор, нельзя ли хоть на сутки отложить? Следующей ночью мы этот мост…

— Приказано к утру. Чтобы и щепки по Донцу унесло!

Акулишин коротко бросил: «Есть, чтобы и щепки унесло!» — и круто повернулся, едва не задев головой низкий потолок.

В разгоряченное лицо пахнуло свежестью июльской ночи, близкой реки. Вдоль ее берегов настороженно застыла линия фронта. Изредка на том берегу застрочит дежурный пулемет, да темноту пронзит яркий свет осветительной ракеты.

Сознание работало ясно и четко, рождая план предстоящих действий. Каждая минута ночи на счету. Нужны хотя бы два опытных сапера–подрывника. И, конечно, взрывчатка. Акулишин связался с командиром саперного батальона дивизии майором Быстровым:

— Виктор Иванович, нужны саперы, взрывчатка, подрывная машинка. Группу возглавлю сам.

— Понял, жди.

Снова взглянул на часы. Пока добежал до ротной землянки, пока звонил комбату, прошло десять минут. Теперь надо срочно связаться с батальоном капитана Рагулина, позиции его рот ближе всего к мосту.

— Слушай, комбат: срочно нужны два опытных разведчика, восемь солдат в группу прикрытия и для подкоски взрывчатки. Место встречи — НП третьей роты.

Ушло еще семь минут. Достал карту, стал изучать минное поле, заграждения, выбирать маршрут движения.

Послышались голоса. Это прибыли саперы из батальона Быстрова. Среди них был сержант Удалов. Акулишин улыбнулся: быстро среагировал комбат, прислал своего лучшего сапера. Удалов! Значит, будет удача!

Через полчаса группа Акулишина в ускоренном темпе по ходам сообщения пробралась к селу Приютовка, поближе к реке. Здесь уже ждали разведчики. Командир стрелковой роты с красными от бессонницы глазами доложил обстановку на своем участке. Противник ведет себя относительно спокойно. Только часто пускает ракеты. Что касается моста, то появился он неожиданно. Рота находится на небольшой возвышенности, впереди — заболоченная пойма реки. Вот и остался этот участок берега без надежного наблюдения.

— Это дело, старший лейтенант, поправимо. Враг хитер, да и мы не шилом щи хлебаем, — заключил Акулишин. — Вот бы рассвет чуть–чуть отодвинуть.

— Н-не могу, — ротный вполне серьезно развел руками.

— Ну и ладно. Постараемся успеть. В случае чего — огоньком поддержи.

— Это обязательно. Саперов мы всегда бережем.

Вот и конец траншеи. Дальше пошла луговая долина, болотистая, с грязными блюдцами ржавой воды, поросшая осокой и мелким кустарником.

С того берега противник все время пускает ракеты. Не успеет погаснуть одна, как взлетает другая, озаряя сине–молочным светом реку, заболоченный луг и далекие меловые горы. В те короткие секунды, пока в небо вонзается, оставляя заметный след, новая ракета, группа стремительным броском пробегает несколько метров и снова падает. После трех–четырех таких бросков все уже мокрые от предрассветной холодной росы, а кое–кто в темноте падал прямо в болотную жижу, и тогда раздавался короткий всплеск.

Впереди шел приземистый солдат–разведчик, который, по словам ротного, на животе облазил эти места, за ним — след в след — Акулишин, потом — саперы, подносчики взрывчатки. Позади двигалась группа прикрытия.

Минные заграждения перед своим передним краем саперы прошли удачно, хотя с каждым метром рисковали за что–то зацепиться, на что–то наступить. Разведчик оказался молодцом.

Вот, наконец, тускло блеснула, внезапно открывшись темно–свинцовым плесом, река. Где же мост? Впереди его не было, повернули влево, вниз по течению. Тоже никаких признаков. Затем разведчики уползли вправо, вверх по течению. И снова возвратились ни с чем. Что за чертовщина? Неужели сбились с пути, ошиблись местом? Или противник устроил какую–то каверзу?

При свете чужой ракеты взгляд ощупывает берега реки. Должен же остаться какой–нибудь след от моста? Акулишин мучительно думает. И тут слышит радостный шепот разведчика: «Вот он!» Мост оказался прямо перед ними. Накатившая волна на какое–то мгновение оголила дощатый настил, скрытый водой, и все увидели его «спину».

На исходе короткая летняя ночь; уже брезжит рассвет. В болотных кустах вскрикнула ранняя пичуга — то ли спросонья, то ли попала в когти хищнику, Акулишин впитывает все звуки. Разведчики обследовали подходы к реке: нет ли засады? Пора!

Саперы ползут в воде по настилу моста, нащупывают руками края досок, расставляют взрывные заряды. Охрана молчит. Видимо, вздремнула перед рассветом.

Последним из группы минирования появился сержант Удалов. И тогда Акулишин дал сигнал начинать отход. Но по прежнему пути возвращаться нельзя: начнет светать, и будет четко заметен росяной след. Надо уходить напрямик, через наши минные заграждения.

Рассвет отчетливее проявил очертания правого берега, тоже поросшего кустарником. Группа уползала быстро и бесшумно, ее уводил один из саперов, хорошо знавший минное поле. Сержант Удалов остался с Акулишиным. Мокрый с головы до пят, продрогший сапер молча возился с подрывной машинкой. «Проверь цепь!» — тихо приказал капитан, наблюдая за мостом. И вдруг услышал, как Удалов со злостью чертыхнулся: цепь не сработала, где–то в спешке плохо подсоединили концы к зарядам. От мысли, что вся работа может оказаться впустую, у Акулишина на лбу выступил холодный пот. Он уже хотел сам ползти к мосту, но увидел, как, прижавшись к земле, хлюпая мокрой одеждой, быстро заработал локтями Удалов…

Он возвратился через несколько минут и тихо сказал: «Все в порядке, командир!»

Акулишин положил руку на ключ подрывной машинки и резко повернул его. Еще секунду назад сонная река вмиг ожила: мощный взрыв темно–бурыми фонтанами перегородил ее течение. Вверх и в стороны полетели бревна, доски, щепки. Вода забурлила, минуту–другую пошла большими волнами, ударила в берега. Затем так же внезапно успокоилась и понесла вниз по течению остатки моста.

Быстро отталкиваясь локтями, Акулишин полз и полз, явственно ощущая над головой свистящую свинцовую метель. Стрельба началась через несколько секунд после взрыва. Значит, охрана была, но, видимо, на зорьке проспала мост. А тут ожила наша оборона и ответила плотным огнем: ротный сдержал слово, взял саперов под огневую защиту.

Через полчаса Акулишин с сержантом Удаловым ввалились в первую траншею. Солдаты–пехотинцы подхватили их.

— Молодцы, ребята, знатно сработали! — радостно приветствовали саперов хозяева.

…Через несколько дней началась грандиозная Курская битва. Готовясь к ней, гитлеровцы скрытно навели переправы на Северском Донце. Но многие из них, как и эта, были уничтожены нашими саперами и авиацией.

После того как были отражены все попытки гитлеровцев склонить военное счастье на свою сторону, в середине июля 1943 года советские войска перешли к активным наступательным действиям. Наша дивизия получила полосу наступления, и саперы майора Быстрова и капитана Акулишина, обеспечивая быстрое продвижение частей, из подручных средств навели пешеходный мост через Северский Донец. Под огнем врага они перебросили через реку два стальных троса и надежно закрепили их. К тросам прикрепили бочки из–под горючего, на которые лег пролетный настил из досок.

Противник обнаружил переправу, но, сколько ни пытался, разбить ее не мог. Снаряд мог попасть в трос только случайно, а поврежденные взрывом бочки и доски быстро заменялись. По этому мосту с захваченного плацдарма переправляли раненых, по нему спешила помощь, старшины тащили в термосах горячую пищу, подносчики боеприпасов гнулись под тяжестью ящиков с патронами. Мост жил и работал, пока полки дивизии не ушли с плацдарма на запад.

Вскоре Федор Васильевич Акулишин стал командиром саперного батальона дивизии, отличился при форсировании Днепра, за что был удостоен высокого звания Героя Советского Союза.

НАВЕЧНО В СПИСКАХ ЖИВЫХ

Эта память, верьте, люди,

Всей земле нужна…

Если мы войну забудем,

Вновь придет война.

Р. Рождественский

«…Если погибну, считайте меня коммунистом». Когда я читаю эти емкие строки фронтового заявления, в памяти возникает образ капитана Колесникова — первого Героя Советского Союза в 229‑м гвардейском стрелковом полку, которым я командовал в годы войны. Мне пришлось писать представление о присвоении командиру пулеметной роты лейтенанту Колесникову геройского звания за тот подвиг, который он совершил в июле 1943 года в боях под Белгородом.

…В первой половине марта 1943 года второй батальон старшего лейтенанта Василия Двойных, в который входила и пулеметная рота Колесникова, занял оборону южнее Белгорода, в районе большого села Маслова Пристань, на восточном берегу Северского Донца.

Гитлеровцы не раз пытались на участке батальона форсировать реку и овладеть селом, но безуспешно. Впоследствии фронт здесь стабилизировался и стал частью левого фаса дуги, которая затем стала именоваться Курской.

Завязались непрерывные оборонительные бои. В их ходе воины батальона и пулеметчики Колесникова совершенствовали оборону. Отрыли десятки километров окопов, траншей и ходов сообщения, оборудовали многочисленные основные и запасные позиции для пулеметов, минометов и орудий, установила тысячи мин, фугасов и других взрывных «сюрпризов», перекрывавших танкоопасные направления перед передним краем и в глубине обороны.

Весна в тот год была ранняя. Началась распутица. На раскисших дорогах вязли машины, глохли моторы, лошади не в силах были тянуть повозки. Тогда командование приняло решение: боеприпасы и продовольствие доставлять из тылов вручную, на плечах. А это почти за двадцать километров!

К началу июля оборонительные работы в батальоне в основном завершились. Маслова Пристань была превращена в крупный опорный пункт нашей обороны, что сыграло очень важную роль, сопутствуя успеху боевых действий батальона в разгар наступления гитлеровцев 5 июля 1943 года.

…На исходе короткая и душная июльская ночь. НП командира пулеметной роты расположен у пологой песчаной высоты с чахлым кустарником. Никто не спит, все с напряжением ожидают предстоящего боя.

До начала схватки остались считанные минуты.

До боли в глазах всматривался лейтенант Колесников в крутые лесистые склоны меловых гор на противоположном берегу реки. Там, в расположении врага, стояла тишина, словно все вымерло. Но командир роты не доверял этой зловещей тишине.

Колесников потрогал боковой карман гимнастерки. Там лежал листок с заявлением в парторганизацию. Написал его лейтенант недавно, но еще не успел передать замполиту батальона. Хорошо запомнил написанные слова: «Я всем сердцем верю в победу нашего народа. Прошу принять меня в ленинскую партию. Сейчас идет жестокий бой. Если погибну — считайте меня коммунистом. Гвардии лейтенант В. Колесников. 5.7.43 г.».

О чем мог думать в этот момент лейтенант Колесников? Может, вспоминал казацкую станицу Кагальницкую, откуда был родом? Или бои в Сталинград, где он, выпускник военного училища, в девятнадцать лет уже командовал ротой? А может, думал о своей роте? За последнее время подразделение пополнилось новичками. Как они поведут себя, сумеют ли устоять под натиском врага?

Внезапно предрассветный небосклон озарили сотни ярких вспышек. В воздухе послышался шелестящий гул летящих снарядов и мин.

— Пулеметным расчетам — в укрытия! Наблюдателям оставаться на месте! — понеслась по цепи команда.

Ураган вражеского огня обрушился на позиции. Вокруг бушевало пламя взрывов, взметались вверх комья земли. Казалось, ничто живое не уцелеет на высоте, где размещалась рота. Но пулеметчики были надежно защищены укрытиями, ждали начала атаки, Стараясь сбить нервное напряжение, бойцы непрерывно курили и в который раз уже проверяли оружие, чтобы хоть чем–то занять руки.

Не успел рассеяться бурый дым от разрывов, как из мелколесья, тянувшегося вдоль реки, послышался шум моторов и лязг гусениц. А вот и сами танки. За ними двигалась пехота. Гитлеровцы шли во весь рост, с автоматами наперевес, поливая все впереди себя свинцом.

Танки натужно ревели, оставляя за собой дымные шлейфы отработанной солярки. Обходя высоту, они устремились к Масловой Пристани.

Наши противотанковые орудия, стоявшие на окраине деревни, открыли по ним беглый огонь. Один вражеский танк, поравнявшись с высотой, остановился и задымил.

Пулеметная рота по–прежнему молчала. Из взводов поступили первые донесения о потерях. В первом взводе были выведены из строя два пулемета. Среди убитых — лучший наводчик роты Крюков.

Когда до атакующих гитлеровцев осталось около двухсот метров, с НП командира роты взвилась серия красных ракет. До пулеметчиков донеслось: «По пехоте… длинными очередями… огонь!» И десять «максимов» почти одновременно открыли огонь.

Первые десятки гитлеровцев наткнулись на сплошную стену свинцового ливня. И сразу поредели передние цепи, замедлили шаг, смешались и в беспорядке начали отходить на исходный рубеж.

Повторив огневой налет артиллерии и минометов, гитлеровцы снова устремились в атаку. И снова наши пулеметчики, подпустив на близкое расстояние неприятельскую пехоту, расстреляли ее в упор. Скаты высоты густо покрылись вражескими трупами.

— Это вам, фашистские гады, не по Европе маршировать! Молодцы сталинградцы! — ликовал лейтенант Колесников.

Используя временное затишье, командир роты, пригнувшись, побежал по траншее к расчетам. И вот уже оттуда слышен его голос:

— Сменить огневые позиции! Пополнить боеприпасы!.. Лейтенанта Мясникова — ко мне!

— Нет лейтенанта, — глухо сообщил один из солдат.

Колесников увидел накрытое плащ–палаткой тело командира первого взвода. Почувствовал, как заныло в груди. Мясников был его другом по военному училищу…

Стряхнув минутное оцепенение, Колесников быстро надел каску. Приказал старшему сержанту Саенко:

— Примите командование взводом. Сообщите всем: позицию не сдавать. Задача ясна?

— Ясна, товарищ лейтенант. Будем стоять насмерть, как в Сталинграде.

Колесников присел на патронный ящик, скрутил «козью ножку», протянул кисет Саенко.

— Закуривай, земляк.

Затянулись крепким дымком, помолчали. Но не успели пулеметчики докурить самокрутки, как из–за реки опять понеслись снаряды. Несколько минут грохочущий огненный смерч перекатывался по склонам высоты. Затем от реки в сопровождении нескольких танков вновь двинулась цепь грязно–зеленых мундиров. Прячась за броней и в складках местности, гитлеровцы приближались к высоте.

Оценив обстановку, Колесников установил пулемет погибшего наводчика Крюкова на площадку и приготовился вести огонь.

— Будешь вторым номером, — приказал одному из связных.

Слева заговорил пулемет Саенко, и гитлеровская цепь сразу же залегла. Колесников, взглянув влево, увидел темную от пота спину младшего сержанта.

— Молодец, земляк! — крикнул ротный. — Так их! Противотанковое орудие подбило один из вражеских танков. Второй двигался прямо на Колесникова, но, не дойдя до позиции, подорвался на мине и, натужно ревя мотором, закрутился на одной гусенице. К нему по–пластунски пополз комсорг роты сержант Гришин. Приблизившись к танку, бросил две бутылки с зажигательной смесью. По броне заструились языки пламени. Потом взвился столб черного дыма. Когда фашисты начали выпрыгивать через люки, Гришин пустил в ход автомат.

В этот момент рядом с Колесниковым что–то оглушительно треснуло, и в лицо пахнуло красным и горячим. Ротный упал на дно траншеи.

Сколько времени он пролежал без памяти, неизвестно. Очнувшись, стал медленно ощупывать голову и грудь. В ушах стоял сплошной шум, перед глазами висела мутно–розовая пелена. «Контужен!» — пронзила сознание мысль.

С трудом поднялся на ноги, повернул голову вправо. Траншея в нескольких метрах от него полузасыпана взрывом. Из груды земли торчала рука убитого второго номера.

Из–за поворота траншеи показалась бегущая худенькая девушка с санитарной сумкой. Увидев лейтенанта, она радостно вскрикнула:

— Товарищ командир! А я уж думала…

— Назло врагам по–жи–вем еще, Люся! — Колесников растягивал слова, не узнавая своего голоса. И потребовал:

— Давай, набивай патронами ленты и подноси ко мне!

Гитлеровцы были почти рядом. Двигаясь цепью, они строчили на ходу из автоматов. Четыре вражеских танка, понуро опустив хоботы–пушки, жирно дымились на скатах высоты.

Колесников бросился к пулемету, и скаты высоты вновь начали устилать трупы врагов.

Вдруг длинная пулеметная очередь вздыбила фонтанчиками землю перед ротным. Сильно ударило по левой руке. Колесников правой схватился за место удара. К счастью, пуля не задела кости.

А в это время в Масловой Пристани кипел бой. Ценой больших потерь гитлеровцы овладели центром села. Наши бойцы переходили в контратаки, цеплялись за каждую улицу, за каждый дом, но вынуждены были медленно отходить к железнодорожному полотну, на второй оборонительный рубеж.

Давно уже не было слышно дружного огня ротных пулеметов. Лишь «максим» Колесникова оставался неуязвим. Не сумев его подавить, гитлеровцы вновь, открыли минометный огонь. Колесников прекратил стрельбу и быстро переместился по траншее влево, на запасную позицию.

Расстреляв патроны, лейтенант обернулся. В нескольких метрах от него, на дне окопа, обхватив руками коробку с набитой патронной лентой, неподвижно лежала девушка–санинструктор.

— Люся, Люся! — позвал Колесников, еще не веря в беду.

Подполз, поднял голову. По бледному девичьему лицу медленно стекала тоненькая струйка крови. Пелена смерти уже заволокла глаза.

Воспользовавшись молчанием пулемета, враги подбирались к огневой позиции. Уже можно было различить их грязные физиономии.

— Рус капут! — донеслось до Колесникова. Лейтенант швырнул одну за другой три «фомки» — ручные гранаты «Ф-1» — и снова припал к пулемету. Ствол раскалился, казалось, он выплевывал горячий свинец. Вдруг Колесников почувствовал на лице что–то липкое, горячее. Тронул ладонью — вся она в крови. Фашисты уже были в воронке перед самой траншеей.

Колесников дал длинную очередь. В ответ злобно огрызнулись вражеские автоматы. В воронку полетели одна за другой две брошенные лейтенантом гранаты, И там все стихло.

С наступлением сумерек Колесников собрал остатки роты и, подняв бойцов в контратаку, очистил высоту от противника. Более четырех сотен гитлеровцев нашли здесь свой конец. Около двухсот из них было уничтожено лично Колесниковым.

Второй батальон Василия Двойных, с честью выполнив поставленную перед ним задачу, не допустил прорыва нашей обороны под Масловой Пристанью. Немалую роль в этом сыграли и пулеметчики лейтенанта Колесникова.

К утру следующего дня остатки батальона были выведены во второй эшелон полка. Еще несколько дней противник предпринимал отчаянные попытки развить наступление в районе Масловой Пристани, но, понеся большие потери в танках, другой боевой технике и живой силе, вынужден был перейти к обороне. Части нашей гвардейской стрелковой дивизии начали готовиться к общему контрнаступлению.

Лейтенант Колесников, получив в бою за высоту два ранения и контузию, был отправлен в армейский госпиталь. Улучив свободную минуту, я с замполитом полка майором Саченко навестил командира роты. И хотя времени было в обрез, успели поговорить о том бое, о действиях лейтенанта. Я сообщил Колесникову, что командованием полка он представлен к званию Героя Советского Союза. Эта весть обрадовала лейтенанта. Волнуясь, он заверил, что в предстоящих боях с честью оправдает высокое доверие. Тепло попрощавшись, мы пожелали Колесникову скорейшего выздоровления и возвращения в родной полк.

Но больше с Колесниковым встретиться нам не пришлось. После выписки из госпиталя он был направлен в другую часть. Из фронтовых газет мы знали, что он воюет, как и прежде, смело и самоотверженно.

Тем временем война шла к концу, дивизия вела последние тяжелые бои на территории Чехословакии. В канун дня Победы наши полки спешили на помощь восставшей Праге. И вот тогда, в пути, мы узнали, что Герой Советского Союза гвардии капитан Владимир Колесников погиб в бою 16 апреля 1945 года. Останки героя покоятся в братской могиле советских воинов на горе Славин в Братиславе.

КОМСОРГ ПОЛКА

Шагаем и мы — девчата,

Похожие на парней.

Ю. Друнина

На встречах ветеранов дивизии Галина Шелехова по старой привычке скручивает «козью ножку», набивает ее махоркой. Она, как и прежде, немного шумливая, беспокойная, с тем задором, который, видимо, остается навсегда у бывших комсомольских вожаков. «Наш комсорг!» — говорят о ней седовласые воины, помнящие Галину по стрелковому полку.

…Пришла она в полк из медсанбата. Худенькая девчушка с полевыми погонами младшего лейтенанта, закончившая при Политуправлении Воронежского фронта краткосрочные курсы фронтовых комсоргов. Начальник политотдела дивизии полковник Денисов сказал:

— Пойдешь, Шелехова, в 224‑й полк.

— Там ведь старший лейтенант Бельчаков, — напомнила Шелехова.

— Уходит на повышение…

Бельчаков отличился под Сталинградом, у него на груди орден Ленина. Старший лейтенант имел большой авторитет среди комсомольцев: ходил с ними в атаки, в разведку. Одним словом, заменить такого комсорга, да еще девушке, непросто.

Заседание проводили в землянке. Когда Бельчаков сообщил о предложении политотдела избрать Галину Шелехову секретарем комитета ВЛКСМ полка, бойцы, прищурив глаза, с иронией рассматривали худенького младшего лейтенанта в кирзовых сапогах и новенькой шинельке, перехваченной в тонкой талии парусиновым ремнем. Но, встретившись с прямым, не по–девичьи твердым взглядом, смущенно отводили глаза.

Бельчаков первым поднял руку «за». Потом, словно нехотя, потянули руки другие. Поздравляя Галину с избранием, поддразнивали:

— А знаешь, младшой, немец мины бросает — жуть! И все норовит в тебя попасть.

— Ничего, я ростом невеличка, пригнусь… Авось пронесет,

— И потом же надо прямо на передовую идти, на подвиги вдохновлять, — не отставал молоденький лейтенант, позванивая медалями.

— Ладно, при встрече наговоримся, — уже на правах комсомольского руководителя ответила Галина. — Вот там, на переднем крае, и встретимся…

Капитан Бельчаков только улыбался. Он кое–что слышал о Шелеховой. Ребята со временем сами убедятся — комсорг к ним пришел не робкого десятка.

В начале июня 1943 года в полк пришло пополнение. В большинстве — молодые, необстрелянные солдаты, прошедшие ускоренное обучение в запасных полках. Фронт к тому времени застыл вдоль Северского Донца, появилась возможность поближе познакомиться с молодежью, рассказать ей о сталинградской славе гвардейской дивизии.

Первым девушку–комсорга встретил замполит батальона капитан Ата Ниязов. Смуглый, ладно скроенный, с черными бусинками глаз, которые постоянно излучали дружелюбие. Галина обрадовалась встрече с ним. Об отважном политработнике не раз писала дивизионная газета. Солдаты батальона, в котором воевали представители двадцати национальностей, любили своего замполита, тянулись к нему.

Ниязов рассказал об обстановке на участке обороны батальона, о пополнении. Затем вместе пошли на позиции. Замполит про себя отметил: Шелехова умело разговаривает с людьми, не заискивает, не подстраивается под них, а сразу берет инициативу в свои руки. Интересуется, откуда родом, кто из семьи воюет, умеет ли солдат, к примеру, перевязать рану. Солдатам было приятно такое внимание, вначале они вроде с удивлением смотрели на девчонку–комсорга, потом появилось доверие к ней.

В бою Галина замечала: ребята словно соревнуются перед своим комсоргом в храбрости, прячут робость. Уж если девчонке ничего не страшно, то им и подавно!

В ночь на 5 июля 1943 года Шелехова пробиралась извилистой сетью траншей в батальон капитана Томина. Его роты обороняли ответственный участок на левом фланге оборонительного рубежа на стыке с соседней дивизией. Замполит полка майор Щербина, отправляя Галину, напутствовал:

— Есть там необстрелянные комсомольцы. Поговори с ними, подбодри…

Майор Щербина был широкоплеч, немного неуклюж, малоразговорчив. Знал — в штабе не все серьезно относились к юному комсоргу. Какой, мол, спрос с девчонки, под пулями хоть бы не расплакалась. А он доверял ей, ставил трудные задачи, по–отечески заботился о ней.

Днем раньше, возвратившись из политотдела дивизии, где проводилось совещание, Галина докладывала, блестя глазами:

— Товарищ майор, что я вам скажу!.. Весь ближний тыл техникой забит, резервов в Шебекинском лесу — по взводу под каждым деревом! Разведчики покой потеряли… Неужели скоро начнем? А, товарищ майор?

Щербина хитровато сощурил глаза. Вроде сердито ответил:

— Ладно, ладно! О том, что видела и слышала, — помалкивай.

Командный пункт батальона Томина размещался в кирпичном подвале школы села Безлюдовка. Сейчас село полностью соответствовало своему названию. Вокруг — ни души, жители эвакуированы. Окраины опоясаны траншеями, окопами, ходами сообщения, дзотами. За четыре месяца обороны пехота хорошо зарылась в землю. Траншеи были глубокие, и Галина ходила в них в полный рост.

Капитан Томин, узнав о желании комсорга встретиться с пулеметчиками, вызвал старшину Петра Кубренкова — своего рода достопримечательность батальона. Бывший моряк в стрелковых войсках — явление редкое. Да и внешность Петра была заметной. Таких богатырей показывали в кинофильмах о гражданской войне: рослых, плечистых, с раскачивающейся «палубной» походкой. Кубренков свято берег в вещмешке бескозырку, под гимнастеркой носил полосатую тельняшку. Родом был из Владимира и говорил, налегая на «о». От всей его фигуры веяло спокойствием и силой.

— За комсорга, Кубренков, отвечаешь головой, — сказал капитан Томин. — Ясно?

— Есть! — вытянулся старшина и погладил кожух автомата. — Будьте спокойны, товарищ капитан.

Июльская ночь короче воробьиного клюва. Когда они, тихо разговаривая, шли ходами сообщения, начало сереть. Петр вспомнил о службе на Черноморском флоте, о морских десантах, в одном из которых был тяжело ранен.

Всех пулеметчиков застали на боевых местах в тревожном ожидании. Не успела Галина поздороваться, как ее голос заглушил мощный артиллерийский залп с востока. Над головами огромной стаей стальных птиц со свистом и шорохом полетели в сторону врага тысячи снарядов и мин. И сразу с правобережья Северского Донца донесся тяжелый гул взрывов. Это был упредительный удар советской артиллерии. Врагу он нанес существенный урон, хотя полностью сорвать гитлеровское наступление не удалось. После артиллерийской подготовки и авиационного налета гитлеровцы утром на широком фронте начали форсировать Северский Донец.

Командир взвода, в котором оказалась Шелехова, погиб, сраженный осколком. Взвод понес большие потери от вражеского огня. Заметив, что гитлеровцы на резиновых надувных лодках начали переправляться через реку, младший лейтенант Шелехова приняла решение.

— Слушай мою команду! — раздался звонкий девичий голос. — Приготовиться к атаке! Комсомольцы — вперед!

Семнадцать бойцов, ведя на ходу пулеметный и автоматный огонь, бросились к реке. К ее левому берегу уже приставали первые десантные лодки.

— Бей фашистов! — кричала Галина, поливая прибрежный лозняк автоматным огнем.

С середины реки вражеские лодки поворачивали обратно, некоторые сносило по течению. Переправа противника была сорвана. Но правее гитлеровцам удалось вклиниться в глубину нашей обороны, перерезать линии связи. Враг сумел переправить танки, и они утюжили наши окопы. Яростный бой кипел по всему фронту.

Остатки взвода, оказавшись отрезанными от батальона, начали отходить к Безлюдовке. Вся оборона напоминала слоеный пирог: не разобрать, где свои, где чужие. Стрельба гремела со всех сторон.

Петр Кубренков шел в цепи рядом с Галиной. Неожиданно из–за кустарника выскочил рослый гитлеровец с закатанными по локоть рукавами, на животе висел автомат, пальцы — на спусковом крючке. Галина впервые так близко увидела врага и чуть не вскрикнула. Кубренков выхватил из–за голенища длинный нож. Гитлеровец, кажется, услышал шорох, но не успел оглянуться. Мгновенный бросок Кубренкова, сильный взмах руки — и гитлеровец начал медленно оседать на землю.

А старшина, забрав у убитого документы, сказал: «Пошли, комсорг!» — и рванулся вперед, увлекая ее за собой. Заметив состояние Галины, добавил: — «Впервые всегда так. По себе знаю…»

Группа с трудом пробилась на командный пункт капитана Томина, раненых сдали медикам. Возбужденный боем комбат говорил:

— Хорошо воюют солдаты батальона, комсорг! Дерутся как львы!

Галина быстро заполняла блокнот именами отличившихся в бою. Услышав фамилию рядового Сусленкова, переспросила:

— Это тот сказочник?

— Он, он! — подтвердил Томин. — Его без сознания вынесли санитары.

Галина помнила Николая Сусленкова, щупленького веснушчатого солдатика. Знал он много русских, украинских народных песен, пел не сильным, но приятным голосом. И еще был мастером рассказывать сказки, всякие небылицы, которых был у него неистощимый запас.

Галина не раз слушала Сусленкова. Поинтересовалась, комсомолец ли он. «А как же, товарищ младший лейтенант! — Николай достал из нагрудного кармана гимнастерки комсомольский билет, бережно погладил обложку. — Мне замполит батальона поручение дал поднимать у людей боевой дух. Ну–ка, споем, ребятки?» И первый запевал что–то из своего неистощимого репертуара.

Окоп Сусленкова был оборудован приступками, нишами для боеприпасов, имел удобный обзор, а бруствер хорошо защищал от вражеских пуль и осколков. Галина побывала на огневой позиции пулеметчика Сусленкова, а потом рассказывала об умелом солдате в других ротах, советовала перенять его опыт.

Утром 5 июля Сусленков в числе первых встретил врага. Проявив удивительную выдержку, он хладнокровно расстреливал из своего «дегтяря» атакующих немцев. Когда вражеская атака захлебывалась, выползал из окопа, забирал у убитых оружие и документы. В одной из таких вылазок прихватил офицерскую сумку, а в ней оказалась карта с боевыми порядками противника. Документы отправили в штаб полка, оттуда передали: сведения ценные, солдат представлен к награде. Но Николай ее не дождался. После третьего тяжелого ранения его пришлось эвакуировать в тыл.

Таких героических подвигов в том бою в батальоне было немало.

…После Курской битвы комсорг Шелехова участвовала в форсировании Днепра, на Правобережье Украины ее тяжело ранило. Подлечившись, Галина Алексеевна снова возвратилась в боевой строй, но уже не смогла попасть в родной полк и воевала в составе отдельного огнеметного батальона. Только после войны встретили ветераны 224‑го полка своего бывшего комсорга.

ПРИФРОНТОВАЯ ЗОНА

Фронт горел, не стихая,

Как на теле рубец.

А. Твардовский

На фронт пришла весна… Вторая весна войны. И солдатам, как поется в известной песне, стало не до сна. Соловьи, правда, пока не тревожили: ни курские, ни белгородские. То ли еще не прилетели из теплых краев, то ли прятались подальше от стрекота пулеметов, завывания бомбовозов и уханья пушек.

С весной у пехоты прибавилось забот. Окопы и траншеи, отрытые в поймах, у луговин Северского Донца, заливало талыми водами. Кое–где приходилось даже менять линию переднего края, чтобы выбраться из сырых мест. Солдаты жались поближе к уцелевшим сельским хатам, приспосабливали их к обороне. Искали подвалы и погреба посуше, оборудовали огневые точки.

Население еще в марте ушло из фронтовой зоны. Все, что можно было взять с собой, унесли, что спрятать — спрятали. Никто не мог точно сказать, долго ли будет стоять фронт в том месте, которое впоследствии назовут Курской дугой. Правда, эту дугу на штабных картах видели только мы, военные. Для стариков, женщин и детей из орловских, курских, белгородских деревень линия фронта проходила через их дома, улицы, огороды, по живому телу земли. С особой силой это почувствовалось весной, в начале мая.

Однажды ночью ко мне в блиндаж привели старуху. Одета в тряпье, лицо худое, в сетке морщин, глаза усталые, но бесстрашные, в руках штыковая лопата.

Старшина доложил: старуха появилась с наступлением темноты возле разрушенного дома, в подвале которого находился наблюдательный пункт командира роты. Говорит: пришла копать огород.

— Огород, сынок, огород! — закивала головой старуха. — А то как же… Земле пустовать нельзя. Война войной, а пахать, сеять надо. Чтобы кормить детей, самим что–то есть…

Я долго разъяснял, насколько опасно для жизни рыться в огороде, где могут быть мины. Враг забросает снарядами, когда увидит людей у переднего края.

— И пусть, и пусть! — твердила старая женщина. — Ему, фашисту проклятому, все равно на нашей земле уж не бывать. А нам надо и пахать, и сеять… Мужиков у нас нет, мы сами… Детишек брать не будем, а старикам — что уж…

По телефону сообщили: в полосе полка появилось еще несколько «огородников». Это все были жители Ельшанки, Масловой Пристани, Безлюдовки. По–человечески можно понять их хлеборобские заботы, думу о завтрашнем дне. Чем будут кормиться дети, женщины и старики, если весной не обработать землю?

Но есть приказ не допускать мирное население к линии фронта, чтобы избежать неоправданных потерь, сохранить тайну размещения огневых средств, очертаний траншей, прочих военных секретов…

Подумав, мы с замполитом нашли выход из положения: пусть жители работают, но только с наступлением темноты и до рассвета. Днем появляться на позициях категорически запрещалось.

И вот по ночам десятки подростков, женщин, стариков принялись вскапывать огороды, успевшие зарасти ранним бурьяном. Доставали из тайных ям картошку, рожь, пшеницу. Голодной и холодной зимой люди помнили о весне, берегли семена.

Разве могли фронтовики спокойно смотреть на это? Уже в первую ночь в ход пошли малые саперные лопатки, которыми бойцы помогали вскапывать огороды. А затем солдат, набрав зерна в полу шинели, шел под звездным небом по мягкой, податливой земле и размашисто ее засевал.

За несколько майских ночей окраины фронтовых сел преобразились. Сперва они чернели свежей пахотой, а вскоре покрылись первыми зеленями. Правда, немало еще оставалось пустоши, поросшей бурьяном. Но душа радовалась тому, что удалось сделать. Теперь все думы были о том, чтобы поскорее началось наступление — тогда фронт подвинется па запад, и крестьяне получат возможность собрать урожай. Месяца через два фронт пришел в движение, и мы погнали врага на запад…

Вспомнилась мне и другая история, связанная с пребыванием мирного населения во фронтовой зоне. Услышал я ее от своего однополчанина Семена Рольбина, ныне преподавателя школы в Минске.

Когда весной сорок третьего фронт установился на Северском Донце, жители ряда деревень подлежали отселению. Старший лейтенант Рольбин был одним из тех офицеров, которым поручили выполнить распоряжение командования в селе Крапивное. И вот один из стариков наотрез отказался выезжать из села. Мало того, не разрешал вывозить колхозные пчелиные улья, которые сумел уберечь от оккупантов.

— Никуда я не поеду, гражданин начальник, — упорствовал старик. — От фашистской нечисти пчелок спас, а сейчас погубить должен? Никак не допущу! Скоро пора взяток брать, а я — рой в улья загонять?

Доложили генералу Лосеву, командиру дивизии. Тот под свою ответственность разрешил не трогать те несколько ульев, которые старик выставил на восточном склоне глубокой балки.

Вскоре старик принес два горшочка меду: раненым и, как он сказал, «отличившимся в боевом действии».

Интересно, что в дни самого жестокого сражения пасека осталась невредимой, хотя несколько снарядов разорвалось почти рядом.

Потом фронт ушел на запад, и вскоре мы о пчеловоде забыли.

Когда через тридцать лет ветераны собрались в местах былых боев, Рольбин вдруг вспомнил о старике. Но фамилия пчеловода выветрилась из памяти.

— Это же Махонин! — сразу же подсказала пожилая женщина из Крапивного. — Как же, был такой! Помер недавно… Всю войну сдавал мед для фронта. Любил говорить, что его пчелки тоже воевали.

ВЫЗЫВАЮ ОГОНЬ НА СЕБЯ!

Была лишь жизнь в боезапасе,

Когда припасы вышли все.

В. Жуков

Меня всегда восхищало умение поэтов в нескольких словах передать то, что нам, простым смертным, и выразить трудно. Порой нарисованный поэтической строчкой момент боя может сказать больше, чем длинное и обстоятельное его описание.

Недавно я прочитал стихотворение А. Николаева «Вызываю огонь на себя».

Бьют с закрытых позиций расчеты,

Телефон обжигает ладонь,

Умоляюще требует кто–то:

— На себя вызываю огонь!

Командир мой,

Вот так же когда–то

В телефонную трубку трубя,

Приказал, умоляя:

— Ребята!

Вызываю огонь на себя!

Эти строки заставили меня вспомнить о многом.

Первым в нашей дивизии вызвал огонь на себя телефонист Григорий Ильич Азаров, карагандинский шахтер. Случилось это в августе 1942 года на подступах к Сталинграду.

В результате жестокой схватки с противником он один остался на НП батареи в живых. Вражеские автоматчики начали его окружать, и Азаров принял неравный бой. Стрелял он хорошо и сразу уничтожил несколько гитлеровцев. Но остальные подбирались все ближе. В горячке боя телефонист и не заметил, что расстрелял все патроны. Фашисты окружили наблюдательный пункт. В это время зазуммерил телефонный аппарат — отозвались огневые позиции батареи. И сразу созрело решение.

— Алло, алло, «Фиалка»! Я — «Грозный». Докладывает красноармеец Азаров. Окружен фашистами, кончились патроны, дайте огонь по НП! Скорее, скорее, враг рядом!

Через несколько минут взрывы снарядов накрыли НП. Батарейцы обнажили головы. Боевой товарищ геройски погиб. Но ни один фашист не спасся. Азаров был посмертно награжден орденом Красного Знамени…

В тех местах, где шел неравный бой, после войны выросли поселок Привольное, центральная усадьба племенного овцеводческого совхоза. Одна из улиц поселка носит имя Г. И. Азарова.

В последующих боях гвардейцы дивизии неоднократно вызывали огонь на себя. Наиболее запомнился подвиг командира дивизиона майора Сергея Александровича Раца и его артиллеристов.

Это была удивительно колоритная личность. С черной копной курчавых волос, кандидат физико–математических наук, молдаванин по национальности, С. А. Рац до войны преподавал в Кишиневском университете. Став артиллеристом, молодой ученый поражал всех своими математическими способностями, умением быстро, в любой обстановке готовить данные для открытия огня. В его полевой сумке всегда были математические таблицы, в перерывах между боями он читал их и что–то писал с подлинно поэтическим вдохновением.

Майор Рац пришел к нам во время битвы за Днепр из госпиталя и стал командовать дивизионом вместо недавно погибшего Николая Савченко. Артиллеристы не сразу приняли нового командира. Дивизион имел громкую славу, гордился ею и ревниво отнесся к офицеру, сменившему героя сталинградских боев и Курской битвы. Однако в первом же бою Рац проявил такое виртуозное мастерство в подготовке данных, такую точность артиллерийских команд, что у ветеранов дивизиона сразу рассеялись все сомнения.

Майор отличался мягким характером, интеллигентностью, солдат и офицеров называл только на «вы». Никогда, ни в какой обстановке не сквернословил и не грубил. Понятно, что такой командир завоевал среди подчиненных высокий, непререкаемый авторитет.

Но была еще одна существенная черта в характере майора — какая–то будничная, деловитая храбрость. Отбросив со лба смоляно–черную прядь и сбив на затылок фуражку, Рац с завидным хладнокровием рассматривал в бинокль поле боя. По соседству грохотал всеми своими стволами артиллерийский дивизион, а майор, производя в уме расчеты, ровным, спокойным голосом передавал телефонисту координаты, наблюдал за разрывами, одобрительно кивая головой, когда снаряды ложились точно в цель.

В бою у венгерского города Сольнок противник непрерывно контратаковал наши боевые порядки. Пехота, истекая кровью, с трудом держала оборону. Все надежды были на артиллерию. Майор Рац со своим управлением выдвинулся вперед, разместив НП дивизиона в боевых порядках пехоты. Артиллерийские разведчики быстро отрыли ровики, и нитки проводов потянулись к огневым позициям.

Майор внимательно рассматривал местность. Холмистая равнина покрыта глубокими оспинами воронок, шрамами траншей. Только что отбита очередная атака, а противник уже снова накапливается на склоне холма, подтягивает резервы. В бинокль было хорошо видно, как мелькали в траншеях рогатые каски, издалека слышался гул танковых моторов.

Новая вражеская атака, поддержанная танками, оказалась настолько мощной, что наша пехота вынуждена была несколько отойти. И если бы не ураганный огонь дивизиона, враг мог прорваться в наши тылы. Все же группе автоматчиков удалось просочиться в наши боевые порядки и полукольцом охватить наблюдательный пункт дивизиона. Все это произошло быстро и стремительно. Правда, еще была возможность выскользнуть из кольца. Командир взвода управления предложил:

— Товарищ майор, надо менять НП!

— Спокойно, Симушкин! В наших руках артиллерийский дивизион, — не отрывая глаз от бинокля, сказал Рац. — Организуйте круговую оборону!

Гвардейцы отбивались от наседавших гитлеровцев автоматным огнем, ручными гранатами. Но враг подобрался к самому НП, готовясь для решительного броска. Все труднее было управлять огнем батареи. Положение становилось критическим. Еще несколько минут — и управление дивизиона будет уничтожено. Кожаная куртка Сергея Александровича в нескольких местах была прожжена пулями, осколок сбил с головы фуражку.

Майор Рац быстро произвел расчеты, прижал к губам микрофон: он вызывал на себя огонь дивизиона. Нет, этих слов он не произнес, только сообщил координаты цели. Наводчики трех батарей 76‑миллиметровых пушек точно выполнили приказ, и шквальный огонь батарей разметал гитлеровцев. Над головами солдат и офицеров управления свистели осколки, людей засыпало землей от близких взрывов. Но, как всегда, расчет майора был точным.

Остатки вражеских автоматчиков откатились. Но тут же новая цепь гитлеровцев при поддержке танков атаковала НП. Майор Рац снова приготовился передать команду на огневые позиции. В этот момент рядом разорвалась граната, и десятки осколков впились в шею, горлом хлынула кровь. От автоматной очереди погиб младший лейтенант Симушкин.

Внезапно загремело мощное «Ура!». Это наши пехота и танки пошли в контратаку.

Смертельно раненного майора принесли на огневые позиции. Он умер, не приходя в сознание. Его похоронили у наблюдательного пункта, там, откуда он руководил огнем батарей.

Вспоминая пережитое, я часто думаю: будь жив этот талантливый человек, он наверняка сказал бы свое слово в науке. Но Сергей Александрович Рац погиб, защищая Родину, отстояв для других возможность заниматься научными исследованиями, достойно свершить все то, что не успел сделать он.

КРАСНОГРАД

Они идут, как шли:

За цепью — цепь.

Над ними время

Не имеет власти.

А. Коваль — Волков

На встречах с молодежью ветеранов войны часто просят рассказать о самом памятном фронтовом дне.

Ответить на вопрос не так просто. Многими событиями может быть памятен тот или иной день: и первым боем, и первой болью, и первой победой…

Я часто перебираю в памяти 1418 дней, проведенных на войне. Особенно памятен мне ночной бой с 18 на 19 сентября 1943 года за город Красноград.

Есть у бывших фронтовиков связанные с их прошлым места, в которых они мечтают непременно побывать. Но проходят годы, десятилетия, растет и крепнет желание, а жизненные обстоятельства складываются так, что исполнение мечты приходится все откладывать и откладывать.

Мне давно хотелось посетить Красноград, Свыше трех десятилетий ждал этого момента. И вот получаю приглашение принять участие в торжествах, посвященных 35-летию освобождения города и района от немецко–фашистских захватчиков. Стоит ли говорить, как мы обрадовались приглашению? У ветеранов дивизии был для этого особый повод.

В начале осени сорок третьего года дивизия развивала стремительное наступление. Это было время боевого подъема: освобожден Харьков; полки, сбивая заслоны противника, устремились к Днепру.

И тут на нашем пути оказался очередной сильно укрепленный оборонительный узел — город Красноград.

На подходе к городу командиров полков собрал генерал А. И. Лосев. Коренастый комдив навалился грудью на дощатый стол и в упор рассматривал точку на оперативной карте. Затем, ткнув в нее пальцем, прочитал, растягивая слоги:

— Кра–сно–град. Слышали о таком городе, товарищи командиры?

Начальник политотдела полковник Г. И. Денисов дал справку:

— В начале XVIII века здесь была построена Белявская крепость, охранявшая южные земли Украины. В конце века крепость переименована в Константиновград. Красноградом город назван в 1922 году. Славен революционными традициями. Весной этого года здесь шли жестокие бои…

— С историей ясно. Но поскольку мы с вами тоже творим историю, прошу обратить внимание: враг не дурак, крепко зацепился за город не зря. Смотрите, — показал на карту, — железнодорожный узел — раз. Линии идут на Днепропетровск, Харьков, Полтаву и Лозовую. Пересечение шоссейных дорог — два. И если напрямик к Днепру — самый крупный город на пути. Это три. Мы уже третий месяц находимся в непрерывных боях. Противник, видимо, и это учел. Значит — четыре. — Генерал загнул четвертый палец и, бросив взгляд на мокрое окно, с сожалением добавил: — Погода портится. Тоже не в нашу пользу. Это — пять.

Лосев внимательно посмотрел на меня. Я подтянулся, ожидая приказания:

— Твой 229‑й гвардейский, Григорий Михайлович, пойдет в центре боевых порядков дивизии. — И уже ко всем: — Наш сосед слева — 81‑я гвардейская стрелковая дивизия. Справа ведет наступление 7‑й мехкорпус. Они тоже, как и мы, устали, обезлюдели. Но затягивать бой за Красноград никак нельзя. Нас ждет Днепр.

В течение последующих нескольких дней обе дивизии предприняли ряд фронтальных атак, однако успеха они не принесли. 18 сентября все светлое время атаки следовали одна за другой, но противник зубами держался за город. Мы потеряли много людей и техники. Видя, как слабеют наши атаки, фашисты решили, что сумеют выиграть время, чтобы дать возможность своим основным силам отойти за Днепр.

229‑й полк находился ближе других частей к восточной окраине города, всего метрах в. восьмистах. Сквозь пелену мелкого дождя просматривались низкие домики, прямые улицы степного городка, одинокая каменная мельница на его окраине. Вскоре все скрыла рано наступившая темнота. Слева и справа продолжалась постепенно угасавшая стрельба. Фашисты вяло огрызались, готовясь к ночной передышке. Мы уже успели выявить огневые точки противника, знали его линию обороны, ее слабые и сильные места, чем и надеялись воспользоваться…

Под вечер в балке, на НП полка, собрались мои заместители и комбаты. Было сыро, с плащ–палаток стекала вода. Офицеры курили в рукав и, чертыхаясь, ругали фрицев, погоду, раннюю осень.

Подвели итоги дня. Утешительного было мало. Продвинулись всего на несколько сот метров, батальоны закрепляются под носом у противника. Но так городом скоро не овладеешь. Надо менять тактику.

— Какие ваши дальнейшие предложения, товарищи? — спрашиваю у командиров.

В ответ тягостное молчание. У меня тоже пока нет какого–либо определенного плана.

Первым подал голос комбат‑2 Василий Двойных, сталинградский «Лейтенант Борода»:

— Людей бы вначале покормить, товарищ командир полка, — сказал простуженно. — С утра не ели, каша в котлах перестояла.

И тут у меня возникла мысль. Сказать, что она зрела раньше, затрудняюсь. Но появилась она не на голом месте, а с учетом опыта предыдущих боев.

— Ужинать, Василий Афанасьевич, будем вон там, — указал я рукой на скрытый темнотой город. — Подготовить батальоны и артиллерию к ночной атаке…

Решение было неожиданным, но оно воодушевило людей. Еще одну ночь провести в поле у ворот города — перспектива не из лучших. Красноград все равно надо брать. Так не лучше ли, действительно, сделать это ночью? Тем более, что опыт таких боев у нас уже накопился. Да и противник, судя по всему, не ожидал ночного штурма. Конечно, риск был большой. Ведь две стрелковые дивизии при содействии мехкорпуса (танков в нем было всего десятка полтора) не смогли освободить город. И вдруг появилась мысль взять его одним полком. Полк–то был гвардейский, и за плечами его — опыт боев в Сталинграде и на Курской дуге.

Я приказал готовить атаку. Все мои помыслы были сосредоточены на ней. Сейчас должны быть максимально использованы только доводы «за». И важнейший из них — боевое мастерство командиров взводов, рот, батальонов. Я верил в их смелость, дерзость, умение.

В течение двух часов каждое подразделение получило четкую задачу, были решены вопросы взаимодействия, организовано управление.

Замысел был прост. Под покровом темноты, без артподготовки, «на тихаря», как говорили фронтовики, сблизиться с противником на бросок гранаты, на пистолетный выстрел — и внезапно атаковать по всему фронту. В момент атаки полковая и приданная артиллерия, минометы открывают шквальный огонь по целям противника в глубине его обороны, на путях возможного отхода.

Во время ночного штурма в ротных боевых порядках должны находиться все командиры и политработники. Я пойду со вторым батальоном. В резерве полка была оставлена усиленная стрелковая рота.

Один за другим начали поступать доклады о готовности подразделений. Радовали четкость, организованность и боевой задор бойцов и командиров.

Стрелки моих карманных часов приблизились к 23.00. Пора!

Бесшумно, взвод за взводом, рота за ротой двинулись вперед. Я иду вместе с солдатами, рядом со мной связист с рацией. Под ногами чавкает сырая земля осеннего поля. Она липнет к подошвам, идти становится тяжелее. Справа и слева быстрым шагом беззвучно движутся фигуры в шинелях, с выставленными вперед автоматами. Знаю, у каждого солдата наготове ручные гранаты.

Усиливается дождь. Противник не ждет нас: ни одна ракета не осветила поле. А если бы осветила, то на близком расстоянии можно было бы разглядеть сотни идущих во весь рост людей. Гулко бьется сердце. Быстрее, быстрее вперед… Вот уже очертились контуры каменной мельницы, у которой проходит линия вражеского переднего края.

Атака была стремительной и дружной, на одном дыхании. Сотни автоматных очередей, гранатных разрывов, человеческие стоны и крики разорвали тишину. И тут ударили наша артиллерия и минометы. Ошеломленные фашисты пытались скрыться за стенами домов, но попадали в пламя снарядных разрывов. А когда батальоны зацепились за окраину города, артиллерия перенесла огонь в глубину, чтобы отрезать противнику отход.

Мы уже продвигаемся улицами города. Местами вспыхивает ожесточенная перестрелка, но противник не выдерживает бурного натиска и откатывается на западные окраины. Улицы забиты машинами, кухнями, повозками, орудиями без снарядов, пустыми железными бочками. То здесь, то там вспыхивает пламя пожаров, доносятся крики женщин и детей. Это гитлеровцы поджигают дома, взрывают здания. Во дворах мелькают тени с огнем — немецкие факельщики обливают стены домов бензином, тычут коптящие факелы в соломенные крыши. Опоздай мы на день–другой со штурмом — и захватчики полностью сожгли бы город.

Разведка докладывает — приближаемся к центру, Вот и здание бывшего райисполкома. Приказываю проверить дом. Все в порядке, фашисты только что бежали, оставив телефонные аппараты и коммутатор. Здесь же незаконченный ужин, еще теплые постели.

Передаю батальонам приказ: продолжать движение, очищая город от противника. Вместе с группой управления занимаю подвал райисполкома, затем по рации связываюсь с командиром дивизии.

Мой доклад комдив встретил грубоватой шуткой, спросив, не добавил ли я лишнего к наркомовским ста граммам. Но я повторил доклад: нахожусь в центре Краснограда, полк продолжает выбивать противника. Пока он не опомнился, нужна помощь…

— Ладно, высылай проводника, — еще не совсем поверив в удачу, сказал Лосев. — Проверим достоверность доклада…

Было два часа ночи 19 сентября.

На каменных ступеньках старого особняка послышались грузные, но быстрые шаги. Пригнувшись в дверях, Лосев стремительно вошел в комнату. Я подскочил, готовый рапортовать, но генерал схватил меня за плечи и крепко обнял.

— Вижу! Молодец! Всех благодарю, — взволнованно говорил комдив. Затем, отстранив меня, спросил: — Значит, ночная атака? Как в сталинградской Песчанке? — И потом озабоченно: — Потери большие?

— У нас не очень, Анатолий Иванович. У противника — да.

— Так ему и надо! — довольно засмеялся Лосев. — Ишь, гвардейцев хотел остановить на ровном месте. Город–то с каким звучным названием — Красноград!

Полки дивизии уже очищали южную и северную окраины города, перерезали противнику пути отхода. К рассвету над краснокирпичным, в готическом стиле зданием райисполкома уже развевался красный флаг, в городе была восстановлена Советская власть.

Однако увидеть радость жителей освобожденного Краснограда в то утро нам не довелось. С рассветом полки дивизии ушли на запад. В город входили другие части.

На пути к Днепру нас догнала радостная весть: приказом Верховного Главнокомандующего 72‑й и 81‑й гвардейским стрелковым дивизиям и 7‑му мехкорпусу присваивалось звание «Красноградских». Разве можно это забыть!

Об одном сожалели гвардейцы: так и не успели рассмотреть они город, давший почетное имя дивизии. В суматохе ночного боя было не до этого, а осенним рассветом запомнились лишь окруженные садами низенькие саманные домики под соломенными крышами да улицы, обсаженные акациями и тополями.

Гвардейцы ушли вперед, но в душе каждый уносил надежду когда–нибудь еще побывать в городе боевой славы дивизии.

Немногим удалось осуществить желание. Но тем, кто приехал сюда тридцать пять лет спустя, до конца дней своих запомнится встреча в Краснограде.

Солнечное сентябрьское утро. Мне казалось, что мы приехали совсем не в тот город, который освобождали. Широкие улицы, высотные дома, красивые парки, просторная площадь — все это никак не вязалось с тем, что нам запомнилось с той памятной ночи.

Тысячи и тысячи горожан, жителей ближайших сел, делегации колхозов и совхозов заполнили улицы в день празднества. Они приветствовали колонну убеленных сединами ветеранов радостными возгласами и цветами. Красные астры, белые гладиолусы, голубые анютины глазки, скромные маргаритки, душистые фиалки, алые розы дарил город людям, которые проливали кровь за красноградскую землю.

Это было удивительно впечатляющее зрелище. Я чувствовал, как влажнеют глаза, видел слезы в глазах боевых побратимов.

Вот шагает, опираясь на палочку, бывший командир взвода разведки полка М. В. Кольцов. Помню его молодым, отважным, энергичным. О том, как он воевал, рассказывают ордена и медали, украшающие грудь.

Позже он подошел ко мне, признался:

— Это наше счастье, Григорий Михайлович, что мы дожили до этих дней. Разволновался я, не мог сдержать слез. Столько вспомнилось.

Как не понять ветерана…

Поднимаюсь на трибуну, вижу огромное человеческое море, тысячи глаз. Как передать словами то, что пережито за годы войны, как рассказать о горечи потерь и радости освобождения родной земли, как отблагодарить жителей города и района за ту большую честь, которую они оказали фронтовикам.

Краткий митинг у Вечного огня и братских могил завершается гражданской панихидой. Звучит траурная музыка, у монумента воину–освободителю зачитывается список захороненных под гранитными плитами:

Гвардии рядовой…

Гвардии лейтенант…

Гвардии старшина…

При освобождении Краснограда пало смертью храбрых 220 воинов и 49 мирных жителей. Всего в боях за город и район погибло 1548 человек, захороненных в 22 братских могилах.

Вслушиваюсь в воинские звания, фамилии, когда–то звучавшие на вечерних поверках. Сейчас их имена перенесены из штабных бумаг на гранит. В сознании мелькает: «А ведь каждый из стоящих сейчас рядом ветеранов мог быть в этих списках, и сейчас прозвучала бы его фамилия…»

На братских могилах появляются все новые и новые венки и букеты цветов, женщины плачут, мужчины не стыдятся слез.

С городом Красноградом связана еще одна история, история памятного знака нашей дивизии в годы войны. Прежде чем раскрыть смысл этого знака, хочу сделать небольшое отступление.

На многих перекрестках прифронтовых дорог, в населенных пунктах, городах сразу после их освобождения появлялись многочисленные указатели: «До Берлина — 600 км», «До Вены — 250 км». А рядом — на стенах домов, заборах, воротах — рисовались краской стрелки, острием нацеленные туда, где находилось, например, «Хозяйство Петрова», «Хозяйство Обушенко», Иванова или Комкова. Это могли быть тыловые базы, склады, госпитали, ремонтные мастерские, все то, что питало, снабжало, обеспечивало бойцов переднего края. Обозначались так и части, освобождавшие города.

Поэтому прибывшему на фронт новичку прежде всего сообщали фамилию его командира. Порой фамилии командиров говорили о многом. Это были боевые семьи со своими славными и памятными традициями, местами боев и подвигов, именами героев, ставших историей части, соединения.

Такой семьей была и 72‑я гвардейская стрелковая дивизия. Ее именем дорожили все, кто в ней служил. У дивизии была своя славная история. И хотя, чем ближе к победе, тем меньше в ней оставалось помнивших бои под станцией Абганерово или за Сталинградский пригород Песчанку, но эти люди были костяком, носителями традиций и опыта Сталинграда. Им было чем дорожить, у них были основания рваться из госпиталей, учебных команд, маршевых рот в свой полк, в свою семью. И чтобы облегчить это стремление и помочь быстрее попасть в родную часть, и появился памятный знак: У нас это были буквы «Л/Б».

Если не ошибаюсь, впервые эти буквы были начертаны мелом на развалинах домов Рабоче — Крестьянской улицы, которая стала полосой наступления нашего стрелкового полка в Сталинграде, Тогда улицы, в полной смысле слова, не было. Были стены домов, горы кирпича и железа, которые тянулись к центру и за которые не один день шло сражение. Когда освобождался дом, на его обгоревших кирпичах появлялась стрелка с буквами «Л/Б».

Может быть, я и не вспомнил бы об этом знаке войны, не объявись он снова спустя четверть века после ее окончания. Сообщил мне об этом бывший командир полковой батареи Патлен Саркисян. Однажды, через много лет после войны, его попутчиком в поезде оказался пожилой мужчина из Краснограда. Завязался разговор о войне, и попутчик, узнав, что Саркисян участвовал в освобождении его города, вспомнил, как, возвратившись после победы домой, на воротах своего дома увидел стрелку, выведенную зеленой масляной краской, и рядом с ней две большие буквы «Л/Б». Спросил жену, что это за знаки. И жена сообщила: в первую ночь освобождения написал какой–то солдат. А что означают — никто до сих пор не знает.

— Может, вы знаете? — спросил мужчина Саркисяна. — Ворота и сейчас стоят. И знак еще сохранился.

Обрадовался такой вести мой однополчанин и сообщил попутчику:

— Первая буква означает фамилию командира нашей дивизии генерал–майора Лосева, а вторая — командира гвардейского стрелкового полка майора Баталова. Об этих «Л/Б» у нас в полку знал каждый солдат. Они служили ориентиром на дорогах войны, когда приходилось искать свою часть вблизи линии фронта.

Последний раз этот знак появился в Чехословакии, в городке Мнишек, километрах в сорока от Праги, где наша дивизия закончила свой боевой поход.

НЕТ, НЕ ОБО МНЕ

И что положено кому —

Пусть каждый совершит.

М. Исаковский

Тоня больше суток на ногах. Она почти не спала, если не считать тех минут, когда удалось вздремнуть, пережидая артналет. Больно ныло правое плечо: то ли где–то ушиблась, то ли натерла санитарной сумкой. А в ней, кроме перевязочных пакетов, ампул с йодом и бутылочек со спиртом, две гранаты, перевязанные бинтом. Комбат Сагайда сказал: «С автоматом тебе, Тоня, тяжеловато придется, а с такой артиллерией — в самый раз».

Василия Ивановича Сагайду Тоня уважала. Строгий командир, никому спуску не дает и себя не жалеет. После освобождения Харькова, а затем форсирования Днепра людей в батальоне осталось совсем мало. А как раз немец наседает. Кто–то сообщил: командир ранен. Поползла Тоня туда, где залег комбат с пулеметом. Видит, руки у него обожжены, а он все строчит и строчит.

— Товарищ капитан, дайте — перевяжу… Вот и кровь у вас…

Тоня с треском разрывает пакет.

— А, это ты, Тоня, — словно очнулся Сагайда. — Восьмую атаку с утра отбиваем. Не до перевязки. Лучше ленту набей. Видишь, снова накапливаются враги для атаки.

Тоня берет из вещмешка патроны, быстро вставляет их в металлические гнезда ленты и набитый конец подает комбату.

— Раненых много? — хватая ленту, спрашивает Сагайда.

Тоня видит, как волдырями покрылась его рука.

— Много, — отвечает Тоня и снова берется за пакет, но Сагайда упреждает ее:

— Патроны, патроны давай!

Враг перешел в девятую атаку, и пулемет, захлебываясь, быстро глотает ленту. С тыла, из–за Днепра, ударила наша артиллерия. Над головой с шелестом понеслись снаряды. Тоня видела, как черные фонтаны земли плотно вздыбились перед фашистскими танками, выползавшими из степной балки.

Это была последняя атака, отбитая гвардейцами. Тоня аккуратно перебинтовала руки капитану Сагайде. Хотела спросить, где он обжегся, но послышалось: «Сестра!» — и она сразу поползла на голос. Молоденький солдат, смертельно раненный осколком в живот, повторял одно и то же: «Ой, умираю! Ой, умираю!» Перевязка ему уже не могла помочь. Но Тоня, положив русую голову паренька себе на колени, быстренько обхватила широким бинтом живот и начала его перевязывать. Между тем тело совсем обессилело, голос раненого становился глуше. И вскоре совсем затих.

Тоня не заметила, как горячая слеза капнула на совсем юное лицо солдата. Девушка ползла по сухой земле, останавливаясь, чтобы сделать очередную перевязку. А перед глазами стояло лицо умершего.

Уже начало темнеть, когда возле Бородаевских хуторов сестра вышла к батальонному медпункту. Здесь лежало и сидело много раненых, ожидавших ночной переправы на левый берег Днепра. Только что принесли дивизионную газету «Советский богатырь», и раненый сержант читал ее вслух. Тоня устало слушала слова о санинструкторе, которая вместе с первым десантом переправилась на правый берег Днепра и отважно сражалась там, спасая раненых и отражая многочисленные атаки врага. Слушая заметку, девушка вспомнила, что она тоже переправлялась через широкий Днепр у Бородаевского острова. Тогда еще связист Миша шутил: «Когда такая славная сестричка с нами, сам черт не страшен». И все, кто был в лодке, подтвердили: с Тонечкой они все вдвойне храбрее.

Потом слух уловил фамилию героини газетного материала: Чичина. «Неужели обо мне? — пробудилась Тоня, раскрыв слипавшиеся от усталости глаза. — Да, да, кажется обо мне». Сержант продолжал читать: «Комсомолка Чичина на плащ–палатке вытащила из–под огня тяжело раненного лейтенанта и снова возвратилась на поле боя…» Да, было такое. Но кто же мог об этом сообщить в газету?

Когда сержант передал газету дальше, один из бойцов спросил:

— Не о тебе ли это, сестричка? Тебе ведь тоже храбрости не занимать. Видел я, как атаку отражала вместе с нами. Жаль, не командир я, а то орден бы…

Большинство бойцов и командиров знали Тоню только по имени.

— Нет, не обо мне, — ответила Тоня. И густо покраснела.

Потом взяла газету и отыскала заметку. Называлась она «Если ранило друга — перевяжет подруга». Тоня сложила газету и спрятала в кармашек гимнастерки.

Когда награждали участников форсирования Днепра, сам командир дивизии вручил Тоне Чичиной орден Красного Знамени. Оправдалось солдатское пожелание насчет ордена для отважной сестрички.

ЗВЕЗДНЫЙ ЧАС

У каждого есть в жизни высота,

Которую он должен взять когда–то.

М. Львов

Каждый раз, когда в полк прибывало пополнение, я старался побольше узнать о тех, с кем завтра придется идти в бой. Интересовало главное: как поведет себя человек в первом бою? Смел он или робок? Способен ли увлечь людей на подвиг, показать пример? Или пришел на фронт с жертвенной мыслью о неизбежной гибели? Всего этого, конечно, не узнать в короткой беседе и не вычитать в скупых строках документов.

Бывало и так: воюет человек долго и, как говорится, хорошо справляется со своими обязанностями. Бьет врага такой офицер или солдат, ходит в атаку, отражает контратаки, дерется в рукопашной, держит оборону, пробирается в разведку. Словом, совершает много нужных и славных дел, негромких и будничных. И вдруг ярким светом озарится имя фронтовика, оставит заметный след в боевой истории части. Вот это и есть звездный час человека.

…Старший лейтенант Бурков командовал стрелковой ротой, причем первой ротой в первом батальоне. Об этом он постоянно напоминал солдатам: «Первые не могут быть вторыми».

Некоторое время рота ничем не выделялась. Воевала, как и ее командир, хорошо, но в победные реляции попадала редко.

Лицом Бурков был смугл, глаза — как перезревшие сливы. О таких говорят — жгучий брюнет. Характер имел беспокойный, стремительный и азартный. Товарищи между собой иногда называли его цыганом, а он и в самом деле, как настоящий цыган, любил поле, простор и свободу действий.

Уж и не вспомню, когда Бурков пришел в полк. Но впервые по–настоящему старший лейтенант заявил о себе под Кировоградом. Тогда, в начале нового года, наш участок фронта пришел в движение. Солдаты «окопным» чутьем угадывали: скоро в наступление.

Полк получил задачу наступать вдоль дороги, ведущей на Кировоград. После тяжелых оборонительных боев за село Верблюжка, когда в течение дня приходилось отражать по нескольку атак противника, полк заметно поредел. Теперь его остатки можно было свести в один батальон, да и то неполного состава. В ротах осталось по 30–40 бойцов — третья часть положенного. Но это были солдаты самого что ни на есть твердого сплава, закаленные жарким солнцем летних боев, обветренные зимними стужами в украинских степях, выдержавшие проверку на прочность в обороне и наступлении.

Именно такой была и рота старшего лейтенанта Буркова, первая в первом батальоне.

Полк начал атаку в зимней предутренней темноте, сразу после мощной артиллерийской подготовки, когда противник оглох от огневого налета и еще не успел прийти в себя. Как только артогонь перебросился в глубину вражеской обороны, вспыхнула серия ракет. Прозвучала команда: «В атаку! Вперед!»

Бурков первым выскочил из траншеи, за ним — бойцы, и раскатистое, басовитое «Ур–а–а-а!» понеслось к вражеским траншеям.

Направляющий взвод роты, который возглавлял Бурков, наступал почти сразу за огневым валом. Ворвавшись на позицию противотанкового орудия фашистов, бойцы с ходу уничтожили и его расчет, который в последнюю минуту пытался взять орудие на прицеп мотоцикла–вездехода. Были у противника такие небольшие тягачи на гусеничном ходу.

Вот тут–то и проявилась командирская инициатива Буркова. Солдат у него горстка, но каждый — храбрец из храбрецов, владеет всеми приемами боя и любым оружием, своим и чужим.

— Развор–ра–чивай орудие! — Бурков первым схватился за колеса противотанковой «тридцатисемерки».

Солдаты мгновенно оценили замысел командира. Сразу нашлись артиллеристы, клацнул орудийный затвор. Первым снарядом был подавлен вражеский пулемет, бивший с фланга по наступавшим цепям батальона. Второй снаряд попал в автомашину, за борта которой цеплялись убегавшие гитлеровцы. Еще несколько снарядов бойцы взвода послали им вслед.

Бурков метнулся к мотоциклу–тягачу, быстро завел его и, круто развернув, подъехал к орудию.

— Цепляй! — крикнул солдатам.

Быстро подцепив противотанковое орудие к вездеходу, автоматчики вскочили на станину. И десант рванулся вперед.

Командир батальона капитан Шульга не сразу понял, что за орудие бьет по врагу. А Бурков, вырвавшись вперед из цепи атакующих, уничтожал противника шквальным огнем из установленного на вездеходе ручного пулемета. Увлекшись преследованием, «малый десант» на сотни метров оторвался от своих боевых порядков.

В бою внезапность часто ошеломляет. Противник долго не мог разобраться: почему немецкое орудие бьет по своим, причем прямо в упор. Однако гитлеровцы, наконец, опомнились и задержались на промежуточной позиции. Получив огневую поддержку, они перешли в контратаку.

В трудной обстановке оказался «десант» Буркова, вроде бы между двух огней. Но бойцы не растерялись. Спешившись, автоматчики отцепили орудие, поставили его на прямую наводку и снова открыли огонь.

А в это время соседние роты поддержали успех храбрецов во главе с находчивым и смелым командиром. К ночи полк оседлал шоссе на Кировоград, до которого оставалось километров пятнадцать.

От солдата к солдату передавалась в полку весть о действиях отважной группы старшего лейтенанта Буркова. А он, словно не о нем речь, вел по снежной целине свой трофейный гусеничный вездеход. Как потом я узнал, Бурков еще до войны был классным мотоциклистом. Вот где пригодилось довоенное увлечение!

На второй день в чистом поле роту атаковали «мессершмитты». Несколько истребителей выскочили из–за низкого снежного горизонта, полоснули частыми пулеметными очередями по ротной колонне. Так погиб старший лейтенант Бурков.

Хоронили его прямо у дороги, той самой, по которой он только вчера лихо преследовал гитлеровцев на захваченном вездеходе.

ШЕСТОЕ ЧУВСТВО

Война грохотала, бросала в бой.

Но живы мы с тобой,

Товарищ дорогой.

В. Семернин

Человек, который провел хотя бы несколько месяцев на фронте, заметно отличается от новичка сноровкой, поведением в бою. Новичку кажется, что все снаряды и бомбы — его, все пулеметные ливни — в его сторону. А окопный «старожил» уже не кланяется каждой пуле. По каким–то отдельным, иногда малозаметным признакам он делает вывод: вот это опасно, а это — нет. Такие навыки приходят, конечно, не сразу, а с большим фронтовым опытом. Ветераны могут припомнить немало случаев, когда они прямо–таки чудом уходили от смерти. Фронтовая интуиция не раз спасала и меня.

Шли тяжелые, кровопролитные бои за бородаевский плацдарм на правом берегу Днепра. Трудно было с доставкой боеприпасов: река вся простреливалась противником. Еще труднее с питанием; уже несколько суток солдаты и офицеры боевых подразделений полка довольствовались одними сухарями — полевые кухни застряли на левом берегу.

В тот сентябрьский день полк отразил четвертую контратаку врага. НП полка находился в боевых порядках, на небольшой высотке, которую мы утром отбили у противника. От наблюдательного пункта к Днепру тянулась неглубокая балочка. И вдруг вижу: ползут по ней двое с термосами на спине. В первом я сразу узнал «деда», так звали в полку старого солдата В. А. Малолетнева. Василий Ананьевич воевал еще в первую мировую и за храбрость был награжден Георгиевским крестом трех степеней. По годам выходило, что ему на фронте не место. Но война забрала у Малолетнева трех сыновей. И тогда он, обойдя все рогатки, сумел добиться зачисления в маршевую роту и попал к нам в полк. Удивился я такому солдату, хотел отправить пожилого бойца в тыл. Но он взмолился, попросил оставить в строю. Время было тяжелое, людей не хватало, как раз перед этим погиб адъютант Петр Иванов. Я оставил Малолетнева при себе. И не разочаровался. Вот и сейчас он, рискуя жизнью, полз под огнем, чтобы накормить бойцов.

Обрадовались на НП горячей пище. Быстро расстелили плащ–палатку, расставили котелки, достали ложки. Солдат, который полз вместе с Малолетневым, начал разливать наваристый борщ, от запаха которого щекотало в носу, острее засосало под ложечкой.

Внезапно с запада, со стороны Бородаевских хуторов, послышался тяжелый гул: с десяток «юнкерсов» становились в круг, готовясь бомбить наши позиции. Однако налеты для нас были делом привычным, и поэтому все на НП начали размещаться вокруг плащ–палатки. Я тоже достал ложку, но вдруг, повинуясь какому–то внутреннему голосу, скомандовал:

— Всем в укрытие!

Несколько пар глаз с недоумением уставились на меня. Не струсил ли командир? От первого котелка с борщом поднимался ароматный парок, а гречневая каша с мясом просто туманила сознание. Да и понятно! Ведь несколько суток питались только сухарями, размачивая их в днепровской воде. И вдруг — в укрытие!

Но приказ есть приказ. Словно нехотя все заползали в окопы и щели, с сожалением оставляя «обеденный стол». Последним уходил ординарец, успевший заботливо прикрыть крышки термосов.

Между тем «юнкерсы» прямо–таки утюжили переднюю линию обороны. Несколько бомб рвануло рядом с нашим НП.

Когда бомбардировщики улетели, я выглянул из щели. Там, где только что был накрыт «обеденный стол», зияла глубокая воронка, из которой сочился дымок с чесночным толовым смрадом.

И тут я заметил расширенные глаза молодого солдата, доставлявшего вместе с «дедом» обед.

— А где термоса? — закричал солдат. — Старшина меня со свету сживет! Приказал без них не возвращаться!

Василий Ананьевич, стряхивая пыль с седых усов, заметил:

— Скажи спасибо командиру, что твоя голова осталась на плечах. А ведь могла улететь вместе с твоими термосами.

Конечно, мой приказ диктовался, в первую очередь, здравым смыслом: до обеда ли под бомбежкой? Хотя многие из нас в подобной обстановке не раз пренебрегали опасностью и оставались целы. Но вот «сработал» накопившийся опыт и сохранил жизнь не только мне, но и моим боевым товарищам.

А вот еще случай, где ситуация была несколько иной.

После ранения, возвратившись из госпиталя, я нашел дивизию под Будапештом. Ночью попал в село, где расположился истребительный противотанковый артиллерийский полк, командиром которого оказался мой старый знакомый, Герой Советского Союза полковник Питерский. Наши полки не раз взаимодействовали, выручая друг друга из беды.

Я. зашел в домик, где разместился командир полка. Питерский очень обрадовался встрече.

— Как раз ты к горячему делу поспел, — сообщил он. — Веду полк под Будапешт. Сопротивляется вражина до последнего…

Не успели обменяться новостями, как послышался самолетный гул. Питерский, готовясь к ужину, только рукой махнул:

— Здесь каждый час бомбят. От бомб, да еще ночью, не набегаешься.

— Все–таки давай лучше выйдем отсюда, — предложил я.

— Ну это ты зря! — и полковник, убрав со стола карту, начал помогать ординарцу расставлять консервные банки.

Однако я направился к выходу, Что–то толкало меня из хаты. Пожав плечами, Питерский тоже пошел следом.

Не успели мы отойти от дома метров на двадцать, как раздался оглушительный свист. Это бомба прямым попаданием пронзила крышу дома. Но — не разорвалась…

— М-да… — протянул Питерский. — Ну и нюх у тебя! — повернулся он ко мне.

— Интуиция, — уточнил я. — Шестое чувство…

На войне случайностей не счесть. Иную как ни пытаешься объяснить с точки зрения здравого смысла — нет, не получается. И в том, что один человек жив, а другого нет — тоже может быть замешан непредвиденный случай. Почему в атаке в одного попала пуля–дура, а другого ни пуля, ни осколок не берут? Предчувствует ли человек опасность? Далеко не всегда. Но бывает, что человек своей волей, решительностью сам спасает себя от смерти. И не только себя, но и товарищей.

В связи с этим расскажу о сталинградской комсомолке Анне Лебедевой, которая служила в топографическом отделении артиллерийского полка. Здесь было десять ребят и одна девушка. Все как на подбор — молодые, симпатичные: мечтатель и поэт Миша Серебряков, школьный учитель Степан Марченко, темпераментный осетинец Семен Дзудаев, застенчивый Максим Богорел, рослый, с пышным чубом Федор Гедулянов… Как сестру, они любили Аню, берегли ее. Идут на топографическую привязку орудий, каждый несет какой–то груз. У Ани — то буссоль, то стереотруба. Понятно, кроме винтовки, вещмешка, противогаза. Ребята предлагают свою помощь, стараются облегчить фронтовую службу девушке, в обязанность которой входило наносить на планшет координаты артиллерийских целей. Но Аня ни в какую — очень хотелось ей быть полноценным солдатом.

Девушку топографисты считали своим счастливым талисманом. И не без основания. Однажды топографисты попали под сильный минометный огонь. «Ишак» (так солдаты прозвали немецкий шестиствольный миномет за издаваемый летящими минами звук, похожий на ослиный крик) буквально засыпал поле минами. Гитлеровцы старались во что бы то ни стало уничтожить группу артиллеристов, возвращающихся с задания; казалось, вот–вот их накроют. А они чудом уходили от разрывов. На пути попался неглубокий ровик. Плюхнулся туда вначале Максим Богорел, за ним Аня и еще два солдата.

— Все, здесь переждем, — сказал Максим.

Аня покрутила головой:

— Надо вперед.

— Лежи и не дыши, — с трудом переводя дыхание, отсапывался сосед справа, вытирая пилоткой потное лицо. — Побросает и перестанет.

В глазах Ани на чуть скуластом лице зажглись упрямые огоньки. Подхватив автомат, девушка выбросила из ровика легкое тело.

— Ты куда? — озлился Максим. — Стой!

— У, чертова девка! — приподнялся Семен Дзудаев. — Под огонь лезет.

Аня, обернувшись, крикнула что–то требовательное и злое. И все трое выскочили следом, бросились вперед. И тут одна из мин угодила прямо в ровик. Горячая волна толкнула в спины, но никого не задела осколком.

Позади осталась опасная зона обстрела, вся группа невредимой скатилась в свои траншеи. И тут Аня заметила устремленные на нее взгляды тех, кто только что лежал в ровике. В глазах — изумление и радость.

— Вы что, ребята? — отряхивалась Аня, поправляя под пилоткой короткую прическу.

Максим Богорел приподнялся и поцеловал девушку в щеку.

— Спасибо, Аня, дорогой наш талисман.

Она не все сразу поняла, зарделась смущенно, отмахнулась:

— Ну, вот еще что придумал…

После войны Анна Георгиевна носила фамилию Беспаловой, вышла замуж за одного из однополчан. До своего последнего часа была верна памяти тех, с кем делила фронтовые невзгоды. Об этом писала и в своих стихах. Были они литературно не безгрешны, но шли от чистого сердца, от доброй памяти, которую Анна Георгиевна называла солдатской совестью.

ЗДРАВСТВУЙ, ПОЛЕ БОЯ!

Дает почувствовать себя

Железка

Под черепом —

Осколок мины той…

Д. Ковалев

Только через три десятилетия приехал Анатолий Костин на то место, где, как посчитали, он был убит. Долго стоял, слушая, как колышется густая пшеничная нива, как в высоком небе поет жаворонок и где–то перекликаются звонкие детские голоса.

Если спросить Костина, о чем он думал в эти минуты, сразу не ответил бы. Мысли роились самые беспорядочные. Сквозь них, как зеленый росток сквозь сухую почву, пробивалось чувство, которое можно выразить одним словом: «Жив!».

До слуха донесся самолетный гул, и все тело напряглось ожиданием: в тот далекий день над полем боя висели чужие самолеты; бомбили хотя и беспорядочно, но жестоко. Сколько лет прошло, а помнит душа ту тревогу и опасность.

Костин осмотрелся, пытаясь узнать места. Тогда с наблюдательного пункта на окраине хутора Кисловского хорошо была видна опушка дальнего леса, рядом с ним неубранное кукурузное поле, посеченное пулеметно–автоматными очередями. Ближе к хутору окопались наши, у леса — фашисты.

Хорошо запомнилось то раннее осеннее утро на украинской земле. Мог ли тогда знать Костин, что снова придет на эту землю? А ведь могло случиться и так, что однополчане приходили и приезжали б на его могилу. Говорили бы вполголоса, боясь потревожить сон павших: «Вот здесь лежит артиллерист Костин. Он отличился в этот день. Помнишь?» И в ответ — легкий кивок седой головы.

Костин вспоминает свой путь к этому полю боя. Выпускник Тбилисского артиллерийского училища младший лейтенант Анатолий Костин попал на фронт в разгар сражения, которое развернулось от его родного города Орла до Белгорода. Командир артполка майор И. У. Хроменков, принимая пополнение, задержал взгляд на стройном младшем лейтенанте с первым юношеским пушком на верхней губе. Во взгляде том сквозил немой вопрос: «Не дрогнешь, лейтенант, в бою? Не подведешь товарищей?»

Майор Хроменков, видимо, остался доволен пополнением. Указывая рукой на запад, в сторону меловых гор, сказал:

— Там, за Белгородом, Украина, до нее всего несколько шагов. Но каждый шаг будет труден. Ваша задача, артиллеристы, проложить путь пехоте, защитить ее, матушку, от чужого огня…

В дни вражеского наступления под Белгородом, а затем, нашего контрнаступления огневой взвод младшего лейтенанта Костина сражался отважно и мужественно. Вместе с пехотой он переправился на плотах через Северский Донец, поддерживал огнем защитников плацдарма — «пятачка». Майор Хроменков с похвалой отозвался о новичке, как о настоящем артиллеристе…

Всего два месяца прошло с первого боя. Но уже позади остались меловые горы Белгорода, освобожден промышленный Харьков.

Изменился за это время и младший лейтенант Костин. Потемнел лицом, словно закоптился в пороховой гари своих орудий. Голос стал резче, огрубел от громких команд.

Под Новой Водолагой, за Харьковом, успешное наступление дивизии натолкнулось на сильное противодействие противника. Пришлось перейти к обороне.

Огневой взвод Костина с двумя 76‑миллиметровыми орудиями поддерживал стрелковую роту старшего лейтенанта Бориса Калашникова. Пристреляв реперы, они готовились накрыть пулеметную точку, обнаруженную разведчиками, Но в этот момент в небе появился двух–фюзеляжный разведчик–корректировщик противника. Значит, жди артналета или контратаки.

Действительно, вскоре ударили вражеские батареи. Минут десять молотили они кукурузное поле, перемешивая с землей золотистые початки и человеческие тела. Затем из–за посадки появились вражеские танки, за ними трусцой бежали автоматчики. Сразу же со стороны хутора раздался дружный голос батальонных пушек, и снаряды преградили путь танкам противника, которые повернули обратно. Скрылись в посадке и вражеские автоматчики. Старший лейтенант Калашников возбужденно потирал руки.

— Молодцы, артиллеристы! Дали врагу понюхать, чем пахнет русский снаряд. Так держать!

Крепко дружили они с Костиным, не раз черпали кашу из одного фронтового котелка. То артиллерия выручит пехоту, то пехота артиллерию. Пополам делили беды и удачи. Обидно — не дожил Борис до великой. Победы. Погиб в сорок пятом. Об этом Анатолий узнал через тридцать лет от друзей, считавших погибшим и его, Костина.

А над хутором Кисловским, над кукурузным полем вновь появился вражеский разведчик. По самолету стреляли из винтовок и автоматов, но летчик, казалось, не обращал вниманий на рой пуль, выискивая наши батареи.

Во второй половине дня с командного пункта полка предупредили: ожидается сильная атака при поддержке танков. Батарея быстро выдвинулась на прямую наводку. Взвод Костина занял позиции у крайних, полуразрушенных домов хутора Кисловского. Клонившееся к западу солнце слепило наводчиков, прижавшихся к орудийным прицелам.

И вот уже раздались плотные залпы вражеской артиллерии. Огневой смерч покатился по кукурузному полю до окраин хутора, заметался среди домов, по садам и огородам. Из посадки снова выкатились на большой скорости желто–зеленые коробки танков. Они ныряли в воронки, вздыбливая на подъеме длинные пушечные стволы (такие были только у «тигров»). За танками густо бежали вражеские автоматчики с засученными рукавами.

— По танкам, бронебойным!

Анатолий почти не слышит своего голоса, но видит, как метнулись из укрытий расчеты.

— Первому орудию — по головному, второму — по следующему за ним танку! Зарядить!

Высоко подняв руку, Костин считает: «Шестьсот… Пятьсот… Четыреста метров…» Резко взмахивает рукой:

— Огонь!

Головной танк дрогнул, затем развернулся на месте. Блеснула стальная лента гусеницы. Ай да молодец Кудрявцев! Разул «тигра»!

Наводчик Николай Кудрявцев, прильнув к прицелу, сразу же перенес огонь на второй танк. Гимнастерка на спине Николая потемнела от пота, на шее белой полоской выделялся бинт: при первом артналете задел осколок.

Рядом со вторым орудием сержанта Бородавенко разорвался снаряд. Когда рассеялся дым, Костин из своего окопчика не увидел расчета. В стороне лежал тяжелораненый сержант, был убит подносчик снарядов. Лишь поднялся, шатаясь, наводчик ефрейтор Ивлев. Затем, отряхиваясь от земли и придерживая раненую ногу, выполз заряжающий Максименко. Но орудие уцелело.

Тем временем вражеские танки и пехота уже вклинились в нашу оборону. Калашников, подхватив ручной пулемет, побежал на левый фланг, куда просочились гитлеровцы.

Из посадки вывалилась новая волна неприятельской пехоты. Она стремительно накатывалась на наш передний край…

— Первое орудие! По пехоте, гранатой, взрыватель осколочный…

Несколькими осколочными снарядами Кудрявцев разметал гитлеровцев на подходе к переднему краю. А в это время Ивлев и Максименко вели из второго орудия поединок с танками. Уже подбиты второй и третий «тигры». Справа яростно отстреливались другие орудия батареи. Но вскоре они замолчали.

Из батареи уцелело только первое орудие. А из всего расчета только его командир и наводчик сержант Кудрявцев. Анатолий поставил его за панораму, а сам подносил снаряды, заряжал, выбирал цели.

Сколько продолжался бой, трудно сказать. В бою на часы не смотрят. Одно–единственное орудие на западной окраине хутора Кисловского, чудом оставаясь неуязвимым, непрерывно вело огонь. Затем послышались мощные залпы гаубиц со стороны хутора, и вражеская атака захлебнулась.

Офицер и сержант присели на станинах орудия. Тяжело дыша, вытирали с лица пот. Кудрявцев достал смятую пачку «Беломора». Нервно закурили.

— Как дали, командир? А?

— Хорошо дали, Коля! — и Костин поднес к губам папиросу. В этот миг рядом вспыхнуло оранжевое пламя, и сильный удар в грудь бросил Костина на землю.

Он не помнит, сколько лежал без сознания. Когда открыл глаза, увидел над собой тревожный взгляд Кудрявцева. Понял: жив, но ранен. Пошевелил пальцами ног — целы, приподнял руки — есть. Ощупал себя и ощутил что–то мокрое и вязкое. Скорее догадался, чем увидел, — кровь. Она ручейком текла изо рта, заливала шинель, на которой Анатолий лежал. Знаком попросил Кудрявцева приподнять себя. При этом ощутил резкую боль в груди, но успел заметить: у второго орудия возился заряжающий Максименко с забинтованной головой. Возле первого орудия тоже копошились люди. «Значит, поднялись тяжелораненые или пришла подмога», — подумал и снова впал в забытье.

Очнулся от чьих–то прикосновений. Санинструктор Таня Дроздова обмывала окровавленное лицо.

— Лежи, дорогой, лежи, — приговаривала. — Сейчас тебя в полковой медпункт отправим. Пока ты отвоевался.

Костин качнул головой, прошептал тихо, но решительно:

— Я здесь останусь, слышишь, Таня? Здесь!

Связь с командиром дивизиона была нарушена, и Костин дрожащей рукой написал на листке донесение: «Ранен. Но поле боя не покину». Но вот восстановили связь, и в телефонной трубке послышался знакомый голос начальника политотдела дивизии полковника Денисова. Он уже знал о ранении Костина, о его решении остаться на поле боя.

— Товарищ Костин! Я горжусь вашим мужеством, стойкостью ваших подчиненных! — подбадривал его полковник.

Пересиливая боль, Анатолий еще два часа управлял огнем двух орудий, помогая выстоять роте Калашникова. Сильно кружилась голова, в ушах стоял сплошной гул, временами проваливалось сознание, в глазах появились радужные круги. Потом и они исчезли.

…Почти бездыханное тело Костина артиллеристы принесли на полковой медицинский пункт. Врач поднял безжизненную руку, попытался нащупать пульс. Его не было.

И вот в освобожденный Орел на черных крыльях полетела к матери похоронка: «Ваш сын пал смертью храбрых». В то время сыну было девятнадцать лет…

А Костин боролся со смертью в далеком тыловом госпитале. Случилось так, что санитары на полковом медпункте случайно обнаружили в нем признаки жизни и сообщили врачам.

Конец войны отважный артиллерист встретил в Восточной Пруссии.

…Высокий, стройный человек стоит среди спелых хлебов, думает, вспоминает. Многие годы не давала ему покоя память об этом поле боя. Он приехал на него, чтобы вспомнить тех, кто сражался здесь и погиб. Где ты, Коля Кудрявцев, славный артиллерист, где спит вечным сном Боря Калашников? Где вы, живые однополчане? Как хотелось бы вас встретить, обнять, мысленно пройти вместе по фронтовым дорогам…

Как–то узнал Анатолий Васильевич Костин: на берегу Северского Донца, в Шебекино, состоится слет ветеранов родной дивизии. Вот тогда и родилась мысль сделать жителям города подарок.

Почти полгода А. В. Костин изготовлял стальной меч, точил и гранил его, шлифовал до синевы. Затем отделал латунный эфес и выгравировал дарственную надпись городу Шебекино от ветеранов 72‑й гвардейской дивизии.

…Мне выпала честь вручать этот меч жителям Шебекино. На городском стадионе состоялся большой митинг. Я держал в руках тяжелую сталь, зажатую в ножнах, и думал. Меч берет в руки народ, чтобы защитить свою землю от врага. Как бы хотелось, чтобы никогда не пришлось вынимать меч из ножен. Пусть будет он лишь бессмертной реликвией, подарком потомкам от ветерана войны Анатолия Васильевича Костина и его однополчан.

ФРОНТОВОЙ ПОЭТ

Не потому ли я живу.

Что умерли они?

С. Щипачев

Моей гвардейской дивизии, как говорится, «повезло». В ее рядах воевали такие прославившиеся позднее летописцы военных лет, как Олесь Гончар, Михаил Алексеев, Борис Изюмский. В своих книгах они навек запечатлели лица фронтовых друзей, памятные бои и события. И каждый из нас, ветеранов, благодарен им за это.

Вместе с тем я часто думаю о том, сколько талантливых людей отобрала у жизни война, сколько поэтов и ученых, артистов и инженеров недосчиталось человечество! Кто знает, может, среди поэтов, чьи книги мы сейчас читаем, был бы Павел Пинаев. А незнакомая для многих его фамилия была бы известна в каждом доме… Но нет среди наших поэтов такой фамилии. И никогда уже не будет. Вот почему я и хочу рассказать о нем.

Паше Пинаеву было девятнадцать. Он был санинструктором артиллерийской батареи. И еще был мечтателем. В его сумке с красным крестом вместе с бинтами, ампулами с йодом и перевязочными пакетами лежал блокнот со стихами. На досуге солдаты просили: «Паша, почитай что–нибудь свое». И он читал о друзьях–товарищах, о военных дорогах, о том, что было пережито.

А пережито уже было много. Паша появился в батарее из госпиталя. Тихий, застенчивый, с печальными глазами. Вначале все думали — сказывается тяжелое ранение. Но у Пинаева была иная рана, о которой батарейцы узнали позднее из его стихов.

Паша впервые прочитал свое стихотворение накануне нашего наступления под Белгородом. Прижавшись спиной к стенке траншеи и положив рядом санитарную сумку, с которой никогда не расставался, старший сержант тихим голосом не читал, а скорее рассказывал:

Под густою тенью

На лугу зеленом

Отдыхал гвардеец,

В битвах закаленный.

Хорошо и мягко

На траве душистой…

Вспомнил он невесту —

Дочку машиниста.

Вспомнил, как гуляли

Вечерами в поле…

Только сердце сжалось

От тоски и боли.

До него недавно

Долетели вести

О его Любаше,

О его невесте.

Только невеселые

Вести эти были:

Партизанку Любу

Немцы задушили.

За свою невесту,

Дочку машиниста,

Дал гвардеец клятву —

Отомстить фашистам.

Клятву дал гвардеец:

«Буду я в Берлине!

Гитлера–злодея

Вздерну на осине!»

Я не знаток поэзии и не могу судить о литературных достоинствах того, что написал Павел Пинаев. Но помню, что стихотворение «За невесту» многие фронтовики переписывали и посылали домой. И не мудрено: ведь почти у каждого бойца был свой личный счет к врагам. И у всех была одна, общая ненависть к фашистским захватчикам, принесшим родной земле столько бед и несчастий.

Вначале все думали, что в стихотворении речь идет о Любаше «вообще». Потом в батарее узнали, что в действительности была у Паши Пииаева невеста Люба, комсомолка, дочь железнодорожного машиниста. Партизанская разведчица, она попала в плен к фашистам. И те повесили девушку в ее родном поселке.

Пинаев рвался в бой. Обязанности санитарного инструктора, казалось, его тяготили. О клятве отомстить фашистам он помнил днем и ночью.

Пинаева любили в батарее. Фронтовики часто говорили Паше: «Ты должен написать книгу и рассказать в ней, как мы воюем». Пинаев обещал написать такую книгу. Стихов у него было много. Он записывал их в тетрадку. И никогда никуда их не посылал. Видимо, не считал пока нужным.

…Летом сорок четвертого батарея вела бой в горах Трансильвании, перекрыв горную дорогу гитлеровским танкам. 76‑миллиметровые орудия стали на прямую наводку. Вместе с артиллеристами сражался и Пинаев. Он подносил снаряды, перевязывал раненых. В этой дуэли вражеский осколок оборвал жизнь Паши.

К сожалению, я не знаю, откуда был Павел Пинаев родом. Может, об этом вспомнят ветераны, лично знавшие его. Уверен, у многих из них хранятся стихи поэта. Собрать бы их, издать отдельной книгой. Она стала бы достойным памятником воину.

ПЛЫВУТ ПО РЕКЕ ВЕНКИ

Как много их, друзей хороших,

Лежать осталось в темноте

У незнакомого поселка,

На безымянной высоте.

М. Матусовский

30 марта 1944 года Михаил Алексеев сделал в своем фронтовом блокноте запись: «Нас постигло большое горе. Несколько дней тому назад на Южном Буге погиб замечательный человек и талантливый командир полка — кавалер пяти орденов гвардии подполковник Игнат Федорович Попов. Похоронили его под Первомайском, в селе Благодатное».

Попов был моим фронтовым другом. Закрою глаза и будто вижу его открытое волевое лицо и добродушные, приветливые глаза. У него можно было поучиться умению владеть собой в самой трудной боевой обстановке. Смотрят солдаты на такого командира и обретают уверенность: ничего опасного не случится, коль командир так спокоен.

Он был храбрым и твердым в бою, заботливым и добрым с товарищами.

Много лет спустя я приехал в Семеновку — большое и красивое украинское село, раскинувшееся на живописном берегу Южного Буга. Да, многое здесь изменилось. Но по–прежнему так же высоки и круты скалы правого берега. Тогда, весной сорок четвертого, на том берегу засел враг. И красные прожилки в граните скал виделись нам особенно яркими при вспышках артиллерийского огня. В наши дни река кажется совсем не широкой, от силы метров сто. Тогда же весенний разлив сделал ее раза в четыре шире. Затопив всю пойму, она бурно несла свои воды. Был конец марта, под ярким солнцем снег быстро таял, жирный чернозем расползался под ногами, прилипал к сапогам, дороги стали непроезжими. Буксовали в грязи машины, далеко отстала тяжелая военная техника. Но полки рвались вперед — после Днепра их ждал Южный Буг!

Жители освобожденных сел радостно встречали освободителей, делились продовольствием, помогали доставлять боеприпасы и грузы. На десятки километров вытягивалась цепочка — это женщины, подростки, старики из рук в руки передавали патронные ящики, мины и снаряды, мешки с сахаром и табаком…

Все три полка дивизии одновременно ночью вышли к реке. Полк Попова был в центре, по замыслу он должен первым начать форсирование. Разведчики уже успели побывать на том берегу и теперь докладывали: пока что противник не создал организованной обороны. Надо было воспользоваться благоприятной обстановкой и перемахнуть через Южный Буг.

Темная ночь скрывала правый берег. Не дожидаясь подхода остальных сил полка, Попов приказал передовым подразделениям с ходу форсировать реку. Табельных средств для переправы не было. Использовали плоты, лодки, бревна, плетни, ворота. Надо было спешить, пока враг не укрепился, не пристрелял пологий левый берег.

В те дни Игнат Федорович был весь нетерпение и устремленность вперед. На Днепре ему не пришлось участвовать в форсировании. А как он тщательно готовился к этому! Собирал переправочные средства, выдвигал вперед лучшие роты. И вдруг, почти за сутки до выхода к Днепру, — пулевое ранение. Как ни скрывал Попов рану, без госпиталя не обошлось. Получилось так, что полк перед самым форсированием Днепра принял другой командир. К нашей всеобщей радости, Попов скоро выздоровел, вернулся в дивизию и принял свой 222‑й гвардейский полк.

И вот на нашем пути новый, по–весеннему бурный и широкий водный рубеж. Преследуя противника, мы дни и ночи вели короткие, быстротечные бои. С Поповым встречались редко, но постоянно чувствовали локоть друг друга. Я знал — Игнат Федорович находился в боевом напряжении. Таким я его запомнил еще с первых встреч в Сталинграде. Он был постарше меня годами, имел больший боевой опыт. «Когда готовишь бой, — любил повторять Попов, — продумай все его сто вариантов, а выбери один, но единственно верный». Он знал, как это делать. И сейчас, начав форсирование Южного Буга, казалось, все предусмотрел, все учел до мелочей.

Когда передовые подразделения полка Попова уже были на плаву, я начал сворачивать батальоны своего полка и выводить их на участок форсирования, чтобы сразу оказать другу боевую поддержку. Мне хотелось как можно полнее использовать опыт днепровских переправ на Южном Буге.

На фронте высоко ценятся дружба, готовность прийти на помощь в трудную минуту. Ровно год назад, в марте сорок третьего, полки, которыми командовали Попов и я, вместе вышли к Северскому Донцу. Под ногами была такая же грязь, на дорогах — распутица. От Валуек до Белгорода километров сто пятьдесят шли по бездорожью. А тут еще с ходу завязали встречный бой. Противник хотел помешать нам занять рубежи вдоль левого берега Северского Донца. Ему удалось выйти в тыл на фланги полка. Положение создалось тяжелое. И тогда Попов лично повел в атаку батальоны своего гвардейского полка, ударил противнику во фланг и перерезал пути отхода. Гитлеровцы понесли тяжелые потери и вынуждены были отойти на исходные позиции.

При встрече я крепко поблагодарил друга. «Здорово ты нас выручил, — говорю. — Долг платежом красен». А он отвечает: «Какие могут быть долги в бою. Сегодня я тебе помог, завтра — ты мне».

Так и было. Когда мы перешли в наступление под Белгородом, 229‑му полку удалось первым захватить небольшой плацдарм на правобережье Северского Донца. Батальоны Попова воспользовались переправами и под нашим прикрытием форсировали реку. Вот и сейчас на Южном Буге весь план форсирования строился на тесном взаимодействии полков и личном контакте их командиров.

С офицерами штаба я выбрался к переправе. Мартовская ночь была холодной, от реки тянуло сыростью. Небо озаряли редкие вспышки стрельбы. Попова я нашел в небольшом овражке, возле самого уреза воды. В окружении офицеров штаба и связистов он руководил переправой подразделений.

Обрадовался Игнат Федорович моему появлению. Возбужденный и в то же время деловой, сосредоточенный, он сообщил:

— Можешь поздравить — передовой батальон уже на том берегу…

Противник вел слабый огонь, видимо, не ожидал, что наши части с ходу начнут форсировать широкую весеннюю реку. Снаряды рвались где–то за спиной или плюхались в воду впереди нас.

Пока что все складывалось удачно. Еще час–второй — и к утру полк Попова основательно зацепится за тот берег. А за ним и я начну переправу. Надо было оборудовать где–то поблизости пункт управления. Вместе с офицерами я отошел в балочку, находившуюся в сотне метров от переправы.

В это время совсем недалеко разорвался тяжелый снаряд. Вижу, бежит солдат и что–то кричит. Посылаю офицера узнать, что произошло. А случилось непоправимое. Прямым попаданием снаряда в овражек, где находился пункт управления полка, смертельно ранен Попов, убито и ранено человек десять солдат и офицеров. Кроме всего нарушены управление и связь с подразделениями.

Я застал Игната Федоровича еще живым. Его грудь пробил осколок. Попов лежал на плащ–палатке, голова повернута в сторону реки. Говорить он не мог, в груди что–то хрипело и булькало. В темноте я не разглядел его глаз, лишь молча пожал чуть приподнятую руку. Санитары сразу же увезли раненого в медсанбат, который находился в селе Благодатное. Там мой боевой друг и скончался.

В ту ночь главные силы нашей дивизии форсировали Южный Буг. Утром завязали бой на правом берегу и сбили противника с его позиций. Все эти дни невидимая тяжесть сжимала сердце. Ни горячка боя, ни подстерегавшие каждую минуту опасности не могли заглушить горечь потери. Сколько их, славных и верных боевых друзей полегло на долгом пути войны!

…Через много лет мне удалось побывать в Благодатном. В школьном музее я увидел пластинку из латунной гильзы, на которой то ли ножом, то ли штыком было выцарапано: «Гвардии подполковник И. Ф. Попов. Март 1944 г.».

Табличку с могилы моего друга после перезахоронения оставили в школьном музее. В 30-летие освобождения жители села Семеновка одну из улиц назвали именем И. Ф. Попова. Это имя носит и пионерский отряд местной школы.

Мы побывали на месте бывшей переправы, нашли тот самый овражек. Склонив голову, долго стояли, размышляя о прошлом, о той далекой мартовской ночи.

А по Южному Бугу плыли венки. Это местные жители опускали их в воду, отдавая дань павшим в боях.

ФОКШАНСКИЕ ВОРОТА

Но как жизнь на земле дорога,

Лучше многих известно пехоте.

А. Ивушкин

Сколько бы ни прошло лет с того дня, когда я впервые услышал название румынского городка Тыргу — Фрумос в предгорьях Карпат, оно всегда отзывается в моем сердце болью и гордостью.

К маю сорок четвертого части нашей дивизии вышли к Государственной границе СССР. Каждый хутор и деревню, каждую высотку брали с боем, за каждую сотню метров платили жизнями.

В то раннее майское утро 229‑й гвардейский полк продвинулся вперед всего на два километра. Батальоны заняли лощинку между высотами и, натолкнувшись на сильно укрепленный район противника, попали под губительный огонь вражеских дотов.

Так называемые Фокшанские ворота прикрывали стокилометровый проход между отрогами Восточных Карпат в глубь Румынии. Командование противника было уверено в неприступности Тыргу — Фрумосского укрепрайона.

— Да, крепкий орешек! — изучая первые донесения разведчиков, качали головами командиры полков, собравшиеся на короткое совещание в штабе дивизии. — С ходу не расколешь. Но расколоть надо!

О том, что представлял собой весь укрепрайон, мы узнали позже. Это была действительно серьезная преграда. Мощные доты были в шахматном порядке расположены по склонам господствовавших над местностью холмов, и линии их убегали в глубину обороны. Доты связывала друг с другом многослойная огневая система и подземные ходы. Лобовая стена железобетонного подземного сооружения имела двухметровую толщину. Сверху бетонное перекрытие было обваловано трехметровой земляной насыпью. У каждого дота — несколько пулеметных амбразур, бойницы для стрелкового оружия, выдвижные бронеколпаки со скорострельными орудиями. В подземной железобетонной крепости–редуте находился гарнизон численностью до взвода, состоявший из отборных румынских войск с немецкими инструкторами. За передней полосой через каждые один–два километра — новые укрепления на отсечных позициях. И так — до двенадцати километров в глубину. С тыла укрепрайон подпирали гитлеровские танковые и моторизованные части.

Казалось, неприступнее рубежа не найти, враг все использовал и предусмотрел. Полоса укрепрайона тянулась по гребням высот без малейших щелей в «Фокшанских воротах».

Наши войска находились на равнинной, местами заболоченной местности. Вдоль линии холмов протекала речушка с трясинными, почти непроходимыми для танков берегами.

229‑му гвардейскому полку достался участок, в котором насчитывалось около двадцати крепостей–дотов.

Гвардейцы получили приказ перейти к жесткой обороне и начать тщательную подготовку к прорыву Тыргу — Фрумосского рубежа.

Решили зарываться в землю и метр за метром постепенно приближаться к дотам; ночью рыли траншеи в направлении к противнику, днем, если позволяла обстановка, делали «усы» — поперечные отсечки–ответвления. Выброшенную землю тщательно маскировали. Это называлось рыть «сапой». Каждая такая «сапа» была шириной в двести–двести пятьдесят метров, а на участке их было четырнадцать. Наши инженеры подсчитали: за три с половиной месяца саперной лопаткой было вырыто 60 километров траншей и ходов сообщений.

На переднем крае разведка круглые сутки прощупывала вражескую оборону, изучала систему и режим огня, подходы к дотам. Постоянно охотились наши снайперы, не давая противнику выглядывать из щелей и амбразур. А в это время сотни наших глаз, усиленные биноклями и стереотрубами, изучали каждый метр вражеской обороны, наносили на карты каждую ее деталь. В штабных блиндажах шли горячие споры, рождались и отбрасывались все новые варианты штурма. Но все сходились на том, что надо готовить штурмовые группы и отряды. В полковых тылах на местности были построены макеты вражеского укрепленного района. День и ночь проходил их «штурм», в котором участвовали все — от ездового до командира полка. Тренировками руководили лично командир дивизии и я, его заместитель. (К тому времени я сдал 229‑й полк подполковнику С. И. Гордиенко.)

О том, как брать Тыргу — Фрумосский укрепрайон, думали не только командиры. Активно работала и солдатская мысль. Хотя из окопа и траншеи не охватишь взглядом всю вражескую оборону, не проникнешь в ее глубину, но солдатская смекалка не раз помогала и при решении больших оперативных задач. Так было и на этот раз.

Сменивший меня командир 229‑го полка подполковник С. И. Гордиенко имел привычку, набив карманы душистой моршанской махоркой, пройтись на исходе дня по траншеям и ходам сообщения переднего края, поговорить с солдатами и офицерами. Невысокий и плотный подполковник слыл человеком компанейским, умел сразу найти общий язык с подчиненными.

День выдался знойный. Противник отсиживался в прохладных казематах, изредка лениво постреливая из пулеметов. Холмистый горизонт затянуло легкое марево, а небо было чисто–голубым, бездонным. Когда стихали звуки стрельбы, слышался щебет пичужек. В ходах сообщения стоял запах луговых трав. Может быть, поэтому с кем бы ни заговорил командир полка, каждый обязательно вспоминал о летней страдной поре. Вот и пожилой ефрейтор Суворов, с удовольствием скрутив из командирской моршанки толстую козью ножку, задумчиво сказал:

— Косить бы травку сейчас, товарищ подполковник, сенцо готовить. Погодка–то вон какая благодатная.

Ефрейтор Суворов был хозяином пулеметного гнезда. Его огневая точка находилась в хорошо замаскированной отсечной траншее одного из «усов». Гордиенко сразу приметил, как по–хозяйски устроена позиция пулеметчиков: удобный и широкий обзор и обстрел, рядом, под рукой, в нишах пулеметные диски и ручные гранаты, отдельно в кучке стреляные гильзы, аккуратные ниши для солдатских пожитков. Во всем чувствовалась рука бывалого солдата. Присев на приступку, подполковник собирался было похвалить Суворова за порядок, как вдруг увидел в отдельной нише два чучела, выряженных в старое солдатское обмундирование.

— А это для чего?

Суворов с хитрецой посмотрел на командира.

— Чучела–то? Вроде приманки, товарищ командир полка…

— Ну–ну! — заинтересовался Гордиенко. — И как приманиваете?

Ефрейтору, видать, давно хотелось поделиться своей задумкой. А тут сам командир полка…

— Значит, так… Берет второй номер эту чучелу и отходит по траншейке примерно за полсотню шагов от огневой позиции. Вскинет ее раза два–три над бруствером в одном месте, потом в другом. Гляди — и клюнуло: фашист тут же и застрочит. Я сразу в ответ пальну короткой очередью. Глаз у меня вострый, промашки не дам, — похвалился Суворов. — Вчера утром двоих подловил…

Гордиенко охотно слушал скорый говорок старого солдата, смотрел на его морщинистое лицо, чисто выстиранную, почти белую гимнастерку, на которой выделялся орден Красной Звезды и несколько медалей.

— А ротное начальство как смотрит на «чучелу»? — спросил подполковник.

Ефрейтор замялся.

— Наш лейтенант говорит — одно баловство.

— Ладно! — поднялся Гордиенко. — Разберемся.

Ему не хотелось принимать поспешного решения, хотя солдатская смекалка его явно заинтересовала. И тут ефрейтор, тряхнув головой, словно освобождаясь от нерешительности, заявил:

— Дозвольте, товарищ командир полка, еще досказать…

Гордиенко остановился.

— А что, если по всему фронту такое сделать? — предложил солдат. — Сколько вражин клюнет на наживку! К примеру, в одном месте врага отвлечь, а в другом послать «охотников» к дотам. И подорвать их к чертовой матери…

Подполковник одобрительно улыбнулся солдатскому предложению, но посоветовал не увлекаться «наживкой». Противник не дурак, быстро разгадает хитрость.

Щедро наделив махоркой сметливого пулеметчика, Гордиенко поспешил к командиру дивизии. Комдив выслушал рассказ о «чучелах» не без иронии: если, мол, гаубицы дотов не берут, то, может, чучелами попробуем?

Однако вскоре солдатская инициатива стала известна командарму Шумилову. В штабе армии ее оценили по достоинству. Интенданты получили срочное задание выдать подразделениям переднего края старое обмундирование для изготовления нескольких сот чучел. И пусть лежат до поры до времени. А ефрейтору Суворову за боевую инициативу и находчивость была вручена медаль «За боевые заслуги».

Тем временем подготовка к штурму шла своим ходом. Продолжались упорные тренировки штурмовых групп. Наши траншеи уже подошли к самой речушке, к подножию высоты, унизанной дотами. Ночами разведчики проникали глубоко в тыл противника, штабники заполняли на картах последние «белые» пятна. Теперь о вражеской линии обороны мы уже знали почти все: начертания траншей и ходов сообщения, системы огня, «мертвые зоны».

Появилась артиллерия большой мощности, которая несколько дней била из тяжелых орудий бетонобойными снарядами по вражеским дотам.

В полк Гордиенко прибыла специальная штурмовая рота. Она получила приказ ночью скрытно сосредоточиться в 100–150 метрах от двухбашенного дота и тщательно замаскироваться. После трех зеленых ракет рота коротким броском должна была овладеть распадком, где проходил основной ход сообщения, ворваться в него и захватить дот.

Получили приказ и остальные штурмовые отряды. Среди них особенно сложной была задача отряда гвардии капитана Романько — штурм господствующей высоты.

Я хорошо помню тот день, 19 августа. В 15 часов 32 минуты сотни орудий разных калибров открыли шквальный огонь по обороне врага. Одновременно велась стрельба и дымовыми снарядами: их разрывы накрывали черным дымом вражеские амбразуры, мешали неприятелю вести наблюдение и огонь. Затем появились наши славные «илы>, обрушившие на доты бомбовый груз. А через полчаса мощный массированный огневой удар по намеченному для прорыва участку укрепрайона завершился залпами «катюш».

После этого враг, конечно, ждал атаки. На отдельных участках переднего края раздалось мощное солдатское «ура!». И тогда над траншеями, имитируя атаку, забегали… чучела. В ответ ожили огневые точки противника. И хотя их огонь оказался не столь сильным, все же он мог бы сорвать нашу атаку, будь она реальной. Пока противник, оглушенный огневым налетом, приходил в себя, наши штурмовые группы двинулись на штурм высоты и блокировали первые доты. Специальный отряд уже вел бой в ходах сообщения и под землей. А над одним из дотов уже взвился красный флаг.

До самой глубокой ночи продолжалась яростная, ожесточенная схватка. Ни одна подземная крепость не сдалась без боя. Особенно упорно сопротивлялся гарнизон одного из вражеских дотов (как потом оказалось, в нем размещался командный пункт участка). И тогда сапер сержант Григорий Рубанюк, попросив товарищей отвлечь огонь противника, скрытно пополз к доту с ящиком тола. Отважный сапер подобрался к самой амбразуре, зажег подсоединенный к толовым шашкам со взрывателями бикфордов шнур и быстро отполз в воронку от бомбы. Раздался огромной силы взрыв. Когда рассеялся дым, из пролома появился белый флаг, и начали выползать оглушенные вражеские солдаты во главе с офицером.

…Лишь на третий день штурма были прорваны укрепления «Фокшанских ворот». На выручку оборонявшимся поспешили немецко–фашистские части. Многочисленными контратаками они пытались восстановить утраченное положение. Однако все их попытки оказались безуспешными. Наши войска с ходу форсировали реку Сирет и вышли на оперативный простор.

Так, взломав вместе с другими соединениями 7‑й гвардейской армии Тыргу — Фрумосские железобетонные «ворота», 72‑я гвардейская стрелковая дивизия помогла решить главную задачу на важнейшем направлении фронта — окружить и разгромить ясско–кишиневскую группировку врага.

Перед советскими войсками открылась дорога к границам хортистской Венгрии.

Через несколько дней стало известно: Румыния, бывший союзник фашистской Германии, объявила ей войну, в Бухаресте вспыхнуло восстание, руководимое народно–патриотическими силами.

БРОСОК ЧЕРЕЗ УЩЕЛЬЕ

Расчетливо военную матерость

Во мне чеканил взводный командир.

Я. Козловский

В Карпатах стояла ранняя осень, она позолотила горные леса и кустарники. Но гвардейцам некогда любоваться красотами. Полки дивизии взбирались на крутые перевалы, скатывались в глубокие долины. Орудия и машины часто перетаскивали на руках. Противник упорно цеплялся за немногочисленные дороги, выгодные высоты, взрывал мосты и переправы, устраивал завалы.

Нередко путь наступавшим частям преграждали бурные горные речушки. Они с клекотом прорывались сквозь ущелья, лихо перебрасывали свои воды через валуны, прижимались к каменистому ложу отвесных скалистых берегов. Помеченные на карте тоненькими голубенькими жилками, эти речушки после осенних дождей представляли серьезную преграду. Одна из них оказалась в полосе наступления яашей дивизии.

К счастью, в спешке противник не успел взорвать каменный мостик, переброшенный через горную речку. И этим воспользовались роты передового батальона. Перемахнув ночью вслед за отступавшим вражеским арьергардом через русло реки по каменному мосту, они зацепились за противоположный каменистый, весь в валунах, берег. Опомнившись, противник начал обстреливать подступы к мосту из минометов. Смельчаки оказались отрезанными от своих, без связи, боеприпасов, продовольствия и огневой поддержки. В штабе полка не могли точно сказать, где обороняются роты, насколько велик был занятый ими плацдарм.

Начальник связи дивизии капитан М. П. Гуськов срочно вызвал командира взвода связи лейтенанта Л. А. Янкелевича, который не раз выполнял задания, требовавшие смекалки и находчивости.

На ходу одергивая гимнастерку, Янкелевич явился на вызов. За худощавым, похожим на подростка чернявым лейтенантом гулко топали четыре связиста.

— Вот и хорошо, что не один, — не дослушав доклада, сказал капитан Гуськов. — Есть срочное задание…

В горах долгим эхом перекатывалась пушечно–пулеметная пальба. Это где–то на флангах гвардейцы сбивали очередной фашистский заслон.

Связисты внимательно слушали капитана, изредка посматривая на запад. Задание было не из легких. Здесь нужно пораскинуть умом, проявить солдатскую сноровку.

Когда остались впятером: лейтенант Янкелевич, Анатолий Крамаренко и три Ивана — Олейник, Давыденко и Слесаренко, Анатолий нетерпеливо спросил:

— С чего начнем?

Он держал в руках катушку с зеленой жилкой провода и полевой телефонный аппарат в парусиновом чехле.

— Надо место осмотреть, — рассудительно сказал Давыденко.

До слуха доносился бурный говорок реки, ее шум часто перекрывали раскаты близких взрывов.

— Верно, — поддержал лейтенант. — Выдвигаемся к мосту.

Через несколько минут, скрываясь за прибрежными валунами, они залегли в полусотне метров от реки. Противник, видимо, заметил движение и, усилив минометный огонь, поставил на подходах к мосту густой частокол взрывов. Помощник командира взвода Иван Олейник жарко зашептал, словно противник на том берегу мог слышать его голос:

— Товарищ лейтенант, вброд — ни–ни… Сшибет! Видите — камни ворочает. Надо по мосту, пока немец его не разрушил. Броском…

Осторожный Крамаренко охладил его пыл:

— И попадешь под мину — ни тебя, ни связи. Надо в сторонке поискать брод.

— Хе, брод–бутерброд! — насмешливый Слесаренко с ходу отверг такое предложение. — У реки в оба конца отвесные берега. Что вверх, что вниз по течению — одна картина. Да и наши держат оборону где–то рядом, у моста. Пробиваться надо к ним, а не к фашистам в лапы.

— Только через мост! — упорствовал Олейник. — Они, видать, мост хотят сохранить: видишь, лупят рядом, а мост не трогают.

Его догадка была справедлива. Дивизия отрезала отход некоторым частям противника, и они, конечно, попытаются прорваться. А тогда им понадобится мост.

Янкелевич понимал: в привычном споре хлопцы лихорадочно ищут выход. Если б хоть темноты дождаться. Но стоял холодноватый осенний полдень, а с десантом приказано связаться к исходу дня.

Слушая предложения связистов, лейтенант молча наблюдал за разрывами мин. Видать, у противника их большой запас. Мины взрывались полукольцом у моста, осколки вместе с мелкими камнями часто свистели над головами. Вначале взрывы казались беспорядочными. Но потом Янкелевич уловил в их чередовании какую–то систему. Положив перед глазами часы с секундной стрелкой, засек время. Первый взрыв раздался через 30 секунд, второй — через 25, третий — через 20. Потом все повторилось. Лейтенант представил себе, как действуют расчеты вражеских минометов: методически, не спеша и не замедляя темпа, размеренно заряжают минометы, ведут огонь. Показал на часы Олейнику:

— Смотри — налет через каждые 20–30 секунд.

Иван вопросительно поднял глаза: «Ну и что?» Но вот лицо его озарилось догадкой…

— До войны стометровку я пробегал за пятнадцать секунд! — с жаром зашептал помкомвзвода. — Не рекорд, конечно, но попробовать можно. Мост имеет метров тридцать, да до него полсотни…

Связисты придвинулись поближе, и лейтенант изложил замысел. Двадцати секунд, если брать самый короткий промежуток между взрывами, должно хватить, чтобы преодолеть если не весь мост, то хотя бы его «мокрую» часть над водой.

— Но ведь мы с «катухой», — Крамаренко указал на кабель. — Ее на полной скорости не раскрутить…

Янкелевич подумал, оглядел каждого из связистов.

— Значит, так… Я бегу впереди с телефонным аппаратом, рядом со мной, вплотную к правой стороне моста, — Крамаренко с «катухой». Правая рука занесена за перила и быстро разматывает кабель. Олейник подхватывает его и через каждые пять–шесть метров цепляет к кабелю камни–грузила, — лейтенант нащупал рукой один из таких камней, килограмма три весом, обмотал его обрывком провода и быстро сделал петлю. — Слесаренко бежит следом и подает камни. Задача ясна?

— А я? — спросил Давыденко.

— Замыкающим… Если заденет кого, быстро на его место.

Еще раз сверили по секундной стрелке интервалы между разрывами. Они не изменились. Подобрали с десяток увесистых булыжников для грузил, обмотали их проволокой, сделали петли, распределили между собой снаряжение.

— Приготовились!

Янкелевич поднял руку. Недалеко от моста раздались взрывы. Не успели осесть пыль и дым, как связисты рванулись вперед.

Они не слышали топота своих сапог по настилу моста, шума реки под ними. Кабель невидимой нитью падал в бурный поток, камни почти неслышно плюхались в воду. Она подхватывала их, но отнести далеко не успевала — кабель цеплялся за каменистые выступы и ложился на дно.

Над головами раздался пронзительный свист мины. Связистов как ветром сдуло вниз: конец моста упирался в крутой берег. Лишь замыкающий Давыденко угодил в воду. Его сразу подхватил Олейник.

— Ух, и холодная! — Давыденко скинул полные ледяной воды сапоги.

— Кажется, пронесло! — повеселел лейтенант. Потом добавил с тревогой: — Неужели заметили, гады?

Минуты три, нарушив всякие интервалы, бушевал шквал огня. Взрывы плясали на двух берегах, но не задевали моста, под которым укрылись связисты. Потом все стихло. Олейник подергал кабель: нет ли обрыва? Провод лежал хорошо, можно подключать аппарат.

Через полчаса телефонная связь с десантом была установлена. На наш берег десантники передали координаты вражеских огневых точек, и дивизионная артиллерия обрушила на них свой огонь. А ночью на плацдарм переправились основные силы полка, сбившие к утру еще один заслон противника.

КАК СЕРЖАНТ СМИРНОВ НА ФРОНТ БЕЖАЛ

Парня встретила славная

Фронтовая семья.

М. Исаковский

Лучше всего эту историю передать устами самого сержанта Смирнова. Так, как он рассказывал ее нам в полку…

— Выписали меня из тылового госпиталя после лечения, вручили предписание явиться в запасной полк. Врач–старичок (сестра рассказывала: два его сына погибли на фронте) напоследок пощупал лиловые рубцы от осколков, подбодрил: «Через недельку–другую синюшник пройдет и рубчики разгладятся. Для войны, сержант, ты годен».

Раз годен, думаю, так что же мне по тылам слоняться? Да и заикнулся насчет родного полка, который как раз со Вторым Украинским фронтом выходил на венгерские равнины. Врач поднял на меня усталые глаза и говорит:

— Не положено, сержант. Для солдата каждый полк — родной. Если начнем мы прямо в полки и дивизии давать предписания, вы же все дороги забьете…

Что верно, то верно: каждый фронтовик после ранения норовит возвратиться в свою боевую семью. А я и подавно. Шутка ли: со своим 229‑м гвардейским стрелковым шел от Волги, почти вышел к государственным границам родной державы. И тут меня горячим осколком… Высотку мы брали. А она вся в дзотах, огневых точках. Я отделению командую: «За Родину! За партию! Вперед!» И сам, конечно, показываю пример. Тут–то снаряд и брызнул осколками.

Потом, уже в медсанбате, узнал: высотку мы взяли, меня даже к ордену представили. Гуляет где–то по штабам мой орден. Может, и в госпиталь придет. А меня и след простыл.

Вышел я из госпитальных ворот, забросил за спину «сидорок» с трехдневным сухим пайком и сменой белья и думаю: как же дальше быть? Запасной полк по левую руку, дорога ведет прямо в тыл. По правую руку фанерные стрелки указывают: столько–то километров до Берлина, Будапешта, Вены и других ближних европейских столиц.

Дело было под вечер, солнце спряталось за огромную тяжелую тучу. Смотрю на нее и думаю: где–то мои однополчане? Небось, фашистского зверя в его берлоге бьют. В воздухе уже победой пахнет! И так явственно услышал я тот запах, что, кажется, пешком пошел бы к своим!

Вдруг слышу за спиной:

— Куда, служивый, путь–дорогу держишь? Решаешь, куда лучше повернуть: на фронт или в тыл?

Я прямо–таки онемел. Смотрю, пожилой старшина глядит на меня. Глаза у него веселые, понимающие.

— Ну как, угадал? — смеется. — Потому что сам такое пережил. У фронтовика после госпиталя все мысли о том, как в свою часть попасть.

Тут я и решил: семь бед — один ответ. Дальше фронта не пошлют, меньше винтовки не дадут. Прикинул: до линии фронта верст триста с гаком. А там выйти бы только на свою гвардейскую дивизию. Там я, почитай, дома. Там в обиду не дадут, мое командование направит куда нужно бумагу: так, мол, и так, сержант Смирнов Дим Димыч снова воюет: просим не считать его без вести пропавшим.

Дим Димычем меня звали в роте. Выговаривать вроде лучше, чем Дмитрий Дмитриевич. Хотя по отчеству меня и величать еще рано: двадцать первый всего. Два из них воюю. Ростом хоть и не вышел, а смелость солдатская при мне. Имею два ордена и три медали. Родом из Донбасса, из города Авдеевки. Жаль, не пришлось участвовать в его освобождении. Но зато помогал ломать хребет врагу на Курской дуге, освобождал Белгород,

Харьков, форсировал Днепр. И все — со своим стрелковым гвардейским полком. Как же мне не стремиться опять в 229‑й, если я в нем кровь пролил?

Однако солдату–одиночке на дороге к фронту много рогаток поставлено. Это я сразу понял по тому, как строго документы проверяют. Особенно придирчива военно–дорожная комендатура.

Но на первых порах мне везло в прямом и переносном смысле. Километров двести отмахал по железной дороге на тормозной площадке вагона. На одной из станций офицер посмотрел мои документы, спросил, куда держу путь, Я и назвал фронтовой запасной полк. А где он находился, уточнять не стал: сегодня он мог быть в одном месте, завтра — в другом.

После железной дороги пришлось добираться на попутках. А для машин на всех прифронтовых перекрестках стоят контрольно–пропускные пункты, КПП. На первом же из них мне сообщили:

— Не туда, сержант, едешь. Тебе в тыл надо, а ты к фронту навострился. Ну–ка, объясни?

Чувствую: «горю»… Лейтенант, видать, добрый служака, с хитрецой. Смотрит понимающе мне в глаза, словно говорит: «Что, попался, голубчик?»

— Все правильно, товарищ лейтенант, — отвечаю как можно спокойнее. — Снялся с того места мой запасной, передвинулся ближе к фронту, разместился по соседству с Н-ской дивизией.

— Откуда тебе это известно? — насторожился лейтенант.

— Вчера вечером на продпункте встретил сослуживца капитана Одинцова. Вот он и дал справку, где надо полк искать.

Одинцова я, конечно, придумал. Вижу, вроде заколебался лейтенант. Значит, надо ковать железо.

— Капитан говорит: «Подожди денек, справлюсь с делами, вместе поедем». А чего ждать? Я и так измучился после госпиталя на путях–дорогах. Быстрее бы к своим пробиться.

Решил лейтенант: не к теще на блины едет сержант. Там, на переднем крае, в таких особая нужда. Когда доставал я красноармейскую книжку, грудь приоткрыл, чтобы, значит, заметил офицер блеск благородного металла. Вижу, смягчился вроде.

— Ладно, — говорит, — ищи свой полк. Желаю удачи.

Посадил он меня на попутную машину и даже сказал, где лучше сойти.

Только рано я радовался. Не успел на следующем перекрестке соскочить на землю, как попал на очередной КПП. Слышу — артиллерия ухает, значит, передний край совсем недалеко! Глядь, передо мной вырос старшина. Ну точно с плаката сошел: дородный, плечистый, с черными усами. На груди и наград много, и ленточек за ранения хватает.

— Эй, сержант, предъяви–ка документы! Посмотрел их, покрутил в руках и сказал, растягивая слова:

— Та–а–к-с… Значит, родной полк ищешь?

— Так точно, товарищ старшина! — бросаю ладонь к пилотке. — Вот он, голосок подает! — Пытаюсь шуткой смягчить сурового начальника КПП и киваю в сторону недалекого грома.

— По–нят–но, — подытожил старшина, разгладив усы. — Не ты первый, не ты последний. Скоро таких целый взвод наберется. Вот вместе и отправитесь на передовую. Желание ваше, как видишь, будет исполнено.

Эх, думаю, крупно не повезло. Что предпринять? Решил идти напролом.

— Эт–то что же такое получается? Спешу в свою родную часть, а меня вроде в штрафную, как того дезертира? Часть–то моя совсем рядом…

Вижу, бью мимо цели. Видимо, старшина к таким атакам привык, не реагирует. Кивнул двум солдатам с автоматами:

— Покажите сержанту, где переночевать. Да на довольствие поставьте.

Захожу в домик у дороги, а там уже человек двадцать: стрелки, артиллеристы, танкисты, саперы… Кто от части отстал, а кто из медсанбата. Но на КПП для всех один приказ и один закон.

— Нашего полку прибыло! — пошутил один из артиллеристов, увидев меня. — Люблю пехоту. Ел сегодня, сержант?

— Нет, — докладываю. — И сухари на исходе.

— Ничего, подхарчим. Бери котелок и иди на кухню. Она через три дома налево. А вещмешок здесь оставь…

Отвязал я котелок от вещмешка и вышел. Кухню нашел быстро, подкрепился перловой кашей. А что, думаю, если рисковать, так уж до конца! «Сидорок» мой пусть остается здесь, богатства в нем как кот наплакал. Теперь к переднему краю можно на голос выйти: ночью слышно, как пулеметы лают. Эх, была не была, а добрая ночь — солдату союзник.

До самого утра шел но дороге. Дважды натыкался на шлагбаумы и аккуратненько их обходил. А к утру вижу — дымит кухня. Подхожу поближе, смотрю: повар орудует черпаком.

Увидел меня с котелком, отозвался басом:

— Рано, рано… Еще каша не упрела…

— Да мне не каша твоя нужна, — говорю, — 229‑й полк ищу.

— Как раз на него и вышел. Минбатарея здесь.

Хлопнул я котелком о землю да как закричу:

— Ура! К своим вышел!

Повар так и застыл с черпаком, смотрит на меня онемело: чему это сержант так радуется?

— Друг ты мой! — говорю. — Я же из тыла, из госпиталя! Восемь дней на фронт пробираюсь…

К рассказу сержанта Смирнова добавлю: до конца войны он сражался в родном полку, с ним и Победу встретил.

И ОСТАЛСЯ СЫН…

Как быстро вырастают дети!

И тот июнь был так давно,

Когда их не было на свете.

А. Николаев

Где–то в середине шестидесятых годов в газете «Красная Звезда» я прочитал небольшую заметку «Сын Героя». Словно током ударило после первых строк: «В одном из военных округов в Н-ской артиллерийской части служит наводчиком орудия рядовой М. Дьякин, сын Героя Советского Союза…»

И сразу память унесла в далекие годы. А было все словно вчера…

…В начале 1945 года после лечения в московском госпитале я уезжал на фронт. И вот на одной из столичных улиц нос к носу встретился с Михаилом Дьякиным. Ладный, представительный, в майорских погонах, он обхватил меня железными объятиями и долго тряс руки, приговаривая:

— Вот это встреча!.. Надо же такому случиться!

Дело в том, что Михаила я знал еще из мест, где формировалась наша дивизия. Был он тогда типичным крестьянским парнем, ходил вразвалочку; на круглом, открытом лице часто появлялась доверчивая улыбка. По поводу, а иногда и без повода любил рассказывать: «Вот у нас в Ельце…» Затем он стал начальником артиллерии в полку, которым я командовал. Вместе прошли от Сталинграда до Южного Буга. Так что было чему обрадоваться.

— Как ты оказался в Москве? И как там в твоем Ельце? — наперебой задаю вопросы.

— В Ельце у меня жена осталась. А я здесь на курсах знания повышал. Отозвали меня после боев в Трансильвании. Езжай, говорят, учиться. Словно у нас на фронте мало этой учебы — на пять аттестатов зрелости хватит. Жаль, вас не было, в госпитале лечились.

— Долго еще учиться?

— Закончил! — с облегчением сообщил Михаил. И тут же добавил огорченно: — Назначают начальником артиллерийского полигона в тылу. Говорят, нужен опытный фронтовик. А с Золотой Звездой — еще лучше. Прошусь в дивизию — не отпускают.

— Тогда пошли со мной! — заявил я решительно. — Вместе начинали войну, вместе ее и кончить должны.

На московских улицах пахло крепким морозцем. В столице по всему чувствовались боевые успехи наших фронтов: все чаще гремели победные салюты. Слушая в госпитале сводки, раненые просили врачей ускорить лечение и выписку, рвались на фронт, в свои части. Неужели в управлении кадров не уважат просьбу двух фронтовиков, двух Героев Советского Союза?..

На второй день мы выехали с Михаилом на запад догонять далеко ушедший фронт. Добирались долго: поездами, попутными машинами, даже пешком. И догнали–таки нашу дивизию под Будапештом. Майор Дьякин получил назначение командиром артиллерийского дивизиона, а я — заместителем командира дивизии.

Между боями мы часто встречались, обменивались новостями. Однажды, весь светясь от радости, Михаил смущенно сообщил:

— Получил письмо из Ельца. Жена пишет: скоро у нас будет сын!

Открытое лицо майора Дьякина выражало счастливое удивление. Он был твердо убежден, что родится сын…

Стоял апрель сорок пятого. Наша дивизия вела бои в Австрии. В районе небольшого городка Цистердорф никак не удавалось сбить противника с небольших высот. Весь день шла яростная артиллерийская дуэль. Мой наблюдательный пункт расположился на возвышенности, а рядом, на пологом ее склоне, размещался НП командира дивизиона майора Дьякина, умело руководившего огнем своих батарей.

Почему–то мне вспомнилось форсирование Днепра, Тогда начарт полка, преодолевая неимоверные трудности, сумел вместе с головными ротами переправить на правый берег полковые минометы и орудия. В тот момент, когда пехота только выходила из воды, артиллеристы уже прикрывали ее огоньком. Не было у пехоты более верного и надежного боевого друга, чем полковая артиллерия. И тогда, в первый день боев на правобережье, мы удержали плацдарм только благодаря командирскому мастерству Дьякина, искусству его артиллеристов и минометчиков. Там, на Днепре, Михаил Дьякин и стал Героем Советского Союза.

Вот и под Цистердорфом наша артиллерия не жалела огня. От противника, державшего рубежи на противоположных высотах, наши войска отделяла широкая долина. Трудно пришлось бы пехоте при штурме вражеских позиций, не будь надежной огневой поддержки.

Солнечным апрельским утром началась вражеская контратака, в долину сползали «тигры» и «фердинанды». Длинноствольные пушки вели яростный огонь по нашим позициям. И здесь случилась беда: танковый снаряд угодил в НП, где находился майор Михаил Дьякин. Еще не успев понять, что случилось, я оторопело смотрел на развороченный НП, на разбитую рацию, на обрывки телефонных проводов…

Останки Героя Советского Союза майора М. Дьякина похоронили в Вене…

И вот — заметка в «Красной Звезде». Значит, не ошибся Михаил — у него родился сын. И назван тоже Михаилом. Став солдатом, он овладел артиллерийской профессией отца. Служил отлично, был одним из лучших наводчиков батареи, свято берег славное имя отца–героя.

Через некоторое время мне довелось встретиться с Михаилом. Он оказался простым скромным парнем. Меня поразило его удивительное сходство с отцом: такой же круглолицый, такая же мягкая, добродушная улыбка, тот же открытый взгляд… Не зря Михаил Дьякин в свое время так радовался будущему сыну, так ждал его. Сын оправдал его надежды.

СЕДОЙ ЛЕЙТЕНАНТ

Мне б только

До той вон канавы

Полмига,

Полшага прожить.

П. Шубин

Дважды снаряд в одну воронку не попадает — так учили новичков опытные солдаты. Однако не фронте бывало всякое…

Это случилось на венгерских равнинах в начале февраля сорок пятого. Противник танковым тараном проломил оборону одной из частей нашей дивизии и прорвался в ее тылы.

Командир огневого взвода минометной батареи лейтенант Григорий Волков, расстреляв последние мины, вместе с ездовым грузил на повозку ствол, опорную плиту и двуногу–лафет 82‑миллиметрового миномета. Рядом отбивалась наша пехота, и лейтенант в грохоте боя не расслышал близкой беды. Из–за лесопосадки внезапно вынырнула желто–зеленая морда вражеской «пантеры». Длинный пушечный хобот, раздвинув тонкие деревца, нагло нащупывал цель.

— Гони! — крикнул Волков ездовому.

Пожилой солдат хлестнул вожжами по крупам лошадей, и они так лихо рванули с места в галоп, что лейтенант едва успел вскочить в повозку.

Солдат стоял во весь рост и покрикивал на лошадей. А они неслись по ровному полю, вытянув шеи, разбрасывая мерзлую землю из–под копыт. Незакрепленная минометная труба билась о борта повозки, подпрыгивая вместе с тяжелой плитой, когда колеса наскакивали на кочки и рытвины.

Лейтенант Волков повернул голову и увидел, как сорокапятитонная «пантера» утюжила огневую позицию, которую только что занимали минометчики.

Лошади неслись вскачь, и расстояние между повозкой и танком с каждой минутой увеличивалось. Но вот башня «пантеры» повернулась, пушечный ствол стал нащупывать повозку. Первым желанием Волкова было соскочить на землю и спрятаться в какую–нибудь щель, но поросшее жухлой травой поле было ровным, как стол. Да и поздно уже: из танковой пушки блеснуло пламя. Совсем рядом взорвался снаряд. Колесо, подскочив метра на два, покатилось по полю. Взрывная волна подбросила лейтенанта, и он вылетел из повозки.

Очнулся Волков от резкой боли в плече. Успел заметить, как обезумевшие лошади мчались вперед и повозка, словно птица с подбитым крылом, чертила осью мерзлую землю, оставляя на ней извилистый след. Солдат–ездовой, видимо, погиб при взрыве.

В этот момент послышался угрожающий грохот. Вражеский танк шел прямо на Волкова.

Превозмогая нестерпимую боль, лейтенант вскочил и, почти не чувствуя ног, побежал туда, где должны были находиться огневые позиции артиллерийского полка. На бегу Волков жадно искал глазами хоть какой–нибудь ориентир, хоть какую–нибудь примету позиций. А спиной, всем телом чувствовал нацеленные стволы пушки и пулемета.

Танк был уже в сотне метров. Волков старался бежать не прямо, а зигзагами, чтобы помешать прицельному выстрелу. Мелькнула мысль — на зигзаги уходят время и силы, не лучше ли бежать прямо? С каждой секундой тело ждало горячей пулеметной очереди или тугой волны снарядного взрыва. Но вражеское орудие и пулемет молчали. Зато все слышнее, все громче гремел угрожающий лязг гусениц. Повернув на бегу голову, Волков отчетливо увидел траки гусениц, отверстия орудийного надульника, хищное пулеметное рыльце. «Значит, хочет раздавить…» — обожгла мысль. И ноги стали еще тяжелее. Лязг гусениц все приближался. Казалось, уже слышится запах выхлопных газов. А вокруг ни бугорка, ни окопчика, хотя бы маленького, чтобы спрятаться или попытаться обмануть врага.

На какой–то миг лейтенанту показалось, что он стоит на месте, хотя от бега спирало дыхание и темнело в глазах. Пот ручьями заливал лицо, мокрая гимнастерка прилипла к телу. Хотел было сбросить на ходу шинель, но это задержало бы на какие–то секунды бег. И Волков, не останавливаясь, мчался дальше. По грохоту можно было определить — танк шел метрах в тридцати, и это расстояние с каждой секундой сокращалось. Теперь лейтенант лишь опасался того момента, когда смрадное чудище приблизится вплотную и надо будет повернуться, чтобы встретить смерть лицом к лицу.

Вдруг появилась предательская мысль: а стоит ли бежать дальше? И куда? Может, достать пистолет и — конец страху? Но что–то было сильнее этой мысли, и оно несло и толкало вперед — видно, еще теплилась надежда на спасение.

Где же огневые позиции артиллеристов? Справа или слева? И есть ли кто на них? Утром позиции нещадно бомбила фашистская авиация, по ним прошелся артналет. Ездовые, доставлявшие боеприпасы, сообщили: артиллеристам сильно досталось, их окопы и ровики перепаханы воронками, много убитых и раненых.

Наконец впереди мелькнули брустверы, оттуда кто–то выглянул. Или показалось? Волков берет левее, туда, где что–то мелькнуло. До окопа осталось метров двадцать. И вдруг в металлический лязг ворвался решительный голос:

— Лейтенант! Беги, как бежал! Слышишь?!

Преодолев страх смерти, он повернул вправо, мимо спасительного окопа, и сразу же услышал из–за бруствера резкий хлопок орудийного выстрела. Позади что–то сильно, со звоном звякнуло, словно в неподатливый металл вонзилась заноза.

Лейтенант, обернувшись, увидел, как остановился вражеский танк и из его левого борта полыхнул язычок пламени. Быстро увеличиваясь, оно охватило весь борт и перебросилось к башне.

Волков упал на землю, судорожно хватая воздух. Все его тело дрожало от напряжения. Но в голове билось ликующее: «Жив! Жив! Жив!»

Раздался выстрел танка. Лейтенант глянул в сторону окопа. Вражеский снаряд разорвался недалеко от пушки. Но прогремевший второй ее выстрел был вновь точен. «Пантера» окуталась дымом, сквозь который прорвался огонь. «Ага, подбили!» — беззвучно закричал Волков.

Гитлеровцы, открыв люки, пытались спастись, но по броне танка гулко застучали автоматные очереди.

Волков с трудом поднялся и, шатаясь, подошел к артиллеристам. Первым он увидел капитана с оторванным на одном плече полевым погоном. Правая рука безвольно повисла, с нее капала кровь. Капитан, казалось, не обращал на это внимание; сидя на погнутой станине орудия, жадно, глубокими затяжками курил. Рядом лежал автомат.

Второй артиллерист, низенький солдат неопределенного возраста, был, видимо, контужен. У орудия оказался разбитым прицел, а щит продырявлен и погнут. Наводку капитан делал, наверное, через канал ствола, в упор.

При виде лейтенанта капитан попытался улыбнуться. Но губы на черном от копоти лице не слушались его. Волков скорее догадался, чем расслышал, о чем хотел спросить капитан. Прерывисто дыша, лейтенант сообщил:

— Б-батарея мин–номет–тная п–погиб–бла…

К своему удивлению, Волков почти не услышал своего голоса, он показался ему глухим и чужим. А неожиданное заикание угнетало еще больше.

Но капитан все–таки улыбнулся. С трудом поднялся, хрипло сказал:

— Дело сделано… Теперь можно и отойти…

Подошел солдат, тронул капитана за правый рукав шинели. Капитан, видимо, только сейчас почувствовал боль и дал перевязать рану. После этого они втроем пошли в тыл, навстречу угасавшему дню…

Только к утру лейтенант Волков нашел остатки своей минометной батареи. Ее командир лейтенант Евсютин широко раскрытыми глазами смотрел на приближавшегося друга. Обхватив его за узкие плечи, чуть отстранил от себя:

— Да ты седой, Гриша!

Волков тронул себя за голову, словно проверяя седину наощупь.

Прошло несколько дней, и на долю лейтенанта Волкова выпало еще одно испытание. К тому времени полки дивизии уже остановили врага и заделали брешь в обороне. В ответ гитлеровцы начали усиленно бомбить позиции наших войск. Один из ударов вражеской авиации пришелся на минометную батарею, которая перед этим пополнилась людьми и минометами.

В это время лейтенант Волков отправился на полковой КП. Увидев, как фашистский «юнкерс» сбросил на огневые позиции его батареи кассеты с гранатами, решил возвратиться, чтобы помочь пострадавшим. Вдруг самолет круто развернулся и на бреющем пошел навстречу одинокой фигуре, бежавшей по открытому полю. Видимо, у фашистского летчика пробудился азарт сорок первого года, когда в трудные дни нашего отступления гитлеровцы охотились даже на одиночек.

Чуть сбоку прошелестела по земле пулеметная очередь, и лишь потом донесся звук стрельбы. Волков упал. «Юнкере» сделал поворот и снова устремился в атаку. Еще одна пулеметная стежка вздыбила комья мерзлой почвы совсем рядом, задев отброшенную командирскую сумку. От блестящего целлулоида остались лишь мелкие скрученные кусочки.

Волков лежал, не поднимая головы. Через минуту гитлеровец еще раз, уже без стрельбы, прошелся над полем и повернул на запад. Но далеко уйти не успел — это был уже не сорок первый. Из–за горизонта выскочила пара наших «яков» и, сделав горку, стремительно атаковала «юнкерс». Вспыхнув, тот начал падать…

Теперь у лейтенанта голова совсем поседела. С тех пор так и прозвали в полку командира огневого взвода Григория Волкова седым лейтенантом.

НЕ РАДИ СЛАВЫ

Фашистский танк разбив гранатой,

Он не считал, что подвиг это.

С. Кирсанов

Где тот критерий, которым на войне можно точно определить меру подвига?

Принято считать, что наиболее полно могут рассказать о том, как человек воевал, боевые ордена и медали. Ведь награду давали, как правило, за подвиг. Но война знала немало случаев, когда свидетелем подвига был лишь сам свершивший его. А часто бывало и такое: герой узнавал о своем подвиге от других. И удивлялся: вроде ничего особенного не совершил. Да и можно ли было в такой обстановке действовать иначе?

Наградами гордились, но сражались, конечно, не ради них…

Как–то позвонили из штаба полка: срочно вышлите представления на отличившихся в боях на тройском плацдарме. К минометчикам приехал офицер штаба, чтобы помочь написать представления по всей форме. В землянке собрались командир батареи лейтенант Евсютин, командиры огневых взводов. Парторг старшина Зсленков подал Евсютину список личного состава. Начали обсуждать кандидатуры.

— Сержант Акимов, — назвал лейтенант первую фамилию. И сразу же сообщил: — Действовал, как герой. Помните венгерский городок Камендин? Не растерялся, отсек вражескую пехоту от танков. Все вокруг в дыму, враг лупит, а сержант, знай, бросает мины. Одним словом, достоин ордена.

Затем шла фамилия Бакрадзе, щупленького паренька с агатовыми глазами, который был и подносчиком мин, и ездовым, и разведчиком. Его ранило осколком, но об этом узнали на батарее, когда закончился бой и Бакрадзе, потеряв много крови, свалился у горячего миномета.

— Медаль «За отвагу» заслужил. Это точно! — дал оценку старшина Зеленков.

Одного за другим называл командир батареи. И все по очереди вспоминали, как и где отличился тот или иной минометчик. Отбывших в медсанбат раненых тоже занесли в список. Не забыли и павших. В итоге получилось, что за время февральских боев отличился почти каждый воин. Когда обсудили последнюю кандидатуру рядового Якушева и тоже представили к награде, лейтенант Евсютин почесал затылок.

— Что же получается? — показал на красные и синие птички по всему списку (красные — представленные к ордену, синие — к медали). — Вся батарея достойна награды. Что скажут в штабе?

Евсютин позвонил начальнику артиллерии полка майору И. Н. Суханову. Выслушав командира батареи, майор с минуту молчал, потом четко и ясно ответил:

— Нормы представлений к наградам никто заранее не устанавливал. Только в бою можно определить это. Говорите — вся батарея отличилась в февральских боях? Всю и представляйте…

Представили тридцать два человека. Два дня составляли реляции по всей форме. На нашем участке фронта наступило временное затишье, и можно было обстоятельно рассказать о действиях воинов в трудных боях севернее Будапешта.

А вскоре пришел приказ о наградах. Получили их все представленные. На груди минометчиков появились новенькие ордена Отечественной войны, Красной Звезды, Славы; медали «За отвагу», «За боевые заслуги». Правда, не обошлось и без огорчений: одного из сержантов представляли к ордену Славы III степени, а ему в штабе определили медаль «За отвагу», которых он имел уже три.

А вот полковому разведчику старшине Степану Луговому с наградами везло. Но относился он к ним весьма своеобразно. Получал Луговой ордена и медали за дело: был известен своим искусством разведчика далеко за пределами полка. Когда, например, однажды срочно потребовался «язык», сам командарм генерал М. С. Шумилов порекомендовал командиру дивизии поручить задание старшине Луговому. И тот короткой летней ночью, переправившись с напарником через Северский Донец (разведчики не любили ходить на задание большой группой, всегда отправлялись вдвоем, в крайнем случае — втроем), «выудил» из вражеского штаба рыжего писаря.

«Язык» оказался, что называется, длинным. Знал многое и не жалел секретов. Вначале думали — наговаривает, хочет шкуру спасти. Перепроверили, оказалось: все правда. Одним словом, данные сообщил важные. И командующий решил лично поблагодарить старшину за ценного «языка».

Представ перед генералом, старшина Луговой немало удивил его, во–первых, своим неказистым росточком, во–вторых, тем, что на груди, обтянутой полинялой гимнастеркой, висела лишь медаль «За отвагу». Вначале генерал усомнился, тот ли это разведчик, о котором не раз слышал доброе слово. Но, увидев две нашивки за ранения, решил: наверное, по госпиталям гоняются за старшиной его награды. И вручил ему орден Красного Знамени.

Когда армия подходила к Карпатам, на одной из фронтовых дорог генерал Шумилов встретил бывалого разведчика. И снова удивился, увидев на груди по–прежнему одинокую медаль «За отвагу». А на гимнастерке прибавилась нашивка за ранение.

Генерал спросил, почему старшина не носит боевой орден. Луговой смутился. Выручил командир взвода разведки.

— У нашего Степана Кузьмича орден не один, — сообщил старший лейтенант, — Есть и за Сталинград, есть и за Днепр. Но носит только медаль.

— Это почему же? — поинтересовался Шумилов.

— Эта медаль мне всех дороже, товарищ генерал, — ответил разведчик. — Получил я ее в начале войны из рук самого Михаила Ивановича Калинина, в Кремле. А все остальные награды дал себе слово надеть в День Победы.

Не удалось храброму старшине дожить до желанного дня. Сложил он голову в предместье австрийского города, попав под жестокий минометный огонь. Разведчики нашли в шелковом кисете старшины пять орденов и три медали, не считая той, которая была на груди. Все награды были новенькими, словно только что из Монетного двора.

ВЫБОР СУДЬБЫ

Жди меня, и я вернусь

Всем смертям назло.

К. Симонов

В бою пехоту — царицу полей — часто поддерживали танки, артиллерия, авиация. В этом взаимодействии родов войск сказывалась сила фронтового братства.

Но если шедший в атаку стрелок видел и знал своих товарищей по оружию, то артиллеристов он угадывал по голосу пушек, танкистов чаще различал, по номерам машин, а летчиков — по типам самолетов.

И нередко бывало так, что лишь десятилетия спустя ветераны войны вдруг узнавали: они участвовали в одном бою, вместе брали село или город, сражались за высоту, одновременно форсировали реку, хотя служили в разных частях и родах войск.

Подобная ситуация случилась и у меня. Я встретил человека, «голос» которого впервые пришлось услышать в июле 1943 года. Именно тогда артиллерийская бригада Резерва Главного Командования поддерживала нашу дивизию при прорыве вражеской обороны на Северском Донце под Белгородом. В этой бригаде командовала батареей Софья Александровна Городничева (девичья фамилия Клюсс). Потом наша дивизия взаимодействовала с тяжелой артиллерией на других участках фронта, особенно на заключительном этапе войны. Так что у меня есть все основания считать Софью Александровну товарищем по оружию, боевым сослуживцем.

Это человек сложной и примечательной судьбы, и рассказ о ней хотелось бы начать с разговора, который состоялся между командующим 2‑м Украинским фронтом И. С. Коневым и офицером его штаба.

— Это она докладывала о прорыве немецких танков по дороге Смела — Шпола? — спросил командующий.

— Так точно, товарищ Маршал Советского Союза! — ответил офицер, докладывавший наградной материал. — Командование артиллерийской бригады РГК представляет лейтенанта Софью Клюсс к награждению орденом Отечественной войны II степени.

— Мужество этой девушки достойно большей награды, — сказал И. С. Конев и собственноручно исправил вторую степень на первую.

Это произошло через несколько дней после разгрома корсунь–шевченковской группировки врага. Об этом разговоре Софья узнала в штабе бригады при вручении награды. Тогда она впервые подумала о том, что в какой–то мере их семейная традиция продолжается.

Отец Софьи, офицер российского флота капитан I ранга А. И. Клюсс, в канун Великого Октября командовал одним из сторожевых кораблей Тихоокеанского флота «Адмирал Завойко». Переименованный в «Красный вымпел», он стоит теперь на вечной стоянке во владивостокской бухте Золотой Рог. Его называют дальневосточной «Авророй», потому что моряки «Красного вымпела» первыми на Тихом океане подняли алый флаг революции и героически боролись с интервентами на Камчатке и Сахалине, на побережье Охотского моря.

После гражданской войны Александр Иванович Клюсс командовал на Тихом океане и Балтике кораблями «Воровский», «Комсомолец», был одним из талантливых командиров молодого советского Военно — Морского Флота. Погиб он как моряк, оставаясь до конца верным своему командирскому долгу. Софье было тогда девять лет.

Войну она встретила студенткой четвертого курса Московского высшего технического училища имени Баумана. В июне 1941 года проходила практику на одном из московских заводов. В первые же грозовые дни войны завод перешел на выпуск реактивных артиллерийских систем. Софья готовилась стать специалистом по холодильным установкам, а стала специалистом… по гвардейским минометам.

В тылу, куда завод эвакуировался, был получен приказ в течение трех месяцев оборудовать на базе небольших автомобильных мастерских заводской цех, установить в нем станки и выдать первую продукцию: снаряды для «катюш». Комсомольско–молодежная бригада Софьи Клюсс справилась с задачей за полтора месяца. И как награда — поездка в составе рабочей делегации па Северо — Западный фронт.

Вот здесь и произошло событие, которое определило новый поворот в судьбе Софьи. Оказавшись участницей важного разговора, она услышала жалобу — на пяти «катюшах» случились неполадки. Время горячее, бои шли без передышки, а надо отправлять установки в тыл на ремонт.

И тогда Софья внесла предложение произвести ремонт па месте своими силами. На нее посмотрели с удивлением. Кто решился бы нарушить строгую инструкцию? Член Военного совета фронта, принимавший делегацию, засомневался. Очевидно, перевесила в его колебаниях все–таки необходимость сохранить для фронта эти пять «катюш». На второй день он вызвал Софью. «Хвалились? Делайте. Но и насчет возможных последствий не забывайте…» Она не обиделась. Время было суровое.

Неполадки оказались не столь уж сложными. Три ремонтника под ее руководством за сутки возвратили «катюши» в строй. Когда об этом доложили члену Военного совета, тот с ходу предложил:

— Оставайтесь на фронте. Такой специалист нам очень нужен.

Много ли знает военная история случаев, когда бы женщина командовала батареей артиллерийской бригады Резерва Главного Командования? Мы выяснять этого не стали. Софья Александровна командовала.

Она хорошо помнит февраль сорок четвертого, разбитую шоссейку между Смелой и Шполой, Вокруг — грязь со снегом, поля только начали подтаивать. Медленно сходил снег, темнели на нем черные с оборванными краями заплаты.

Лейтенант Клюсс получила приказ занять НП метрах в двухстах от дороги. Вместе с комбатом было до десятка разведчиков, связистов, топографистов. Среди жидкого кустарника лесопосадки наспех, с трудом вырыли в мерзлой земле щель, замаскировали ее, наладили радиосвязь со штабом бригады, начали наводить телефонную линию.

Обстановка была не совсем ясной. Противника не видно, а по дороге идет и идет наша техника. НП оказался вроде как в глубоком тылу.

Ни командир батареи, ни ее батарейцы тогда не могли знать, что крупная гитлеровская группировка оказалась в корсунь–шевченковском котле и любой ценой стремилась из него вырваться.

Разведчик, ведущий наблюдение, вдруг сообщил, словно сам себе не поверил:

— Товарищ лейтенант, танки!

— Свои?

— Противника…

Софья прильнула к окулярам стереотрубы. В мглистой дымке отчетливо вырисовывались контуры трех «тигров» и до десятка легких танков. Они перемещались вдоль линии горизонта, словно маневрируя.

А по дороге в тыл мчались машины, повозки с ранеными, проскочили на рысях батарея легких пушек, полевая кухня, рассыпавшая на ухабах снопы искр.

По всему видать, наши отходят. Неужели отступление? Комбат срочно связалась со штабом бригады, доложила: «На НП идут немецкие танки, по шоссе в сторону Смелы откатываются наши тылы. Как быть?»

Софья Александровна и сама знала: огневые батареи тяжелых гаубиц находятся на марше, они не готовы вести огонь, тем более по движущимся целям. Так что стрелять нельзя.

Из штаба приказали: «Продолжать наблюдение. Докладывать обстановку».

Танки шли широким фронтом с большими интервалами. И прямо на ее НП. А может, так казалось… У разведчиков с собой — только легкое стрелковое оружие и несколько ручных гранат. Гибель казалась неотвратимой. Рядом в кустарнике разорвался первый снаряд. Ей стало не по себе. Столько пройти по дорогам войны и умереть в двадцать пять лет!

Может, именно эти мысли и встряхнули командира. В горле стало сухо, губы не слушались. Но, пересилив себя, Софья скомандовала:

— Приготовиться к бою!

Этот почти спокойный женский голос словно разбил минутное оцепенение, и солдаты уже привычно ладили автоматы, готовили гранаты… Но танки прошли стороной. Софья снова сообщила по рации обстановку. Ответ был тот же: «Вести наблюдение и докладывать».

После выяснилось: вражеские танки клином вошли в боевые порядки наших войск. НП батареи управления бригады оказался единственным источником информации на данном участке фронта. И лейтенант Клюсс в течение двух часов регулярно и четко докладывала данные о противнике.

Под вечер артиллеристы заметили мчавшуюся на большой скорости машину. Она свернула с дороги в сторону НП, и Софья сразу узнала помощника начальника штаба бригады. Выскочив из кабины, майор бросился к ней.

— Быстрее в машину! Приказано снять вас отсюда! Фамилия майора была Городничев.

Нет, он не просто спешил сюда с приказом. Майору Городничеву был очень дорог этот храбрый лейтенант. Они поженились только после войны, но настоящее, глубокое чувство родилось намного раньше. Это оно заставляло их волноваться, переживать, беречь друг друга…

Последние дни войны оказались трагическими для батареи управления. Софья Александровна спешила с батареей к чехословацкому населенному пункту Славков, бывшему Аустерлицу. Внезапно над колонной появился вражеский самолет. С бреющего полета он обстрелял машины и сбросил несколько бомб. Потери были большие. Погибло много бойцов, разбиты машины, повреждено оборудование.

До окончательной победы оставались считанные дни. Утром 9 мая остатки батареи находились в пути. Лейтенант Софья Клюсс ехала в голове колонны. Навстречу мчалась штабная машина. Вдруг из нее выскочил человек в форме нашего офицера и начал что–то кричать на непонятном языке. Софья положила руку на кобуру пистолета: А человек бежал к ней, размахивая руками и приплясывая. По его лицу катились слезы. До слуха донеслось часто повторяемое с непонятным акцентом какое–то слово. Оказывается, лейтенант–узбек услышал по радио голос Левитана с радостной вестью и, обезумев от счастья, кричал по–узбекски «Победа!», забыв, что не все его могут понять.

С тех пор в праздник Победы Софья Александровна всегда вспоминает этого плачущего от счастья лейтенанта…

После войны Софья демобилизовалась и продолжила прерванную учебу.

Три года проучилась в МВТУ, а затем получила назначение в Московское центральное конструкторское бюро холодильного машиностроения, стала старшим инженером. И вдруг — крутой поворот. Софья Городничева уезжает на Донбасс. Немногие смогли это понять: двое «устроенных» семейных людей бросают столичную квартиру и едут на шахту.

В Донецке и началась ее интересная инженерная судьба. Впоследствии Софья Александровна переехала в Киев, стала старшим научным сотрудником, кандидатом технических наук.

Так и живет эта скромная женщина, в прошлом офицер–артиллерист, а ныне работник науки. Как и на фронте, она сейчас делает все, чтобы укрепить на земле мир.

НАШ КОМАНДАРМ

Тех, кого на войне не взяла война, —

На мушку берут года.

В. Шефнер

Мне хочется рассказать об одном из тех, кто вынес на своих плечах основную тяжесть войны.

Впервые я услышал о М. С. Шумилове летом сорок второго. Трудное это было время. В междуречье Волги и Дона создалась опасная обстановка. Враг рвался к Сталинграду. По пыльным знойным дорогам отходили с боями на восток полки 64‑й армии. То здесь, то там вспыхивали ожесточенные схватки. Шли бои за каждый хутор, за каждую переправу, за каждый узел дорог. Враг еще был силен. В выжженной июльским солнцем степи разыгрывались неравные сражения обессиленных советских стрелковых полков с фашистской броней. А над головами, не всегда прикрытыми даже зенитным «козырьком», висели «юнкерсы» и «мессершмитты».

29‑я стрелковая дивизия находилась на левом фланге армии. Танки и моторизированные части гитлеровского генерала Гота, форсировав Дон, сбивали фланговые прикрытия, прорывались в наши глубокие тылы. Наши воины сражались с невиданным мужеством, хотя не хватало танков, артиллерии, самолетов. Нужно было изыскать какие–то новые способы и формы боевых действий, чтобы свести до минимума преимущество немецко–фашистских войск.

В эти критические дни стало известно: 64‑ю армию принял новый командарм, его фамилия Шумилов. Для большинства из нас, солдат и командиров, сама фамилия мало о чем говорила. Было известно, что Шумилов в начале войны командовал стрелковым корпусом, затем был заместителем командующего одной из армий на фронте под Ленинградом. Тогда мало кто знал о том, что Михаил Степанович имел еще и опыт боев в Испании.

В то трудное время войска нуждались в командирах, обладавших чувством нового, способных вдохнуть в бойцов уверенность в своих силах, найти способ бить врага и в этих условиях. Окажется ли таким человеком наш новый командарм? Солдату, вверяющему свою жизнь командиру, далеко не безразлично, какими качествами он обладает.

Уже первые дни после вступления Шумилова в должность показали: армию возглавил человек волевой, с талантом полководца. Он сразу же принял решительные меры для укрепления флангов армии. На нашем участке была создана оперативная группа под командованием заместителя командующего 64‑й армии В. И. Чуйкова, в нее вошли наша дивизия, отдельная бригада морской пехоты и другие части, усиленные танками и артиллерией. Все понимали: задание чрезвычайно трудное, спасти положение может только величайшая стойкость бойцов и командиров. Оперативная группа, маневрируя силами и переходя в частые контратаки, вела боевые действия днем и ночью. Чтобы не дать неприятелю возможности использовать свое превосходство в танках и авиации, бои велись чаще ночью. Впоследствии это сыграло заметную роль в борьбе с врагом.

Во второй половине августа оперативной группе было приказано подготовить и нанести контрудар по противнику, наступавшему под Абганерово.

Накануне в дивизию приехал генерал Шумилов. Вызванные им командиры и политработники приготовились выслушать упреки, а может, и разнос. Поводов было достаточно. А вынужденный отход, жара, безводье, фашистские самолеты, высевшие над головой злым комарьём, — все это взвинтило людей, нервы у всех были напряжены до предела.

Прибыв на совещание, мы увидели грузноватого, среднего роста человека, лет под пятьдесят, плечистого, с бритой головой, которую он часто вытирал носовым платком. Командарм оказался немногословным, неторопливым в движениях, с простым и открытым, чуть полноватым лицом. Глаза, цепкие и умные, смотрели внимательно и сосредоточенно. Молча, не перебивая, слушал он доклады командира дивизии и командиров частей.

Чуть прикрыв глаза, Шумилов, казалось, отдыхал. Что–то кутузовское было во всей его внешности, выдержке, неспешной речи.

Вопросы командарма казались, на первый взгляд, самыми простыми. Но мы–то знали им цену; о настроении солдат, снабжении боеприпасами, продовольствием, водой. Затем, попросив всех подойти к карте, Шумилов четко, неторопливо поставил задачу дивизии. В его голосе была какая–то крестьянская медлительность. И был в ней свой резон: подчиненные должны понять и глубоко осмыслить значение обстановки и предстоящего контрудара.

Спросив, все ли ясно, и получив утвердительный ответ, командарм снова сел на походный складной стул. Задумался. Потом сказал:

— Обстановка, товарищи, на подступах к Сталинграду сложилась трудная, но не безнадежная. Не стану скрывать правду: пока нет у нас настоящей ударной мощи. Но она будет! — голос командующего окреп, возвысился. — Будет! Враг крепко сдвинул нас с места, но не свалил с ног.

Помолчав, Шумилов добавил:

— В этой операции я вам кое–чем помогу.

Помощь оказалась заметной. В контрударе впервые участвовали «катюши». Наша оперативная группа, хотя и понесла потери, однако задачу выполнила. Врагу был нанесен чувствительный удар. Гитлеровцы вынуждены были приостановить наступление и произвести перегруппировку. Правда, общий отход частей нашей армии продолжался. Но теперь в нем чувствовалось больше организованности, порядка. И больше ярости при каждой стычке с врагом.

После прорыва танков гитлеровского генерала Гота под станцией Абганерово, когда остатки полков с большим трудом вырвались из окружения, в дивизию снова прибыл командарм Шумилов. Молча всматривался в лица бойцов, командиров. На него смотрели глаза, полные ненависти к врагу и жажды мщения. Его окружили солдаты и командиры, засыпали вопросами. Он не давал скороспелых ответов. В заключение коротко сказал:

— Дальше, товарищи, отступать некуда. Здесь, у стен Сталинграда, будем стоять насмерть. Здесь останусь и я со своим командным пунктом.

Действительно, в период всего сталинградского сражения командующий 64‑й армией М. С. Шумилов находился на правом берегу Волги, рядом с окопами защитников города. Армия, ставшая после победы в Сталинграде 7‑й гвардейской, взяла в плен штаб 6‑й гитлеровской армии и ее командующего генерал–фельдмаршала Паулюса, покрыла свои знамена бессмертной славой.

В сталинградском сражении по–настоящему раскрылся полководческий талант Михаила Степановича Шумилова, солдата первой мировой войны, участника становления Советской власти в родном сибирском селе Верхнереченском Катайского района Курганской области. Он воевал с белогвардейцами на Урале, в двадцать три года был командиром полка на Восточном фронте. В апреле 1918 года стал членом партии большевиков.

Вспоминаю, как впервые мне пришлось говорить с командармом. Это случилось в несколько необычных условиях. В сентябре сорок третьего года полк под моим командованием форсировал Днепр и захватил небольшой плацдарм. Противник пытался сбросить нас в реку до подхода главных сил дивизии. Завязались яростные бои.

Я находился в боевых порядках рот, рядом со мной сидел телефонист с аппаратом. Раздался звонок, который трудно было расслышать в звуках близкой пальбы: гитлеровцы в седьмой раз перешли в контратаку.

— Товарищ майор, командующий на проводе, — протянул мне трубку солдат. Поглощенный боем, я вначале не понял смысла сказанного. И вдруг услышал в трубке спокойный густой голос:

— Говорит Шумилов. Доложите обстановку.

— Отбиваем седьмую контратаку. Плацдарм держим.

— Молодцы, сталинградцы! Продержитесь до наступления темноты. Во что бы то ни стало! Передайте солдатам мою благодарность за стойкость…

Этот разговор вспомнился мне год спустя, на территории Румынии. Тогда меня тяжело ранило осколком снаряда. В армейском госпитале главный хирург, известный профессор, сделал сложную операцию, и в послеоперационной палате я приходил в себя. Вдруг в палату вбежала взволнованная медсестра, засуетилась, поправляя подушку, шепнула:

— К вам командующий…

А в дверях уже появилась знакомая плотная фигура генерал–полковника в белом халате. Тепло поздоровавшись, он присел на стул рядом с кроватью, спросил о самочувствии. Потом сказал:

— Хорошо полком командовали! Давно слежу за вами. По–сталинградски сражаетесь.

В армии все знали: в устах командующего слова «сражаться по–сталинградски» были высшим мерилом воинского достоинства.

Поправив сползавшее одеяло, Шумилов, словно извиняясь, сообщил:

— Хотел вас оставить в армейском госпитале. Да медицина возражает. Самолетом отправим в Москву. Но с одним уговором: вылечитесь — возвращайтесь в свою дивизию. Добро?

Когда меня вносили в самолет, я увидел среди своих фронтовых пожитков аккуратный пакет. Поинтересовался, что это?

— Посылка вам от командарма.

От волнения к горлу подступил комок. Мало ли у командующего командиров полков? Но ведь нашел он время в дни напряженных боев посетить меня в госпитале и даже вот снарядить в дорогу фронтовой подарок…

После выздоровления в Главном управлении кадров мне предложили учебу в академии.

Мой ответ был твердым:

— Я дал слово командарму Шумилову. И должен возвратиться в свою армию.

В управлении кадров учли мою просьбу.

К тому времени наши войска уже вели бои под Будапештом. Когда я прибыл в штаб, Михаил Степанович пригласил к себе, вручил ордена Кутузова II степени и Красной Звезды за бои в Румынии и Карпатах и приказал направить меня на должность заместителя командира дивизии, в которой я и сражался до конца войны.

В то утро командующий угощал меня чаем и вспоминал прошлые бои. Михаил Степанович был оживленным, говорил о близкой победе, сожалел, что война еще унесет немало жизней, поскольку обреченный враг дерется с остервенением.

После Победы генерал М. С. Шумилов командовал военным округом, был генерал–инспектором Министерства обороны СССР.

…Последняя моя встреча с М. С. Шумиловым состоялась уже после войны. Тогда в Шебекино, под Белгородом, съехались участники боев — ветераны 7‑й гвардейской армии. Михаил Степанович был болен. Но тысячи нитей связывали его с ветеранами армии, и не смог он отказаться от дальней поездки ради встречи с людьми, вместе с которыми прошел долгий огненный путь от берегов Волги до стен Праги.

Вместе мы провели не один день. Было много воспоминаний о годах военных и послевоенных. Несмотря на болезнь, Михаил Степанович не думал о близкой смерти. Но однажды заметил:

— Я счастлив тем, что в годы войны мне довелось командовать такими людьми, какие были в нашей гвардейской армии. Гвардейцы–сталинградцы высоко пронесли свои знамена через всю войну. Я желал бы и вечное пристанище найти среди солдат нашей славной армии, отдавших свою жизнь на сталинградской земле.

После кончины в 1975 году прах Героя Советского Союза генерал–полковника М. С. Шумилова был доставлен из Москвы в Волгоград и захоронен на Мамаевом кургане. Командующий возвратился к своим солдатам–сталинградцам, теперь уже навсегда.

ПОД ГВАРДЕЙСКИМ ЗНАМЕНЕМ

Жизнь, прожитая в отваге, —

С ликованьем майским в Праге,

С днем возмездия — в Берлине,

Я горжусь тобой поныне.

М. Львов

В полночь у моего изголовья зазвенел полевой телефон. Спросонья схватил трубку.

— Спишь, командир полка? — послышался голос комдива. И что–то такое радостное было в тоне его вопроса, что я понял: ничего опасного не случилось.

Сталинградская битва была уже позади. Наступил отдых. Мы отмылись от копоти и пыли, привели в порядок технику и вооружение и сейчас отсыпались. Но сон был неглубоким, окопным, все тело еще жило боевым напряжением.

— А у меня для тебя приятнейшая новость, — голос полковника А. И. Лосева прямо–таки вибрировал от радости: — Поздравляю с гвардейским званием! Отныне твой полк не 299‑й стрелковый, а 229‑й гвардейский!.. А ты — гвардии майор…

Сон как рукой сняло. Мы — гвардейцы! Я, в свою очередь, поздравил Лосева с присвоением дивизии гвардейского наименования. Договорились с утра провести в подразделениях митинги и торжественно отметить славное событие.

А на рассвете меня срочно вызвали в штаб дивизии. По деловито–суетливой обстановке я понял: случилось что–то чрезвычайное.

— Форсированным маршем выводи полк на станцию Воропоново и грузись в эшелоны. Пункт назначения узнаем в дороге, — на ходу подписывая бумаги, распорядился начальник штаба полковник Г. К. Володкин. Затем, словно прочитав мои мысли, добавил: — Жаль, торжества придется перенести…

Торжества, действительно, перенесли почти на три месяца. К тому времени дивизия уже держала оборону на Северском Донце.

Май сорок третьего выдался теплым и буйным. Шебекинский лес, где разместился штаб дивизии, был наполнен птичьим щебетом. На фоне зелени разлапистых сосен нарядно выделялись белоствольные березы, приветливо шумели ранней листвой высокие дубы.

Утреннее майское солнце ярко освещало широкую поляну, на которой выстроились полковые делегации. С переднего края доносились разрывы снарядов и пулеметные очереди. И это еще больше подчеркивало важность происходившего в близком фронтовом тылу…

Почти всю ночь мы готовились к торжеству: приводили в порядок обмундирование, до солнечного блеска чистили ордена и медали. С гордостью смотрел я на гвардейцев. У каждого гимнастерка украшена наградами, лихо выпячена грудь, белоснежный подворотничок резко выделяет смуглую шею, на обветренном лице застыла торжественность момента. Долго мы ждали этого часа!..

Меня, как командира части, волновал вопрос: каким будет порядок вручения Знамени? Ведь вручать его будет сам командующий армией генерал М. С. Шумилов! Беспокоился, как бы не допустить какой–нибудь оплошности, не нарушить ритуал. А его–то толком никто и не знал. Накануне мы долго совещались с замполитом и начальником штаба, обсуждали наши возможные действия на предстоящем торжестве. В конце концов решили — будем действовать, сообразуясь с обстановкой.

Посредине поляны стояли расчехленные боевые Знамена дивизии и полков, и к ним были прикованы наши взгляды.

Командующий армией обошел почетный строй делегаций полков и поздравил сталинградцев с памятным днем, а затем огласил приказ Верховного Главнокомандующего.

Первым принял из рук командующего гвардейское Знамя командир дивизии генерал–майор А. И. Лосев. Он недавно получил это звание и еще не привык к генеральским погонам и алым лампасам. И вдруг я услышал свою фамилию. Для меня это было несколько неожиданно, поскольку мой полк по счету в дивизии был третьим. Вот и пришлось действовать, сообразуясь с обстановкой.

Вместе с ассистентами четким шагом выхожу на середину поляны. За два шага до командующего опускаюсь на левое колено, беру в руки край алого полотнища и прижимаю к губам его шелковую тяжесть. Затем от имени солдат и офицеров полка даю клятву верности гвардейскому Знамени, обещание не посрамить его в предстоящих боях.

Приняв из рук гвардейское Знамя, я высоко поднял его над головой. Пусть видят гвардейцы свой новый боевой стяг!

По единодушному мнению командования полка знаменосцем назначили сержанта Цыганкова. Рослый, смуглолицый солдат пришел к нам в полк в Сталинграде, б уличных боях командовал взводом. Это был человек трудной фронтовой судьбы. Войну встретил на западной границе, был трижды ранен. В 1941 году в боях погибли отец и брат, в Приазовье в оккупации осталась мать. После освобождения родных мест Цыганков узнал: мать замучили фашисты. Страшной ненавистью к врагам пылал сержант. Он рвался в бой, в схватках с гитлеровцами действовал самоотверженно. В одном из боев на Цыганкова напало несколько фашистов. А тут, как на грех, отказал автомат. Но Цыганков не растерялся: малой саперной лопаткой убил двух гитлеровцев, а третьего взял в плен.

Назначение знаменосцем Цыганков встретил без восторга. Он рвался в бой, а тут, мол, в тылах придется отсиживаться. Но вскоре сержант понял: место гвардейского Знамени — в боевых порядках части, что тоже требовало смелости и отваги. И позже он доказал это.

Персональную ответственность за охрану Знамени нёс начальник штаба капитан К. С. Антоненко, уроженец Кубани, — стройный, подтянутый двадцатитрехлетний офицер. В ходе сталинградских боев он был заместителем начальника штаба полка и отличился смелостью и находчивостью. Четыре ордена Красной Звезды, словно алая лента, украшали грудь капитана.

Отныне сознание того, что мы — гвардейцы–сталинградцы, придавало воинам силы, воодушевляло. И в будущих боях они доказали, что там, где сражается гвардия, — враг не пройдет. Много славных страниц связано с нашим гвардейским Знаменем. Одна из них особенно запомнилась мне.

Это было во время форсирования Днепра. В боях за правобережный плацдарм противник несколько раз прижимал наш полк к берегу, пытаясь сбросить в реку. Под вечер наступил тот критический момент, когда опасность стала наиболее реальной. Отстреливаясь, поредевшие роты оказались почти у самого уреза воды. Помощь с левого берега могла прибыть только с наступлением темноты; противник весь день держал Днепр под огнем. Воины полка понимали: если не удержать плацдарм, главным силам дивизии снова придется форсировать реку, но в еще более сложных условиях…

И вот тогда в лучах багрового закатного солнца вспыхнуло красное полотнище гвардейского Знамени. Это капитан Антоненко в момент смертельной опасности бросил в боевые порядки сильно поредевший знаменный взвод и остатки штаба полка.

Увидев развернутое гвардейское Знамя впереди, оставшиеся в живых воины сделали невозможное: напрягая все силы, они рванулись вперед, вслед за Знаменем. Могучая фигура знаменосца сержанта Цыганкова заметно выделялась на фоне заходящего солнца. Высоко поднятое Знамя реяло над гвардейцами, бегущими в разрывах снарядов и мин навстречу свинцовому ливню. Под пулями и осколками падали солдаты. Некоторые из них, превозмогая себя, снова поднимались и шли вперед, оставляя кровавый след.

Я бежал в цепи атакующих рядом со знаменным взводом. Впереди мелькал орлиный профиль Цыганкова, возбужденное боем лицо Антоненко. Но вот знаменосец словно споткнулся и начал медленно оседать на землю. И тогда Знамя подхватил Антоненко. Но пулеметная очередь ударила его по ногам. Теперь полковой стяг оказался у кого–то из рядом бегущих. Еще сотня метров — и враг, не выдержав, начал в панике отступать.

Тем временем на берег опускалась темень осеннего вечера, теперь уже можно было сказать твердо: плацдарм наш! Через широкий днепровский плес уже перебрасывались переправы, по ним на помощь нам спешили бойцы.

…Сержант Цыганков умер, не приходя в сознание. Капитан Антоненко был еще жив. «Что со Знаменем?» — придя в себя, спросил начальник штаба. «Знамя с нами, Костя, — ответил я. — Мы восстановили положение. Спасибо тебе!» — «Берегите Знамя…» — чуть слышно произнес офицер. Это были его последние слова.

С бородаевского плацдарма войска 7‑й гвардейской армии начали победоносное освобождение Правобережной Украины.

Осенью сорок четвертого мы пронесли свой боевой стяг по улицам первых освобожденных зарубежных городов. Не забыть тех дней и ночей, когда после Победы дивизия маршем из–под Праги шла через Чехословакию, Австрию, Венгрию. Полковые, колонны проходили города трех стран с развернутыми гвардейскими знаменами, под звуки духового оркестра. Освобожденные от фашизма люди с огромным уважением и радостью смотрели на алые знамена, на гвардейские знаки, на ордена и медали освободителей.

А потом фронтовики прощались со своим Знаменем. Первыми уезжали домой воины старших возрастов. Как мало осталось в полках тех, кто два года тому назад давал клятву гвардейца!

Один за другим подходили ветераны боев к гвардейскому стягу, опускались на колено и целовали алый шелк. В эти короткие минуты им вспомнились сталинградский пригород Песчанка, улицы Рабоче — Крестьянская и Пушкина, ведущие к центру города, к универмагу, где находился штаб Паулюса, вспомнился весь славный боевой путь, пройденный ими под этим Знаменем.

Фронтовики уходили в новую, мирную жизнь, и в эту жизнь они уносили верность гвардейскому Знамени.

НАЗДАР! ПОБЕДА!

Проходит время, и глазами

Не охватить дорог,

Которые прошел с друзьями

По–честному, как мог.

Л. Вилкомир

Не так давно я в составе делегации Общества советско–чехословацкой дружбы, членом которого состою уже много лет, совершил поездку в Чехословакию. У меня очень много связано с этой страной.

В нашу делегацию входили участники былых боев — партизаны, летчики, артиллеристы, танкисты. Я представлял матушку–пехоту. Было что вспомнить боевым товарищам. Мы посетили места, где вели бои, встречались с жителями многих сел и городов. И вспоминали, вспоминали…

Трижды приезжали ко мне гости из Братиславы — корреспондент журнала «Свет социализма», работники телевидения и директор Братиславского музея доктор Шимон Янчо. С директором музея мы провели в разговорах не один вечер.

Теперь был мой черед.

Удивительно интересный собеседник Шимон Янчо! Он прекрасно знает историю своей родины, особенно период борьбы с немецко–фашистскими захватчиками. Как руководитель музея, досконально изучил боевые действия частей и соединений Советской Армии, сражавшихся в Чехословакии. Шимон проявил живейший интерес к моим рассказам об освобождении Братиславы. В этих событиях принимала самое активное участие наша 72‑я гвардейская стрелковая дивизия. Случилось так, что с марта сорок пятого мне пришлось руководить се боевыми действиями, особенно на территории Словакии.

Вот о тех далеких боях я и рассказал Шимону Янчо.

К границам Чехословакии наша дивизия вышла в первые дни января. Взаимодействуя с другими частями и соединениями, воины штурмом овладели венгерским городом Сегень. Один из стрелковых батальонов по льду прорвался на западный берег реки Ипель. А вслед за ним вступили на землю восточной Словакии и полки дивизии, завязавшие бои в предгорьях Рудных гор.

Гитлеровцы упорно сопротивлялись. Первый опорный пункт противника — деревня Велк Кртиш — был взят совместным ударом двух гвардейских полков, и мы вышли к Граду Модры Камень. Этот небольшой городок в горах был сильно укреплен гитлеровцами. На окружавших его высотах — две линии траншей, три ряда проволоки, на подступах — минные поля, за траншеей — несколько дзотов. К обороне фашисты приспособили каменные дома окраин, в их стенах пробили амбразуры и установили орудия и пулеметы. Между домами были проделаны ходы сообщения. Штурмовать такой узел обороны в лоб — значит терять людей без особой надежды на успех.

Решили брать Град Модры Камень ударом с тыла. Эту задачу поручили одному из батальонов. В то время, когда полки блокировали город с фронта, батальон совершил смелый обходной маневр в горах, проник во вражеский тыл и расставил у выходов из города засады, К фронту двигалась колонна противника. Комбат дал команду на внезапную атаку. В коротком ночном бою было истреблено больше сотни гитлеровцев, подожжены две самоходки «фердинанд», уничтожено несколько десятков автомашин и взято много пленных. Отлично выполнив свою основную задачу, батальон во взаимодействии со стрелковыми полками участвовал в освобождении Града Модры Камень.

9 января наша дивизия заняла оборону на гронском плацдарме. Его ликвидации противник придавал исключительно большое значение. Дело в том, что воины дивизии оседлали жизненно важную для врага магистраль, ведущую на Будапешт. Столица Венгрии находилась от нас в 50 километрах, и там шли упорные бои. Гитлеровцы непрерывно контратаковали, пытаясь отбросить советские части за реку Грон. Для этого они сосредоточили здесь переброшенные с западного фронта силы 6‑й танковой армии СС.

Утром 17 февраля 1945 года противник нанес внезапный мощный удар по частям двух стрелковых корпусов, которые обороняли плацдарм.

После мощной артиллерийской подготовки около 80 вражеских танков вместе с пехотой атаковали наши боевые порядки в стыке с левым соседом — воздушно–десантной дивизией. Ожесточенные кровопролитные бои продолжались несколько суток, не прекращаясь ни днем, ни ночью.

Сдерживая превосходящие силы противника, воины дивизии сражались мужественно и стойко. Славный подвиг совершил автоматчик Иван Куцепко. Когда вражеские танки с пехотой прорвались в боевые порядки батальона, Куценко из автомата уничтожил более двух десятков гитлеровцев. Но вот кончились патроны, и Куценко пускает в ход гранаты. Один из вражеских танков подошел совсем близко к окопу. Автоматчик бросил в него гранату, однако «тигр» продолжал двигаться. Тогда солдат со связкой гранат бросился сам навстречу броне. Раздался мощный взрыв, и танк был остановлен. Тяжелораненого воина подобрали санитары. За этот подвиг гвардеец Иван Макарович Куценко был награжден орденом Отечественной войны I степени.

На перекрестке шоссе южнее города Барт колонна из 15 вражеских танков и бронетранспортеров была встречена метким огнем, который вели из своих орудий коммунисты Павлюков и Щукин. Павлюков подбил бронетранспортер, а Щукин — танк. Один из танков, обнаружив орудие Павлюкова, двинулся на него, но сразу же был подбит. Меткие выстрелы наших воинов вывели из строя еще один вражеский бронетранспортер. На шоссе образовалась пробка.

Гитлеровцы попытались окружить орудие, но не успели: вражеские танки и пехота были уничтожены мощным залпом наших «катюш».

Бесстрашно крушил врага расчет минометной роты, которым командовал старший сержант Олесь Гончар. Когда гитлеровцы вплотную подошли к огневой позиции минометчиков, они дружно контратаковали противника, пустив в ход карабины, автоматы и даже саперные лопатки. Понеся большие потери, фашисты вынуждены были отойти. Минометчики удержали свой рубеж. За мужество, стойкость и бесстрашие в бою старший сержант Гончар был удостоен высокой солдатской награды — ордена Славы III степени.

А бои продолжались, кровопролитные, жестокие.

Полки дивизии стойко отражали яростные танковые атаки противника. Несли потери и мы. Героически погибли командиры двух гвардейских полков — подполковники X.Ходжаев и А. И. Куклин, был тяжело контужен командир полка подполковник С. И. Гордиенко. Пали смертью храбрых сотни воинов, но контрнаступление гитлеровцев на восточном берегу реки Грон было сорвано, а враг остановлен.

В этих ожесточенных оборонительных боях советские войска измотали и обескровили гитлеровские части, нанеся им огромные потери. Появились условия для перехода в решительное наступление на братиславском направлении. 25 марта наши передовые батальоны вновь форсировали Грон и ворвались во вражеские траншеи. Это и обеспечило успех наступления главных сил дивизии. К исходу дня все ее полки наступали по правобережью Грона в направлении Нове Замки. В ночь на 27 марта для развития успеха командование 2‑го Украинского фронта ввело в прорыв конно–механизированную подвижную группу генерала И. А. Плиева, Со стороны Дуная успешно взаимодействовали боевые корабли Дунайской военной флотилии.

Пытаясь задержать продвижение советских войск к Братиславе, гитлеровцы выдвинули из резерва две дивизии конного корпуса. Контратаки противника сменялись упорным сопротивлением на промежуточных рубежах. А тут еще возникли дополнительные трудности: горно–лесистая местность и дороги, малопригодные для продвижения тяжелой техники.

28 марта полки нашей дивизии вышли к речке Митра, с ходу на подручных средствах форсировали ее и захватили плацдарм, а затем во взаимодействии с подвижной группой фронта овладели городом. Это был последний крупный опорный пункт противника на подступах к Братиславе.

Гитлеровцы отходили настолько поспешно, что в районе Шураны не успели взорвать мост через реку Ваг. Это значительно облегчило переправу наших орудий, танков и другой тяжелой боевой техники.

К вечеру 30 марта части дивизии вышли на восточный берег реки Ваг и начали ее форсировать. Первыми переправились на тот берег разведчики лейтенанта Ф. К. Кантеева. Обнаружив их, противник открыл ружейно–пулеметный огонь. Но гвардейцы, преодолев реку, смело атаковали врага и вынудили его отойти.

На пути был горно–лесистый участок Малых Карпат. Воины дивизии преодолели и это препятствие, вплотную подошли к Братиславе. Отрезая противнику пути отхода на запад, наши полки обошли город с севера. Боясь окружения, гитлеровцы начали поспешно отходить, в панике бросая боевую технику и снаряжение.

…Рассказал я Шимону Янчо и о том, сколько тысяч новых героев появилось в боях за Братиславу. И среди них был прославленный разведчик старшина Али Керимов. В предместье Братиславы он пробрался в расположение гитлеровцев, забросал гранатами их пулеметное гнездо и открыл автоматный огонь. Тем временем штурмовое подразделение прорвало сильно укрепленную линию обороны и захватило первые дома па окраине города. За этот подвиг Али Керимов был награжден третьим орденом Славы. Сейчас ветеран войны живет в городе нефтяников Баку и работает так же самоотверженно, как и воевал.

Вспомнились мне и партизаны Словакии. Они тогда оказали нам большую помощь. Помогали все — жители деревень и городов, лежавших на пути нашего наступления, рабочие и крестьяне, молодежь и даже подростки. А как радостно нас встречали!

4 апреля столица Словакии Братислава была полностью освобождена. Нашему гвардейскому корпусу было присвоено почетное наименование «Братиславского».

В честь войск, освободивших столицу Словакии, Москва салютовала из 224 орудий.

А дивизия продолжала наступать. 5 апреля се части вышли к реке Морава на чехословацко–австрийской границе.

Преодолев Мораву на плотиках и лодках, гвардейцы по пояс в ледяной воде пробрались через затопленный кустарник до земляной дамбы, окопались на ней и приняли первый бой на австрийской земле.

Особенно тяжелые бои завязались за нефтеносный район Цистердорф, который гитлеровцы обороняли с большим упорством. Только 17 апреля мы сломали сопротивление врага и полностью овладели этим районом.

Впереди была Вена, и мы готовились к боям за австрийскую столицу. Но дивизия получила приказ повернуть на север, в Чехословакию. Боевые дороги вели нас к известным в военной истории Праценским высотам, где сто сорок лет назад состоялась битва под Аустерлицем.

Первое мая 1945 года мы встретили в бою за город Вышков. Прикрывая отход своих частей иа запад, гитлеровцы сопротивлялись с отчаянием обреченных. К ночи Вышков был освобожден, а наша дивизия — выведена в резерв фронта.

Мы разместились южнее Брно. Воины приводили себя в порядок, ремонтировали технику, отдыхали от непрерывных пятимесячных боев. Стояла чудесная весенняя пора, пришла весть о падении Берлина, но рядом с радостью в солдатских сердцах жило беспокойство: неужели последний аккорд войны прозвучит без аккомпанемента наших гвардейских орудий?

Вечером 6 мая ко мне подбежал оперативный дежурный и скороговоркой доложил: «По радио передают: в Праге восстание». Все устремились к репродуктору. Взволнованный голос повторял по–русски: «Спешите на помощь! Прага восстала! Спешите на помощь! Прага восстала!»

Известие мгновенно облетело бойцов. Сердцами и помыслами все мы уже были на площадях и улицах героической Праги. Лишь бы поступил приказ!

И он поступил. Используя все транспортные средства, с предельной скоростью мы двинулись в сторону Праги на помощь восставшим. Опасаясь засад и внезапного налета гитлеровцев, ночью шли без света, с соблюдением мер предосторожности. И все же на лесной дороге наткнулись на большую группу гитлеровцев, обстрелявших нашу колонну. В короткой стычке орудийные расчеты и пулеметчики быстро рассеяли противника.

На рассвете следующего дня новая встреча: по шоссейной дороге, пересекавшей наш путь, двигалась колонна гитлеровских автомашин. Было решено их задержать. Гитлеровцы, увидев на перекрестке шоссе советские пушки, растерялись и подняли заранее приготовленные белые флаги. Они готовы были сдаться в плен. Но нам нельзя задерживаться. И тут на выручку пришли братья–чехи. Сбежавшиеся жители близлежащих деревень быстро собрали брошенное немцами оружие и, вооружившись, конвоировали пленных в тыл.

И все же до самой Праги наша гвардейская дивизия не дошла: пехота не могла состязаться в быстроте передвижения с механизированными частями, особенно танкистами.

Известие о капитуляции Германии застало нашу дивизию на марше. Трудно передать, что творилось вокруг. Гремела салютная стрельба, в воздух взлетали шапки и фуражки, не смолкая, перекатывалось «ура!», слышался смех, радостные возгласы. Люди, так долго ждавшие этого счастливого часа, перенесшие столько жертв, обнимали друг друга, поздравляли.

Улицы чехословацких городов и деревень, по которым двигались наши войска, были запружены народом.

— Наздар, Руда Армада! — восторженно кричала толпа, приветствуя солдат и офицеров Красной Армии. — Наздар!

В ответ улыбались и тоже кричали, не жалея голосов, наши воины:

— Ура! Победа!

На всех фронтах после подписания акта о безоговорочной капитуляции фашистской Германии воцарилась тишина. Но на нашем, 2‑м Украинском фронте, еще продолжалась борьба. Воины 72‑й дивизии преследовали и уничтожали разрозненные, скрывавшиеся по лесам части противника, отказавшиеся сложить оружие. Схватки возникали неожиданно и носили ожесточенный характер. В этих последних схватках дивизия несла потери. Это были самые горькие потери, отдававшиеся в сердце глубокой болью.

Наконец и для нас наступил мир. Части дивизии остановились на отдых в небольшом городке Мнишек под Прагой. Незабываемы были встречи с чехословацкими друзьями, мечты о будущем… Все это осталось со мной на всю жизнь.

Прошли годы, и мне вновь довелось побывать в этой стране. В течение двух лет — 1961–1963 годов — я был представителем командования стран Варшавского Договора при штабе одного из крупных соединений Чехословацкой народной армии. Именно тогда мне довелось близко познакомиться с этой прекрасной страной и принять участие в укреплении ее вооруженных сил. Я видел, как окрепла страна, как жизнерадостны и полны оптимизма ее люди. И подумалось тогда: нет, не напрасно шли бои, не напрасно теряли мы лучших из лучших. Не напрасно так радостно кричали освобожденные жители и победившие воины:

— Наздар! Победа!

ПЕХОТА, ТОЛЬКО КРЫЛАТАЯ

Чтобы стать мужчиной, мало им родиться,

Чтобы стать железом, мало быть рудой.

М. Львов

Случилось так, что в первый послевоенный год меня назначили командиром воздушно–десантной части. Может показаться странным: всю войну служил в матушке–пехоте, и вдруг — воздушно–десантные войска! Но если вспомнить войну, то на ней и не такое бывало. В силу ряда обстоятельств летчики попадали в танковые войска, танкисты становились кавалеристами, связисты — саперами–подрывниками. И часто воины, овладев новой специальностью, продолжали уверенно воевать в новом качестве.

Поэтому и я, когда мне в штабе округа предложили должность в воздушно–десантных войсках, согласился, хоть дело для меня было новое и не из легких. Но нам ли, фронтовикам, пасовать перед трудностями?..

Что я знал до этого о воздушных десантниках? До войны видел их выброску на больших маневрах. Во время войны в крупных воздушно–десантных операциях участвовать не приходилось. Правда, наша дивизия иногда взаимодействовала с десантниками, но в тех случаях они действовали, как полевые войска. Знал о воздушно–десантной бригаде А. И. Родимцева, которая отличилась при защите Киева, И, наконец, под Белгородом моим заместителем оказался десантник майор Александр Дивочкин, офицер большой отваги. В полку многих поражала его выносливость, умение владеть оружием, ориентироваться на местности. Нравился всем его веселый, неунывающий характер. «У десантников все такие! — не без гордости говаривал Дивочкин. — Небесный пехотинец в любом роду войск — свой человек, потому что умеет стрелять, ездить на всем, что передвигается по земле, плавать, как рыба. Он разведчик и радист, сапер и спортсмен; может сутками обходиться без воды и еды, ориентироваться по звездам и лесному пню и, конечно же, обязан прыгать с парашютом туда, где его совсем не ждут…»

Одним словом, мнение о десантниках у меня было самое высокое. В связи с этим очень смущало одно обстоятельство: как я, никогда не прыгавший с парашютом, буду обучать людей, для которых небо вроде дома родного?

Всю свою службу в обучении и воспитании подчиненных я придерживался принципа: «Делай, как я!». Что же, забыть это золотое правило командира?

Часть, которую я принял, размещалась среди леса в землянках. При первом знакомстве увидел: лихой народ десантники! Почти у каждого на груди если не орден, то боевая медаль. Многие солдаты прошли всю войну, служили уже по пять–шесть лет. С такими можно, как говорится, горы свернуть!

Однако скоро я убедился: боевая учеба десантников по–настоящему не налажена. Здесь, по сути, надо начинать заново.

Начать решил с проверки огневой подготовки. В назначенный день роты прибыли на стрельбище. Еще будучи курсантом, я входил в состав снайперской команды. За войну пришлось стрелять из многих видов оружия — от пистолета до танковой пушки. И получалось вроде неплохо. Вот на это я и рассчитывал, когда первым вышел на огневой рубеж.

Как сейчас помню: упражнение № 1, мишень круглая, расстояние — 100 метров, стрельба из карабина, тремя патронами.

С большим интересом следили за моей стрельбой солдаты и офицеры. Естественно, волновался и я. Ведь на карту был поставлен авторитет командира части.

Прозвучали три выстрела. Через несколько минут принесли мишень. 30 из 30! Вот теперь можно было обратиться к личному составу. И я сказал:

— Товарищи! Я знаю: вы славно и смело воевали. Знаю и то, что служба ваша затянулась больше положенного, многие забыли, как в родном доме дверь открывается. Однако, пока нет приказа о демобилизации ваших возрастов, надо учиться военному делу. Вы сами знаете, как важно на войне умение метко стрелять. Вот и посмотрим, не забыли ли вы фронтовую науку.

Один за другим выходили на огневой рубеж десантники. Но не у всех результаты оказались утешительными.

Неудача родила желание совершенствоваться. А тут еще кто–то пустил слух: новый командир обещал каждому, кто выполнит упражнение на «отлично», предоставить отпуск на родину.

Новые стрельбы показали, что десантники за дело взялись серьезно. И когда через месяц комиссия вышестоящего штаба проверила полк, она отметила высокий уровень огневой подготовки. Часть вскоре была признана лучшей в соединении.

Теперь надо было переходить к воздушно–десантной подготовке, к прыжкам с парашютом. Полным ходом шло оборудование парашютных городков, отрабатывались вопросы взаимодействия с военно–транспортной авиацией.

В суматохе командирских забот я не забывал о том, что мне впервые в жизни предстоит прыгать с парашютом. Моим учителем оказался начальник парашютно–десантной службы полка, мастер парашютного спорта капитан Михаил Смахтин. На счету Михаила было свыше двух с половиной тысяч прыжков. Солдаты в шутку называли его «завнебом».

Начали мы с изучения материальной части парашюта. Затем пошли теория прыжков, занятия на тренажерах. Полтора месяца изо дня в день, не оставляя, конечно, командирских обязанностей, я проходил напряженную подготовку солдата–новичка.

И однажды Смахтин сказал:

— Прыгаем завтра на рассвете. Я должен прыгать первым, вы — за мной. Таков порядок.

Многое в жизни мы делаем впервые. Но многое ли запоминаем? То раннее утро я запомнил на всю жизнь. Оно было, как для летчика первый самостоятельный полет, для хирурга — первая самостоятельная операция, для воина — первый бой.

Весеннее поле высветилось свежей зеленью, на небе плыли редкие стайки облачков. Небольшой ветерок колышет легкие травы, освежает горячее лицо. Аэростат, словно ретивый конь на привязи, рвется в небо.

Вместе с инструктором поднимаюсь в корзину. За спиной — плотно подогнанный парашют. С каждой сотней метров ветер сильнее свистит в тросах и раскачивает корзину. Земля медленно удаляется, расширяется горизонт. Уже сверху рассматриваю знакомые постройки военного городка, черную кайму леса и поднявшееся над ним весеннее солнце.

Первым, легко отделившись от корзины, вывалился Смахтии. Через несколько секунд на фоне темно–зеленого луга вспыхнул белый купол. Я бросил взгляд на высотомер: стрелка ушла за цифру 800. Пора!

Момент отделения от корзины и сам прыжок прошли почти бессознательно. Заученно действовали руки и ноги, Казалось, не разум, а они руководили телом.

Навстречу бросилась земля. И почти сразу почувствовал удар: надо мной раскрылся парашют. Мгновение — и он наполнился воздухом. Беспорядочное падение приостановилось, и я повис на стропах.

Ветер начал немного сносить парашют, и я подправил его стропами. Наконец приземляюсь…

С тех пор увлекся прыжковой подготовкой. За три последующих года 80 раз опускался с неба на землю с помощью парашюта. Теперь мог с полным правом учить подчиненных, следуя принципу «Делай, как я!».

За три года службы в воздушно–десантных войсках я убедился: при ведении современных боевых операций этот род войск играет немалую роль. О воздушных десантниках с полным правом можно сказать — это та же пехота. Только крылатая!

ВСТРЕЧИ С МАРШАЛОМ ЖУКОВЫМ

Везло мне на добрые встречи всегда,

Храню свято в памяти это…

Я. Шведов

О маршале Г. К. Жукове рассказывают в своих мемуарах многие видные военачальники, ветераны войны. И каждое воспоминание добавляет к портрету полководца все новые штрихи, помогающие наиболее полно обрисовать портрет этого незаурядного человека.

Моя первая, довоенная встреча с будущим Маршалом Советского Союза и четырежды Героем Советского Союза была несколько необычной.

В один из дождливых осенних вечеров я, тогда курсант Минского военного училища, стоял на посту у выездных ворот. Обязанности часового были несложными. Входили и выходили преподаватели, командиры училища, и, хотя почти каждого из них я знал, инструкция требовала строго выполнять пропускной режим, невзирая на лица.

К воротам подъехала черная «эмка». За рулем — водитель в гражданском костюме, на заднем сиденье — двое в военной форме.

— Часовой, откройте ворота! — не выходя из машины, потребовал водитель.

— Прошу предъявить пропуск на въезд. Понизив голос, водитель сообщил:

— В машине командир кавкорпуса (он назвал неразборчиво фамилию) и комдив Жуков.

— Без разрешения начальника караула пропустить машину на территорию училища не могу.

Из машины выскочил комкор и, приказав пропустить машину, поинтересовался моей фамилией.

— Курсант Баталов, товарищ комкор! Разрешите доложить: по инструкции я не имею права пропускать на территорию училища машины и людей без пропуска.

Прибежал начальник караула и, растерявшись при виде высокого начальства, сбивчиво представился. Комкор обратился к нему, потребовав снять часового с поста и наказать.

Я был курсантом второго курса и до сих пор не имел взысканий. Да и обидно было получить взыскание незаслуженно.

Но вот из машины вышел коренастый комдив в кавалерийской форме и обратился к комкору по имени–отчеству:

— Может, курсант и прав? Он ведь на посту, — комдив почти вплотную подошел ко мне и спросил: — Как гласит инструкция?

Я четко ответил.

Через несколько минут начальник караула снял меня с поста. Друзья сочувствовали и переживали вместе со мной: почти каждый из них считал, что действовал я правильно, строго по уставу. Но кое–кто был иного мнения: мол, лучше в таких случаях подальше от греха — пропустил бы машину.

На следующий день на вечерней поверке старшина роты вызвал меня из строя. «Ну вот, началось», — с тоской подумалось мне.

Не сразу дошли до меня слова старшины, читавшего выписку из приказа начальника училища:

— «За отличные действия при несении караульной службы курсанту Баталову объявляю благодарность».

Набрав полную грудь воздуха, внятно отвечаю:

— Служу Советскому Союзу!

Рота облегченно вздохнула, все бросились меня поздравлять. Я догадывался, кому обязан поощрением, и рассказал товарищам о комдиве Жукове.

— Вот бы попасть к такому командиру, — мечтательно сказал один из курсантов.

Я тоже так думал и не предполагал тогда, что такая возможность представится.

Осенью следующего года курсанты выпускного курса участвовали в больших окружных маневрах на должностях командиров–стажеров. Я получил пулеметный взвод в одной из стрелковых частей. Совершив продолжительный марш, мы вышли в район учений, которые проходили вблизи Минска.

Взвод занял оборону на берегу небольшой речушки. Позиция, на мой взгляд, оказалась подходящей, с хорошим обзором и обстрелом. Пулеметчики быстро определили ориентиры, отрыли окопы, замаскировали позиции. Ждем завязки «боя»…

И вдруг вижу: через небольшой мостик прямо к нашей позиции мчится легковая машина, в которой я узнал знакомую фигуру комдива Жукова. Второго военного я видел впервые, но сразу признал: видел на портретах — хозяином смоляно–черной бороды и выразительного взгляда был начальник Политуправления РККА Я. Б. Гамарник, армейский комиссар первого ранга.

Быстро поправив снаряжение, я подбежал к остановившейся машине и обратился к Гамарнику:

— Товарищ армейский комиссар первого ранга! Второй взвод первой пулеметной роты занимает оборонительную позицию. Командир взвода курсант–стажер Баталов.

Гамарник поздоровался за руку. Подошедший Жуков внимательно посмотрел на меня:

— Постой, постой… Это же старый знакомый! Ну–ка, посмотрим, как разбираешься в тактике и командуешь взводом.

Пока Гамарник беседовал с солдатами о текущих событиях, Жуков придирчиво осматривал огневую позицию. Задав мне добрый десяток вопросов об организации обороны, он молча слушал ответы, слегка кивая головой. Потом вдруг сказал негромко, словно про себя:

— Обороной победы не достигнешь. Наступление — вот суть боя. Учитесь обороняться, но всегда будьте готовы к наступлению.

Скуповато похвалив за знание тактики и организацию огня, Георгий Константинович поинтересовался, накормлен ли личный состав.

— Так точно! — ответил я, ободренный похвалой комдива.

— Всегда заботьтесь о солдате, — заметил Жуков. — На войне он — главная сила. От него зависит исход любого боя.

Эти слова не были дежурной фразой. Жуков выражал мысли, которые стали его глубоким убеждением. Он по–своему ценил и берег солдата, хотя часто был жестко–требователен и даже беспощаден в боевой подготовке личного состава. Очевидно, уже тогда будущий полководец сознавал, какой дорогой будет цена наших побед в будущей войне.

Войну я встретил двадцатичетырехлетним старшим лейтенантом, командиром роты курсантов Минского военного училища. За четыре года войны мы быстро повзрослели, узнали настоящую цену жизни и смерти. Много за годы войны произошло незабываемых встреч, но с маршалом Г. К. Жуковым мне встретиться не довелось, хотя слышать о нем пришлось очень много. Мы, военные, знали, что в маршале Жукове воплотились лучшие черты советского человека: дерзость и смелость решения, понимание риска и готовность идти на него, трезвый расчет и деловая фантазия при разработке планов боевых операций.

В послевоенные годы судьба подарила мне несколько памятных встреч с маршалом.

В 1952 году я закончил Военную академию имени М. В. Фрунзе. За плечами был немалый опыт командования частями. И, естественно, волновало, как определится моя дальнейшая судьба.

В Главном управлении кадров мне предложили должность командира бригады, которая дислоцировалась в одном из центральных военных округов. В добром настроении я уехал в отпуск. Возвратившись из него, вдруг узнал: мне предложено убыть в Уральский военный округ, но уже на должность заместителя комбрига.

Принимавший меня кадровик разъяснил:

— Маршал Жуков сам отбирал выпускников Академии для своего округа. К вам проявил особый интерес. Сейчас маршал в Москве, на сессии Верховного Совета. На завтра назначил вам встречу. Здесь, в ГУКе.

В точно назначенное время я был у Жукова.

— Товарищ Маршал Советского Союза, полковник Баталов по вашему приказанию…

Не дослушав рапорта, Жуков поднялся из–за стола и направился ко мне. Внимательно осмотрел меня и, строго глядя прямо в глаза, протянул руку:

— Так вот каким ты стал, бывший курсант Баталов! Полковником, Героем! Не забыл свои белорусские края? Из личного дела вычитал: сам–то ты витебский, а я хорошо знаю те места.

Да, Жуков тоже заметно изменился, но маршальская форма и весь его внешний вид подчеркивали железную силу и энергию человека, немало выдержавшего и перенесшего.

Отойдя к столу, Жуков строго спросил:

— Мне сообщили: не хочешь ехать ко мне на Урал. Почему?

— Под вашим началом, товарищ маршал, считаю за честь служить, но…

— Значит, должность не устраивает?

— Так точно, товарищ маршал. Не устраивает. Для меня это — пройденный этап. Войну я закончил заместителем командира дивизии. С тех пор семь лет прошло, хотелось бы испытать свои силы на самостоятельной работе.

— Все это знаю, личное дело смотрел. Рад, что из тебя получился неплохой командир. Но у меня свой принцип: не всегда доверяю бумагам. Должен лично, на практике проверить человека, прежде чем поручить ему большое дело. Готовься ехать на должность заместителя комбрига. А бригада от тебя никуда не уйдет.

Еще в академии я слышал об учениях, которые проводил маршал в войсках округа. В них было немало нового, современного и поучительного.

Мне оставалось ответить: «Слушаюсь!»

— Вот и хорошо, — сказал Жуков. — Забирай из Москвы семью и езжай в… — маршал назвал город. — Комбриг там опытный, с таким и умения, и знаний наберешься. Они тебе еще пригодятся.

Полтора года я служил в должности заместителя комбрига. И ничуть не сожалею о том времени. Оно было наполнено напряженной боевой учебой, учениями, участием в различных военных играх, которые часто проводил лично командующий округом. Его разборы всегда были интересны, поучительны и нередко заканчивались лекциями–воспоминаниями об обороне Ленинграда, Сталинградском сражении, Орловско — Курской битве, штурме Берлина. При этом он глубоко анализировал действия частей и соединений, приводил в пример десятки эпизодов, раскрывавших замыслы Ставки Верховного Главнокомандования. Лет через двадцать, читая его книгу «Воспоминания и размышления», я нашел многое из ранее услышанного.

Учения Жуков проводил, как принято говорить, в условиях, максимально приближенных к боевым. Тогда уже появилось немало нового в ведении учебных боев. На наших глазах менялись техника и вооружение, появилась реактивная авиация, вводилось ракетное оружие, в армию пришла электроника, Все это требовало от командиров всех степеней умения мыслить по–новому. А Жуков не терпел шаблона в мышлении, безрассудства, неоправданного риска, решений на «ура», расчета на «авось».

В связи с этим запомнился эпизод одной военной игры на картах. Отрабатывался прорыв сильно укрепленного оборонительного рубежа. По замыслу операции, в прорыв надо было ввести крупное механизированное соединение. Заслушав решение одного из командиров, Жуков спросил: «С какого рубежа предполагаете ввод? Соединение находится во втором эшелоне». Командир показал на карте. «Но ведь на пути частей большой лесной массив!» — «А я, товарищ маршал, прикажу лес спалить», — быстро ответил «находчивый» командир.

Маршал внимательно и с удивлением посмотрел на офицера и не без иронии заметил:

— Три войны прошел, но еще не видел, чтобы в марте лес горел. — И потом более строго: — На войне такое решение оплачивалось кровью. В нашем распоряжении новая техника. С учетом этого надо и действовать. — Карандаш прочертил на карте кривую линию: — Вот возможность для маневра. Пока будет не гореть, а тлеть ваш лес, части должны быть здесь, — карандаш ткнулся в линию рубежа. — На войне время всегда в особой цене. В будущем эта цена будет намного выше. А вообще–то я считаю, что вам надо поехать подучиться…

Таких уроков было немало. Чувствовалось — известный полководец пристально следит за развитием мировых событий, за новшеством в военном искусстве, учитывает это в подготовке войск.

В 1953 году Маршал Советского Союза Г. К. Жуков стал первым заместителем министра обороны СССР. Я получил срочный вызов в Москву. Принял меня начальник ГУКа.

— Решено вас назначить командиром соединения. Можете выбирать: есть вакансия на западе, есть и на востоке, в Забайкалье.

Я выбрал ЗабВО.

— Завтра вас примет маршал Жуков.

И вот новая встреча. Маршал интересовался делами в частях, которые хорошо знал, по памяти перечислял фамилии многих командиров. Я сообщил о том, что недавняя инспекция Министерства обороны дала высокую оценку частям соединения, в котором я служил. Жуков сказал:

— Боевые традиции — большая сила в воспитании людей. В Забайкальском округе немало частей и соединений со славной боевой историей. То, которым тебе предстоит командовать, отличилось в гражданской войне, на Халхин — Голе и в войне с Японией.

Разговор зашел о ракетном оружии, о новых требованиях в обучении и воспитании личного состава. В то время только вырабатывалась тактика и стратегия использования этого оружия. С запада дули студеные ветры холодной войны. Нам открыто угрожали атомной бомбой.

— Как командиру соединения, сообщу: недавно стоялось совещание. Речь шла о новых методах ведения боевых действий, о влиянии новых видов оружия на ведение современного боя. Я тоже поделился своими мыслями. Для пользы дела разрешаю ознакомиться с моим выступлением…

В то время для нас, командиров больших и малых воинских коллективов, этот вопрос был новым и сложным. Ознакомление с выступлением маршала Жукова дало мне очень многое. Здесь были глубокие мысли о тактике и оперативном искусстве, об обучении и воспитании личного состава в условиях развития новых видов оружия, содержалась критика поспешных выводов на этот счет, давалась политическая оценка планам американских империалистов, пытавшихся атомно–ядерным шантажом устрашить Советский Союз. Сейчас это все широко известно. Но в то время почти в каждом выводе содержался элемент новизны. И я был благодарен маршалу за оказанное мне большое доверие. Это помогло в будущей моей работе.

Прошло некоторое время, и министр обороны Г. К. Жуков снова вспомнил обо мне. Снова вызов в Москву, новое, более трудное задание. И новый район страны.

Каждая новая встреча с Георгием Константиновичем обогащала, помогала масштабнее оценивать события, чувствовать всю значимость дела вооруженной защиты Отечества. В дальнейшей моей службе, во время учебы в Военной академии Генерального штаба я не раз вспоминал маршала Жукова, его волевой, целеустремленный характер, беспредельную преданность родной Коммунистической партии, своему народу.

«И РОДИМЦЕВ ОЩУПЫВАЛ ЛЕД…»

И без кожуха

Из сталинградских квартир

Бил «максим»,

И Родимцев ощупывал лед.

И тогда еле слышно сказал командир:

— Коммунисты, вперед! Коммунисты, вперед!

А. Межиров

Большой автономный траулер «Генерал Родимцев» прибыл из Николаева в Мурманск для пополнения тралового флота.

Узнав эту новость из газет, я обрадовался новой встрече с героем Сталинграда, командиром прославленной 13‑й гвардейской ордена Ленина, дважды Краснознаменной, орденов Суворова и Кутузова Полтавской стрелковой дивизии.

Славную жизнь прожил Александр Ильич Родимцев. И я горжусь тем, что в послевоенный период нас свела армейская служба, и мы несколько лет шагали рядом…

Осенью 1963 года меня вызвали в Москву для получения нового назначения. Главнокомандующий сухопутными войсками принял меня в своем кабинете. Кратко сообщил о моем назначении заместителем к А. И. Родимцеву, который в то время командовал соединением.

После войны я окончил академию, командовал частями и соединениями, работал на ответственном посту в объединенном штабе стран Варшавского договора. Для меня было большой честью стать заместителем у А. И. Родимцева. Того Родимцева, который сражался в рядах бойцов интернациональных бригад, пришедших на помощь революционной Испании, ходил в атаку со знаменитым комбригом Энрике Листером, дружил с легендарным генералом Лукачем — венгерским писателем–коммунистом Мате Залкой, не раз беседовал с пламенной Пассионарией — Долорес Ибаррури.

Александр Ильич Родимцев стал Героем Советского Союза еще до войны. Но я впервые услышал о нем в сорок втором. Когда в Сталинграде шли кровавые сентябрьские бои, гвардейцы Родимцева переправились через Волгу, а районе заводов, и сыграли решающую роль в боях 62‑й армии генерала В. И. Чуйкова. Боевые действия 13‑й гвардейской дивизии, ее стойкость и мужество служили защитникам Сталинграда ярким примером для подражания.

В те дни я был назначен командиром стрелкового полка, и меня очень заинтересовал опыт дивизии Родимцева, которая вела в городе ночные бои большими группами. Мы жадно изучали все, что писалось об этом в фронтовой газете. Информация, прямо скажу, была очень скупой. Но вывод для нас был ясен: врага можно и нужно бить в любое время суток. И ночь может стать хорошим союзником, если действовать внезапно, дерзко, стремительно.

Организуя бой за прочный узел вражеской обороны — пригород Сталинграда Песчанку, я воспользовался этими «козырями». Трое суток пытались мы расколоть этот крепкий орешек, но безуспешно. Тогда было принято решение атаковать противника ночью. Мы заранее разведали опорные пункты и подходы к ним, систему огня. И в полночь, без артподготовки и криков «ура!» полк стремительно, на одном дыхании, выскочив из траншей и окопов, бросился вперед. Противник обнаружил атакующих уже на окраине Песчанки. Орудуя штыком и гранатой, уничтожая врага автоматными и пулеметными очередями, роты очищали развалины домов, подвалы и быстро продвигались к центру пригорода.

Свой командный пункт я тогда разместил на мельнице. Как выяснилось позднее, именно здесь при обороне Царицына в 1918 году размещался наблюдательный пункт И. В. Сталина и К. Е. Ворошилова. Отсюда я и доложил командиру дивизии полковнику А. И. Лосеву о взятии Песчанки.

…Так что имя А. И. Родимцева говорило мне о многом. И я, естественно, с большим интересом ожидал встречи с легендарным военачальником.

Встреча была назначена на 15 часов 35 минут. Я прибыл чуть раньше назначенного времени. В приемной, кроме порученца, молоденького старшего лейтенанта, не было никого. Здесь действовало правило А. И. Родимцева: «Цените время!». Офицеры и генералы приходили к нему на доклад точно в указанные часы и минуты, поэтому в приемной никогда не было людей. Доклады он любил короткие, свои мысли выражал четко и ясно и этого же требовал от подчиненных.

Я переступил порог кабинета и представился. Из–за стола поднялся невысокий, сухощавый, с интеллигентным лицом генерал–полковник с двумя Золотыми Звездами Героя на груди и густыми рядами орденских планок. Седой ежик волос делал Родимцева похожим на ученого. Но это был военный ученый — подтянутый, организованный.

— Жду, жду вас! — с мягкой и доброжелательной улыбкой произнес Александр Ильич. Выйдя из–за стола, он протянул руку. — Знаю, товарищ генерал, что вы сталинградец. И буду рад с вами работать…

Осмотревшись, я отметил про себя, что кабинет имеет спартанский вид: рабочий стол, на котором ничего лишнего; чуть в стороне стол побольше, для работы с картами. Простая мебель, без мягких кресел и больших диванов. Чем–то фронтовым, блиндажным повеяло от этого кабинета.

Говорят — первая встреча впечатляет больше всего и может на долгое время определить мнение о человеке. Получасовая беседа с Александром Ильичем оставила хорошее впечатление, которое полностью подтвердилось годами нашей совместной службы.

Родимцев–человек и Родимцев–военачальник были нераздельны. Простой крестьянский паренек из оренбургского села Шарлык, прослуживший затем свыше сорока лет в армии, он всего себя отдал высокому воинскому долгу, интересам защиты Родины. Вежливый и доброжелательный в обычной обстановке, он становился волевым и жестким там, где это требовалось. Именно таким, очевидно, был Родимцев–командир в суровую осень сорок первого, когда его воздушно–десантная бригада участвовала в обороне Киева, или в сорок втором, когда его дивизия сражалась в Сталинграде.

Он знал, что такое война, и знал, что в ней побеждает солдат, сильный духом, крепкий телом и умело владеющий оружием. Поэтому обучал военному делу так, как требует современный бой, не прощая небрежности, нерадивости и беспечности.

Помню, один из наших танковых батальонов был выделен для участия в съемках батальных сцен в кинокартине о Великой Отечественной войне. Мы понимали, что, став «артистами», танкисты некоторое время не будут заниматься боевой подготовкой. Когда мы специально посетили место киносъемок, генерал Родимцев объявил танкистам боевую тревогу. Проверка подтвердила его опасения. Пришлось срочно внести «коррективы» в режиссуру съемок. Участвовавшие в них известные артисты были весьма удивлены тем, что танковые экипажи наряду со съемками стали вновь заниматься боевой учебой.

Все, кто служил под началом Родимцева, знали: генерал не любит робких и несмелых. Может, поэтому некоторые, особенно молодые солдаты терялись в присутствии легендарного командира.

Как–то на учении, где присутствовал Родимцев, одна из танковых рот не выполнила огневую задачу.

— А как же в настоящем бою, солдаты? А? — спрашивал танкистов–новичков. — Противник ведь со смертью не шутит: не вы его, так он вас! Ему ваша растерянность на руку. Поверьте моему опыту: на войне побеждает тот, кто не теряется в любой обстановке. Надеюсь, сегодняшний урок вам на пользу. Повторные стрельбы перенесем на несколько дней.

Через некоторое время он снова приехал на танковую директрису. Теперь экипажи действовали решительнее и успешно выполнили упражнение. Генерал Родимцев приказал построить роту и объявил ей благодарность за отличную стрельбу и умение владеть не только техникой я оружием, но и за самообладание.

Однажды по пути с полигона зашел разговор о необходимости воспитывать в солдате веру в свое оружие. И тут Александр Ильич рассказал «испанский» случай. Тогда он помогал бойцам революционной Испании овладевать современным стрелковым оружием. Чтобы наглядно убедить их в меткости станкового пулемета, Александр Ильич лег за него и выжег на мишени очередями свою фамилию, словно расписался. Более наглядный способ агитации и придумать трудно.

Ко всему, что касалось военного дела. Родимцев относился серьезно, основательно. Мне, как первому заместителю, не раз приходилось вместе с генералом разрабатывать планы учений, ответственных занятий. И каждый раз убеждался: война с ее горькими уроками всегда была свежа в памяти этого человека. Он постоянно думал, как в наш атомный, машинный и электронный век не только обучить солдата и офицера владеть искусством современного боя, но и воспитать в них убежденность: победа в конечном итоге зависит не от техники и не от ультрасовременного оружия, а от человека, владеющего им. Поэтому Александр Ильич был против тепличных условий, против парадной красивости учений и любил повторять: «Солдат никогда не жалуется на трудность и строгость, он жалуется на несправедливость».

Война научила Родимцева железному закону: о замысле командира до поры до времени должен знать только он. Казалось, какая может быть в мирное время опасность в том, что узкий круг людей будет знать о предстоящей тревоге и о сроке учений? Но даже я, первый заместитель А. И. Родимцева, не всегда знал, когда и в какой части будет объявлена тревога, в каком районе будет разыграно учение. А проводились они, как правило, комплексно: проверялись огневая, тактическая и физическая подготовка личного состава, готовность подразделений действовать неожиданно и внезапно в быстро меняющейся обстановке. Было легко и радостно работать с военачальником, взгляды которого на военное дело так были близки твоим взглядам. И то, что я делал, всегда находило его активную поддержку.

Совместная служба сдружила нас, и вскоре мы стали близки семьями, нередко вместе проводили свободное время. Я знал: Александр Ильич уже был автором книги «Машенька из Мышеловки». Он мечтал написать книгу о пережитом. А через несколько лет появилась его документальная повесть «Твои, Отечество, сыны». Начиналась она словами, которые словно отвечали мыслям моим и многих ветеранов: «В жизни каждого человека наступает период, когда хочется оглянуться на пройденный путь, сравнить день нынешний и день минувший, взвесить пережитое. И если прожита она не бесцельно, в такой жизни, будь это рядовой солдат или полководец, всегда найдется много поучительного материала».

В этой книге Александр Ильич рассказал лишь о первых одиннадцати месяцах войны. Он собирал материалы для новой книги, об этом говорил и при наших встречах после ухода из армии. Случилось так, что я сменил Александра Ильича на должности. Он уехал в Москву и принялся за работу над книгой. Изредка мы встречались, вспоминали прошлые годы…

Однажды я смотрел телевизионную программу «Время». И вдруг на экране возник портрет А. И. Родимцева в черной рамке. Больно–больно сжалось сердце, глаза застлала пелена.

…И вот теперь именем прославленного военачальника назван большой траулер. Над ним — впервые в истории отечественного флота — шефствует Советский комитет ветеранов войны. В мемориальной каюте собраны экспонаты корабельного музея. Среди них — личные вещи, оружие А. И. Родимцева, карта боевого пути 13‑й гвардейской дивизии, письма ее ветеранов.

Счастливого плавания, «Генерал Родимцев»!

ПАМЯТНЫЕ ПОГОНЫ

Стояли б на главных постах генералы,

Достойные званья солдата.

В. Сергеев

Весной 1966 года я получил распоряжение прибыть в Военную академию Генерального штаба для участия в работе государственной выпускной комиссии.

До этого мне не раз приходилось принимать экзамены у выпускников военных училищ и академий. Привлечение войсковых командиров из разных военных округов страны и групп войск к подобного рода заданиям — дело нужное и полезное. Командиры могли наиболее объективно оценить уровень подготовки поступавших в войска офицеров. Одновременно они сами пополняли свои теоретические знания, увозя новые и ценные рекомендации.

По дороге в Москву мне вспомнились годы, проведенные в стенах прославленной академии. Здесь работало немало талантливых деятелей военной науки, хорошо изучивших опыт прошедшей войны и понимающих задачи завтрашнего дня. Среди моих товарищей по курсу многие к тому времени уже командовали крупными соединениями и воплощали в жизнь академические знания. А доставались эти знания нам нелегко. И офицеры, бесстрашно водившие в бой батальоны и полки, перед экзаменами волновались, словно школьники. Слишком высока была ответственность каждого за дело, которому мы посвятили жизнь, за качество знаний и опыта, приобретенных в стенах академии. Так что, выступая теперь уже в роли экзаменатора, я отлично понимал важность возложенного на меня поручения.

В академии я надеялся встретить своих сокурсников, сослуживцев либо однополчан военной поры. Но состоявшаяся встреча превзошла все мои ожидания. И сейчас, десятилетия спустя, я вспоминаю о ней с радостью и гордостью.

За несколько дней до начала экзаменов членов комиссии собрали в актовом зале академии на организационное совещание. Всех интересовало, кто возглавит комиссию. Высказывались разные предположения и назывались имена прославленных военачальников. Но это пока были только догадки.

В точно назначенное время в зал в сопровождении командования академии вошел Маршал Советского Союза К. К. Рокоссовский. Многие из нас впервые видели Константина Константиновича и сразу обратили внимание, насколько строен и подтянут полководец, которому в тот год исполнялось 70 лет. Сказывалась кавалерийская выправка, сохранившаяся на всю жизнь привычка в любой обстановке, даже в самой трудной, как она часто складывалась на фронте, следить за собой. Моложавое интеллигентное лицо озаряла мягкая улыбка. Казалось, маршал извинялся за необходимость быть председателем государственной комиссии, нашим руководителем.

У многих из нас, особенно фронтовиков, за годы войны сложилось представление о славном полководце. Впервые я услышал о нем в ходе сталинградских боев. В конце 1942 года К. К. Рокоссовский принял командование Донским фронтом, а затем стал руководить всей операцией по разгрому окруженной сталинградской группировки противника. В состав фронта входила и наша 64‑я армия М. С. Шумилова. К сожалению, в то время судьба не свела меня с Константином Константиновичем. Слишком велика была дистанция между командующим фронтом и командиром стрелкового полка. Но я много слышал о генерале Рокоссовском, о его умении разбираться в сложной обстановке, делать из нее определенные и неопровержимые по своей логике выводы. Войну он начал командиром механизированного корпуса, уже через месяц командовал армией, а через год — фронтом. Ставка по достоинству оценила полководческий талант К. К. Рокоссовского.

Рассказывали, что характер у командующего спокойный, уравновешенный. Это был, по свидетельству людей, работавших вместе с ним, человек сильной воли, требовательный и даже суровый, когда вынуждали обстоятельства, умеющий приказать и добиться выполнения приказа. Немногословный и сдержанный, он ценил людей и понимал их, умел создать вокруг себя деловую, творческую атмосферу.

И вот теперь этот человек перед нами. Высокий, статный, подтянутый. На груди сияют две Золотые Звезды и пестрят многочисленные орденские планки. Члены приемной комиссии встретили маршала бурными рукоплесканиями, чем, кажется, заметно его смутили.

В те годы К. К. Рокоссовский был заместителем министра, а затем генеральным инспектором Министерства обороны СССР. Это, видимо, и предопределило его назначение председателем государственной комиссии.

Его речь была по–военному краткой и последовательно логичной. Мягким, негромким голосом маршал объяснил нам цели и задачи предстоящих экзаменов, распределил обязанности между членами комиссии, указал на порядок их работы. В заключение, широко улыбнувшись, как–то доверительно добавил:

— Все вы в свое время тоже были слушателями академий и сдавали экзамены. Вспомните те дни. Постарайтесь создать спокойную, деловую обстановку, объективно оценивать знания. Желаю успеха…

И мы приступили к работе.

Мне было поручено возглавить подкомиссию по оценке дипломных работ и принять экзамены по оперативному искусству у одной из учебных групп.

Предстояло познакомиться с характеристиками выпускников, тщательно изучить каждую дипломную работу, подготовиться к экзаменам по оперативному искусству. Для этого надо было освежить и свои «студенческие» знания, поработать с литературой.

Начались государственные экзамены, защита дипломных работ. Мы уже убедились: подавляющее их большинство посвящено творческому осмысливанию процессов, происходящих в военном деле. Темы работ актуальны — выпускники Военной академии Генерального штаба, как правило, имели за плечами хороший опыт службы в войсках или крупных штабах. А у многих был и опыт войны.

На четвертый день экзаменов в нашу аудиторию вдруг вошел К. К. Рокоссовский. Как старший, я подал присутствующим команду «Товарищи офицеры!» и поспешил к маршалу с рапортом. Поздоровавшись со всеми, маршал извинился, что нарушил режим экзаменов и приказал продолжать их.

Диплом защищал один полковник. Присутствие маршала, казалось, воодушевило офицера. Отлично разбираясь в теме, он излагал свои мысли четко и ясно, с «огоньком». Маршал слушал внимательно, вопросов по теме не задавал. Умными, проницательными глазами он молча изучал полковника. Когда защита была закончена, Константин Константинович спросил:

— Вы воевали, товарищ полковник? Где, в качестве кого?

— Так точно, товарищ Маршал Советского Союза, воевал! — ответил дипломант. — Командиром взвода, роты. Участвовал в операции «Багратион» в составе первого Белорусского фронта, которым вы командовали. Ранен при освобождении Минска.

Глаза маршала как–то молодо заблестели, лицо оживилось, расправились плечи под широкими маршальскими погонами.

— В академию прибыли с какой должности?

— Командовал мотострелковым полком, товарищ Маршал Советского Союза.

По всему было видно — офицер понравился Рокоссовскому. Но когда я попросил Константина Константиновича высказать свое мнение насчет оценки, маршал, улыбнувшись, ответил:

— Нет, товарищи, вам решать этот вопрос. Вдруг вы не согласитесь со мной. Так что, увольте…

Обменявшись мнениями, члены подкомиссии единодушно решили: дипломант заслуживает отличной оценки, о чем я и доложил К. К. Рокоссовскому.

— Вот теперь охотно присоединяю и свой голос. Полковник явно заслуживает «пятерку». К тому же он — участник операции «Багратион», — с уважением сказал председатель государственной комиссии. — Пригласите дипломанта…

Маршал К. К. Рокоссовский первым горячо поздравил полковника с высоким баллом и пожелал командирского счастья…

…До перерыва в экзаменах оставалось более часа. Защиты дипломных работ в тот день больше не было. Маршал никуда не спешил и начал расспрашивать членов подкомиссии о службе, поинтересовался, как решаются задачи боевой подготовки, особенно связанные с современными видами оружия и боевой техники. Неторопливо, размеренным шагом расхаживал он по аудитории, лишь временами останавливаясь, чтобы лучше расслышать ответ.

Узнав, что я недавно служил в Забайкалье, Константин Константинович с особым интересом выслушал рассказ об одном из учений, затем оживленно начал вспоминать о своей службе в тех краях, где провел почти десять лет, командуя кавалерийской бригадой, а затем дивизией.

— Да, места просторные, есть где развернуться, — почти мечтательно говорил маршал. — Условия, конечно, суровые, но для боевой подготовки войск подходящие…

Тогда мы не знали, что Константин Константинович работает над первой книгой своих мемуаров, которые он назовет «Солдатский долг». Он мечтал написать несколько книг, рассказать в них о юности, своем участии в первой мировой, затем в гражданской войне, о борьбе за победу советской власти. И особенно о Великой Отечественной войне. Он торопился… Но ему не суждено было дождаться книги. Она появилась в 1968 году, через несколько месяцев после смерти автора.

Окружив маршала, мы наперебой задавали ему вопросы, а он охотно отвечал на них. Нас интересовали самые памятные операции, «тайны» рождения их замысла, встречи с И. В. Сталиным, с Г. К. Жуковым, взгляды маршала на ведение современного боя и многое другое.

Вот тогда Константин Константинович и рассказал нам, как пришлось отстаивать и утверждать операцию «Багратион». Идея операции обсуждалась в Ставке. Командующий 1‑м Белорусским фронтом К. К. Рокоссовский предлагал прорывать оборону противника на Бобруйском направлении двумя ударными группировками, действующими по сходящимся направлениям. У Верховного Главнокомандующего такое предложение вызывало возражение. Он считал это распылением сил фронта и предлагал прорывать оборону одним мощным ударом. Рокоссовский же доказывал преимущество двух ударов, которые лишали противника маневра резервами и гарантировали успех если не на одном, то на другом участке.

И. В. Сталина доводы командующего фронтом не убедили. Он предложил хорошенько подумать, дав два часа на размышление.

— Я вышел в небольшую комнату рядом с кабинетом Верховного Главнокомандующего, — рассказывал маршал, расхаживая по классу и посматривая на доску, на которой мелом вычертил схему ударов, точно обозначив на ней главные объекты. — Сомнений в преимуществах моего предложения не возникло, я был уверен в успехе. Но спорить со Сталиным? Это, знаете, дело более рискованное, чем иная операция. Однако спорить надо было, ведь речь шла о числе человеческих жертв, о гарантированном успехе освобождения Белоруссии. Пришлось взвесить многие доводы за и против. Возвратившись в кабинет Сталина, я доложил: настаиваю на прежнем мнении. Верховный еще раз выслушал мои аргументы. Я указал на особенность района боевых действий: леса, болота, бездорожье. Крупные силы в одном месте сосредоточить трудно. Район, который предлагает Ставка для одного удара, мал по своей оперативной емкости. Одним словом, нужны два удара. Думаете, Сталин согласился? Нет. Но он и не отверг предложение, сказал: «Идите, товарищ Рокоссовский, и еще подумайте. Напрасно вы упрямитесь…»

И Рокоссовский снова думает. Последняя фраза Сталина настораживала: неужели Верховный посчитал всестороннее обдуманное и выверенное решение упрямством?

Вновь возвратился Рокоссовский в кабинет и вновь повторил свои доводы в пользу двух ударов. Сталин долго молчал, посасывая трубку. Потом подошел к Рокоссовскому и, зажав трубку в руке, произнес всем известные теперь слова:

— Настойчивость командующего фронтом доказывает, что организация наступления тщательно продумана. А это гарантия успеха. Ваше решение утверждается, товарищ Рокоссовский.

После успешно проведенной операции «Багратион», в результате которой была освобождена Белоруссия, К. К. Рокоссовскому было присвоено звание Маршала Советского Союза.

Я не могу утверждать, что мы были первыми слушателями, которым Константин Константинович рассказал об этом эпизоде. Но хорошо помню, что узнали мы о нем столь детально впервые.

Еще мне запомнилась характеристика, которую дал К. К. Рокоссовский маршалу Жукову.

— Мне пришлось близко знать Георгия Константиновича до войны и особенно в ее годы, — говорил Рокоссовский неторопливым приятным голосом. — Несомненно, Жуков крупнейший талант, в нем удачно сочетаются многие качества, необходимые крупному полководцу. Меня особено поражал в нем дар предвидения, смелость и решительность замысла, учет возможностей противника и своих войск. Он умел использовать малейшее преимущество, учитывал элемент времени и часто шел на оправданный риск. — Подумав, маршал добавил: — Это великий патриот, не просто любящий свою Родину, а делающий для нее все, что в его силах и возможностях. Добавьте к этому сильные волю и характер, колоссальную работоспособность. Имя Жукова, безусловно, останется в истории… Думаю, что для наших советских командиров это достойный пример для подражания.

Наш разговор был настолько увлекательным, что мы и не заметили, как быстро пролетело обеденное время. И только маршал, посмотрев на часы, удивленно сказал:

— Оказывается, мы проговорили обеденный перерыв. Прошу извинить, что задержал. Спасибо за приятную беседу. Я, кажется, с вами помолодел, вспоминая прошлое…

Через несколько дней, когда экзамены подошли к концу и мы собрались подвести итоги, произошло событие, которое взволновало меня до глубины души.

Подойдя к трибуне, маршал внимательно оглядел собравшихся и вдруг остановил взгляд на мне. Я ожидал вопроса и приготовился подняться. Но маршал сказал:

— Товарищи, в жизни одного из членов нашей государственной комиссии произошло важное, а для нас, людей военных, особенно приятное событие. Постановлением Совета Министров СССР генерал–майору Баталову Григорию Михайловичу присвоено очередное звание генерал–лейтенант. Разрешите от вашего имени горячо поздравить Григория Михайловича и по доброй старой традиции вручить ему новые погоны…

В первые минуты я оторопел. Потом с радостным волнением подошел к трибуне и получил из рук маршала золотистые погоны с двумя крупными звездами. Рокоссовский пожал мне руку, пожелал счастья, здоровья, доброй службы. Повернувшись лицом к залу, я четко ответил:

— Служу Советскому Союзу!

Я и сейчас храню эту пару погон. Уже поношенные, они дороги для меня как память о Константине Константиновиче Рокоссовском.

ДАВАЙ ЗАКУРИМ, ТОВАРИЩ МОЙ…

Конечно, жизнь опасно коротка,

Но эту никотинную балладу,

Как лекцию о пользе табака,

Прямолинейно понимать не надо.

Е. Долматовский

В селе Семеновка, что на Южном Буге в Николаевской области, собрались участники былых боев, те, кто освобождал эти места. Не так уж много нас съехалось сюда. За последние десятилетия ох как поредели ряды ветеранов. И тем дороже каждая такая встреча. Она нам запомнилась многим, в том числе и подарком, который поднесли каждому из гостей пионеры. До чего же оказался подарок по душе! Школьники своими руками вышили около тридцати шелковых кисетов, насыпали туда настоящей махорки, сложили гармошкой газетную бумагу и положили в кисет по зажигалке.

Сели мы в тот майский вечер на крутом берегу реки, свернули кто «козью ножку», а кто простую самокрутку. Закурили даже те, кто давно расстался с этой привычкой. И, что греха таить, у некоторых пробилась непрошенная слеза. Слишком уж многое у фронтовиков связано с простым кисетом, со словами из песни: «Давай закурим, товарищ мой…»

На фронте мало кто не курил, существовало даже табачное довольствие: офицерам выдавались папиросы «Беломор», солдатам — махорка. Глядишь, иной «дотянет» одну «беломорину» или самокрутку, и сразу за другую. Конечно, можно бы осуждать такую привычку, но в то время жизнь человека зависела не от количества выкуренного табака, а от пули или осколка, от бомбы или снаряда. Уже потом, после войны, очень многие фронтовики стали отвыкать от табачного дыма.

В наши дни о пользе курения вообще не может быть и речи. В боевой же обстановке большинство участников войны не могло обойтись без курева, Бывало, даже голодный солдат менял еду на махорку. Грелся дымком в холодном окопе, делился затяжкой из рукава в разведке, жадно докуривал «бычок» в ожидании команды «В атаку!». Случалось, что даже тот, кто раньше совсем не переносил табачного дыма, если уж не становился заядлым курильщиком, то без курева не обходился.

…В июле сорок первого года батарея тяжелых орудий капитана Хромова прикрывала на Десне железнодорожную станцию. Рядом, вдоль берега реки, тысячи женщин рыли окопы и противотанковые рвы. Стоял знойный полдень. И вдруг из бездонного голубого неба вывалились фашистские истребители. Заклекотали пулеметы, зафонтанили от пуль река и песок и смешались с кровью. Стон, крики, вопли — все перекрывал цепеня–щий душу, злобно–торжествующий рев фашистских самолетов. Они носились на бреющем и поливали огнем беззащитных людей.

Только улетели «мессершмитты», как появились «юнкерсы», бомбардировщики. Они нацелились на железнодорожную станцию. Здесь артиллеристы впервые попали под сильнейшую бомбежку. Несколько лет спустя вот что рассказывал о пережитом Хромов:

— Лежишь, уткнувшись носом в землю, и мысленно прощаешься с жизнью. Кажется, что все бомбы падают именно на тебя, что только тебя видят фашистские летчики. Но самое неприятное — чувство собственного бессилия, сознание того, что ты не можешь обороняться. Тяжелые орудия не сделаешь зенитными пушками. Рядом со мной лежал командир дивизиона. От близких взрывов земля ходила под нами ходуном. Ждем, словно обреченные, «своей» бомбы. К счастью, ее не оказалось. Самолеты, сбросив груз, улетели. Встали мы бледные и грязные. Но без единой царапины. Впервые пережили такой страх — стыдно друг другу в глаза смотреть. Командир, старый артиллерист, полез в карман, достал папиросы. «Закурим?» — говорит. «С удовольствием», — отвечаю. Беру папиросу, прикуриваю и чувствую, как подрагивают пальцы. Впрочем, как и у артиллериста. Делаю затяжку и вначале словно не чувствую табачного дыма. «Постой, постой, — говорит командир. — Ты же раньше не курил?» — «Нет, говорю. — Это впервые». Вот с тех пор и стал я заядлым курильщиком.

Что ж, такие случаи не редкость.

Мне не забыть один из тяжелых боев летом 1943 года, когда в полку после отражения вражеских контратак оставалось очень мало людей. Остатки одной из рот собрались в отбитой у противника траншее. Я был вместе с этой ротой в ее трудную минуту.

Опустившись на песчаное дно и вытянув онемевшие от усталости ноги, я вытащил из кармана короткую вишневую трубку–носогрейку, которую курил всю войну. И сразу заметил, как обнадежились взгляды солдат, как потянулись к трубке. Кое–кто даже воздух носом втянул. Дыма и гари на поле боя полно, но табачного дыма не хватало. Выгребли солдаты из карманов крошки махры, досасывали до ногтей «бычки» самокруток.

Набил я трубку остатками табака, прикурил, сделал затяжку и передал трубку сидевшему рядом сержанту. Тот с радостью затянулся и передал трубку дальше. Так и пошла она по кругу. Повеселели мои орлы.

— Ну теперь, товарищ майор, мы фрицам копоти дадим! — ободрился пожилой солдат из недавно прибывшего пополнения. На его гимнастерке хорошо были видны две красные и одна желтая полоски — столько тяжелых и легких ранений имел солдат.

— С курением и воевать веселее, — поддержал сержант, с нетерпением ожидавший своей очереди на повторную затяжку.

Через несколько минут снова начался бой…

ОДНОПОЛЧАНЕ — ГЕРОИ РОМАНА

Мне часто снятся те ребята —

Друзья моих военных дней.

М. Матусовский

В то послевоенное время я учился в Военной академии имени М. В. Фрунзе. Мы изучали боевые операции, участниками которых недавно были. Но теперь рассматривали их не в масштабе карты ротного или полкового командира, а в масштабе фронтов и армий, анализировали замыслы и решения их командующих, успехи и неудачи операций.

Мы словно заново осмысливали пережитое. И помогали нам в этом не только лекции и академические разработки по истории (теперь уже — истории) войны.

Как–то мой сокурсник, полковник, прошедший, как и я, всю войну, спросил:

— Ты на Курской дуге воевал?

— Воевал.

— На каком направлении?

— Южный фас, под Белгородом.

— Тогда прочитай эту книгу. Здесь о тех боях хорошо написано!

Я взял в руки недавно вышедший роман Михаила Алексеева «Солдаты». Фамилия автора мне ни о чем не говорила. В то первое послевоенное десятилетие появилось немало писателей, которые еще только делали заявку на имя в литературе. Но мы жадно набрасывались на каждую художественную новинку о войне. И, как правило, почти в каждой книге находили живейшие картины пережитого.

Имена К. Симонова, Б. Полевого, А. Твардовского мы знали уже давно. Но Алексеев? Что ж, посмотрим, о чем и как он пишет.

Уже первые страницы книги чем–то глубоко затронули меня. Вслед за рядовыми разведчиками появились решительный и строгий командир дивизии генерал–майор Сизов, заботливый и опытный начальник политотдела полковник Демин, беспредельно преданный своему делу начальник артиллерии полковник Павлов… Было что–то, удивительно знакомое в их характерах и событиях, в которых они участвовали. Я узнавал не только людей, но и места, где сражались герои романа: река Северский Донец, село Маслова Пристань, Шебекинский лес… Рассказывалось обо всем этом с такой глубокой достоверностью, с таким проникновением, что я то и дело откладывал книгу и предавался воспоминаниям. Вот Гунько, отважный артиллерист. Как он похож на Николая Савченко, прикрывшего огнем своей батареи пехоту под Абганерово! А разведчик Шахаев? Кого он больше напоминает? Сержанта Али Керимова или полкового разведчика Степана Лугового? Ну, Сизов — это, конечно, командир дивизии Лосев. В Демине легко узнать нашего начальника политотдела Г. И. Денисова. А вот командир стрелкового полка майор Баталин совсем меня смутил.

Закончив читать роман, я позвонил одному из боевых друзей:

— Читал «Солдаты» Алексеева?

— Читал, — в голосе друга я уловил интригующую нотку. — Как по–твоему? Интересная книга?

— Не то слово. Не знаешь, кто такой Алексеев? Не служил ли он в нашей дивизии?

— Конечно, служил! Да ты должен его помнить. Это же заместитель редактора нашей дивизионки «Советский богатырь». А под Сталинградом он командовал минометной батареей в одном из полков нашей дивизии.

Теперь и я вспомнил. В мой стрелковый полк частенько наведывался из газеты молодой капитан. Дотошно расспрашивал о людях полка, о том, как ведет себя человек в бою, в трудной обстановке, затем в дивизионке появлялись интересные корреспонденции. Были они небольшие (объем газеты не позволял размахнуться на очерк), но емкие, содержательные, с яркими человеческими характерами. Уже тогда можно было заметить: автор пристально всматривается в войну, старается многое запомнить.

О том, когда и как родился замысел книги «Солдаты», достоверно рассказать может лишь сам Михаил Алексеев. Но мне кажется, случилось у автора это еще до Северского Донца, хотя события начинают развиваться именно здесь. Замысел романа мог родиться под Сталинградом, когда война сделала поворот и мы погнали врага от Волги. В книге чувствовался дух Сталинграда,

— А фамилия командира полка Баталина ни о чем тебе не говорит? — между тем спрашивал меня друг.

— На мою вроде похожа, — отвечаю. — Но в книге Баталии погиб на Южном Буге.

После этого разговора решил я вторично прочитать роман. Правда, времени было в обрез, ведь академическая учеба не из легких. Пришлось читать ночами. И снова я «нырнул» в пучину былых сражений.

«…На левом фланге, на участке полка Баталина, сложилась тяжелая обстановка. Неприятель бросил туда танки и два полка пехоты.

— Ничего… ничего, Баталин! Держись!

— Товарищ генерал, разрешите выбросить к Баталину резервный противотанковый дивизион! — обратился к комдиву встревоженный работник штаба, Его просьбу поддержал полковник Павлов.

— Мои артиллеристы несут большие потери на участке обороны Баталина, товарищ генерал. У Гунько осталось два орудия. На других батареях положение не лучше, — говорил, встряхивая контуженным плечом, Павлов.

Сизов молчал.

Тревожно зазуммерил телефон. Генерал поднял трубку. Снова докладывал Баталин.

— Окружен, говоришь? Вижу! — спокойно отвечал комдив. — Отстаивай свои рубежи! Помощи пока не жди!»

…Да, почти так все и было. Весь долгий июльский день шел один большой непрерывный бой. Фашистам не удалось прорвать оборону полка у села Маслова Пристань. Дивизия выстояла. К исходу дня в полку осталось меньше половины списочного состава. Ночью пришло пополнение. А с утра снова бой. И так ежедневно, с 5 до 12 июля.

Я поражался умению писателя глубоко проникнуть в душу, в мысли командира дивизии и рядового воина, артиллериста и пехотинца. Для этого надо было глубоко прочувствовать все то, чем жил человек на войне: как он отражал атаку, о чем думал, когда шел на смертный риск, как любил и как ненавидел. Об этом, конечно, не сказано ни в одной из разработок боевых операций, которые мы осуществляли, а потом изучали в академических аудиториях. Но это учитывали наши полководцы. А рассказать по–настоящему о войне мог только талантливый писатель, сам переживший все тяготы войны. Михаил Николаевич Алексеев как раз и оказался таким. Одно только меня смущало в романе «Солдаты». Кого имел в виду автор, рассказывая о командире полка Баталине? В дивизии было несколько командиров стрелковых полков — Попов, Уласовец и другие, воевавшие славно и отважно. А созвучие в фамилии Баталов — Баталин еще мало о чем говорило.

Тогда мне не удалось встретиться с М. Н. Алексеевым. А после окончания академии служба увела меня далеко от Москвы. Прошли годы. Уже став генералом, оказался по делам в столице нашей Родины и навестил московского друга. Зашел разговор о новой книге Алексеева. Друг сообщил:

— Я встретился с Алексеевым. Шел разговор о тебе. Михаил Николаевич сказал мне, с кого писал командира полка Баталина. Вот тебе телефон. Автор «Солдат» будет рад твоему звонку.

Мне давно хотелось встретиться с писателем, сумевшим так глубоко и проникновенно выразить мысли и чувства своих однополчан, пожать ему руку, поблагодарить за умную книгу.

М. Н. Алексеев действительно был рад звонку и пригласил на встречу. Она была теплой, дружеской. И как результат — в моих руках появился экземпляр «Солдат» с авторской надписью: «Г. М. Баталову — моему однополчанину, замечательному военачальнику, послужившему прототипом образа Баталина в этом первом моем произведении, — на память М. Алексеев».

В конце встречи я не удержался от вопроса:

— А как же насчет гибели Баталина на Южном Буге? Вроде несоответствие получается между книгой и действительностью.

Улыбнувшись, Алексеев заметил, что такому несоответствию можно только радоваться. Потом серьезно сказал:

— Когда я писал книгу, знал, что вас тяжело ранило в Румынии, что победу встретили в боевом строю. Но после Южного Буга пошли на повышение, стали заместителем командира дивизии. По ходу романа получилось так, что обрывался боевой путь командира стрелкового полка Баталина.

— На Южном Буге погиб, как помните, подполковник Попов…

— Да, да, помню Попова. Вот, может, и сместились некоторые события в книге, которые в жизни были иными. Или наш капитан Савченко, которого вы правильно угадали в артиллеристе Гунько. Настоящий герой войны! К сожалению, он погиб на Харьковщине. А его литературный прототип продолжал воевать…

С тех пор я внимательно читаю все, написанное Алексеевым о войне. И нередко в героях его произведений снова узнаю черты однополчан, своих боевых побратимов.

ОТЦОВСКОЕ ПОЛЕ

Я не знаком с живым отцом,

Всю жизнь я знал его убитым.

П. Железнов

Он посетил меня в московском госпитале. Коротко представился:

— Майор Гуляев…

Вначале я подумал, что кто–то из моих давних подчиненных или сослуживцев решил проведать своего бывшего командира. Да и лицо молодого офицера показалось знакомым. Но вскоре все выяснилось:

— Я сын бывшего командира 77‑го артиллерийского полка Михаила Сергеевича Северского. Очень прошу вас, товарищ генерал, расскажите все, что помните о моем отце. Вы с ним вместе воевали в сорок втором…

Так вот почему мне показалось таким знакомым лицо майора! Да, я хорошо знал Северского. Мы вместе формировали дивизию, участвовали в сталинградских боях, отражали танковые атаки под Абганерово. Многие там сложили головы. В том числе и майор Северский. Оказалось, что его сын все послевоенные годы ищет следы без вести пропавшего отца.

— Своего отца я почти не помню, — рассказывал Юрий. — Он ушел на фронт, когда мне было чуть больше трех лет. От матери и старшей сестры узнал — отец в начале тридцатых годов закончил Киевское артиллерийское училище. В декабре сорок первого ушел в действующую армию. Последнее письмо написано в конце августа сорок второго. А в октябре пришло сообщение: майор Северский погиб…

Юрий взволнованно рассказывал о том, как долгие годы по крупицам восстанавливал все, что связано с именем и памятью отца.

Началось все со встречи в Музее обороны Сталинграда. Директором музея оказался бывший начальник политотдела дивизии, в составе которой сражался отец. Именно от него, Григория Ивановича Денисова, Юрий узнал фамилии и адреса многих однополчан отца, в том числе и начальника артиллерии дивизии Н. Н. Павлова, которому непосредственно подчинялся полк Северского.

— У него прекрасная память, он многое помнит, — напутствовал Денисов. — Но спешите встретиться, Николай Николаевич последнее время частенько болеет, сами понимаете — фронтовые раны…

В тот же день Юрий вылетел в Москву. Павлова дома не оказалось. Наконец разыскал его в военном госпитале.

— Кто тут спрашивал Павлова? — громко, на весь коридор прозвучал голос, никак не соответствующий госпитальной обстановке.

— Товарищ полковник! — упрекнула молоденькая медсестра, которой, видимо, не первый раз приходилось напоминать больному о громком голосе.

— Наговорили тебе, видимо, что можно не застать Павлова, — грохотал на весь госпитальный коридор Николай Николаевич. — Рано, рано! Еще повоюем! А отца твоего я хорошо знал. Познакомились с ним в декабре сорок первого, в штабе Средне — Азиатского военного округа. И оба получили назначение в 29‑ю дивизию. Я — начартом, он — командиром артполка…

И начал рассказывать!.. Юрий поразился, как много помнил этот пожилой человек, какие детали сохранила его память! Перед сыном словно живой встал отец, с его голосом, привычками, поведением, каким он был в быту, как командовал, как вел себя в бою. Павлов с поразительной легкостью называл даты событий, имена и фамилии людей, окружавших отца, говорил об их взаимоотношениях. Как художник, писал он образ героя, но писал не одними розовыми красками, давал прямые и откровенные характеристики.

На минуту Павлов замолчал, потом словно вспомнил:

— Семену напиши, Саше — тоже, Патлена в Москве найдешь. Они мно–огое доскажут…

Семен — это начальник разведки полка Семен Юрьевич Аржевский, Саша — командир батареи Александр Арнаутов, Патлен — командир батареи Патлен Погосович Саркисян.

После бесед с однополчанами Юрий впервые зримо представил себе облик своего отца, командира, воина — сильного, волевого, горячо любящего свою землю.

Чем шире становился круг лиц, причастных к судьбе отца, тем больше у Юрия крепло желание побывать там, где шли бои. Хотелось не просто увидеть те места, но и представить панораму боев. Юрий едет в архив Министерства обороны, изучает документы дивизии, артиллерийского полка. Появились новые адреса. Так впоследствии были разысканы Юрий Яковлевич Чередниченко, помощник начальника штаба, пропагандист, а затем писатель Борис Васильевич Изюмский, секретарь секции ветеранов дивизии Василий Григорьевич Яцинский, начальник штаба артполка Александр Константинович Карпов, артиллерийский разведчик Василий Иванович Гуляев и другие.

Работа с архивом оказалась полезной.

Так, в одной из папок политдонесений Юрий обнаружил текст клятвы бойцов, командиров и политработников 77‑го артполка. Клятва была ответом на приказ Верховного Главнокомандующего № 227, известный как приказ «Ни шагу назад!»

При встрече с Б. В. Изюмским Юрий показал ему копию клятвы.

— Да, это наша клятва, — сказал Борис Васильевич, — Составлял ее ваш отец вместе с комиссаром полка С. М. Рогачом. Вставлял и я фразы, особенно по истории Дона, который мы защищали. Помню, клятву принимали побатарейно, на огневых позициях…

Юрий перечитал письмо отца от 19 августа 1942 года, написанное вскоре после клятвы: «Пишу в перерыве жестокого боя. Все эти дни клокочет ураган. Над головами десятки пикирующих бомбардировщиков. Над полем боя не смолкает канонада. Несколько дней немцы пытаются прорвать нашу оборону и пойти на Сталинград. Но уничтожены многие тысячи гитлеровцев… Мои артиллеристы просто молодцы, пехота очень довольна…»

Работая над архивными документами, Юрий день за днем изучил обстановку и ход боев в это жаркое лето. Теперь оы совсем по–ипому представлял себе Сталинградскую битву. Названия станций Котельниково, Абганерово, фамилии командующих армий, наименования частей и соединений майор Гуляев воспринимал теперь как имеющие прямое отношение к судьбе отца, к его личной судьбе. Написанные наспех политдонесения дышали горячими схватками, в которых участвовали живые, знакомые люди. Они гибли, но не отступали… Вот ведет огонь прямой наводкой батарея лейтенанта Рябухи. Под жестокой бомбежкой прикипели к своим орудиям наводчики Павел Домбровский, Павел Федоров и Темирхан Касибов. У Темирхана лицо залито кровью, но он продолжает сражаться… Связист Петр Белевцев под непрерывным огнем за один день устранил свыше 30 повреждений на линии связи!

В такое вот горячее время командир полка М. С. Северский написал семье последнее письмо. Это было 27 августа сорок второго юда. «Все эти дни шли бои, в них мы покрывали себя славой. Командование армией благодарит нас за стойкость и героизм. Полк представлен к ордену Красного Знамени, я — к «Александру Невскому», Рогач — к Красной Звезде. До 30 человек представлено к правительственным наградам. Живем, воюем. Шесть дней шли напряженные бои. На нас бросали свыше полусотни пикирующих бомбардировщиков, до 70 танков. Наступало три дивизии. Нас засыпали минами и снарядами. И все же, когда фашисты пошли в атаку, мы их встретили уничтожающим огнем…»

Теперь Юрий знал, что самый тяжелый бой разгорелся через день, 29 августа. Но отец уже не смог описать его…

В этот день пали сотни бойцов и командиров. Многие пропали без вести. Эти слова «пропал без вести» еще долгие годы будут внушать родным и близким трепетную надежду, будут отдаваться тревожным стуком в сердцах матерей и детей. И лишь ветер да горькая степная трава полынь знают последнее пристанище павшего воина…

Спустя почти три десятилетия Юрий решил поехать на поле боя. Выбрал август. Как и тогда, стояла жара. От зноя выгорели и пожухли травы, сухая степная полынь окуталась серебристой пылью. Обжигающий ветер разносил ее терпкий горький запах.

Вокруг лежала ровная бескрайняя степь, изредка перерезанная неглубокими балками и оврагами. Гуляев достал карту района с нанесенными им схемами боевых порядков частей дивизии и расположений огневых позиций полка.

Поле боя… Отцовское поле… По всему полю разбросаны небольшие углубления, воронки от бомб и снарядов, поросшие горькой степной полынью. Земля пыталась затянуть раны на своем теле, но не сумела это сделать и через несколько десятилетий. Странным показались многочисленные плеши, на которых не росла даже полынь. Они выделялись среди серой солончаковой степи продолговатыми темными пятнами. Позже от местных жителей Гуляев узнал: темные пятна в степи — следы бывших захоронений. Земля, словно не желая мириться с безымянными могилами, оставила навсегда отметины погибших здесь воинов.

И час, и два стоял на бывшем поле боя Юрий Гуляев. И понял он тогда: это поросшее полынью поле с темными пятнами безымянных могил останется в его душе навсегда.

А ветер носился по степи, и под его порывами гнулись серебристые кусты полыни.

ВСЕГДА НА ПЕРЕДНЕМ КРАЕ

Свой добрый век мы прожили, как люди — И для людей.

Г. Суворов

Думаю, не ошибусь, если скажу, что у каждого, кто воевал, были встречи с фронтовой медициной. В госпитале, а то и прямо на поле боя на помощь пострадавшим спешили санитары, медсестры, полковые врачи. И каждый ощущал их чуткое внимание, трепетную заботу, тепло их ласковых, умелых рук.

Все мы, фронтовики, с искренним чувством уважения относились к тяжелейшему ратному труду ротных, батальонных и полковых медработников, которые в сложных условиях, часто рискуя жизнью, под огнем врага спасали раненых. Статистика времен войны показывает: потери среди военных медиков переднего края занимают второе место после потерь личного состава стрелковых рот и батальонов. Нередко бывало, что на ноле боя рядом с тяжело раненым солдатом лежал убитый санитар. Гитлеровцы охотились за теми, кто выносил на себе раненых. Ведь каждый спасенный медиками боец после выздоровления снова, брал в руки оружие.

Особенно трудно приходилось тем, кто спасал раненых в ходе боя. А ведь трудились здесь чаще всего девчушки чуть ли не прямо со школьной парты. Они прошли ускоренные курсы медсестер, санитарных инструкторов и по зову сердца отправились на фронт, воюя там наравне с мужчинами.

Нередко своих спасителей солдаты знали лишь по имени. В одном из артиллерийских подразделений нашего полка всеобщей любовью пользовалась санитарный инструктор Аня, Худенькая, небольшого росточка девчонка эвакуировала раненых в разгар боя. Бывало, тащит на шинели рослого, тяжелого солдата и уговаривает: «Потерпи, миленький, потерпи». Зубы сцепит, а тащит. В одном из таких боев Аня погибла. Узнав об этом, живые поклялись отомстить за смерть сестрички.

А вот еще одно имя — медсестра Люба. Тонкая, стройная, она даже в зимней неуклюжей одежде умела быть изящной. В ее руках раненые как–то сразу затихали. Суровые лица их смягчались, а глаза теплели при одном появлении Любы. Люба могла так сделать укол, так перевернуть тяжелораненого, что даже самый измученный болью солдат находил в себе силы сказать: «Спасибо, сестричка!». Люба погибла при форсировании Днепра.

Жаль, память не сохранила многих фамилий. Но некоторые из наших медиков мне запомнились особенно. О них я и хочу рассказать.

…Василий Агапонов пришел в полк в конце сорок второго, когда шли бои в Сталинграде. Штаб полка размещался тогда в одной из балок вблизи пригорода Ельшанки. В боях за этот пригород мы понесли большие потери. Погибло немало медработников. Но вскоре ряды врачей пополнились. Это были в основном «скороспелые» выпускники Воронежского медицинского института: дипломы им вручили досрочно, без госэкзаменов — фронт не мог ждать.

Агапонов получил назначение в наш полк командиром санитарной роты. Но в тот же день был тяжело ранен старший врач полка. Агапонов оказал ему первую помощь, и сразу после этого ему приказали возглавить медицинскую службу полка.

Василию шел тогда двадцать второй год. Ни умения командовать людьми, ни опыта в организации медицинской службы полка во фронтовых условиях у него, конечно, не было. Но приказ надо было выполнять.

Обстановка в те дни была напряженной. Бои шли непрерывно, днем и ночью, и заботы навалились на полкового врача сразу со всех сторон. Хорошо еще, что в полковой санроте оказалось несколько медработников с боевым опытом, таких, как фельдшер Опанасенко, командир санитарного взвода Шайдуллин. Они понимали состояние своего молодого начальника и помогали ему и советом, и делом.

Раненые поступали беспрерывным потоком. В основном — тяжелые; легкораненые чаще оставались в строю. Много было обморожений: стояли сильные морозы со жгучими степными ветрами.

Незадолго до этого я принял стрелковый полк и в ходе боев накоротке познакомился с новым врачом. Агапонов работал напряженно, отсутствие опыта компенсировал энергией, инициативой. Не было задержки с оказанием первой медицинской помощи, с отправкой раненых в тыл. Офицеры штаба, политработники одобрительно отзывались о полковом враче, который не отсиживался в блиндаже, когда обстановка требовала быть на переднем крае, в боевых порядках полка. А в минуты затишья Василий не только лечил, но и помогал бойцам организовать отдых. Он прекрасно играл на гитаре, и воины с удовольствием слушали и лихие воронежские частушки, и берущие за душу фронтовые песни. Он любил повторять, что песня тоже лечит…

Ближе я узнал Василия Агапонова, когда дивизия заняла оборону у берегов Северского Донца под Белгородом. Тогда наш врач попросил меня рекомендовать его кандидатом в члены ленинской партии, и я с готовностью откликнулся на просьбу. Партийное собрание состоялось в весенней роще Шебекинского леса. Перед коммунистами стоял уже не вчерашний юноша, неожиданно принявший на себя ношу старшего врача полка, а закаленный сталинградскими боями зрелый офицер, умевший со знанием дела организовать медицинскую службу. На месте предстоящих боевых действий Агапонов быстро развернул полковой медпункт, наметил пути эвакуации раненых, организовал учебу подчиненных и учился сам. Поэтому, выступая на партийном собрании, я с полной уверенностью рекомендовал коммунистам принять Василия Ивановича в наши ряды и выразил надежду, что он с честью оправдает высокое звание коммуниста. И не ошибся. Когда в июле 1943 года началось сражение на Курской дуге, полковая медслужба оказалась на высоте.

Особенно трудно пришлось медикам в поистине кровавый день 5 июля. Противник перешел в решительное наступление, в отдельных местах прорвал нашу оборону и вклинился в нее на несколько километров. Фашистские автоматчики оказались в районе расположения санитарной роты, где к этому времени скопилось много тяжелораненых. Все, кто мог держать в руках оружие, самоотверженно встали на защиту медпункта. Особую отвагу проявил военфельдшер Шайдуллин. Возглавив группу санитаров, он огнем прикрыл эвакуацию раненых. Вскоре подоспела помощь, и врага удалось отбить. Во второй половине июля наш полк вступил в жестокую схватку с противником за правобережный плацдарм на Северском Донце. Гитлеровцы, укрепившись на высотах, держали реку под прицельным огнем. Боевое снабжение полка и эвакуация раненых возможны были только ночью.

Медицинский персонал полка работал напряженно, медпункт был забит ранеными. Меня тоже ранило в руку, пришлось побывать на полковом медпункте и воспользоваться помощью врачей. Вот здесь мне и вспомнились чьи–то слова, что легче находиться шесть часов в тяжелом бою, чем шесть минут на перевязочном пункте. Действительно, картина была тяжелая. Кровь, стоны, крики, искаженные страшной болью лица раненых. И безмолвные, смертельно уставшие, еле державшиеся на ногах врачи, фельдшеры, медсестры и санитары.

В тот день на правобережном плацдарме–пятачке погиб талантливый врач и музыкант Гаджиев. Это его скрипка в минуты затишья вместе с гитарой Агапонова часто радовала бойцов. Узнав о гибели фронтового друга, Агапонов попросил разрешения переправиться на плацдарм. Чтобы быстрее попасть туда, не стал ожидать темноты. Но, не доходя нескольких шагов до берега, попал под минометный обстрел. Осколок перебил ему руку возле локтевого сустава. Из раны с силой била кровь. Молнией обожгла мысль — руку не спасти, перебита артерия. Глянув на рану, Василий почему–то вдруг подумал: как же теперь играть на гитаре?

Врачам медсанбата, куда санитары быстро доставили Агапонова, удалось спасти ему руку.

После ранения Василию Ивановичу не пришлось вернуться в свой полк, Демобилизовавшись, стал гражданским врачом, фтизиатром. Бессменно работал в течение тридцати лет в должности заведующего туберкулезным отделением районной больницы в городке Бурынь Сумской области. Десятки лет, изо дня в день, как и в годы войны, был рядом с чужой болью.

В одном из писем в ответ на мою просьбу вспомнить годы фронтовые, рассказать о послевоенной жизни, Агапонов написал: «Особых подвигов не совершил, всю жизнь делал дело, к которому был призван».

…Война многих породнила, определила дальнейшую биографию. Особенно это коснулось людей, близких по профессии. Вот почему, когда я собрался писать о фронтовых медиках, то сразу обратил внимание: как много сходства в их жизненных путях–дорогах!

Командир санитарной роты нашего полка Анатолий Павлович Окишев тоже досрочно получил диплом и сразу отправился на фронт.

В Сталинграде Окишеву часто приходилось после оказания первой помощи раненым эвакуировать их на левый берег Волги. Днем переправа находилась под обстрелом. Поэтому раненых переправляли только с наступлением темноты. Грузили их на пароход «Генерал Панфилов», заполняя палубу, каюты, трюм. И снова спешил командир санроты к зарытому в землю полковому медпункту, куда в разгар сражения поступало до трехсот раненых в сутки.

Для Анатолия Павловича битва за Сталинград была битвой за родной город. Здесь он вырос, здесь учился, знал каждую улицу, каждый метр набережной. Сейчас все это лежало в развалинах.

Однажды надо было срочно перебросить подразделения полка от реки Царица к Дому пионеров, чтобы оказать помощь соседям. Командир полка, наметив маршрут, попросил Окишева быть проводником. Анатолий Павлович посоветовал более короткий и безопасный путь и быстро провел по нему подразделения.

Боль и радость испытывал А. П. Окишев в день окончательного разгрома немецко–фашистской группировки в Сталинграде. Боль за разрушенный родной город, радость от того, что отсюда война двинулась вспять, что начался отсчет победного пути.

Врачи давно уже заметили: у солдат, которые участвуют в победоносных боях, раны заживают быстрее. После Сталинграда в медсанбатах и госпиталях говорили об оптимизации выздоровления. Правда, важнейшим условием для такого выздоровления была медицинская помощь на поле боя или сразу после него. Анатолий Павлович Окишев вправе считать, что им спасены сотни жизней именно благодаря своевременной и умелой организации первой помощи раненым, их эвакуации.

…Когда на Северском Донце ранило полкового врача Агапонова, на правобережный плацдарм отправился Окишев. Восемь суток руководил он работой медпункта полка в самой гуще сражения на «пятачке». Бой шел рядом, в нескольких десятках метров от медпункта. Часто завязывалась гранатная дуэль. Все вокруг пронизывали осколки и пули. Мины взрывались раньше, чем доносился звук выстрела. Медпункт был забит тяжелоранеными. Надо было не только оказать им медицинскую помощь, но и накормить, напоить. В траншее слышалось постоянное: «Пить… пить… пить». Санитары уползали с котелками к реке, возвращались далеко не все. А каждый из них был на счету.

…После Северского Донца был Днепр. На пути к нему особенно запомнилась трагедия украинского села Дубовой Овраг. Гитлеровцы, отступая, расстреляли свыше ста мирных жителей — детей, стариков, женщин, их трупами были забиты погреба и колодцы. Старший лейтенант медицинской службы А. П. Окишев участвовал в составлении акта о преступлениях фашистских карателей. До этого молодой врач видел немало преступлений врага. Но это потрясло своей бессмысленной жестокостью.

Днепр Окишев форсировал в одной лодке с командиром полка. Стояла темная сентябрьская ночь. Весла обернули тряпками. Противоположный берег крутой, наиболее пологие места враг взял под прицельный пулеметный огонь.

Десант полка прикрывал наш артиллерийско–минометный огонь. Бойцы, несмотря на усталость после ускоренного марша, форсировали реку с ходу. Головным уходил батальон Семена Бурлака. Договорились встретиться на правом берегу Днепра. Весь медицинский персонал находился в боевых порядках рот.

После тяжелых, но успешных боев за днепровский плацдарм дивизия участвовала в боях за освобождение Правобережной Украины. Зима 1944 года застала полки под Кировоградом. Морозы, метели, снежные заносы очень осложняли обстановку. Нелегко приходилось в таких условиях медикам переднего края справляться со своими обязанностями. Часто прерывалась связь с тыловыми эвакопунктами, раненые скапливались в санитарных ротах. В одян из январских дней старший лейтенант Окишев на санитарной повозке спешил в медсанбат. И вдруг со стороны солнца выскочил «мессершмитт» и полоснул длинной очередью по повозке. Ездовой и лошади погибли. Окишева пулеметная очередь, словно горячей плетью, стеганула по ноге.

Во время операции в медсанбате Анатолий Павлович считал, что ему повезло, рана скоро заживет. Но Окишев возвратился на фронт лишь через полгода. В родной полк не попал, получил назначение старшим врачом противотанкового истребительного полка, в котором и сражался до Победы.

После войны А. П. Окишев работал в военном госпитале, а затем в гарнизонной поликлинике. До сих пор он находится на переднем крае медицины.

И еще об одном медике мне хочется вспомнить. Это герой Днепра Виктор Иванович Быковский.

Лейтенанта Быковского приняли кандидатом в члены партии перед самим форсированием Днепра. Начальник политотдела дивизии полковник Г. И. Денисов, вручая кандидатскую карточку, сказал:

— Надеюсь, что в боях за Днепр вы с честью оправдаете звание коммуниста.

Быковский заверил, что так и будет. И слово свое сдержал.

На фронт он попал весной сорок третьего года. Около трех месяцев был старшим фельдшером армейского сборно–пересылочного пункта. В августе добился назначения командиром санитарного взвода на передовую в стрелковый полк. Проявил себя в боях за Харьков, где отличался бесстрашием и какой–то отчаянной смелостью. Эти качества еще сильнее проявились во время боев на правобережном днепровском плацдарме. Но лейтенант Быковский не забывал и о своих прямых обязанностях командира санитарного взвода. Вместе со взводом он выносил с поля боя раненых, оказывал им первую помощь, находил пути и средства для быстрейшей эвакуации в тыл.

На подступах к селу Бородаевка пуля прошила правую руку Быковского, но поскольку кость не была задета, лейтенант продолжал командовать взводом. В уличных боях за Бородаевку он сражался в одной цепи со стрелками. Вот здесь санитары вместе с лейтенантом Быковским спасли двух наших разведчиков. Ночью ребята ушли на ту сторону Днепра в разведку, но попали в засаду. Раненные и избитые, они ждали беспощадной расправы. Их спасли быстрые и решительные действия группы Быковского, которому удалось захватить в плен двух гитлеровцев, охранявших пленных.

К полудню Бородаевка была освобождена. Но противник не прекратил сопротивления. Ожидалась его очередная контратака. Лейтенант Быковский вместе с санитарами собрал всех раненых, разместил их в каменном подвале одного из домов и начал готовить к эвакуации. И в это время гитлеровцы начали контратаку. На одном из участков плацдарма им удалось вклиниться в нашу оборону, ворваться в деревню и приблизиться к зданию, где размещались раненые. Все, кто мог держать оружие, выбрались из подвала и вступили в неравный бой. В момент схватки Быковский почувствовал сильный удар в локтевой сустав левой руки; пуля раздробила кость. Сильная боль пронзила тело. Лишь правая рука могла еще с трудом держать автомат.

Бой долго не стихал, только к вечеру удалось уничтожить прорвавшихся фашистов. И лейтенант Быковский приказал срочно переносить раненых к днепровской переправе. Хотя острая боль не отпускала ни на минуту, лейтенант не только руководил эвакуацией, но и сам помогал санитарам. Командир батальона, увидев, в каком состоянии сам Быковский, приказал ему вместе с ранеными отправляться в медсанбат.

Лишь в декабре лейтенант Быковский возвратился в свой полк. И здесь узнал, что еще в октябре Указом Президиума Верховного Совета СССР ему присвоено высокое звание Героя Советского Союза. Как было сказано в реляции, за оказание своевременной помощи раненым во время боя, успешную их эвакуацию через Днепр и проявленные при этом мужество и героизм.

В составе нашей дивизии Виктор Иванович Быковский сражался еще с полгода. Затем его отозвали на учебу… Так мы расстались с этим замечательным человеком.

Я вспомнил о трех фронтовых медиках, о трех человеческих судьбах. И подумалось: не о них ли сказал когда–то Гиппократ: «…Нерушимо выполняющему клятву да будет дано счастье в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена…»

Да! У всех людей на вечные времена — слава!

ФАКЕЛ ПАМЯТИ

Нашел солдат в широком поле

Травой заросший бугорок.

М. Исаковский

Возвращался солдат с фронта… Весенней дорогой шел по родной земле, шел с вещевым мешком за спиной и серой шинелью на руке. Позванивали ордена и медали на груди, рикошетя лучи утреннего солнца по гимнастерке.

Но не близость родного дома туманила взгляд фронтовика. Смотрел солдат вокруг себя и уставал считать могильные холмики. Жестяные, фанерные звездочки, потемневшие от ветра и дождя, словно вырастали из земли у обочин проселочных дорог, по окраинам сел, прямо среди поля, у зеленых рощиц, над глубокими оврагами. Глядя на них, солдат думал, что он тоже мог вот так же где–то лежать, но пощадили его пули, не смертельно ранили осколки, не оглушили вконец контузии. Целы руки и ноги, на месте голова. Вот идет он домой, к отцу–матери, живой, хоть и не без отметин войны. А многих, очень многих обошло фронтовое счастье. Они так же, как и он, ходили в атаки, попадали под бомбежки и артналеты. Только ему повезло, а им нет.

Николай Мальцев остановился у могилки, с трудом прочитал почти смытую дождями надпись: «Лейтенант А. В. Гайдучок. 1923–1943 гг.». Снял пилотку, склонил голову. Откуда ты родом, товарищ лейтенант? Знают ли твои родные, друзья и знакомые, где лежит их сын или брат, муж или товарищ школьных лет? Как ты прожил эти двадцать лет, как воевал, лейтенант Гайдучок? Пройдут годы, но твое имя должно сохраниться в памяти народной. Потому что погиб ты во имя его счастья и свободы, отдал жизнь за родную землю. Ни время, ни морозные метели, ни жаркое солнце не должны стереть твое имя. Пока люди помнят о человеке, до тех пор он жив.

И дал рядовой запаса Николай Мальцев клятву, самую крепкую и самую строгую, потому что давал ее себе сам, потому что клялся своей честью и совестью: всю жизнь посвятить увековечению имен тех, кто лежит под святыми холмиками от берегов русской реки Волги до немецкой реки Эльбы, кто принес на алтарь Победы свою жизнь.

Солдат переложил шинель с руки на руку, оглянулся вокруг. Многое ему словно заново открылось. Пусть воевал ты, Николай Мальцев, не на земле родной Белгородщины, бил врага на других фронтах, но хорошо знаешь, какие тяжелые бои шли здесь, у границы Украины с Россией. Тысячи и тысячи твоих побратимов легли по извилистым берегам Северского Донца, у меловых гор Белгорода, под Шебекино, у Масловой Пристани, у десятков больших и малых населенных пунктов. В эти первые послевоенные месяцы еще никто не считал братских и одиноких могил. Некогда да и некому было, пока шла война. Ведь в бою как? Рядом упал твой друг, но ты должен идти вперед. Таков закон боя. Ты не можешь остановиться, даже оказать помощь — это сделают другие, ты должен бить врага, не дать ему опомниться, бить его и гнать, бить и гнать. Только такая помощь нужна твоему другу.

Николая Яковлевича Мальцева избрали председателем районного общества по охране памятников. И он начал свою работу.

За последние десятилетия восстановлено свыше шести тысяч имен солдат и офицеров, павших только на полях Шебекинского района Белгородской области. Установлены адреса родственников, сотни их побывали у дорогих могил. Сейчас эти могилы называют братскими, останки героев перенесены на главные площади сел и городов. Здесь сооружены памятники. Около семидесяти из них взяты на учет, под охрану, у их подножий в праздники и будни лежат цветы — от венков и букетов алых роз до скромного пучка бессмертника.

Во многом помогли в этом благородном деле и красные следопыты, девиз которых — «Не должно быть безымянных героев!» — нашел широкий отклик по всей стране. В местах, где сражалась наша дивизия, ее славными друзьями стали следопыты школ совхоза Привольное в Волгоградской области, сел Крапивное в Белгородской, Семеновка в Николаевской и многих других. А вот история, которая произошла недавно. Пионеры Крапивненской средней школы обнаружили останки воина. Сохранилась капсула с запиской, в которой были фамилия и адрес солдата. Свыше тридцати лет его считали без вести пропавшим. Никто из родственников не знал, где могила, где и как он отдал жизнь за Родину. Но горькая весточка из тех огненных лет все–таки пришла по адресу. И вот 80-летняя мать, два брата и сестра героя приехали в Крапивное на перезахоронение. Стар и млад из окружающих сел пришли отдать последние почести солдату, павшему в восемнадцать лет. Сколько материнских слез было пролито за долгие годы! Теперь мать уже не плакала, она стояла вся в черном, с сухими, горячими глазами. Плечом к плечу стояли братья–сталевары. Один из них сказал:

— Вот и нашли мы место твоего вечного покоя, дорогой наш брат. Мы клянемся у твоей могилы всегда помнить о том, во имя чего ты сражался и ушел от нас юным. Отлитая нами сталь идет на мирные машины. Но если понадобится, она пойдет на броню, чтобы защитить нашу с тобой Победу.

Совет ветеранов войны 72‑й гвардейской дивизии прислал следопытам Крапивненской средней школы грамоту, в которой отметил славные дела юных патриотов. Их руководитель и вдохновитель — учительница истории Мария Федоровна Линник. Мы, ветераны, с глубоким уважением произносим имя этого прекрасного педагога и человека. Работая в школе, Мария Федоровна учит молодежь уважать прошлое, ценить настоящее, заботиться о будущем. Фронтовики искренне благодарны юным друзьям и их мудрой наставнице за участие в святом деле — сохранении в памяти народной имен павших героев. Не должно быть безымянных могил, не должно остаться воинов, без вести пропавших, исчезнувших в смертельном вихре войны. Всем погибшим героям надо вернуть имя и фамилию, внести запись о них в священную книгу истории.

Именно такую запись, всего лишь одну строку, сделал в священной книге памяти Иван Меркурьевич Дубинин. И словно вызвал к жизни имя человека, поставил его в один ряд с героями, сохранил это имя для потомков.

Случилось это так.

На открытие мемориального памятника и обелиска Вечной славы в честь однополчан, павших в боях за Родину, приехали многие ветераны.

Когда скатилось белое покрывало, взору собравшихся открылись высокий обелиск и мемориальная доска на постаменте. На доске — фамилии 29 Героев Советского Союза и схема боевого пути дивизии. С волнением вчитывались ветераны в знакомые по фронтовым годам имена, перешедшие из красноармейских книжек и офицерских удостоверений на гранит, ставшие народной памятью.

И вдруг в торжественной тишине раздался взволнованный голос:

— Почему нет фамилии капитала Швеца? Он же герой!

Организаторы торжества переглянулись. Неужели кого–то забыли? Но среди Героев Советского Союза капитан Швец не числился. Кто–то осторожно высказал сомнение: не ошибается ли Иван Меркурьевич Дубинин? Достоверно ли известно, что Швец — Герой?

И тогда бывший командир роты Дубинин, хорошо знавший своего комбата, воевавший с ним рядом, рассказал о последних памятных боях…

Батальон капитана Швеца форсировал Тису в канун Октябрьских праздников. Воины захватили небольшой плацдарм на правом берегу, но дальше продвинуться не смогли: противник подтянул «пантеры» и «фердинанды». Лейтенанты Рогозин и Дубинин уже дважды поднимали роты в атаку, пытаясь расширить плацдарм, но безуспешно.

Немного утих бой лишь под вечер. Капитан Швец обошел роты, напомнил: через день — двадцать седьмая годовщина Великого Октября. Нужно по–боевому встретить и отметить праздник.

Через день комбату тоже исполнялось двадцать семь. Он, ровесник Советской власти, защищая ее, был четырежды ранен. И каждый раз снова возвращался в строй.

Батальон достойно встретил праздник: плацдарм удалось удержать до подхода главных сил, затем полк перешел в наступление.

Возле одного из венгерских хуторов часть батальона попала в окружение. Вместе с солдатами был и капитан Швец. Он организовал круговую оборону, и воины под его руководством шестнадцать часов сдерживали врага. Из противотанкового ружья комбат подбил танк, заменил раненого пулеметчика. Когда подоспела помощь, десятки фашистских трупов устилали подступы к позиции, которую стойко обороняла группа капитана Швеца.

Это были дни и недели почти беспрерывных боев. Гитлеровцы оборонялись с яростью обреченных. В начале декабря полк наступал на крупный населенный пункт Буяк. Выполняя особую задачу, батальон обходил село с фланга и встретил сильное сопротивление противника. Командир роты Яков Рогозин поднял роту в атаку и упал перед цепью, сраженный пулей. Вот–вот захлебнется атака, и тогда не овладеть селом. В цепях произошла заминка; это сразу уловил капитан Швец. И тогда комбат появился впереди роты, размахивая пистолетом: «За мной! В атаку! Ура!» Бойцы рванулись за командиром, и вскоре уже завязали бой за окраину села. Но тут пулеметная очередь сразила капитана Швеца.

Вечером солдат и офицеров хоронили в братской могиле. Рядом в венгерскую землю легли комбат Иван Швец и ротный Яков Рогозин.

На другой день командир полка подполковник Ходжаев подписывал представления к наградам. Он знал о мужестве комбата, благодаря которому удалось овладеть населенным пунктом. А сколько раз на долгом пути от предгорий Северного Кавказа, где начинал войну Швец, до Карпатских гор и венгерских равнин, поднимал он в атаку взвод, роту, батальон! И командир полка начертал на реляции: «Достоин звания Героя Советского Союза посмертно».

Вот об этом и рассказал Дубинин. Вскоре сделали запрос в Москву. Ответ гласил: Указом Президиума Верховного Совета СССР от 24 марта 1945 года капиталу Швецу Ивану Стефановичу посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Но сообщение об этом своевременно не было передано в часть, где он служил.

И тогда на обелиске появилась тридцатая строка: «капитан Швец Иван Стефанович».

ПОЧЕТНЫЙ КАРАУЛ

Я славлю бой

во имя нашей жизни.

М. Дудин

Мне хорошо запомнился тот митинг у развилки дорог, в чистом поле, которое когда–то называли полем боя. Выступающих не представляли, они подходили к микрофону, минуту–другую молча смотрели в глаза сотням людей… и говорили.

Когда у человека за спиной годы войны, когда многое пережито и есть что вспомнить, — тогда человеку не всегда легко начать речь.

Вот к микрофону подходит пожилой человек.

Кем он был на войне? Солдатом, комбатом? Кто–то рядом шепнул: «Доктор наук, ученый с большим именем…» Такому, казалось бы, за словом в карман не лезть. А он, маститый ученый, долго не мог начать выступление. Его взгляд уходил куда–то вдаль, в прошлое…

— У меня был старший брат, он погиб в двадцать шесть лет. Мне сейчас за шестьдесят, я прожил в два раза больше. А он остался для меня вечно молодым, мой старший брат…

Ветеран замолчал, что–то вспоминая. Потом его глаза стали строже, а голос тверже.

— Сюда, на поле боя, я приехал сразу после возвращения из Соединенных Штатов Америки. Там часто приходилось выступать перед американцами. Один из них, не молодой, но и не старый, из тех, кто мог помнить войну, но не знать ее, спросил: «Как вы оцениваете вклад союзников в победу над нацизмом?». Я ответил: «Американцы любят цифры. Вот они: наша страна потеряла в войне 20 миллионов человек, США — 291 тысячу. У нас были разрушены сотни городов, тысячи деревень. На территории США, говорят, за всю войну упала одна бомба с воздушного шара и четыре снаряда, выпущенных японским миноносцем. Бомба случайно убила шесть фермеров, а снаряды разорвались на пустынном морском берегу».

Американец повысил голос: «А деньги, которые мы вложили в войну, разве не в счет?» — «Деньги? Это те девять с чем–то миллиардов долларов, на которые вы сделали нам поставки по ленд–лизу? Спасибо за них. Но это же капля в наших расходах, — ответил я и в свою очередь спросил: — А разрушения, причиненные войной? И еще: скажите, во сколько вы оцениваете человеческую жизнь? Свою, например? Хотите ее продать?». Стушевался мой собеседник. Видите ли, чужую жизнь он мог бы и на доллары обменять. А свою…

Ветеран обвел взглядом зеленое колхозное поле. Бывшее поле боя. И продолжал:

— У жизни есть одна цена. Ее можно отдать только за честь Родины. И ее отдали мой старший брат, ваши братья, деды, отцы, мужья, сыновья. Чтобы зеленело это широкое поле, чтобы росли на земле новые села и города. Чтобы счастливы были люди…

Хорошо сказал ветеран! Я стоял рядом и смотрел на людское море, затопившее развилку дорог. Недалеко от меня прижался к отцу парнишка лет двенадцати. Он впервые в жизни был на таком митинге, митинге, посвященном войне, в которой участвовал и его отец.

Позже я узнал — это Виктор Александрович Меренков на встречу с однополчанами взял своего сына Юрку. Вместе они ездили по местам боев, вместе слушали выступления на митингах.

У многих ветеранов вся грудь в наградах. У Меренкова — всего три медали. Да и то: одна — за победу над фашистской Германией, а две — юбилейные.

Кто–то из однополчан спросил:

— Неужели за войну не было орденов? Виктор Александрович ответил:

— Как нет. Есть! Вот они, — показывает на Юрку, — да дома еще три сына. Это важнее всех орденов. Не вернись я с фронта, откуда им быть?

А не вернуться было так просто…

— Был я связистом, на мотоцикле доставлял пакеты из дивизии в полк, и обратно, — вспоминает фронтовик, — Однажды, в самый трудный момент боя прервалась связь с полком Баталова. Начальник штаба вручает пакет, приказывает: «Доставь Баталову. Сквозь огонь, но срочно!». Мотоцикл подбили сразу же, но меня не задело. Увидел лошадь без хозяина. Поймал, мчусь во весь опор. Рядом одна за другой две мины разорвались. Лошадь — насмерть, а я лишь колено ушиб. Остальные три километра добирался пешком. Но пакет доставил…

Меренков был дважды ранен, воевал на многих фронтах. О его смелости вспоминают многие фронтовики.

В разговор вступает полковник запаса Н. Б. Марчевский, бывший командир батальона связи и командир Меренкова:

— Где–то лежат твои награды, Виктор Александрович. Я сам представлял тебя к ордену Красной Звезды. Потом тебя ранило, в госпиталь увезли…

Юра внимательно слушает разговор. Сын уже от многих слышал, как храбро воевал его отец, и гордится им.

Эта гордость за прошлое — залог славных дел в будущем. Мудро поступил Виктор Александрович Меренков, приехав с сыном на свидание с далекой юностью.

Своим мнением я поделился с кандидатом военных наук, доцентом, генерал–майором Борисом Павловичем Юрковым, который во время сражения на Курской дуге был капитаном, начальником оперативного отделения дивизии, и которого я хорошо знал с той поры.

Борис Павлович на минуту задумался:

— Для меня полем боя всегда была карта. Бывало, все на ней продумаешь, согласуешь, увяжешь, обозначишь. Но есть один вид оружия, для которого штабные работники пока не нашли условного обозначения на карте. Оно оказывает решающее влияние на исход боя. Догадываетесь, о чем речь? О моральном духе войск. О силе боевых традиций, о преемственности боевой славы. У нас арсенал этого оружия всегда был большой. И можно радоваться тому, что он неиссякаем.

После войны Б. П. Юрков закончил две академии, читал лекции по оперативному искусству. Он — признанный специалист по истории сражения на Курской дуге. О многом мы вспомнили и переговорили во время встречи на берегах Северского Донца.

К реке вместе с группой участников боев шли лугом. То здесь, то там виднелись ямы, залитые водой, поросшие травой и бурьяном. Виднелись следы от траншеи, словно шрам на зеленом лугу, затянутый временем и корнями растений.

Вдруг кто–то вытащил из земли ржавый кусок металла.

— Смотрите, штык…

Василий Афанасьевич Двойных, бывший комбат‑2, берет его в руки. С волнением осматривает местность:

— Здесь оборонялся мой батальон. Не раз доходило до рукопашной…

То и дело встречались рваные гильзы, обрывки пулеметных лент без патронов, пряжки от ремней, кожухи разорванных мин. Даже спустя десятилетия земля не успела все спрятать, убрать следы войны. И каждая находка отзывалась болью в сознании людей, она была частью их фронтового бытия, чьим–то оружием, чьей–то смертью.

Рассматривая местность, Борис Павлович Юрков обратил внимание на то, как неузнаваемо заросли берегареки верболозом, появились деревья, которых тогда не было. И вдруг спросил:

— Помните наш дуб на опушке, где НП дивизии находился? Наверное, уже и дуба того нет.

Конечно же, я помнил тот дуб. Он стоял на опушке леса, высокий, с густой кроной, толстыми и сильными ветвями. С его вершины на десяток километров, до самого Северского Донца, открывалась широкая панорама. Лучшего наблюдательного пункта и не придумать, и командир дивизии, по достоинству оценив выбор саперов и разведчиков, приказал строить смотровую площадку.

От смотровой площадки, расположенной на дубе, потянулись телефонные провода, рядом появились штабные блиндажи, щели, окопы связистов, наблюдателей, артиллеристов. Все июльские дни жесточайшего сражения на нашем участке фронта дивизионный НП был его центром, мозгом. Отсюда поступали приказы, здесь командиры частей докладывали обстановку. В первый день наступления гитлеровцам удалось продвинуться на несколько километров, и группа их автоматчиков прорвалась к Шебекинскому лесу. Свинцовые очереди сбривали листву и хвою, завязывались схватки и неподалеку от дуба. Но наблюдательный пункт оставался цел и невредим. С дощатой площадки хорошо было видно, как разворачиваются события. Вот у Масловой Пристани, сдерживая яростные атаки врага, дерется батальон капитана Двойных, правее его сражается в окружении батальон капитана Стриженко. Через полотно железной дороги прорвались танки, и все поле перед ними вздыбилось от разрывов: это наша артиллерия поставила огневой заслон. Танковые снаряды долетают до опушки, осколки прожигают дубовую кору, застревают в жилистом теле деревьев.

Сломив сопротивление врага, мы погнали его на запад. Остался позади Шебекинский лес и дуб со смотровой площадкой наблюдательного пункта…

Ветераны единодушно решили побывать там, где находился НП дивизии и, конечно же, найти тот дуб. Но кто–то сказал, что опушка Шебекинского леса давно вырублена и засажена молодыми деревьями. Что ж: время берет свое, меняется лицо земли. Появились новые лесные массивы, пролегли новые дороги. Не устоял, конечно, перед временем и дуб–ветеран.

И вдруг красные следопыты отряда «Наследник» Крапивненской восьмилетней школы сообщают: жив тот дуб! Из писем участников боев они узнали о славной истории лесного исполина и решили его разыскать. Поспели вовремя: лесничество как раз начинало плановую вырубку всего участка. Немало пришлось поволноваться пионерам и их руководителю заслуженной учительнице Марии Федоровне Линник, чтобы спасти славное дерево. Памятный дуб был оставлен.

И вот в сопровождении двенадцатилетнего Саши Беляева, светловолосого, веснущатого красного следопыта, мы едем на бывший дивизионный НП. Генерал–майор Юрков, который капитаном не один день провел на том дубе, старается скрыть за шуткой охватившее его волнение:

— Может, это совсем не тот дуб, а, Саша? Ведь там их было много.

— Нет, тот! — настаивает следопыт. — Мы с Марией Федоровной все проверили!

— Ну, если так… — соглашается старый воин, хотя все же сомневается.

Машина петляет лугами, выскакивает к зеленому полю ранних хлебов, ныряет в тоннели лесных просек. Мы с генералом Юрковым внимательно всматриваемся в местность. И почти ничего не узнаем. Не заблудился ли наш следопыт? Но Саша уверенно показывает дорогу. Наконец машина выехала на широкую поляну, и нашему взору как–то сразу открылся одинокий дуб–великан. Да, это был он! Среди густых зарослей малинника и терновника возвышался толстый ствол кряжистого дерева, покрытого сухой корой. Во многих местах она отстала, и там видны были следы осколков. По стволу вверх вела лестница из железных скоб, а высоко, между ветвями уже поредевшей, но еще достаточно густой кроны, виднелись перекладины бывшей смотровой площадки. На одной из ветвей висела красная повязка: знак красных следопытов, взявших под охрану дуб–ветеран, который стал свидетелем незабываемых боев.

От имени ветеранов дивизии мы с генералом Юрковым объявили красному следопыту Саше Беляеву благодарность. Строго сдвинув брови и вытянув руки по швам, пионер четко ответил:

— Служу Советскому Союзу!

В тот день Нам пришлось пережить еще один памятный момент. Мы возвращались из Шебекинского леса дорогой, у развилки которой состоялся митинг. Еще издали заметили на высоком постаменте 160‑миллиметровый миномет — памятный знак воинам 7‑й гвардейской армии. Вспомнилась еще одна история. Дело в том, что памятный знак стоял именно на том месте, откуда вела огонь минометная батарея, в которой служили Сергей Петрович Неделя и его грузинский друг Илья Ростомович Джамиашвили.

Встретив Неделю на митинге, Джамиашвили после крепких объятий и похлопываний по плечу пригласил бывшего минометчика:

— Поедем со мной, дорогой! Еще одного друга встретил! Пошли, познакомлю…

Подошли к памятнику.

— Наверх гляди! — показал Джамиашвили на миномет. — Понимаешь, кажется, он! — заговорщически шепчет Илья Ростомович. — Примета есть: у нашего вмятина от осколка на трубе…

Ветеран осмотрелся, не видит ли кто, и с трудом, не без помощи однополчанина, взобрался на пьедестал. Долго и внимательно осматривал миномет, нашел несколько вмятин. Затем тихо слез, вытер пыль на новом костюме.

— Не–ет, не он. Забыл номер миномета. Но точно: не наш. А жалко…

Сейчас у памятного знака гвардейцам стоял почетный караул.

Жаркий июльский полдень дарил жиденькую тень от высоко поднятого на пьедестал миномета. Здесь час назад в чистом поле побывали участники боев, провели короткий митинг. И все это время по четырем углам памятника, взметнув руки в салюте, стояли два мальчика и две девочки в красных галстуках. Почетный караул. Он менялся через каждые десять минут.

Директор школы Алексей Николаевич Шамраев рассказывал, что дети очень ждали этой встречи с ветеранами. Весь год шла в классах борьба за право нести почетный караул у памятников славы.

Увидев машину, подхватились красные галстуки и мгновенно стали по углам пьедестала, вскинув руки в салюте. Мы вышли из машины. К нам подбежала девчушка, зазвенел тонкий голосок:

— Пионеры отряда «Наследник» Маслопристанской средней школы несут почетный караул у памятного знака отважным артиллеристам 7‑й гвардейской армии…

Мы с генералом Б. П. Юрковым, торжественно приложив ладони к виску, приняли рапорт. Затем я приказал:

— Почетный караул разрешаю снять! Всем караульным объявляю благодарность за отличную службу!

И раздалось в ответ девять звонких детских голосов;

— Служим Советскому Союзу!

Уже в машине генерал Юрков заметил;

— Кто хранит память о прошлом, заботится о будущем. Уверен — эти пионеры станут достойной сменой тех, кто воевал в этих краях.

Я подумал о том же.

ПОЛЕ ЧЕСТИ, ПОЛЕ СЛАВЫ

Есть память, которой не будет забвенья,

И слава, которой не будет конца.

Р. Рождественский

Священна земля, политая кровью в боях за Родину. Каждая пядь дорога и памятна ее защитникам. Проходят годы, десятилетия, на полях битв давно уж колосятся хлеба, а ветераны не забывают заветных мест, со всех концов страны едут поклониться полю ратной славы.

Пропахшая порохом сражений сталинградская земля… Сюда, в поселок Привольное, близ станции Абганерово, съехались участники былых боев. Через многие годы они собрались здесь, чтобы снова увидеть эту святую землю, поклониться могилам павших товарищей.

Зал просторного клуба поселка до отказа заполнили местные жители. На празднично украшенной сцене, в президиуме сияют разноцветьем боевых наград убеленные сединой ветераны. Из зала на них смотрят сотни восторженных, глаз. Это глаза их сыновей и внуков.

Много в тот день довелось ветеранам услышать теплых приветственных слов. Но более всех запали в душу слова пожилой колхозницы, вручившей дорогим гостям пышный пшеничный каравай, зерно для которого было выращено на поле, где летом сорок второго года шли жаркие бои с врагом.

В те дни почерневшая от пороха и дыма, испепеленная жарким пламенем земля стонала от разрывов снарядов и бомб. Немало сил пришлось вложить, чтобы вернуть к жизни израненное войной поле. И вот теперь мать–земля щедро отплатила людям за их тяжкий труд.

— Все может наша земля, — обратилась к ветеранам колхозница. — Одарить хлебом и напоить студеной водой, Удивить красотой и порадовать несметными сокровищами. Может земля и защитить человека: немало жизней сохранила она, спасая солдат в окопах и траншеях от вражеских пуль и осколков. Одного лишь не может земля — защитить самую себя от захватчиков. Спасибо вам, дорогие ветераны, за то, что в трудную годину с честью отстояли родную землю!

Слушая теплые приветствия выступавших, каждый из ветеранов вспоминал ту пядь земли, которую самоотверженно защищал, не щадя своей жизни. Ведь линия обороны рот и батальонов, полков и дивизий, всего Сталинградского фронта состояла из окопов и траншей. А рубеж солдата иногда равнялся одному метру, но этот метр нужно было отстоять!

За двести дней и ночей непрерывных боев немало пришлось сменить окопов и позиций воинам 29‑й стрелковой, затем 72‑й гвардейской дивизии прославленной 64‑й, впоследствии 7‑й гвардейской армии. С начала Сталинградской битвы и до конца войны дивизия бессменно находилась в составе этой армии, почти ни разу не была во втором эшелоне, не выводилась в тыл на отдых.

Более 18 тысяч солдат, сержантов и офицеров дивизии награждено боевыми орденами и медалями; тридцати наиболее отличившимся присвоено высокое звание Героя Советского Союза.

Много лет спустя на одной из встреч наш командарм М. С. Шумилов так сказал о воинах дивизии: «Как командующий я всегда ценил высокие боевые качества 72‑й гвардейской, ее способность выполнять задачи в сложной обстановке. Верил в беззаветную преданность Родине ее солдат и командиров. Ведь они прошли огненное горнило Сталинграда. Поэтому дивизия и находилась всегда на направлении главного удара армии».

И вспомнился мне август давно минувшего сорок третьего года. Тогда наша дивизия, оставив позади усеянные металлом белгородские поля, начала освобождение Украины, Каждый из нас много слышал о плодородной украинской земле. И больно было видеть заброшенные, поросшие бурьяном поля, изуродованные воронками бомб и снарядов. Лишь кое–где желтела жалкими лоскутками стерня. Тогда поле собирало иной урожай — урожай военной страды.

В сентябре 1943 года 229‑й гвардейский стрелковый полк, которым я командовал, в числе первых форсировал Днепр юго–восточнее Кременчуга и зацепился за небольшой плацдарм на Правобережье. Это был небольшой клочок кукурузного поля. Девять атак отразил в первый день полк, отстаивая захваченный плацдарм. Землю вспахивали бомбы и снаряды, густо засевали пули и осколки, утюжили танки и самоходки. Она вздрагивала и стонала от боли, обильно политая кровью гвардейцев.

И теперь в бессонные ночи у меня перед глазами часто стоит это поле над крутым берегом Днепра, поле ратной славы и бессмертия моих однополчан. Я вижу лица павших и живых — командиров и рядовых, стрелков и артиллеристов, молодых и пожилых. Многие из них навечно остались на том кукурузном поле. А впереди нас ожидало еще немало полей — ржаных и овсяных, ячменных и гречишных, пшеничных и картофельных — дорогих сердцу полей нашей Родины.

И в памяти всплывают близкие сердцу каждого ветерана строки из стихотворения В. Фирсова «Поле славы»:

Славься, славься, поле,

Ставшее судьбою!

Над тобой, как в юности,

Горит моя звезда.

Ты в войну жестокую

Было полем боя,

Стало полем–полюшком

В мирные года.

Поле бывшей брани,

Поле нашей славы!

Здесь в боях решалась

И моя судьба.

Над землей израненной,

Над землей кровавой

Памятником павшим

Поднялись хлеба.

Пусть же всегда зеленеют и плодородят мирные поля нашей Родины!

Content

Баталов Григорий Михайлович Ратное поле

Г. М. Баталов РАТНОЕ ПОЛЕ

СУРОВАЯ ПРАВДА ВОЙНЫ

ПОБРАТИМЫ

ЛЕЙТЕНАНТ «БОРОДА»

НАША ПАША

ПУШКИН ПО ТЕЛЕФОНУ

ВОЛЯ К ЖИЗНИ

ПЕРВЫЙ АДЪЮТАНТ

ДОЧЬ КОМИССАРА КУТУЗОВА

НАЧАРТ ДИВИЗИИ

ОН ЗНАЛ ОДНО СЛОВО — «ВПЕРЕД!»

НЕОБЫЧНАЯ КОМАНДИРОВКА

БРАТЬЯ

ОСНОВНАЯ КОМАНДА ВОЙНЫ

ИСТОРИЯ С «ГВОЗДЕМ»

САПЕРЫ НЕ ОШИБАЮТСЯ…

НАВЕЧНО В СПИСКАХ ЖИВЫХ

КОМСОРГ ПОЛКА

ПРИФРОНТОВАЯ ЗОНА

ВЫЗЫВАЮ ОГОНЬ НА СЕБЯ!

КРАСНОГРАД

НЕТ, НЕ ОБО МНЕ

ЗВЕЗДНЫЙ ЧАС

ШЕСТОЕ ЧУВСТВО

ЗДРАВСТВУЙ, ПОЛЕ БОЯ!

ФРОНТОВОЙ ПОЭТ

ПЛЫВУТ ПО РЕКЕ ВЕНКИ

ФОКШАНСКИЕ ВОРОТА

БРОСОК ЧЕРЕЗ УЩЕЛЬЕ

КАК СЕРЖАНТ СМИРНОВ НА ФРОНТ БЕЖАЛ

И ОСТАЛСЯ СЫН…

СЕДОЙ ЛЕЙТЕНАНТ

НЕ РАДИ СЛАВЫ

ВЫБОР СУДЬБЫ

НАШ КОМАНДАРМ

ПОД ГВАРДЕЙСКИМ ЗНАМЕНЕМ

НАЗДАР! ПОБЕДА!

ПЕХОТА, ТОЛЬКО КРЫЛАТАЯ

ВСТРЕЧИ С МАРШАЛОМ ЖУКОВЫМ

«И РОДИМЦЕВ ОЩУПЫВАЛ ЛЕД…»

ПАМЯТНЫЕ ПОГОНЫ

ДАВАЙ ЗАКУРИМ, ТОВАРИЩ МОЙ…

ОДНОПОЛЧАНЕ — ГЕРОИ РОМАНА

ОТЦОВСКОЕ ПОЛЕ

ВСЕГДА НА ПЕРЕДНЕМ КРАЕ

ФАКЕЛ ПАМЯТИ

ПОЧЕТНЫЙ КАРАУЛ

ПОЛЕ ЧЕСТИ, ПОЛЕ СЛАВЫ