Сергей Борисович Смирнов

Колыбель мертвецов (И конь проклянет седока-2)

Сон второй

В тесном, переполненном городе, где улицы похожи на пещеры даже днем, забываешь, что где-то есть солнце и море.

Этот сон сначала казался просто ностальгией по солнцу и морю.

Потому, что я лежал на песке, закрыв глаза. Сквозь веки чувствовал горячее солнце и легкий щекочущий ветерок, и кроме того, слышал крики чаек и плеск волн. Даже голос с причала казался сонным, странным, нереальным: «Начинается посадка на теплоход, следующий до пристани „Эрмитаж“»…

Можно было лежать так долго-долго, грезя о спокойной жизни в хижине у моря, на пустом берегу, бесконечно далеко от наркоманов в грязном подъезде, неистребимого запаха мочи в утреннем автобусе и тягостного ощущения, что все хорошее уже позади. И еще — что живешь не среди людей, а все в том же загаженном скотном дворе, и ходишь по колено в свином дерьме, ожидая забоя как праздника.

Можно было лежать… но праздники слишком быстро кончаются. Что-то заслонило солнце. Я открыл глаза.

Вместо ослепительного неба — серая пелена. Из нее валит снег крупными мягкими комьями. Море кажется черным, а берег — ослепительно белым.

Так началось мое второе путешествие в Ночной мир.

* * *

Это был, наверное, самый страшный кошмар из тех, в которых мне пришлось побывать. Хотя начиналось-то все довольно мирно. И город, и люди — ничто не вызывало беспокойства.

Квартира неподалеку от Фонтанки была совершенно прежней. И вид из окна — на ржавые крыши и узкую щель переулка. И расшатанный лифт, встроенный в этот древний дом. И даже захламленный двор.

Сосед, из крутых, был тот же. Мы не здоровались при встречах, только косились друг на друга. Он тут был новичком — в большинстве квартир этого дома еще жили блокадницы, державшиеся за свои комнатки как за последнее в этой жизни.

Оно и было последним. И одна за другой блокадницы исчезали. Их место занимали молодые, и не понять было — то ли родня, то ли убийцы.

* * *

Я ехал в автобусе. Нас было человек десять, и сидели мы спинами к окнам, а у наших ног лежал фиолетовый гроб.

За окнами плыл сумеречный город, из-за вечерних пробок казавшийся бесконечным. Можно было даже подумать, что наш автобус попал в искривленное пространство, вроде ленты Мебиуса, и все время кружит по одним и тем же улицам.

Все мы устали, замерзли, окоченели — почти как тот, что лежал сейчас за тонкой дощатой перегородкой, обитой фиолетовой тканью с оборками.

Наконец город постепенно сошел на нет. Здесь, на черной дороге, стало немного светлей. Белые поля еще хранили свет погасшего солнца, и шофер гнал чуть не под сто, словно мы не на похороны торопились, а на пожар. Понятно, что мы опаздывали — кому же охота рулить по кладбищу в темноте, и может быть, нас там уже и не ждали. Впрочем, как раз этого-то и не могло быть. Автобус был всего один — так мало людей провожали покойника в его последний путь. Я почему-то не знал, кто он. Вернее, знал очень мало. Ветеран войны, старичок, тихо скончавшийся у себя дома — в алькове каморки на шестом этаже в древнем доме на Садовой.

Провожали тоже ветераны. Все ветхие, износившиеся, — да еще вдова со сморщенным личиком, белым, как снег. Был только один человек среднего возраста — я.

На повороте промелькнул указатель: «До кладбища 11 км». «11» было зачеркнуто пожарной краской и рядом стояло: «7». Но и семерка тоже была замазана.

На кладбище нас все же ждали. У белокаменной роскошной конторы в автобус подсел местный чиновник, — при белой рубашке и галстуке, картинно выставленных из-за ворота темной драповой куртки, — стал показывать водителю путь. Чиновник был все же странным. Впрочем, осознал я это уже гораздо позднее. Кладбище было старым, огромным, многокилометровым. Следуя указаниям человечка, автобус несколько раз сворачивал, пока не уперся в столбик с табличкой: «212-й квартал».

Автобус замер среди черных худосочных болотных сосен.

— Квартал, конечно, далековато от входа, — вполголоса сказал чиновник вдове, когда она с трудом выбралась из автобуса, — но внутри квартала место самое почетное. Там вот — Герой Союза, а здесь — два Героя России. А вон там — тоже орденоносцы…

Вдова выслушала молча, строго. Открылась задняя дверь. Я хотел подхватить гроб, но меня оттолкнул старичок, благожелательно, но безапелляционно проскрипев:

— Сыновьям не положено…

Тут только я понял, чью роль исполнял. В таком случае следовало бы поддерживать вдову — она же мне мать, — но это краткое заблуждение было тут же рассеяно ею самой:

— Вы давно приехали в Питер? — спросила она.

Видимо, там, при прощании в морге, мы впервые увиделись. Может быть, кивнули друг другу, но спрашивать о приезде было и некогда, и не к месту.

— Утром, — соврал я. Потому, что не знал.

— А где остановились?

— У знакомых… Там, на Охте.

Она кивнула, и больше мы не говорили. Несколько старичков, кряхтя, вытянули гроб из допотопного «пазика» — грязно-желтого, с черной полосой посередине, — с трудом двинулись к свежей могиле — двое землекопов по команде чиновника бросились на помощь. Как-то странно из сумерек, медленно, но неотвратимо заливавших кладбище, вынырнул темный «мерседес». Бесшумно остановился на дорожке, из машины вышел священник — молодой, бородатый, в очочках. Надел на голову круглую шапочку. В руках у него было кадило, он озабоченно глянул на него, помахал. Потом — искоса — на меня:

— Вот незадача — погасло.

Отломил от деревца над соседней могилой веточку, смял ее, сунул в кадило, стал разжигать спичками. Пояснил:

— Я сегодня один, помощник загрипповал. Который раз гаснет…

Остальные молча ждали, стоя над гробом. Крышку сняли. Я подошел, чтобы взглянуть на того, кто здесь и сейчас считался моим отцом.

Священник буквально выстроил нас вокруг гроба, стал кадить, нараспев читая молитву. Потом объяснил скороговоркой:

— Сейчас пропою отходную, и можно прощаться. Проходите вот так вокруг гроба, против часовой стрелки, у изголовья останавливайтесь. При этом по обычаю надо сказать: «Прости нас, раб Божий Имярек, а я тебе уже все простил». Кто желает, может поцеловать покойного в лоб…

Он снова запел. Над нами пронеслась какая-то большая птица. Я глянул кажется, чайка. Села на каменный крест, хрипло каркнула почти по-вороньи.

— Со святыми упокой!.. — пропел священник.

И я пошел прощаться.

Потом, пока рабочие опускали гроб в жижу — болотистая земля не промерзла, — и забрасывали могилу землей, я огляделся. Мне хотелось запомнить это место, чтобы прийти еще раз, и не заблудиться. Но соседние памятники уже тонули во мраке, чахлая цепочка сосен тянулась вправо и влево, и сквозь черные стволы вдруг на мгновение прорвался солнечный луч.

Словно кровью окатило снег.

Я надел шапку. Мне было холодно, тоскливо… Хотелось проснуться.

* * *

Автобус внезапно остановился. Шофер переговорил с кем-то, кто стоял на дороге, потом обернулся к нам:

— Проверка…

Дверь открылась со скрежетом. В автобусе появились двое-трое омоновцев с мини-автоматами, один сказал: — У которых нет документов — на выход по одному. Остальным сидеть.

— Что вы такое говорите? — сказал старичок. — Я инвалид войны!..

— Значит, сидите, — тут же отозвался старший, хмыкнул, оглядел всех. Пенсионные книжки сойдут, удостоверения блокадников и прочих участников тоже…

Посмотрел на меня, кивнул. Я пошел следом за ним.

— Что случилось-то? — вдогонку спросила вдова.

— Карантин, — как-то странно буркнул старший.

На дороге стоял бронетранспортер, на обочине — бело-синий «гибэдэдэшник». Несколько вооруженных людей, некоторые в касках и бронежилетах, маячили между ними. Чуть дальше виднелся шлагбаум, за которым дорога тоже была перегорожена; там стояли машины, слышались голоса и двигались люди. А еще дальше, за реденькой цепью сосен желтым светом полыхала железнодорожная платформа. На платформе толпилось множество людей, и явственно раздавался лай овчарок.

— Паспорт, военный билет? — спросил лейтенант в камуфляже, освещенный прожектором БТРа.

Паспорт у меня был с собой: по идее, в этом и не было ничего удивительного, учитывая, что еще утром я был в самолете, перелетевшим чуть ли не пол-России.

— Старенький паспорт-то, советский, — сказал лейтенант, разглядывая паспорт. — Что, гость Питера?

— На похороны прилетел, — сказал я. — Вы же видите…

— Ну-ну, — миролюбиво отозвался он. — Ладно. Паспорт я пока оставлю у себя. А вы пройдите в автобус.

— Как же я без паспорта? Меня и в гостиницу не возьмут.

— А я и не сказал, что вы без паспорта уедете…

Лейтенант кивнул омоновцу, тот легонько подтолкнул меня к автобусу.

Потом по команде омоновца автобус подал назад, освобождая место следующим автомобилям, свернул влево и въехал на пятачок возле заправки. Пятачок уже был забит до отказа, а по периметру стояли вооруженные люди в камуфляже.

Хотелось курить. Я попросил шофера открыть двери, чтобы покурить на воздухе, но не успел выйти, как где-то за машинами рявкнул мегафон:

— Водитель ПАЗа, закройте двери! Никому не выходить! После предупреждения открываем огонь на поражение!

Пришлось курить в автобусе, пуская дым в дверную щель. Шофер, сидевший за моей спиной, положил руки на руль и сдавленно матерился, глядя прямо перед собой.

* * *

В общем-то, жить было можно. Вдова пошепталась со своими старичками — и неожиданно появилась бутылка водки. Нашлись и пластиковые стаканы, а шофер, внезапно подобрев, достал пакет с двумя мятыми хотдогами.

— Берегла водку, чтобы с землекопами рассчитаться, — сказала старушка. — А там сейчас порядки другие. Водку не берут.

— За Европой тянутся, — сказал крепкий на вид старик. — А какая тут Европа? — Он кивнул за окно и плюнул. — Ну, помянем…

Помянули.

— Я от совета ветеранов районного, — сказал он, выпив и лихо крякнув. Вообще-то я плохо знал покойного, но меня попросили… Мало нас-то осталось…

Выпили еще. Появилась вторая бутылка. Когда и она подходила к концу, а деды отогрелись и повеселели, снаружи стукнули. Шофер открыл двери, в проем всунулась веснушчатая веселая рожа в шапке с кокардой.

— Распиваете? — весело осведомилась она.

— Влезай, присоединяйся! — крикнули ему.

— Влезаю! — ухмыльнулся он.

Сержант оказался веселый. И компанию так поддержал, что третья бутылка кончилась почти мгновенно. Он мигнул одному деду, другому, шепнул что-то вдове, на белом лице которой появился слабый румянец, — и высунулся в окно:

— Эй, Саньк! Тут деды с кладбища едут. Полдня мерзли… На вот тебе деньги, сбегай за фуфырем… Слышь? Закуски возьми!

Однако веселость — веселостью, но секретов он не выдавал. На мои вопросы о карантине отвечал так:

— А мне не докладывают! Я срочник — поднимут ночью и поведут на амбразуры, и как звать, не спросят, так и останусь неизвестным героем…

* * *

Потом Леха — сержанта звали Лехой — исчез. Час-полтора его не было. Старички дремали, но в автобусе становилось зябко. Шофер время от времени включал подогрев.

Снова стукнули: за окном во тьме маячило веснушчатое лицо, рот до ушей:

— Короче, старичье, вас обратно заворачивают. В город никого не велено пускать.

— Куда обратно-то? — утомленно рявкнул шофер. — На кладбище?

Леха хохотнул и исчез.

— Меня дома же ждут, — сказал шофер. — Мать их так… Карантин выдумали. Хоть бы позвонить, сволочи, дали…

Вверху застрекотало. Низко-низко над нами проплыл вертолет.

Потом еще один. Повисел над шоссе, разбрасывая пятна света, взмыл выше и исчез.

Шофер только присвистнул.

— В одна тысяча девятьсот сорок втором… — проскрипел районный совет ветеранов, — на Западной Лице…

— На чем? — спросил шофер.

— Речка такая… Так вот, мы голыми руками, считай, окопались, и так, что генерал горных стрелков Дитль больше за всю войну шага к Мурманску не сделал…

Старик, проявив неожиданную прыть, внезапно оказался у дверей:

— Открой-ка, паренек… Я вас научу в разведку ходить…

Шофер открыл было рот, покачал головой.

— Открой, я сказал!

В руке у него оказалась монтировка, вынутая, видно, из-под сиденья. Он сунул ее в щель и стал выворачивать двери.

Шофер матюгнулся, плюнул:

— Да и хрен с тобой!..

Дед вывалился наружу. Некоторое время было тихо, потом раздался звонкий лехин голос:

— Дедусь, ты куда? Стоять!..

— А что мне, в кальсоны срать?? — рявкнул в ответ райсовет.

Потом послышался шум.

Шофер покачал головой.

— Хлопнут этого Дитля. Мы ж не в Ольстере — пули у них не резиновые.

Но было тихо.

А потом вдруг что-то большое и темное показалось в дверях. Мы глянули и ахнули: разведчик пер на себе оглушенного Леху!

* * *

Леху разложили на полу, привязав его собственным ремнем к ноге сиденья. В свете единственной лампы, горевшей над передней дверью, мы склонились над «языком». Оживившиеся деды отыскали остаток водки, брызнули Лехе в лицо, потерли виски. Леха открыл заячьи глаза, опушенные белесыми ресницами.

— Вы чо?.. — сдавленно спросил он. С лица его сошла улыбка, и оно может быть, впервые в жизни — приняло осмысленное выражение.

— Не шуми, — строго сказал разведчик и приставил к лехиному носу раструб автомата. — Шутить я не буду… Прогрей-ка двигатель! — велел он шоферу. И снова наклонился к Лехе: — Стрельну — никто и не поймет, где это хлопнуло, понял?

— Понял, — безропотно сказал Леха.

— А теперь отвечай на вопросы. Это что — военный переворот?

Леха вытаращил глаза.

— Кто город захватил, сволочь? — дед ткнул Леху стволом в висок.

— Никто не захватывал. Вы чо, сдурели?..

— А почему дорога перекрыта?

— Сказали: карантин. Вроде, в виду эпидемии гриппа…

Он получил увесистый тычок в висок — даже кровь потекла — и замолк.

— Я вот те покажу эпидемию! Отвечай по-хорошему!

— Ну… Для недопущения слухов… И паники… Велено город закрыть. Военный комендант Захаров. Приказ утром зачитали… В обед нас вывели из казармы, бросили сюда. Подогнали технику, блокировали дороги…

Он замолчал, переводя глаза с одного на другого. Деды держали его за ноги и за руки, хотя руки были перехвачены ремнем.

— Какие слухи? Какая паника? — спросил я.

Разведчик отмахнулся:

— Да откуда я знаю!

— Еще ты сказал, что нас обратно повернут…

— Это правда. Я слышал, замком роты сказал: всех отправлять обратно. Тех, кто проверку прошел…

— А мы?

— А вы не прошли. Тут у вас подозрительный есть…

Он мельком взглянул на меня.

Дед поднял голову, тоже поглядел на меня. Взгляд его показался мне нехорошим. Но он сказал:

— Ну что, ребята — будем назад прорываться? Может, в Парголове что знают? Там и переночевать можно. А то с этих, военных, толку мало — ни хрена не знают.

Никто не возразил.

— А ты, — он повернулся к Лехе, — поедешь с нами. Как трофей.

Леха взвыл, подергался, и затих.

* * *

Медленно-медленно мы выбирались к дороге. Леха стоял рядом с шофером и глупо ухмылялся, глядя вперед: в спину ему упирался ствол.

На выезде с заправки у «вольво» с распахнутыми дверцами стоял, подняв руки, толстый человек. Его обыскивали, а он плаксиво кричал:

— Да что здесь творится, пацаны?

«Пазик» аккуратно объехал «вольво», но тут кто-то из омоновцев поднял голову, крикнул:

— Э! А этот куда?

— Домой! На кладбище!.. — сдавленно сказал шофер и газанул.

Внезапно в глаза нам ударил сноп света, шофер притормозил, вывернул вбок, автобус тряхнуло.

— Стоять! Стоять! — кричали сзади. Потом треснула автоматная очередь.

Леха вдруг потерял равновесие и стал валиться на шофера, тот пытался удержать руль, автобус накренился и дедов побросало кого на пол, а кого и на окна. Я уцепился за поручень над дверью, ноги потеряли опору. Какой-то миг казалось, что автобус ляжет на бок, но этого не случилось: Леха сполз на пол — руки повисли на шофере, дед, державший автомат, опрокинулся на спину и вдруг — грохнуло. Длинная очередь ударила в потолок, посыпались горячие гильзы. Автобус вильнул, выправился, и понесся по черной дороге так, что засвистело в дверной щели.

* * *

С трассы мы свернули влево, на двухрядную дорогу, а немного погодя направо. Оказавшись среди сосен, шофер притормозил, аккуратно съехал на едва видный, переметенный снегом проселок, и заехав совсем уж в какую-то глушь, заглушил двигатель.

Леха завозился на полу. Деды, нахохлившись, сидели смирно, только вдова испуганно оглядывалась и что-то бормотала.

— Приехали, — сказал шофер.

Леха приподнялся, кряхтя. Ощупал голову, поморщился.

— Ну, чо? — спросил, оглядывая нас. — Доездились?.. Помирать пора — а вы… И не стыдно?..

Старый разведчик привстал, дрожащей рукой протянул Лехе автомат.

— Ты не серчай на стариков-то, — сказал он устало, вытер слезящиеся глаза. — Мы всякое пережили, но такого… Квартиры-то наши мэрии заложены, в случае смерти городу перейдут. Вот я и подумал, грешным делом специально все это подстроено…

Ну, старичье ликвидировать.

— Ну ты, дед, даешь. Я же сказал: ка-ран-тин! — Леха сплюнул, снова поморщился. — Где-то в меня срикошетило, что ли… Спасибо, жилет под бушлатом…. Две шишки на голове, гадство…

Потом повернулся к шоферу:

— И куда это мы заехали?

— Да выберемся, если надо, — нехотя ответил тот.

— Бензина-то хватит?

— До заправки хватит, — сказал шофер. Открыл двери.

Я вышел, за мной неожиданно резво выскочила вдова и засеменила за ближайшие сосны.

Я закурил и выбросил опустевшую пачку. Леха тоже вылез, присоединился.

— Вот что, — вполголоса сказал он, покосившись на автобус. — Здесь где-то поблизости пост ГИБДД есть. А там у них рация и все такое. Так что я двинусь… Он выжидательно посмотрел на меня, повернулся и зашагал по дороге.

Прошло минуты две-три. Я еще докуривал, растягивая последнюю сигарету, когда Леха появился снова. Он почти бежал.

— Слышь? — громко сказал он. — А дороги-то нету!..

Остановился, тяжело дыша.

— Нету, говорю, дороги, слышь?.. — он не улыбался, и веснушки исчезли, побелев.

— А что есть? — спросил я, с трудом шевеля холодными губами.

— Хрен его разберет. Кладбище вроде. Оградки… Кресты…

Я не поверил. Леха возбужденно махал руками, и вместе с ним мы пошли посмотреть. Метров через сто, возникнув прямо там, где недавно была хоть и плохонькая, но все-таки дорога, действительно чернели кресты и оградки. Мало того — автобусный след просто обрывался среди засыпанных нетронутым снегом могилами.

Мы потоптались, не решаясь приблизиться. Черные сосны стояли безмолвно и строго, верхушки их пропадали в зеленовато-темном небе, а внизу, на зеленоватом снегу, ясно выделялись кресты и стандартные гранитные плиты-памятники. На некоторых даже чернели остатки венков.

Мы пошли к автобусу, и застали другой переполох:

— Николай Трофимович помер! — испуганно крикнула вдова, показывая в автобус. Тут же стоял и шофер, у дверей толклись остальные. — Он от жилконторы ездил, тоже ветеран. Петр-то его толкнул — чего, дескать, спать, замерзнешь — а он и бух на бок!..

* * *

Я все еще ничего не понимал. Кроме, пожалуй, одного: глядя на сгрудившихся у дверей катафалка стариков, плохо одетых, пахнувших нафталином и смертью, я понял, что на этот раз спасать нужно не детей, заблудившихся в страшном сне.

Мне почему-то казалось, что старикам не снятся кошмары.

* * *

— Алексей! — дрожащим голосом сказала вдова. — Вы подойдите, пожалуйста, к нам, вот сюда… Все же у вас автомат…

— Да, — подал голос разведчик. — Надо держаться кучнее.

Леха тупо глянул на автомат, передвинул его к себе и машинально встал, куда показала вдова.

Шофер выдал старое байковое одеяло, слегка запачканное маслом.

Мы положили Николая Трофимовича на пол, подле торцевой двери автобуса, прикрыли лицо. Снова вышли наружу.

Внезапно раздался долгий протяжный треск. Как по команде, мы глянули назад, в темноту. Неподалеку, прямо через дорогу, падала сосна. Падала невыносимо медленно. Наконец рухнула, брызнув мокрым снегом и застонав, как человек.

Не сговариваясь, мы молча кинулись в автобус. Шофер прыгнул на свое место, стал заводить. Было слышно, как со скрежетом вхолостую провернулся стартер. И еще раз. И еще. Шофер выругался в голос — а голос дрожал, попытался завести снова и снова.

— Давай крутану! — не своим голосом крикнул Леха.

Но двигатель внезапно ожил. Автобус буквально прыгнул вперед — и тут же застрял. Дернулся раз, другой, третий, содрогаясь и дребезжа. Яростно взревывал движок.

— Толкнуть надо! — обернулся шофер.

Не рассуждая, мы кинулись в двери. Обежали автобус, уперлись, бестолково толкнули раз и другой. Позади, даже сквозь шум, послышался новый треск. Я мельком глянул назад: упала еще одна сосна, а за ней из-под снега вдруг выскочил черный крест.

Это прибавило сил, и не только мне: автобус выкатился вперед и даже пошел слегка боком. Прыгали внутрь уже на ходу, и даже не закрыв двери, прилипнув грудью к рулю, шофер налег на газ…

* * *

Сколько мы носились по проселкам, плутая в соснах, не знаю.

Наверное, долго. По пути попадались строения — но ни света, ни признака жизни. Наконец под колесами снова появился асфальт, и вскоре впереди показался просвет и черная широкая лента шоссе.

Шофер приткнулся к обочине, в тени сосен, не доезжая до магистрали. Перевел дух, закурил, отвалившись от баранки, потом повернулся к нам. Света он не включал, но вокруг посветлело: пелена облаков истончилась, сквозь нее глянуло мутное, словно больное око луны.

— Надо бы на разведку сходить. Глянуть, как там и что, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Леха завозился, буркнул:

— Сейчас… Дедов пересчитаю…

Устроили что-то вроде переклички. Все были живы, хотя разведчик совсем раскис. Шофер подал нам аптечку, дедам раздали валидол, нитроглицерин, валерьянку.

— Ну, пойдем, что ли? — спросил меня Леха.

Мы вылезли и отправились по дороге. Вышли на шоссе. Оно было абсолютно пустынно в обе стороны.

— Первый закон — не высовывайся! — сказал Леха.

Мы отошли под сосны, присели на корточки. Асфальт казался мокрым и сиял под луной. Было тихо. Леха спрятал руки в рукавах, нахохлился так, что голова вместе с шапкой ушла в воротник.

— Что там случилось, в городе? — спросил я.

— Да вроде ничего.

— А зачем же тогда карантин?

— Знал бы — сказал бы давно… — Леха вдруг вздохнул. — Эх, лучше бы на Кавказ… Ведь предлагали же. Там, по крайней мере, враг понятный…

Он подумал.

— Наших ребят последние дни на какие-то бетонные работы возили. С утра до ночи. Говорили, дамбы укреплять. Что за дамбы? Наврали, наверное. Теперь я думаю — оборону выстраивали…

Он пугливо глянул в сторону леса, послушал — было тихо — успокоился.

— Еще говорили, паника в городе. Сам я не видел, но рассказывали, что народ потихоньку уезжает. Кто на дачи, кто к родне. А неделю назад два взвода бросали разгонять демонстрацию.

— Какую?

— Да кто ее знает? Парни вернулись злые. Говорят, там одни старики были, драться кидались. Наши, правда, поймали каких-то парней, но их тут же фээсбэшники забрали. Плакаты какие-то у них были, про конец света, что ли.

— Так все-таки: из-за чего уезжали? Что за паника?

Леха помолчал.

— Да, видно, из-за того самого. Из-за конца света…

Я все еще ничего не понимал. Надо бы расспросить дедов — закрывались ди станции метро? Сообщалось ли об авариях, «ремонтных работах»?

В городе тоже хватало кладбищ…

* * *

Они появились неожиданно — потому, что почти бесшумно.

Колонна большегрузных военных грузовиков, с кузовами, закрытыми брезентом шла медленно, с ближним светом, двигатели работали чуть слышно, на малых оборотах, шуршали покрышки — весь этот автопоезд приближался к нам. Пригнувшись, мы бросились под защиту сосен и притаились. К нашему ужасу, колонна стала поворачивать — как раз к нашему автобусу.

Предупреждать уже было поздно; мы лишь передвинулись, срезав угол, ближе.

Колонна протащилась мимо автобуса, стоявшего на обочине с выключенным светом, не задержавшись ни на секунду. Когда габаритные огни последнего грузовика стали едва различимы, мы подбежали к автобусу.

Шофер по-прежнему сидел за баранкой — немой и сосредоточенный.

Открыл двери. Мы прыгнули внутрь и я сказал:

— Поехали за ними.

Шофер глянул на меня удивленно-недоверчиво. Леха, сообразив какую-то свою выгоду, поддержал:

— Давай поехали! Слышал?..

Двигатель завелся сразу же. Соблюдая светомаскировку, мы развернулись и не торопясь двинулись вслед за колонной.

Через пару километров мы догнали ее — она как раз сворачивала на боковую грунтовку; сверток охранял букет указателей, один из которых свидетельствовал о радиационной опасности.

Возможно, дорога вела на полигон, но я не стал уточнять. Тем более, что до полигона колонная не дошла. Когда сосын поредели, мы оказались на широком открытом пространстве, сплошь заваленном гигантскими кучами мусора. У меня мелькнула было мысль, что это одна из муниципальных свалок, но тут грузовики стали тормозить и разворачиваться.

— Стой. Открой двери и жди здесь, — вполголоса сказал я.

Оставив автобус у «колючки», щедро развешенной на столбах, я метнулся к ближней куче. Полез наверх. Сзади послышалось сопение, потом — сдавленная ругань: за мной полз Леха.

Куча состояла из странных предметов, но на этой стороне ничего нельзя было разглядеть, а на ощупь я мог лишь приблизительно определить, что ползу по доскам, перемешанным с крупными осколками камня. Свет с той стороны поднимался над вершиной зеленым ореолом. На той стороне слышались голоса, а потом раздался грохот.

Последние метры я преодолел на четвереньках, порвав перчатки и ободрав ладони.

Внизу открылась широкая площадка, на которой полукругом стояли машины, а между ними сновали десятки солдат в простых бушлатах. А кроме того, работали несколько бульдозеров, еще какие-то механизмы, и надо всем этим стояло облако пыли, подсвеченное прожекторами.

Разгружали машины.

Присмотревшись, я понял, что это был за груз, только не сразу поверил своим глазам. А поверив, перевел взгляд на тот мусор, на котором лежал животом вниз.

Что-то неудобное упиралось в живот. Я передвинулся, скосил глаза.

Череп. Кости. Обломки гробов. Обломки гранитных надгробий и памятников. Чугунные плиты. Старинные восьмиконечные кресты с завитушками, тоже отлитые из чугуна. Фотографии, впечатанные в овалы. Обрывки полуистлевшей материи. Чьи-то мертвые высохшие локоны. И венчик из белых искусственных цветов.

Сбоку в странной позе застыл Леха. Как зачарованный, он водил пальцем по гранитному обломку с табличкой из бронзы. На табличке было крупно выбито: «ТЫ БЫЛА НАШЕЙ РАДОСТЬЮ, ТАНЕЧКА». И даты: «1966–1973».

— Леш! — позвал я.

Он перевел на меня пустые глаза.

— Что они делают — видишь?

Он перевел взгляд вниз. Сосредоточенно вглядывался. Потом неторопливо снял с плеча автомат, пристроил его на чью-то мумифицированную голову с роскошными черными волосами, высохшими до состояния, близкого к мертвой синтетике. И стал старательно целиться, чуть ли не высовывая язык.

И вдруг стало светло. Я подумал было, что нас осветили прожекторами, но, оглядевшись, понял: наш шофер включил дальний свет и подъехал поближе. Мои старики вышли из автобуса и скорбной цепочкой двинулись к пирамиде смерти.

Подошли и застыли, как изваяния. К ним присоединился шофер.

Глядел на нас с Лехой снизу вверх, втянув голову в плечи; спортивную шапочку мял в руках, держа их у груди.

От его странной, невыносимо странной позы веяло безнадежностью. Терпение кончилось. Даже у него. Даже его удивили…

Мозаика, все время ускользавшая от меня, внезапно сложилась.

Хотя в ней и не хватало множества фрагментов, но главное я понял.

Леха продолжал целиться. Или выбирать. Может быть, искал самого главного здесь, на этой чудовищной свалке.

Я решил ему не мешать.

Он выстрелил трижды.

* * *

Потом я лежал на снегу. Животом вниз, щекой в мокрый снег.

Рядом были уложены мои старики — руки на головах — темные и немые. Леху в это время пинали. Сосредоточенно, ругаясь почему-то вполголоса.

Потом разрешили перевернуться. Я перевернулся на спину и увидел большую бледно-желтую луну. Она была совсем близко — протянешь руку и почувствуешь слабый и теплый трепет.

Мы лежали и смотрели друг на друга, а военные тем временем начали материться в полный голос: умер еще кто-то. Я приподнял голову испугался, вдруг, это вдова? Оказалось — нет. Это был наш разведчик.

Потом в памяти наступил короткий провал. И мы снова оказались в автобусе. Леха, закованный в наручники, лежал у нас под ногами, между скамьями. Причем мы были на одной скамье, а наши конвойные, экипированные, как натовские миротворцы, на другом.

Шофер тоже оказался в числе «военнопленных», а за баранку сел солдат.

Мы мчались по пустому шоссе в сторону города.

Я не знал, убил ли кого-нибудь Леха. Вряд ли: иначе, скорее всего, его там бы и закопали. А к несчастному Николаю Трофимовичу присоседился Дитль — их завернули в брезент, и они смирно лежали у задней двери, как и положено лежать в катафалке транзитникам «земля-небо». В автобусе было темно, но я постепенно разглядел, что командовал нашими конвойными майор. Майор был уставшим, с серым лицом и запавшими глазами. Он спал, отвернув голову, пока автобус не остановился: мы оказались перед… скорее всего, этот завал на дороге можно было назвать баррикадой.

Узкий проход в баррикаде охраняли милиционеры в бронежилетах.

Майор вышел, переговорил с охраной, а потом разрешил выйти и нам размяться.

Я выбрался без особой охоты. Была приблизительно середина ночи, небо прояснилось, в лунном свете были видны темные коробки домов. Ни огонька, ни собачьего лая.

Вдова подсеменила к майору и строго спросила:

— Куда вы нас везете?

— В комендатуру, — неохотно ответил майор.

— А что будет с мальчиком?

Я не сразу понял, что вдова спрашивала о Лехе. Но майор понял:

— А что вы хотите? Не награду же ему давать!

— Он ни в чем не виноват, — твердо сказала вдова. — Ни в чем.

То, что творили вы — это гораздо страшнее…

Он не ответил, а она вдруг заплакала.

— Идите в автобус, — буркнул майор. — Скоро приедем, там вам помогут.

— В комендатуре? — спросил я.

Майор посмотрел на меня, словно только что увидел.

— В пункте сбора беженцев, — сказал он.

Вдова оторопело уставилась на него — даже слезы высохли:

— Но мы еще не беженцы!

Майор вздохнул:

— Там разберутся…

Он не хотел больше говорить — отвернулся и пошел к баррикаде.

Сел на обломок железобетонной опоры, попросил у милиционера закурить.

Я подошел к ним.

— Я приезжий. Прилетел на похороны отца. Я ничего не знаю. Что происходит в городе?

Майор молчал, курил. Милиционер был почти мальчишкой, хотя и носил лейтенантские звездочки; он молча достал пачку «Бонда» и протянул мне. Я закурил, присел на корточки.

— В городе… — сказал майор. — Никто не знает, что происходит с этим городом. Еще позавчера все казалось случайностью.

Обвалился свод на закрытом участке метро. Трещины на колоннах Исаакия. На Васильевском… Короче, то тут, то там. Ну, козырек обвалился. На Кузнецком асфальт разошелся.

Тепломагистрали рвались. А утром рухнул Троицкий собор.

— Какой Троицкий собор?

— В Лавре. На Смоленском кладбище задвигались могилы. Паника.

Беженцы. Пулково закрыт. Поезд сошел с рельс под Колпино…

Продолжать он не стал. Бросил окурок.

Поднялся и сказал как бы сам себе:

— Смоленское, Волково, даже Лавра — это цветочки. А вот Пискаревка двинется с места…

— Двинулась, товарищ майор, — сказал милиционер. — По нашей частоте передали.

Майор повернулся к нему:

— Что же ты молчишь? И кого вы тут охраняете?..

Милиционер вскочил:

— Новой задачи не поставлено, товарищ майор! Будем ждать смены!..

— А-а! — страшным голосом вдруг крикнул майор. — Будете ждать, пока не провалитесь сквозь землю! «Честное слово» в детстве читали? Ну да, в вашем детстве читали уже другое…

Он поглядел вокруг дикими глазами.

— Слушай мою команду. Всем — в автобус. Поворачиваем на Токсово.

— В город же хотели, — по-мальчишески возразил было лейтенант.

— В городе теперь остались одни сумасшедшие и безногие, — отрезал майор.

* * *

Все мы вымотались и отупели, поэтому не сразу заметили, что что-то происходит. Автобус подрагивал, появился странный неприятный звук, и непонятно было, откуда он: из железного чрева под капотом, или извне, из черной глухой неизвестности, окружавшей нас на безлюдном шоссе.

Потом автобус тряхнуло — и сразу же вскрикнул водитель, вывернул руль все повалились на пол, друг на друга, автобус подскочил, накренился, завис на двух боковых колесах, продолжая разворот… И наконец, со скрежетом развернувшись, опустился на все четыре.

Двигатель заглох. Водитель лежал на баранке с окровавленным лицом. Запахло жженой резиной. И все это было ерундой по сравнению со звуком, нараставшим снизу, из ГЛУБИНЫ.

Трудно описать этот звук. Полустон-полувздох, запредельно низкий, нарастающий, леденящий.

Приподнявшись, я в ужасе увидел, как в мертвенном свете луны за автобусом вспучивался асфальт. Его разрывала невидимая сила, и в трещины полился зеленый свет. Автобус потряс новый удар. Кто-то в панике вскочил и упал на меня, кто-то завизжал, кто-то полез вперед прямо по головам.

Страшно выматерился майор, вытаскивая водителя из-за баранки.

Леха забился почти под самое сиденье, вдова влезла на сиденье с ногами и беспрерывно взвизгивала…

А потом задняя дверь стала прогибаться, трещать, и наконец с гулким хлопком вылетела наружу. Зеленый свет протянулся в автобус двумя бледными полосами. Это подобие рук нежно обняло два трупа, полузавернутые в брезент, и потащило их наружу.

Один из миротворцев, наконец, пришел в себя настолько, что начал стрелять. Горячие гильзы посыпались сквозь грохот и удушливые клубы, а звука почему-то почти не было. Только пульсирующие вспышки из пламегасителя, да застывшее, как маска, сосредоточенное лицо стрелявшего.

Внезапно автобус зарычал испуганным зверем, прыгнул вперед, и помчался.

Мы неслись по дороге на юг, в сторону города, а нас догоняла стремительная трещина, вспарывавшая асфальтовое полотно.

А потом — мы уже не кричали, и даже не чувствовали ни страха, ни боли, молча вцепившись друг в друга — земля перед нами поднялась на дыбы.

* * *

Это был печальный рассвет. Тусклый, серый, невероятно унылый, растекавшийся в узком пространстве между тяжкими глухими небесами, и черно-белой землей.

Мы брели по улице. Когда-то это была широкая многолюдная улица, стремительно впадавшая в огромные круглые площади.

Теперь это был город призраков.

Поближе к домам — пустым и холодным — жались немногочисленные жители. Время от времени по улице проносились машины, переполненные беженцами. Какие-то парни в оранжевых куртках спасателей у входа в метро жгли костер из картонных коробок, газет и книг.

Мимо нас медленно прокатился туристический автобус, из громкоговорителя неживой гундосый голос твердил:

— Уважаемые жители! В связи с невозможностью обеспечивать подачу в дома электричества и отопления военная комендатура рекомендует покинуть город. Сборные пункты организованы в следующих районах…

Дальше голос перечислял районы и адреса. Видимо, голос был записан на пленку, а автобусом управлял свихнувшийся чиновник управления по ЧС.

В другом месте прямо на улицу из разграбленного ресторана были вынесены летние столы и кресла, и даже один цветастый зонтик.

Несколько пьяных мужчин и женщин, с пьяными детьми, сидели за столиками и пили коньяк и водку. Из разбитых дверей ресторана доносилась музыка.

Показалась новехонькая маршрутка. Я машинально махнул рукой и она, к моему удивлению, притормозила. Мы влезли — старики, вдова, солдаты, майор, потерявший шапку; у него были коротко стриженные волосы — белые-белые.

— Вам куда? — спросил водитель. На носу у него были темные очки и он прихлебывал джин прямо из бутылки.

— Домой. На Садовую, — сказала вдова.

Шофер кивнул и мы поехали.

В Озерках подсели еще несколько человек, потом еще и еще, и к Неве мы подъехали, когда в автобусе стало совсем тесно. Как ни странно, пассажиры не выглядели испуганными. Один молодой человек даже читал газету, а девушка долго и нудно болтала по сотовому телефону.

— Придется ехать в круговую, — сказал водитель. — Мосты разведены или разрушены. Остался один Большеохтинский…

— Если остался, — поправил бомж, как две капли воды похожий на Льва Толстого.

— Щас узнаем, — отозвался водитель. Хлебнул джину и передал бутылку бомжу. Бомж хлебнул и передал девушке в круглых очках-стрекозах. Девушка аккуратно вытерла рукавичкой горлышко и приложилась.

* * *

— Прошу на четвертый этаж. Лифт не работает, — сказала вдова.

Мы гурьбой потянулись наверх.

Это была скромная квартирка — одна комната с альковом, совмещенный санузел и узкая кухня.

В комнате был накрыт длинный стол, стояли стулья и табуретки; вдова стала хлопотать на кухне, несколько добровольцев вызвались ей помогать.

Я протолкался к окошку, к майору, курившему в форточку.

Закурил.

В окно была видна крыша, крытая жестью, глухая стена и внизу — кусочек пустой улицы.

А потом начались поминки.

Все было правильно. Они такими и должны быть — печальными и жутковатыми.

По крайней мере, выпив сразу стакан водки, я согрелся, а после второго стакана даже проглотил несколько блинов и пельменей.

Майор сидел рядом, машинально жевал. Мы говорили о покойном, чей портрет с черным крепом висел посреди голой стены.

Он был добрым и безобидным стариком. Он даже писал стихи — вдова прочитала несколько. Стихи о Родине и о любви.

Он был хорошим.

Но с его смертью земля переполнилась. Здесь, под нами, в этой горькой земле слишком много рождалось мертвых. Слишком много.

И слишком долго. Почти триста лет.

* * *

Потом кто-то ушел, кто-то повалился спать — в алькове, на кухне, в прихожей, и даже в сортире.

Востроносая девушка, рывшаяся в шкафах с книгами, вдруг сказала:

— Постойте. Вот оно. Я нашла.

Она развернула сборник стихов польских поэтов, поправила соскальзывавшие с длинного носа очки и прочла:

— Земля

колыбель мертвых

полная ими

как соты медом

могила к могиле

они почили

от нас так близко

оторванные от жизни

будто уста

* * *

Майор снова стоял у окна и курил. Я подошел, и он сказал:

— Они все еще наступают. Слышите?.. Сваи под городом. Сотни тысяч, миллионы свай. Они выскакивают из переполненной земли — им не хватает места.

— Да. Это не их колыбель…

Content

Сергей Борисович Смирнов
Колыбель мертвецов (И конь проклянет седока-2)