Наталья Рубанова

Повесть Белкиной

роман-пунктир

Вместо пролога

Из его ежедневника

Передо мной темно-зеленая папка с растрепавшимися грязно-серыми тесемками. Развязываю.

В начало – где-то 150 страниц, 12 кегль, Times New Roman – вложен листок с вызывающим: «Повесть Белкиной». Ничего более банального придумать, конечно, нельзя: от этого слегка передергивает.

Листаю. Times New Roman чередуется с «находкой графолога»: постоянно меняющийся женский почерк то уходит вниз, то судорожно карабкается наверх, а то и вовсе замирает на линии горизонта бисерными точками.

А руки-то дрожат: мои.

Вскрываю текст, как консервную банку: тот – в отсутствие формы – скрежещет. На меня смотрят нервные, непричесанные строчки, не оценить которых я, впрочем, не могу.

Двойное отрицание. Всё просто.

Когда стоишь на балконе, смотришь вниз – а там: лето, наглое чужое солнце и люди, кажущиеся сверху вниз более приятными, чем при ближайшем рассмотрении, – и знаешь: все, что ты хотела сказать, в общем-то, уже сказала пару-тройку лет назад, велосипеда не изобрела и лучшие твои тексты, по идее, где-то как-то напечатаны, – вспоминаешь о возрасте и прикидываешь, что половина из пафосного и затертого «жизнь» уже прошла. Ты не знаешь, лучшая или худшая, но все же подсчитываешь, пытаешься еще определить ущерб, но уже не пытаешься тот возместить. Вот и я: стою на балконе, смотрю на чужую летнюю жизнь. Там, на асфальте, пожилая дама и киндеренок на велосипеде: том самом, который не изобрела я. Дама – в коричневом, киндеренок – в разноцветном, лучи солнца – золотистые. У меня в пальцах ополовиненная бутылка ледяного пива. В голове нет слов, а в руках – синицы: только журавль в небе – но небо такое далекое, что при всем желании не дотянуться. Даже на цыпочках… Даже если прыгнуть с шестом… Мне совершенно не хочется грустить и, тем более, навязывать кому-то эту печаль. Кому не интересно, пусть проваливает. Я, на самом деле, не об этом. О чем же?

Когда не по расчету – да и что рассчитывать-то, и на что, где эти самые шиши? – когда боль уже и не боль вовсе, а так – спазм души, занятой мочеиспусканием; когда включается ежедневная программа запуска робота, а на всяческие ненужности, приравнивающиеся к кислородной подушке, нет времени/сил/денег и проч., мне уже не хочется, как когда-то, зареветь бешеным зверем: завыть, задрожать – да так, чтобы земля – бешеным зверем – задрожала, завыла, заревела.

Смешно и нелепо – дурацкая юношеская влюбленность – с кем не бывало! – ан нет.

Это урод снится мне несколько раз в год много лет подряд. В каждом сне я чувствую тепло и невозможность подойти к нему: даже во сне – приблизиться – не могу. Обычно после таких видений я судорожно хватаюсь за виртуальную руку последнего хасбанта. От этого не легче, и я встаю затем, чтобы минуту-две мерить шагами длинный, как кишка, коридор. Да что, собственно, произошло? Сон из прошлой жизни…

Кофе горек настолько, насколько может быть горек кофе после тяжелого сна. Все как всегда. Ничего нового: суббота, утро, дача… Я ёжусь. Мне холодно от этого чужого солнца. Но и оказаться сейчас с тем, кто снится мне столько лет подряд, я бы не хотела. Нет, не хотела.

– Ма! – крик из спальни, обрывающий ночной мираж. – Ма! – это Мальчишка зовет.

Звоню. Отменяю встречу с автором. С нормальным, адекватным автором, сдающим рукопись в срок – и в нужном «формате». С автором, без особых проблем способным заменить, скажем, «синий» на «голубой»: бесценное, между прочим, качество.

Читаю.

И чем дольше, тем меньше верю в реальность происходящего. Наверное, даже собственная рука кажется теперь абсурдом. Быть может, это – единственное, в чем я прав. Быть может, я делаю глупость, печатая это. Скорее всего.

00. 00.00

Главному редактору

Здраствуйте, уважаемый главный редактор!

Извените сразу за не те буквы. Учиться-заниматься было некогда. Я раньше никогда нечего ни писала, да и что может написать обычная женщина не писательница, когда и мужики писатели плохо могут? Это не мои слова. Полины.

Я кончила когда-то профтех, потом 19 лет отрубила на лампочке. Завод этот вы наверно знайте. А потом с завода меня уволили, по ихниму сократили. Я помыкалась-помыколас, но так ни куда и ни устроилась по спецальности. Спецальность моя сейчас никому не нужная. А тут еще беда муж зопил, шоферит он. у меня. Денег совсем нес тало. Вот думаю кошмар, а еще сын на ноги не стал, 18 ему армия на носу а в армии сами знаете. Очко зубной щеткой драить. Вобщем пошла я уж год в клиненговую службу. По нашему в уборщицы, может взятку в военкомате? Так я к чему это: книжка вот. еще некто непечатал… в папке адрес фирмы вашей и фамилия главного. редактора. главного. На страх свой и риск как говориться отправила. Приехать хотела сама, чтоб привезть, да времени небось знаете. мало. Встаю в полшестого, еду на одну работу, потом на другую – сплю, а все равно еду. Прихожу домой поздно. А дома… Ладно. не то разжалоблю. вобщем, ни поймите неправельно. Я эту вещь которая в папке прочитала – не все может и поняла, но как то задело оно меня это ее писание, чего-то как-будто во мне вспыхнуло и погасло тут-же. не пойму сама. Мне писание это покойная сестра оставила. Случайно. Забыла очень странно. Приезжала мне денег занять. Я просила до нового года. За день до смерти. Тройюродная. Умница была, высшее образование. И глаза как ночь черная, долго в них смотреть никто не моги. До костей пробирало, не потому что страшно, а потому-что не поймешь, толи боль вних в глазах этих ее черных, то-ли смех над тобой. Сгорела только быстро – Полиной звали. Полиной Андревной Белкиной. Где-то она говорила, ее рассказы печатали. Сейчас нормальную литературу почти не издают, она повторяла часто а потом умерла, хорошо хоть детей у ней не было много, только сынок один. Она его мальчишкой называла, ни когда по имени. Мальчишка, вставай или мальчишка пошли! Она к нему как к взрослому. относилась. Ни какого сюсюконья, потому и любил ее. Он сечас с бабкой остался в Бресте, отвезли его хоть не в детдом – да и не отдала бы. Нашла бы отца его убила бы, он же ни копейки за десять лет…

Так уж если вам понравится назовите просто повесть Белкиной.

Будьте здоровы. Здоровья вам.

Й.пк.н – слово, значение которого неизвестно.

Название черного узора, вышитого по белому.

Н. Ашмарин, «Словарь чувашского языка»

Сотое ноября

Да сволочь просто! А я-то, я-то чего? Завелась – хоть и на секунду, но завелась же! – чего? Все эти 0,33-набоковские вариации на тему возвращения – пардон-те – в прошлое, едва ли могут прельщать двуногое животное, хоть сколько-нибудь себя любящее. А я – такое вот двуногое животное, аморальный рот: минимальный объем – 0,33. Максимальный – не ограничен. Женский алкоголизм – вечный паёк нарколога! Хорошо, что Мальчишка в это время уже спит…

«Я … … – он говорит все то, что кем-то положено говорить в случаях, когда приближаешься к некоему нелегальному возрасту, а я подозреваю некий объем. Тару. Стеклянную емкость. Это он теперь говорит, не в том бородатом году. – Поженимся?» – «Спасибо, не хочется», – может быть, он тоже подозревает тару, стеклянную емкость, поэтому смеется. Смеюсь и я, услышав рефренное «Я … …» – но во второй раз добавляет, непонятно зачем, «до сих пор». Понятно, зачем! Мне пришлось засветиться: есть на свете сером вещи, которые необходимо сообщать и б.-у.шным возлюбленным. Сообщать тоном, не позволяющим этим самым возлюбленным определить собственную б.-у.шность.

Но меня злило то, что я разозлилась. На него. С его нелегальным возрастом. На голубые береты вэдэвэшников. На пыльный стол. Исписанный блокнот. Телефон, который вечно не вовремя. Итэдэитэпэ. Что такое вовремя? Когда оно наступает? Существует ли? Я смотрела в окно и слушала его голос. Он был, в сущности, прежним. Мне не хотелось осязать обладателя этого голоса: пожалуй, мы могли бы вместе выпить, не более – с обладателем. Но чем он, черт возьми, обладал? Когда-то – моим глупым пульсом, и только. И только?

«Слушай, – не отпускает, я же говорю: сволочь! – приезжай, а?»

В это время Кот прижимает уши к голове и, выжидательно глядя на меня, молчит. И тут я вспоминаю, что…

* * *

[НОРМАЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК]

…единственный нормальный человек в нашей веселой и счастливой семейке – это кот. Шерсть у него как у голубой норки, а морда «сладкая» какая-то – в общем, made с любовью, хоть и in Russia. Кота так и зовут: Коt.

Когда отец заложит за воротник (а закладывает он, вообще-то, не так уж редко – попробуй-ка, не закладывай при таком раскладе!) и мама истерично начинает гоняться за ним по квартире, будто Фрекен Бок за Карлсоном, все, кроме кота, шизеют крещендо. Сестра визжит, бабушка охает, дед хватается за ружье и сердце, отец или беспомощно улыбается, разводя большие свои ладони, или преподносит нам всем чудные уроки ненормативной лексики, – последнее зависит от степени его опьянения. Я в это время наблюдаю за котом, с высоты шкафьего полета возлежащего на пылящемся собрании никому теперь не нужных сочинений признанного классика: толстенные тома в добротных зеленых переплетах служат коту другой стороной баррикад.

– Профессор, блин! Профессор кислых щей ты, вот ты кто! – кричит мама, гоняясь за отцом с полотенцем и периодически попадая скрученной тугой махровостью по его начинающей лысине. – Востоковед хреновый! Все диссертации пишем, а потом нажираемся, как сапожники! – мама сверкает пятками.

Все еще стройные мамины ноги в поблескивающих чулках доставляют коту ни с чем не сравнимое эстетическое наслаждение: кажется, он самодовольно наблюдает именно за ними.

– Лара, Ларочка, да я ничего, – отмахивается от ударов отец, а потом лексит что-то совсем уж неприличное.

Лара – она же мама, она же: Ларочка, Ларюсик, Лори, Лариска, Ларетта, Лариса Дмитриевна, – садится рядом с ним, хватается голову и поет свою любимую песню:

– Семенов, ты ужасен. Ты испортил мне молодость! Да что молодость… жизнь сломал! Если б двадцать лет назад я вышла не за тебя, а за Максика Лощилина… Впрочем, – осекается она, – здесь дети, – и строго смотрит на нас с сестрой.

В этот патетический момент отец перебирает четки, а кот прыгает со шкафа и симпатичненько так картавит:

– Совсем сбгендиги! Сумасшедший дом пгосто! Кащенко!

Немая сцена: мама замирает в театральной позе, даже отец вроде бы трезвеет, бабушка крестится, сестра чешет затылок, а дед откладывает ружье.

– С ума сошги! Все! – кот нагло расхаживает по кухне, пользуясь случаем: все в оцепенении смотрят на него, не веря ушам своим. – Уйду от вас, згые вы! – шерсть серебрится, хвост трубой, а морда наглая и таинственная.

Первой приходит в себя, конечно, мама – ей так по должности положено: мама у нас – женщина деловая. Так вот, наша деловая мама и говорит:

– Слушай, кот, а чего ж ты столько лет молчал?

– Ф-р-р, – фырчит кот. – А чего с вами газговагивать? Вы ничего умного все гавно не скажете.

– Это, почему же, не скажем? – сводит идеально выщипанные брови мама (ей так по должности положено – брови сводить).

– Потому что, – прыгает кот обратно на шкаф, и сворачивается клубочком. – Есги скажу, обидитесь.

– А ш-што… П-пусть с-скажет, – отец порывается встать, но теряет равновесие. – Слышшь, др-руг, погврр-им!

– Перестань, глупец! – негодующе смотрит на пьяного папу трезвая мама. – Тоже мне, друга нашел! О детях бы подумал!

Мы с сестрой переглядываемся: чего о нас думать? Предкам и в голову не придет… но это не для печати.

– Да, о детях! – подхватывает бабушка. – Совсем от рук отбились! Вот бы их в нашу бытность – сразу бы дурь-то вся из головы повыходила! А то и сыты, и обуты-одеты, и все им надо чего-то. Радовались бы, что в тюрьмах не сидели!

Мы с сестрой опять переглядываемся и радуемся, что в тюрьмах не сидели: нам пионерлагерей хватило. А дед хихикает: дед – классный!

Кот же смотрит на нас с высоты шкафьего полета, подмигивает, а потом прыгает вниз так неожиданно, что до самой потери пульса пугает маму: та хватается за сердце, хихикает и умирает. Отец, окончательно трезвея и видя все это безобразие, тоже хихикает и умирает, предусмотрительно ложась рядом. Дед стреляет из ружья и, хихикая, испускает дух; вслед за ним, давясь от смеха, отправляется на тот свет и бабушка. Сестра, держась за живот, умирает из солидарности к родственникам. Томик Хармса падает с потолка на Царство мертвых. Так вот и остаемся один-на-один с котом.

– Что я буду делать теперь с этой горой трупов? – спрашиваю.

– Как что! – Удивляется кот. – А что обычно дегают с ними?

– Ну, вообще-то, закапывают. Или сжигают.

– Так и закопай, – советует кот, «помечая» свои владения. – Иги сожги.

– Так ведь надо справки из жэков этих вонючих собирать – типа, там, «свидетельство о смерти» и все такое…

– Не ггупи! – кот недовольно поводит усами. – Бюгокгатию газвели! Какие еще спгавки? Гучше о себе подумай.

– А что тут думать? – спрашиваю, не зная, хочу ли стать трупом прямо сейчас или чуть позже.

– Знаешь, скогько лет здесь жиг, все думаг: ну когда же вам надоест? – он неодобрительно посмотрел на моих бэушных родственников, замертво улыбающихся не очень чистому кухонному полу.

– Что «надоест»?

– Что-что… Дугью стгадать, – кот сплюнул и, взяв отцовскую сигару, закурил.

– Ты куришь? – я удивляюсь.

Впервые в жизни мне пришлось столкнуться с таким котом. А он – не будь дураком – уже уселся в «профессорское» кресло, надел мамин шелковый халат, и, закинув лапу на лапу, начал расти. Рос он примерно минут двадцать, пока не стал где-то метр семьдесят. Можете представить мое восхищение, смешанное с ужасом? Не кот, …а кто?

– Не бойся, я вегетагианец, – предупредил он мой вопрос. – Просто надо поговогить, как мужчина с мужчиной…

– Но я не мужчина! – засопротивлялась я.

– Ха! Это еще вопгос! – кот двусмысленно рассмеялся.

В ужасе стала разглядывать я свое тело: руки и ноги покрылись темными волосками, на шее и лице проявилась щетина, пальцы стали какими-то грубыми, а между ног… о, боже! за что? – да еще идиотичный «ёжик» на голове…

– Послушай, кот, – мягко пробаритонила я новым для себя голосом. – Это все из-за тебя, да? Это ты всю нашу веселую счастливую семейку загубил, а теперь из меня какого-то придурка лепишь-творишь-малюешь? Давай-ка, вертай все взад!

– Чего вегтать-то? Вегтать-то чего? – попятился кот. – Да и где тот зад… Помнишь, смеягись? «От винта, – сказал Каглсон, отгоняя гогубых от жопы». Оппаньки… Жениться вам, багин, пора…

– Чего??? Ты что, белены объелся?!

– Жениться, да. Самки – оно всегда…

– Ах ты, морда кастрированная! Ты-то откуда знаешь? Всю жизнь на балконе просидел!!

– Знаю. С генами впитаг! – кот выпятил грудь. – А бегадонной не багуюсь, нет уж, пгемного благодагствуйте!

– Ага. С крокодилами. Жениться… Да я тебе щас как… – надо было отдать должное «новым» моим кулакам.

– Погоди-погоди, – кот вытянул вперед правую лапу в останавливающем жесте. – Ты впегед батьки не гезь на стенку-то. Китайская все-таки, стогько веков стгоили! А вот и невеста твоя. Смотги, кака краля!

Я настолько обалдела от этой наглости (меня – и женить?! Да я даже замуж-то ни за кого не хотела), что стала машинально рассматривать невесту. Или начал? Б-р-р…

В общем и частном, женщин я не очень люблю: эгоистичные мало– и развитые существа, вечно претендующие на «что-то большее» – им всегда хочется «чего-то большего», если вы замечали. Ладно, не к столу сказано. А тут еще «краля» эта… Маленькая, хроменькая, горбатенькая, минимум девяноста лет от роду, она несла себя подобно королеве, вверившей микробный свой шлейф юному темнокожему пажу с глазами цвета переспелой вишни. Но самым гнусным оказывалось то, что хроменькая невеста нацеливала отвратительную свою пасть прямо на мои губы! О!..

Тут-то я заорала (или заорал?):

– Да по какому праву? По какому такому праву ты м е н я, кот поганый, женишь? Кто сказал, что Я этого хочу? Да ты посмотри на старуху, из нее песок скоро посыплется, а все туда же – ишь, стерва, уже в койку заманивает! – чуть не стошнило, когда увидел/а, как невеста приглашает меня в постель. Папы-мамы, между прочим, постель!

– Ничего, стегпится-сгюбится, – промурлыкал кот, рассматривающий слайды: сейчас был как раз «Неравный брак» Пукирева. – А вот и документы. Все в ажуге. Твоя подпись?…

Я удивленно взял/а бумажку, и увидел/а свой бессмертный автограф. Расписка.

– Да пошел ты! Ничего я не подписывала! Это фальшивые документы! Ты просто подделываешь почерки, а мою загогулину подделать всего-ничего… Да ты сам подумай, котяра! Ну неужели я с этой ведьмой буду жить?! – последний довод показался мне наиболее рассудительным, но кот только подмигнул:

– Ты пгиггядись погучше!

В это время моя продвинутая соседка за стеной на всю громкость включила Арефьеву. Наверное, это было в тему, в масть, – но кому?

Ищет дедушку Интерпол,

А он – девушка:

Сменил пол…

Я в ужасе начал/а приглядываться, и в какой-то момент увидел/а на постели миниатюрную брюнетку с родинкой над верхней губой слева. Ее ретро-обнаженность, напоминающая однажды виденные эротические картинки начала прошлого века («Ученые дамы» – так, кажется, они назывались), почти принуждала собой воспользоваться. Тогда я, совсем растерявшись, хлопнул/а кулаком по столу:

– Кот, а не кажется ли тебе, что перед свадьбой нужно хотя бы познакомиться? Не Азия! И вообще…

– Знакомьтесь! – кот ухмыльнулся и закурил сигару. – Говогите! Вгемя пошго.

Я, поборов нечто, не имеющее названия, возникающее в случае, когда вас насильно женят на женщине, подошла (или все-таки подошел?) к брюнетке, и ойкнул/а. Одна ее часть оказалась юной, влекущей. Другая – та, что находилась ближе к стене, и которую сразу было не разглядеть, – старой, страшной. Голову даю на отсечение, ничего более уродливого вообразить не представлялось никакой возможности. «Надо линять, – подумал/а я. – Чем скорее, тем лучше. Но только чтобы она сама так решила, иначе кот с меня живой не слезет».

– Э…милая… – подозвал/а я ее. – Какого дьявола ты здесь околачиваешься?

Она не ответила.

– Э… милая… Видишь ли, я никогда на тебе не женюсь, будь ты хоть Синди Кроуфорд.

– Почему? – поинтересовалось 0.5 брюнетки.

– Потому что я – женщина.

– Ты – женщина? – 0.5 старухи расхохоталось.

– Так… – я начинал/а злиться не на шутку. – Еще одно слово – строем в космос пойдете. Обе! Выдры…

– А как же контракт? Ты же контакт подписывал!

Здрасть-пжалста! «Подписывал»! Надо ж так меня опустить!

– Поддельные документы. Насильственная смена пола в измерении, мне неведомом. К тому же, в бессознательном состоянии.

– А как же первая брачная ночь? – в один голос заохали 0.5 старухи и 0.5 брюнетки.

…И тут все полетело вверх тормашками. Через какое-то время я обнаружил/а, что стою на голове, а кот – на ушах. Все было перевернуто вверх дном, – но нет, не подумайте: ровным счетом никакого беспорядка. Просто все перевернулось.

Кот уныло стряхивал пыль с горностаевой мантии, сказочным образом оказавшейся у него на плечах. Невеста же, поворотив ко мне лучшую свою часть, скалила свежеотбелённые зубы. Кот тем временем взял большую коробку и, соорудив из нее нечто вроде кафедры, надел дурацкую треугольную шапочку с нелепой кисточкой (никогда не знала, как та называется), и толкнул речь.

Речь на Кота тумбочке

(расшифровка стенограммы)

Мигостивые судаги и судагыни! Дамы и пгости-господи! Калюжанки и сосгуживицы! Сотгудники и сотгуднички! Годственнички бедные и сиготы казанские! Гости незваные и монгого-татагы! Господа хогошие и нехогошие, тогстые и тонкие, здоговые и богьные, беднейшие и богатейшие! А также их годители, дети, погюбовнички, дгуги и дгужки, товагки и товагищи! Годные и бгизкие покойных! Пгишествеи мое всгечайте!

Новой фигософии молитеся, ибо Я есть истинный ваш гугу, а кто сгова такого не знает – учитегь. Дык! Я пгишел, чтобы дать вам вогю: а пгисгоняться к двегным косякам, выходить на подмостки, пить иги не пить, – тепегь гадать нечего. Дышать газучились, смегтные мои! Цигуном бы позанимагись хоть – богьно погезен! Подышаги-подышаги! Упс… В здоговом теге – здоговый дух, на самом деге – одно из двух… А как насчет подумать? И нечего в кгозет говмиться, пан пгофессог! Как же так? Ай-ай-ай… Книжицы не тогько писать, но и читать надобно-с: ученье – свет, туннегь дгинный… А вы, господа инженегы? Окно в миг – «гадуги» да «сапфигы»…

Пгишествие, Пгишествеи мое встгечайте! Да помните: коги все, как есть, оставите, Системка поедом съест! Кого-кого. Да тебя пегвого и сожгет! А ежги кто, пгостите, эвогюциониговать хочет, читайте книжки мои ученые. Там и пго потенциаг, и пго… Да уймись, дугачина, не там ищешь! Потенциаг, говогю, котогый еще до гождения в тебя вбиги. Застегнись, не вгемя… Дегаем паузу… Та-ак… Кто хочет эвогюциониговать, пгошу тепегь поднять гуки… Гогосуем. Так… Тгиста тгинадцать… Так… Семьсот четыге… Пятнадцать тысяч…Та-ак… Шестьсот девяносто тги… Так-так… Пять миггионов… Согок тги… Девяносто девять… Так-так… Миггиагд четыгеста! За мной! Угга!! Даешь!!!!! Что так вяго? Что так вяго, спгашиваю? М-да, богатыги – не вы… А вам, дамочка, только бы ссыгки на цитаты и указывать: ничего, ногмагьно по ночам спите? Классики и совгеменники в кошмагах не явгягись? Ах, дискугс… Виноват-с: с мегтвыми или о дискугсах, или о гитпроцессе!..

Э-эй! Есть кто живой? А кто живой, тому Системку и оценивать. Как-как, а-дек-ват-но. И без иггюзий! Что такое «иггюзия», маррриванн? Ну, это догго: читала б ты словагь в шкоге… Поговогим гучше, к пгимегу, о Законе. Закон – эт что? Пгавильно, сгедство подавгения, Вовочка. Кого? Что ты, Вовочка, говогишь такое, повтоги?… Пгавигьно, сгедство подавгения масс. Вас, значит, сгедство подавгения. Потому как не вы законы пишете, а те, у кого бабга богьше. Но, скажу по секгету, кто Системкой-то вогочает, тот самый и ущегбный. Коголь-то ваш, сгам пиагом-то пгикгывший, вам с тги когоба наобещаг, – вы и гапки квегху. А потом – оппаньки: вымя есть, а хегеса – нету! Но, что ни говоги, жениться по любви… Аггочка, догогуша, погодите… В общем, Системка до тех пог стоять будет, пока вам ее кговушкой своей когмить-поить не наскучит. Есги в микгосхемку ее – погоди, маррриванн – впишетесь, на хгеб хватит, а на нет и суда нет, один Стгашный да гогодный. Как пгогибаться пегестанете, вас – ам! – оппаньки: и нет вас, да и кто скажет, что быги?

А-у, гю-ди-ки! Слышите? Запашок откуда-то, не пойму… В штаны нагожили, никак?.. Ты, вот ты! Ты пошто к стенке жмешься? Пошто когенки дгожат, я тебя спгашиваю?! Пгидумал себе дядьку с богодой, тги буквы на корону его нацепиг… Дугачина ты, пгостофиля… Всё б тебе на печке…

Попаги вы, бгатцы… на одном месте уж скогько топчетесь? Всё фогм непогноценности ищете: да взять хоть б киношки с газетками. Заагканить же вас ими хотят, на-ту-галь-но! В плен инфогмационной фикции – да-да! – ведут: что-то, дескать, «пгоисходит». Но ни-че-го не пгоисходит, тогько вы в овощи пгевгащаетесь, дгуг дгужку по магкам часов мегяете… Моцарррта – пгокладками – на части гвете… Кто такой Моцарррт? Гучше могчите!.. Потому и похогонен в могиге для бедных: да не вогнуйся, сгышь? Тебе не снигось: я ж сказаг – могигы такие тогько гениям погагаются… Тебя ж, ванёк, хоть и дугак ты, за идиота дегжат. Как почему? Что носишь? Жгешь? Пьешь? Дышишь как? Сам, что ли, допетгил? Когда, с кем, сколько газ? Не живешь ты: инстинктики убгажаешь! Как смею? Дык Пришествие ж! Тгетьего не дано… А ты, запиши, запиши, пейсатигь, не то забудешь: «Чеговек – ничто без гиста, втигающего ему: «Это ты». Но это – не ты…».

С этими словами кот, единственный нормальный человек нашей веселой и счастливой семейки, начал резко уменьшаться, уменьшаться, уменьшаться… и через минуту, став не больше здоровенной крысы, легко запрыгнул мне на плечо. Тогда же вернулось ко мне и прежнее мое обличье.

И… гладя великолепную шерсть кота, не сходящего с моего плеча, я снова слышала, как мама гоняет отца по квартире. «Лара! Ларочка, уймись!» – кричал он, пряча бутылку, а хитрый дед хватался за ружье, а бабка грозила пальцем, а сестра затыкала уши ватой и поднимала с пола упавший томик Ювачёва, а в доме, который построил Джек, синица воровала пшеницу, а я хныкала на балконе – мне, на самом деле, так хотелось на море (просто пройтись босиком по берегу!), но оно было временно недоступно по глупым, лишь издали – одушевленным, причинам…

* * *

Сто первое ноября

…С одной стороны, я смотрю на себя со стороны. Но, если я смотрю на себя только с одной стороны (никто ведь не видел одновременно переднюю и заднюю части Луны?), значит, я не замечаю другой. «Полный шуй!» – говорю, с трудом вспоминая, что негоже писать о себе самой: да это вообще никуда не годится, отдает вульгарной дневникообразностью и не представляет ровным счетом никакого интереса – и все потому, что кто-то решил: тем ценнее «произведение», чем меньше возможностей разглядеть в нем «автора». И тут я понимаю, что как бы сама являюсь автором: мне от этого становится плохо, тесно, неуютно. Я как бы «должна» – кому? что? – эти безумные буковки! Но – т-с-с! – не то Мальчишка проснется! – по порядку.

Разотождествляем автора с героиней – и, р-раз. Выдумываем историю, которая к автору ровным счетом никакого отношения не имеет – и, д-два. Записываем белибердень согласно Правилу Этого Литературного Языка, беря за скобки мат – и, т-три. Слушаем, бьется ли сердце: четыре-и. Господи, боже! Как скучно выводить эти буковки, как несчастна я в них!

«Чтобы страдать, ему не хватает воображения», – подает голос Буковски. «…непременно работать над этюдами!» – подаю голос я, и немедленно начинаю. И даже придумываю название: «Душа toples». Кому-то оно покажется эротичным.

Ворчу…

[ДУША TOPLES]

работа над этюдами

Этюд первый, перечеркнутый

Королеву отравили! – крики из отхожего места. – Королеву! А-а-а!

«Королева» выходит из себя: у нее красивые, ничего не выражающие, глаза; от волос пахнет рвотой. «Королева» пытается прикурить. Как и «Король». «Свита» пытается прикурить. Все, как теперь говорят, в хлам.

Этюд второй (страница вырвана)

Девушка В Модных Кандалах затягивается первой. Девушка В Модных Кандалах гремит ими почти нежно. Дверь захлопывается за ней ровно в полночь: в детстве она верила в сказки. Странно: Девушка В Модных Кандалах не замечает хрустальной туфельки.

Этюд третий – не совсем понятно, о чем

Девушка В Модных Кандалах прислоняется к стене, и елозит туда-сюда: на обоях остаются следы ее жизни. Обои сморщиваются. Отваливаются. В коридоре хлам, а Молодой Человек Внутренней Наружности чему-то смеется. Девушка В Модных Кандалах переходит в гостиную: «Живи один, дорогою свободной иди, куда влечет тебя свободный ум…» – Девушка В Модных Кандалах приценивается к силе своего влечения, и медленно выходит вон. – «…усовершенствуя плоды любимых дум…» – «А вы читали “Золотые плоды”»? Занятная вещица!» – Девушка В Модных Кандалах стоит в ВОНе. – «…не требуя наград за подвиг благородный…» – «А вы читали Пушкина? Презанятный автор, знаете ли! Я до сих пор, когда открываю…».

Этюд четвертый – понятно, о чем

Девушка В Модных Кандалах кладет в рот кусочек суши. Ей хочется убежать, но выходы замурованы. Она смотрит на Молодого Человека Внутренней Наружности, а он – на нее: так они и смотрят друг на друга, смотрят и смотрят, смотрят и смотрят, пока не протираются до дыр. У Девушки В Модных Кандалах появляются сначала еле заметные дырочки, а потом – дырки-дырищи-пробоины – в левом плече. В правом. В висках. Под ложечкой. А где у нее ложечка?

Девушка В Модных Кандалах понимает, что п о п а л а, а вот Молодой Человек Внутренней Наружности поглощает маринованный имбирь. Имбирь обжигает гортань, но это дело привычки: Молодой Человек Внутренней Наружности считает, что лучше один раз наесться маринованного имбиря, чем всю жизнь понижать градус.

– Хочешь совет? Тебе нужно научиться терпению.

Девушка В Модных Кандалах смотрит на Молодого Человека Внутренней Наружности. От ее взгляда у него появляются пробоины в левом плече. В правом. В висках. Под ножичком. А где у него ножичек?

– Монахи Ордена иезуитов – точнее, основатель Ордена, Игнатий Лойола, – советует для выработки терпения совершать следующее, – растягивает он слова. – Нужно взять колышек мореного дерева, и каждый день – два раза, утром и вечером, в течение целого года, поливать его.

– Заранее зная, что из него ничего не вырастет?…

– Заранее зная, что из него ничего не вырастет.

Они молчат несколько секунд, разглядывая друг друга до дыр в интимных местах, но негде.

– Тебе тоже. Тоже нужно учиться терпению, – посмеивается Девушка В Модных Кандалах. – Но для начала придется застраховать все имеющееся имущество, платежеспособность и вменяемость. Потом 50 баксов ты отдашь за рассмотрение заявки. 150 – независимому эксперту. 150 выложишь, чтобы открыть ссудный счет в банке. Еще 100 – за открытие депозитной ячейки. Полтора процента подаришь нотариусу за договор купли-продажи и ипотеки (это примерно 600 баксов). Штук пять – в рублях – за госрегистрацию прав на недвижимость…

– Хватит! – он пытается остановить ее.

– …пойдешь в псих, – кож, – нарко и – вен. за справочками. Зарегистрируешь жизнь, трудоспособность, флэт и право собственности на него. Это где-то два процента от флэт’а, то есть, примерно 800 баксов. Учти, 800 будут ежегодными. Хочешь?

– «Единственные рублевые кредиты на 20 лет под 15 процентов годовых…» – Молодой Человек Внутренней Наружности допивает сакэ. – Хочу!

– Тогда выходи каждое утро на улицу: копируй Джоконду мелками на асфальте, а потом смывай. Упражняйся в течение жизни. Когда же выпадет очередной снег и ты совсем изведешься, возьми колышек мореного дерева и каждый день – два раза, утром и вечером, весь год, – поливай его. Заранее зная, что из него ничего не вырастет.

– У меня есть мореное дерево, – сказал Молодой Человек Внутренней Наружности. – Когда мы хотим поболтать с Лойолой, я поливаю его. Это происходит несколько раз в сутки.

– Зная, что Лойола никогда не ответит…

– Зная, что Лойола никогда не ответит.

Этюд пятый, «Отдушина»

Начинается Великое Обляденение. Солнце выдается по карточкам. Привилегированный класс получает его ежедневно по часу, «голубые шапки» – чуть меньше, литературные негры – два через два по 22 минуты, сфера подслушивания и прислуживания – в неограниченном количестве, Остальные Оставшиеся В Живых – раз в неделю по восемь с половиной. «8½», однако, запрещен, а биографию Ф.Ф. изымают у каждого Голодающего По Старым Добрым, когда солнца хватало на всех.

Храмы Лилит напоминают закрытые клубы для солидных господ. Лунный свет оценивается на раз-вес золота: выдается он дозировано, и только при наличии клубной карты. Переиздается Толковый словарь Даля (подарочное издание, суперобложка, формат 1х1 м): лишь немногие в состоянии купить его, чтобы прибить – «Читать модно!» – к стене.

Дети до четырнадцати уверены, будто «свинина», «говядина» и «баранина» – всего лишь продукты в вакуумной упаковке, а потому членораздельная речь постепенно выходит из повсеместного употребления. Письменность за ненадобностью забывается. Азбуки летят вверх тормашками. Сожжению подлежат электронные и печатные носители информации, а также работники архивов и книгохранилищ, балетные, литераторы, художники, музыканты, режиссеры, актеры, сценаристы, ученые, учителя, врачи, студенты, редакторы, корректоры, журналисты, дизайнеры, верстальщики, фотографы и проч. Горят их дома, студии, театры, издательства, школы, больницы, мастерские. Строят Город де Сад.

– Я совсем обляденела! – шипит Душа toples. – Великое Обляденение начинается! Кому тут нужна моя рефлексия? Я чувствую себя параллельной кривой!

– Нам не нужна ваша рефлексия, – напоминает Душе Кто Надо. – Ее имеет смысл вырезать – удалить, ампутировать: как угодно-с.

– Ха-ха! – смеется Души toples до тех самых пор, пока не плачет: наркоз, как всегда, не предусмотрен.

…а в чудом уцелевшем бук-шопе к каждой книге прилагается горячительное. Самым дорогим изданиям полагаются виски, коньяк или марочные вина бывших в употреблении стран. Рангом ниже – бренди, а также некоторые аперитивы; за ними – столовое вино и пиво. К некоторым подвидам литры подается первак, горилка и спирт, но наибольшим спросом пользуются комплекты типа «покетбук + водка» или «новинка + текила». Однако чаще всего книга выдается в нагрузку и тут же удаляется в корзину.

– …твою маман! – Душа, воистину, toples. – Твою маман! Идите вы все в жопу! Все! В жопу! Все! В жопу! В жопу! Все! Холодно же… Хо-лод-но-та мне ка-ак… А эти: «Никакой души нет, никакой души нет!» Заморозили, проклятые… Ну, я им устрою…

И устроила: разделась Душа догола, да пошла по трупам.

* * *

Сто второе ноября

– Я сижу в баре, среди бела дня, поэтому наедине с барменом, который рассказывает мне свою жизнь. Почему, собственно? – пожал плечами Гантенбайн.

– А почему бы и нет? – спросил Мартовский Заяц.

Пока они болтали, Лето наступило на Весну, Осень – на Лето, Зима – на Осень, Весна – на Зиму, я – на свои грабли. Говорят, когда Энштейна попросили объяснить теорию относительности «в двух словах», он сказал что-то о двери туалетной кабинки, относительно которой находится человек: в зависимости от стороны, с которой тот периодически оказывается, и течет его время.

Между тем, птицы уже вовсю трещали, действуя на оголенную проводку нервов самым отвратительным образом: когда вы стоите у дверцы туалетной кабинки со стороны, диаметрально противоположной вашим желаниям, вы ощущаете некоторый дискомфорт; когда вы стоите так последние лет эдак…

Мне важно, чтобы это было понятно. Для точности перевода с русского на русский могу повторить: слова суть шахматы. Слова – сложнонедоношенные конструкции из букв, которые я не умею выговаривать при свете. Иногда я не могу их даже записать, и они повисают на мне, не считаясь с тем, что перед ними, так скажем, дама: давят своей массой. Однажды… – я понятно изъясняюсь? Мне нужно, чтобы это было понятно… – однажды я подумала: раз уж не удается начертать нужные знаки в нужном месте, значит, пахнет свободой. Свободой от сюжета. Вы понимаете? Мне важно, чтобы это было понятно!

Важно ли мне, чтобы это было понятно? Немой – не мой – период.

Не тот.

* * *

[НЕ ТОТ ПЕРИОД]

«Это ж как надо устать, как устать, чтоб в полдень – и головы от подушки не оторвать!» – слышу. Из-за двери. Кто говорит? СЛОН. «Смерть Легавым От Ножа» – наколка на волосатой руке, вцепившейся в поручень метро.

Головы не отрываю. Могла бы – оторвала. Но – кровь. Не отстирается. А белье не мое. И постель, и квартира эта.

– А я? Я сама – своя?

Ни в чем не уверена.

«А ты купи слона!», «Не уверен – не обгоняй», «Водители и пешеходы! Будьте взаимно вежливы!».

Он ко мне переехал в ту зиму. Как-то все так закрутилось, в узел связалось: и страсть, и обстоятельства, и трепет, с шепотом смешанный …как в юности.

Ведь, когда видишь человека пару раз в неделю – и человек этот приносит тебе цветы – или не приносит, не в цветах же дело, – а потом остается и утром уходит – или: я остаюсь и утром ухожу, – это не будни: подарки. Holliday.

Ежедневность не сразу затягивает петлю. Можно сказать, нас эта дама и не прогнула вовсе. Только… тоска какая-то собачья появилась. По «подаркам» этим. После того, как переехал. Не сразу, но все равно – собачья… Скуль такой – на острие любви и недосягаемости чего-то безымянного.

«Сказала, ключи забыла…» – слышу: на чужой простыне, на чужой кровати, в чужой квартире. Кто говорит? СЛОН.

Скоро оторву голову.

От подушки?

Он – сама чуткость. Не ревновал: верил. Ведь, если ревность – значит – страх. Испуг. Ужас. Бессильная и, часто беспочвенная, злость на то, что кто-то может оказаться лучше тебя, интереснее тебя, нужнее тебя в данный момент…

Но обижался через раз на мою вечную чем-то занятость. А я не могла только его одного слушать: мне ощущения – слов, звуков, запахов – важны были. Новые. Разные. Всегда. Не телесные (телесных с лихвой хватало): другие. Каких он не мог дать. Иногда. И не потому, что плох, а – не мог, и все… Или я не чувствовала?

И вот, я лежала и выдумывала историю на тему «Как жить– выживать дальше», только и всего: на чужой кровати, в чужой квартире. Одна. Иногда это – кусочек дырчатого счастья.

Друг без друга мы, Брут, сдохнем: ты да я, – написала я на воображаемом клочке бумажки и, вполне реально смяв ту, отвернулась к стене. – Как, впрочем, и друг с другом.

Ласковый, зверюга… да не бывает таких – неж-ных! Это, наверное, одно из немногих определений, ему подходящих – неж-ный.

Помню, 31-го елку привез. Дивную, блин, елку! Пахучую. Украл. В лесу украл! Покупать не хотел. Хотел сам – из своих рук – в мои руки – чтоб никто кроме не коснулся, чтоб только я и он! Я удивилась, а он голову мою к груди своей прижал – и: «Дурочка. Девочка…»

До ящика не снизошли: до двенадцати не считали и царских напутствий не слушали; сидели с оплавленной свечкой – на полу, ноги по-турецки, кофе – тоже по-турецки. Но шампанское – по-русски – большими бокалами – до трех; а пять минут четвертого он говорит: «Завтра не уходить?» Так и остался, а салат мой креветочный прокис…

«Тихая семейная жизнь? Сдерживаемое раздражение и успокоенная страсть», – часто повторяла моя знакомая. А еще про лодку, которая о быт…

Для нас быта не существовало. Никаких разговоров о посуде. Носков его я вообще ни разу не видела, а пушистые мои свитера он стирал сам: «Твои руки беречь надо! Смотри, пальчики тоненькие какие».

Но – и почему Земля круглая?! – все хуже и хуже. Боженька, куды бечь, кому кричать, кому сказать о том? Нет такого боженьки, нет такого места, нет уха такого! А я, между тем и тем, «теряла нервные клетки». Не могу объяснить – может, это и есть то самое идиотское состояние, когда страсть потихонечку угасает, а любовь вырождается в привычку? Мутирует, превращаясь из бокалов для шампанского (богемское стекло, прабабушкины) в простую кухонную утварь: удобно, просто, не бъется, вытирать не обязательно…

У нас был свой дом. Кофеварка, полочка для обуви и гладильная доска. Собственные жалюзи и подушки. Личные вещи и огромная полка с дисками: он сидел на джазе, и не только. Что еще нужно для «тихого семейного счастья»?

Я же, меряя босыми ногами квадратные метры вымученной долгими годами ожидания двухкомнатности, хваталась за виски: моя мигрень странным образом прогрессировала. Увы, я понимала в чем дело, и кому роет могилу злая собака: мне не хватало моего чертова пространства, моего расстояния от руки до стены, которое – весну за весной – могло только увеличиваться, но никак не уменьшаться. Так это Он отобрал у меня мое пространство?! Да по какому праву?!

Я зашла в комнату: он спал на тахте – такой большой, беззащитный, небритый… Мне стало стыдно за собственные мысли: какое еще пространство? Какое такое пространство, когда он так дышит? «Полина…» – пробормотал во сне. Мне захотелось разбить что-нибудь. Кинуть в стену компьютер, торшер, этот его стакан с недопитым – три дня – чаем… Заорать – чтоб только проснулся! – достучаться – упасть на пол, закрыть лицо руками, прошептав тысячу и одно «не могу».

– Что случилось, Поль? Ты шутишь? – спросил бы тогда он.

– Нет, – ответила бы я. – Не шучу. Просто не могу так жить больше.

– Но почему, милая? – сон его как рукой бы сняло. – Дело… во мне?

– Нет-нет, – быстро ответила бы я. – Мне просто-напросто не хватает пространства.

– Какого пространства, Поль? – наверное, он подбирал бы слова; да я даже не представляю, что он мог бы сказать…

– Ты все знаешь. Мне тесно, тесно, тесно!! Мне нужны краски, линии, свет, драгоценные камни фантазии… – я, наверное, зарыдала бы от банальности собственного пафоса.

– Дурочка, в реальности не бывает таких камней, а если и бывают, то только здесь, – и положил бы свою руку мне на сердце.

– Но я задыхаюсь! Задыхаюсь в этих стенах, задыхаюсь, сама не знаю от чего…

– Это пройдет, – сказал бы он, а потом, взяв мое лицо в свои руки: – Так ведь люблю тебя…

Я долго смотрела, как он спит. Было слегка не по себе – казалось, находясь в другом измерении, он может прочитать мои идиотские мысли. И вдруг я увидела все со стороны – и наш дом, и дурацкую эту кофеварку, и диски, и компьютер, и что-то, не имеющее названия, – но «этим, не имеющим названия», были МЫ – невидимые глазу, неслышимые уху – нашему же собственному глазу и уху, заключенному в рамки трехмерности.

А через некоторое время я с удивлением обнаружила, что мы парим над крышей, изрядно засранной кошками и голубями.

Тут он проснулся. Голову повернул. «Сколько времени?»

Я, спохватившись, надела одну из своих масок, которые так ненавидела, но потом выкинула за ненадобностью: так та, к счастью, и разбилась. Он удивленно посмотрел на меня глазами, цвета которых мне никогда в жизни не описать, и снова зачем-то спросил про время. Но я-то теперь понимала: он все знает, все помнит!

Плечи мои задрожали.

– Не надо, просто не тот период, – сказал он тихо.

– Не тот, – согласилась я, с неожиданной легкостью проходя сквозь игольное ушко.

Кошки и голуби!

* * *

Сто третье ноября

Некто евгений батраков (далее – е.б.) из славного града Абакана, оправдывая фамилью и пытающийся пойти по трупам из грязи в князи, накатал летом 99-го нечто страниц на 140 о разлагающем влиянии алкоголя на талант (и не только), да и закинул комплекс собственной неполноценности во все терпящий, безотказный – как шлюха за почасовую оплату – Инет. Перед «это» тире е.б. не ставил, а Блока, Гоголя, Шопенгауэра, Лермонтова, Зиновьеву-Аннибал и проч., нарекал не иначе как шизоидами, педермотами и растлителями душ. Такое дело напомнило мне кундеровское слово «литость», с чешского едва ли переводимое. Ближайшим русским эквивалентом оказывалась слишком мягкая «несостоятельность». Но лучше Кундеры не сказать про то никому: «Литость – мучительное состояние, порожденное видом собственного, внезапно обнаруженного, убожества». А вот и е.б.: «Представители искусства это люди-манипуляторы, занимающиеся этим либо в своих собственных интересах, либо в интересах своего покупателя. Поэтому мы считаем, что искусство, искушение всегда обслуживает конкуренцию. Искусство это служанка конкуренции. Поэтому, пребывать в искусстве означает уже пребывать во грехе» (е.б. – шная орфография и пунктуация не изменены). Стало не по себе, губы неприятно скривились. Нечистое белье – единственная интересующая е.б. «составляющая» художника – было вывернуто наизнанку топорно, без изящества (ведь только изящный слог мог бы хоть немного «оправдать гниль» текста; но не было его – слога). «Искусство, будучи иллюзорным средством, как разновидность наркотика, создает лишь иллюзию, иллюзию некоторого благополучия, – размышлял е.б. – …пытаться стать лучше благодаря романам да кинофильмам, все равно, что лечить сифилис, покрывая мазью то тут, то там появляющиеся язвы» Я потерла глаза – нет, все так, черным по белому, а е.б., помахивая сквозь экран монитора потной ручонкой, все «развенчивал» и «развенчивал», так скажем, открывая народу глаза: «…ведь этот философ был сыном Генриетты Шопенгауэр, обладающей склонностью к изящным искусствам, которая занималась литературным творчеством, – что само по себе уже есть признак вырождения, – и накатала 24 тома». Й. пк. н – прочитала я черно-белый узор, и задала ему собственное значение скукожилия.

[ «ЖП»[1]: Скукожилия]

Приветик, подруга! Ты не звонишь, не пишешь.

Я была на бизнес-тренинге, теперь я знаю, как попасть в один процент успешных людей, как достигнуть поставленной цели.

Могу и тебя научить. В пятницу и субботу иду на другой тренинг, так что, подруга, я скоро разбогатею.

Осталось только встретить любимого.

Из e-mail’а

– А я чё видела-то? Видела-то – чё? Эт говорить легко только, что все можно – р-раз! – и с начала, с листа чистого… Где он – чистый лист этот, кто его выдумал? Помню, в юности мать дневник мой нашла – да не «дневник» даже: так, блокнотик, а там… Да что говорить! Прочитала… Потом, пока первый раз замуж не сходила, все шлюхой припечатывала… Сама-то, можно подумать, правильной была! Но тут как нашло на нее: может, по себе судила, не хотела, чтоб я ошибки повторяла… А мне ее – не нужны были, своих хотелось: все самой прочувствовать, ощутить… Не знаю, как объяснить, да и зачем уж – все равно с двумя детьми хана мне… Я-то раньше боялась, что от Витьки дебил родится – пил он. И отец его алкоголик, да и мамаша поддавала… Чего вышла? Да было-то девятнадцать… Все доказывала: сделаю, как захочу – зачем?!.. Ей доказывала… Дура… А потом – Игорь, да… Уж утро, а все друг от дружки не оторваться… Мне ни с кем потом так хорошо не было… Жена, конечно, скоро узнала: разбежались поначалу… Женька-то мой, шкурой чую, тоже сейчас изменяет. С такой же козой, поди, что и я в девяносто первом… Иначе какого черта каждый день до двенадцати «по работе» ездить? Знаю я эту его работу… Женька ведь – Витькин друг, отбил он меня у него, уже когда Юрик родился. Ну, развелись… Скандалил: «Не отдам сына!»… Потом, правда, сам понял, что со мной-то ему лучше. А зарабатывать – нет, не умел: я от экономии этой проклятой вешалась уж просто… Еще свекровь… Все подзуживала, все за спиной… «Вероника шибко гордая, всё молчит, никогда ничего не расскажет – и не знаешь, что у ней на уме…» А мне о чем с ней говорить-то? Жаба, честно – жаба. И пальцы на ногах ужасные – кривые, с желтыми ногтями… Вечно босиком по квартире… Меня аж до тошноты… а когда беременная ходила, так вообще на стенку лезла – не могла я эти когти ее видеть, и все… Да… Мы-то с Витькой, конечно, в свое время погуляли: очень быстро только прошло время это… Как испарилось… А Женька мне всегда нравился, нас друг к другу тянуло – ну и кто виноват, что встретились на полгода позже, чем нужно было? Правда, иногда думаю – «А нужно ли было?» Папашка Витькин как узнал, что мы разводимся, совсем одурел – я от него в комнате раз заперлась, дверь шкафом задвинула; Юрка в кроватке плачет… Боялась, свекр дверь-то эту вышибет к чертям…

Потом к матери перебралась, в однокомнатную… За Женьку через полгода вышла. Зачем?… А по любви. Сначала-то все хорошо. И к Юрику он всегда, как к сыну родному… Ну, переехали на Новопесчаную. Вид из окна хоть нормальный, не то, что в хрущобе Витькиной. Деньги у Женьки тогда водились, баловал меня жутко, что было – то было. А я, честно, как школьница влюбленная: даже есть перестала. Потом Олежек родился – быстро все как-то. Я, конечно, не работала – двое маленьких, помочь некому: мать-то себя убила… Она вообще странная была, с закидонами… Всё антидепрессанты глотала… Я сначала не плакала – как в ступор какой вошла, не верила… Как же так, думаю, неужели правда? Да что там говорить… А Женька закодировался – зашибал-то сильно, сам уж не справлялся… Одно время вообще с катушки сорвался: запои по месяцу… Как-то раз зимой у магазина уснул. Деньги вытащили, конечно, документы тоже, мобильник, ключи… На работе его долго терпели, а потом все одно уволили: кому пьянь-то нужна? Сидели без ничего даже не помню, сколько: детей на ломбардные денежки кормили – было хоть, чего сдать… А Женька нажрется, и давай орать: «Проваливай, сука!» – дальше мат-перемат. Наутро не помнит ничего, потом опять – сказка про белого бычка: где деньги брал, не знаю… Потом, говорю, закодировался: вроде полегче… Но как срок подходит, дрожу: да еще Юрик с Олежеком болеют – то один, то другой, не продохнуть… Когда для себя жила – не знаю. Не помню. Может, и не было такого. А Женька возвращается в ночь… ха, работает. Все выходные «на рыбалке»: а куда уйдешь? Ни устроиться куда – в саду сразу болеть начинают, ни квартиру снять – не на что, ни мужика завести: кому я с двумя нужна? Да и привыкла… Живу. И нечего про «чистый лист»: мой исчеркан весь. На кладбище лишний раз не вырвешься… Так все глупо, девочки…

– Глупо… А я вышла в двадцать семь. Мужа, видите ли, официального захотелось. «Муж в законе», ха! Вышла… Сначала все идеально: и заботливый, и нескучный… Про постель – вообще песня: соседи снизу приходили – скрип им, видите ли, мешал… Макс не красавец – да, как говорят в таких случаях, не очень-то и хотелось: «другим» брал – и это «другое» все недостатки до поры до времени перекрывало. Но вот когда «пора» пришла…

Мою как-то пол – толкаю, значит, швабру под кровать, а швабра-то на что-то натыкается. Я нагибаюсь: смотрю – тапок мой старый. Странно, думаю: выкину сейчас, чего валяется. А достаю – слышу: звенит внутри что-то. Я рукой – внутрь, а там все цепочки мои золотые, кольца-серьги, браслеты все – в мешочке-то целлофановом… Я – к Максу: «Что за дела?» В общем, девочки, в автоматы он играет – несколько раз всю зарплату за вечер просаживал. Говорят, болезнь… А по мне – так дурь. В прошлом месяце он этой дури на двадцать тыщ…

– А я так за Рубцова и не вышла, а хотелось… одно время. Даже не знаю, что в нем и привлекало-то больше – он сам или квартирка. Возможно, квартирка: цинично? Ну, не двадцать… Что сказать: ревновал. После работы сразу домой бежала – только б не подумал, будто я «с кем-то». А мне, девочки, Рубцов… Черт! Может, любила… пока жить вместе не начали. Не отпускал ведь никуда, а потом, когда все равно уходила, в молчанку играл – по три дня, по шесть… Пыточка тоже, знаете ли… Клетка плюс кухня. Я четыре раза сбегала – и толку? Он приезжал, умолял… Психопат. А через неделю все сначала. Курица ему нужна, а не кошка. А я-то – кошка… Вот опять ушла, он еще не знает…

– Дамы, а я пока разводилась, думала сойду с ума: концерт, дележ книг, картин, собак – таксик черный гладкошерстный и таксик песочный длинношерстный (слава богу, без детей обошлись)… Этот еще в скрипку-то – стулом… Мразь бездарная… Всё, сыта. Никаких фаллосов больше. Бородок. Никаких галстуков с бабочками. Ни-ког-да. Живу с Региной: как по нотам – легко с ней…

– Бабы, да сколько ныть можно? Я вот, например, счастлива. Да, счастлива. У меня муж, ребенок. И… больше ничего не надо – лишь бы здоровы…

– Ты чё, Верк, перегрелась? Муж-то бросил, все знают…

– Уже? Ах, как хочется, чтоб как у всех – да где ж его взять, нормального? Да хоть какого-нибудь… Люстру повесить…

– Забудь про нормального. Электрик тебе нужен, дура.

– Чего эт ты на ней крест ставишь? Может, Верка вообще звездой станет.

– К осени, ха!

– Ага. А что взять со звезды? Только свет в конце туннеля…

– Все бы тебе смеяться, Софочка!

– Помню, был у меня банкир… Скупой, правда, скотина: максимум, на что мог раскошелиться, так это на торт с вином. Повозились мы с ним с месяц: ненавижу жадных мужиков. Он – каждый раз, когда в постель ложились, пел: «Я мечтаю купить тебе шикарное белье!» А я ему как-то: «И что же тебе мешает?». Видно, банкир до сих пор считает меня очень корыстной особой…

– Вот раскудахтались! Что, кроме как о мужиках, и поговорить не о чем?

– Да помолчи лучше, Рит! Ты у нас вообще особый случай.

– ?…

– Да не любила ты… Никогда. Никого.

– Зато сплю крепче…

– Девочки, не ссорьтесь!

– Надюх, налей еще…

– Да я вот и…

– Закусывай, закусывай давай! Я полночи пекла…

– Да, супер! Рецепт дашь?

– Да я на глазок…

– А глазок у тебя о-го-го! Вон, администратор щас как таращился!

– Девочки, может, жару поддать?

– А и поддай!

– Попарь меня, Мариш, веничком!

– Ага, получше ее отходи – смотри, попу какую себе наела! И теперь жалуется, что ее не любит никто!

– Ой-ой-ой…А-а-а…

– А ну, не скули… Зой, да ты че? Че, так больно? Ты че ревешь?

– Девки, у нее истерика, давайте холодной водой…

– Какой водой – пива еще…

– А может перегрелась?

– Да ладно, перегрелась – я ж говорю: истерика.

– Много ты знаешь…

– Поль, стихи почитай, что ли… обстановочку разряди…

– Какие стихи, солнышко, пропила я все стихи…

– А ты вспомни… как в девяносто пятом, а?…

– Не вгоняй в краску, я тогда влюбленная была и глупая…

– Поль, почитай…

– Не-а, совесть не позволяет…

– А пить тебе твоя совесть позволяет?

– Пить позволяет. У нас с ней договор.

– Да ладно, почитай…

– Не обещайте деве юной…

– Девочки, милые, как же я вас всех люблю…

Лечить больное горло мороженым, открывать ставни, которых нет, впускать сиюминутное солнце (из-за этого – почти не выходить из дома: ждать, что все решится само), изображать перед собой клоуна, слышать вой собаки и плач кота, тратить последние деньги на тысячу маленьких ненужностей, решать уравнения с абсолютным количеством неизвестных, искать качество слов, что никогда не будут написаны – и, тем более, сказаны, жевать трехмерную жвачку – не стану: фи, «…да это дурной тон!». Сделаю по-другому – раскрашу рукопись углем, нарисую рожу, покажу ей язык, выругаюсь, отвернусь к стенке. Не вспомню, как раньше. Бабская проза! Скукожилия…

Приветик, подруга! Любимый не звонит уже две недели.

Дал мне постирать две футболки, а сам пропал.

Я так думаю, может мне их [футболки] на половые тряпки пустить, качественные получатся тряпочки-то.

Как ты думаешь?

Из e-mail’а

* * *

Сто четвертое ноября

Формат – тоже рамки. 90х60х90. 60х90/8. Что более токсично? Что менее ядовито? Делаем талию. Делаем мейнстрим. Силикон серийной продукции. В глушь, в Париж! А до Бреста – исторической ррр. – рукой поддать. От смены декораций сумма принятого яда не меняется. 60х90/8: на какой полосе делаем мейнстрим, г-н редактор?

Тем временем одна барышня старательно занавешивает меня кучей речевых конструкций. Куча эта не имеет цвета и запаха; одушевленные и неодушевленные предметы, прикидывающиеся тем-то и тем-то, ни на что не способны, как не способна, впрочем, ни на что ни одна часть речи. Барышне кажется, будто ее сюжет привлекателен. Почему бы не прервать его? Я ведь от сюжета, как из кожи вон! …И, кстати, каких-то 90 минут назад всего лишь шла в вагон-ресторан.

Барышня, парам-пам-пам, маникюрша. Или продавщица. Она может с таким же успехом оказаться медсестрой или медбратом. У нее куча, так скажем, поклонников и мелкая дочь. Или сын. Видя моего сонного Мальчишку, она замечает, улыбаясь розовой помадой, будто я «тоже нормальная, не то, что эти вот», и кивает на стареющих стриженых девочек в джинсе и с пирсингом, направляющихся в тамбур курить. Я чувствую себя не до конца разоблаченным Цинциннатом Ц. Барышня едва ли слышала о Цинциннате Ц., но наверняка чует, что существует и непрозрачность. Впрочем – кем? чем? (творительный падёж) – она не полномочна меня просвечивать. Мой мозг плавится от заигранной партии, а на лице появляется вымученная улыбка, напоминающая разбивающуюся об асфальт маску из папье-маше. «Люди такие интересные, я так люблю общаться! Каждый по-свое…» – барышня отформатирована. Зачем я выходила из купе? Почему поезд идет не в Париж, а в Брест? Кто там, в Париже? На кой черт он мне сдался?

– Ма, я не хочу к бабушке, она говорит, у них всех сажают.

– Не говори глупостей, тебя пока не за что.

Я треплю Мальчишку по голове; он знает, что мы с ним одной крови: мы смеемся даже в кариесном сортире белорусского поезда.

* * *

[КТО-ТО, В ПАРИЖЕ…]

Кто-то, в Париже – «Париж прекрасен, но он смердит»[2] – чувствует то же, что и я. Не суть, «она» или «он»: важен сам факт ее/его существования. Qui a – ки э – fonde cette ville – фонде сэт виль?..[3]

Вы можете не расслышать. Или усмехнуться. Сделать такой-то или такой-то вид: это ничего не изменит, ведь я – воровка огромного города, воровка целой улицы, а значит – богачка!

Краду дождь, воздух, асфальт, свет фонаря, мелодию французского аккордеона: жизнь назад, в переулке. А он/а, чей язык мне, невежде, неведом, уже дышит в затылок. От этого слегка не по себе – двойник («нечисть»?): так и идешь прямо по воздуху, и памятники на тебя – снизу вверх…

Je voudrais – жё вудрэ – commander une – командэ юн – communication avec Paris – комюникасьон авек Пари[4]…C’est urgent! – Сэ тюржан![5]

«А ты? Ты видишь смысл, в своей Франции?».

Мне отвечают на загипсованном унисексе: «Девятого июля в Париже дождь. Ветер западный, пять метров в секунду. Температура днем плюс двенадцать-четырнадцать».

Да вот же, вот мой двойник, видишь? Бредет по кварталу Дефанс: запрокинув голову, разглядывает выпуклости небоскребов и впадины немыслимых, каких-то инопланетных, геометрий. Я же бреду по Маросейке, сворачивая то один, то в другой переулок: в них еще возможно закружиться, но раствориться – уже нет. Или это я бреду по кварталу Дефанс, а мой двойник – по Китай-городу?..

La ligne – ля линь – est occupee – э токюпэ[6]: звонок на тот свет!

Сент-Шапель, шедевр готического зодчества… (хрупкая, не очень красивая француженка в красных плетеных сандалиях, подрабатывающая экскурсиями и мечтающая о выходных) строился 33 месяца – с 1246-го по 48-й год… Сент-Шапель закрыт в праздники, «…а я? Я для чего закрыт/а? И праздничные ли это дни?» – шепотом горячим: ты – мне.

Молчишь, избегаешь, смешиваешь табак с чем надо, любишь на шелке, дышишь, и снова – ч у е ш ь! Сейчас ты там, в капелле, на витражном втором, где молились короли, начиная с Людовика IX, – подает голос хрупкая, не очень красивая, француженка в красных плетеных сандалиях: мне почему-то жаль ее.

Я вижу, как ты – ты, сейчас – идешь по кварталу Марэ, и вот уже – площадь Вогезов, и музей: тебе, впрочем, не до Пикассо, ты ведь покупаешь тюльпаны: капли воды смеются на солнце – слизнешь? оставишь?..

«Да откройте же!!!!!!!!!!!!!!!! Je voudrais – жё вудрэ – trios timbres – труа тэмбр – pour la France – пур ля Франс!!!!!![7]»

Я – там, где родилась Малютка-Воробышек, где цветочницы пахнут фиалками и любовью, где Сакре-Кёр, Шайо и остров с собором прямо посреди Сены! Я должна, по идее, испытывать «восторг туриста»: увы, мне отказано и в этой безделице. Уставшая, захожу в крошечное кафе (четыре столика, цветы, копия «Любительниц абсента» на стене): к мороженому я равнодушна, однако заказываю. Запретное лакомство детей и полнеющих барышень обжигает язык – я таю от этой наглости, такой юной и праздничной, ошалеваю, кружусь…

А потом плыть над Тюильри, и – дальше, дальше! – над Елисейскими, и – еще дальше, еще, еще! Главное – не застыть: тогда только вырвешься, тогда только кожу старую сбросишь, тогда… Только когда вот?..

В стране, где «загадочная русская душа» никак не разделается с «проклятыми вопросами», даже авеню звучит сказочно: но, собственно, «вся Франция» заверстана в шестьдесят четыре полосы, отпечатана на меловке и выкинута на продажу: путеводитель…

Ночь в гостинице – у тебя там, как и у меня тут, нет дома, зато: рот смеющийся есть, глаза смеющиеся есть, ладони… но вот ладоней не вижу, не представляю, а ты: «J’ai reserve – жэ рэзэрвэ – une chamber – юн шамбр[8]»!..

Не увидеться, только б никогда не увидеться…

Совсем необязательно видеться с тем, кто смотрит, как и ты, на небо через оконное стекло, а потом распахивает его и, вдыхая то носом, то ртом парижскую пыль, мечтает о бегстве: вверх, в воздух.

Как и я.

Потому-то ты читаешь меня без слов. Я же надеваю на глаза буквы, и только тогда, с их помощью, вижу. Как ты. «Tu vas bien? – Тю ва бьен?[9]» – кричу.

Вот они, фонтаны Трокадеро, Сена и Эйфелева с восемнадцатью тысячами железных деталей… И я должна бы – должна!? – испытывать восторг, но не могу. Так сбываются мечты; так хочется плакать от подступившей к горлу тошноты: да где же я? Кто? И кто – ты? «Она» или «он»? Ты – ты или ты – я?

«Да откройте же, наконец!!!!!!!!!!!!!!!! – Comment le traduire? – Коман лё традиюр?[10] – Me comprenez-vous? – Мё компрёне-ву?[11]».

Но будто чьи-то шаги…

По мере их приближения я все отчетливее понимаю, что мне ровным счетом нет никакого дела ни до тебя, ни до Парижа.

Шаги…

Зачем мне волшебный французский? Зачем знать, что и ты тоже, глядя в плоский экран, изобретаешь очередной велосипед с помощью «единиц языка»? Зачем твои рассказы об украденных у города улицах?

– А вот и я… – говоришь не ты, входя, и я радуюсь, что входишь не ты.

«Y-a-t-il du courier – йа-тиль дю курье – pour moi – пур муа?»[12]

Кто-то, в Париже…

Никогда.

Да хранит тебя святая Женевьева.

Если. Ты. Существуешь.

* * *

Сто пятое ноября

Когда мой б.-у.шный возлюбленный снова проявился в мире Й. пк. н, я рассказала ему про е.б. А он пожал плечами: «Ты – мой интоксикант, я отравлен тобой с того самого бородатого года, когда…» Но я перебила б.-у.шного возлюбленного: «Бороды нынче не в моде», и заговорила о е.б.: «Понимаешь, если каждая сволочь будет судить, например, о музыке Шуберта по историям его болезней, то…» – но теперь мой б.-у.шный возлюбленный перебил меня: «К примеру, Шопенгауэр размозжил голову о каменную стену. Ну и что? Тебе-то какая разница?» – «Мне? – я опять завелась. – Мне?» – но он снова не дал сказать, и слишком поздно позвал замуж. – «За что ты меня так ненавидишь?» – усмехнулась я и свернулась клубочком, как ёж. А, свернувшись так, вспомнила один бородатый год, в который играла с рифмами, и моему возлюбленному – тогда он еще не был б.-у.шным – они нравились. «Я не удивлюсь, если ты когда-нибудь покончишь с собой, – сказал он как-то в приступе кровавого откровения. – Для таких, как ты, это характерно. Некоторые авторы, особенно женщины…». Я тогда смолчала, но подумала, что никогда в жизни не стану гладить его рубашки, как до сих пор делает это его замечательная жена, и больше к нему в страну Й. пк. н не приезжала.

* * *

[Интермеццо. «Ромка и Америка»]

Ромка открыла Америку. Америка открыла Ромку. Так, континент за континентом, Ромка и Америка открывали друг друга.

Америка родилась 12 октября 1492 года: она была гораздо старше Ромки, правда, о том не подозревала. Америка образовала для Ромки два материка – Северный и Южный, да провела границу: то Дарьенским перешейком от слишком назойливых отгородится, то Панамским.

– Ты Мой Новый Свет! – часто повторяла Ромка Америке.

– Зачем ты подражаешь Vespucci? Это он назвал меня Новым Светом!

– Ты Мой Новый Свет! – улыбалась Ромка, и отодвигала от себя книгу о мореплавателе, окрестившем Южную часть ее Америки Новым Светом. То, что лишь часть, Ромку почему-то радовало, ведь кое-что она назовет по-своему, и никто не посмеет ей помешать!

– Ты тоже мечтаешь найти кратчайший морской путь в Индию? Тоже хочешь быть Колумбом? – удивлялась неоткрытая часть Америки, Ни-Северная-Ни-Южная. – У тебя есть три каравеллы? Ты сможешь пересечь Атлантику на трех каравеллах?

– Не знаю, – улыбалась Ромка. – А тебе так нужно, чтобы я сделала еще и это?

– Когда-то один человек, имя которого занесено теперь в справочники, открыл меня. У него было три каравеллы – «Санта Мария», «Пинта» и «Нинья». Он достиг Саргасова моря, а в мой день рожденье – острова Самана.

– Когда у тебя день рожденье?

– 12 октября 1492-го. Но я хочу изменить дату. Заменить на сегодняшнюю – ведь я родилась заново! Нет, заживо…

– Какая ты древняя!

– Кто ты? – растворилась Америка в Ромкиных глазах. – Почему мне так легко, так хорошо с тобой? Откуда ты взялась? В твоем имени заключено полмира – Roma, Рим, «Roman de la Rose», романс, ром, романский стиль, романтизм, романш…

– Что такое романш? – спросила Ромка.

– Желоб в Атлантическом океане. Недалеко от экватора. Глубоководный. Хочешь, посмотрю? – Ромка не успела сделать останавливающего жеста, как Америка уже открывала толстенную книгу: – Вот, нашла! Длина 230 километров, средняя ширина 9 километров, глубина до 7856 метров! Но ты… Ты – больше. Шире! Глубже! Я не могу без тебя! Ты – мой вечный город, Мой Рим!! Ты стоишь на мне, как на Тибре! Твоя устремленность к свободе бесконечности безгранична. И, хотя мечта далека от реальности…

– Ты – моя мечта. Ты – реальна, – Ромка взяла Америку на руки, забыв о разделительном перешейке между Северной частью и Новым Светом: Ромкина Америка была Ни-Северная-Ни-Южная, а потому – ее собственная. Та, которую только Ромка и открыла.

– Знаешь, – мечтательно протянула Америка, – знаешь, я никак не могу понять, почему… – но ветер Атлантики заглушил ее слова; Ромка прижалась спиной к спине Америки, и горячо зашептала:

– Я открыла тебя, слышишь? От-кры-ла! Я открыла тебя так, как никто до меня не открывал: не мог! Как не откроет никто после! Ты самая настоящая из всех Америк, единственная! Ни-Северная-Ни-Южная!

– Хочешь рому? – спросила вдруг Ромку Америка. – Сбраживание и перегонка сока с сахарным тростником иногда нужнее воды.

– С тобой я хочу всё, – просто ответила Ромка. – Всё включено! Зачем мне жить без тебя? Это и так продолжалось достаточно долго, – Ромка поднесла к губам стальную кружку.

– Первый раз я родилась 12 октября 1492 года, – прошептала Америка, отворачиваясь.

– Это только запись. На самом деле, ты родилась 22 февраля 2003-го.

– А ты? – вспыхнули щеки Америки.

– И я…

Все дороги Америки вели в Рим. Все дороги Рима вели в Америку.

Так они и жили: Ромка и Америка.

* * *

Сто шестое ноября

«Лягушачье кваканье» – не только сказка Андерсена. Лягушачье кваканье тысяча девятьсот девяносто неважного года до сих пор – непонятно почему, молодо-зелено? – звенит в ушах. А еще помню небо: оно низкое-низкое, а звезд на том небе столько, сколько в жизни больше я не видела ни «до» ни «после» времён Й. пк.н. Мы держались за руки в ту ночь, и томилась я от своих «страстей» абсолютно также, как теперь над ними посмеиваюсь. Мой б.-у. – шный возлюбленный, думавший, что она будет всегда, подшучивал над моей – им – раненостью (впрочем, беззлобно и отчасти восторженно). Он был всего лишь мужчина, тогда как я – женщина, и в этом заключалась вся наша разница: в чудовищной пропасти – несмотря на все чудесные «ню». Stop! Это всего лишь знак, что нужно остановиться. И мы останавливались. А потом делали то, что делают все дотягивающиеся друг до друга особи, оставшиеся наедине, и я видела над своей головой звездное небо, а он различал лишь темную землю, и мы настолько по-разному смотрели на этот мирок со всем его лягушачьим кваканьем, супом из колбасной палочки и старым уличным фонарем, что даже не смогли друг друга возненавидеть. Теперь, когда все это – всего лишь не всегда красивая быль, мне захотелось разместить страну Й. пк. н на карте моего исчезнувшего мира. Так слепой нащупывает палочкой бордюр, которого никогда не увидит.

…и разместила.

* * *

Сто седьмое ноября

День. Кто-то смотрит на мир сквозь разноцветные стекла очков. От этого мир, само собой, кажется радужным. Ему. Ей. Остальные не при делах. Остальным до их очков и дела-то никакого нет. Покамест не является обыкновенное Чудо. Вот тогда все замечают, что у NN очень классные ушки – миниатюрные, плотно прижатые к тому, к чему и должны быть прижаты.

– При чем здесь ушки, дура? – А это травка, медвежьи ушки называется, от почек… – Я тебе щас покажу, где почки! Ушки, блин…

…и ночь. Стекло. Чистое. Не сразу ведь привыкаешь к грязным разводам.

А те разводились шумно – со скандалом и мерзким дележом.

Потом воз и маленькая тележка страшных глупостей взорвалась в метро. Он там был? Или она?

Стоп-кран. В газетах: «теракт», «тротил».

…а на улице рыбу живую продают…

* * *

[Памяти Золотой рыбки]

И как пошла-то! Легко! Ночь, улица… Где-то. Я больше не знаю. До фонаря… Нет, пожалуй, все-таки, не уверена. Не уверен – не обгоняй… Аптека закрыта… Да я и не обгоняю. Впереди Mitsubishi Pajero c пробегом 69 тысяч кэмэ… «Восьмерка» отдыхает.

Быстро, удобно, комфортно. Бессмысленный и тусклый свет… Я не/благоразумно брожу пешком. Так не говорят – «брожу пешком», нужно – «хожу». Знание языков приветствуется. Кто не говорит? Кому это все нужно?! Глотаю снег. Живи еще хоть четверть… Минус тринадцать. Минус один мозг. Все будет так…Черт! Черт, черт, черт! Ну почему все должно происходить медленно и неправильно? Тварь ли я др.?… Исхода нет… Чтобы не успел загордиться человек…Умрешь – начнешь опять сначала… Чтобы не было мучительно стыдно за бесцель… Лишние люди, Онегин и Печорин… Чтобы человек был грустен и растерян… И повторится все, как встарь… Какое-то там кватроченто… Я не знаю? Или все-таки не уверен? Экспрессионизм – это такое на… Ночь, ледяная рябь канала…Не уверен – не обгоняй… Вот и брожу пешком… Японцы любят морепродукты… причем здесь японцы? Аптека, улица, до фонаря…

Я захожу в «Дары моря»: там много кальмаров, креветок и прочих гадов. Какая-то рыба разглядывает меня сквозь стекло: чем не взгляд военнопленного?

Рыба умна – рыба всегда молчит, это большой плюс, поэтому я и покупаю ее, а вскоре выпускаю в большой эмалированный таз. Мы долго изучаем друг друга: она и я. Наверное, у нас есть общие темы для разговора. Но я общаюсь с ней на пальцах – ведь я, как и рыба, говорить не могу: так бывает.

А потом она не выдержала:

– Беги, беги, слышишь? – рыба смотрела в меня рыбьими своими глазами, и мне казалось, что ничего лучше я никогда не видела. – Куды бечь-то, куды бечь? – Туды, – отвечала рыба, нелепо косясь на унитаз. – Тудыть! – Но как? Я не знаю, я не умею, я так устала! А еще… купюр нема, все вышли, – вяло сопротивлялась я. – Глупая! – неодобрительно смотрела на меня рыба. – Какая же ты глупая! Беги! – Куда, куда бежать? Скажи, ведь ты волшебная, сказочная, ведь ты знаешь, кому куда надо! Почему же ты не можешь сказать? – просила я. – Ты сама знаешь: беги в то место, где тебя заждались! – запиралась в ничего не значащие слова рыба. – Кто, кто меня заждался? Черт возьми, неужели ты так и не скажешь мне самого главного? – так прошел месяц. А рыба не сказала мне самого главного.

И вот, однажды, в студеную зимнюю, так ничего и не произошло – кроме того, разве, что говорящую рыбу зажарили да съели в День Святого Валентина.

* * *

Сто восьмое ноября

Но у других, у скользящих по эту сторону Матрицы жизнь в квадрате – круге, пирамиде, параллелепипеде (у кого чего болит) – продолжается. Радиус их замкнутости или запертости выверен чьими-то «пятничными» чертиками в зрачках. В страшном сне напоминают зеленые черти сотруднику его отличное знание ПК, свободное владение манипулятивными т-технками, ев-в-роп-пейскми яз-зками + рррусским матерррным ррразговорррным (Presto).

На языке птичьего помета читаем: «Приходно-расходная Книга по учету бланков и вкладыша в нее и Книга учета и вкладыша в нее должна быть пронумерована, прошнурована, заверена подписью начальника, скреплена сургучной печатью или опломбирована» – о, сколько нам открытий чудных… – «Ответственность за ведение, хранение и выдачу несет специально уполномоченное лицо, назначенное распоряжением…» – готовит просвещенья дух – «При массовой утрате в результате ЧП, как-то: техногенные и экологические катастрофы, массовые беспорядки, стихийные бедствия и иные чрезвычайные обстоятельства…»

Кто выдумал этот язык? Мой. Враг мой. От которого спасет лишь тело.

* * *

[МЕНЕДЖЕР МОЕГО ТЕЛА]

Он был так добр ко мне, Менеджер моего тела! Никогда не говорил, что занят или не может. У него всегда находилось время. Он всегда мог. Проблема была, разумеется, во мне.

– Что с тобой? – спрашивал он, а я отворачиваясь к стенке. – Перестань читать этот кошмар, – косился он на груду книг с причудливыми названиями.

– Нет, – протестовала я. – Об этом не может быть и речи.

– Но, в таком случае, мы не сможем… – он тяжело вздыхал.

– Да, но что я могу поделать? – вопрос с грохотом разбивался о воздух. Мы подбирали осколки несколько дней подряд, и все начиналось сначала:

– Что с тобой?

После одного из таких разговоров я и обнаружила в шкафу энное количество скелетов – действительно, не сосчитать: униформы «социальных ролей» вызывали дикое раздражение. Я искала хоть что-то, соответствующее моему нынешнему состоянию, но тщетно, а потому курила чересчур много травы: ведь только так удавалось поговорить теперь с Менеджером моего тела. Тогда-то я и вышла на улицу голой: всё когда-нибудь случается в первый раз.

Нельзя сказать, что было холодно – нет, скорее, необычно. Людики почти не обращали на мое тело никакого внимания – только одна старуха замахала руками, но на том всё и кончилось: она выпала из окна на мостовую и разбилась. Тень Хармса склонилась над нею и иронично покачала головой: «Я же предупреждал! Не нужно быть такими любопытными! Каждый имеет право ходить голым – во всяком случае, нигде не написано, что этого нельзя делать!» Мое же тело, перешагнув через мертвую старуху, направилось дальше: туда, где Лето плавило Асфальт, где Зима пускала в глаза замордованному Городу колючую «манку», где Осень танцевала под французский аккордеон, а Весна весело скидывала на общедоступные головы зазевавшихся прохожих сосульки. В общем, без передышки: Вивальди, Чайковский. О времена, о нравы!

Между тем, повсюду валялись старинные платья и камзолы, расшитые драгоценными камнями и золотыми нитями, декольтированные блузы и узкие юбки до пят, пончо и плащи, свадебные наряды, шляпы и причудливые кепи, все мыслимые и немыслимые сарафаны, туники, сари, хитоны, а также костюмы, шубы, дубленки, пальто, купальники, белье кружевное и не кружевное, черное и красное, бежевое и белое, розовое и зеленое, прозрачное и непрозрачное, туфли и туфельки, тапки, кеды, ботинки, сапоги и сапожки, сандалии, гэта, пуанты, валенки и даже котурны… Все это выглядело вполне сносным; многие вещи казались почти новыми, однако носить их мое тело отказывалось. Но хуже всего было, разумеется, то, что мы – я и оно – так и не узнали, чего именно хотим: так, от бессилия что-либо изменить и побросали тряпье в костер. Запахло жареным: точнее, паленой кожей.

Тогда-то, глядя на огонь, дым от которого обволакивал запахи издыхающего прошлого, я и задала вопрос Менеджеру моего тела. Он долго смотрел на него, бережно гладя все выступы и впадины, а потом сказал:

– Ему больше ничего не подойдет. Ты сама выбрала.

– Что? Что не подойдет? – не сразу поняла я.

– Видишь ли… – он замялся. – От нафталина тебя тошнит, но его отсутствие, собственно, здесь не предполагается.

– Значит, мое тело должно разгуливать голым? Или ты предлагаешь и его сжечь?

– Возможно. Ты ведь больше не хочешь играть, а не играть еще рано. Ты находишься в некоей промежуточной области: ни тут, ни там. Тебя вообще как будто нет.

– Что же делать? – перебило Менеджера мое тело, перевернувшись на бок: оно впервые подало голос – голое, на снегу, очень хрупкое, очень живое среди всей этой мертвечины. И мне впервые – впервые! – стало его жаль… Так жаль, что я, чуть было не переместилась в него окончательно!

– Постой, – остановил меня Менеджер моего тела. – Ты не чувствуешь ни тепла, ни холода, ни голода, ни жажды, ни боли, ни страха. Да?

– Да…

– Тебе хорошо?

– Да, но… – я с сожалением смотрела на тело, оставшееся так далеко. – Мне все-таки нужно идти… Мне почему-то так кажется… Возможно, это и глупо.

– Что ж… Не смею задерживать, – он как-то быстро сдался, неприятно усмехнувшись, – а то остынет!

– Это грубо! – во мне что-то съежилось и с криком устремилось вниз.

– Не совсем, – покрутил хвостом Менеджер моего тела перед тем, как исчезнуть.

Так мы остались с телом один на один. И оно сказало мне, мое тело: «Слышь… Не бойся… Твой trip обязательно закончится: срок исправительных работ скоро истекает».

Я хотела спросить, откуда оно это знает, мое тело, но промолчала, ведь оболочка уже умащивала себя благовониями: «А пока – любить! Живо, живо! И не умничай!»

И мы пошли в мир – голые, любить: что оставалось? И нам было немножко грустно от того, что это – в последний раз… Но только совсем немножко.

* * *

[Интермеццо. «Вера Витюни»]

Госдума приняла во втором чтении законопроект об ограничении розничной продажи и потребления пива в общественных местах… несмотря на отрицательный отзыв правительства, за ограничение продажи пива подали голоса 429 парламентариев. Против проголосовал только 1 человек – независимый депутат В. Похмелкин.

Из газет

– Эй, ты чё делаешь?

– Раба из себя выдавливаю.

– Чё?

Дивлюсь я на небо та думку гадаю…

– Раба, говорю, из себя выдавливаю. По капле, – сказал Витюня, выжимая в стакан последние капли спиртуоза. – Всё, решено, больше не пью.

– Ага, – рассмеялись в трубке и тут же ее бросили.

– Вера… – взвыл Витюня в потолок и прикрыл веки.

Витюня сидел на кухне, поглядывая на огромный рюкзак, набитый пустыми бутылками: четыре он уже отнес на помойку.

Чому ж я ни сокил, чому ж нэ лэтаю…

Витюня встал, прошелся. Голова закружилась, а спасительного пива так нигде и не оказалось. Полный слабой решимости завязать (Вера ушла месяц как), он стал набирать тёщин номер. От одного это слова – тёща – его выворачивало наизнанку. Однако Витюня поборол брезгливость.

Чому ж мэнэ боже тех крыльеф не дав…

Никто не подходил: сработал определитель. Витюня посмотрелся в зеркало – и сморщился, и сплюнул: Вера терпеть не может, когда он не бреется. «Всё, решено, больше не пью», – громко сказал Витюня, и для пущей важности стукнул кулаком по столу – большим кулаком по маленькому столу; Я б зимлю покинув и в нэбо взлетав… – и выдернул «с мясом» радио.

Надо было что-то делать, но что? Он умылся, открыл форточку, лег на диван и случайно нащупал недопитую «Гжелку». «Ну, последний разок!» – крякнул Витюня, и прилник к прохладному горлышку.

Когда его существование превратилась в кошмар? Когда он променял Веру на стеклянную емкость? Веру – умницу, красавицу (в скобках: умницу и красавицу) – на тару? «У, Змий чертов!» – покосился Витюня на бутылку и опешил: оттуда показалась сначала зеленая голова, а затем и тулово, покрытое мерзкими чешуйками. На чешуйках поблескивали мелкие гнойнички. Глазки у Змия были маленькие и злобные – настолько маленькие и злобные, что Витюню чуть не стошнило.

– Step by step кругом, – сказал Змий, подползая к Витюне. – Dellirium tremens[13], будь здоров!

– Ага… – отодвинулся к стенке Витюня, видя, как Змий увеличивается в размерах и зеленеет все больше.

– Путь далек лежит? – спросил Витюню Змий, когда тот попытался, было, встать с дивана.

– Ага… – перекрестился Витюня и посмотрел на спасительное окно: первый этаж – хоть и высоковат, но, в сущности, пустяк…

– В той степи глухой замерзал ямщик… – пропел Змий басом, и, улыбаясь, улегся на Верино место: рядом с Витюней. – Ну, со свиданьицем. Давно я тебя дожидался, красавчика! Ух и люб ты мне, парень! Уж сколько я тебя оседлать хочу – и все никак. А теперь вот… час настал…

– Погоди, братан, – Витюня брезгливо отодвинулся от зловонной пасти Змия. – Что значит «люб»? У меня жена…

– Жена – не стена, подвинется, – навалился со всей дури на Витюню Змий, перевернул на живот и спустил штаны.

– А-а-а! Ты чего, гад, делаешь? Ты куда лезешь? – заорал Витюня.

– В старинные пруда, – сказал Змий, подмяв под себя вырывающегося Витюню. – Куда ж еще!

– А-а-а! – кричал не своим голосом Витюня. – А-а-а! Всё, не пью, решено! – и плакал, и плакал, и слезы горькие лил.

– Но-о! Давай, работай! Мужик с тулова – бабе легше…

Открыв дверь и зажав нос надушенным платочком, Вера поправила прическу и перешагнула через труп: облегченно вздохнув и улыбнувшись, она лишь мельком посмотрела на тело. «Вот и чудненько…» – замурлыкала Вера себе под нос, и быстренько куда-то позвонила.

* * *

Сто девятое ноября

– Ставишь, бывало, десять пузырьков «Боярышника» – только из аптеки, в хрустальные рюмки наливаешь… аккурат коньяк по цвету; нервы, опять же, успокаиваешь… В юности спирт озёрной водичкой разводили, и ничего! Это потом на благородные напитки перешли, – голос из прошлого. Представляется совершенно очевидным, что человека, употребляющего спиртное, – инородное для человеческого организма вещество, – мы вправе отнести к психически ненормальным, – продолжает е.б. из славного града Абакана, не забывая назвать Бетховена, сына алкоголика, алкоголиком, а музыку его – дегенеративной, которую слушают одни алкоголики и психопаты. Я же вспоминаю 32-ю сонату, и не только: по описанию его друга Вегелера, Людвиг был маленьким и невзрачным, а лицо его – красным, уродливо изъеденным оспой. «Ну и что? – говорит мне мой б.-у.шный возлюбленный. – Ну и что? Какое тебе дело до воспоминаний Вегелера и идиотизмов е.б.?» Я смотрю на него как на бесполезное ископаемое и думаю, что если б он прочитал все это, то, удрученный, на карте страны Й. пк.н. никогда больше не проявился б. «И не говорите мне про большинство! Я пишу для посвященных» – мне кажется, или я действительно его – вана – слышу? Действительно существую? «Всё, что должно быть сказано, уже было сказано, но поскольку никто не слушал, приходится повторять сначала», – толдычит Жид. – На колу висит мочало…

* * *

[EXISTENTIA][14]

И вот, у нее/него появляется время: огромный день, в котором он/а предоставлен/а себе. Желательно определиться с полом: «слэш» непременно утомит читающего. Он/а это знает. Он/а не знает лишь, не заснет ли на следующем абзаце. Представляете степень ужаса? Умножим на тысячу и разделим на ноль. Горячо! Время, отданное своим словам, и есть это запрещенное деление.

А вот, допустим, она. Или не допустим? ОК: средних лет, высокая, черноглазая. На руках браслеты: по четыре на каждой. Браслеты звенят, стоит лишь коснуться чего-нибудь, а так как это происходит постоянно, кажется, будто она вся звенит.

А вот, к примеру, он. Как и ее, его мы именем не накажем. Или не одарим. Итак, он: средних лет, высокий, черноглазый. В руках кастеты. Впрочем, кастеты – не более чем блеф, ведь его интересуют слова. Буковки. Более того: он питает к ним особую слабость.

Но тут уж читатель вопит: «Сколько можно?». Читатель – до души в пятках, до кончиков ногтей, до мозга костей, до пены у рта – чувствует себя обманутым с первых же строк. Ему ведь сказали: «Круто! Вся Европа давно…» – а он не понимает, он – никогда не Европа. Ему холодно, страшно: тонет без сюжета!

Скучно, да? Тогда так…

Тема: Порция утренней пурги.

Дата: Fri, 06 Apr 2001

10:56:46+ 0400

Автор: Он <He@net.ru>

Koму: Она <She@list.com>

Поздравляю, маленькая моя Ведьма! Меня вообще-то ситуация так уж сильно не напрягала – ну, дети, так дети – выкрутились бы как-нибудь, но я рад, что все обошлось, потому что это означает: болезненное состояние скоро оставит тебя. Станцию не перепутаю т. к. желаемое предпочитаю делать действительным.

«Нарзан» с утра? Ну-ну! А у меня какое-то отупение в организме – еле-еле заставляю себя мыслить. Кошмар какой-то, словно обкуренный! Причем началось все, когда вошел в кабинет. Может, здесь какая-то черная дыра? ☺ В общем или вобщем, все это фигня, скоро увидимся, целую.

Я.

PS. «Размачивать» (исп.) – делать из мачо обычного человека /БИЭМ, т.2, стр.34/.

– Вот как я пишу роман. Я не создаю его в буквальном смысле этого слова, а предоставляю ему возможность создаваться самому. Приступая к работе над романом, я не знаю, какие события в нем произойдут, как начнется и чем кончится. Я знаю только своего главного героя, своего Ругона или Маккара. Я размышляю о его темпераменте, о его семье, в которой он родился, и о том классе, к которому, как я решил, будет принадлежать, – говорит Эмиль[15].

– Я тоже не знаю, – сказал/а он/а и сделал/а глоток кофе. – Но я еще не знаю и героя. Он настолько размытый, невидимый… какие там сословия, классы! Я давно не вижу его самого, а если и «да», то он ведет себя совершенно иначе, нежели мне представлялось раньше… И (не)одиночество не при чем. Будь или не будь я одинок/а, ничего не изменится: Я НЕ ВИЖУ СВОЕГО ПЕРСОНАЖА!!! НЕ ВИЖУ СМЫСЛА В ЕГО ОПИСАНИИ!

– Все, что мною создано, – это плоды одиночества. Все, что не относится к литературе, я ненавижу, оно мне надоедает, – Франц[16] нервно потирает руки. – Мне кажется невероятным, что я научусь жить с кем-то вместе. Мне надо много быть одному. Страх перед соединением, растворением… Тогда я уже не буду один…

– Да, иногда у меня тоже бывает такое, – он/а закуривает. – Но я не хочу… Словом, нет. Нет. Есть ведь еще и любовь, черт возьми!

– А я вышла замуж за Макса потому, что чем больше я буду стареть, тем больше он будет мной интересоваться, ведь он археолог! – смеется Агата.[17] – Пятнадцать лет размышлений!

– Извращенное, впрочем, чисто английское, чувство юмора, – он/а стряхивает пепел. – Но что мне делать? Я потерял/а всё: сюжеты, мысли, желание записывать… – он/а краснеет.

– Друг мой! Медицина – моя законная жена, литература – незаконная, – говорит А.П., прохаживаясь по комнате взад и вперед. – Обе, конечно, мешают друг другу, но не настолько, чтобы исключить друг друга. Так и у вас с вашей фабулой и ее отсутствием: вы никак не желаете понять, что это совершенно нормальное явление, и с ним надо сжиться. Да-да, привыкнуть. Только…для того, чтобы писать, надо писать. Понимаете?

– Я нахожусь в наркотической зависимости от языка, – констатирует он/а. – И, когда слов нет, меня ломает.

– Какое сделал я дурное дело,

И я ли развратитель и злодей,

Я, заставляющий мечтать мир целый

О бедной девочке моей?

– пропел себе под нос г-н Сирин, хлопнул дверью и уехал в Швейцарию.

– К чему это все? Откуда это все? – он/а оглядывается.

В комнате пусто.

Тема: Re: O!

Дата: Wed, 18 Apr 2001

15:34:46+ 0400

Автор: Он <He@net.ru>

Koму: Она <She@list.com>

Ведьмочка моя! Принцесса моя несчастная! Вышел на связь с мозгом и теперь пытаюсь написать нечто умное. Впрочем, то, что ты можешь в этом текущем Приколе натворить чего-то значимого, я не сомневаюсь и никогда не сомневался. Только – упс! – не наступай на горло … «собственной песне». Мы, кажется, с тобой недавно чуть не поссорились из-за разного понимания «своей песни» и этого самого дурацкого наступания ей на горло. И я не тороплю тебя. И не анализирую. Делай что хочешь и как хочешь, – лишь бы тебе не было все это через силу и лишь бы Несчастной Принцессой в этом Приколе ты оставалась недолго. А что касается «скучать не придется» – так я всегда бежал от скуки.

Ничего больше в голову не приходит, связь с мозгом опять обрывается.

Целую.

Я.

Что это такое?

Тема: Привет!!!

Дата: Wed, 18 Apr 2001

11:03:09+ 0400

Автор: Он <He@net.ru>

Koму: Она <She@list.com>

Ведьма, привет!!! Пробился я все-таки в эту клинику, и спешу с утра порадовать грустным известием – таки придется нам жить еще долго: моя кровь оказалась слишком губительна для вирусов. Выражаясь простым языком – я чист. Так что вечером пьем за медицину и русский авось.

Читал в метро Миллера. Супер! Заглянувшая через плечо дама прочитала несколько строк, густо покраснела и перешла к противоположной двери – дура. Миллер – гений. Только почему ты решила, будто он относится к женщине как к унитазу? Судя по первым 30 страницам, он наоборот их любит больше всего ☺. На свете ☺. Разве что выражается при этом грубо – нут-к, на то он и литератор!

Целую.

Я.

К новому тексту: «Набили губы для поцелуев». Не забыть. Или «Набили губы на поцелуях». Подумать.

А что же «герои»?

Он: иногда считает, будто реальность – наилучшее из того, что можно придумать. Правда, сегодня он ОЧЕНЬ простой и сонный. Много раз пытался до нее дозвониться, но секретарша ворчала: «Личные звонки – не дольше одной минуты в день!». Он думает: «Это ж сколько надо говорить, чтобы ее – минуту эту – израсходовать?». Он сидит в офисе и тихо шизеет. Напряжение последних двух недель сменяется тупым расслабленным ожиданием. Выходит на улицу с босой головой.

Она: считает минуты до конца дня. Остается 3503. Не так уж много. Звонок в постель.

– Вот так, батенька, вот так! А ты как хотел! Так и хотел? Ай, молодца! Вот это молодца! Так и хотел! Чтоб буковки писать, тут надобно уменье! И связи – ваших понежней! А ты как думал? Браток, ты че приуныл-то, а? Ты можешь быть столяром. Или плотником. Если выучишься. Хотя, плотничать – тоже уметь надо. Это тебе не рояле играть. А буковки писать не учат. Да ты не горюй, все получится. Вон, и премии литературные есть. Пробуй! Молодым везде дорога. А о наставниках своих не забывай, да. Не забывай о наставниках! Они уж тебе расскажут. Ты-то свои буковки и не видел еще, а их уже печатали. Учись! Учись на столяра лучше. Заработок верный. А буковки… Что с них взять? Да ты не кисни, ты чего это скис, а? Учись. Учись на столяра! Хорошо учись.

…Вот так, черта-с-два, в самый обычный день, я хотела написать что-нибудь романтичное, но вместо этого села в автобус: дурацкий автобус с дурацкими замерзшими стеклами. Северное Бутово – Южная. Первое – окраина, сразу за которой – лес. Второе – точка, близкая к концу одной из самых серых в мире веток.

Я заворачиваюсь в то, что от меня осталось. Выхожу. Морщусь: перед глазами – дикого качества репродукция: Грабарь, «Февральская лазурь». Я поднимаю голову: действительно, лазурь. К счастью, не из учебника. Лазурь на Варшавке. Дальше непечатно.

Дальше – очередь к «Цыпа-гриль» и хорошо узнаваемая даже издали алкоголичка Катя в неизменной коричневой шубе. У Кати нет на руке двух пальцев. Неприятно, когда она, пряча мелочь в карман, дотрагивается случайно до моей ладони.

Отдергиваю. Цыпа в лаваше. Пипл-гриль. Иду быстро-быстро.

– Лазурь-гриль? Сколько?

Интересно, с какой скоростью пешего хода и это можно случайно не заметить? Говорят, нужен сюжет. Я не должна исчезнуть как text. Ну, что ж… Save as… Это – моё самое. Мальчишка поймет позже.

* * *

[ТВОЁ САМОЕ]

Мадам: Жизнь – это алеаторика.

Щен: Что такое алеаторика?

Мадам: Это техника сочинения музыки, основанная на принципе случайности. Свободная импровизация в эпизодах, указанных композитором.

Щен: Но кто здесь исполняет роль композитора?.

Мадам: Ты глуп!

Щен: Я не кобель, я только учусь…

Мадам: Будешь отрабатывать, волшебничек.

Щен: За что?

Мадам: За щеку, если не повезет.

Щен: Я ведь только спросил…

Мадам: Уведите!

Щена уводят лысоголовые. Мадам садится в кресло; в руках черная сигарилла. Мадам смотрит на меня, невесело улыбаясь, а потом не выдерживает:

– Что? Ну что ты хочешь сказать с моей помощью? И кому?

– Не знаю… – мнусь. – Собственно, я просто… Я привыкла делать это на протяжении…

– Но ведь последнее время совсем ничего не выходило, не так ли? – мадам разглядывает меня.

– Так, – не отпускаю я мышь, продолжая смотреть в монитор.

– Странная ты, – говорит вдруг.

– А где щен? – спрашиваю ни с того, ни с сего.

– Щен? – мадам удивляется. – А что?

– Так, – не отпускаю мышь. – Любопытно…

– Лжешь! – мадам встает и, хохоча, отодвигает мой монитор.

– Лгу, – соглашаюсь. – Но, видите ли, я не знаю, для чего все это нужно и нужно ли вообще. Будто по инерции…

– Это бывает. Бывает, и буквы забывают, – мадам вовсе не пытается меня успокоить. – Весна убывает…

– Я – цыпа-гриль? Заживо ощипанная? – спрашиваю.

– Не совсем, но уже близко к тому. Почитала бы Грофа, что ли, – мадам, кажется, дает дельный совет. – Хотя, он тебе не поможет.

– А если никогда больше?… – главное, не отходить от стола.

– Возможно, – мадам смотрит сквозь меня.

– Ты не хочешь, чтобы я продолжала? – главное, не отпускать.

– Не хочу. Убери свои буковки, – говорит мадам, исчезая в txt.

Я не пытаюсь пересохранить.

Выхожу на воздух. Иногда очень полезно выйти на воздух, даже за какой-нибудь ненужной газетой. И я покупаю эту газету, представьте себе. А там – чистые, белые листы. Бракованный экземплярчик! Надо ж, думаю, даже газету нормальную купить не могу. Что дальше-то?

А дальше – буквы, что лежат в морге. В огромной морозильной камере, да-да! Я хожу вокруг да около, облизываюсь: ключа-то нет… Уж и так, и сяк – и отверткой, и ногтями – не получается. Вдруг – скулеж:

– Секрета не знаешь!

– Ты кто? – озираюсь.

– Щен, – отвечает по-прежнему невидимый щен.

– А ты зверь или человек? – спрашиваю.

– Да сам не знаю, – отвечает щен. – Когда – зверь, когда…

– Понятно, – отмахиваюсь. – Ты сначала, прости за грубость, самоидентифицируйся, а потом уж…

– Погоди, – перебивает щен. – Я секрет знаю. ТВОЁ САМОЕ.

– Ты? – смеюсь. – Как ты можешь знать МОЁ САМОЕ, глупый невидимый щен?

– А так, – материализуется вдруг он: наполовину человек, наполовину пес.

– Как же тебя такого родили? Кого ж это так угораздило?! – ахаю.

– Бывает! – лает он. – А про секрет не скажу: сама разгадаешь.

– Когда? – сжимаю кулаки.

– Да скоро уже, скоро, – и убегает.

…Из морозильника, битком набитого всевозможными азбуками, несет Антарктидой. Антарктида, так скажем, смердит. А я потихонечку синею: позарез проклятый ответ нужен!

– Есть водка? – спрашивает щен, свалившийся снова, как снег на голову.

– Ну, есть, – удивляюсь.

– Разотри душу.

– Чего?

– Душу разотри, – говорит многозначительно щен, и опять исчезает.

…Итак, я остаюсь одна-одинешенька, если не брать в расчет замороженные буквы. Оказывается, нужно срочно растереть душу водкой, иначе – в морг.

Всего-то?

Я захожу в дом и наливаю стакан водки. Морщусь. Пью. Большими глотками. Морщусь. Душа начинает теплеть. Наливаю еще стакан. Снова морщусь. Снова пью. Снова морщусь. Душа начинает подтекать. Появляется лужица, я иду за шваброй. А, вытирая воду, с удивлением замечаю, что тряпка в чем-то красном, и пахнет йодом.

– Эй, душа, блин! У тебя затянувшаяся менструация, что ли? Ты чего кровоточишь, как девица? Водкой тебя растерли, а ты за свое?

– У меня не менструация, у меня дефекация, – отвечает душа, и улетает в неизвестном направлении. – Over-доза.

А раз душа улетает, я, как Аз_Буки_Веди, остаюсь Глаголь_Добро_Мать-их, кукольно лежать на полу: завод-то кончится, что я могу сделать? Может, думаю, все еще образуется, и вернется ко мне душенька-то? Жду, холодею уже…

Вернулась. Разнесчастная! Мне ее даже жалко стало.

– Понимаешь, – говорит, – не могу тело твое бросить. Тебе в нем еще немного походить придется.

– Совсем немного? – то ли радуюсь, то ли расстраиваюсь.

– Не бери в голову, – душа с трудом отмывается и накрывает собой буквы; они оттаивают, а я обнаруживаю на полу еще одну красную лужу.

– Милая! – качаю головой. – Как всё запущено! Что ж это, тудыть, такое? Куда, тудыть, ни плюнь, – везде капает, и всё – живое, и всё – жжёт… Как же мне с этим добром разбираться теперь? Что делать-то?

– А ничего. Принцип у-вэй помни, – сказала душа, сворачиваясь в клубочек.

Захотелось погладить ее, но что-то меня удержало.

– Да ладно, чего теперь, раз ты вернулась… – сев на пол, я долго терла виски. – Только… как же Сам Текст?

– Т-с-с, – душа прикрыла мне рот чем-то. – Я обещаю.

– Обещаешь? – я посмотрела туда, где, как мне казалось, пряталось Моё Самое: да так оно и было, к не/счастью…

* * *

Сто десятое ноября

О буквах: букв всегда мало, они ускользают из-под чего-то нематериального – в материальную закорючку на бумаге. Буквы делятся на природные и загранпаспортные. Природные буквы создают природную речь; загранпаспортные также создают речь, только иной природы, и по курсу евро. Буквы бывают толстые и тонкие, высокие и низкие, колючие и мягкие, выросшие из иероглифа и не выросшие из иероглифа. Буква не любит толпы. Буква интровертированна, она всегда – вещь в себе: лишь, так скажем, «сочетавшись со слогом» и надумав стать словом, буква поворачивается к лесу задом, и тогда Иван-дурак аплодирует: «Эк, я, прочитал-таки!»

Буква очень нежна и хрупка. Буква вся сахарная – неосторожное движение, и она уже легко: тает, бьется, ломается, исчезает. Букву очень легко спугнуть. Единственное неправильное действие – и ускользнет навсегда. Буква женственна, даже когда прикидывается Ы (Ы, кстати, самая женственная буква, как, впрочем, и Ъ).

Буква любит поспать подольше: редко соглашается быть написанной с утра пораньше. Буква – полька-бабочка, отдается всегда бесплатно. Буква – чистое и святое существо, если, конечно, не пребывает в запое. Когда буква пьет, ее лучше не трогать. Вначале была Буква.

– Говорите по-человечески, – сказал Орленок Эд. – Я и половины этих слов не знаю! Да и сами вы, по-моему, их не понимаете!

– Но где пишущий? И где пашущий? И знакомо ль иное рвение? – голос из томика стихов.

– Он опять испортил мне выходные, – требующий сочувствия голос в телефонной трубке.

Забыла, что отвечают в таких случаях.

* * *

Сто одиннадцатое ноября

Имбирь… Нежный, терпкий, пряный… Когда я первый раз попробовала его – тонкие розовые лепестки на деревянном блюде – в японском ресторанчике, и тот обжег мне горло, услышала: «Деньги дерешь, а корицу жалеешь!» Жужжание удаляющегося моторчика Карлсона привело в секундное замешательство: «Неужто – правда?». И действительно: запах Страны Й. пк. н – крестик любви на карте мира – был смесью запахов имбиря (эроса) и корицы (праздника): жжение и ласка.

Фазамазахизм! «Чего?» – переспросили меня, но я не стала переводить общую лексику. На столике стояли трупики цветов, мы жевали мертвых креветок и отчаянно ругались. Тогда-то я и различила этот миллиметровый шажок от любви к ненависти, и шагнула, и возненавидела – но не б.-у.шного возлюбленного, и вообще – не человека (человек для ненависти – равно как и для любви – слишком слаб), – а слово «перевод», и где-то в солнечном сплетении ёкнуло…

* * *

[Plexus solaris]

Московскому метрополитену, амбивалентно

Да нет… Это, конечно, совершенно невозможно, немыслимо, неправдоподобно.

Встретить в метро (эскалатор вверх, эскалатор вниз), в толпе, крикнуть левым зрачком, заметив, будто нечто подобное – затертый, а потому – едва ли реальный, сюжет.

Не бывает, если, конечно, не фильм: дважды вверх, дважды вниз, и – провались оно трижды! – что-то неровно стучит под часами, и еще, еще сильнее: может, за Тразикором – он пульс уряжает? Главное его не совсем сбить – пульс.

А ты, оказывается, пользуешься презренным видом транспорта?… Нет, это он меня пользует, я без проездного. Сама-то как?… Не знаю, ехала и ехала… А живешь?…То живу, то экономлю; ты похудел; спешишь как обычно?… А, может, не как обычно, хотя – да, спешу. Сколько времени?… Часики аритмичны, показывают относительно… Они вообще стоят, выкини… Не могу – подарок… Чей, интересно… Да не интересно тебе. Слушай, как только Земля носит?… Земля-то носит, ноги – не держат… Пьешь?… Реже… А, помнится, в далеком диагнозе приближения к эзотерическому ты мыл в гостях бокал из-под шампанского и просил воды… Почему помнишь?… Ничего я не помню, все забыла; это «вытесненное» назад втиснулось… А-а… как ребята?… Давно не видела… Пьют?… По-разному… Дети?… Растут, чужие – всегда быстро; фильм Бергмана вот вчера… Кого?… Бергмана, Бергмана, впрочем, не важно… Как с финансами у тебя?… Ну, не сказать, чтоб… А ты скажи… Ну, лучше чуть-чуть, машину, правда, поцарапал… Только поцарапал?… И помял, да, красить надо, а лучше – выкинуть, и – новую… То-то ты под землей сегодня… Я всегда под землей… А все-таки похудел. Работаешь, женат, et cetera, ex. me?… Наполовину… Наполовину что?… Да все по 0.5 как-то. Сама-то в порядке?… Ты спрашивал. Как обычно… Так ты не замужем?… Почему я должна быть за мужем?… Ну, как тебе объяснить: все жен… Я не «все», давно пора было зарубить… До сих пор зарубки болят… Должно же у тебя хоть что-то болеть… Ладно, ласковое скажи что-нибудь… Ласковое? Водка. Чтобы говорить ласковое, нужно два раза в год ездить на море. И не заходить в метро… Ты изменилась. Слушай, а помнишь, на твой день рождения? На один из – ну, я тогда еще напился?… Ты всегда напивался, во все из… Не рычи; ты сказала что-то про plexus solaris… Ну… Что – «ну»? А потом не говорила об этом никогда больше; что-то у меня всплывает… А ты поближе подойди… Вот. Тут, посередине. Точка золотого сечения. Третьей четверти формы, батенька… Солнечное сплетение. У тебя там хоть иногда екало?… Екало… Ну, а у меня не екает уже, только изредка «всплывает»… В смысле? Во всех: не разрешаю ему я, у нас – контракт долгосрочный, права не имеем: я – задрожать, оно – сделать так, чтоб я задрожала… И сейчас?… А что – сей час?… Мы сколько зим не виделись? Сколько я тебя?… Смотря по какому летоисчислению. Вот, например, в старом стиле… Да не стебись ты; правда – сколько?

Эскалатор вверх, эскалатор вниз… Конечно же, не бывает…

Глаза такие же у тебя. А смотришь, как тогда – от этого я взгляда и убегал; но как ты – и где? зачем?… Не знаю, зачем. Вчера вот Бергмана… Счастлива? Прости, кретинский вопрос… Кретинский ответ: раньше хотелось прыгнуть, так скажем, выше собственной ауры. Но, видишь ли, для этого нужен очень хороший шест, а лучше – два. Мне попался ломкий – не прыгнула. Но многое сложилось… Многое?… Да. Долго только очень. Я, наверное, скоро старенькая стану… Брось ты… Не бросила. Но меньше: кашель.

Эскалатор вверх, эскалатор вниз… Ну и что, что не бывает, какая разница…

Вспоминал. До чертовых колик. Снилась! И злился, и перечитывал. Желтые уже… Нужно было использовать вместо туалетной… Нет… А помнишь собаку? Хэзыча? Листья, осень… Ага. Лавочка. Водка… Ну да, водка… Ты сентиментален… Из-за тебя… Нашел, на кого свалить… Баба с возу… Прекрати. Хочешь чего-нибудь?… Как догадалась?… По тебе не трудно… Ужель печать на челе?… Очень даже… Ладно, поехали… Куда?… Какая разница. В снег…Ты красивая… Не льсти… Ты некрасивая… Врешь… Куда?… Молчи, а? Только представь – мы ничего больше не… «Не» – что?… Тсс! Ты ведь хочешь – так? Сдаюсь. Сколько держались?… Да ты же – как я. Plexus solaris, понимаешь?… Только не бойся, ты только больше ничего теперь не бойся…

* * *

Сто двенадцатое ноября

«Так тошно… Руки кремом, что ли, намазать? – моя воображаемая героиня берет тюбик и выдавливает остатки на ладонь. – Или… наложить? А месячные приходят, как бандероль, раз в месяц…» – «Не блажи, у тебя другой формат», – осекает ее холодный женский голос. – «Кто здесь?» – спрашивает воображаемая героиня (назовем ее Инга): она-то думала, будто одна в комнате. – «Ты», – отвечает холодный женский голос. – «Ты? А я?» – не понимает Инга. – «Я же говорю: не блажи!» – «Кто здесь, черт возьми? И что вы делаете в моем доме?» – Инга озирается, ей страшно. – «Ха-ха-ха! – голос становится стальным. – Насмешила!» – «Да где же вы? Я сейчас позвоню в…». В это время ножницы с а м и перерезают телефонный шнур. Инга замирает и вспоминает фразу «Поглядываю на потолочные крючки»[18]. Инге кажется, будто она сходит с ума, и все-таки делает последнюю попытку: «Кто здесь?» – «Ты» – «Я?» – «Я» – «Но что я здесь делаю?» – «Разговариваешь» – «С кем?» – «Сама с собой» – «У меня шиза?» – «Некоторые люди часто слышат голоса и видят фантастичные вещи; впрочем, иногда это не связано с болезнью – всего этого можно достичь, если дышать особым образом, целостно» – «Но я никогда не занималась холотропкой! Я не хочу туда, откуда пришли вы!» – «Меня нет. Я есть ты, а ты есть я: сейчас, везде, всюду, всегда…» – «Не хочу этого эзотерического бреда никогда больше! Никогда больше!!» – Инга плачет. – «Хорошо, – голос будто теплеет. – Но ведь ты так болезненно переживаешь временность существования в этом теле! Пойми: есть лишь один способ справиться с хаосом Времени» – «Какой же?» – спрашивает Инга; глаза ее кажутся стеклянными. – «Слиться с ним, перестать подсчитывать уходящие секунды, знать, что твоя душа никогда не умрет» – «Моя или твоя?» – уточняет Инга. – «Моя не понимает по-русски. Моя понимает только то, что сказал Энгельс» – «Энгельс? При чем здесь Энгельс?» – Инга делает шаг назад. – «Нет большей сволочи, чем порядочные люди!» – сказал Энгельс. – «Нет ничего более жалкого и великолепного, чем человек!» – сказал Плиний Старший. – «Не бойтесь совершенства, оно вам не грозит!» – погрозил пальцем Дали и покрутил усы. – «Я должен возвратиться во столько мест, где я назначил встречу с самим собой», – пропел Нефтали Рикардо Рейсе Басуальто. – «Ты, милая и ласковая смерть, струясь вокруг мира, ты, ясная, приходишь, приходишь днем и ночью, к каждому, ко всем! Раньше или позже, нежная смерть!» – долго, слишком долго бормотал Уитмен, глядя на погибающую Ингу. А когда, наконец, это случилось, и пресловутые граммы покинули очень даже ничего себе тело, кто-то из ангелочков заметил: «А она мороженое любила…» – «Спилась только быстро, – сложил крылышки другой. – Я-то думал, еще пару человечьих годков протянет», – и немедленно выпил. По случаю гастролей.

* * *

[Интермеццо. «Гастроли»]

Женщина с ожесточением терла пол; потом долго – на него же – смахивала пыль. Грязь в доме не казалась слишком явной; грязи в душе не было заметно в принципе. Но лучше без этого… Женщина, отскабливая жилье, пыталась отмыться внутри.

Макушки деревьев, видимые из окна, если открыть и наклониться вниз, обескураживали чистым. Забыв, как люди и животные, ведомые на бойню, плачут порой от страха, она подошла к зеркалу и увидела чужое лицо. Те же глаза, да, те же; те же брови, и рот, и щеки, и тонкие ноздри – но почему-то все чужое. Женщина села на краешек ванны, а потом медленно притянула колени к животу и опустилась на пол.

Что-то упало. Разбилось. Как-то истерично закапала вода. Скрипнула дверь. А потом – тишина, непрофессионально расцвеченная одним лишь унылым ходом часов: тук-тук, тук, тук-тук-тук… Женщина вскрикнула, внезапно увидев л и ц о в мутной воде: прямо из ведра ей улыбалась девочка с ямочками на щеках, но если б не родинка, она вряд ли смогла бы вспомнить, чье это отражение.

Сначала песок. То горячий, обжигающий. То – липкий, вязкий, жадный. Он попадал в глаза, залетал в рот, щекотал под мышками.

Казалось, это никогда не кончится, а еще… еще то, безостановочное: п и т ь. Только б не пересохло нёбо! И, позже: только б не засыпало всю…

Она почти плыла по этой пустыне, интуитивно раздвигая кончиками пальцев все сковывающее, и с каким-то детским отвращением обходила тарантулов. Ее настигали ветра, обратной стороной которых оказывались пыльные бури – что с того? Ей, бедняге, никто никогда не рассказывал о неопределенной форме «ждать», поэтому-то она и пила соленую воду, набредая на оазисы, при ближайшем рассмотрении оказывающиеся миражами.

Вскоре началась бесплодно-угольная почва. Прожигающая до костей ее маленькие пятки. Над головой то и дело – чем не дешевый фильм ужасов? – пролетали какие-то горячие камни, от которых Женщине странным образом удавалось увернуться.

Горы, между тем, оказались несколько «приветливее» песка, но все же слишком. Твердыми. Высокими. Чужими. Она не представляла, как обойти хотя бы одну, поэтому то и дело падала. Она чувствовала, что кто-то – очень, очень много кого-то! – почти рядом, однако не видела: песок залепил зрачки, приходилось пробираться на ощупь. Срыв… Срыв… И еще… Кровь уже не пугала: ведь где-то, пусть далеко, есть Бесконечно Удаленная Точка: к ней-то она и шла, не задумываясь.

Когда же искомое, будто б, замаячило, Женщина вздохнула, чудом не захлебнувшись: Океан встретил ее ледяным равнодушием. Но она не утонула, нет-нет, хотя уже и с трудом держалась на воде.

Теперь ее волосы украшала самая настоящая пена дней; выбежавшая из томика Виана мышка преподнесла ей чудесную лилию, да и юркнула в спасительные страницы. Женщина же цеплялась теперь за Ветер, но, конечно же, не находила опоры и периодически теряла сознание: она так и не поняла, кто сделал ее дыхание таким искусственным – неужели она сама?…

Замерзнув – обморозившись? – до той самой степени, когда солнечное сплетение затягивается корочкой льда, ее Сердце сжалось от страха. И все-таки помогло Женщине плыть быстрей. Но вода все равно окрасилась: Женщина в очередной раз потеряла сознание.

Очнулась она на чем-то, напоминающем землю, но лишь отдаленно. Впрочем, меньше всего сил осталось на удивление. Женщина встала и, сняв остатки одежды, распустила волосы: черная копна тут же скрыла спину. Женщина положила руку на солнечное сплетение, и быстро отдернула – так стало холодно! Она подула невольно на ладонь, и обернулась: нет, никогда раньше не видела этих растений, никогда не ела подобных плодов… Женщина подошла, чтобы сорвать один из них, но, потрогав, опустила руки: муляж, легко рассыпавшийся в пальцах. Пыль.

И тут она, будто сбросив давящий нежную кожу панцирь, легко побежала: к белому гроту. К – своей? чужой? – Бесконечно Удаленной Точке. Побежала без смысла. Без «почему» и «зачем». Побежала, зная одно: если не добежит – конец.

А грот, по мере приближения к нему, все отдалялся и отдалялся, будто линия горизонта; поднимался все выше и выше, радужный! Женщина выбивалась из сил, и все же бежала на странное тепло его камня.

А потом уже только шла. Только плелась. А потом, когда ступни стерлись до кости, легла на живот и, будто больная пантера, поползла. Когда же кожи не осталось и на животе, перевернулась на спину, дырявя глазами то, что находилось наверху: а было там не небо, это-то она знала наверняка! Густая масса сумасшедше ярких цветов – или, она просто не видела бесподобного – раньше? Так, запрокинув голову, Женщина почти забыла о Бесконечно Удаленной Точке: тело, став хозяином, причиняло сплошную пытку. Но вот она уже ползет на спине, отталкиваясь пятками и плечами, и… – сколько летоисчислений? – не может подняться?

Иногда она делала кровопускания, но те не помогали: проказа сидела слишком глубоко. Изнемогая, не надеясь закричать, забыв родной язык, она думала, будто скоро кончится: одновременно и жаждав, и боясь этого. Перед зрачками проплывали лица, лица – ни одного знакомого, впрочем: все больше филоновские, без кожи… С потерей надежды найти искомое Женщина подумала, что, возможно, уже умерла. Просто – так бывает – не знала об этом.

Начался ливень. Женщина Без Кожи лежала на прокрустовом: странным образом, перестав надеяться, она потеряла и страх. Вместе с ним ушло все, пожирающее ее извне. Она нашла силы подняться и с удивлением обнаружила, что стоит у порога белого грота: так, склонив голову да закутавшись в волосы, вошла.

Прямо на нее нацелились два светлых луча: солома? янтарь? Она не поняла сначала, и лишь через несколько мгновений различила пронзительно желтые глаза огромной Белой Гусыни.

Женщина Без Кожи огляделась: бесконечно теплое пространство, совершенно круглое. Ни входа, ни выхода. Как она здесь очутилась? А камни вот – мягкие… И – чудо же, чудо просто! – вместивший тысячи оттенков, белый цвет: от первоснежного – через густой «бумажный» – до сверкающе-прозрачного, отливающего всеми цветами радуги.

– Сядь, – сказала, наконец, Гусыня.

Женщина Без Кожи послушно опустилась на циновку; голова закружилась от запаха трав, и тут же поплыла, поплыла куда-то, как вдруг все ее существо превратилось в один лишь звук:

– Не могу – больше! Не хочу – меньше! Я сломлена, сломана, выпотрошена… Я так устала… Никто не знает, как! Не нужно назад! Мне нечего искать там! Жуткий путь… Ведь я сама судила себя, – встав на колени, она истерично зарыдала.

Гусыня недовольно поежилась и, растягивая слова, процедила сквозь клюв, словно выпуская из него золотые пылинки:

– Если ты не сможешь преодолеть разочарование, то погибнешь. Не опускай руки. Глубинное изменение не происходит сразу. Не торопи события.

– Но я сделала все! Да, пусть я барахталась в чувствах, как крыса в сточной канаве, и ела патоку вместо меда… Но еще я намыливала шею собственной душе!

Гусыня, покачав головой, рассмеялась:

– Ты позволила быть рядом с собой лишь тому, что сидело внутри тебя. Окружающий мир – твои галлюцинации, твои мысли. Ты никогда не видела настоящего. К тому же, твой мозг создал такой непроницаемый слой, что я сама с трудом верю, что ты здесь. Хотя… – она захлопала крыльями… Хотя, уже можно. Да, пожалуй, уже можно…

– Можно – что? Умирать? Но я боюсь даже этого, я еще молода…

– Концентрат прожитых лет независим от их количества. Не глупи, – Гусыня снова поежилась. – К тому же, твоя крошечная «жизнь» – вовсе не Жизнь! Девять месяцев ты сидела в матке, какое-то время проведешь снаружи… Но не это Жизнь! Глупо бояться того, чего не знаешь… А ведь ты НИ-ЧЕ-ГО не знаешь…

Женщина Без Кожи покачала головой:

– Иногда мне хочется знать поменьше…

Гусыня рассердилась:

– Не то, не то знание! Не тому училась! Ты глупа, если боишься смерти: она, хоть и имеет обличье зла, не есть зло!

Женщина Без Кожи вздохнула:

– Но что останется после меня? И как… скажи… как? Мне больше не чуять запахов? Не слышать чаек? Не?… – она замялась.

– Не забегай вперед, – нахмурилась Гусыня. – То, что останется после тебя, уже не будет твоим. И от этого тебе не станет ни хорошо, ни плохо. А насчет запахов… – Гусыня как-то странно посмотрела на Женщину Без Кожи. – Эта твоя излишняя тяга к ощущениям… Но ты так и не поняла, что ЛУЧШЕЕ УДОВОЛЬСТВИЕ – ОТСУТСТВИЕ ПОТРЕБНОСТИ В НЕМ. Потому что любое наслаждение вызывает желание повторения. Еще, еще, еще… Удвоения, удесятирения. А когда ничего не получается, страдаешь. Все просто! Не суетись. Куда несет тебя? Куда заносит? И зачем – горы? Пустыни разве не хватило? Потом чуть не захлебнулась… – Гусыня снова нахмурилась. – Ведь только от тебя зависело, принять или отвергнуть какое-то влияние!

– Но я любила! – крикнула Женщина Без Кожи, и где-то далеко, в глубине зрачков, появился тот самый огонь, ради которого жили раньше на Земле.

– Кого? – Гусыня даже отвернулась.

– Какая разница! Любила! – Женщина Без Кожи покраснела даже изнутри.

– И что дала тебе твоя л ю б о в ь? – Гусыня не поворачивалась.

– Сначала – счастье. Вспышку абсолюта. А потом… – потом страдание.

– Страдание – это предупреждение. Но ты и этого не хотела понять!

– Что, что я могла сделать? Они застудили мне солнечное сплетение! Я мерзла несколько летоисчислений… Превратилась в сосульку! Почти умерла… Но Они застудили его не окончательно, оставив – по забывчивости? специально? – жалкий клочок. Это еще хуже… Это ведь мое единственное живое место! Заживо замурованное, и…

– Оставь сантименты, – поморщилась Гусыня. – Забудь все, что тебе когда-либо говорили. Не жди чуда извне, раскопай изнутри. И никогда не забывай: нужно быть способной что-то дать, чтобы к тебе шли.

– Я отдавала слишком много, я…

– Не совсем то, что следовало. Ты заменяла истинное чувство привязанностью и чувственностью.

– Но что же мне делать? – угольно-черные глаза Женщины Без Кожи безнадежно заглядывали в желтую муть глаз Гусыни.

– Что делать? То, чего ТЫ действительно хочешь.

– Я? – удивилась Женщина Без Кожи.

– Да не «ты», – Гусыня стукнула ее крылом по голове, а ТЫ, – и им же указала на живот. Понимаешь?

Женщина Без Кожи кивнула. Гусыня же, не убирая крыла с живота, продолжала:

– Во-первых, расслабься. Я почти уверена, что ты никогда в жизни не делала этого…

– Но я любила! – перебила ее Женщина Без Кожи, и слезы полились по голым жилам.

– Ну и что? – усмехнулась Гусыня. – Любить мало. Нужно уметь и обратное. Только хладнокровие дает спокойствие. Только спокойствие – расслабление. Все в одном: знать именно ЭТУ секунду. Ты не жила. Только собиралась или вспоминала. Ты отнимала у себя самое ценное и единственно возможное – НАСТОЯЩЕЕ!

– Значит, – сказала Женщина Без Кожи, – если я перестану заглядывать вперед и любить, мне не будет больно?

– Если ты перестанешь любить, ты умрешь. И еще: НЕ БОЛЬНО ЛИШЬ ТОГДА, КОГДА НЕ ЧУВСТВУЕШЬ. Поэтому, перестань чувствовать.

– Но ты сама себе противоречишь, – удивилась Женщина Без Кожи. – Я все проанализировала…

– Нельзя ничего проанализировать! А неизбежное принимай равнодушно… – Гусыня зевнула.

– Но меня окружали не те!

– Люди, неприятные тебе, встречаются лишь для того, чтобы ты действительно научилась любить. Твои собственные «заповеди» приняли обманчивое обличье истин. Запомни: нет беды кроме той, которую ты назовешь бедой сама.

– Но что же мне делать?! – простонала Женщина Без Кожи, уже походившая на туго натянутую тетиву лука.

– Расслабься, – спокойно ответила Гусыня. – И перетерпи то, что уже не можешь исправить.

– Но что есть «расслабление»?

– Когда ты почуешь его, ВСЕ, ЧТО ТЕБЕ НУЖНО, ПРИДЕТ САМО.

– Но… – фраза обрывается на полуслове.

Грот куда-то исчезает, и она видит себя – сверху, издали – сидящей на краешке ванны.

…Вот кто-то долго бьет ее по щекам, брызгая в лицо водой.

…Вот она открывает глаза:

– Ты откуда-то… – Женщина В Коже почти не удивляется. – Но откуда ты?

– Без тебя еще хуже, – вздыхает кто-то.

– Расслабься! – отмахивается Женщина В Коже, и начинает тихо смеяться.

* * *

Сто тринадцатое ноября

Жду, когда раздастся звонок в дверь. Полночь, не Золушка, сегодня. Так складываются живые слова. Все остальные – клоны. Если им не дано… По привычке не дописываю глагол.

Эти-то клоны и опошлили. А она есть. Так слышно? Она есть! Впрочем, не так уж важно, чтобы непременно все и слышали, но я почему-то продолжаю доказывать собственное отличие от хромой обезьяны: она вертится, да-да! Земля вертится вокруг своей Любви. Синоним – ось.

Можно (не) верить. А можно – кофе. До двенадцати совсем чуть, совсем крошка… После этого абзаца последуют обвинения в банальности. Абзац захотят вырезать. А мне нравится. Мне в нем легко. В нем любовь.

Не отдам!

* * *

[РАЗ МУДАНТ, ДВА МУДАНТ…]

– Нам надо высыпаться, – сказала утром Женщина, Прикидывающаяся Мной.

– Надо, – согласился очередной Мудант, Прикидывающийся Мужчиной: так мы начали высыпаться на пол – с периодичностью отсутствия логики в процессе.

Днем Женщина, Прикидывающаяся Мной, спросила Муданта, прикидывающегося Мужчиной:

– Как я выгляжу?

– Как Женщина, попавшая под дождь и выпившая бутылку пива, – ответил тот, почесав затылок.

– Как могу, так и выгляжу, – она тоже почесала затылок, стряхнув на асфальт остатки вида.

Прикидывающиеся Людьми шли, наступая на асфальт. Асфальт корчился и плавился, строя свои собственные асфальтовые рожи: они были такие разные – рожи на асфальте!

Я наблюдала за Женщиной, Прикидывающейся Мной: она была коротко – под мальчика – стрижена, и явно косила под девочку. Шла, слегка покачиваясь. Несла на плечах несколько невразумительных десятков. Видимо, занятие это порядком утомило ее – я даже заметила, как Женщина в чем-то прогнулась – хотя, еще не окончательно.

Я тронула ее за плечо: она удивленно посмотрела прямо на меня, но меня не увидела, и обернулась поэтому на Муданта: он не косил под девочку, но казался порядком прогнувшимся – впрочем, тоже не окончательно.

Прикидывающиеся Людьми двигались несинхронно: она – маленькими шагами, он – большими. Иногда их движения пересекались, и между ними происходил следующий разговор, опущенный по причине отсутствия смысла:

– …

– …

Когда движения размагничивались, они замолкали.

Я с интересом наблюдала за Женщиной, Прикидывающейся Мной уже достаточно долго и каждый раз удивлялась, как она тянет на себе очередного Муданта, Прикидывающегося Мужчиной. Иногда это проходило более, иногда – менее экологично, иногда – не проходило вообще.

Муданты приходили и уходили, их приглашали и выгоняли, а она – Женшина, Прикидывающаяся Мной – оставалась, впрочем, раз от раза прикидываясь все хуже и хуже – этот переходный период от муданта к муданту осложнялся, и прежний прикид неизбежно приходилось заменять на неизбывный суррогат. Но, впрочем, она была еще ничего – даже в этом фальшивом прикиде.

Прикидывающиеся Людьми, тем временем, подходили к Человечьему жилью. Человечье жилье было блочным и хорошо прослушиваемым: вот только некому оказывалось его простучать или пропальпировать.

Женщина, Прикидывающаяся Мной, теряла терпение. Мудант же, Прикидывающийся Мужчиной, терпения не терял.

Вечером я подсела к ним, на кухню: Мудант ел макароны, как кровью, залитые острым соусом «Чили». Его второе «Я» было полностью поглощено процессом пережевывания и переваривания. Женщина, Прикидывающаяся Мной, заливала мюсли соком, но вместо процесса пережевывания и переваривания занималась поиском синтеза мудантности как явления природы. Женщина выделяла некие общие классификационные признаки мудантства, но обозначить их словами почему-то не решалась – видимо, под вечер у нее не оставалось слов. Женщина, Прикидывающаяся Мной смотрела, как Мудант методично двигал челюстями.

Ночью они отворачивались друг от друга; Мудант даже не храпел, а Прикидывающаяся Мной даже не плакала.

– Нам нужно высыпаться, – сказали они на рассвете, и высыпались на пол.

Так выродилось очень много мудантиков. Так мне объяснили, что все в порядке: ведь мудант – всего лишь какой-то процент и без того мудирующей расы. Говорят, он даже приятен (кем? чем?) Настоящим Людям – я только никак не могу въехать в творительный его падеж.

* * *

Сто четырнадцатое ноября

…в массе своей напрягают, как и даже поштучно. Вот кто-то снова рассказывает мне свою скучную историю. Я знаю, какое слово последует дальше. Особенно умилительны подробности, касающиеся детства («я писался до шести лет…», «я не любила фасоль, потому что бабка…», «во втором классе учительница сломала мне об голову линейку, и с тех пор…»), потери невинности («это произошло совсем не так, как должно б…», «он оказался мерзкий тип…»), а также просто дурь («читаешь Донцову – и не думаешь», «я после работы еле смотрю телевизор», «он каждые выходные работает – но нет, не изменяет, нет…»). «Об этом расскажете своему психиатру», – не говорю, потому как на него, по обыкновению, нет «лишних денег»: зато есть комплекс. Поэтому – иногда – мне. Поэтому – иногда – я. «Знаешь, мои родители…»

Я знаю. Однако мозг работает в режимах, в одном из которых я избавлена от подобного кошмара: делаю вид, будто помню, какого цвета снег на его даче, где в тысяча девятьсот девяносто неважном году…

* * *

[Снег на даче]

этюд между пальцами для левой руки

– Мне нужна твоя любовь! – пробаритонил многозначительно Очередной-С-Претензией-На-Интеллект.

Меня как током ударило, и, чтобы не сказать что-нибудь обидное, я набрала в легкие побольше воздуха, досчитав до одиннадцати.

– Мне, – он акцентировал, – нужна твоя… – я прикрыла ему рот ладонью:

– Давай чай пить. Остынет.

Очередной-С-Претензией-На-Интеллект сел напротив, и посмотрел какбывлюбленными глазами то ли в мое лицо, то ли в стоящую на возвышении тарелку с песочным печеньем – «в», а не «на», и это был просто предлог.

– Восхитительно! – пробаритонил, и я снова не уловила, к кому-чему именно относится восклицание.

Он долго дул в чашку, потом основательно намазывал масло на то самое лакомство и еще дольше поглощал его.

– Изумительно! – прожевал, наконец. – А молока нет?

– Нет.

Он почесал затылок и прошел в ванную. Я, зевая, пилила ногти, слыша, как фырчит вода, и как кто-то фырчит в унисон.

Очередной-С-Претензией-На-Интеллект вышел в моем халате и попытался; я увернулась, отмазываясь накрашенными ногтями. Впрочем, он не казался расстроенным, даже наоборот:

– Молока нет?

– Нет, не пью я его.

…Он долго одевался, брился, целовал мне руки, говорил пафосно и какбыискренне. Однако третий вопрос о молоке поверг меня в уныние:

– Нет. Ты уже спрашивал. Забыл?

– Забыл… – топчется в прихожей, смеется чему-то. – Так я поеду?

– Так поезжай.

– Я обязательно скоро появлюсь! – будто успокаивает себя.

– Появляйся, – пожимаю плечами, отходя от входной двери.

– Не скучай! – грозит пальцем.

«И не подумаю», – не говорю, усиленно улыбаясь: кажется, в эту секунду я похожа на девушку из клипа «Жизнерадостные кретины».

Очередной-С-Претензией-На-Интеллект наконец-то уходит.

Выдыхаю.

Мне почти легко, и я с банальным удовольствием отмываю от чего-то невидимого чашки, а потом закидываю все полотенца и постельное белье в стиральную машину; но желание прокипятить собственные мозги еще не проходит.

Нет, не проходит.

Еду в гости.

В гостях много гостей, еды и вина. Стою на балконе с «нормальными» своего пола, пытаясь не сказать чего-нибудь непонятного. Разговор «о кофточках» вполне безобиден. Потом все уходят есть курицу, еще не снятую с бутылки, и мы остаемся вдвоем с давней знакомой: «Полька, смотри, упустишь – тебе же хуже!» – смеется она.

Смеется она!

– Ага, – соглашаюсь, и тушу ополовиненную сигарету. – Курицы не останется, пошли.

…Пью какое-то красное. И, чем больше, тем легче даются мне вечные, неистребимые огнем и мечом «кофточки». Развязывается язык: меня с интересом слушают – я даже выдавливаю поланекдота: «Скупой платит дважды. Пойду работать к скупому». Становится смешно, жарко, вместо курицы появляются кости; в этот вечер я не пью снотворное.

Утро, похожее на утро.

Рассматриваю – в зеркале, чужой-не-заметит – седые ниточки, подлизываюсь к лицу и шее кремом: в этом возрасте – «Что-что?» – советуют не забывать про шею, и я не забываю: для гильотины хороша больно!

Отправляюсь в место, хождение на которое предполагает о к л а д. Я просчитываю – так еще и не подойдя к двери, – что через семь с половиной часов уже выйду: я, разумеется, опаздываю.

Вечером обозначается Очередной-С-Претензией-На-Интеллект с веником красных роз.

– Спасибо, – терпеть не могу розы, особенно красные; ищу подходящую тару.

– Что-что? – переспрашивает Очередной-С-Претензией-На-Интеллект.

– Послышалось.

– Полина, я хочу, чтобы у тебя… у нас… В твой день рождения… – он еще что-то несет, а я думаю почему-то: в устаревшем содержанка – четыре слога; четыре – магическое буддийское число, и, может, оно-таки вынесет… Хотя, со-держу себя как раз я.

Ночью мне не нравится запах кожи Очередного-С-Претензией-На-Интеллект. Впрочем, едва ли он груб, если даже не нежен.

Не могу расслабиться.

Набираю семь цифр и облегченно выдыхаю: тишина! – а через секунду подпрыгиваю к двери, в которую – только что. Толстая тетка в зеленой телогрейке смотрит в упор: «Мыши-крысы есть?»

– Нет. И молока нет, – сдуваюсь, как круг.

Сажусь за шахматы, но голова отказывается думать. Я тупо растягиваюсь на постели: мало кто верит, но я на самом деле люблю спать одна.

Снятся зеленая собака и вертлявая бабочка-однодневка. Очень много солнца, в котором я – слепо-глухо-немая – пытаюсь открыть заархивированный файл «Teplo. Zip», нажимая на несуществующие кнопки.

Просыпаюсь – 02:00 – и перечитываю «Пену дней» (Виан – гений!), а утром снова подлизываюсь кремом к шее, что больно хороша как для Очередного-С-Претензией-На-Интеллект, так и для гильотины. Снова иду в место, предполагающее о к л а д, где автоматически не говорю ничего непонятного, а вечером – «Да пойдем, билет пропадает!» – оказываюсь на концерте кумира семидесятых. Поначалу что-то во мне оттаивает (на дворе девяностые), однако кумир порядком истаскан, и поет не те песни. Я выбираюсь из толпы постаревших фанатов, с облегчением покидаю помпезный КДС, и звоню бабушке:

– Не болеешь, бусь?

– Приходи, Поленька, приходи.

– Я люблю тебя, бусь…

– Что? Что? – переспрашивает.

– Сейчас приеду!.. – кричу в трубку, и сажусь в трамвай, везущий на другой конец мира.

Бабушка потчует чаем с пирогами, не забывая удивленно ахать:

– Как похудела-то, а! Поди, не ешь ничего?

– Ем, ем.

– Да вон под глазами-то! Чёрно! – бабушка всплескивает руками. – Хоть высыпаешься?

– Высыпаюсь, бусь. Ты-то как?

– Ноги болят, а так ничего, – улыбается. – Ну, пойдем, я тебе постелю на диване, уже первый час…

Я покорно плетусь за ней, замечая, как она ссутулилась и будто осела.

– Бусь! – резко поворачиваюсь.

– Чего?

– А ты кроме деда кого-нибудь любила?

Она молчит, потом смеется, становясь похожей на девчонку:

– А ты как думаешь? Спи, ну тебя…

– Как его звали? – не унимаюсь.

Бабушка мнется:

– Лёнчик. На лодке всё катались. Ночами… А он постоянно к камышам греб… Красивый такой.

– Правда красивый, или ты специально?

– Чего врать-то? Стишок мне перед войной написал, – она заговорщически улыбнулась. – Я потом, знаешь, до 47-го по всем вокзалам бегала: встречала.

– Не встретила?…

– Спи-и-и…

– Сплю.

День похож на лабиринт, в котором я убегаю от воображаемого Минотавра, и где я более чем прозаична: нужно туда, туда, туда, а еще – пломбу, в четыре: «Вам которая будет держаться или бесплатную?».

Шпилькой – марш! – а в сумке кукуруза и сны Флоринды Доннер, а в голове ничего, ну то есть абсолютно; выхожу от дантиста в полной уверенности, что успеваю все, кроме самого главного, вот уже лет тысячу.

Дома открываю окна и включаю музыку в полный рост – я знаю, как и БГ, «что-то должно случиться»; я не открываю дверь Очередному-С-Претензией-На-Интеллект, я молча срываю с окон шторы и смотрю на звезды: я больше не имею права в с е в р е м я д у м а т ь.

Утром звоню в место, где предполагается о к л а д, и хриплю, и кашляю… в общем, мне верят. Я – ответственная за что-то единица «на хорошем счету».

За что?

– Полина, к вам вчера какой-то мужчина так долго звонил! – толстая соседка, мающаяся от училкинского диплома, оглядывает меня с головы до ног, пока я вызываю лифт. – Прям-таки звонок надорвал! А уж поздно было, и я выш…

– Спасибо, – на соседей, покойников и сослуживцев не наступать.

Сажусь в длинную зеленую электричку. Зимой в направлении, нужном мне, почти никто не ездит. Вагон пуст. Я прислоняюсь виском к окну: мимо отстраненно проплывают станции, дома, люди.

Через полтора часа выхожу.

Я была там всего раз, и едва помню дорогу: иду «по нюху», превращаясь в ищейку. Какая-то птица – за мной, знаю точно! – невозмутимо перелетает с ветки на ветку: ты – конвойный, я – острожный… Подставляю ладони – снегу.

Тропинка не широкая и не узкая. Сосны кругом, гос-по-ди, твоих ли рук и это дело?… Втягиваю воздух: ноздри дрожат, колени, само солнечное сплетение – и то: химические процессы, гос-по-ди? Я ощущаю себя ошибочно осужденным, дождавшимся, наконец, амнистии.

Ноги по колено в снегу – ок, ок, но я даже не знаю, куда идти после этой чертовой развилки! Я вспоминаю магическое «чЕтырЕ», и пытаюсь применить его к «направо», «налево» и «прямо». Не находя «е» в «правом» и «прямом» измерениях, иду дважды налЕво… Глупо?

Знаю: еще есть пульс – не помню лишь, в какие такие п я т к и ушло сердце – да и что такое вообще п я т к и? что такое вообще с е р д ц е и сколько у него к а м е р?…

Скрип калитки. Я вижу его, порядком обросшего: он что-то кипятит над костром в котелке. Он похож на так и не залегшего в спячку медведя – доброго, но все же зверя. Я подхожу к Зверю со спины и барабаню легонько пальцами по плечу:

– Эй!

…Он вздрагивает только слегка, и сразу приподнимает опущенные углы губ:

– Как ты здесь оказалась? Откуда?

– Ниоткуда. Сюда.

– Все в порядке? – смотрит с опасением, ждет подвоха.

Я киваю, сев в снег. Это от дыма, конечно, глаза слезятся; он, разумеется, т о ж е так думает. Я киваю еще раз, а потом кричу:

– Нуневозможножетакбольше-е-е-е!

– Я знаю, – он, тихо, сквозь кашель.

А потом молчим несколько часов, и только смотрим на звезды – они гораздо ярче, чем те, что были когда-то видны из нашего бывшего окна. Зверь теряет бдительность и, приближаясь, спрашивает, опрокидываясь на спину, по-звериному:

– Правда?

И я отвечаю Зверю на зверином его языке:

– Правда.

И мы опять молчим и смотрим на лес, потому как звезды уже погасли, и я не подлизываюсь к шее кремом, хотя началось давно – утро.

Я пересыпаю снег с ладони на ладонь – он так похож на белый песок! Левая рука затекает; подобные пьесы для двух актеров не даются малой кровью.

– Но ведь я не люблю твои риф-мы, – прищуривается он, смеясь зрачками.

– Какая разница, – хохочу я. – Да какая разница!

Снег на даче.

* * *

Ничего не было. Всё это «пустое», как сказал бы б.у. – шный… небритый… недо (приставка) – ношенный? – любленный?…

Сто пятнадцатое ноября

…или вот так: «здесь сонатно-симфонический цикл и получил наиболее полное развитие…», «изразцы семнадцатого века, отреставрированные знаменитым итальянским мастером…», «…великолепно! Божественно! Какая потрясающая игра!», «И вот этот купол…», «Давайте поговорим о прозе. Только о настоящей прозе, а не о том, что сейчас пишут!»…

…на «Историю Тома Джонса» фильдинговскую наткнулась. Сегодня. Когда тот конверт искала. Он был зажат пыльными книгами. Подарок. Фотография = фото, граф и я. Мы чудо как хороши, нам не больше 25-ти, черт, черт, черт… Хранить вечно. Вместо этого «вечно» читаю у Фильдинга: «Правду сказать, свет чересчур почтителен к критикам и вообразил их людьми гораздо более глубокими, чем они есть на самом деле… Законы литературного произведения стали устанавливаться не творчеством писателя, а предписаниями критика… Время и невежество, два великих покровителя обманщиков, придали всем их утверждениям авторитетность, и, таким образом, было установлено множество правил, как следует писать,… чтобы стеснять и обуздывать гений, вроде того как стеснили бы балетмейстера самые великолепные трактаты по его искусству, если бы в них выставлялось главным требованием, чтобы каждый человек танцовал в кандалах».

Но «танцовать в кандалах» неинтересно. Поэтому разрываю: восемь аккуратных частей – рецензия б.-у. – шного возлюбленного на мой последний роман. А потом выбрасываю конверт: итак, нас больше не существует. Рецензия, в сущности, не при чем: он – всего лишь мужчина. Один из. Даже если и критик.

– Э-го-ист-ка!! – унисон григорианского хорала.

Мальчишка вздрагивает, оборачивается, но ничего не слышит.

И тогда я распечатываю «всё б.-у.» на принтере и отпускаю на все четыре с балкона, а потом пересчитываю гонорар.

Деньги нежны: они позволяют ощутить мягкое прикосновение к шее китайского шелкового платка, надушенного сандалом. Вместо петли?…

* * *

[РАСПЕЧАТАННЫЕ НА ПРИНТЕРЕ МЫСЛЕФОРМЫ, ФОРМЫ И ЛЮБОВНИКИ]

Мы выходим на балкон, чтобы швырнуть вниз петарду: Борька визжит, я визжу вместе с ним, на кишащем хэппиньюешными людиками асфальте кишат людики, припудренные снегом, и тоже визжат: у сына и людиков начинается Новая Эра – Новое Тысячелетие, Третье. Оно обещает Спасителя, Апокалипсис, Город Будущего, регулярные зарплатки и оргазмы.

Борька трясет меня за плечо: «Ма-а, смотри!».

Я смотрю, смеюсь, восхищаюсь: у ребенка должен быть праздник.

Все в снежинках, мы захлопываем балконную дверь и садимся к столу.

На столе то, что любит Борька больше всего, а около стола и того, что любит Борька больше всего, – елка. Борька в свои десять с половиной давно просек и про дедов морозов, и про аистов, но игру принимает. В двенадцать, под вой курантов, мы чокаемся понарошным шампанским: «Ма-а, желание загадала?»

Безжалостно врезаю лопатку в жирное сердце торта и киваю: у ребенка должен быть праздник.

Я прихожу домой не раньше девяти: «Ма-а, ужинать будем?» – «Все вопросы к Яndex’y», – и все же я не сразу бросаюсь к станку.

В конце концов, ребенок не должен голодать.

В конце концов, он ни в чем не виноват.

21:31, уроки выучил, зубы почистил? К половине одиннадцатого сын наконец-то успокаивается, а я тупо смотрю в монитор, где логотип для флористической фирмы – очередной freelance – замер в ожидании чуда: движения моего пера по планшету. Кстати, перо еле пашет…

Я стараюсь не думать об этом.

Том.

Пытаюсь задавать вопросы лишь Яndexy – более комфортной для меня поисковой системе, нежели Rambler: с последним, кстати, связана не самая банальная переписка а-ля хочу любви, однако проблема возникла из-за размеров (…большой) и того, что называется унылым словечком «психогигиена» (…и чистой), поэтому письма в конце концов исчезли.

Впрочем, они остались – нагло распечатанные на принтере, заявляющие о собственной самодостаточности и важности качеством бумаги и хорошим тонером, а также лопнувшим, как мыльный пузырь, содержанием.

Не важно.

Я опрокидываюсь над логотипом: нужно скинуть его не позднее завтрашнего утра – до завтрашнего утра пять часов, а я до сих пор вспоминаю, как ВСЕ ОНИ заученно твердили: «Тебе нельзя доверять детей – посмотри, как ты выглядишь! Таким только в кино сниматься!» – я не знала тогда еще и сотой доли того, что напрочь отбивает охоту к, так скажем, воспроизведению вида. Но, вопреки закону жанра, мамочка из меня вышла что надо – Борьке, во всяком случае, нравится быть моим сыном.

Я развелась во вторник (не знаю, ей-богу, почему они все так хотят замуж): было холодно и как-то весело.

Помню длинные классные разговоры – действительно длинные и классные.

Аргентинские вина.

Чюрлёниса.

Помню, как оставляла Борьку одного.

Как входила в игольное ушко.

И как забывала выйти.

Как невозможно было наговориться, и как не о чем – вдруг – стало…

Помню, как не ждала чуда.

И как случались иногда чудеса.

А потом я распечатала на принтере и тебя.

Мы хотели поговорить о языческом начале, но получилось, что снова о языческом конце. Я тогда так устала! Подсела на все эти пустырникивалерианынастойкипиона.

Высыпала на пол много-много твоих лиц.

Твой голос звучал сдержанно, но с какими-то «прорывами».

Ты признавался в любви в письменном виде.

Это напоминало школьное сочинение.

На троечку.

И вот тут-то мне захотелось сбежать от твоей мыслеформы, которую я так легко распечатала.

Она стала малоинтересна.

Изучена.

Всегда одинакова.

Но самое смешное, что ф о р м оказалось безумно много: инкубатор был игрушкой.

Тут-то до меня и дошла одна классная штука – та, что доходит, впрочем, до любой звери, столкнувшейся хоть раз со зверюгой – не в смысле зверя, а в смысле твари, поэтому не буду о ней, не буду. Скажу о другом: логотип вышел отличный.

Я получила полагающиеся у.е.: мы с сыном поехали к морю.

Он был, разумеется, счастлив – у ребенка должен быть прааааа…

«Зачем я живу, Господи?»

«Чтобы славить Меня».

«А зачем славить Тебя, Господи?»

«Затем, что я создал Тебя».

«Но зачем Ты создал меня?»

«Все вопросы к Яndexy!»

Я захожу в Сеть и набираю искомое: я улыбаюсь чему-то, известному только мне.

* * *

Сто шестнадцатое ноября

Разговоры о: том-сем, с кем-как, зачем-хорошо ли, долго ли-понравилось ли, etc. Маскируешься один к пяти, но краска с крыльев стекает под внезапным ливнем, и вот ты стоишь – обтекаешь, обсыхаешь – белая как мрамор (потому что твердая), а не как снег (потому что не таешь), и даешь себя разглядеть, но только сбоку и – чуть-чуть. Так вот шеи народ тянет, думает себе что-то, и про волчонка в стае…

А вороны – свое: «Мы с тобою – одной крови!»

Ты и я.

Ты – ТОГДА – там, за сутки пути, я – ночью на вокзале, в чужом городе, одна в дожде, хотя кругом «сестры по разуму», а «брат» пошел за пивом. Ла-ла! И сигарета за сигаретой, и голос в трубке такой теплый и сонный, но до тебя все равно сутки, и понесло ж меня в эту Европу, а теперь вот стою у обменника, запихивая непонятные бумажки в карманы; как жить, если бы у тебя была другая кровь?

– Но ты такая же крашеная ворона.

* * *

[Интермеццо. «Жаба»]

У Полины Борисовны – дамы лет сорока с тощим, но ухоженным хвостом, – висело в кабинетике несколько картин. Первая, над креслом – неплохая копия одной из известных работ Климта, вторая, рядом – никому не известная копия полуобнаженной дивы в голубых тонах. На них-то и обратила внимание Ника, впервые зайдя в помещение, где специально, видимо, не пользовались верхним светом, а одной лишь настольной лампой в псевдояпонском стиле.

Полина Борисовна (опустим ее должность, а также то, что когда-то была она любовницей Самого X) вежливо поздоровалась и, указав на стул, захламленный журналами, еще минутку понабирала что-то. А как дошла до точки и повела хитрым своим носиком – ну прям-таки лисьим, – повернулась к Нике (опустим ее должность, а также то, что она никогда не была любовницей Самого Х) и посмотрела ей в глаза.

Через пятнадцать минут Ника вышла из кабинетика Полины Борисовны в легком замешательстве. Во-первых, она была уверена в том, что после сорока все без исключения – жабы. Во-вторых, Полина Борисовна оказалась умной и красивой, а не как ей рассказывали в другом кабинетике. И, в-третьих, запах мужских духов мадам вскружил Нике голову настолько, что пришлось придержать ту руками, дабы сия пользительная часть тела – «А еще я в нее ем!» – не улетела. Миновав секретаршу, Ника свернула в холл, а затем в туалет. Подойдя к зеркалу, она долго изучала свое отражение, пока это занятие не прервал стук каблучков Полины Борисовны, улыбнувшейся ей и открывшей белую дверь кабинки. Невольно услышав тот самый запретный звук, который так старательно скрывают женщины, пользуясь, скажем, туалетом любовника, Ника, не помня себя, выбежала в коридор.

Кабинетик Полины Борисовны вызывал у Ники еле сдерживаемое восхищение: огромный, под потолок, стеллаж во всю стену был уставлен книгами и альбомами; их разбавляли экзотические сувениры, привезенные мадам из дальних и ближних уголков нашего шарика, который, как говорят, так одинок в холодной Вселенной! Ника находила любой повод, чтоб только оказаться в пространстве, освещаемом лишь настольной лампой в псевдояпонском стиле да лисьей улыбкой Полины Борисовны. «Берите печенье, – говорила она, и в миндалевидных ее глазах непонятного цвета проглядывала усмешка. – Берите-берите!» Коробка заморского печенья как будто специально пряталась за локоть Полины Борисовны, и Нике, чтобы дотянуться, приходилось невольно задевать его. В одно мгновение успевала ощутить она неизменное качество ткани, скрывающей от посторонних глаз стройное тело мадам.

Потом печенье падало на пол, и Ника неловко извинялась, с третьей попытки от заморских пряников научившись отказываться. Полина Борисовна, отдавая ей папку с бумагами, смеялась зрачками, и Ника часто выдурманивалась из кабинетика в холодном поту.

Как-то, выйдя из здания, она увидела Полину Борисовну, садящуюся в пежо. Ника проводила ее долгим взглядом: шубка болталась на левом плече, красивые светлые волосы были нарочито небрежно собраны в модный пучок, гармонировавший со светло-бежевым цветом машинки, а сумочка, на которой таяли снежинки… Но тут Полина Борисовна обернулась, словно поймав на себе Никин взгляд: «…?» – спросила она что-то, обнажив два ряда отличных, хотя и островатых, зубов, и облизнула сухие узкие губы. Отказаться было невозможно, да не очень-то и хотелось. Вдохнув резковатый запах мужских духов, Ника пыталась выкинуть из головы «чушь», пока мадам вела машинку, но тщетно.

На следующий день, войдя в кабинетик Полины Борисовны, Ника с удивлением дотронулась до прядей ее волос, потом провела рукой по скулам, да и сказала.

– Что ж ты так долго молчала! – покачала головой Полина Борисовна, прыгнула к Нике на колени, и превратилась в жабу.

* * *

Сто семнадцатое ноября

– А если бы черных птиц красили в белый цвет? Вот путаница получилась бы! – написала я черно-белой гуашью по голубому небу.

– С меня так и льет! – печально простучала каблучками по странице Алиса. – Все страньше и страньше!

– Ты – удивительная сказка, – улыбнулась я ей мягкой загогулиной «у», а Алиса неожиданно быстро согласилась: – Да, я – удивительная сказка! Самой с того света перечитывать интересно!

Разве я могу спорить с чудесной потусторонней девочкой из самой лучшей на свете истории? Нет, я расскажу ей другую! Ту, что Мальчишка слушать не станет…

* * *

[Интермеццо. «Г-жа Х и г-н Уй»]

– Сюжет притянут за уши.

– Да она исписалась давно!

– А вам не кажется, что в этом есть определенная интрига?

– В чем – в этом?

– Не кажется. Надуманно.

– А меня проняло.

– Вас и не то проймет.

– Зачем вы так?

– Мы должны объективно освещать современный литературный процесс.

– Что такое объективность?

– А что такое вкус?

– Любая критика…

– …есть самоудовлетворение.

– Душевный онанизм!

– Душевный онанизм – это когда ты вместо того, чтобы путешествовать, смотришь передачи Крылова, вот что такое душевный онанизм.

– Сто раз писали, что Литературная Критика умерла.

– Сто раз писали, что Литература умерла.

– Сто раз писали, что Автор умер.

– Ну да, и кланчики всякие…

– Кланчик, это, кажется, у Пруста, если не ошибаюсь, в…

– Не ошибаетесь.

– А говорят, будто критика создает литературу!

– Никогда не соглашусь! Литература сама себя создает. Как Моцарт, например, мог бы обойтись без монографий, так и литература может обойтись без критики.

– А Моцарт теперь ангажированный композитор!

– Ужасное слово – ангажированный. Жалящее. Жирное.

– Критика, как и литература, всегда разноформатна. Кому-то нравится, к примеру, Яркевич, кому-то – Таня Толстая, а кому-то – Гостева.

– А вам? Вам кто их них больше нравится?

– Мне? Яркевич. Матерится больно изячно.

– А вам?

– Мне никто не нравится, я и себя-то читать не успеваю.

– Между прочим, кое-кто заметил (цитирую), будто «всякий, у кого есть хоть какое-то профессиональное чутье знает, что никакого кризиса в литературе не существует, потому как зачем говорить о кризисе, раз печатают такие замечательные тексты?»

– Но для кого эти тексты замечательны? Кто их замечает?

– Вся литературная тусовка зависит от СМИ. Пи-ар-р-р-р…

– Чего?

– Книга, входящая в потребительскую корзину…

– …равно как и выходящая из нее…

– Критик должен быть прежде всего наблюдателем!

– И не гордиться, что уже ничего не читает.

– И не заниматься самовыражением.

– Это еще почему?

– Да потому. С той же музыкальной критикой сравните.

– Я не профессионал в этой области.

– Музыкальная критика – это вообще жопа.

– А вот Борис Асафьев…

– Полно-те!

– «Музыка – искусство интонируемого смысла», вот вам и Борис Асафьев. Смысла, понимаете? Даже музыка! А что уж говорить о слове?

– Решительно не нужно говорить о слове!

– Это напоминает Хармса.

– Почему так сложно пробиться новому? Да потому что представление о литературе у большинства людей ограничено школьной программой!

– Критика разных направлений – Северный и Южный полюса.

– «Критика», «критика гламурная», «критика младофилологическая»…

– Плавали, знаем…

– Критика всегда была, есть и будет лишь довеском всякого искусства!

– И это-то больше всего и раздражает работающего в столь неблагодарном жанре. Кому же хочется быть довеском?

– Не думаю, что кто-то воспринимает себя как «довесок»!

– А вы? Вы воспринимаете?

– Я – нет.

– А что там с «единым полем» литературной критики?

– Какое поле, я вас умоляю…уже давно нет «единой литературы»…

– Тот, кто любит Улицкую, едва ли полюбит Сорокина.

– Здрасте! Первый раз в первый класс.

– А у меня внучка в первый класс, кстати, должна пойти.

– Вот и учите ее читать нормальные тексты.

– Какой вы сегодня язвительный!

– Я всегда язвительный.

– Стоп-стоп-стоп! Мы же собрались обсудить журнальный вариант ПОВЕСТИ БЕЛКИНОЙ, напечатанный в «Толстяке».

– Белкина – даровитый автор, но ей нужно работать над собой.

– Хм, всем нужно работать над собой. В том числе и печатающимся в «Толстяке».

– Шизоидный текст, хотя сама Белкина, как и ее героиня, шизофренией вроде бы не страдает. Меня этот роман раздражает. Рецензия соответствующая.

– Вы пишите, что ее произведение «очень женское». Что-то я не заметила. Да и как тогда должен писать мужчина?

– В вас, сударыня, говорит гендер.

– Вы бредите, но спорить я с вами не собираюсь. Почитаем газетки-с.

– Почитаем-с…

– Если бы текст Белкиной был написан в годы перестройки, то стал бы сенсацией. А сейчас читаешь, и предугадываешь.

– И что же вы предугадываете?

– Да всё.

– Не верю! – входит с криком Станиславский, сметая на своем пути всё и вся. – Не верю!

Критики – в том числе г-жа Х и г-н Уй – поджимают хвосты и прячутся под диван. Константин Сергеевич наливает из штофа водочку, выпивает, закусывает, опять наливает, выпивает, закусывает, повторяет те же действия в третий раз, и уходит к себе через балкон. Критики потихоньку выползают из-под дивана и, озираясь, тоже наливают себе водочки. Дискуссия завершается.

* * *

Cто восемнадцатое ноября

В гостиницах все чужое, а ухоженные домики с палисадниками напоминают слайды. И – красные черепичные крыши, ни на одной из которых не живет Карлсон. «Чи можэ ми пани поведжечь як дойщчь до пляцу?» Выжженная когда-то столица стреляет теперь анютиными глазками, в набережную сразу влюбляешься (города с набережными, за редкими исключениями, д р у г и е), а готические конструкции не отпускают еще долго, не считаясь с кастрированным: «Выежджамы ютро»: виза – упс… Итак, выежджамы ютро. Из ценных вещей – отсутствие мыслей.

…

– Нора – это место, где лежат твои вещи до следующего переезда, – говорит слишком громко.

– Нет, нора – это место, где кроме нас никого нет, – говорит слишком тихо.

– Кукольный дом, – говорит Нора слишком быстро и отворачивается.

А у нас с Мальчишкой: и дом, и нора, и бабок-Ёжек целый мешок! «Только пантеры не хватало», – подумала я, и прикусила язык: усатая морда уже дышала мне в затылок.

* * *

[ПАНТЕРА ТАВРИЧЕСКАЯ]

«Южная оконечность Великой Степи – р-р-р-раз, северная часть Средиземноморья – р-р-р-два, субтропики ЮБК – р-р-р-три. Еще что-то… р-р-р…» – она с недоверием в который уж раз косилась на разбросанные прикрытия плоти, и как-то невесело закидывала то одно, то другое в дорожную сумку.

– Шурмен ка йа виссабон! Ламенска тана виногальдо доменте! Парамиз шассон де ву бижу! Спрайтиш калченштреххен зи марф! – набросили на нее шарф слов, пытаясь затянуть на шее.

– Т-с-с, – скинула она горсть букв. – Т-с-с!

Она подошла к шкафу, и, достав из его чрева потрепанный том «Мифов народов мира», о существовании которого никто, кроме нее, уже не помнил, раскрыла: зеленоватые бумажки обожгли узкую ладонь. Она положила их на дно сумки, потом, взявшись за тонкое кашне, мечтательно потянулась, а через секунду поджала одну ногу, будто цапля, однако медитации не получилось:

– Де ла мюн! Партоничельсе карамисо! Тун-тун яхо сан! Лвапендремозо торквенчесло! Бат инстиглиш ворумен куд би чин! Зоймахерр гонештут!

– Т-с-с! – она покачала головой, снова стряхивая с себя что-то. – Т-с-с!

– Вон ит биге! Ласт вукрсандавито! Изщигликурсен мойо! Турунхаузен вальтшнапсе! Дарблюммер хайсе вуннекракеншмайн! Эолло пинсо капитоленте! Що го бо уж то ви натпа!

– Т-с-с, т-с-с… – отбилась она, отработанно увернувшись.

– Кур де при винте! Фане блюмерсанте! Компорамиссимо! Херугвинато каматабука! Цекута канария! Бомплежеон форвинтека! Энд каф энд каф энд каф энд каф…

– Т-с-с, – она прижала палец к губам и, хлопнув дверью, вышла.

Поезд – только предлог, думает она. Как «в», «с», «и»… Предлог, чтобы не возвращаться. Ощущение. Одно сплошное ощущение. Дынная сага. Авантюрный аквамарин. Движение. Комбинации узоров. Мыслеотточия. Мозаика переплетений. Хастыбаш: «больная голова», с татарского, – слышит она. – Летайте самолетами, пока не разобьетесь.

Бежала долго, не желая понимать ни одного их слова: на улицах же говорили именно так – дольше, чем я могла предположить. Громче, чем могла перетерпеть. Поэтому всё. Поэтому и оказалась в домике у горы: его обвивали инжир и виноград, а рядом пристроились слива и кипарисы. Я не купалась, довольствуясь, так скажем, видом сбоку. Я приехала к морю, как приходят в Театр Кабуки невежды, не понимая элементарной цветовой символики. Мне нужен был только воздух. Воздух и вид из окна. Воздух и вид, чтобы не.

Я ни с кем не разговаривала. Я дышала да ложилась спать раньше, чем затухал чей-нибудь вечерний мангал – ложилась рано, чтобы встать с рассветом и смотреть на море. Сбоку: я ни разу не зашла в воду.

Однажды вечером я обнаружила на веранде невиданных размеров пантеру. Какое-то время мы сидели молча, разглядывая друг друга. Я видела ее пронзительные глаза, уши-локаторы, вздрагивающие при малейшем шорохе, шикарную черную шубу и острый коготь, торчащий из бархатной подушечки, удар которой… Пантера прервала молчание первой:

– Ты думаешь, будто сможешь убежать от того языка? – она грациозно прыгнула в шезлонг. – Думаешь, найдешь здесь покой? – она словно смеялась.

– Не знаю, – ответила я, потому как действительно не знала. – Во всяком случае, с тобой я вполне сносно обхожусь без словаря, а там … – там без него никак!

– Придется занести тебя в мою черную книжечку, – проурчала пантера, и ловко достала откуда-то из-за спины нечто в черном кожаном переплете, на котором красовалось серебряное тиснение – вот только разобрать надписи я не смогла.

– А что это за… книжечка? – поинтересовалась я, не испытывая, как ни странно, большого любопытства.

– О! – только и проурчала она. – О! В книжечку я впишу сегодня твои желания, касающиеся следующего воплощения. Ну, ты понимаешь, о чем я. Не всем так везет перед тем, как. Ты же понимаешь… – повторила пантера, плотоядно заурчала и повернула голову в сторону моря: оно было чертовски красиво, мо-ре… – Желания на предмет расы, пола, страны, родителей… Сегодня ты держишь в руках Сансаркин круг! – с этими словами пантера бросила мне обыкновенный надувной круг с надписью на одной стороне «Не допустим падения курса ру…», а на другой – «…бля».

Я положила Сансаркин круг на землю и спросила:

– Почему ты пришла ко мне?…

– Не задавай лишних вопросов. Карму выбирай, пока солнце не зашло. Другая б на твоем месте давно… – с этими словами пантера открыла книжечку и, сладко зевнув, перевернула страницу, обнажив девственно-чистый, нежнейший пергамент. – Хочешь денег? славы? любви? Что хочешь, то и будет. Попозже. В следующей жизни. Стопроцентная гарантия.

– Другая бы на моем месте и в море купалась… Ладно, погоди! И во сколько же ты оцениваешь столь интимную услугу? – как будто во сне, продолжала спрашивать я пантеру.

– Сегодня рекламная акция. Я же говорю, тебе повезло! Обычно перед тем, как должен умереть кто-то, интересный мне с точки зрения потенциала, я прихожу к нему и делаю предложение. Ну, вот как тебе сейчас. А так как ты… Ну, ты понимаешь… – пантера как будто смутилась, – в общем, нет времени объяснять. Это твоя единственная возможность пожить в нормальных условиях и в нужном окружении, – пантера ударила хвостом по земле, подняв пыль.

– И скольких ты осчастливила? – поинтересовалась я.

– Немерено, – оскалилась пантера и, достав «Parker», принялась с необыкновенной ловкостью крутить ручку в лапах. – Поторопись, солнце заходит, мне нужно успеть… – она подняла глаза к заляпанной жиром лестнице в небо.

– Не хочу, – выдавила я.

– Ты что, сумасшедшая? Упустить такой шанс! – пантера смотрела на меня как на больную. – Второго раза не будет – второго раза не бывает в принципе! Ты опять будешь гнить, и… Если б ты только знала… – в глазах ее читалось неподдельное сожаление.

– Ты не поняла, – остановила я ее. – Я просто не хочу больше рождаться. И вообще – ничего не хочу больше: ни денег, ни расы, ни пола… Ни камнем, ни деревом. Ни собакой. Ни-кем. Ни-че-го, понимаешь? Ты можешь записать в свою книжечку именно это? Я больше никогда не хочу рождаться! Я хочу быть ничем. Пустотой. Это возможно? – в глазах стояли, разумеется, слезы.

– Х-м… – пантера с искренним интересом посмотрела на меня. – Вообще-то, в рекламной акции нет такой услуги. Но бывают еще и спецпредложения; нужно поискать в архиве… Однако ты первая, просящая о подобном в этом месяце. Может, еще передумаешь?

– Шурмен ка йа виссабон! – заорала я. – Ламенска тана виногальдо доментне! Парамиз шассон де ву бижу! Спрайтиш калченштреххен зи марф! Де ла мюн! Партоничельсе карамисо! Тун-тун яхо сан! Лвапендремозо торквенчесло! Бат инстиглиш ворумен куд би чин! Зоймахерр гонештут! Вон ит биге! Ласт вукрсандавито! Изщигликурсен мойо! Турунхаузен вальтшнапсе! Дарблюммер хайсе вуннекракеншмайн! Эолло пинсо капитоленте! Що го бо уж то ви натпа! Кур де при винте! Фане блюмерсанте! Компорамиссимо! Херугвинато каматабука! Цекута канаррья! Бомплежеон форвинтека! Энд каф энд каф энд каф энд каф…

Последние лучи солнца медленно исчезали за верандой. Душистый воздух убаюкивал. Незваная гостья таяла у меня на глазах. Когда солнце спряталось за море, я увидела, как Пантера Таврическая, – а именно так ее звали (я прочитала это на листике пергамента, вырванном ею из книжечки), – прыгнула на крышу соседней дачи. Дама в черном резко ударила хвостом по шиферу, и в последний раз улыбнулась мне: странно, я никогда не видела ее больше – ни на Том, ни на Этом.

* * *

Сто девятнадцатое ноября

О сне: Если бы можно было спать по четыре часа в сутки, на буквы оставалась бы целая жизнь, а так – огрызок.

О деньгах: Наша нора стоит (в скобках – шестизначное число) чужих зеленых. Так в тексте появляются социальные мотивы, но так же быстро и уходят: топ-топ-топ. Пока!

О несовершенстве: Вечный Жид, вечный быт, но особенно – быт – гора времени в мусорном ведре, годы странствий по обшарпанным кухням; ничего, кроме усталости.

О звездах: о звездах не надо писать, на них бы только – смотреть. Они собираются в созвездия, как птицы – в стаи, как приматы – в стада, влюбленные – увы, в параллельности. До звезды, даже самой близкой, за всю жизнь не долететь. Говорят, Солнце – звезда, а арбуз – ягода? Звезды кажутся холодными, но это не так. И вообще, «не так», или только кажется? «Не звезди».

О буквах, буквах, буквах: с ними-то и роман. Чтоб у й т и относительно спокойно. Без сантиментов. Пресловутой нереализованности. Б у к в ы: то самое чувство, будто ты не подал нищему. Или подал. В любом случае, неловкость. За то, что разбрасываешь сокровища на все четыре. Б у к в ы: неловкость жонглера, заметная лишь ему. Маленький цирк, в который водишь сам себя. Неловкость двух солнц: родного и сводного – в ловкости жизни и слога.

О тумане: позавчера за окном – молоко. Ничего нет за окном – ни домов, ни деревьев, одно молоко! Как лет десять назад – из другого окна: ни домов, ни деревьев, одно молоко.

Но отменяют самолеты, у них на туман аллергия, поэтому у меня – тоже: я-то – жду.

После Страны Чудес – опять и снова:

– О Мышь! Не знаете ли вы, как выбраться из этой лужи? Мне так надоело плавать здесь, о Мышь! – сказали мы с Алисой: ведь мы понятия не имели, как обращаться к мышам!

Но Мышь молчала, и б.-у. – шный возлюбленный молчал, а лужа от этого не уменьшалась. Тогда я подумала, что, для начала, нужно просто сделать что-нибудь не так. Например, испортить паспорт – и получила три года (условно).

* * *

[Три года брака /условно/]

Сначала заключили контракт. О, тогда «брак» еще был безусловен, хотя и странен – будущий Сосед По Времени обязывался писать мне по сонету в неделю, иначе соглашение оказалось бы расторгнутым. Потом сонеты потеряли свою свежесть, потускнели, и я поручила Соседу акростихи – те самые, что высвечивают имя по вертикали.

До сказочных цветочков мы так и не дошли. А дети плачут – ягодки, блин!

Быть может, говорит, я плохая мать. Или не очень мать. Так себе мать. Впрочем, дети ее обожают – наверное, именно потому, что «не очень» и «так себе».

Больше всего она ценит, разумеется, свободу. Ну, а «ягодки» – что с тех? Памперсы-сопли-расходы… Глазки, конечно, да, пальчики, «ма-ма» – да, да, все она проходила, но никогда ее это по-настоящему не задевало, не трогало, не трясло (ее выраженьице).

– Я всегда относилась к детям как к растениям, – напоминает. – Поливала, ухаживала, чтоб, не дай бог, не засохли; вносила удобрения во избежание рахита… Боже! За что ты дал мне их? Они спят сейчас в маленькой комнатке, даже не подозревая, насколько условны!..

…

– Госпожа Обвиняемая, что Вы можете сказать в свое оправдание?

– Я? В оправдание? Ненавижу оправдываться. Всегда ненавидела. Говорят, в этом есть бесценная доля инстинкта самосохранения. Я желаю сохраниться! – кричу Им.

– А судьи кто? – спрашивает по привычке «обличающий» классик.

Молчу, потупившись. Я уже не в том возрасте, чтоб…

– Чтобы что? – снова спрашивают ОНИ.

Уворачиваюсь от удара.

Мне стукнуло тогда. Стукнуло. Не важно, сколько. Важен сам факт, сам процесс стука. Застукивания. Как будто я играла с жизнькой в салочки и вот, наконец, та «осалила». Догнала, поймала за хвост, схватила за жабры. Прищемила, короче.

– А не пора ли тебе… – начала, было, Она.

– А не пошли бы Вы… – предложила я Ей, и тут же получила по башке: ой-ой-ой, ай-ай-ай…

Дама же, не привыкшая к дерзостям, разозлилась и, решив меня проучить, загнала в угол с паутиной. О, как там было темно и неприятно, бог мой! Как тоскливо, как безнадежно!

– Хорошо ли тебе, девица? – поинтересовалась Дама.

– Хорошо, – выдавила я слово, словно остаток пасты из засохшего тюбика.

– Тепло?

– Тепло!

– Ну, тогда еще разок, – усмехнулась Дама.

На этих словах что-то подбросило меня сначала вверх, затем пригнуло низко-низко, и только потом уж зашатало из стороны в сторону. Измученная, но не сдавшаяся (кому? чему?), я встала на четвереньки и огляделась.

Итак, я находилась в некоем пространстве, из которого необходимо было выбраться. Помимо него существовало, соответственно, еще одно – то, в которое предполагалось попасть, чтобы сохраниться как вид. Увы, требовался пропуск, а я не знала, в каких заведениях выдают такие штуки, и есть ли они вообще, эти заведения. И где.

…

– Госпожа Обвиняемая, говорите по существу, не прикрывайтесь псевдолитературными излишествами! Что Вы можете сказать в свое оправдание? Что?

Я растерялась. Я давно не прикрывалась излишествами, тем более псевдолитературными. Я просто так говорила. Речь моя текла легко, без надрывов и надломов, без намеков скользких или прозрачных – я жила, дышала именно в этом ритме, и ни в каком другом. Что я могла сказать Им в свое оправдание? Что?

– Госпожа Обвиняемая, Вы намеренно отходите от темы! Говорите по существу! – прогремели Они. И снова – соль, соль, соль… Тонны грязной соли на мое кровоточие…

Мое существо всегда противилось Их существованию. Я замолчала, а потом расхохоталась – вульгарно так расхохоталась, будто находилась не в Зале суда, а на собственном эшафоте, выполненном по спецзаказу модным дизайнером: штучное исполнение.

– Госпожа Обвиняемая! Вы признаны дееспособной и вменяемой!

…соль, соль, соль, сплошная соль! Всю жизнь – одна сплошная соль вместо имбиря и корицы!

«Я – ломаная линия, нанизывающая на себя пестрые слова, тугая леска, колючая проволока! Я – бельевая веревка, приговаривающая шею героини к ежедневному повешению! Идеальная пропорция хромоты и изящества, ужаса и чуда, распущенности и целомудрия – да я только претворяюсь мертвой! Направо пойду – Свободу потеряю. Налево – буквы забуду. Назад оглянусь – сгину».

ОНИ всё смотрят своими сальными: им, конечно, нравится мое тело. Разглядеть кое-что еще ОНИ не в состоянии. Я для них – гей, не раскаявшийся в «дезориентации».

А Черная курица, тем временем, прохаживается по Залу суда, забывая оставить мне волшебное зернышко. Пока я не знаю, смогу ли сбежать. Но только пока.

– Госпожа Обвиняемая! Суд признает вас виновной во всех смертных, а также в грехах средней и легкой тяжести. До конца дней вы будете лишены Свободы, если не измените хода ваших мыслей. До конца дней будете лишены букв, если не отыщите правильного сюжета. Однако у вас есть одно смягчающее обстоятельство: вы еще мыслите и, следовательно, хм, существуете. Суд приговаривает вас к трем годам брака (условно) с тем, чтобы вы выполнили предъявленные требования. В противном случае вас ждет чрезвычайно болезненная кончина и пытки (посмертно). Ваш муж уже ожидает вас: можете проследовать к нему прямо сейчас.

«Курочка, курочка, скажи на ушко, как тут быть, что поделать? Помоги, научи, уж я тебя отблагодарю! В чем провинилась я, что хотят они сгноить меня заживо? Что сделала, чтоб так надо мной измывались? Что совершила, чтоб дали мне ТРИ ГОДА БРАКА УСЛОВНО?! Чернушка, одари зернышком, защити, унеси, спаси! Век не забуду доброты твоей…»

Черная курица расхаживает по Залу суда; ее никто, кроме меня, не видит-не слышит.

– Не хочу-у-у-у-у! – вот он, муж: на пороге.

Суженый, ряженый, свадебкой загаженный… Муж глядит настороженно на моих конвоиров: он еще не знает, нет-нет, не знает, что…

О, чудесный перформанс! Презентация реального совокупления! Всеобщая медитация на коитусе! Народу – тьма-тьмущая: все записались в соглядатаи – как пропустить зрелище? Свадебка-то пышная: в платьице траурном, в костюме женильном, с кандалами золотыми! Как невеста хороша, как свежа, так трогательна! А как трепещет! А как ресницы дрожат! Молодых показывают по всем каналам: «ВСЕМ-ВСЕМ-ВСЕМ! ОТ ХАЛДЕЙСКОГО ИНФОРМБЮРО!..»

Гостей и не сосчитать, скатерок самобранных – то ж, подарков дорогих – страшно сказать! Жених весь в красном, на лице маска с прорезями для глаз. Невеста – в черном, грудь обнажена: клеймо так и «горит». Дамы делают вид, будто отворачиваются, господа любопытствуют, а невесте хоть бы хны: идет себе, глазами сверкая, – того и гляди, взлетит! Среди приглашенных, опять же, пересуды – кто такая да откуда взялась, а она, знай себе, вышагивает! Пониже спины у нее хвост, словно у крысы – так она этим самым хвостом и размахивает, пыль гоняет; а жених-то ее всё к возвышению подталкивает – ближе и ближе, ближе и ближе… И вот уж на ложе кладет, уж на глазах у всех платье срывает: а невеста-то – горбунья морщинистая с грудями отвислыми, на левой – клеймо то самое… Жених как отшатнется, а она – в смех: и хохочет так молодо! Он, не дурак будь, за хвост ее, и – голову на пень. Топор занес: лезвие острое на солнце так и блеснуло – хвать! – покатилась голова прямо в корзину: губы только что-то шептали… Народ ахнул – и давай по новой закусывать: не пропадать же добру, вон сколько пирогов напекли. А как закусили, так с неба голос невесты и раздался – слов только не разобрать, крик один. И Курица черная над столом пролетела – шух! – только ее и видели…

А как исчез крик, так и проснулась: смотрю – супружник мой новый по щекам бьет, водой поливает, в чувство приводит. В новую, bla-bla, жызнь, зовет: так и пошла.

Итак, жызнь приобретала «новые краски»: иные. Более-менее тусклые, ведь Суд постановил: а) покаяние; б) остепененность; в) замену старой, родной, кожи, на новую, неродную; г) слияние с биомассой.

Суд обещал за это: а) сохранение существования; б) материальные дотации.

Суд не учел одного: их клятвы на Несвященной Книжонке мало трогали меня – так «клясться» могла я ежедневно… Я только выжидала момент, чтобы сбежать. «Вон! Вон, сука!» – я хлестала себя по щекам, болезненно реагируя на детский плач, доносящийся из маленькой спальни: выродки не давали покоя ни днем, ни ночью – все три условных. Лишали последнего: времени, и тогда я уже не подходила к ним. Не брала на руки. Не отзывалась на плач. Иногда, правда, жалость пересиливала – вероятно, это было именно жалостью, но никак не любовью: так бывает.

О, ОНИ убивали меня целенаправленно. ОНИ дали мне всё из того, что я больше всего ненавидела и чего пуще смерти боялась. Расквитались сполна: забрали меня у себя самой. ОНИ отправили меня не только «в дом», но и «на работу». Чтобы я чувствовала себя полноценной женщиной, способной не только к репродукции. ОНИ выписали мне пропуск и начислили жалованье, навязали разговоры о витаминах, корпокультурку и кое-что еще. О, ОНИ не убили меня сразу! ОНИ оказались куда более жесткими, чем я предполагала – то и дело отрезали от меня по малюсенькому кусочку, готовя пикантное лакомство: лакомство из моих кровоточий, приправленных корицей, – я так любила ее в детстве! ОНИ заставляли меня покупать контрацептивы, читать профессиональную литературу и постоянно ходить: куда-то, зачем-то, всегда! Приучили не делать главного.

А еще… еще я никак не могла простить себя, и ОНИ были здесь уже не при чем. Я боялась – оказывается, всю жизнь я просто боялась жить так, как хочу.

– Как ты хочешь жить? – спросила меня однажды Муха, пролетающая мимо: ее прозрачные крылышки сверкали на солнце.

– Не улетай! Пожалуйста! Не улетай, останься со мной! Видишь, Черная курица не смогла помочь. Или не захотела… А, может, я не заслужила? Не заслужила счастья?

– Какого именно? – уточнила Муха. – Смотря что понимать под счастьем.

– Свободу и Любовь. Любовь и Свободу. Я не знаю, что для меня важнее – ведь, когда нет Любви, Свобода болеет; когда нет Свободы – болеет Любовь, – пробормотала я что-то вроде этого.

– Но у тебя есть дети! Ты совсем не любишь их? – удивилась Муха.

– Какие же это дети, Муха! Неужели ты не видишь, что это два трупика?

– Но у тебя же есть муж! Неужели ты совсем не привязана к нему?

– Какой же это муж, Муха! Неужели ты не видишь, что это заводная кукла?

– З-ж-з-ж-з-ж…Но у тебя же есть дело!

– Какое же это «дело», милая Муха? Разве не видишь ты, что всё это – одна сплошная дырка от бублика?

Муха присела на мое плечо:

– Чего ты действительно хочешь? Скажи, не бойся! Я, конечно, не Золотая рыбка, но…

– Я хочу быть собой, Муха, – сказала я, и – слезы, слезы: известный сценарий.

– Это очень легко устроить, – сказала Муха, и посадила меня на прозрачные, сотканные из Семи чудес света, крылышки: о, они отливали всеми цветами радуги!

– Как? Куда? – удивлялась я легкости своего тела. – Куда? Как? – недоумевала, нащупывая за спинкой крылья. – Это на самом деле? Это навсегда? Ты не обманешь? – не верила я.

– А как бы тебе хотелось? – Муха смотрела на меня пристально, словно оценивая.

– Мне бы хотелось.

Я иду по разделительной полосе дороги в направлении церкви: моя земная гостиница рядом. Церковь окружена проститутками – это их место. Они и не подозревают, насколько здесь нет вестей от Бога. Они влюблены в своих сутенеров! Да они только претворяются монашками!

Кто они – эти люди? Я никогда не говорила на их языке. Никогда не могла продеть полено их нитей в свое игольное ушко. И все-таки я вышла. Свобода показалась хрупкой, почти нереальной – особенно в присутствии острокрылой подруги, говорящей на одном со мной языке.

Три года условно… Что это такое по сравнению с обретенной случайно мечтой? Да: я, как будто, свободна. И, кажется, счастлива.

* * *

Сто двадцатое ноября

Как-то не так: солнце вместо дождя, молочный шоколад вместо горького, книжные серии вместо книг, etc. Я вышиваю заявление стандартными капельками крови. Я – раба божия Машина, запрограммированная на страдание и улыбку (порядок произвольный). Я – хруст остехондрозных айболитов, добровольно сдающих арендатору собственный мозг. Я – заключенный в рамки восьмичасового ежедневного квадрата Ветер/Дракон/Принцесса.

Я?…

Амнистии не предполагается. Каждый день, за исключением шестого и седьмого да четырех недель реанимации, я должна быть антикоррозийна, морозоустойчива и водонепроницаема. Мне надлежит носить униформу (костюм, сожаления во внутреннем кармашке, продолжение следует) и туфли с закрытым носом. В качестве компенсации – каппучино и энная сумма в конвертике.

И вот из-за этого конвертика… Впрочем, хандрю… хандрю, да. Странная, вязкая слабость. Все время в сон клонит, а уснешь – сны дурацкие. Не спать! Не то запросто в ящик сыграешь.

* * *

Сто двадцать первое ноября

…тут нашей странной истерии приходит конец – пишущий убирается ко всем чертям, а я, выругиваясь облегченнно, отправляюсь в кровать, надеясь, что дальше искушенный читатель все додумает сам, перенесясь в июль 1862-го на Темзу: там он непременно увидит лодку, в которой г-н Кэрролл оживленно рассказывает что-то трем очаровательным маленьким леди, а также познакомится с Белым Кроликом, испуганной Мышью, Мартовским Зайцем, Королевой, Герцогиней, Чеширским Котом, Черепахой Квази, Грифоном и…одно было совершенно ясно: я-то тут не при чем!

Наверное, так сходят с ума. Это же так легко: сойти «с». А мне просто необходим одушевленный предмет.

* * *

[Одушевлённый Предмет Первой Необходимости]

Живу два раза в неделю по две столовые ложки. Чайные съёжились. На сморщенные климаксом шеи похожи стали. Десертных нет: нет самого десерта. Приходится пользоваться тем, что имеется. Избегать длинных предложений. Говорить с паузами. С точками. И снова: юзать, что есть.

– Эй, ЧТО есть? Э-эй! Э-ге-гей!

Чок-молчок. Ноль целых, ноль десятых. Чтобы жить два раза в неделю по две столовые ложки, нужно, чтобы чайные непременно съежились. Тогда не будет выбора. Тогда исчезнут лишние знаки. Если те, конечно, бывают лишними. Если те, конечно, вообще бывают.

Как-то пошла на рынок. За чем-то Второй необходимости. Потому что Первой никогда не было. Или почти никогда. А на самом-то деле хотелось именно Первой. Что вам еще?…

Так вот. Хожу, значит, между рядами, хожу, прицениваюсь, выспрашиваю: «А сколько этот предмет? А у него необходимость какая? Ах, Вторая? Нет, не нужно!» – «А этот почём? А необходимость какая? Третья?! Что, я так похожа на идиотку?»

В общем, ничего не нравилось мне, да и Первой необходимости опять не оказалось на всем рынке. Я, конечно, приказала себе не расстраиваться, а чтобы занять руки, купила малосольных огурцов, и пошла домой. И только картину эту представила – ну, как сижу на полу да огурцы-то ем – тут и окликнули:

– Стой, Моя Покупательница! – и что-то словно побежало за мной. Но как будто это что-то – подталкивали, как будто оно шло ко мне насильно, против воли. Что ж! Я обернулась и не поверила глазам. Напротив меня стоял он, долгожданный – Одушевленный Предмет Первой Необходимости: долговязый, прозрачный, рыльце в пушку. С его шеи свисал длинный пестрый шарф из тонкой шерсти.

Потрогав Предмет, я улыбнулась. Да, все было именно так, правильно: широкополая шляпа над невидимым лицом, перчатки на невидимых руках, ботинки на невидимых ступнях… Чтобы лишний раз убедиться в том, что Предмет н а с т о я щ и й, я сняла с него перчатку и дотронулась до пальцев. Предмет неуверенно пожал мою руку, а потом достал из нагрудного кармана карточку с кодом: «09-775-НЗ» – заметила я номер.

– Сколько я должна заплатить и почему ты не продавался раньше? Я столько раз хотела тебя!

– Очень нестабильная рыночная ситуация, Моя Покупательница! Но разве стоит говорить об этом? Я хочу поскорее сделать то, что должен сделать. Плати вон тому скорее, и…

Не дослушав, я направилась к толстому ушастому дядьке, у которого покупала похожий предмет в прошлый раз.

– Отменный экземпляр! – сказал он, пересчитывая деньги.

– Сколько продержится? Надеюсь, не как тогда – две недели?

– Побойся чёртушку! В уме ли? Да на нем пахать можно!

– Не для пахоты беру… – сказала я и, подцепив Предмет за невидимый, но реально существующий локоть, пошла жить дальше – а что оставалось делать после того, как меня выродили?

Зайдя в мой дом, Предмет тут же направился в кухню и уселся на пол.

– Ты живешь одна, Моя Покупательница? – грустно спросил он.

– Когда как, – вяло ответила я. – Во всяком случае, мне не бывает одиноко.

– Сколько предметов здесь перебывало? – он задавал слишком много вопросов, но тогда это почему-то не раздражало меня.

– Здесь бывали даже предметные пары! – рассмеялась я. – Но тебя это не должно касаться. Всё, что ты должен делать, это…

– Я знаю, – Мой Предмет опустил невидимую голову. – Я знаю, что это должно произойти, Моя Покупательница! Надеюсь, это случится в момент моего…

– Не бойся, – я дотронулась до плеча Предмета. – Так будет лучше.

Он не спросил кому, но со странною, почти блаженной улыбкой, начавшей проявляться на лице, прошептал аmen.

…Я долго гладила Предмет по голове. Он действительно был одушевленным: у него имелось н у т р о, впрочем, как бы отдельно. И он читал Батая и Брега Эллиса, а не только Мураками с Эко, хотя Мураками с Эко не виноваты в том, что их все знают. «А Батай с Эллисом виноваты в том, что их знают не все?» – спросил он стену, и потихоньку начал испускать дух: ведь чем нежнее гладила я Предмет, тем меньше духа у него оставалось.

Мы сидели так долго-долго – в кухне-пустыне, на полу. Мой Предмет продолжал испускать дух, я же наполнялась жизнью. Лишь одно тревожило – раньше процедура эта не вызывала столько эмоций. Сейчас же ряженые прыгали перед глазами и строили рожи. Показывали языки. Издевались. Я протерла глаза, и ряженые исчезли. Эмоции – топ-топ – ушли. Но не Предмет, по-прежнему испускавший дух. На моих руках. Мне в руки (правая подача!). С моей же легкой руки. А что ему оставалось после того, как его выродили?

Я пыталась забалтывать Предмет, чтобы его не тошнило на пол. Ведь, если вовремя заболтать, не стошнит. Я подумала, что самыми оптимальными будут разговоры о финале, и, начав таким образом с героических финалов бетховенских симфоний, плавно перешла кj Второму закону термодинамики. «Был такой ученый, Клаудис, – сказала я. – Он говорил, будто с течением времени наша Вселенная придет к состоянию с максимумом энтропии, то есть, наступит…» – «Тепловая смерть», – перебил меня мой Предмет, став почти невесомым. Во всяком случае, я не ощущала его прикосновений. «Но другой человек, Больцман, в качестве контраргумента придумал другое», – жарко зашептала я, вбирая в себя всё больше его нутра. «Какой?» – еле слышно спросил Предмет невидимыми губами, и мне на секунду стало его жаль. Я с трудом взяла себя в руки: «Он говорил, будто в этом процессе будут существовать отклонения от основного состояния, флуктуации», – и все же, забалтывая Предмет, мучалась я необычайно. – «А что, если перекинуть Второй закон термодинамики и все его флуктуации на нас? – из последних сил сказал мой Предмет. – Что ты скажешь по поводу отклонений от маршрута?» – «Т-с-с!» – замахала руками я, и выпила из него всё нутро – тихо-тихо.

На цыпочках.

Сквозь игольное ушко прошла.

Наутро тошнило. Я думала, тепловая смерть, завещанная ученым-преученым Клаудисом, – не столь отдаленная штука. Внутри будто поселились тысячи солнц – они-то и жгли, сжигали плоть.

Было чертовски обидно. Ей-ей! Заплатить кучу денег, забалтывать Предмет весь вечер, провести ужасную, кошмарнейшую ночь, чтобы проснуться утром и обнаружить, что новый ливер нутра не прижился? И кому жаловаться? Торговцу? Он имеет несколько сотен предметов в неделю, и не дает никакой гарантии… Ведь только месяц назад я взяла предмет, и что же? Его нутряного ливера хватило на семнадцать дней! Тогда как я рассчитывала минимум на полгода! Конечно, покупая на нутряном рынке предмет, выращенный в искусственных условиях, не получаешь абсолютной гарантии качества – лишь нюх, чутье избавляют от, так скажем, «подводных камней». До последнего момента везло. И вдруг… второй раз подряд т а к о е!

Кусая локти, спустилась я в подвал, волоча за собой бездыханную чурку – то, что еще вчера было Одушевленным Предметом Первой Необходимости, обратилось в мертвого Буратинку, чей нос больно колол мой бок: узкое платье затрещало, бесстыдно выпятив перед деревянной мертвечиной кусок полуживой человечины. Сморщив нос (в подвале пованивали сотни Буратинок, накопившиеся за годы), я доковыляла до ближайшего угла и швырнула Предмет. Оно шлепнулось на трупики бывших в употреблении предметов, больно шлепнулось, как мне показалось, ударилось и затихло. Я не могла объяснить, почему предмету было больно. Да и что я могла объяснить после того, как меня выродили?

– Нет, я не понимаю! – Чего, чего ты не понимаешь? Что тут не понять? Приехала из своего Кукуева, так и молчи! – Я не понимаю, каким образом нутро… – Не грузи. Скоро и это придет в провинцию. Это пока всё кажется нереальным, но здесь, в Адеграде… – В Адеграде и так бешеные цены! А теперь еще и нутро продают! И сколько стоит сменить старый ливер нутра на новый? – Ты не поняла про ливер. И про нутро тоже. Как же вы в своем Фигово живете? – Расскажи. – Понимаешь, у каждой анимы есть свой ливер. Как и у тела. Но ливер анимы особый. – Особый? Ливер анимы? Никогда не слышала… – Да, особый. Потому что в ней есть «центр», «ядро», понимаешь? Оно вечно. А есть еще оболочка – то, в чем это «ядро» содержится. Ну, как драгоценный камень в оправе, скажем. Но оболочка анимы – или нутра, как угодно можно назвать, – изнашивается, в результате чего и начинается распад тела. Чтобы предотвратить его, нужно новое нутро. Нутро души. Ну, что-то вроде пломбы в зуб, хотя зуб и не вечен. – Так ты вот о чем… – А когда у нутра появляется новый ливер, или оболочка, заменяющая старую еще при ее существовании, распада тела не происходит и человек не стареет. Понимаешь? – Не стареет? – Не стареет. – Но, получается… – Да. Получается. Человек, заменяя ливер нутра на новый, может жить в одном теле: ему нет нужды умирать, чтобы выжатая, как лимон, за одну жизньку прежняя оболочка вырядилась в новую. Нет! Теперь, исключительно благодаря имплантантам, реально всё! – Но как же сами… сами имплантанты? – Не грузи, сестрица. Скоро и это придет в провинцию. Это нормально для Адеграда. Ты понимаешь? Нор-маль-но!

Кажется, она все-таки не поверила мне. «Диффузия с душком», – только и сказала почему-то, на что лишь оставалось пожать плечами.

Она приехала в Адеград, потому как в Фигово работка ей не светила. Нормальная работка. Впрочем, нормальная работка не светила ей и в Адеграде, но здесь была я. Скрепя сердце, я кинулась помогать младшей сестрице, смотревшей на меня с восхищенным осуждением – особенно после разговора о том, что еще не дошло до провинции. Через несколько дней после приезда я устроила сестрицу в Муниципальный центр эвтаназии – санитаркой, по великому блату. Эвтаназию делали всем желающим, боявшимся заменить старый ливер нутра на новый (чтобы всегда быть в отличной форме и не менять тело). Сестрице не приходилось делать самой ничего такого, что обожгло бы ее, так скажем, не рожавшую душу. Я обещала сестрице найти место получше – как только, так сразу. В любом случае, она должна была быть довольна – ведь в Фигово она получала раз в пять меньше.

Я же чувствовала себя плохо. То ли ливер последнего Предмета не подошел мне по группе риска, то ли вероятность приживания оболочки души оказалась слишком низкой за счет повышенной чувствительности этого экземпляра… Черт его знает: в любом случае, меня плющило, а еще… я старела. Сестрица смотрела с сожалением и укоризной: «Зачем купила его? Зачем взяла грех на аниму? Думаешь, всё продается?» – «Да, девочка моя, всё продается», – не уступала я, продолжая стареть. – «Если бы в Адеграде не было нутряных рынков, ты бы…» – «Если бы в Адеграде не было нутряных рынков, не было бы Адеграда, а ты получала бы в Фигово ровно столько, сколько стоят в месяц коммунальные платежи за твою халупу» – «Но ведь живут же…» – «Они везде живут. Но ты ведь не хочешь как они?» – «Не хочу», – сестрица плакала, разглядывая мои морщины и уродливые пигментные пятна. Действительно, субстанция нутра Того Предмета – Моего Предмета Первой Необходимости – никак не хотела приживаться. И вот он, результат: еще недавно мне было тридцать, а потом – сразу – гусиные лапки, легкая седина; а потом – сразу – седина, гусиные лапки; кожа, волосы, зубы; бессонница, глаза, мигрень; ноги, шея, спина… В девяносто два, скрюченная колесом, я напоминала хиппующую Бабу Ягиню. Сестрица все плакала и просила меня покаяться, но я не могла каяться; к тому же, б о ж к и у нас были разные.

Продолжая работать в Центре эвтаназии, сестрица тем не менее искренне не понимала, как можно продавать нутро. Наконец, не выдержав, она сказала мне – беззубой, почти оглохшей и ослепшей: «Пойду в подвал. Я знаю, что делать». Могла ли я, карга, ее удержать? Я знала только то, что знала: имплантант не прижился. Один процент из ста: бывает. Ничего удивительного, что это произошло именно со мной. У меня ведь очень больное нутро, очень. А какое оно могло быть после того, как меня выродили?

Я слышала, как скрипнула подвальная дверь и как сестрица споткнулась о полено. И еще. Еще. Я заткнула уши. Мне не хотелось… И еще. «Божок-божок, мне купи пирожок, пойдем мы на лужок…» – вспомнилось вдруг детская считалочка: глупый, глупый, глупый ум!..

Как ни странно, она притащила наружу именно то дерево. Разумеется, мой Буратинка, мой неудачный имплантант, мой Одушевленный Предмет Первой Необходимости, дурно пах. Пах так, что пришлось зажать нос. Это не помогло делу и, пересилив отвращение, я подошла к тому, что продавалось когда-то на нутряном рынке толстым торговцем с оттопыренными ушами.

– Э-эй! – позвала я Предмет. – Э-эй-эй! – он отозвался не сразу: сначала слабым скрипом, потом негромким всхлипом, затем гулким воплем, прорезавшимся из того самого нутра, которое я когда-то из него вынула…

«Привет, старуха!» – «Привет, труп!» – превозмогая отвращение, я подошла к бывшему Предмету совсем близко. Я знала: если отдам ему назад то, что забрала недавно, все будет тип-топ – так, по крайней мере, сказал торговец с нутряного рынка… Но захочет ли это полено снова становиться имплантантом? И как убедить? Как убедить в том, что дерево станет человеком, а не донором для ливера чужих душ?

Пока я думала и дряхлела, моя сестрица уже подошла к полену и обняла его. Кажется, она не замечала вони. Кажется, она не замечала вони. «Что ты делаешь? – крикнула я. – Зачем тебе это?»

Она ответила совершеннейшей пошлостью: «Люблю» – «Кого, сумасшедшая? Это разложившееся дерево?» – «Ты не видишь, – повысила голос сестрица. – Да ты просто ничего не видишь!» – «Черт дери! – заорала я. – Черт дери! Да неужели ты не понимаешь, что это просто о в о щ ь! Биомасса в виде полена, созданная для поддержания бесконечного существования того, что называется «анима»! Есть доноры, а есть тот, кому вливают кровь! Неужели ты не понимаешь, что его нельзя любить?» Сестрица покачала головой и произнесла на полтона ниже: «Это ты не понимаешь. Тебе сто два года, а до тебя так ничего и не дошло» – «Что до меня должно дойти, блаженная? Я знаю: я должна вернуть ему обратно то, что взяла – нутро, но и только. И только! Тогда я сдохну не сразу. Во всяком случае, не сейчас». Сестрица снова покачала головой: «Не только», – и, взвалив на себя тушку, вышла. «А что делать с ними? Что?» – крикнула я вслед, кивая на подвал, где догнивали самые разные Предметы самых разных Необходимостей. «Ничего. Их уже не спасти», – отозвалась сестрица, а я уснула: что еще оставалось больной старухе?

…Проснувшись и подойдя к зеркалу, я удивилась: мне снова было не больше того, чем в день, когда я купила свой последний Одушевленный Предмет Первой Необходимости. Я пила кофе, вспоминая случившееся, как дурной сон; я не могла понять, что же произошло на самом деле, и куда исчезло из памяти то время, которое… «Может, ретроградная амнезия, – думала я, – когда полжизни не помнишь из-за какой-нибудь травмы или потрясения? Но какая у меня была травма? И какое потрясение?» Я ничего не понимала.

Из ступора вывел звонок. Почтальон протянул телеграммку: сестрица приглашала на свадьбу. Я не помнила, был ли у сестрицы кто-то, подходящий на роль потенциального хасбанта. Ехать же из Адеграда в Фигово, куда вернулась сестрица, не выдержав работки в Центре эвтаназии, мне не хотелось, однако повода для отказа я не находила.

…Итак, на сестрице был жесткий белый накрахмаленный халат и красная шелковая косынка. Сама же сестрица выглядела до неприличия счастливой. Несмотря на то, что приглашенных было не много, ни одного лица я так и не разглядела: только костюмы да платья, платья да костюмы, и – какая-то прозрачность везде и во всем, во всем и везде… Ну и дышалось легко очень – такого в Адеграде не бывает, не может быть.

Когда же я посмотрела на жениха, то поняла, что где-то его видела, только вот снова никак не могла вспомнить, где именно. Прозрачный! А между ног – здоровенный лингам из красного дерева.

– Ритуальная имитация? – спросила я.

В тот момент жених сестрицы ударил меня этой самой «ритуальной имитацией» по голове так, что мама не горюй. Сестрица же захлопала в ладоши и, взяв шприц, стала набирать в него что-то, притоптывая: «Это из эвтаназийного центра, милая! Ничего теперь не бойся, кроме сумерек! Один страшый суд в проеме пыльных окровавленных гардин! – напевала она. – Всё будет хо-ро-шо! Аффирмация!»

…И действительно – стало хорошо. Не нужно было больше жить по две столовые ложки в день ни в Адеграде, ни где бы то ни было, и ходить на нутряной рынок к толстому ушастому торговцу за предметами, с которых можно «скачать» оболочку для своей гребаной бессмертной души.

* * *

Сто двадцать второе ноября

Один какой-то нерв – наглый, глупый – торчит наружу, по привычке буковки выводя. Исписался. Болотное слово. Топящее. Как «заболачивание», когда существо погибает, имея довольно приличные уже пальчики и ушки… Заболачивание сюжета – такой вот незапланированный аборт.

Иногда Мальчишка очень похож на него. Иногда. Неуловимый жест, поворот головы… Тогда я отворачиваюсь, а он спрашивает: «Ма, что с тобой?» Что я могу ответить? Я не делала заболачивания, хотя в палате уже была свободная койка. У меня есть сын. От него. До чего же банален оказался б сюжет, если бы кто-то решился его записать!

Во мне столько слов, но в них совсем уже нет смысла: буквы как будто и лезут наружу, и рвутся сквозь кожу, – да только больно пестрые, шершавые; никогда не узнать их низких истин, никогда ничего не записать. Поэтому и грозит обветренным пальцем город-курорт: работы над ошибками требует.

* * *

[МОСКВА – ГОРОД-КУРОРТ]

работа над ошибками

…а что, может поехать в Прибалтику?

А если я там умру, что я буду делать?

Раневская

«Вода не хочет залить огонь, огонь не хочет сжечь палку, палка не хочет побить собаку, собака не хочет укусить поросенка, поросенок ленивый и не хочет идти, а нас может ночь застигнуть в пути!» – «Если ты дашь мне блюдечко молока, – сказала кошка, – я поймаю крысу» – «Звучит так пошло, с жирком…» – «Надо просто жить с поправкой на счастье» – «Эту поправку никак не могут принять, недостаточное количество голосов!» – «А поросенок ленивый и не хочет идти…» – «Но если ты сделаешь мне бутерброд с человеком, я словлю кайф…» – «Рифмы Матушки Гусыни я попрошу положить себе в гроб вместо подушки. Когда умру» – «А ты когда умрешь?» – «Планки высокие, умирать некогда. Но пока, увы, это только планки! А ведь надо как – легко и просто: ввысь…» – «Да кому оно надо?!» – «Испуг повышает тонус и сжимает анус» – «Бред! А поросенок ленивый и не хочет…» – «Время лечит, но исход всегда летальный» – «Чужих родителей нельзя трогать руками» – «НЕСОЧЕТАНИЯ» – «Это в одно слово пишется или не – только предлог?» – «Не всегда только предлог» – «Что ты предлагаешь?» – «Я предлагаю экскурсию по городу-курорту» – «По городу-курорту?» – «А в мозгах – занято: ту-ту-ту» – «Твой голимый ортодоксальный радикализм по поводу знаешь какому, выглядит давно донкихотством» – «…человек просто не может понять, что существует смена времен года. Таяние снега. Дожди. Цунами. Радуга, черт дери. Смерть. Рождение. Это природно. А он не хочет смиряться, бунтует. А то, что ему мозги даны – разум, в смысле – так он, может, и деревьям дан, которые стоя, на хрен, вымирают – только, мы о том не знаем. А то, что деревья не умеют играть на рояле или писать тексты (запускать спутники, et cetera, возможны варианты, продолжение следует) – не важно. Душа-то у всех… наверное. Так что человек такое же дерево, как и все остальные» – «Такая же скотина. Господи, как я хочу в отпуск. Двухнедельный клочок свободы» – «Отпуск – это когда тебя всё отпускает» – «Нет у человеков чувства такта и метра. Приходится давать всё время тутти» – «У твоей души красивый костюм. У тебя красивое тело. Твоя душа оделась в красивую, дорогую одежду. Не всем так везет» – «Хм! Но я не хочу иметь дело со всем костюмом. Я могу отвечать только за пуговицы» – «У тебя просто метражный стресс» – «У меня просто истерика. Отвези меня в город-курорт» – «Москва – город-курорт» – «Ты смеешься» – «Отчего же!» – «Дорогие москвичи и гости столицы! …Слышишь?» – «Здесь всё продается. А сколько стоит небо, не знаешь?» – «Кажется, нет таких расценок» – «А сколько стоит узнать про расценки на небо?» – «Думаю, это дорого тебе обойдется. Как минимум, полжизни» – «А как максимум?» – «А как максимум – исчезновение этой самой секунды» – «Не понимаю, хотя…» – «Аз, буки, веди…» – «Семейная жизнь – это с трудом сдерживаемое раздражение и успокоенная страсть» – «…веди, глаголь, добро» – «Опять в мозгах занято» – «Дактилология – своеобразная форма речи, воспроизводящая слова пальцами рук – то есть, буквам алфавита соответствуют особые положения пальцев. Эти знаки используются в устной речи для общения слышащих с глухими, глухих с глухими, а так же как средство обучения глухих» – «…ижица…» – «В мозгах опять занято» – «…ять, фита…» – «Ижица – последняя буква?» – «Я – последняя буква. Современный русский язык…» – «Время, конечно, лечит, но исход всегда летальный» – «Летательный. Реформа языка…» – «Знаешь, а Чайковский боялся мышей» – «Ну и что» – «А еще он всю жизнь мучался. Счастлив был, только когда музыку писал» – «Ну и что. Любой творческий человек…» – «И вино любил хорошее, и коньяк. А женщин вот не любил» – «Так он действительно, что ли?…» – «Какая разница! Человек, когда не писал музыку, страшно мучался. И часто думал, что исписался, или повторяет сам себя» – «Ну и что. Нот-то семь» – «А то, что только это – настоящее. Когда мучаешься от того, что не пишешь…» – «Ну и что» – «А в Питере холера была, и вот гадают теперь – то ли от холеры, то ли самоубийство, и действительно ли кто-то из царской семьи… порочащие связи…» – «Ну и что» – «Мир свихнул колени» – «Это не ты, это Шекспир, голубчик» – «Ну и что. Всё блин тлен блин» – «А если поскрести по сусекам мозга?» – «Тело забивает душу» – «А дома опять повешание шкафчиков» – «Повешенье. Атипичный алкоголизм, как и немотивированный оптимизм, бла-бла-бла…» – «А поросенок ленивый и не хочет идти…» – «…но если ты сделаешь мне бутерброд с человеком…» – «Говорят, однажды Моцарт сбежал от Констанцы на курорт. Прокуролесил, а она его вызволяла потом из полицейского участка» – «Недостоверно» – «А что достоверно? Что? Что?» – «Только то, что кайф в переводе с какого-то восточного – это отдых после трапезы с курением кальяна. Еще достоверно то, что смерть – эхо жизни» – «Это просто банальность» – «Век суеты…» – «Не умничай» – «…андрогинная невинность Адама…» – «Не умничай» – «…художнику повинуются любые формы жизни…» – «…и приколется обломившийся, и обломится приколовшийся…» – «Любовь старше философии. В соединении с другим существом человек находит свою собственную бесконечность» – «Соловьёвщина» – «Жан Кокто хотел, чтобы на его могильном камне было написано: Я начинаю» – «А э т и даже не знают, кто такой Жан Кокто. Им по барабану» – «И без сипа себя чувствуют. Смотри, какой красавчик!» – «Да-а уж… Кстати, что такое без сипа?» – «Сленг мо-ло-деж-ный» – «А сколько тебе?» – «Интимный вопрос. Но не так много, как тебе бы хотелось» – «Откуда ты знаешь, чего бы мне хотелось» – «Творчество как автономный комплекс…» – «Не умничай» – «Кукую роль дальше. Досуществовываю эту неделю» – «А я чувство общего неблагополучия жизнью смягчаю употреблением травы с товарищем…» – «Сколько за коробок?» – «Пятьсот» – «Всем мужчинам в той или иной степени свойственна мизогиния» – «Что еще такое?» – «Презрение к дамам. Издержки патриархата» – «В детстве у меня жили маленькие волнистые попугайчики. Теперь я хочу завести ворона» – «А кобеляночку?» – «Не…» – «А я вот жаборонка хочу» – «Что за зверь?» – «О! Жаборонок!!» – «Поговорим о погоде?» – «Какие прекрасные погоды! Какие восхитительные погоды стоят! Просто чудо!» – «Я не помню, что такое чудо» – «Чудо – это когда ты никому ничего не должен» – «Совсем никому?» – «Поговорим о погоде» – «Говорили уже» – «А поросенок ленивый, и не хочет идти…» – «…А нас может ночь застигнуть в пути…» – «Но если ты сделаешь мне бутерброд с человеком…» – «Мне снятся странные сны… Это, скорее даже не сны, а видения. Когда кончаешь, кажется, будто куда-то улетаешь» – «Хм! Все, когда кончают, куда-то улетают» – «Нет, ты не понимаешь. Я, когда кончаю, путешествую. Правда-правда! Недавно казалось, будто я несусь по небу в огромной черной карете – с ветерком… И небо такое черное, знаешь… А потом – в другой уже раз – как будто я в огромном обувном магазине в Париже…» – «М-м-м…» – «…да-да, в Париже, хотя сейчас модно ругать Париж – город-музей, туристы вместо французов… а мне понравилось» – «Во сне?» – «…наяву только Москва…»

Мы на пароходике, по Москва-реке катаемся, ведь Москва – город-курорт! Можно и покататься. Посмотреть дос-топ-ри-ме-ча-тель-нос-ти. Их в Москве много – за день не объедешь. Мы перемещаемся, не переставляя ног: прекрасная иллюзия движения! Едим вредную пищу. Пьем ядовитую колу. Дышим отравой. Улыбаемся. Говорим: «Мы ненавидим работу с девяти до шести, с десяти до семи, с одиннадцати до как придется!» Мы задыхаемся: «Они же дебилы, дауны!». Мы возмущаемся: «Как можно носить (читать, смотреть, петь, слушать, покупать) эту безвкусицу?» Мы смотрим по сторонам и, тут же забываясь, бросаем окурок в грязную воду.

Нам хорошо. У нас законные выходные. В выходные не нужно выходить «с десяти до шести». Не нужно говорить чужим: «Доброе утро!», «Спасибо!», «Всё в порядке», «До свидания!», «Было приятно!», «До завтра!». Не нужно смотреть слишком долго на чужую жизнь. (Не)умело делая вид, будто мы такие же, как они, и лишь немного отличаемся цветом и разрезом глаз. Иначе нас рассекретят. Расстреляют. Нам безразличны их маленькие радости, нам не понять их печалей.

…Я иду по городу. Тик-так. Ок. Я смотрю на часы, на собак и иногда на людей. Иногда вижу Кремль и представляю Веничку. Иногда вижу Курский, и снова представляю Веничку. Но иногда вижу и Кремль и Курский одновременно, в одном пространстве: тогда становится по-настоящему не по себе. «Тыдра, – говорю. – Дыши глубже!». Г-жа Тыдра достает сигарету, глубоко затягивается, и читает предупреждение Минздрава.

* * *

Сто двадцать третье ноября

Сижу в брестском привокзальном буфете: ужас-ужас. Время суток – темное. И вижу – тьфу! не бывает так! – как будто Галину Ефимовну, ту самую. У нее на носу – прыщ, которым она – Галина Ефимовна – вместо глаз на мир смотрит.

Вот ужас-то! И от этого – весело.

* * *

[Интермеццо. «Г-жа Проза»]

За окном – время года нетрадиционной ориентации. За окном явный «плюс-минус». Полина традиционно сидит за компьютером и слышит, как утекают лучшие ее годики: тик-так, тик-так. Ок. Слышите? Нет? Это старинные ходики Матушки Гусыни – а она слыла еще той сказочницей: так-тик, так-тик! Ок. При случае можно заткнуть уши. Если в доме есть вата. Если есть дом. Если есть вы сами.

Выходов обычно два, думает Полина. Второй – с противоположной стороны. «Я не знаю как быть, у меня два решения», – сомневается Псапфа, и тут же теряется среди других томиков. В которых тоже не знают, к а к.

Полина слишком много думает и слишком мало пишет. Полина слишком умна для того, чтобы быть хотя бы чуть-чуть счастливой. Полина с лишком.

– С чем-чем, позвольте? – переспрашивает Третьего Лишнего Спонтанная Дама, неожиданно отворяющая дверь в комнату Полины: слышно, как в водосточную трубу утекает все лучшее.

– С лишком-с, – отвечает Полина, вяло улыбаясь. Тик-так. Тик-так. Ок.

Полина знает (помнит), что нужно улыбаться. Чаще. Что надо улыбаться, смотрясь в зеркало – перед выходом «в люди». Так-тик. Так-тик. Ок. О, мои университеты! – Да всё это просто Рифмы Матушки Гусыни!

– Рифмы Матушки Гусыни? – Спонтанная Дама пожимает плечами и спрашивает позволения присесть. Полина кивает.

Они долго смотрят друг в друга. Изучают. Сомневаются – сказать, или не стоит. Всегда страшно узнать точную дату, следующую за длинным тире: «1964 – ….». Поэтому Полина молчит. Поэтому молчит Спонтанная Дама. О! Спонтанная Дама может молчать целую вечность. На вид она едва ли старше Письменности, но сохранилась отменно. Полина менее сдержанна – она не может молчать целую вечность. И на вид гораздо моложе Письменности. Полина прерывает молчание – ей ведь непонятно, Полине! Она пребывает в полном неведении, так скажем, «на предмет обретения какого-либо смысла». Полина так и говорит:

– Я, знаете ли, пребываю в полном неведении на предмет обретения какого-либо смысла. Я, видите ли, подустала… Не подскажете ли маршрут до ближайшей Определенности?

– До ближайшей Определенности? – Спонтанная Дама усмехается и поправляет горностаевую мантию. – Знаете, голубушка, вы не точно формулируете. Я бы и рада подсказать, но этого слова нет в словаре. Попробуйте повторить запрос, переформулировав его предварительно.

Полина поправляет соскочившую бретельку бюстгальтера, и нервно теребит мышку.

– Не может быть! Ну, хорошо… Попробую… Знаете, есть у Дебюсси “Остров радости”. Может быть, вы знаете цены на билет в то тепленькое местечко? Мне нужен остров. Мой остров Радости.

– Ха! – Спонтанная Дама смеется. – Девочка моя, голубушка! Ух, насмешила! Ах-ха-ха! Ох-хо-хо! Ай-яй-яй! – Спонтанная Дама грозит Полине указательным пальцем и продолжает смеяться. – Ах-ха-ха! Ох-хо-хо! Ой, насмешила! Давненько я так не веселилась – в последний раз, пожалуй, когда с Сан Сергеичем едала! Тот весельчак тоже был, умора! Тоже радости хотел, а видишь, как всё…

Полина сдержанно улыбается:

– Видите ли, госпожа Проза, я не догоняю. Я – как бы это так попонятнее выразиться – уже не испытываю потребности в сюжетах. Мне иногда кажется, все слова – обман. Впрочем, нет: мне это кажется не иногда… Я не знаю, смогу ли написать нечто такое, что смогло бы удивить прежде всего меня саму. Но… может быть, моих сюжетов просто не может быть больше, потому что – БОЛЬШЕ – не надо? Может быть, весь этот язык – всего лишь выдумка, а буквы, которые «не вырубить топором», – мираж? Но почему я мучаюсь, зная и об этом? Почему «напрасные слова» не дают дышать спокойно?

– Милочка, голубушка! Да тебя пороть надо! Кожица-то, поди, нежная-пренежная! Вот уж я тебя честь по чести ухайдакаю! – с этими словами Спонтанная Дама снимает с себя горностаевую мантию, кидает ее на пол, и, увеличиваясь, двумя пальчиками берет ее за шиворот и бросает на пол, после чего начинает пороть, приговаривая:

– Остров Радости захотела, сука! Остров Радости ей подавай! Шлюха вордовская! Сюжетов, гадина, у нее не осталось! Не видит смысла она, видите ли! Да на тебе пахать надо!..

Полина не кричит, но лишь тихонько скулит. Из глаз катятся слезы, однако она видит себя со стороны: видит, как ее, Полину, стегает плеткой огромная Девка в кожаных штанах. Потом Полина I подходит к Девке, секущей лежащую на полу Полину, и говорит:

– Довольно, милая.

– Когда она приступит к написанию “Острова радости”? – интересуется Спонтанная Дама.

– Очень скоро. Но сначала она должна прийти в себя – смотри-ка, ты ведь чуть не убила… Впредь будь осторожней.

– Слушаюсь, Ваше Величество, – Спонтанная Дама кланяется Полине I, и убирается восвояси.

…За окном – время года нетрадиционной ориентации. За окном явный «плюс-минус». Полина традиционно сидит за компьютером и слышит, как утекают лучшие ее годики: тик-так, тик-так, ок. Слышите? Нет? Это старинные ходики Матушки Гусыни – а она слыла еще той сказочницей: так-тик, так-тик, ок! При случае можно заткнуть ватой уши. Если в доме есть вата. Если есть дом. Если, наконец, есть вы сами.

Выходов обычно два, думает Полина. Второй – с противоположной стороны. «Я не знаю, как быть, у меня два решения», – сомневается снова Псапфа, и тут же теряется среди других томиков. В которых тоже не знают, как дальше.

* * *

Сто двадцать четвертое ноября

Слова и сюжеты заношены. Сны страшны. На чувствах – печать «б.-у.». Как же легко испачкаться!

Живу из-за Мальчишки. Не дотрагиваюсь до энергий, захватывающих мой текст за жабры числа.

P.S. В тексте – скинуть героине лет шесть.

* * *

Только число

Тридцать – это только число: всё остальное – внутри.

…Маленькая серебряная ложечка неприлично бьется о стенки граненого стакана. Почему, собственно, неприлично? Для кого? Ложечка молчит, стакан, впрочем, тоже; лишь Тени Моих Мертвых, кружась, восклицают: «Нужно было уже вчера!» Было – не было, какая разница? Забываю до смерти: «Фу» – иероглиф счастья, только не вспомнить вот теперь всех его линий, а потому лучше так: «Фу» – закорючка счастья, «China forever», свинячий хвост тела, которому уготовано возлежать на большом блюде в центре стола. Изо рта трупика завлекательно выглядывает веточка укропа – так у гостей начинается слюноотделение. Я собираю в прозрачный мешок для мусора осколки разговора некоей гинекологини «деликатного возраста» и молоденькой выдрочки с приличным уже пузом, пахнувшей, чур меня, «Лесным ландышем»: «Одна моя беременная…» – начинает гинекологиня, выдрочка кивает, а я плыву себе дальше. Забавно, если совсем скоро к моим – Homo sapiens sapiens! – знаниям, умениям и навыкам – присоединится еще одно достижение, достойное включения в CV как древней дамки, так и любого neanderthalensis в принципе – добывание огня с помощью кресала, кремня и трута (трут я предусмотрительно изготовлю из гриба-трутовика).

Слепки внутренних полостей черепа древних говорят о том, что у так называемых «прогрессивных неандертальцев» произошло увеличение областей коры больших полушарий, намертво связанных с членораздельной речью и мелкой моторикой. Моя речь тоже членораздельна, а мелкая моторика до того хороша, что ею можно похвастаться перед любыми представителями типа Homo erectus[19], и даже перед некоторыми неандертальцами, которые до сути современного antropos не догоняют совсем немного; лишь название подвида – neanderthalensis – указывает на некоторые его отличия от «Человека Разумного Разумного». Борьба за существование, естественный отбор, Труд создал человека… Но Тени Моих Мертвых снова отвлекают меня от самого первого века, до которого изредка еще хочется докопаться, чтобы понять, какого вообще чёрта: «Ваша зажигалка, мадам!» – «…и еще виски с содовой» – «Конечно, мадам, сию минуту, мадам!»

И вот, сию минуту мне кажется, будто я просвечиваюсь, будто вижу саму себя изнутри: о-го-го, да оказывается, во мне – рыбы! Чем не концептуальная идея? Много-много разноцветных рыб с пестрыми хвостами, похожими по окраске на павлиньи! Они задевают мои нервные окончания плавниками, живя-поживая рыбьей своей жизнью, и иногда прислушиваются к шороху – шуррр-шурр! – моего сердца. Между тем я уверена только в том, что лишь однажды человек способен стать донором собственного сердца, и больше – ни в чем. Если, конечно, не считать их: Рыб, тех самых Pisces, в зодиакальном созвездии которых находится знак весеннего равноденствия: день, когда я, сама того не желая (и оттого тоскливо поарывая), явилась – не запылилась. Служить внутривидовому разнообразию?..

Вот сквозь мой аквариум просвечивает длинная, как червь, минога: она всегда на страже, если какой-нибудь antropos – животное, способное от природы к обучению – захочет жареных фактов; минога сама по себе жареный факт; миногу так просто не подцепишь. Вот скат с треугольной мордой, уверенный, как и многие, в том, что степень «высоты» развития интеллекта не зависит от массы мозга; впрочем, у ската есть собственное электричество – это выгодно и удобно, по-своему эргономично – я понимаю ската, когда он бьет кого-то током. Между тем (между чем?), от него уже недалека акула, моя огромная страшная акула, готовая поглотить при случае даже собственный аквариум, но поглощающая вместо этого забавную стайку рыбок-химер – рыбкам-химерам больно, как больно и сельди, и туповатому лососю, и деловитой треске, и извивающемуся угрю… А вот и щука: она ловко уворачивается от моей акулы – да она сама может проглотить многих, разве что не морского черта – ночного кошмарика какой-нибудь педагогини-словесницы, выпускницы вечно неудовлетворенного филфака: жирный сом лениво поворачивает голову в ее сторону, и педагогиня лезет поутру в сонник, а потом долго не может прийти в себя… Сом как будто флегматичен, но на самом деле наблюдает за морским коньком – я видела много таких засушенных «коньков» в детстве, с присохшей к их несчастным скелетикам солью… Я вспарываю консервную банку; она скрежещет, а саркастичная скумбрия, вся в масле, уже косится на рогатенькую рыбку-кузовок: кузовок смущается, спеша укрыться от постороннего взгляда… В этом самом месте мою печень задевают сразу: двоякодышащая рыба, полосатый окунь, бычок с модным воротничком, строгий осётр и плоская камбала, готовящаяся к жарке: я запиваю последнюю темным пивом и слышу на углу какой-то южной улицы, будто через толстое стекло: «Мама, ну что ты понтуешь понты!»

Я понимаю, разумеется, что antropos «разумный», как вроде бы вполне сложившийся биологический вид, относится к типу хордовых, подтипу позвоночных, классу млекопитающих, отряду приматов: см. школьный курс. Я не понимаю, никогда не пойму до конца (уже конец?), что есть квант магнитного потока, исходя из: Фо=h/2e, а если число 2,0678506 умножить на 10 в минус пятнадцатой степени Вб, то… Я вижу, что приматы приспособлены к жизни на деревьях и у них сильно развиты большие полушария головного мозга, подвижные пятипалые конечности, дифференцирована система зубов, а органы слуха, зрения и осязания почти совершенны. Я не вижу существенных различий между некоторыми разумными antropos и антропоидами – даже в силу приспособленности первых к прямохождению.

– Мне бы собрать минимум вещей… хотя бы пару трусов, – плачет Беременная девочка с суицидальными наклонностями, а Думка тем временем пробилась из грязи в князи, да и Указ издала: «Каждый самоубийца должен явиться в Думку за справкой о подоходном налоге за несанкционированное лишение себя жизни». Я наклеила газетную вырезку на Чёрный квадрат; Малевич сказал, что именно это и имел в виду.

– … и когда в югословском отеле категории «А», в шикарном отеле, русский штурман сам солит капусту, – продолжает Благополучная дама, не замечая Малевича, – потому как идет четвертый месяц его непрерывного пребывания в этой стране…

– А капусту-то? Капусту-то зачем? – подает голос Какой-то Местный.

– Ностальгия! Хотя, знаете ли, там было всё, и икра, и рыба дорогая, и фрукты необыкновенные… А однажды я зашла в номер другого штурмана, так, знаете, сразу и не поняла, в чем дело – все в клубах дыма, так накурили, и в пару!

– И что же там было? В номере другого штурмана? – Какой-то Местный снова подает голос.

– А они с приятелем – представляете? – шторы стирали: всё уже перепробовали; только бы чем-то заняться… И вот, среди этого дыма, слышу, как говорят: «И дышится легче. По-домашнему». Знаете, четвертый месяц в другой стране самый кризисный, что ли…

– А шестой? – сжимает кулачки Беременная девочка.

– Что – «шестой»? – не понимает Благополучная дама.

– А на шестом месяце как насчет кризисов? – Беременная девочка смотрит на Благополучную даму в упор; Благополучная дама пожимает плечами и проговаривается глазами, что ни о чем подобном не слыхала.

Беременная девочка тем (этим?) временем заходит в вагон метро и, присаживаясь на свободное место, наблюдает; от этого самого наблюдения Посторонний испытывает некоторую неловкость, хотя сам не из робкого десятка (двадцатка?). Посторонний, пожалуй, ощущает дискомфорт, возникающий лишь в лифте: зачем чужое дыхание смешивается с его собственным, он не знает. Но неловкость из-за Беременной девочки – иного толка (бестолку?). Посторонний замечает, как Беременная девочка замечает, что он, Посторонний, снова начал читать «левую» страницу книги, хотя минуту назад уже перешел на «правую» – да он попался, как мальчишка, смутившись от того, что его так (как?) неожиданно раскусили… Но что, в сущности, Постороннему в какой-то посторонней беременной – Беременной девочке, подглядывающей за ним? Ведь он-то вернулся на предыдущую страницу «Просвечивающих предметов» лишь затем, чтобы поаплодировать фразе «Готовить к печати чужие книги – значит губить свой собственный мозг»[20]. Да, пожалуй: он, исполнительный директор крупного ИД, совершенно согласен с автором: «Привет, персонаж!» – «Здравствуйте, Владимир Владимирович!» – и здесь н е с л ы ш и т…

Беременная девочка громко хлопает в ладоши и смеется: «Лучше пойдемте ко мне пить чай!» – «?..» – Посторонний сдвигает на бок очки; ему лет сорок пять, лысина под шляпой не видна. – «Чай, чай! The tea!» – «Tea?» – «Хватит читать книжки! Пойдемте ко мне, у меня на самом деле есть чай!» – Беременная девочка трясет исполнительного директора крупного ИД за руку; «Просвечивающие предметы» падают на грязный пол и разбиваются вдребезги. «Пошли!» – соглашается Уже-Не-Посторонний и, забывая поднять один роман с пола, берет второй за локоток: «Сколько тебе?» – спрашивает Уже-Не-Посторонний Беременную девочку, когда они выходят на улицу. – «Шестнадцать. Через месяц» – «А живешь где?» – «В общежитии; домой не вернусь, лучше уд…» – Уже-Не-Посторонний прикрывает ей рот ладонью. Через час, оставив паспорт на общежитской вахте, Уже-Не-Посторонний проходит в комнату Беременной девочки.

Пьют чай. Девочка становится на шар и сходит вместе с атлетом на картину. Я снова долго рассматриваю «Девочку на шаре»: я знаю, когда-то, давным-давно, в тетради по внеклассному чтению, она записала: «Вблизи Ленинграда была маленькая деревня. Там жили мать и дочь. Муж этой матери погиб на фронте. Когда кончилась война, то вся деревня была разрушена, и они вернулись в город. В Ленинград. Там они приехали в одну неказистую на вид квартиру… Всю книгу я пересказывать не буду, она большая».

Я не могу находиться в музее больше двух часов; все два сижу перед «Девочкой на шаре», а потом выбегаю из зала на воздух: Волхонка – как всегда, всё как всегда, а в сумке вот – не как всегда – буковки Натали Саррот. Неискушенному кажется, будто сию минуту они разобьются, развалятся, распадутся… Не тут-то было! Мадам легко ловит его, слово – каждое по-отдельности, и зажатое в горсти вместе с остальными…

Иногда в и д и ш ь: жизнь – просто черная дыра с болтающемся на веревочке кусочком сахара. «Вот так мы и держим друг друга за волосы над болотом», – говорит мне тот, кто должен сказать именно эту фразу именно в эту минуту. «Я знаю, – говорю я. – Зна-you…»

И тут начинается самое интересное, потому как с этого самого момента все в некотором смысле (бессмысленно?) переворачивается вверх тормашками, становится с ног на голову, на которой, как известно, долго не простоишь. «Давай поиграем!» – предлагает Персонаж. «Давай!» – говорю я, еще не зная правил. Персонаж сажает меня на плечи: «Я знал одной лишь думы власть, Одну – но пламенную страсть: Она, как червь во мне жила, Изгрызла душу и сожгла…» Он цитирует это, а я – то: «На крутой скале, где построен павильон, называемый Эоловой Арфой, торчали любители видов и наводили телескоп на Эльбрус»: так мы и летели, и Лермонтов был с нами, а потом Демон сказал мне, опуская как-то чересчур бережно, на землю: «Смотри!» – «Куда?» – не сразу поняла я. – «Смотри», – властно повторил Демон и, встав сзади, крепко сжал плечи.

Я не сразу заметила серый забор с протянутой по верху колючей проволокой: забор представал моему взору – предстал во всем своем уродливом великолепии – не сразу; как будто кто-то мокрой тряпкой протирал запотевшее стекло… Я с интересом наблюдала за происходящим и спрашивала Демона: «Это кино?» – «Да, – отвечал Демон; он был очень красив, очень! – Живое кино, живые немцы». Прищурясь, я увидела – сначала размыто, а потом очень отчетливо – каких-то людей. Один из них был в военной форме – он говорил что-то стоящему рядом юноше. В глазах последнего читались одновременно и боль, и страх, и отчаяние, и тоска, и любовь, и жалость, и раскаяние, и тщета, и обида. Они прыгали друг по другу, как блохи, отталкиваясь от загадочной, никому не ведомой, бесконечности. У забора же стояли две женщины: одна – лет пятидесяти, сухопарая, с высоким пучком начинающих седеть черных волос, очень похожая на мечущегося мальчика, другая – девушка с тугой темной косой, перекинутой через плечо.

«Что происходит?» – спросила я Демона, потому как не слышала ни звука: дозволялось только смотреть. – «Он предлагает ему стандартный выбор: из двух женщин в живых должна остаться одна – мать или, скажем так, невеста. Не правда ли, интересно?» Я тупо смотрела в ошалевшие глаза паренька. «Чудовищно!» – хотела крикнуть я, но вместо этого лишь повернулась к Демону, крепко держащего меня за плечи, и прокусила до крови губу. «Пожалуй, да… – произнес после небольшой паузы Демон. – Чудовищно. Но у него, тем не менее, есть свобода. Свобода выбора» – «Да из этого нельзя выбрать! Это не та свобода!» – я снова не смогла сказать ничего из того, что хотела, и лишь смотрела на Демона глазами, полными злых слез. «Гляди-ка, – он снова повернул мою голову к экрану. – Все-таки он оставил в живых мать! Эдипчик…»

Я вижу, как девушка с тугой темной косой падает замертво, как тонкая струйка темной крови вытекает у нее изо рта; вижу, как мать и сын кидаются друг к другу, но уже через секунду склоняются над телом убитой…

«И все-таки сначала он кинулся не к любимой, а к мамаше…» – заметил Демон, очень больно сдавивший мне плечи. Я молчала; серый пейзаж, человек с винтовкой, мертвая невеста, материализованный Эдипов комплекс – всё исчезло. «Зачем ты показываешь мне это?» – спросила я Демона, но вместо ответа снова увидела унылый серый цвет – сначала мутный, а потом будто с наведенной резкостью. «Смотри: все снова живы. Второй дубль. Никого не убили. Еще одна попытка свободы. Свободы выбора. Кто же на сей раз?» – Демон больно сжимает мою грудь; я не в силах скинуть его руки.

Передо мной снова жутковатый квартет: человек в военной форме, молодой человек с бешеными глазами, его мать и девушка. Парень орет; человек в форме не обращает внимания – он просто выполняет свою работу, зная, что одна из двух женщин непременно будет убита. Парень рыдает – свобода выбора дается ему тяжело. Вскоре мать падает замертво; несколько пуль всаживаются в еще теплый живот «на всякий случай». Мальчик в ужасе отшатывается от убитой; он кричит, кричит и девушка…

«Зачем ты показываешь мне это?» – я снова беззвучно спрашиваю Демона, гладящего мой живот. «Свобода выбора! – так же беззвучно отвечает Демон; собственно, слова ни к чему. – Теперь ты понимаешь, насколько она случайна? В первый раз он выбрал мамашу, во второй – девицу… Он не последователен, он мечется, он на самом деле не знает, чего хочет! Он не должен жить», – говорит Демон, убивая юнца, над которым тут же склоняются любившие его дамы. «А кто? Кто должен жить? – спрашиваю срывающимся голосом: я стою перед Демоном совершенно голая, я полностью в его власти. – Те, кто всегда правы и уверены? Не будь таким узколобым…»

Демон накрывает меня своей тенью: черт, а ведь я никогда не испытывала ничего лучше; на какое-то время свобода воли представляется мне лишь пустым звуком.

«Я люблю тебя, – говорит Демон. – Я очень люблю тебя».

Просыпаюсь.

Гуттенберг, изобретая в пятнадцатом веке книгопечатание, не знал, сколько всего стерпит после его смерти бумага. Эй, Гуттенберг! И он не слышит…

Когда-нибудь я высплюсь. Когда-нибудь. Не в этой жизни.

«А что, бывает та?» – «Бывает» – «Это точно? Это разве доказано наукой?» – «Точно. Но не доказано» – «Так откуда же?…»

Я усмехаюсь, залезая на верблюда; никто не понимает, откуда у меня небо в алмазах: «Верблюд на горбе принес!» – улетает сорока, виляя хвостом. А у меня есть ключи ото всех их (почему нельзя «ихних»? – ноет, как всегда, Bradipus, неправильно расставляющий ударения в общедоступных словах) «фортификаций». Если группу Antropomorpha[21] составляют такие роды как Homo, Simia и Bradipus[22], то большинство объектов особей принадлежит Simia. Если отряд Primates, объединяющий человека, обезьян и полуобезьян, рассматривать с максимальной дотошностью, то и здесь можно заметить полуобезьяньи приоритеты. Если род Человека включает два вида – Homo Sapiens и Homo Silvestris[23], то…

Они все каким-то образом проходят этапы прямохождения и уменьшения челюстей; у них даже развиваются некоторые представления и речь! Они слушают звуки, надевают на голову пакеты, передавая друг другу букеты ЗППП[24]. Они ходят в офисы – отутюженные, выбритые, проглаженные; они смотрят на экраны – рассчитывают, анализируют, синтезируют, интегрируют. Они, бритые, пьют в кабаках; на них кожаные куртки, в их тарелках fish и все, что нужно под водочку; в их карманах купюры и что надо стволы. Они еще помнят буквы – они покупают «желтуху».

ОНИ: неплохо сохранившиеся питекантропы, переходная форма между Simia и Homo, – немалая часть живой природы, именуемая «социумом». У них нет хвоста и седалищных мозолей. Их тело уже не покрыто редкой шерстью без подшерстка, как было когда-то, а мимика напоминает мимику Homo. У них четыре группы крови и тоже 46, а не 48, хромосом. Большие пальцы рук хорошо развиты: в связи с настоящим образом жизни, кисти верхних конечностей завуалированно крюкообразны, тип стопы – хватательный. Говорят, будто Homo отличается от них, в основном, поведением и образом жизни.

«Что-что? – переспрашивает Верблюд, а рыбы, живущие внутри меня, волнуются: пестрые их хвосты колышутся». – «Мне нужен последний клад», – говорю я ему, с трудом вытаскивая из себя аквариум и разбивая его о землю.

Верблюд смотрит в упор: его морда удивительно флегматична. Рыбы – много-много самых разных рыб – остаются на горячем песке.

Оазис влажен.

Темно.

Горячо.

Всё – на ощупь.

Еще горячее!..

Волна за волной, волна за волной: так вскрываются старые раны.

– Что такое совесть? – спрашивает вдруг Верблюд.

– Это такое русское блюдо с горчицей, хреном и уксусом, подающееся обычно после водки.

– Ха-ха! – смеется верблюд. – Ха-ха!

– Что ты хочешь сказать? – спрашиваю я, и тоже смеюсь, предугадывая ответ.

– Только то, что ты хочешь услышать! – ржет Верблюд, а я удивляюсь: я понимаю его, верблюжий, язык.

Мы едем дальше. Хочется пить. Оазис – мираж. Оазис существует.

Когда-то я мечтала нашептать суше о молчаливых рыбах: их немота завораживает – или, быть может, только antropos их не слышит? Я видела живую рыбу, брошенную в раскаленную железную посудину… Я хотела крикнуть, что Рыбы – надкласс водных позвоночных с непостоянной температурой тела. Что дышат жабрами. Что у многих есть плавательный пузырь. Еще я бы сказала, что рыбы легко рулят по водам благодаря плавникам, изгибаясь волнообразно. Предположила бы, что размер рыб напоминает диапазон певицы, берущей как «ре» малой октавы, так и «ля» третьей: от сантиметра, как какой-нибудь филиппинский бычок, до двадцати метров, как гигантская акула. Ихтиологи отдают им свои мозги, нашептала бы я, хотя на самом деле хотела написать совсем не об этом, и даже не о множестве разноцветных рыб, живущих внутри меня.

«Почему?» – спросит кто-то, а я отвечу, улыбаясь одними ресницами (и пусть только попробуют сказать, что ресницы не улыбаются!): «Тридцать – только число; всё остальное – внутри».

* * *

Сто двадцать пятое ноября

О детстве: хочется поскорее вырасти. Чтобы красить ногти (летать в космос, выступать в цирке, etc). Чтобы не есть первого (третьего). Чтобы не ходить в школу больше никогда (никогда больше!). В детстве невозможно одному выйти в темный коридор, а еще – боишься «страшилок», рассказанных ночью. В детстве дома очень высокие, родители – тоже, а если ангина, то на табуретке около кровати стоит неизменная тарелка с фруктами. Жизнь кажется бесконечной, и слегка шокирует дворовое «откель дети берутся», и в это долго не веришь, и почему-то спрашиваешь бабушку: «Ведь ты не умрешь?» – и она отвечает: «Нет». Сами по себе живут разбитые в кровь – с велосипеда! – коленки; потом их заливают зеленкой, и трудно оторвать присохшую к ранке вату.

А еще можно поджигать тополиный пух и одуванчики. И кажется, будто все-все понимаешь, и очень обидно, если взрослые считают – а они считают! – тебя маленьким.

В детстве не догоняешь, насколько счастлив – так покажется лет через …цать, а сейчас… сейчас так обидно быть «ребенком»!

[Интермеццо: «МАТЬ-ГЕРОИНЯ»]

Пять звуков притупляют слух.

Дао дэ цзин

Перед абортами она перечитывала «Москву-Петушки». Особенно нравилась ей глава «Храпуново-Есино» – та самая глава на девяностой странице вагриусовского издания, облитого много лет назад пивом. «Все пили, запрокинув голову, как пианисты…» – прочитала она, улыбнувшись чему-то; на этой самой улыбке ее и позвали под нож.

Из больницы она выходила как расстрелянный воробей, растерянно сжимая в руках двести полос формата 70х90/32 – очень удобного, кстати, формата – и покупала шоколад да шкалик коньяка, оставляя антибиотик на вечер. Но «Дао, которое может быть выражено словами, – как она все еще помнила, – не может быть настоящим Дао». Или Имя. Или множество других вещей и явлений, ей знакомых и не.

Понимая, будто третий нож – лишний, она ничего не пересчитывала, а только снова перелистывала страницы: в том необыкновенном пространстве Митрич верещал свое, уже классическое, «И-и-и…». Ей тоже хотелось вот так, вслед за ним: «И-и-и!», потом «У-у-у!», потом «А-а-а!!!!!!», – но так не могла.

На такси – после шкалика V.S.O.P – не осталось. В метро было как обычно; она вообразила фантастичную картинку – кто-то встает, уступая ей место, а через какое-то время даже подумала, будто вот он, этот парень…

В это время видавший виды дамский круп в чем-то цветастом обогнал ее и самодовольно шлепнулся на сиденье, едва не испортив воздух в спешке.

Она закрыла глаза и попыталась представить фрак, бабочку и рояль. Черно-белый изыск не только в исполнении. Пингвина, так и не научившегося летать.

Ей никогда особенно не нравился «Исламей» – просто техничная штучка; просто интересные мелодии; и вообще – слишком спортивно. Собственно, исполнение не вдохновило ее и тогда. Но, по большей части, было всего лишь досадно, что все превращается в очередную «Санта-Барбару», а чужие человечьи детеныши, бегающие по улицам, не вызывают ничего, кроме недоумения.

Она держалась обеими руками за поручень, флегматично ничего не изображая. Чьи-то локти, туловища и ноги задевали ее, чей-то запах резко ударял в нос, чьи-то голоса пытались заглушить гротескный набор нот, звучавший в ране: теперь рваная музыка появилась и в хрупком пространстве тела физического.

Она снова открыла книжку, прочитав про каркающих ерофеевских ангелов, вымя и херес. И упала.

… «Пингвин» снился ей до самой даты, тупо высеченной после тире на сером камне, заросшим травой, а потом засыпанным снегом. Будто бы, сидела она-вся-не-она за роялем и бесшумно трогала клавиши, которые, если…, могут озвучить рахманиновскую ми-бемоль-мажорную прелюдию. В этот момент дверь со скрипом улыбнулась, и вошел он – в синей своей рубашке с коротким рукавом – и как-то по-хозяйски, слишком запросто, поцеловал, заставив задрожать серебряную фенечку в ложбинке ее шеи. Приоткрыв веки, она заметила, слегка смутившись, что только один глаз у него закрыт, что он за ней как будто смотрит…

Потом, после сна этого, долго не хотелось возвращаться в реальность. Увы? к счастью? – она ничего больше не умела – только его и музыку могла, да еще, разве на роликах по Воробьевым – лет тысячу назад.

Его «Исламей» завершал концертный сезон, а она медлила зайти в артистическую. Он вышел в курилку сам, будто почуяв что-то – ей, во всяком случае, всегда слишком хотелось верить в его чутье.

Окликнул.

Улыбнулась – трогательно-вежливо; в глазах онемеченные слова застыли. Он казался холеным и уставшим. «Ему пойдет седина», – подумала она, представив на миг постаревшего солиста, никогда толком не прислушивавшегося к ее игре в их ансамбле. Этот вид исполнительства – игра в ансамбле – был ему предельно чужд. Перед секундой всегда – прима, секунда всегда – диссонанс (особенно – резкая для чьего-то уха, привыкшего к классическим гармоническим оборотам, секунда малая; а в их ансамбле – как раз малая, м.2). «Ёжик голодный по лесу идет, цветов не собирает, песен не поет», – так на двух нотках учили ее в детстве отличать секунду малую, звучащую резко-узко-больно, от большой – более широкой и «коммуникабельной» по отношении к ближайшему благозвучию терций и других консонансов: с большой секундой ассоциировался «сытый ежик», как раз цветы собирающий и песенки поющий… Но ей всегда больше всего нравились септимы да тритоны, запрещаемые в дикие времена церковью как «бесовские» и аккорды с расщепленными терциями, а еще – параллельные квинты. Много позже ЦМШ, уже в консе, она долго спорила с профессором по композиции; впрочем, своей «техники» изобрести ей так и не удалось: она просто была немного талантлива (нет ничего ужасней) и легка на подъем, а он…

Пальцы, одинаково легко выигрывающие как всевозможные трели в пьесах французских клавесинистов, так и откупоривающие не– и дорогие бутылки или трясущие ее за плечи, – теребили пуговицу рубашки под бабочкой: «Ерунда, из зала не видно», – он нагнулся и поднял пуговицу.

Курили, смеялись, говорили о Стравинском: она как раз поигрывала его «Пять пальцев» – Восемь легчайших пьес на пяти нотах.

«Ну, мне пора», – перед третьим звонком ушел.

Она сидела в четвертом ряду. Ломило виски, горели щеки, а пульс…

Тчк: если бы Бунин, героиня непременно покончила бы с собой, а герой застрелился; возможны варианты.

Однако не Бунин. Однако хотя пианист и продолжает «обыгрываться», девочка наша все равно погибает: от той самой пресловутой тоски, существовавшей всегда – до и после «Темных аллей». Однако качественный состав тоски не изменился, несмотря на прокрустово ложе требований эпохи к человеку – «холодному термоядерному реактору, излучающему и поглощающему лептонную плазму», прочитала она где-то.

Под подушкой у нее лежала «Москва-Петушки», много лет назад облитая пивом. На 93-й странице было подчеркнуто: «Все пили, запрокинув голову, как пианисты».

«Она всегда улыбалась, споткнувшись об это», – подумал он и, закусив губу, посмотрел за окно артистической: там, на улице, сам не зная куда, шел да шел себе никчемный летний дождь.

* * *

КОНЕЦ!

Конец ноября

Какой-то сволочи пришло в голову благоустроить двор. Это касалось меня тоже: во дворе стоял дом, а в доме жила я – не с другим, так с третьим. Старики, оккупировавшие подъездные лавочки (а после благоустройства их стало аккурат в пару раз больше), косились на меня, возвращающуюся домой то с розой, то с чемоданом, то с первым. Редкий мой выход из двери не сопровождался репликой или вопросом. Я отчеканивала: «Здрасть» и ныряла, будто воровка, в темень подъезда или окуналась в иллюзию воздуха. Старики опять перемывали мне косточки, как, впрочем, и всем исходящим пипл, и уныло глядя по сторонам, говорили о погоде, болезнях да «нонешней молодежи».

И снова звонил мой б.-у.шный возлюбленный. Он, видимо, не предполагал, что я, в общем-то, счастлива. Не догадывался, что Мальчишка – его сын, и что в больницу я тогда не поехала. «Нет, – говорила я. – Уж лучше вы к нам на Колыму». И моя Колыма из букв, звуков и запахов разбивалась как чашка, но каким-то образом снова склеивалась, а следов не было видно. Я – снова как живая – не успевала замечать смен времен года, и заполняла объявления на бланке «Из рук в руки»: «Продам печаль. Оптом и в розницу. Качественно. Дорого. Самовывоз», и ела имбирь с корицей, и пила аргентинские вина, и вертела веретено, пока не кончилась пряжа в моей черно-белой Стране Й. пк.н.

* * *

Вместо эпилога

– Женщина не может творить. Она в принципе не может ничего создавать – все ее сочинительство оказывается лишь жалким плагиатом на мужское творчество, которое действи…

Я слушал бывшего одногруппника, спивавшегося после шумного развода с небезызвестной художницей, которая, в отличие от многих, не посвятила себя «гениальному мужу». Вспомнился Дж. Леннон: «Я всегда знал, что за спиной каждого знаменитого идиота стоит великая женщина». Я думал: узнать о смерти Полины было не трудно – издательский мирок узок; стоило лишь набрать номер… Не набрал: Non-fiction, издатели, авторы, переговоры, жаждущая ничего-себе-литературы толпа, выстаивающая длинную очередь у ЦДХ в минус пятнадцать… Всем оказалось не до женщины, последний роман которой вошел в шорт-лист ***-й премии и стал первым, увы, после ее ухода. «Слишком поздно» – как раз в точку. Бесконечно удаленную.

Я обрадовался (если можно назвать это радостью), что КОНЕЦ НОЯБРЯ не был ни самоубийством, ни раком, ни несчастным случаем. То, что мне рассказали, успокоило и убило одновременно: она просто не проснулась, «умерла от жизни». Говорят, так случается со святыми: но святой-то Полина уж точно не была…

– Друг – это помойка, куда выбрасывают грязь. Он должен ее переработать и вернуть в обработанном виде под названием взаимопонимания, – говорит.

Мне нечего ей ответить, ведь эта женщина умерла! Наверное, это было правильно – то, что она сделала: отвернулась к стене, и…. Ни с кем не попрощалась. Уснула. Загадку оставила.

– Любовь без взаимности проста, как все однобокое – плоскостное. Взаимная любовь сложна – как все пространственное, многогранное, – снова говорит.

Мне опять нечего ответить, ведь она умерла! Наверное, так было нужно? Но кому?… Не знаю.

Мы расстались, потому как я развелся только через пять лет, а потом опять женился. Не на ней. И снова развелся, но это уже не имело значения. Для нее.

– Женщина способна только к размножению! Почкованием! Ха! Да, она – как цветок! Как цвето-ок!! Все ее потуги казаться – именно казаться, не быть! – наравне с мужчинами ничем не заканчиваются! Как только появляются дети, она уходит в них с головой ото всего, чему раньше поклонялась: от нот, слов, красок, цифр, формул… Превращается в самку. Варит. Жарит. Женщине не дано по…

Я ударил. Кровь, потекшая у него из носа, казалась понарошной.

– Ты чё, а? Ты чего? – он, кажется, трезвел.

Я ударил еще раз. И еще. Ещ-ще… С каждым ударом мне все больше хотелось найти Мальчишку. Взять билет до этого чертова Бреста…

Я хлопнул дверью.

«По улицам бродит седеющий Ноябрь в красных сафьяновых сапожках с загнутыми кверху носками», – улыбается мне Поль, паря над Белорусским, а потом улетает, и никогда уже не снится: ни мне, ни Мальчишке.

…Полька-бабочка.

* * *

2004

Сноски

1

Женская проза.

2

Г.Миллер

3

Кто основал этот город?

4

Я хотела бы заказать разговор с Парижем.

5

Это очень срочно!

6

Линия занята.

7

Мне нужны три марки для письма во Францию!

8

Я заказал номер.

9

Как ты?

10

Как это перевести?

11

Вы меня понимаете?

12

Есть ли для меня письмо?

13

Белая горячка.

14

Существование (лат.).

15

Золя.

16

Кафка.

17

Кристи.

18

Некрасов – Тургеневу.

19

Человек прямоходящий.

20

Набоков.

21

Человекообразные.

22

Человек, обезьяна, ленивец.

23

Человек лесной (орангутан).

24

Заболевания, передающиеся половым путем.

Content

Наталья Рубанова
Повесть Белкиной
роман-пунктир

Вместо пролога

Сотое ноября

Сто первое ноября

Сто второе ноября

Сто третье ноября

Сто четвертое ноября

Сто пятое ноября

Сто шестое ноября

Сто седьмое ноября

Сто восьмое ноября

Сто девятое ноября

Сто десятое ноября

Сто одиннадцатое ноября

Сто двенадцатое ноября

Сто тринадцатое ноября

Сто четырнадцатое ноября

Сто пятнадцатое ноября

Сто шестнадцатое ноября

Cто восемнадцатое ноября

Сто девятнадцатое ноября

Сто двадцатое ноября

Сто двадцать первое ноября

Сто двадцать второе ноября

Сто двадцать третье ноября

Сто двадцать четвертое ноября

Сто двадцать пятое ноября

Конец ноября

Вместо эпилога

Сноски