Сергей Петров

Хроника его развода (сборник)

© Петров С., 2016

© Павликовская М., иллюстрация, 2016

© Авдеева Е., фото автора, 2016

© ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

СЕРГЕЙ ПЕТРОВ служил следователем, был ведущим на «Радио 7 на 7 холмах», «РСН», «Говорит Москва». Проза печаталась в «Литературной газете», журналах «Урал», «Сибирские огни», «Смена», в «Независимой газете» и других. По его сценариям снято б сюжетов для сатирического тележурнала «Фитиль» (канал «Россия»). С 2014 г. колумнист журнала «Русский пионер» и ведущий программы «Самое оно» на радио «Медиаметрикс». В 2016 г. принял участие в съёмках комедийного сериала «Проба», где сыграл радиоведущего. Личность творческая, медийно-разносторонняя.

«Страстная исповедь человека, который бросил жену с ребёнком ради другой женщины и потерпел крах в следующем браке. Рассказчик безжалостно срывает маски с мужчин, эмоционально и правдиво демонстрирует нам губительные последствия такого шага. Сергей Петров не жалеет ни своих героев, ни читателей».

МАРИЯ ПАНКЕВИЧ, ПИСАТЕЛЬ, ЖУРНАЛИСТ

Выражаю глубочайшую признательность за любовь и дружбу сыну, родителям, бабушке и Черничкиным, а также: Павлу Отарашвили и Татьяне Петровой, Михаилу Пустовойту и Ивану Зорину, Валерию Смирнову и Владимиру Лорченкову, Инне Иохвидович и Светлане Данилиной, Александру и Алексею Каплунам, Елене Лихачёвой и Марии Прокошевой, Александру Ивановичу и Алексею Стаськовичу, Вадиму Милашеву и Алексею Звереву, Павлу Меерсону и Славомиру Марковичу, Николаю Фохту и Марине Павликовой, Андрею Колесникову и Александру Зильберту, Анне Шепталовой и Надежде Кутузовой, Олегу Шадскому и Василию Богачёву.

Огромное спасибо за веру и поддержку говорю Маше Панкевич, Михаилу Жданову, Андрею Маматову, Дмитрию Великому, Дмитрию Решетникову, Нестору Махно и Джеку Лондону.

Поклон до земли божественной Еве Авеевой за свет, красоту, эфир и фото!

Благодарность нечеловеческих масштабов за доброе отношение и помощь высказываю: Елизавете Александровой-Зориной и Ольге Яковлевой, Елене Курочкиной и Ольге Аминовой, Надежде Колтышевой и Андрею Ильенкову, Сергею Белякову и Александру Зарецкому, Андрею Заблудовскому и Сергею Беляку, Алексею Сашину и Никите Кричевскому. Несомненно – Любе.

Всем проклинавшим и плевавшим вслед тоже мира и добра.

Мужская версия любви

Что может быть бесцветней имени Сергей Петров? Прямо скажем, не Антуан де Сент-Экзюпери, не Фёдор Достоевский… Даже не Джон Леннон. Кажется, что «Сергей Петров» – это такая густопсовая сермяга, такая каменная соль земли. Невольно ждёшь от этой книги длинных рассказов о настоящих простых людях, пристально глядящих в дальние дали выцветшими от степных ветров глазами. Ждёшь зубодробительно скучных историй о горьких путях к трудному счастью. Ведь так? Так?

Но… Судя по фото, автор – брутальный мужик. Местами – вполне себе Клинт Иствуд. Малорадостное лицо писателя не обещает читателю весёлого путешествия к счастливому финалу. Правильно?

А как вам такой кусочек правды: Сергей Петров – бывший мент. Бывший сотрудник милиции. Если задуматься, хорошие люди ментами не становятся. И значит, автор автоматически – мерзавец. Я прав?

Так что же вас ждёт на следующей странице? Стоит ли её переворачивать? О чём вообще может быть книга с таким названием?

Вижу, вы отгадали. И через минуту обнаружите, что Сергей Петров и не думал вас разочаровывать: и повесть, и рассказы – именно о ментах. Тех самых – мерзавцах. Об их жёнах. Бывших. Нынешних. Будущих. С которыми невозможно жить, и без которых – никак. О детях, которые не виноваты ни в чём.

В самом деле, о мужчинах и женщинах можно рассказать миллионы историй. Ракурсов окажется миллиард. Сколько людей – столько же версий любви, столько же версий ненависти. Перед вами – мужская версия событий одного развода – страстная, отчаянная, до мурашек!

Посмотрите на книжные полки. На 99 процентов там мужские фамилии. Вопрос «почему?» – отметаю. Мне кажется, интересней понять зачем? Зачем мужчины пишут? Зачем пишет бывший мент Сергей Петров?

Чтобы нравиться женщинам? Уверен – это одна из причин.

Чтобы рассказать о неповторимом себе? Конечно. Хоть сто порций! У Петрова даже имя героя созвучно его собственному.

Хочет ли автор рассказать свою систему мира? И это тоже. Правда, довольно скоро выяснится, что автор и сам в этой системе сомневается. Точнее – сомневается его герой. Но тут попробуй их различить.

Душа – главное, что есть в этой книге. Человеческая. Неравнодушная. Живая. Мужская. Огромная душа. Её несложно ранить. В неё так легко попасть, что можно не особо целиться. Кажется, ногтем щёлкнешь – она исчезнет. Но нет. Держится, хотя и не ясно в чём. Она – главный знаменатель, способный связать писателя с читателем.

Бывший мент Сергей Петров оказался человеком с редким даром гармонии. Драма у него одёргивает зарвавшуюся романтику точно в нужном месте. Страстность не затопляет собой сентиментальность. Перед вами большая литература, в которой каждое слово – на месте, каждая буква – в своей ямке. Мне непонятно, откуда у взрослого современного мужика, который всё про всё знает, нашлись силы обнажить душу. Запинаясь. Краснея и бледнея. Честно.

Душа – затёртая мелодия, держащаяся от первой буквы до последней точки этой книги. Что это за музыка? Вертится под языком… Что-то из Beatles или Stones? Нет, не вспомнить. Но только она одна противостоит всему этому аду, в котором живут герои книги. Который устраиваем себе мы сами. Ведь так?

Алексей Сашин, кинодраматург

Хроника его развода

Анархическая трагикомедия в двух частях

Любовь – это разновидность пьянства. Только после того, как человек выпьет первые два стакана, у него появляются аппетит и жажда, и он начинает опрокидывать стакан за стаканом. Примерно так же было и со мной. И, смею вас уверить, я стал настоящим алкоголиком. Ещё не отрезвев от прошлой любви, я уже хватался за стакан, который стоял передо мной.

Бранислав Нушич «Автобиография»

Любые совпадения случайны. Всё приснилось. Герои появились из тумана подсознания и ушли обратно.

Мать вашу фашистскую! Так говорил Пётр Поппара Чёрный – югославский электрик и подпольщик из фильма Эмира Кустурицы «Андеграунд». И так теперь говорю я. По десять раз на дню произнося эту фразу по поводу и без, я смеюсь над собой. Загнавший себя в подполье, лишившийся самого дорогого, едва не потерявший себя, я продолжаю рычать это, пугая собственное уныние.

Мать вашу фашистскую, что вы творите? Я говорю это себе, я говорю это человеку, слепцом идущему прямиком в логово хищной суки. Несдержанным интеллигентом обращаюсь я с этим воззванием к тому, кто собирается поменять порядком поднадоевшую жену на новую стройную девочку, сделавшую ему глазками. Куда ты прёшь? Куда ты лезешь? Там не будет ничего нового, там будет хуже, чем было. Там не будет НИЧЕГО!

Ничего хорошего, слышишь!

Ах, ты уже зашёл?

Ну тогда читай, мать твою фашистскую…

Часть первая

И крутить ты можешь так и эдак

Чёткое сансары колесо.

Моё тело состоит из клеток.

Я по ходу сам себе СИЗО.

Михаил Елизаров «Тюремная»

1

Я работаю в Конторе. Служу верой и правдой государству нашему цепным псом. В любой момент я готов сорваться с цепи и растерзать сидящих в Конторах пониже, в республиках, областях, городах. Растерзать за бардак. За поверхностное выполнение наших указаний. За непослушание. Моя Контора – всем Конторам Контора, и я не открою вам её названия. Она стоит грозной глыбой посреди Москвы, хрен её сдвинешь с этого места. В своё время президент Медведев заявил, что вынесет её за пределы МКАД, но так и не успел осуществить он своего смелого плана – вернулся наш президент и дал понять – есть вещи, которые незыблемы.

…Я помню этот день. В тот день я вернулся из Хабаровска. Невыспавшийся, злой как чёрт, перешагнул порог своего кабинета и чуть не оглох от аплодисментов Николая Ивановича.

– Андрюня!

Николай Иванович грохочет, как кипящий на огне чайник. Сам он далеко не чайник, конечно. Николай Иванович ветеран Конторы. Ему пятьдесят шесть. Он начинал при Ельцине. Он знает здесь всех и вся. И нет человека, кто не знает Николая Ивановича. Начальники управлений, завидев его, первыми протягивают руки. Он крут, мой Николай Иваныч, он любит меня.

Как только мы познакомились, он сказал мне: «Какой ещё «Николай Иванович», Андрюха? Зови меня просто Коля!»

Коля говорит мне, что я – лучший собеседник, что у нас с ним похожий юмор, а без юмора в нашей Конторе никак. С ума сойти можно.

– Ходят, как индюки напыщенные, – говорит он о коллегах, – поэтому нас народ и не любит. С юмором же надо, с юмором.

Каждое утро Николай Иванович в нашем кабинете с кипой газет. У него есть свой кабинет, отдельный. Но ему скучно в своём кабинете. Он прибегает к нам и начинает знакомить с передовицами «Коммерсанта», «Огонька» или газеты «Завтра». Иногда из портфеля он достаёт «Новую».

– Так, посмотрим, что жиды пишут, – говорит Николай Иванович.

Я смеюсь, мои соседи недоумевают. Далеко не все работники Конторы, как ни странно, в курсе политической конъюнктуры. А журналистской – тем более.

Но не только за юмор ценит меня Коля. Он видит во мне боевого товарища по будущим сексуальным баталиям.

– Вон, видишь, – шагая по ковровой дорожке, он показывает на женщину лет пятидесяти пяти, – комендант. Мы с ней в подсобке целовались в девяносто третьем году. Выстрелы кругом, Ельцин по Белому дому из танков шмаляет, а я завёл её в подсобочку…

– Здравствуй, Коля, – говорит женщина, – что-то ты давно к нам не заходил…

И полон тоски её взор.

– Некогда, Галя, некогда. Много работы…

Остаётся за кормой Галя, хлопает ресницами. А мы несёмся дальше.

– Старая она, чё, – будто извиняется передо мной Николай Иванович.

Я его понимаю. С таким темпераментом некогда оглядываться назад. Он пытается объять необъятное, он работает активно. Продавщицы овощных палаток городка Голицино, работницы сельсовета его деревни и прочая – никто не должен ускользнуть от Николая Ивановича. Однако случаются обломы.

– Звонит мне: приезжай! Я собрался быстренько, выпил таблеточку «Ловелас», приезжаю… а у неё мама дома! И все остальные мои, как назло, заняты! У кого муж, у кого работа… А зачем мне муж нужен?

Здесь смеются все. Даже политически безграмотные.

Я чувствовал, что Николай Иванович предлагает мне хорошее дело. Любовниц, к моему стыду, у меня никогда не было. Подруги были, да. Бывало, что много. Но это всё до свадьбы. Как только я женился, перемкнуло что-то во мне. Поначалу была любовь. А потом родился сын, и я подумал, что изменять жене – подло. Любовь прошла. Но я всё равно держался.

– Левак укрепляет брак, – сыпал прописными истинами Николай Иванович, – потихоньку, что тут такого? Должно же быть в жизни что-то интересное?

Ещё чуть-чуть, и я бы составил ему достойную пару. Но тут, мать его фашистскую, подвернулся Екатеринбург.

2

Выслушав мои рассказы о Хабаровске (встретили плохо, гостиница – клоповник, чинуши все охеревшие, сплошной саботаж, а в качестве презента по отлёте – банки с морской капустой), Коля сочувственно покивал и произнёс:

– Ничего страшного, Андрюшенька. В Екатеринбурге будет по-другому.

– В смысле? – откровенно изумился я. – Теперь мне лететь в Екатеринбург?

– Ну да. Завтра.

Коля, мой друг Коля, был тогда за начальника. Я возмутился. А не слетать ли, мол, тебе самому? Однако я остыл, пришлось остыть. В том не было его вины. По указке сверху организованы четыре одновременных вылета комиссий Конторы: Забайкалье, Карелия, Вологда и Екатеринбург. Вылетал практически весь наш отдел, и качать права здесь было как-то не по-товарищески.

– Екатеринбург, Андрюх, – заебись! – восторгался Коля. – Люди нормальные, встретят хорошо. Я там год назад был. Лере от меня привет передашь!

– Какой ещё, – спросил я, – Лере?

– Ну, работает у них там, фамилии не помню. Лет двадцать восемь или тридцать, наверное. Симпатичная такая, фигуристая… Андрюха! – вопил темпераментный Коля. – Всё будет заебись!

…Встретили нас действительно хорошо, Коля не обманул. Босс областной Конторы и два его заместителя пожали нам руки, как только мы вышли из здания аэропорта.

– Прошу по машинам, господа, – улыбнувшись, молвил Босс, вежливый седовласый мужчина, позолота на оправе его очков весело играла на солнце.

Нас привезли в отель. Отель был приличным. Четырёхэтажный, украшенный флагами держав Евросоюза, грамотно втиснутый в ансамбль старинных зданий, он располагался на улице Хомякова. Мой персональный номер просторен. Окна выходят на девятнадцатого века дом с лепниной. Почему девятнадцатого – потому что под его крышей выпукло красовался год – 1885. Новая мебель, плазменная панель, необъятный диван, а также возможность доставки завтрака из бара в номер – всё это вселяло в меня успокоение. Не Чита, конечно, там я был с проверкой в 2011 году и располагался в номере из четырёх комнат с джакузи, но и не хабаровский «Интурист» с потрескавшимся на дверных косяках лаком, чёрно-белым телевизором «Сапфир» и расшатанной кроватью.

Это – моя реабилитация, с удовольствием подумал я, завалившись в кроссовках на диван, реабилитация за Хабаровск. Тогда я и мысли допустить не мог, что суровый Дальневосточный край представлял для меня куда меньшую опасность, чем Свердловская область с добрым Боссом её Конторы.

3

Сидя в кабинете начальника управления, покуривая сигаретку за сигареткой и попивая чаёк за его рабочим столом, я объясняю цель нашего приезда, подшучиваю, говорю, что любой, кто попытается саботировать нашу проверку, кто не представит в срок нужных документов, будет расстрелян на месте, ибо настроен я решительно, после Хабаровска я злой.

– Что вы, что вы, Андрей Павлович, – лебезит передо мной начальник, – и в мыслях нет! Какой саботаж?

Я чувствую запах пота из-под его пиджака. Начальник волнуется, и меня это не может не радовать. Я не люблю начальников. В большинстве своём это проходимцы, подлизы по отношению к тем, что на ступенечку выше. Нередко без профильного образования, деньгами ли, подхалимажем, они влезли в свои кресла и боятся их потерять. Как ни крути, а я для них представляю формальную угрозу. Ведь никто из них не знает, зачем именно мы приехали. Вдруг мы прибыли за головой Босса, как говорят, под снятие? Снимут его, полетят остальные. А если вдруг не снимут, то те, из-за кого его чуть не сняли, всё равно полетят.

Поэтому он стоит и потеет. А я получаю удовольствие. Я никакой не начальник, я солдат Его Величества, можно сказать. Гвардии солдат. У меня, в отличие от потеющего князька, нет виллы на лесной опушке, но у меня есть руки, которые эту виллу могут отобрать. И он потеет, мать его фашистскую. А я сижу в его кресле и измываюсь над ним. Это прекрасное ощущение.

– Кстати, у вас тут работает Валерия… – Я делаю паузу, будто пытаюсь вспомнить отчество, хотя и знать её отчества не знаю.

– …Фёдоровна! – подсказывает начальник. – Пригласить?

– Будьте так любезны.

Начальник выбегает в коридор, раздаётся тревожное его чириканье, и через пару минут входит она.

Зашла, и я обомлел. В Конторе, конечно, можно встретить красивых женщин, но чтобы настолько…

Милая русская девушка из сказки. Варвара-краса, Хозяйка Медной горы, кто там ещё? Господи! Румянец на щеках, коса на плече, гибкий стан, не хватает только коромысла.

Растворился в табачном дыму мой сарказм. Из циничного проверяющего я превратился в глуповатого дамского угодника.

– Э-э-э…

С ужасом пришлось осознать, что я – человек из Москвы – растерялся. Провинциальная красота в считаные секунды опрокинула меня на лопатки. Эдакий Козодоев, герой Миронова из «Бриллиантовой руки», но ещё тупее, вот в кого превратился я.

– Валерия Андреевна, – от волнения она была мной зачислена в дочери, – Николай Иванович велел вам низко кланяться…

С этой самой минуты я пропал. В меня вселился коварный демон любви, и я уже был не властен над собою. Под предлогом оказания практической помощи я таскал Валерию Фёдоровну с собой по всем объектам проверки. Я умничал и сыпал мудрёными фразами, повергая проверяемых в трепет, а её – в состояние неописуемого восторга и поклонения. Вечерами в сферу моей бурной проверочной деятельности попадали кабаки. Один раз я проиграл ей в боулинг, и она попросила вычеркнуть из справки негатив о каком-то районном боссике. О чём вы говорите, Валерия Фёдоровна? Не вопрос!

А ещё в один из дней я рассказал ей то, чего в Конторе не знала ни одна душа, даже светлая душа Николая Ивановича. Я признался, что пишу рассказы и публикуются они не только в Москве, но и в литературном журнале, который выпускается в их городе и является ведущим литературным журналом Уральского федерального округа. Однажды мы зашли в книжный магазин, я купил этот журнал и подарил ей. Там был напечатан рассказ «Практикант», первый мой опубликованный рассказ. Я и не помню, что она сказала по поводу прочитанного. Смысл сказанного сводился к тому, что это так необычно, а вообще на чтение у неё времени нет, и последняя прочитанная ею книга была «Доктор Живаго» (школьная программа, десятый класс). Я, тогда уже начинающий мнить себя литератором, почему-то не придал этому ни малейшего значения.

Зря.

Да, с Валерией Фёдоровной мы не расставались ни на минуту. В воскресенье нас застал в её кабинете заместитель Босса областной конторы.

– А вы что, Андрей Павлович, не поедете на экскурсию?

– Нет.

– А почему?

– Мы будем работать!

Ошарашенный, он поспешил покинуть кабинет, и я услышал, как из коридора донеслось «самодур».

4

Второй год я пребываю в агрессивном психопатическом бреду. До этого у меня была просто шизофрения. Вялотекущая, протяжённостью в десять-одиннадцать лет, уходящая и приходящая, ожидаемая, предсказуемая. С шизофренией жить можно. Каждый второй человек на земле шизофреник, об этом мне говорил один авторитетный психиатр ещё в студенческие годы. Теперь же у меня психопатия. Второй год я нахожусь в тюрьме, высокие решётки которой возвёл я сам. Сам протянул колючую проволоку, установил вышки и пустил злых собак по периметру. Я уничтожаю себя. Ежедневно. Грызу, как голодный бомж грызёт яблоки, одно за другим воруя их из чужой корзины.

И яблоки почему-то не заканчиваются, и я ещё жив.

5

– Может, ты подумаешь? Может, не будешь ничего менять?

Когда Ирина узнала о моём решении, она не поверила. Она подумала, что я стебусь. Она привыкла к моему стёбу, стёб её крайне раздражает, но она к нему привыкла. «Я живу в атмосфере вечной клоунады!» – часто негодует Ирина.

Мы разные, совершенно разные люди.

Я об этом и раньше задумывался, но именно сейчас, после возвращения из Екатеринбурга, я осознал это отчётливо.

Она не восторгается моей прозой. Она даже подсмеивается над ней. Ты написал новый рассказ? И – что? Нас теперь печатает «Эксмо»? Я сдерживаюсь как могу. Я – писатель не хуже других. Меня публикуют. Да, в шайки литературные, как писал Довлатов, не берут и книжек не выпускают, но публикуют же! А других и на пушечный выстрел к редакциям не подпускают.

Жена должна быть не только женой, говорил мне отец, она ещё и соратником должна быть, Андрюша.

Я не вижу в Ирине соратника. Её состояние – это спокойствие, перерастающее в равнодушие. Так мне кажется после общения с Лерой.

– Жена должна переживать за мужа, помощницей должна быть, – говорила мне она.

И где же помощь? Где поддержка? Где переживания?

Я в них и не нуждаюсь, собственно. Занявший соглашательскую позицию, я тихонечко себе пишу, делаю своё дело. Но как было бы приятно, чёрт подери… Даже подружки её нет-нет да заглянут на «Фейсбук», восхитятся. А она?

Не восторгается. Не переживает. Ни за прозу, ни за другое. За что – за «другое», ловлю я себя на собственной мысли и точного ответа дать не могу. За всё! – ору себе. За всё, что происходит в моей жизни, мать её фашистскую, не до формулировок! Я пью презентованную Николаем Ивановичем гуарану (два пузырька в день), я бегаю по утрам, и Ирина наблюдает за этим с подозрением.

– Ты каким-то бешеным стал. И взвинченным, – замечает она.

Поздно, милая.

И твоё «может, ты передумаешь» тоже сказано поздно.

Надоело! Зачем? Наш союз давно вошёл для нас в привычку. Но мне, человеку, в чьих жилах течёт кровь жителей донских степей, эмоций охота и настоящей, настоящей любви, так, чтобы – эх! С огоньком да с посвистом!

Поэтому я решителен и непреклонен.

– Если, – отвечаю Ирине, – решил, значит – решил. Всё.

Я пытаюсь не смотреть на Ирину, увожу взгляд в сторону.

Она не любит меня. Безразличен я ей, привычка.

И порой мне кажется, что всё это я придумал.

6

Любовь – это химия, правильно говорят. Я бы чуть сузил – реакция. Реакция на жизненные процессы. Они могут быть как хорошими, так и плохими, эти процессы, мать их фашистскую. Хороший, счастливый человек – хорошо ему, радуется жизни, бах – ещё лучше. Хороший, но невезучий – плохо, плохо, но тут, наконец-то, на тебе! – награда за терпение. К плохим любовь не приходит.

7

Кульминационный момент моей реакции был растянут на два дня. Начало отмечаю в кинотеатре, в предпоследний день командировки. Я повёл Леру на «Великого Гэтсби». После просмотра я вышел ошарашенный. Я не мог понять, что происходит со мной. Фильм мне показался мощным; фильм был о любви, о действии во имя её и полном провале всего и вся. Из-за неё же.

– Как тебе?

– Нормально.

Нормально? Я готов кричать: «Охуенно!» Но ничего страшного. Перекуём! Я сделаю из Леры верную ценительницу хорошей литературы и битломанку, ведь я же люблю «Битлз», значит, и моя женщина тоже будет любить «Битлз»! Я убеждён, что это так. Лера сама говорила, что жена с мужем – одно.

8

Провожают нашу бригаду местные вожди. Нас ведут по зелёному коридору аэропорта, это спецпроход, мы заходим в красивую комнату с картинами и кондиционером. В комнате стоит симпатичная девушка и спрашивает нас, что мы желаем. Я веду себя развязно. Костюм мой в чемодане, на мне джинсы и футболка. Футболку мне прислал брат из Черногории, надпись «Слобода или СМРТЬ» на груди. Я уверенно заказываю бокал красного сухого вина и требую пепельницу.

Вожди говорят добрые слова. Никогда не приходилось иметь дело с такими прекрасными проверяющими, уверяют они. Мы узнали много нового. Мы коренным образом изменим подход к работе. Очень благодарны вам. Я смотрю в их довольные лица и тоскую по Лере.

…Добрался до дома, зашёл в квартиру.

– Куда летим в следующий раз? – спрашивает, улыбаясь, Ирина. – И на сколько?

Егор, сын мой, рад.

– Папа! Ты что-нибудь мне привёз?

Конечно, привёз. Я протягиваю ему коробку с летающим управляемым самолётом. Ужин, душ. Ложусь спать. В голове – Лера, Лера, Лера. Ирина на что-то намекает. Меня задолбали эти намёки. Устал, говорю, и засыпаю. Утром предлагаю сходить на фильм про Гэтсби.

– Нет, – отвечает жена, – не пойду. Мне не нравится актриса, которая играет главную женскую роль.

Ну и не ходи. Иду один. Этот фильм для меня – что спасительная доза для героинового наркомана. В глазах моих – её лицо.

…Ползут финальные титры, и я понимаю, что не могу без неё жить.

9

Ирина не может спокойно наблюдать за моим счастьем, не может и мне не даёт. Она решила получить у меня через суд алименты. Изначально мы договорились, что я просто раз в месяц буду высылать фиксированную сумму. Но потом что-то резко поменялось в её планах. Видимо, подругами была проведена консультационная работа, и она решила подать на алименты официально.

– Так будет надёжнее, – объяснила мне супруга.

Как же ты меня, думаю, нервируешь! Надёжнее. Что это значит – надёжнее? В данный момент я чувствую себя человеком в высшей степени благородным, каким бы странным это ни показалось. Развод и последующий отъезд к любимой не есть для меня преступление. Да, я разведусь и уеду, но это – не предательство. Отъезд – не значит отказ от содержания ребёнка. Так и Лера мне говорила: «Ты же не бросаешь его, ты остаёшься для него отцом, ты будешь ему помогать!»

Гнев душит меня. Лера (с ней мы созваниваемся четыре раза на дню) намекает, что алименты (с конторской зарплаты они составят солидную сумму) не будут использоваться Ириной целиком и полностью по назначению. Шмоточки будут и загранпоездочки, полагает Лера.

– Тебе нужно разделить алименты!

– То есть?

– Открой статью шестьдесят четвёртую Семейного кодекса! – сурово произносит Лера.

И я открываю Семейный кодекс. Статья шестьдесят четыре. Часть вторая. Предусматривает деление алиментов. Пятьдесят процентов на руки матери, пятьдесят – ребёнку на счёт.

– Деньги будут копиться, – разъясняет мне любимая, – и когда ребёнку стукнет восемнадцать, на его счету появится нормальная сумма. Её можно будет использовать и как первоначальный взнос на квартиру, и для поступления в вуз, понимаешь?

Понимаю, дорогая, конечно же, понимаю. Как же она умна, думаю я, эта девочка с Урала!

Ирине такой расклад не нравится. Но я сделаю именно так. Назло.

10

Такие процессы выигрывают на эмоциях. Это я понял после первого судебного заседания. Там меня растоптали.

Ирина наняла адвоката, изъявив желание не участвовать в этом балагане. Я её понимаю.

Это оказалась адвокатесса – чёрная длинноногая женщина со страшным лицом.

Чуть позже я пробил чёрную женщину по социальным сетям. Её зовут Юлия. Аккакунт – «Юлик». Сорок пять лет, молодящаяся сука. На одном фото она целуется с фигуркой кобры, на другом полулежит на заднем сиденье авто, высоко забросив ноги. Выражение лица дьявольское и блядское. Мне даже становится тревожно за Ирину. С кем ты связалась? Что это за чудовище, фашистскую её мать?

Я не знаю, сколько у неё выигранных процессов. Но ведёт она себя очень уверенно.

– Ответчик предлагает поделить алименты. Ваша честь, это форменный бред! Посмотрите на него! Перед вами – нищеброд! Я понимаю, если бы он являлся бизнесменом, хотя бы индивидуальным предпринимателем средней руки! Но он же обычный государственный служащий! Даже тех алиментов, которые он должен выплачивать по закону, не хватит, чтобы достойно содержать ребёнка!

Истеричная баба. Не уверен, что это качество – хорошее для адвоката. Говорит – что строчит из пулемёта. Я еле успеваю записывать за ней. Вот-вот из её пасти забрызжет яд.

– И ещё, ваша честь! Я решительно требую приобщить к делу эти документы!

Юлия достаёт из сумки пачку ксерокопий.

– Это чеки, ваша честь! Моя доверительница покупала сыну одежду, тогда как ответчик не тратил на ребёнка ни копейки!

А вот это уже, – думаю я, – пиздец…

– Тридцать две тысячи шестьсот шестьдесят семь рублей! Пусть потрудится внести хотя бы половину!

Такая резкая и наглая ложь ставит меня в тупик. Я сижу как оплёванный. Ни хуя себе, думаю я. Ни хуя себе.

– Ответчик, что вы можете сказать? – спрашивает судья.

Я с трудом выдавливаю из себя:

– Прошу перенести судебное заседание. Мне следует получить консультацию.

В экстазе адвокатша топает ногой, едва не дробя каблук:

– Прошу обратить внимание, ваша честь, на тот факт, что у ответчика высшее юридическое образование! Какие ещё консультации?

– Это его право, – говорит судья, – заседание окончено. Дата следующего заседания – двадцать девятое октября. Время – десять ноль-ноль.

Адвокатша торжествует.

11

Двадцать девятое октября. Происходило ли в этот день что-то знаменательное? Не знаю. Но для меня этот день знаменателен, точно. Это день моей победы на поле брани семейного права.

Униженный и оскорблённый, я всё же взял себя в руки и подготовился к следующему заседанию основательно. По совету Леры, своё выступление я написал.

Выстроено оно было так: законодательство (статья шестьдесят четыре Семейного кодекса Российской Федерации), судебная практика и самые убойные аргументы – постановление Правительства РФ о повышении зарплаты работникам Конторы, справки из бухгалтерии. Ну и импровизация, разумеется.

Я надеваю белую рубашку, красный галстук и чёрный костюм. Ботинки вычищены идеально. Достаю из шкафа пальто. Оно куплено мною в 1998 году за пятьдесят рублей в секонд-хенде. Я давно его не носил, но люблю его. Оно напоминает пальто Штирлица. Это немецкое пальто.

…Говорю негромко, но динамично. Периодически я балуюсь пародией, лет двадцать, наверное, балуюсь, и это сказывается. В моей речи проскакивают металлические путинские нотки.

Судья слушает внимательно. Я чувствую смену её настроения. Если на первом заседании моё предложение о выплате алиментов было встречено ею прохладно и даже наплевательски, то теперь она уже начинает размышлять, возвышаясь над собственными судейскими штампами.

…Когда дело доходит до грядущей моей зарплаты, секретарь судебного заседания, девонька молоденькая и симпотная, смотрит на меня с искренним интересом.

– Но чеки! Чеки! – перебивает меня вдруг Юлия. – У меня есть чеки!

И всё-таки она дура. Судье явно не нравится её поведение. Перебивает, вносит сумбур. Судьи не любят, когда на заседаниях орут. Самим поорать – другое дело.

– А что, – спрашиваю, – чеки? О чём говорят эти чеки?

– О том, что ваша бывшая жена покупала вещи! На многих чеках есть её фамилия!

– И фамилия того, чьими деньгами она расплачивалась, там тоже имеется? Она могла эти деньги взять, например, у вас. Как будто бы. И оплатить эти мифические вещи.

Судья объявляет перерыв.

– У вас ничего не выйдет, – шипит Юлия, – ничего, слышите! Мы потребуем, мы вещи принесём, мы…

– Посмотрим, – говорю я, – уважаемая Юлик. Посмотрим.

Она осекается и начинает что-то зло бормотать о конституционных правах.

Судья выходит из совещательной комнаты и объявляет своё решение.

Мои требования удовлетворены в полном объёме. Адьиос, амиго!

Жаль, что во время выступления мне пришлось снять пальто.

12

Хрень какая-то происходит в моей жизни. Не трагедия, конечно, нет. Когда умер близкий, ногу тебе отрезало трамваем, в тюрьму посадили тебя или выяснилось – болен ты неизлечимо, вот они – да, трагедии. А у меня? Если меня любят, выясняется, я не люблю. Если я люблю кого-то, то ко мне безразличны. Банально так, описано это и снято про это тысячу раз. И оттого безумно скучно, не видно никакого выхода. Кажется, что так будет всегда. Мне тридцать девять. Неужели я действительно боюсь остаться один?

13

На Колю смотреть больно. Перед застольем Коля признался мне, что теперь ему не с кем будет нормально поговорить. Он даже закурил, сидя за нашим траурным столом, это некурящий-то Коля. Провожаем Андрея Павловича в последний путь, так сказать.

Настроение не очень весёлое. Я написал рапорт об увольнении на пенсию и отдал начальнику. Начальник подписал его не глядя.

– Я надеюсь, это взвешенное решение. Учти, Андрей Павлович. Назад пути нет.

Какой там путь назад, мать их фашистскую, думаю. Я к любимой улетаю. Жизнь с ней и ради неё – эта карта, которая бьёт все козыри: Москву, работу, друзей…

…Они сидят за моим столом – не друзья, но сослуживцы. С друзьями я был вчера. Меня провожали в «Каретном ряду». «Каретный ряд» – это ресторан на Поварской улице. При Советах улица называлась Воровского.

В 2010 году, при выходе из «Каретного ряда», был застрелен Вор в законе Всея Руси Дед Хасан. Ресторан был его резиденцией. Там он проводил деловые встречи. После одной из них снайпер снял его выстрелом с чердака дома, в котором проживал Сергей Михалков. Наверное, перед смертью Дед неплохо пообедал. Хорошая кухня в этом ресторане.

Мой друг Миша причитал:

– На кого же ты покидаешь нас? Когда мы теперь увидимся?

Я пытался корчить из себя оптимиста. Я говорил, что Екатеринбург – это не край света, что я буду часто прилетать. Говорил и слабо верил в это. Когда мы закончили, они вызвались меня провожать. Я отказался, сославшись на то, что нужно собирать вещи. Соврал. Мне просто хотелось побыть одному.

Они сели в машину и уехали на Садовое кольцо, а я направился в сторону метро «Арбатская», решив пройтись по кривым московским улочкам, проститься с ними. Пройдя метров сто, присел на скамейку в дворике Литературного музея, под памятником Горькому, и закурил. С тоской смотрел на старое здание со львами и масонскими звёздами. Бездонная какая-то тоска. Укоризненно взирал Максим. Я подумал, что не вернусь сюда никогда…

…За столом с сослуживцами чувствовал себя отрезанным ломтём. Они желали мне нового семейного счастья, выпивали по две-три рюмки и уходили. Один за другим. Даже Николай Иванович, мой друг Коля, не стал засиживаться. Он выпил полбутылки вина и отчалил, сославшись на экстренную встречу с любовницей-молдаванкой.

– Жена сегодня у дочери, квартира пуста, такого шанса мне больше не представится, Андрюха!

Я сказал, что да. Конечно же, надо идти. Молодая молдаванка, все дела. Я проводил его в коридор, мы обнялись.

Был Андрюха – нет Андрюхи. Будут Саня, Вася, Петя. Жизнь продолжается.

14

Самолёт долго кружит над Екатеринбургом. Будто раздумывает: садиться ему или нет. Я смотрю в иллюминатор. Вспоминаю свой самый первый прилёт, тот самый, командировочный, год назад. Рядом со мной тогда сидела девушка. Когда мы снижались, я увидел излучину реки.

– Это Урал? – спросил я.

– Нет, – ответила девушка.

– А Урал где?

– Мы такой реки не знаем.

Девушка была улыбающаяся, но некрасивая.

Улыбающаяся и красивая ждала меня в машине Kia Picanto, неподалёку от платной парковки аэропорта.

Самолёт выпустил шасси, бахнулись колёса о посадочную полосу. Салон разразился аплодисментами, старая добрая традиция – благодарность экипажу за безопасный полёт, безопасную посадку. Вибрирует мобильный.

– Да, Лера, привет, мы уже сели.

Это обычная наша схема. Самолёт приземляется, я сообщаю, минут через двадцать Лера въезжает на парковку.

…Выхожу из аэропорта, приятная прохлада. Рюкзак за спиной, в одной руке чемодан, в другой сумка. Я вижу её, устремляюсь к ней. Поклажа загружается в багажник, я заключаю её в объятия.

– Время, время, Андрюша, мы должны успеть.

Ах, да. В порыве страсти я склонен забывать о суровых реалиях жизни, а бабки капают. Вот-вот включится счётчик, и за стояночку придётся платить.

Лера рулит уверенно. Хорошо рулит. Как автомобилем, так и по жизни.

Мы выезжаем на трассу, авто набирает скорость.

– Ну, рассказывай. Как у тебя дела?

И я начинаю рассказывать. Я говорить могу очень долго, особенно когда у меня хорошее настроение. Сейчас у меня оно – более чем, ведь я прилетел к ней! Рассказываю про Контору, про Егора рассказываю. Про то, как пришёл к нему прощаться в санаторий. Ирина взяла путёвки, хорошее дело. Процедуры, гимнастика.

– Мы посидели на качелях, поиграли в наши игры, – рассказываю я. У нас своеобразные игры, по мотивам просмотренных фильмов. Один из последних – «Девять жизней Нестора Махно». Егор просмотрел его от и до, разобрав на цитаты. Егор стал развивать идеи нового анархизма. Помню, мы написали несколько листовок и развесили их в трёх точках Жуковского: мэрия, Дворец культуры и столб вблизи школы, где учится мой дорогой сынуля. Содержание листовок сводилось к необходимости бить буржуев. Наклеив последнюю, мы отошли в сторонку и вдруг заметили, что какой-то подросток, остановившись у столба на велике, сфотографировал листовку на айфон. У Егора это вызвало приступ бурного хохота.

– У нас появляются сторонники, папа!

…Выслушав это, Лера сказала:

– У вас какие-то странные игры.

Ну да, согласился я. Вряд ли какой-нибудь родитель играет со своим дитём именно так. И поведал, что, прощаясь, подарил ему пятый айфон. Мне же дали неплохое выходное пособие. Тысяч двести пятьдесят. И я подарил ему айфон.

– Айфон? Ему девять лет! – удивляется Лера. – Зачем ему айфон?

Темно в салоне, трасса освещается слабо, но всё-таки я могу разглядеть её лицо. Таким это лицо я видел один раз. Во время моего визита зимой мы поссорились из-за какой-то херни. Ссора продолжалась недолго, даже полосы отчуждения не было, но лицо её тогда оказалось непривычным. Злым было её лицо, таким, как сейчас.

– Может, при других обстоятельствах, – объясняю, – я бы и не подарил. Но, понимаешь, тут такое дело… Я же прощаюсь с ним.

– Не понимаю…

Я смотрю на неё, её взгляд устремлён в дорогу, машина несётся со скоростью сто километров в час, мы движемся в деревню Глядены, к её родителям. Мне жаль, что она не понимает. Я удивлён. Для меня это как снег на голову.

– Почему ты мне этот айфон не привёз? Егор взял его и забыл! Он не понимает, что это дорогой подарок! Короче! Чтобы этого больше не повторялось!

– Чего не повторялось? – не понимаю я.

– Вот подарков таких!

– Ты хочешь сказать, что я вообще не должен делать ему подарков?

– Я этого не говорила. Всё должно быть в разумных пределах!

– Это в каких?

Лера замолкает. Я смотрю в окно. Глаза привыкли к темноте. Мимо проносятся дремучие леса, вот-вот вогулы выйдут из этих лесов. Не хочу думать ни о чём. Всё разрешится. Долгая разлука – вот причина её нервяка. Я же люблю, а раз люблю, значит, выдержу всё.

15

Сколько себя помню, Екатеринбург пронизывал мою жизнь какой-то невидимой нитью.

В девяностые я учился в ОВШМ – Омской высшей школе милиции. В моей группе из Екатеринбурга были двое. Хорошие такие парни, спортивные.

В школе милиции четыре года тогда учились. У нашего, девяносто шестого года, выпуска четырёх не получилось – три года и шесть месяцев. Напряжённая тогда в стране была обстановка с преступностью, и нас выпустили досрочно. Лере об этом факте я не говорю, она и так периодически намекает, что я окончил шараш-монтаж контору, на халяву получил высшее юридическое образование.

Почти четыре года я чалился в ОВШМ и всё это время на каникулы домой на поездах ездил. И все эти поезда следовали через Екатеринбург.

Пронизывала нить. Как ни крути – пронизывала. Ельцина любил пародировать, а он ведь был из Свердловской области! Будкинский алкаш, как выражается мой тесть…[1]

Ну и литература, разумеется. Именно литературный журнал, выпускающийся в Екатеринбурге, первым признал мой писательский дар, напечатав один из моих рассказов.

…Я ещё не устроился на работу, мне сказали подождать пару недель, и я этому рад. Гуляю, брожу по центру. Полдень, лица у людей радостные, наблюдаю за ними, пытаюсь понять: каков он – дух Екатеринбурга? Пока не получается. Местами этот город напоминает Одессу. Еле уловимо, но напоминает, пересечениями отдельных улиц с низкими домами и узкими ободками тротуаров.

Я дохожу до искомой точки. Здесь находится редакция журнала. Меня ждут.

– Так вот вы какой – Андрей Ветров!

Надя Куйбышева, изящная девушка, приветствует меня. Она – одна из заместителей главного редактора, занимается вопросами развития журнала. Надя протягивает мне руку, и я её жму. Хотя рука, судя по подаче, протянута для поцелуя. Теряюсь, туплю. Это бывает.

– Я с вами переписывалась на «Фейсбуке».

– Я помню.

– Очень рада, что вы теперь с нами.

Из кабинетов выходят работники редакции.

– Это – Андрей Ветров, – представляет меня Надежда.

Работники улыбаются, и снова рукопожатия.

Ощущаю себя звездой.

С ними можно иметь дело, думаю я. Это не редакции старых литературных журналов в Москве, сидящие в мрачных помещениях, где на каждого притащившего рукопись смотрят как на террориста с бомбой. Где старики бородатые в помятых штанах, писатели, снуют тудою и сюдою, выклянчивая гонорары. Здесь – свет и перспектива.

А ещё я обратил внимание, что в одной из комнат сидели люди и пили что-то из рюмок.

16

Этот стаканчик для зубных щёток. Этот – для Ниночки, она полощет рот из него. Полотенца для лица. Синее твоё, зелёное мое, жёлтое – Нинино. Бутылки с водой стоят под раковиной, пустые выносятся на балкон…

У Леры всё по пунктикам. Для неё непривычно, когда я что-то забываю, что-то делаю не так.

– Ты зачем свой бритвенный станок в Нинин стаканчик поставил?

– Извини, – говорю, – больше такого не повторится.

И повторяю это дня через два.

– Неужели трудно запомнить? Станок нужно ложить вот на эту полочку!

Не «ложить», а «класть», хочу сказать я. Но – не говорю, чувствую за собой неправоту потому что. Я не помню, с каких это пор у меня. Видимо, постоянно. Со всеми девушками, с которыми был в отношениях, у меня комплекс вины. Всегда так было. Если происходит что-то, я виноват.

Стыдобища. Очень стыдно мне за эту свою рассеянность.

Стаканчики, грёбаные стаканчики. Нет-нет да водружу я туда свой станок. Анализирую, пытаюсь понять почему? Доходит. У меня же в Жуковском, в ванной, тоже стаканчики. И я в течение семи лет опускаю в них свои бритвенные станки.

– Это инстинкт, Лера, привычка, понимаешь?

– Не понимаю.

М-да. Жизнь прожить – не поле перейти.

Трахнемся – забудем.

17

Кстати, про «трахнемся».

С Лерой мы сливаемся в одно в этом процессе. Переплетение и слияние. Слияние и поглощение. Она поглощает меня, не остаётся и следа от былого сверхведомственного моего лоска. Это её покорение Москвы, только покорение точечное. Она нагибает Контору. Будто даёт понять мне: забудь, забудь, ты давно не сверху, там уже я. И эта поза – моя любимая.

…Но! Как только я кладу не туда бритвенный станок, на меня вновь выливаются потоки критики, и я скатываюсь в свой андеграунд:

– Ты рассеянный! Ты в космосе! Сколько можно? Сколько я говорила…

Чувствую себя на азиатской половине Евразийского континента полным идиотом.

И чем больше я живу, тем больше ничего не понимаю. Что за дела, мать их фашистскую?

18

Меня обещают взять в организационный отдел старшим инспектором. Работа с бумажками. Никаких командировок. От этого невесело.

– Не так быстро всё делается, – объясняет мне Елена Юрьевна Шац, начальник отдела кадров. – Вы ведь устраиваетесь в серьёзную организацию.

Ага. До этого я работал в несерьёзной.

И всё же молчу. Хотя хочется сказать. И сказать сильно.

Не ты ли мне, мать твою фашистскую, названивала месяц назад и требовала, чтобы я уволился немедленно, ибо место это может «уйти»? Не ты ли? Говорил тебе, что сейчас я на проверке, что я не могу просто так плюнуть и уйти, потому что это непорядочно, если тебе слово такое знакомо. А ты отвечала: ничего страшного, это ваше право – уйти на пенсию без отработки положенного по Трудовому кодексу времени. А теперь, значит, «не так быстро делается».

Крупная баба пятидесяти лет, в очках, с непробиваемым лицом, Елена Юрьевна сидит за столом и пытается издеваться надо мной. Взгляд её – болото серьёзности и равнодушия. Я сразу понимаю причину. Её задело, что, ведя переговоры с ней из Москвы, я вёл себя достаточно свободно. Нет, конечно, не было обращений на «ты» и не ругался я матом, но пару раз позволил себе пошутить. Для неё это ненормально. Она считает себя тут едва не самой главной, Зевс в юбке, громовержец, здесь всё от неё зависит. А тут я. Шутник. Из Конторы! Понятное дело, что для такой особы моя манера общения не то чтобы развязной покажется – как минимум хамской!

– Вы так и не привезли справки о судимости, – бубнит она, копаясь в моих документах.

– Я привёз справки о судимости.

– Они у вас другой формы.

– Какая разница? Стоит же штамп. «Не судим»! Или вы хотите сказать, что по месту моей работы могли служить судимые люди?

– Я ничего не хочу сказать! – хлёстко произносит она. – Идите в информационный центр, подавайте заявление, через месяц справки будут готовы. Порядок для всех один!

Через месяц? И что я буду делать этот, мать его, месяц?

– А пока пройдите полиграф. Каждый кандидат при приёме на службу обязан его пройти…

…Невозмутимый, молодой, лет на пятнадцать младше меня, полиграфолог предлагает заполнить какие-то бланки и начинает долго и нудно рассказывать, что такое полиграф, что обмануть его практически невозможно, что всё это очень и очень серьёзно. Обманывать нельзя, волноваться нельзя, если плохо себя чувствуешь – тоже нельзя.

Мне на все его рассуждения и на долбаный детектор глубоко по херу. При устройстве в Контору меня пытал своими тестами четыре с половиной часа самый главный тамошний психолог, доктор наук, судя по его перекошенному лицу и дёрганому поведению – истинный профессионал. Он сказал мне, что его методика самая крутая, а полиграф – чистой воды шарлатанство и ненужная груда железа с проводами.

– …Вы вчера пили? – участливо спрашивает полиграфолог.

Такое впечатление, что аппарат влияет на его психику. Как только он включает свою бесовскую машину, то сразу преображается, становится внимательным, а речь его уподобляется журчанию ручья.

– Не пил.

– А почему у вас глаза красные?

– Я мало спал, – не выдерживаю я, – было очень много работы по Праге.

Ноль эмоций. Он просто пожимает плечами. Он не смотрел «Семнадцать мгновений весны». Мюллер так отвечал Кальтенбрунеру в первой, кажется, серии. Ладно, чёрт с ним. Лера тоже не смотрела «Семнадцать мгновений весны». Иное поколение. Не обязаны.

Присосочки и проводки. Опутывает меня, сука. Я вспоминаю другой советский фильм, «Ошибку резидента» вспоминаю, как проверяли русского разведчика. Согласно легенде, он был уголовником по кличке Пегас. А играл его Михаил Ножкин.

– Вы коммунист? Кто есть Михаил Зароков?

Вопросы, задаваемые мне, убоги и примитивны. Я знаю, что они будут повторяться, процентов восемьдесят запомнил, вру не задумываясь. А полиграф ожидает, что эти вопросы поставят меня в тупик, я разволнуюсь, ползущая горизонтально линия колебаться, зашкаливать начнёт.

– Вы брали взятки?

Если бы и брал, я что, признался бы? Ох, смешные.

– Вы изменяли жене?

Да какая тебе-то об этом забота, мать твою фашистскую?

Я стараюсь быть спокойным. Но всё это – действительно попытки унизить, ей-богу. Я смеюсь над ними, над их попытками. Они все тут такие важные. Да я важнее видел, неужели вы не понимаете?

Это был первый день, когда я пожалел, что переехал в славный город Екатеринбург.

19

– У тебя плохое настроение, – говорит мне Лера.

– Всё нормально, – спокойно отвечаю я.

– Нет, не нормально. Что случилось?

– Лера, я сам постараюсь с этим разобраться.

– У нас не должно быть никаких тайн друг от друга. Мы – одно целое. Рассказывай.

Начинаю. Рассказываю, что две недели не мог дозвониться до Егора. Он просто не брал трубку. Вчера наконец взял.

– Какой ты после этого папа? – закричал он, и я услышал, что он плачет. – Ты, который сделал такое?!

…Я орал в телефонную трубку как сумасшедший. Я пытался объяснить ему: не всё, мол, так просто, Егорка, пойми, и пот струился по моим вискам, заливая трубку.

– Я ничего не понимаю! – кричал Егор. – Кому мне верить? Вы все говорите вроде правильно. Но я не понимаю, кому из вас верить!

– Успокойся и верь самому себе, – сказал я не то глупость, не то истину.

В конце концов Егор успокоился. Мы даже пошутили. Сын заявил:

– Извини папа, я вёл себя как дебил.

И мы договорились созваниваться как минимум раз в три дня.

…Выслушав мой рассказ, Лера заключила:

– Ага. Зато айфоны в подарок принимаем и не обижаемся!

Лучше бы она изъяснилась штампом. Про то, как он вырастет и всё поймёт.

20

Я люблю одиночество. Мне это стало понятно здесь, в городе Екатеринбурге, на втором месяце проживания. Долго не хотел признавать этого, но вот признал. Это открытие меня несколько озадачило. Одиночество – это, когда один. А у меня есть Лера, у Леры есть Нина. И это семья.

– Ты к ней холоден, – заметила как-то Лера.

Холоден? Я не ору на неё, не практикую телесные наказания, я играю с ней в куклы – и я к ней холоден?!

Лера – человек, у которого всё на полную катушку. И сразу. Эмоции через края хлещут. Любить – так любить. Трахаться – так трахаться. Ругаться – так ругаться. Я по первым двум пунктам – всецело «за». А третий пункт мне чужд и отвратителен. Женских криков я до сих пор не выношу. Даже повышенных интонаций. Женщина не должна орать. Женщина должна говорить тихо.

А Лера на дочь свою налюбоваться не может. Она жалеет её, боится обидеть, ведь её ещё до появления на свет бросил родной папаша. Бросил и ни разу не изъявил желания увидеться.

Лера хочет, чтобы я любил Нину по полной. Есть у меня чувства к ней тёплые, есть. Тёплые, хорошие. Успокойся, говорю. Дай время, привыкнуть надо.

Но Лера – человек стремительный. Человек крайностей и крайне открытый человек. Что пришло на ум, в себе не держит, выдаёт сразу – нате! Я уже награждён титулом «ёбнутый». Не помню, как и что произошло, рассуждал я о чём-то.

Лера выслушала эти рассуждения и заключила:

– Ты говоришь как ёбнутый.

Опаньки.

«Это не со зла, Андрюшенька, – впоследствии объяснила, – вырвалось просто. Я же добрая, ты знаешь. Это несдержанность моя. Прости меня!»

И поцелуйчики, поцелуйчики.

Дочка копирует маму в точности. Не по её что-то пошло, сразу же:

– Мамка дура! Мамка, отстань! Замолчи!

А потом, часа через два, – поцелуйчики.

– Она у меня добрая, несдержанная просто, – говорит Лера.

– У моего сына язык бы не повернулся сказать такое.

– А у меня другой ребёнок! Она не увлекается Махно! Она в куклы играет!

Видимо, из меня плохой воспитатель, и отвратительный из меня советчик. Сразу же всплывает комплекс вины, вечный и неискореняемый. Всё чаще я ловлю себя на мысли: чужой. Я всё-таки здесь чужой. Не лезь со своим уставом. Здесь заведено так, не лезь.

Поэтому я хочу побыть один. Для передышки. Для того, чтобы не убить любовь.

21

Ну, я не совсем один, конечно. У меня есть «Фейсбук». Девушки уходят утром. Покидают они жилище в восемь. Собираются шумно.

– Где моя Ариель, мама?!

– Потом найдём! Мы опаздываем!

– Где она? Я же вчера её видела!

Лежу недвижимо. Делаю вид, что сплю. Когда дверь закрывается, я добираю свои час-полтора, просыпаюсь, делаю зарядку, иду в душ. Завариваю чай, наполняю чашку и включаю компьютер.

В «Фейсбуке» – как у себя дома. Я здесь с две тысячи одиннадцатого года, меня сюда затащил тёзка, Андрей Заблудовский, Забл, как называют его в музыкальных кругах. Коренной ленинградец, он дружил с Майком Науменко, помог Кинчеву записать первый альбом «Нервная ночь», в его квартире жил Башлачёв. Забла звал в группу «Автоматические удовлетворители» Великий Панк Свин, но Андрей принял другое предложение, стал одной четвёртой бит-квартета «Секрет». Группа неоднократно собиралась и распадалась, он был единственным, кто не уходил из неё никогда. Название коллектива Андрей оставил за собой и, кажется, даже запатентовал его. Я думаю, это правильно. Он ни разу не предал свою группу, поэтому он самый главный «секрет».

Мы подружились в две тысячи третьем, я, диджей «Радио 7 на 7 холмах», предложил ему вести совместную программу. Её мы назвали «Без заблуждений». Она просуществовала всего год, но дружим мы до сих пор. Я горжусь этой дружбой.

– Ты можешь выкладывать здесь свои рассказы, – объяснял мне прелести «Фейсбука» Андрей, – их будут читать, возможно, даже на них обратят внимание «звёзды».

– Да какого хрена? – отмахивался я. – Не читают они этого!

– Читают, читают…

Я обзавёлся всё-таки аккаунтом и потихоньку стал набирать себе френдов, рассылая запросы направо и налево. Когда их набралось человек двести, приступил к публикациям имени себя. Выкладывал и приставал с расспросами к людям, ломясь в их «лички».

Добрая половина завуалированно посылала меня. Но были и те, кто снисходил.

Великий и ужасный литературный критик Виктор Топоров, например, прочитав один из рассказов, ответил мне так: «Прочитал. Рассказ не плохой, но и не хороший».

Писательнице Инне Иохвидович из Штутгарта, напротив, понравилось всё или почти всё, и она протащила меня по журналам, о которых я и слыхом не слыхивал. Кто-то из них меня даже напечатал.

Валерий Смирнов. Самый мощный писатель Одессы девяностых-нулевых, автор знаменитого «Словаря русско-одесского языка» в четырёх томах, человек, от чьих постов я ухохатывался. Ему я обязан тем, что не сошёл с неудобной писательской дорожки.

Меня же никто не печатал поначалу. Я отсылал рассказы по всяким электронным изданиям, по толстым литературным журналам, заносил их в редакции. Продолжал приставать к разным людям на «Фейсбуке», но большинство из них отвергало меня, я им был неинтересен. И так продолжалось полгода.

Однажды пришёл домой пьяный и злой, написал Смирнову, что всё, мол, баста. Мне надоело биться лбом в одну и ту же стену, я заканчиваю с этим тухлым, бесперспективным делом.

Валерий ответил лаконично и убедительно:

«Пишите, Андрей, у вас хорошо получается. А насчёт «надоело биться» – прочтите книгу Джека Лондона «Мартин Иден». Вы всё поймёте».

Я прочитал. И всё понял. Я не могу не писать, назад пути нет, а вода камень точит. Стой как свая. И не перешибёшь.

Движимый намерением, что сродни заблуждению, я продолжил своё дело с упрямством барана, прущего на новые ворота, и у меня, что называется, пошло. «Урал», «Смена», «Литературная газета» и многие, многие другие.

Спасибо тебе, товарищ Цукерберг.

…Открываю крышку ноутбука, включаю, куда надо вхожу. Действую как решительный любовник.

Лиза Зорина пишет: «Андрей! Питчинг будет проведён в ЦДХ 26 ноября».

Питчинг – термин киношный, но его применили к литературному шоу-бизу. За две минуты автор должен рассказать, о чём его книга. Выдать что-то вроде синопсиса. Рассказать, заинтересовать издателя. Заинтересуешь – книгу издадут. Может быть.

Двадцать шестое ноября – день для меня неудобный. Смотрю по календарю – среда. Плохо. Скорее всего, я уже начну работать в, мать их фашистскую, конторке. Отпустят? Два дня нужно, не меньше.

…Вздыхаю и листаю ленту новостей. Статус мой понравился Александре Гусаровой. Кто такая Александра Гусарова? Дружим, оказывается, с две тысячи тринадцатого года. Чудное какое лицо, никогда бы не подумал, что здесь, в этой синеве, мне будет комфортнее, чем снаружи.

22

– Лера.

– Что, Андрюша?

– В ноябре я хочу слетать в Москву.

– Зачем?

– Я рассказывал тебе о питчинге. Его будут проводить в ноябре.

– Ерунда какая-то. Лететь из-за этого?

– Не только. Я увижусь с Егором.

– У нас не так много сейчас денег. Я поражаюсь твоей беспечности. Андрюша, у тебя другая семья и другие уже цели.

– Мои цели – это мои цели. Наши – это наши. Не нужно их путать.

– Спроси деньги у своих родителей и лети.

Я как-то медленно соображать стал в Екатеринбурге. Не зря тут платят уральский коэффициент. Витает здесь что-то такое, делающее человека пришибленным. Такие интересные слова я слышу. Говорит их человек, которого я люблю. Именно этот человек год назад вещал мне в телефон: «Какой у тебя чудесный сын! Я бы его как своего любила!» Уныло всё это как-то. Отстой, мать вашу фашистскую.

– Хорошо, – говорю я, – спрошу.

Не так уж я и отупел здесь всё-таки. У меня есть заначка. И там пятнадцать тысяч.

23

Они проснулись. Они взяли меня на работу. И мне от этого тошно.

Являюсь в костюме и галстуке. Отдел, тот самый, организационный, состоит из четырёх человек.

Человек № 1, начальница. Полина Александровна. Рыжая женщина в очках, голос пискляв и картавит.

– Мы сгаботаемся, Андгей Павлович.

Безусловно.

Она какая-то квадратная. И ножки кривые, тоненькие. Я нарекаю её Кубышкой.

Кира. Кира Владимировна. Рост и фигура, но лицо старухи. Оно приводит меня в тихий ужас.

Третья – Ирина. Она молода, и нижняя губа её висит.

Наконец, последний, № 4. Антошка.

– Антон Николаевич, – представился он.

Заместитель начальницы, на всякий случай. Школьник в очках.

У них тут все начальники в очках?

…Час назад я выставил на стол бутылку черногорского вина «Вранац», шампанское и литр водки. Бонус-трек – закуска.

«Вранац» пью я. Кубышка тоже на него посягнула, но потом переключилась на водочку. Я потягиваю вино и слушаю вполуха их блеяния о тяготах службы. Пытаюсь делать вид, что мне интересно. Хвалю руководство. Потом, видимо, вино даёт в голову или просто устаю я от их служебного жлобства и начинаю травить свои байки. Про то, сколько больших региональных чинуш было трахнуто по итогам моих проверок за время работы в Конторе.

Воцаряется тишина. Я слышу эту тишину, чувствую нависшее напряжение. Для разрядки рассказываю парочку анекдотов. Кривые ухмылки. Отчётливо осознаю, что они стесняются меня, завидуют и ненавидят. Пьют моё бухло и ненавидят. Такое бывает.

«Вранац» иссяк.

Кубышка окосела и смотрит на меня похотливо.

– Андрюша, можно на «ты»?

– Об чём речь, – говорю, – конечно!

– Андрюша, ты можешь называть меня Полей.

– Хорошо, Поля.

Поля икает.

– А водку… мы-ы… не употребляем?..

Это вызов. Кого же ты напугать хочешь, мать твою фашистскую? Я беру бутылку, разливаю по рюмкам. Поднимаю свою и бодро произношу черногорский тост:

– Живиле! – то есть будем здоровы, будем жить!

И выпиваю залпом.

– А я думала, ты непьющий.

Пьющий, пьющий. И пить умею, и напивался, когда – по пальцам пересчитать, хотя и моменты были яркие.

Вот две тысяча первый год, положим. Приехал в Тамбов, к сослуживцам зашёл. Валера Рощин, один из лучших друзей моих по райотделу, эксперт-криминалист. Ура, кричит, Андрей Павлович! В кабак отправились, часа три там пили. Девки какие-то, танцевали с нами, опять пили. Они потребовали такси. Вызвали, поехали. Очутились в коммуналке, там мужики и бабы голые на полу спят. Поехали отсюда на хер! – я сказал. И мы отправились в казино. «Крутое пике» казино называлось. Утро уже, часов шесть, народу полно. Эй, ты! – одному из охранников девонька крикнула. – Подойди! Подошёл. Дай мне тысячу рублей! Дал. И мы поехали в пригородный лес, в шашлычную. Там опять водки взяли, шашлык. Потом девки исчезли. Мы с Валерой вышли и долго брели по лесу, как измождённые былинные странники. Солнце светило ярко и начинало жарить. У Валеры с собой полбутылки водки. Мы очутились у реки, вблизи дачных участков. Какой-то дед в панаме поливал из шланга клубнику.

– Дед! – закричал Валера. – Дай нам стакан!

– Кто вы такие? – высказал недоумение дед.

– У тебя дикорастущая конопля на участке! Сейчас всё сожжём, а тебя трахнем и арестуем! Дай стакан, говорю!

Испуганный дачник выполнил приказ немедленно.

– Вот так вот.

У воды мне стало жарко, я разделся, уплыл на противоположный берег, лёг на песок и закрыл глаза. Валера остался на том берегу допивать. А потом он упал. Мы заснули на разных берегах, проспали до вечера и страшно обгорели…

…Такие дела, Полина Александровна. Она же – Поля. Есть что вспомнить. А если напиться с вами, я даже и не знаю, о чем здесь вспоминать.

– Столько много работы, столько много работы, – скулит она.

Смотрю на часы, время почти девять вечера. Намекаю, что пора собираться.

– Конечно, конечно, – тарахтит Кубышка, – ты ко мне потом зайдёшь?

– Обязательно. А для начала я помою посуду…

– Хорошо…

Антошка откланялся. Ирочка тоже. Помыв посуду, я вернулся в кабинет. Пусто в кабинете. Поля и Кира удалились в соседний, и это прекрасно, это шанс уйти незамеченным. Я надеваю куртку, выключаю свет и закрываю дверь. Осторожно продвигаюсь по коридору.

Из кабинета Полины Александровны доносятся рыдания:

– Они не утвердили план! Представляешь! Они не утвердили наш план!

– Успокойся, Поля, – строго говорит Кира Владимировна, – успокойся, ёб твою мать!

Ухожу, не прощаясь.

24

Я понимаю – что-то нужно менять. Как-то притираться нужно. Злит одно обстоятельство, прокол в мироощущении злит. Я же решил быть с ней не только потому, что она красивая. Я увидел в ней другую. Я подумал, что она мне ближе, чем Ирина. Своя, подумал. А тут, оказывается, те ещё выкидоны. И тоже надо притираться. А я убедил себя в том, что если люди любят друг друга, они притираются если не автоматически, то с лёгкостью. Но тут тяжело, как-то очень тяжело. Это не притирка, работы какие-то столярные. Зажала в тиски и лобзиком, лобзиком делает из меня нужную болванку. По образу и подобию. Чтобы размышлял, как она, делал, как она, и жил, как она, её жизнью жил. Делает, а вот не получается что-то, не выходит.

Ей не нравится, что я не уделяю должного внимания тем думам, в которые погружена она. Я не размышляю о новой квартире.

– Я постоянно думаю о ней, а ты не думаешь.

– А что думать? Вклад на ремонт я сделал? Сделал. Будем въезжать – будем думать и делать. Дом ещё не сдан. Дом сдадут через семь месяцев.

– Я вообще не понимаю, о чём ты сейчас думаешь!

А мне не о чем подумать?

Я думаю о Егоре, который опять перестал звонить. Я думаю о том, что не знаю его нового адреса. Ирина, женщина гордая, сняла новую квартиру, чтобы не иметь больше дела ни со мной, ни с моими родителями. И вообще, я слишком часто думаю. Но толку?

– Пойми меня правильно, Лера. Весь прошлый год я прожил на нервяке. Суды эти, скандалы… Я бросил всё, я приехал в новый город. У меня здесь никого нет. Я прошу тебя: дай мне шанс. Дай мне адаптационный период – два месяца. Я хочу войти спокойно в новую колею. Без ругани, криков, претензий. Честно признаюсь: когда ты меня долбишь за каждую мелочь, у меня пропадает всякая охота к переменам. Срок истечёт – критикуй и делай что хочешь!

– Хорошо, Андрюша. Прости меня, пожалуйста.

Странный договор, правда?

25

Бокалы подарила её подруга. Из чешского хрусталя. Их – шесть.

Первый бокал разбил кот. Он прохаживался по столу, задел его хвостом. В кошачьей выходке этой повинен, понятное дело, я. Ты тут сидел ночью и печатал и не прогнал его, когда он залез на стол! Виноват-с.

Два бокала случайно разбила Нина. Один укокошила Лера во время мытья посуды.

Я сижу на кухне и смотрю на два помытых, оставшихся, перевёрнутых бокала.

Когда они разобьются, думаю я, всё кончится.

26

Несмотря на вливание в коллектив, ко мне продолжают относиться настороженно. Когда нужно что-то обсудить, Кубышка долбит в стену, и Кира с Ирой покидают кабинет. Антошка сидит рядом с Кубышкой, его перемещения для меня незаметны, но я подозреваю, присоединяется и он. Что там за обсуждения происходят? Мне неведомо.

Такое со мной впервые. Никогда раньше, где бы я ни работал, ко мне не относились вот так. Чёрт его знает, почему так происходит. Может, я сам виноват, ведь мне с ними неинтересно. На прежних местах, какое из них ни возьми – райотдел милиции, радио, Контора – я всё-таки открывал для себя что-то новое. Там работали люди, у которых можно было что-то почерпнуть, или взрослее, или профессиональнее меня. Видимо, это называется развитием. Здесь развитие может пойти вспять. Я чувствую это.

– Андрей Павлович, – сообщает мне Кубышка, – послезавтра у нас коллегия. Приедут заместитель губернатора, первые лица администрации, первые руководители правоохранительных органов. Их нужно встретить на первом этаже и проводить в зал заседаний.

Это прекрасно. Никогда ещё не выступал в роли встречающего-провожающего.

– А других людей для этой роли нет?

– Я не поняла. А что здесь такого?

– Я их встречу, конечно, всех. Но Евгения Алексеевича пусть встретит кто-нибудь другой.

– Это ещё почему?

Смотрит на меня своими наглыми глазёнками.

Ты же всё понимаешь, думаю я, сука. Евгений Алексеевич – Босс местной Конторы. Я его проверял, а он меня умаслить пытался. Я при нём курил вульгарно. Поучал, как работать надо. И не очень-то комфортно мне в новой роли выступать сейчас.

Всё это я ей не говорю, конечно. По-другому выворачиваю.

– Видите ли, Полина Александровна. Я, когда был на проверке, неоднократно конфликтовал с ним. Справку жёсткую составил. Как бы не вспомнил он обиду, не отыгрался на вашем, в смысле, нашем управлении. Это тактически ошибочный ход, Полина Александровна.

Забегали глазёнки. Поля в некотором замешательстве.

– Нет, – слегка дрожащим голосом выдавливает она из себя, – ерунду говорите. Вы обязаны всех встретить.

Послать бы к чёртовой матери всю вашу богадельню, да не могу вот. Отпрашиваться у тебя вскорости надо, лететь в Москву.

Ну, ничего, думаю. Ничего. Я тебя обману, мать твою фашистскую.

27

Я вспоминаю поездку в Читу. Летели туда зимой, в январе. Изначально от нашего отдела должны были полететь двое: я и Коля. Но потом переигралось что-то, и отправили меня одного.

Коля расстроился.

– Вот чёрт, – сказал Коля, – я уже и термобельё купил. Жаль, конечно, жаль. Мы бы с тобой, Андрюха, быстро проверили всё вдвоём, глядишь, и похулиганили, да.

Ходил туда-сюда по кабинету Коля, размышляя вслух.

– Но есть один плюс, есть один плюс. Жена пока не знает, что я не лечу. На сколько командировочка, Андрюха?

На десять дней командировочка.

– Ага. Вот я на десять дней у Катьки и зависну.

Завис Коля у Катьки, может, и не завис. А я поздним вечером впёрся на борт самолёта и улетел в холодный негазифицированный Забайкальский край, шесть часов воздушного пути и восемь – разницы с Москвой. Коньяк «Одесский» во фляге успокоил меня и помог уснуть.

…Краевая Контора подала авто на посадочную полосу. Нам помогли оперативно забрать в багажном отделении чемоданы и повезли в гостиницу. Темнота и мороз.

– Пятьдесят градусов ниже ноля, – сообщил нам один из встречающих. Он был бурят, и звали его Иван Николаевич. – У нас в январе всегда так.

Сурово.

– Мы вас везде возить будем. На улицу самим лучше не выходить. С женщинами заводить отношения не советуем. Двадцать убийств за месяц по городу, восемнадцать совершены женщинами. Обижаются на мужчин – и сразу за нож. Удар на поражение, прямо в сердце. Потом в полицию бегут, явки с повинной пишут… А вообще у нас народ добрый, приветливый. В гостиницу сейчас заедем, отдохнёте, потом – на работу, потом – ужин…

Заведением, где мы отужинали, была огромная юрта в степи. Сумасшедшая такая степь, заснеженная и бескрайняя, уходящая в Монголию.

В юрте нас встретили гортанным бурятским пением. Луноликие женщины в национальных нарядах широко открывали рты, их лица были добры. Закончив петь, каждому из нас они повесили на шею синий шёлковый шарф. Потом мы сели за огромный стол, уставленный водкой, китайской лапшой фунчозой, дымящейся бараниной и большими пельменями, истинное название которых – позы.

– Вы когда-нибудь кушали позы? – искренне поинтересовалась старшая бурятка, хозяйка заведения. – Это делается так…

Она берёт поз, поднимает его высоко и продолжает инструктаж:

– Откусываете кусочек с краю. Выпиваете бульон. Потом едите. Очень хорошо под водочку!

Голос у хозяйки поставленный, интонации выдают её лидерское комсомольское прошлое. Возраст определить трудно, от сорока до семидесяти. В этих краях степные ветра стирают с лиц молодость и старость.

– А ещё лучше водочка в наших краях идёт под бухлёр. Бухлёр – бараний бульон, товарищи.

За столом наблюдается оживление. Позы – штука хорошая, но бухлёр своим названием перекрывает их эстетическую значимость.

– Бухлёр, бухлёр, – прокатывается весело по рядам моих коллег, у нас большая бригада, тринадцать человек, и никто не слышал этого названия.

Прекрасная получилась, динамичная командировка. «Бухлёр-тур», так я окрестил её.

Нам пришлось часто ездить по районам, мы много работали и много пили. В обед пили и в ужин. Обеды проходили в «позных». Стоимость – рублей сто пятьдесят на брата. Пять поз. Бутылка водки в десять минут «раскатывалась» на троих, мы выходили на улицу и моментально трезвели, сорок градусов ниже нуля. Прыгали в машину и устремлялись проверять. В семь вечера собирались на вечернюю планёрку, а оттуда, всей бригадой, снова в алкогольный бой. По выходным – музеи и природа. Девочек не предлагали.

– Будут заманивать с бабами в баню, – предостерегал в Москве Коля, – соглашайся только в том случае, если с тобой пойдёт очень большой начальник!

Но нам не предлагали девочек. Сам край, казалось, не располагал к этому. Дикие степи, разноцветные ленточки, повязанные на ветви деревьев, сопки, переходящие в скалы, Будда и местные духи, в деревнях до сих пор поклоняются им, сатанинский взгляд барона фон Унгерна, подмеченный мной на старой фотографии в одном из музеев, – всё это уносило прочь от материального мира.

– Рядом с фотографией барона фон Унгерна, – водила указкой по снимкам музейный гид, – наш учёный-антрополог Цибиков. Существует версия, что в двадцатые годы прошлого века по заданию ОГПУ он прибыл в один из тибетских монастырей и выкрал там ценнейшие письмена. Возможно, они относились к разгадке тайны Шамбалы или ещё к чему-то подобному. Когда пропажа обнаружилась, лама монастыря направил в один из наших дацанов секретное письмо. В нём говорилось: как только Цибиков умрёт, монахи должны отделить голову от тела и доставить в Тибет. Цибиков действительно вскоре умер, и местные монахи выполнили приказ. Череп учёного был распилен, из него сделали чаши и стали использовать во время ритуалов. Чаши наполнялись отварами. Лама пил из этих чаш. Пить отвар из черепа умного и сильного врага – большая честь для ламы…

Окончательно не давали погрузиться в эту эзотерическую пучину работа и подхалимаж. Именно здесь я столкнулся с приятным подхалимажем в свой адрес. Областные не подхалимничали, нет. Они были гостеприимны и исполнены достоинства одновременно. Мало кому удаётся вести себя так.

Подхалимаж бил ключом из районных князьков. Один такой, приземистый и юркий бурят, повёз меня и моего помощника в воинскую часть, пострелять. Я люблю стрелять. Тем более что к моим услугам было разнообразное оружие, давно снятое с производства: пистолет «ТТ», винтовка Мосина, автомат «ППШ», один из первых дисковых пулемётов.

Когда я стрелял из винтовки и укладывал одну бутылку за другой, князёк скакал рядом со мной бойким петушком и восхищался:

– Ах, как хорошо стреляет Андрей Павлович! Андрей Павлович снайпер, наверное?

Потом он повёз нас в военную баню с биллиардом.

– Какой кий желаете, Андрей Павлович?

Я обыграл одного соперника. Потом второго. А третий у меня выиграл.

Несчастный оказался подчинённым бравого князька.

– Как тебе не стыдно! – взревел князёк. – Нельзя выигрывать у Андрея Павловича!

– Можно! – великодушно разрешил я, отхлёбывая из кружки пивко.

– Ах, какой добрый человек Андрей Павлович! Андрей Павлович – справедливый человек, наверное?

…Вспоминаю и вздыхаю грустно. И после всего этого, думаю я о Кубышке, ты хочешь, чтобы я выступал в роли швейцара?

Я тебя точно обману, мать твою фашистскую.

28

План мой прост и гениален. Я покупаю в магазине коробку конфет и отдаю девчонкам-ментовкам, сидящим на проходной.

– Девочки, сейчас сюда будут подходить разные типа важные деятели, пусть поднимаются на пятый этаж и поворачивают направо. Там они смогут раздеться. Хорошо?

– Хурушо, – отвечают девушки.

Это диалект такой уральский – глотать и «заукивать» гласные. Я выхожу на улицу и курю. Из моего дозора видно, как въезжают на территорию все эти, мать их фашистскую, чиновники. Выходят, напыщенные и довольные жизнью, хлопают дверцами. Вот и Евгений Алексеевич подъехал, замечательно. Я постоял ещё с минуту, затушил окурок, зашёл в здание, поднялся в лифте на свой этаж.

Открылись двери, я вышел в коридор и… лоб в лоб столкнулся с ним. С тем, кого видеть не хотел. Какого чёрта тебя занесло сюда? Ведь это – седьмой, а ты должен быть на пятом этаже?

– Здравствуйте, Евгений Алексеевич.

Он взглянул на меня недоумённо и прошёл мимо, не проронив ни слова. Он узнал меня. Определённо.

29

Я смотрю в глаза Леры, они у неё грустные. Мы временно поменялись ролями. Месяца три как у меня настроение тут – так себе, тухляк. А у неё всё хорошо. Дочь, родители и любимый мужчина. А что на душе у меня? Тотальная какая-то мгла и сын, находящийся за тридевять земель. Сын, лишившийся отца. Сын, непонятно как к отцу относящийся. Сын, один только сын, вот что во мне. И предстоящий питчинг, несмотря на все мои наивные амбиции, всего лишь предлог, не более.

Ей грустно. А я сдержан. На самом же деле всё ликует у меня внутри. Через два часа я приземлюсь в Москве. Ещё через час я встречусь с друзьями-радийщиками. А завтра я увижу Егора, отпрошу его в школе – и мы поедем на питчинг.

– Ты только возвращайся, – говорит мне Лера.

– Куда же я денусь с подводной лодки?

30

Когда самолёт приземляется, я аплодирую громче всех. Хватаю свой рюкзак, пробираюсь к выходу.

– Всего доброго! – улыбается мне стюардесса.

Я быстро сбегаю по трапу, в числе первых прыгаю в автобус. Здание аэропорта Домодедово, билет на аэроэкспресс, я лечу пулей, я успеваю. Сорок пять минут, и он доставляет меня до Павелецкого вокзала. Я всё организовал под себя, друзья отнеслись с пониманием. Мы встречаемся на Павелецкой, в пивном ресторане «Пилзнер» в 18.00. Опаздываю минут на десять, но это по московским меркам фигня.

Выпрыгиваю из вагона, пробегаю сквозь вокзал, и вот он я, на Павелецкой площади. Шум и грохот. Потоки авто, по площади шныряют хитрые таксисты, торгаши, впаривающие прохожим какой-то левый товар. Меня посещает неприятная мысль: отвык. Но я гоню её от себя, решительно продвигаюсь по переходу и вторгаюсь в «Пилзнер».

– Палыч! – кричат мне. – Ну наконец-то!

Друзья, ребята мои, как же я рад видеть вас! Сидят, уже по пиву себе заказали: Борисыч, Вася Богачёв, Лёха Зверев. Все мои, все «семёрочники», с «Радио 7 на 7 холмах» то есть.

Это было забавно, как я попал на радио. Окончил Омскую вышку, уехал в Тамбов, поработал следователем.

А потом как-то папа Серого, посмотрев на меня, распивающего спиртные напитки в обществе его сына, произнёс:

– Знаешь, Андрей. Мне кажется, ты склонен к научной работе.

И предложил мне поступить в аспирантуру Академии МВД.

Я согласился. И поступил. Поступил, переехал в Москву и… устроился работать на радио.

Да-да, не удивляйтесь. Аспирантура, даже в системе МВД, – вагон свободного времени. Занятия только на первом году, и то не часто. Остальное время ты предоставлен сам себе. Работаешь над диссертацией, так сказать. Нет, если война какая, понятное дело, призовут и автомат дадут даже. Но войны нет, и все халтурят. Кто в охране, кто преподавательством занимается. А я на радио устроился.

Подружка моя тамбовская, Лена Лихачёва, меня и порекомендовала, ибо голос у меня хороший и опыт кавээновский имеется. Так я стал диджеем.

Пришёл к специалисту по кадрам, протянул купленную в переходе трудовую книжку. Татьяна, как сейчас помню. Каштановые волосы, джип и панталоны. Взглянув в новенькую, не обезображенную чернилами книжечку, специалист как минимум удивилась:

– Вы что, нигде не работали?

В системе МВД трудовую книжку не отдают на руки, только в случае увольнения, а я пока не уволен. Поэтому приходится врать и изворачиваться, бурчать что-то невразумительное.

– В армии служил, в институте учился, аспирантура сейчас вот…

Мне двадцать шесть лет, вроде всё бьётся…

…Ребята рады меня видеть. Мощный, боевой состав.

Борисыч – это Каплун, а имя его – Александр, он работал звукорежиссёром. Музыкант корнями, музыкант от Бога. Папа – участник былинной группы «Ариэль», брат лупит по клавишам в группе «Ума Турман».

Вася Богачёв, как и я, был ведущим. Мы с ним вынашивали планы утреннего шоу, и всё к этому шло, но поменялось руководство, и нас разогнали всех к чёртовой матери.

Лёха Зверев работал на «семёрке» до меня. Мы пересекались на радийных пьянках, но столкнулся я с ним на радио «Ретро ФМ». Вместе мы работали по ночам. В одну из таких ночей он заснул, и его уволили. Месяца через два я повторил его подвиг. Несмотря на этот косяк, Лёха подошёл к радийному делу концептуальнее всех нас. Он защитил диссертацию о радио, а по мотивам диссертации сбацал учебную книжку «Как стать диджеем, или Мои любимые 20 секунд». Потом он сдружился с Фондом независимого радиовещания и стал колесить по стране с лекциями, обучая работников провинциальных радиостанций азам правильного радиовещания.

– А где товарищ Мартынюк?

Товарищ Мартынюк всегда опаздывает. По своему темпераменту он схож с Николаем Ивановичем, отличий между тем масса. Николай Иванович – чиновник, Мартынюк – нет, Николай Иванович женат, и у него дети, Мартынюк же говорит, что его ребёнка трамвай не переедет и машина не собьёт, потому что нет его, ребёночка, нету! У Николая Ивановича с женщинами ОК, у Мартынюка – далеко не всегда. НИЧЕГО НЕ БУДЕТ, говорит он о женщинах, ибо искалечили, сучки, его психику, киданув пару раз в молодости чувственно и по-крупному, теперь он их ненавидит.

Объединяют же их три позиции: темперамент, возраст и оригинальность. И оба из них ценны истории-матери, по крайней мере – моей.

Мартынюк тоже входил в наши планы относительно утреннего шоу. Но, повторюсь, нас всех разогнали. Каплун ушёл звукорежиссёром на телик, Вася – музыкальным редактором на «Финам FM», я прошёлся по «Ретро ФМ» и «РСН» и осел на радио «Говорит Москва» (потом уже, с две тысячи десятого, была Контора).

Мартынюку же повезло больше всех нас. Его взяли промоголосом на «Кекс ФМ», где он прекрасно чувствует себя до сих пор. Приходит на работу два раза в неделю, что-то записывает, обедает в столовой и уходит. Ах, да, забыл. Ещё раз в месяц он получает семьдесят тысяч рублей. Раньше получал восемьдесят. В связи с кризисом пришлось урезать.

Вот какая у нас банда! – восторженно думаю я. И с грустью вспоминаю, что в Ёбурге у меня нет даже самой мизерной части от этого.

– Ну как тебе там, на Урале, Андрюха?

– Освоился?

– Скучаешь по Москве?

Скучаю, ребята, ещё как скучаю. И по Москве скучаю, и по вам, и по другим друзьям своим, и по сыну скучаю. Что же я наделал, вашу мать?

Но сдержан я. Штирлиц. Любимый мой киногерой – Штирлиц. Осознанно или нет, иногда я ему подражаю. Вот так. Всё зашибись, ребята, говорю. О себе лучше рассказывайте. Ведь мне-то рассказывать, оказывается, нечего.

Мы пили и смеялись до десяти вечера, потом стали собираться. Дошли до метро. Покурили, пожали друг другу руки. И Мартынюк потащил меня в другое кафе. Я угощаю, – заявил он. Это было решающим аргументом.

Мартынюк единственный, кто выражает открытый восторг по поводу моего переезда. Ибо сам он из Екатеринбурга и там у него живёт восьмидесятишестилетний папа. Со временем, полагает Мартынюк, «Кекс ФМ» закроют, он продаст свою квартиру, уедет в Ёбург, купит там две и будет их сдавать. Всё гениальное просто.

Нам принесли по сто грамм виски в пузатых низких стаканах со льдом.

– Так ты не сказал, Ветров! Как тебе Ёбург? Привык?

– Знаешь, Алексей, – молвил я, отпив из стакана, – я могу ошибаться, конечно. Но мне кажется, что так тоскливо мне не было ещё никогда.

31

Я встречаюсь с ней в девять утра у мэрии. Ирина работает в городской мэрии города Жуковский.

– Привет.

– Привет.

Вот и всё наше общение.

Егор бежит ко мне радостный.

– Папа, привет!

Она удаляется, гордая, независимая и похудевшая. Закрывается за ней тяжёлая дверь белого дома эпохи социалистического реализма. Чёрный Жуковский смотрит ей вслед через площадь.

– Ну? Что встал? Какие у нас планы?

– У нас планов – громадьё, – улыбаясь, отвечаю я.

Я не выспался. Вернулся вчера в час ночи под грузом пива и виски. Поболтал с отцом, приехавшим в честь моего приезда. Уснул в полтретьего и проснулся в половину восьмого. Раз шестьдесят почистил зубы, испил чаю и двинул в школу. Там я написал заявление классному руководителю, дайте мне, мол, сына моего любимого на день, освободите от образовательной бесовщины.

Беру Егора за руку, и мы идём к фруктовой палатке, где я покупаю мандарины.

– Почему ты не отвечал на мои звонки, сын?

Егор смущённо отводит взгляд в сторону:

– Ну-у-у, давай не будем об этом. Всё ж нормально, пап.

– Договорились.

Я не давлю. Так мне посоветовала классный руководитель моего сына. Загнанный в очередной психологический тупик, я позвонил ей из Ёбурга и попросил корректно так поинтересоваться у моего ребёнка: в чём, собственно, дело, почему он сбрасывает мои звонки и не звонит мне? К моему величайшему удивлению, она поговорила с ним. Слова Егора были ретранслированы так: «Мама одна, и я за маму».

– Не говорите о ней, – посоветовала она мне, – ничего плохого сыну.

Странно, ведь я и не говорил ему о ней ничего. Разве что про адвокатшу.

Но я не стал думать об этом, я сказал ей – хорошо. И себе сказал то же самое.

– …Егор, я час посплю, ладно?

– Нет! – твёрдо отвечает сын. – Мы давно не виделись, и мы будем играть.

– Всего час! Папа болеет, и папе плохо!

– Ну-у ладно…

Мы заходим в квартиру, я передаю его в руки деда, а сам ложусь на диван. Надо мной на стене висит карта маленького гения. Когда-то я подарил её Егору, и он, болтая ногами, порвал её край.

Чёрт с ним. С этим краем.

Я пытаюсь заснуть, и у меня не получается. Локаторы обращены на кухню. Егор беседует с моим отцом. До меня долетают обрывки фраз.

– А! Я тоже разведусь! – заявляет Егор.

К чему это сказано, непонятно, но я улыбаюсь.

Кто бы, мать её фашистскую, ни старался, не разорвать ей эту связь.

Кстати, а почему – ей? – спрашиваю себя я.

И проваливаюсь в недолгий сон.

32

У ЦДХ полно народа. Москвичи и гости столицы желают приобщиться к ярмарке интеллектуальной литературы «Нон-фикшн». Очередь в кассу вызывает оторопь.

Егор возмущён:

– Как это так? Артист выступает, а ему ещё и билет покупать? Однако!

Для Егора предстоящее действо – артистическое. Я буду представлять свою книгу, выступать, значит, я – артист.

Взрослому – триста, ребёнку – бесплатно. Спасибо и на этом.

Мы покупаем билет, преодолеваем кордоны, сдаём одежду в гардероб и, быстро поднявшись по лестнице, находим нужное помещение. То самое, где должен проходить питчинг. Заходим, там я сталкиваюсь лоб в лоб с красивой девушкой в очках. Свитер с горлышком и полоски на нём. Я узнаю её. Это Александра Гусарова, та самая – моя френд по «Фейсбуку». У меня великолепная зрительная память.

– Здравствуйте, Александра! Я – Андрей Ветров, мы с вами дружим на «Фейсбуке».

Саша рассматривает меня секунды три.

– Ах да. Я сразу и не узнала. Плохо вижу просто.

Не знаю почему, но я рад этому внезапному знакомству. Может, потому, что мне нравится переводить виртуальные отношения в реальные, а может… Я рад смене визуального женского ряда? Не знаю. Но настроение у меня прекрасное.

– Это – Егор, мой сын. Тоже писатель и поэт.

Егор с готовностью рассказывает стихотворение собственного сочинения, и Саша говорит:

– Молодец, Егор.

Спокойно. Без всяких фальшивых: ах, какой талантливый мальчик! Без криков и аплодисментов. Мне это нравится.

Саша достаёт из рюкзака бутылку пепси-колы и отпивает из неё, опасливо озираясь по сторонам. Я улавливаю запах коньяка.

Любитель пепси Егор смотрит на бутылку завистливо.

Я спрашиваю, какая книжка у Саши, она отвечает: про секту. Я восхищён. Когда-то я тоже написал о секте роман детективного плана, но посчитал его слабым и давно уже о нём не вспоминаю.

Вбегает Лиза Зорина, приветствует нас и говорит, что скоро всё начнётся. Мы рассаживаемся. Всего в зале человек тридцать. Неужели все тридцать – наши конкуренты?

Напротив нас стоит длинный стол. За ним сидят: девонька, симпатичный дяденька с бородкой и лысый мужчина в шарфе. Лиза стоит рядом с микрофоном. Она бойко начинает мероприятие, представляет троицу. Лысый мужчина – гендиректор издательства, где работает Лиза. Он берёт микрофон и объясняет, что такое питчинг.

Ваша задача – продать своё произведение, заинтересовать покупателя, что именно ваша книга… Ах ты боже мой. Меня ещё на радио настораживали эти рекламные штучки.

– Две минуты! – предупреждает генеральный директор. – Только две минуты!

Время пошло.

Первый, второй. Не конкуренты.

Третьей или четвёртой приглашают Сашу. Она подходит к столу, достаёт айфон и начинает читать. Спокойно, но не монотонно, с достоинством. Укладывается в хронометраж.

Я её хвалю.

Следом выходит длинный тип в сопровождении девушки с ноутбуком.

– Дорогие друзья! – голосит длинный. – Прямо сейчас я вам расскажу о книге, которая называется… Началось всё дело вот так…

Девочка нажимает кнопку на ноутбуке, играет музыка.

– А следом за этим произошло вот что…

Новый трек.

В зале наблюдается оживление. Егор ржёт. О чём книга – непонятно, но шоу уровня «в наш сельский клуб приехали артисты из райцентра» дано. Генеральный директор улыбается. Мы тоже.

– Время! Время! – угрожающе произносит Лиза.

Но длинный не унимается. Лиза, девушка роста невысокого, пытается забрать у него микрофон, но тот скачет вдоль стола горным козлом, подпрыгивая, высоко задирая руку с микрофоном. Гендиректор издательства уже не улыбается.

– Чтобы больше такого не повторялось, – сурово предупреждает Лиза.

Егор продолжает хохотать, фиксируя происходящее на айфон.

Вскоре выхожу я. У меня нет айфона. У меня бумажка с текстом, который выучен в общем-то наизусть. Бойко, эпизодически весело, зачитываю свой спич. Укладываюсь, хоть пару раз были и паузы. Читайте, люди, мою книгу.

– Ментовская система отвратительна, – говорю я, – но именно там куются настоящие люди. В зале сидит мой сын, он подтвердит!

Егор, согласно отрепетированному сценарию, поднимается и решительно заявляет:

– Да!

Аплодисменты.

После меня выступают человек семь. Питчинг окончен.

Участников благодарят, обещают, что с победителями свяжутся.

Звёзды расходятся по домам. Я предлагаю Саше пойти с нами в пиццерию, но она скромно отказывается, и мы прощаемся.

Жаль, думаю я, мы бы неплохо посидели.

Ветер, ноябрьский ветер шевелит мои волосы. Егор – вприпрыжку рядом.

– Кто тебе понравился больше всех?

– Ты, тётя Саша и тот чувак… длинный…

Темнота кругом, мы движемся от Крымского моста в сторону метро «Октябрьская». Хитро подмигивает нам, двум смешным парням, своими огнями Москва. Как же люблю я тебя, милая моя девочка.

– Завтра в классе расскажу, что тебе дали народного артиста, – заявляет Егор.

33

Два дня – это немного. Но я считаю, что они проведены продуктивно, с пользой. Последние минут пять перед расставанием – плохие, грустные минуты. Держу себя в руках. Отец мой суетится.

– Заберёшь хомяка? – спрашивает он у Егора.

– Конечно! – радостно отвечает Егор.

Хомяк ненастоящий, игрушечный хомяк. В него встроен диктофон с воспроизводителем. Ты скажешь: «Эй, мать твою фашистскую» – и он смешным писклявым голосом повторит это.

– Гантели?

Гантельки маленькие, килограмм веса в каждой, Ирина не забрала их во время своего отступления в другую квартиру.

– Возьму обязательно! Я буду заниматься! Я хочу стать сильным!

Гантели укладываются в школьный ранец. Звонит мой телефон.

Это таксист. Чтобы больше времени провести с сыном, я решил не болтаться по электричкам и метро, доехать по сокращённой схеме. При нормальном раскладе от Жуковского до Домодедова ехать минут пятьдесят.

Я обнимаю отца и сына.

– Встретимся в Тамбове на Новый год!

Егор неуверенно отвечает «да». Глаза его чуть увлажнились, но он, потомок донских казаков, тоже держит себя в руках.

…Перед тем как сесть в такси, я поднимаю голову. Мой сын открывает окно и кричит:

– Анархия – мать порядка!

Вскидываю руку вверх, вытягивая указательный палец и мизинец, показываю «козу».

Таксист – мой старый знакомый. Его зовут Николай. Человек, не до конца посвящённый в подробности моей личной жизни, он и не знает, что я здесь полгода как не живу.

– Опять в командировку? – спрашивает таксист.

С юмором, барон, с юмором!

34

Пытаюсь. Пытаюсь относиться с юмором. Пусть это старый мой приёмчик, но другого я и не придумал.

Мы сидим в ресторане «Своя компания». Заведение сетевое, красные диваны, полочки с книгами. Лера и Алёна изучают меню. Не менее пристально меню изучает Алексей.

Алёна и Алексей – молодая пара, Лерины друзья. Алексей работает в одной богадельне со мной, Алёна – коллега Леры. Всё симметрично, так сказать. Первый раз они были представлены мне прошлым летом, когда я прилетел в Ёбург спустя месяц после своей командировки. Мы встретились в лесном массиве для отдыха граждан. Беседка, домик, мангал.

Я не обратил тогда на них какого-либо пристального внимания, ибо был поглощён Лерой, ничего меня больше не интересовало.

Помню, что Алёна улыбалась и больше молчала, изредка шепча что-то Лере на ухо, по всей видимости, обо мне. Толстенький Алексей отчаянно пытался пародировать Ленина «хорошо, товарищи, хорошо», «мясцо, товарищи, мясцо», отхлёбывал пиво и разводил в мангале костёр, вырывая листы из какого-то ведомственного приказа, книжицы в мягком переплёте. Подкладывая их в угли, он неоднократно подчёркивал, что это не просто листы. Это листы, вырванные из приказа! Подобные забавы представлялись мне смешными в бытность следователем райотдела, когда я был юношей. Резать селёдку на бланках, застилать стол «корочками» для уголовных дел, конспиративно пить в кабинете под светом настольной лампы, набросив шинель на дверную ручку. Очень мило. Но Алёше уже тридцать пять.

– …Гм, – бурчит он, – что же взять?

Алексей похудел. По его заверению, это произошло потому, что он не пьёт. На встречу Алексей прибыл в костюме и галстуке.

– Я практически не пью, – напоминает он.

– Да. Алексей давно уже не пьёт, – гордо подтверждает Алёна.

– Почему? – спрашиваю.

– От водки толстеют.

– Видел ли ты жирных алкашей, Алексей?

Внимательный взгляд, подозрительное молчание. Видимо, не видел. Он снова погружается в меню, глядит на супругу, перекидывается с ней парой фраз и выносит вердикт.

– Согласен. Можно взять водки.

Начинается вялотекущий базар. Алёна жалуется на несправедливость начальства. Алексей неоднократно подчёркивает свои таланты руководителя и недоумевает: почему ему не дают стать им? Лера о том же, но в глобальных масштабах.

– Куда ни кинь… Вот Поклонская! Она младше меня на год! И прокурор Республики Крым! Кто она такая? За какие такие заслуги?

Я разливаю водку.

– Ну пусть хоть ей будет хорошо, – говорю.

Лера замолкает и отворачивается от меня.

Разговор перекидывается на житейские темы: автомобили-кредиты-жильё. Жильё-кредиты-автомобили. Очень, очень интересно. Как я понимаю президента Российской Федерации! Умер Ганди, – сказал как-то президент, – и поговорить не с кем. Мудрый человек Владимир Владимирович.

Ладонь моя, незаметно для окружающих нырнув под стол, опускается на Лерино колено.

– Убери, – зло шепчет Лера.

М-да.

35

– А зачем ты летал в Москву?

Этот вопрос мне задаёт Нина, и для меня это неожиданный вопрос.

– Как – зачем? Повидаться с Егором, например…

– А мы что? Не семья? С Егором можно и по скайпу поговорить.

На детей не обижаются. Но меня удивляет подобная постановка вопроса. Он наивен и серьёзен одновременно. Этот вопрос – не её, это мамин вопрос.

А мама стоит у плиты, наливает по тарелкам суп и молчит.

36

Когда я выпью, становлюсь добрым. Вино люблю. Красное сухое. Сербский, а лучше черногорский «Вранац». Это меня Заблудовский подсадил. Пить красное сухое вино, разбавляя его водой. Как древние греки. Мудро, выпить можно больше. Экономия у греков в крови.

Забл, правда, предпочитает Францию и Италию, но я стою на своём упорно, на Балканах нужно было родиться мне, в винной бочке. Выпью бокал, и становится на душе хорошо. Как сейчас. Весь негатив уходит на задний план.

Я сижу на кухне. Я любуюсь Лерой, лицом её, изгибами и пр. Сейчас кое-что будет у нас.

«Сильная любовь штука! – восхищаюсь про себя. – Вот – мы. Совершенно разные люди. Лера – педант, а я – наоборот. Я «Пинк Флойд» люблю, она – Нюшу. Это каким же надо музыкальным вкусом-то обладать, что в голове должно быть у человека? Если бы не любовь, я бы не сдержался. Но – любовь». Любовь и винишко делают своё дело.

Меня поначалу восхищала её педантичность. Всё по полочкам у человека, всё под контролем, ни о чём не забывает. Но нередко педантичность достигает вершин занудства. У неё всё чисто, и большинство своего свободного времени она убивает на то, чтобы с тряпочкой ходить, пыль протирать на поверхностях. Или сидеть, вещи в шкафах перебирать. Из одного ящика в другой складывать. Очень занимательно.

И какой-то самый незначительный признак нечистоплотности, даже намёк на неё, дико Леру раздражает.

Я как-то не сразу эту фишку просёк. Сдуру, помню, рассказал о молодости своей омской, боевой.

Второй курс, рассказываю, Лерочка. Одна тысяча девятьсот девяносто четвёртый год. Я и мои друзья закончили его на два месяца раньше остальных. Сдали досрочно сессию и отправились на подработку – вожатыми в пионерлагерь. Большую половину лета дышали свежим воздухом в сосновом бору у Иртыша, учили детей уму-разуму и приятно общались со студентками-вожатыми. А в августе, набив карманы деньгами, разлетелись по своим городам и весям, на законные каникулы.

Когда же вернулись грызть гранит науки, то узнали, что хозяин нас выпер. Квартиры ведь не только сдают, их ещё и продают, бывает.

Прилетели мы тогда в один день, я, Серый и Миша, заехали к хозяину, погрузили вещи в сумки и стали размышлять: что делать?

В казарму возвращаться категорически не хотелось. Квартиру быстро не найти. Выход оставался один – поиск и эпизодические «вписки». Я, к примеру, мог периодически ночевать у Светы. Света – это была моя девушка. Миша у своей девушки Люси. Серый… тоже у кого-нибудь, а иногда и со мной.

Помимо «вписок», у нас ещё была и «база». Фирма «Кроун», где Серый подрабатывал охранником. Офис располагался в центре, у Транспортного института, и появление посторонних, понятное дело, там не приветствовалось.

Поступали так. Серый приезжал в фирму к семи вечера. Он принимал ключи, всех выпроваживал. Мы с Мишей примерно в это же время подъезжали в центр, покупали бутылку молдавского вина и устраивались на скамейке в близлежащем к офису дворе. Опорожняли бутылку, выкуривали по две-три сигареты, выжидали. Сентябрь – пора в Омске не холодная. Жёлтые листья под ногами, тянет дымком, двор весьма и весьма приличный – добротные сталинские дома.

Когда стрелки наших часов приближались к восьми, поднимались и шли в офис, делая контрольный звонок. Мобильных, напомню, тогда не было. Серый сообщал, что всё чисто, мы заходили, снимали куртки и пили чай. Телик, разговоры, бритьё, чистка зубов, сон. Спали в одежде на диванах, подкладывая под головы листы формата А4.

– Волосы меньше будут засаливаться, – авторитетно объяснил однажды нам Серый, его была идея.

Наступало утро. Мы просыпались и быстро покидали помещение до прихода уборщицы. Зубные щётки, мыло и полотенца уносились в сумках с собой.

Все занятия в институте досиживались нами до конца. После занятий мы шли в читальный зал и готовились к семинарам, до самого закрытия читального зала готовились. Это время было самым плодотворным периодом для нашей учёбы…

– …А где же вы мылись? – спрашивала потрясённая рассказом Лера, поборница чистоты, ни дня в своей жизни не прожившая в общежитии.

– Мылись мы раз в неделю, Лера. Где придётся. То к одним друзьям, то к другим. Нас очень любили в Омске! Мы были звёздами и просто душевными ребятами…

Слова о любви и звёздности проносятся мимо её ушей. Вопросы гигиены Леру тревожат больше.

– А стирка? Где вы стирали вещи?

– Носки можно было в раковине постирать, там же, в фирме «Кроун». А остальное… Раз в неделю, у друзей.

– Ужас, – качает головой Лера, – вы жили как бомжи.

Я и не отрицаю. Где-то в глубине души я даже горжусь этим. Тут бы мне и остановиться, но…

– А ещё был случай, представь! Октябрь, холодно уже, стипендию задерживают, есть нечего. В холодильник офисный нырять – палево! Пять человек всего офисных, сразу просекут, куда что девается, а денег у нас нет. И тут – бац! Вафельный стаканчик в корзине для бумаг обнаруживается. Твёрдый такой, в него мороженое наливают. Ну, мы подумали-подумали и… съели…

– Съели???

Лера изумлена так, будто я ей рассказал о случке с трупом.

– Из мусорной корзины?

– Ну, там бумаги просто были. Ни огрызков, ни плевков, ни окурков. Мы проверили!

– Достали и съели?

– Мы ещё в микроволновку его поставили…

– Мне даже… рядом находиться с тобой после этой истории не хочется! – брезгливо произносит моя чистоплотная жена и уходит в комнату.

Да, думаю. Видимо, перегнул.

Допиваю вино и иду следом.

Не будет сегодня секса, наверное. Да и хуй с ним!

37

Всё-таки хорошо, что у меня много друзей. Из разных периодов времени, из разных точек страны. Не было бы их, худо было бы.

Я сижу в квартире у папы Мартынюка. Когда-то давно Мартынюк здесь жил и формировался как личность. Сейчас он бывает здесь часто, раз шесть в год – это точно. Мама умерла, папа остался один. Держится хорошо, ходит по квартире, дымит папиросами.

– Можешь курить, Ветров, – великодушно разрешает Мартынюк.

Я отказываюсь. Бросивший курить, я нарушил свою клятву раза четыре, покурив на нервной почве.

Сейчас же я не нервничаю. Мне хорошо. Мы купили разливного пива, сидим, пьём. Нахожусь здесь, кстати, не просто по Лериному благословению, а по Лериной санкции, точнее, по поручению её нахожусь.

Неделю назад она мне сказала:

– Андрюша, Ниночку пора устраивать в школу. В нашем районе школы плохие, рабоче-крестьянские, в Ленинский район нужно устраивать. А у Мартынюка папа в Ленинском районе живёт…

Я плохо разбираюсь в местных районах. Какой из них Ленинский, какой Сталинский, мне на это абсолютно похер. Но раз Лера говорит, значит, она знает. Мартынюк приезжал к нам месяцем ранее, и проболтался Мартынюк.

– …поговори с ним, пожалуйста, пусть оформит временную регистрацию. Мы к школе прикрепимся и сразу выпишемся…

– Поговорю, конечно, – отвечаю я, хотя, если честно, мне неохота. Я не люблю кого-то о чём-то просить. – Поговорю.

– Ты можешь хоть до трёх ночи с Мартынюком быть! Я ничего не скажу, милый!

Вау!

…После четвёртой кружки пива я задаю Мартынюкам вопрос. Папа безразлично машет рукой. Хоть полк, мол, пропишу!

– Я вижу, Андрюха, ты – хороший парень! Хорошим людям нужно помогать!

Сидим дальше. Фотографии смотрим. Папа показывает на патлатого Мартынюка в молодости. У Мартынюка длинные рыжие волосы. Вот Мартынюк с гитарой, участник школьного ВИА:

– О, Андрюха, Лёшка какой был!

Мартынюк чуть смущается. Сейчас он лыс. Он так и не стал участником крупного ВИА.

– Да видел это он сто раз! – шипит на папу Мартынюк. – Дай поговорить нам спокойно! Ветров! Поехали!

Мартынюк предлагает отправиться в какое-нибудь заведение. Он говорит, что здесь их много. Хороших и, по сравнению с Москвой, недорогих. И девок в них много. Как выражается Мартынюк, – школьниц.

– Позже, Лёша, позже.

…Свердловское время ноль часов ноль минут. Пора вызывать такси. Завтра на работу, мать её фашистскую.

– Вот что толку на неё ходить? Чего ходить? – недоумевает поддатый Мартынюк.

И в целом он прав.

38

– Валерия Фёдоровна!

Я весел, но не пьян. Голова чуть-чуть шумит, конечно. Но я контролировал ситуацию, я держал себя в руках.

– Валерия Фёдоровна, ваше задание выполнено!

Лера смотрит строго.

– Ты пьяный?

Этот вопрос приводит меня в чувство. Это не просто вопрос. Это – наезд. И я в недоумении.

– Ты пьяный, – констатирует Лера, – от тебя воняет. Ты курил! От твоей одежды ужасный запах! Вот что значит – чужой ребёнок! Тебе наплевать!

Я произношу «послушай». Я объясняю, как живёт папа Мартынюка и что он курит.

– От тебя несёт, как от алкоголика! Ты смеёшься над своей Кубышкой, над её пьянством! А сам такой же!

Я сообщаю, что договорился о регистрации Нины, но я зря это сообщаю.

Лера вещает о том, что ребёнку вредны подобные запахи, и я знаю об этом, но напился и накурился умышленно, короче – я собака.

– Час ночи! Час ночи! – кричит Лера.

«А идите вы все на хуй!» – остервенело воплю внутрь себя я и запираюсь в ванной.

Но некуда укрыться в этой, мать её фашистскую, однокомнатной квартирке. Всё время под перекрёстным огнём. Некуда уйти. Побыть с собой наедине негде.

Я смотрю на свою рожу в зеркало. Красная и злая, глаза сверкают. Да, мудак, конечно. Но неужели я ничего не стою в этой жизни? Неужели я всего лишь и достоин того, чтобы мне ежедневно выносили мозг, мать вашу фашистскую?

39

Погода в Екатеринбурге оригинальная. В июле температура может пасть чуть ли не до нуля. В декабре с минус тридцати до нуля подняться. За сутки.

Я смотрю на подоконник, тает на нём снег.

Хотел рассказ написать про любовь и Черногорию. К другу своему черногорскому обратился. Напиши о любви какую-нибудь пословицу вашу, Славомир. Сербскую, черногорскую.

«Любовь как слёзы, рождается в глазах и падает на сердце», – пишет мне Славомир.

«Красиво», – отвечаю.

И смотрю на подоконник. Тает этот снег, капает слезами. Но куда они падают, эти слёзы?

На грязный асфальт. Ударяя периодически в металлическую поверхность.

40

Саша сообщает радостную новость. Издательство поделилось в Сети новостью о питчинге. Прошёл, мол, питчинг, и вот каковы результаты.

«…сумела обратить внимание на своё произведение Александра Гусарова… Книги Вадима Кондрашова об архитектуре и Владимира Козлова об истории сибирского панк-рока могут найти своего читателя среди интересующихся этими направлениями. Сборник «Менты и люди» Андрея Ветрова и «Сказки из разных стран» тоже вполне могут быть востребованы читателями…»

Это хорошая новость. Она вроде как ни о чём, но всё же приятно. На нас обратили внимание. Из двадцати с лишним участников нас выделили.

«Что там за ментовские байки у тебя? – спрашивает Саша. – Дашь почитать?».

Во как! Обычно я терроризировал окружающих, возьмите да почитайте. А здесь меня просят. Коллега просит! А это в писательском сообществе не принято.

«Конечно, дам. И ты мне своё вышли».

С «вы» на «ты» я тоже перехожу лихо.

41

Лера констатирует, что мне в литературном плане «прёт».

Я отвечаю – да. Это не мощный прорыв, конечно, но всё-таки заметное продвижение. Питчинг, две публикации в «Урале» за один месяц, плюс – взяли мою колонку в «Русский пионер».

– Это потому что я рядом с тобой, – говорит Лера.

Отчасти она права.

Если бы не было Леры и моего переезда, не было бы и этой «колонки» – самой пронзительной на тот момент моей вещи.

«Мой сын уверовал в Деда Мороза сразу. Когда ему было четыре года, он спросил меня: а правда, что он существует? И я сказал: да. Конечно же, он существует, сын.

Но где доказательства, папа? Почему я должен верить, что он есть? А разве это плохо – верить в то, что он есть?

И он согласился, других аргументов не потребовалось. Так повелось, что сын не упрямствовал, просто верил в то, что я ему говорил.

Каждый декабрь он писал Деду Морозу обстоятельные письма. Минимум лирики, максимум конкретики. «Дорогой Дедушка Мороз! Подари мне, пожалуйста…» Далее следовали заказы: «Майнкрафт», игровые приставки, пистолет с пульками и прочая, и прочая. Сын открывал холодильник, выдвигал поддон морозильной камеры и опускал туда письмо. Каждый день контролировал: ушло ли, забрал ли его Дед Мороз. Дед Мороз забирал письмо через день. Моей рукою.

Помню, когда купить полный перечень заказанного сыном не удавалось, я покупал что-то другое. И подкладывал под ёлку вместе с пояснительной запиской. Извини, мол, внучек, на своём волшебном складе я этого не обнаружил. Но зато… дарю тебе вот такую штуку… Твой Дедушка Мороз. Послание я печатал на работе и выводил на принтере.

Что касается моих желаний, они были скромнее и наглее одновременно. Я хотел перемен. В лучшую сторону. Я требовал, чтобы в моей жизни что-то изменилось. Чтобы я стал сильнее и удачливее. Мудрее и решительнее. Последние лет десять требовал любви. Редко, но очень настойчиво. Барабаня в дверь морозного царства кулаками. Требовал и не верил. Живя с женой вне любви, как можно в неё, любовь, верить? И всё же я очень хотел любви. Когда выпивал, естественно. Выпивая, такие типы, как я, становятся мечтательными. Мечты их, конечно же, не материализуются, так и подыхают, блуждая из сердца в мозг и обратно. Но моя мечта вдруг взяла и материализовалась. В самом расцвете моих сил. А может, и на их закате.

Я встретил её в прошлом году. Я приехал в город Екатеринбург в командировку. И встретил её в этом азиатском городе. Её, женщину, ради которой круто изменил свою жизнь.

Впервые я узнал, что это такое – крылья растут из спины. Мне даже показалось, что я перестал сутулиться. Я – парень, которому под сорок.

Она открыла глаза мне. На то, что жить в нелюбви так же плохо, как жить с женой другого. Что нельзя быть с нелюбимым тобой человеком из-за ребёнка. Ребёнок не должен расти в атмосфере равнодушия, обмана, ссор. И, уходя, ты покидаешь её, но не сына. А сын, он всё равно остаётся с тобой. Он – часть тебя, ты не исчезаешь из его жизни.

Тот Новый год мы встречали вместе. Нам не хотелось ни клубов, ни тусовок, нам хотелось нас самих. Я и она. Исключение – Уральские горы. Они здесь начинаются. А может быть, заканчиваются. Их можно наблюдать то там, то сям. Например, в деревне Глядены. По преданию, блуждавший здесь седой старец умылся водой из ручья и прозрел. Поэтому – Глядены. Горы здесь невысокие, наполовину земля – наполовину скалы. Зимой они натурально грозные. Укрытые снегом, будто белыми накидками, серые скалы напоминают крестоносцев из фильма «Александр Невский».

Я хотел взять с собой на тот Новый год сына. Но у меня ничего не вышло. Та, что была со мной долгие годы, не смогла загасить в себе банальную женскую обиду. И она не нашла ничего лучшего, как мстить. Мстить через сына.

«Я приеду к тебе. Обязательно приеду, папа. Сто процентов!»

Он не приехал. Он остался с матерью. Он, когда-то обожавший и восхвалявший меня, кричавший на каждом углу, что его папа – самый лучший, самый добрый, самый сильный. Что она ему наплела? Бог знает. Мозги промыты основательно, их есть кому промыть. Её подружка-адвокат, например. Чёрная женщина, женщина-змея. На судебных процессах она бросается на своих противников коброй. Шипит и брызжет ядом во все стороны. Процессы выигрывает редко. Свои проигрыши она объясняет несовершенством действующего законодательства и коррупцией. Для моей бывшей она большой авторитет.

Впрочем, возможно, и не в ней дело. Я же знаю своего сына. Сын мыслит нестандартно. Сын подражает героям прошлых лет, о которых его сверстники слыхом не слыхивали. Знают ли они, например, кто такой Нестор Махно? Он знает.

Настоящий мужчина, сын понял, насколько его матери плохо, и решил, что должен быть с ней. Он принял её сторону. Истинно рыцарский и мужской поступок. Я сам виноват. Сам его воспитал таким. Мама – главный человек в твоей жизни, нельзя обижать маму. Я говорил ему это. Сам. Не идиот ли?

Этот Новый год они снова проведут вместе. В тихом и симпатичном подмосковном городе.

Как это будет? Она приготовит таз оливье, разложит мандарины, прочее. Они сядут вдвоём за стол и включат телевизор. Себе она нальёт шампанского. Сыну – пепси-колы. На экране появится Путин.

Нет. Слишком трагично. Скорее всего, они пойдут в гости. Или гости придут к ним. За годы совместной жизни я научил её быть общительной. Ему будет весело.

Какое письмо он положит в морозилку в этот раз? Я не знаю. И вспомнит ли обо мне? В течение последних трёх месяцев от него нет ни ответа ни привета. Когда я звоню, мой сын не отвечает. Из всех социальных сетей он удалён. До него не может дозвониться ни один родственник с моей стороны.

Да, ему будет весело. Нервная система у мальчика прочнее, чем у мужчины, которому вплотную под сорок. Погрязшего в самокопании, бичующего себя, ищущего виноватых мужчины…

Я буду встречать Новый год со своей любимой женщиной. Я буду встречать его в городе, где говорят быстро, глотая гласные. «Пуйдём, пукурим» – так говорят здесь, и не услышишь уже дорогого сердцу московского: «Па-айдём, что ли? Курнём?» В городе, где снег выпадает в октябре, а чистить его считается дурным тоном. В городе, где начинал свою карьеру вздорный и сумасбродный человек – Борис Николаевич Ельцин. Зато я буду с лучшей женщиной планеты. С той, ради которой можно изменить всё.

…На этот раз я не стану требовать от Деда Мороза перемен. Мы слишком часто просим их то у него, то у бога. Дед Мороз, кстати, помощник бога. Вы в курсе? К такому выводу я и мой сын пришли года два назад. Так вот. Слишком часто мы хотим чего-то нового и хорошего, не подозревая при этом, что за новым хорошим вас может посетить новое плохое. Хорошее и плохое, они ходят парой, санитары внутреннего мира.

Поэтому хватит. Я просто подниму бокал шампанского и осушу его до дна. Мне больше не нужно интересного, неизведанного будущего. Верни мне чуточку понятного, но родного прошлого! Хотя бы в виде права на звонок. И всё. Таким будет моё обращение к Деду Морозу.

Осушив свой бокал до дна, я долго не лягу спать. Я усну под утро, когда будет светло. И просплю как можно дольше. Я, верный солдат Деда Мороза, знаю: для исполнения желания Деду всегда нужно время».

…Лере пока я читать её не даю. Во-первых, она ещё не опубликована.

Во-вторых, Лера – человек неглупый, и она поймёт, что за тёплыми словами о любимой женщине скрывается беспросветная тоска, и причина этой тоски тоже станет ей понятна.

– Напоминаю вам, Андрей Павлович, – игриво произносит она, – все, кто меня обижал, кто бросал меня… Всем им было плохо…

Я не помню этих историй досконально. Серьёзно, не помню. Она говорила что-то, а я не помню. Вроде первый муж сошёлся с кем-то, а та не смогла родить. Что-то такое.

Но меня, как говорил Ручечник, не купишь на эту туфту.

42

Сегодня мы вылетаем в Москву. Сидим втроём в зале ожидания аэропорта «Кольцово» и ждём свой рейс. Прилетим в столицу, часов шесть пошарахаемся, затем – Павелецкий вокзал и Тамбов.

Зашибись, с одной стороны. С другой – херово. Полгода я не был в Тамбове, приятелей своих не видел ещё больше и очень хочу увидеть. Чувствую, придётся лавировать, натурально отпрашиваться придётся, чтобы повидать их, а я это делать ой как не люблю. Успокаиваю себя: Лера с моими родителями ОК, и её, и Нину будет чем занять. И всё же чувствую: что-то случится. Что-то произойдёт.

* * *

Новый год встретили плохо. Я прикатил с работы под вечер, часа в четыре, хотя мог приехать и в два. Не хотел просто ехать, и всё тут.

– Паспорт! – восклицаю, заходя в квартиру. – Я забыл на работе свой паспорт! Съезжу обратно…

– Ты с ума сошёл? – спрашивает Лера. – Мы через три дня только улетаем. Съездим ещё, заберём.

– Да! – подтверждает Нина. – Паспорт можно забрать в другой день!

– Вот видишь! Тебе даже ребёнок говорит!

– Хорошо, – соглашаюсь, – в другой, так в другой.

Однако Леру уже не остановить.

– До Нового года уже совсем ничего! Мне приготовить всё надо, себя и Нину в порядок привести, а он за паспортом собрался! Езжай за своим паспортом!

– Да никуда я не поеду, – говорю, – иду помогать, успокойся.

– Я спокойна! – кричит Лера. – Непонятно, о чём ты думаешь! Как в космосе! Надоело мне всё это!

Меня же, видимо, всё устраивает.

Я снимаю куртку, бросаюсь на кухню и начинаю мыть посуду. Мытьё посуды в этом доме – моя святая обязанность. Это я так себе сам определил, назначил себя ответственным. В электричестве, к примеру, я не понимаю ни хера, поэтому, чтобы не быть нахлебником, я мою посуду, орудую пылесосом и полы мою тоже я. Это меня успокаивает. Курить мне нельзя, поэтому я херачу, мать её фашистскую, посуду.

– Ты руки не помыл! Ты не переоделся! Иди помой руки и переоденься!

В руках у меня тарелка, хочется разбить эту тарелку себе об голову.

– Лера, – стараюсь говорить максимально спокойно, – ты два дня назад мне вынесла мозг запахом, который я принёс от Мартынюка. Сегодня – Новый год. Можно хотя бы в этот день вести себя нормально?

– Это я веду себя ненормально? Это я за паспортом в Новый год собралась? Иди мой руки!

Я иду и мою руки. Переодеваюсь и хватаюсь за пылесос. Мне нужно чем-то занять себя. Сейчас это архиважно.

– Ты почему одежду в шкаф не повешал?

И тут я взрываюсь. «Повешать» – это детонатор. Сколько раз говорил ей: следи за речью! Ты государственная, блин, служащая! Следи! Как об стену горохом! Повешать, Поло́жить! Не хватает только «покласть».

– Пылесосить будешь потом! Сейчас надо мыть посуду!

– Отъебись, – шиплю я, – от меня. Ладно?

От неожиданности Лера открывает рот. Уходит. Через мгновение из кухни доносятся всхлипывания.

– Мама! В чём дело?

О господи, думаю.

Нина заходит в комнату и смотрит на меня сурово.

– Ты почему маму обидел?

Я врубаю пылесос.

Не помню, как прошли эти восемь часов. Я пропылесосил всю квартиру, сходил на улицу, вытряхнул пыль из мешка. Курить хотелось страшно, но я сдерживал себя. Вернулся, потёр сыр, нарезал овощи, убрал бухло на балкон.

Броуновским движением перемещаемся по квартире. Чтобы лишний раз не пересекаться, я периодически эвакуируюсь в ванную. Сажусь на пол и читаю книжку. Читать, правда, не получается.

21.00.

22.00.

23.00.

Все молчат.

Ломаю себя в сто пятьдесят восьмой раз. Подхожу к Лере. Глажу по плечу.

– Давай больше не будем ругаться. Новый год всё-таки.

– Я так ждала, что ты это скажешь, – отвечает мне Лера.

И улыбается.

Последние лет десять я меряю свою жизнь примитивно. Полосами меряю – чёрная/белая. Протяжённые полосы. Неделя-две. Сейчас, пожалуй, судьба начинает чертить белую. Две недели. Мы успеем провести праздники без скандала. Мы слетаем в Москву, посетим Тамбов и проведём всё это время душа в душу. Выдыхаю.

На столе, обливаясь холодным потом, стоит бутылка «Финляндии». С Новым годом, дорогие товарищи!

43

Однако жизнь ломает привычные стереотипы.

Вместо длинной белой полосы – обломок рельсы.

Не так взял сумку, не туда поставил, не то ответил, не так посмеялся. Этой критики мне уже достаточно, чтобы воспламениться. Я успеваю лишь вовремя задраить люки и приступить к внутренним пожарным работам. Просачивается, конечно, из люков дымок, но не валит клубами.

В самолёте мы не разговариваем. Я читаю книгу. Кормак Маккарти «Кровавый меридиан». Мексика, кровь ручьями, и так красиво. Только крови в моей жизни не хватает.

Читаю, дело моё привычное – молчание. Молчу, чтобы не разгорелось. А многие полагают – нельзя молчать. Никаких тайн, никаких секретов между любимыми людьми. Что вы говорите!

Я читаю «Кровавый меридиан» и понимаю, что мальчикам в детстве не нужно давать книжки о благородных рыцарях. Они, эти книжки, заводят не туда. Покорить принцессу, сразив противника копьём на турнире, пасть перед принцессой на колени и доказывать, доказывать свою любовь. Любовь – это теорема, которую нужно постоянно доказывать, – так же у Шварца?

Весь этот долбаный отрезок своей жизни – юность-зрелость – я занимаюсь тем, что доказываю женщинам. Любовь доказываю, теперь вот пытаюсь доказывать свою состоятельность. А может, наоборот давайте, как выражается мудрый Мартынюк?

В иллюминатор я наблюдаю кудлатые облака, голубое небо и покатый бок солнца. По салону перемещаются фигуристые стюардессы с огромной тележкой. Помимо соков и воды, тележка заставлена виски, коньяком, вином и водкой. Хочется выпить. Но деньги мои у супруги.

Нельзя давать мальчикам книжки о рыцарях. Категорически нельзя. Остап Бендер! Вот какой литературный герой должен служить им ориентиром в раннем, ну, например, десятилетнем возрасте.

– Когда мы долетим? – нетерпеливо спрашивает Нина.

44

Павелецкий вокзал. Девочки мои стоят у буфета. Старшая морщит от неудовольствия нос. Запахи здесь и впрямь не очень.

– Прошу в метро, граждане.

Ловлю себя на мысли, что ощущаю себя хозяином. Положения хотя бы хозяином признаю себя я. И это соответствует действительности. Здесь я – как рыба в воде. Это не Екатеринбург вам, где я ничего не знаю. И знать не хочу.

Мы доезжаем до Охотного ряда, поднимаемся по эскалатору наверх. На улице уже начинает темнеть. Выходим из метро, и я вижу, как Лера и Нина немеют от восторга. Не Екатеринбург, повторяюсь я. Всё в новогодних огоньках, огромные здания вокруг: посмотри сюда – Большой театр, туда глянь – Кремлёвская стена. У Большого – сцена, на сцене стоят Деды Морозы и лабают Рэя Чарльза. Поглядываю на своих спутниц искоса, и чувствую, что они ощущают себя как в сказке, улыбаются.

Провожу на Красную площадь, огромный каток разбит на ней. Через каждый шаг – палатки со всякими сладостями. Покупаю Нине петушка на палочке, по цветочку каждой покупаю.

– Вот Кремль, Нина. Там сидит Путин.

– Нам бы поесть где-нибудь, – говорит Лера.

Я рассчитал время. В мои планы включено и «пожрать», и «походить». Чтобы впечатления были и чтобы час в поезде не сидеть.

Едем до Арбатской, проходим на улицу Поварская. Гробовое молчание продолжается, и это меня почему-то веселит.

– Видите эту белую церковь? Её показывали в фильме «Иван Васильевич меняет профессию».

Ноль эмоций.

Заебитлз. Идём дальше.

– Здание Верховного Суда Российской Федерации. Вам, Валерия Фёдоровна, как юристу, это должно быть интересно.

Валерия Фёдоровна делает вид, что это ей абсолютно неинтересно.

– Мы скоро придём?

– Терпение.

– Мы устали.

Я замолкаю и ускоряю шаг.

– Справа от нас ресторан «Каретный ряд», товарищи. Несколько лет назад, выстрелом из во-он того дома, где жил Михалков-старший…

Дальше не продолжаю. Никому не интересно, ну и мне не надо.

…Молодая азербайджанка приносит меню. Обслуживает не то чтобы профессионально, с душой обслуживает. С особым вниманием к ребёнку.

– У нас и чизкейк есть, и торты вкусные, и мороженое…

Хочешь мороженое, папа купит мороженое. Хочешь пирожное, ну и так далее.

Я намекаю официантке, что от неё исходит слишком много текста. То, что мне нравится в меню, я знаю и так. Заказываю суп, шашлык, салат какой-то, Лере вина, себе водки, Нине беру чизкейк.

Употребляем пищу молча, тщательно её пережёвывая.

Папа купит то, папа купит сё! Это мне резануло слух. Приехали бы в Москву часа на два раньше, отправил бы папа вас к едрене-фене в какое-нибудь кино, а сам сел бы в электричку и уехал в Жуковский. К своему сыну!

Я думаю о нём, и меня снова накрывает тоска, а сверху набрасывает свою сеть отчаяние. Егор и Ирина не приедут в Тамбов. Ирине есть где остановиться, папина квартира, братик любимый с женой. Но они не поедут.

Я написал ей письмо, и она ответила: мы не приедем, потому, что Егор не хочет.

А может, поедут? Просто я об этом не узнаю?

– Он опять не здесь, он опять в космосе, – это Лера говорит.

В последнее время она часто говорит такое. Не ей, а мне:

– Я пожалела, что приучила своего ребёнка называть тебя папой. Скажу, чтобы больше не называла.

Родной отец бросил, отказавшись до рождения, лучше папа есть, чем его нет. Пощади, – говорю, – психику ребёнка.

Иногда это срабатывает, иногда – нет.

– Нина, скажи Андрею Павловичу, чтобы поторапливался.

– Андрей Павлович! Собирайся быстрее!

Вот так. Как мама скажет, так и будет. Ещё раз, думаю, такое повторится, скажу: называйте как хотите, только в печку не ставьте. Причём здесь, кстати, космос? Ах да. Рядом стоит официантка.

Я рассчитываюсь и поднимаюсь из-за стола.

Мне безумно хочется курить, хочется держать Егора за руку и расстрелять всех баб.

45

Я всё рассчитал правильно. В поезд садимся в 21.45. Через пятнадцать минут он тронется, и за окном проплывёт Москва-река в своём гранитном наряде. Эх, Паве́л, Паве́л, вокзал мой Павелецкий! Сколько раз я уезжал отсюда и сюда же приезжал – не счесть.

Я обратил внимание, что для многих тамбовских Павелецкий вокзал своего рода магнит. То на работу неподалёку от него тамбовцы устраивались, то квартиру снимали рядом, а один парень, рассказывали, скучая по родине, каждый вечер сюда приходил, к поезду № 31 «Москва – Тамбов», чтобы встретить кого-нибудь из знакомых.

Я, кстати, первое время многих тамбовских здесь встречал. В первые годы покорения Москвы.

С девочкой, что не отдалась, несмотря на мои настоятельные требования, помню, ехал. Интересная такая была блондинка, на актрису Рене Зельвегер похожая. За полтора года до переезда в столицу приставал, почему-то не выходило. А она, встретив меня в поезде, крайне обрадовалась.

– Привет, – щебетала, – я так рада тебя видеть! А ты на радио сейчас работаешь, правда?

– Да, – отвечал я вальяжно.

– Я всегда знала, что ты талантливый!

– Хочешь пива?

– Хочу!

По её взгляду мне показалось, что она хочет не только пива. Обломитесь, сударыня. Я женат. Это 2002 год был. Я тогда любил Ирину.

Одну экс-клиентку свою встретил, потерпевшую по уголовному делу. Надей звали. Высокая такая, длинноногая, и волосы длинные. Она продавщицей работала в отделе фототоваров тамбовского ГУМа. Дорогие фотоаппараты продавались там и хорошие очки. Бывшая продавщица написала записку от имени директора ООО, владельца фотоотдела, и глупая Надя отдала ей штук пятнадцать фотоаппаратов. Плёвое было дельце, вот записка, вот экс-продавщица. Почерковедческая экспертиза, и – привет. Обвиняемая и потерпевшая клёвыми были. Потерпевшую я через полгода встретил как-то. Завёл к двоюродному брату и трахнул. И очки хорошие со скидкой купил.

А потом здесь же, на Павелецком, я повстречал человека, который меня, молодого, регулярно трахал и моих друзей не щадил. В переносном смысле, разумеется. Виктор Александрович, бывший начальник райотдела, бежал в спортивном костюме, волоча по перрону огромный клетчатый баул. Внешне Виктор Александрович похож на Огурцова из «Карнавальной ночи», а складом души походил на Гитлера. Его страшно все в райотделе боялись. Он знал это и юморил на совещаниях.

– Захожу сегодня в дежурную часть. Все спят. А один товарищ, как меня увидел, так не в дверь вышел, а почему-то в окно.

И бежит этот страшный некогда человек, последним челноком бежит. Уж не в плацкартный ли вагон? Мне кивнул робко. Что бы с ним произошло, интересно, узнай он, что я в Конторе работаю?

Да уж. А сейчас что-то, как в лица ни вглядывался, никого узнать не мог. Вымерли все будто. Сижу я в купе фирменного вагона, год почти как не работник Конторы, напротив Лера хмурится. И вновь меня не щадят воспоминания.

…Пять лет назад я РЖД проверял. Вальяжно, так сказать, и устрашающе. Никто не пострадал, но струхнули порядком многие. Другой бы в ходе проверки этой состав себе присвоил, наверное. Я, скромный лох, ограничился СВ.

– Отпуск у меня скоро, а времени нет, – сказал я одному чиновнику, – будьте добры, организуйте билет до Одессы и обратно.

И протянул деньги. На два купейных билета. А мне организовали СВ…

Это была очень приятная поездка. В СВ я ехал один. Не в купе причём, а в целом вагоне! Почти как Троцкий. Я лежал всю дорогу и пялился в экран панели, что висела ближе к потолку. На протяжении всего пути давали «Ликвидацию», а проводница навещала меня каждые два часа, интересовалась, не желаю ли я чаю, и озорно подмигивала. Кроме чая, я ничего не желал. Проводнице было около пятидесяти.

На обратном пути ехал с соседом. Им оказался американец по имени Джозеф. Он не знал фамилии нашего президента (тогда президентом был Медведев), а Путина называл «Пушкинг».

Когда мы с ним познакомились, Джозеф протянул мне бутылку пива «Балтика» и предложил в качестве закуски конфеты «Рафаэлло». Я чуть покритиковал Джозефа.

– Пиво лучше закусывать рыбой, Джозеф, – сказал я, – и лучше брать украинское пиво.

Американец был крайне удивлён, узнав, что Одесса находится на территории другого государства. Он и не знал, что есть такая страна – Украина. Он был уверен, что находится на территории России.

– Ведь здесь все говорят по-русски, – заметил он.

Сам Джозеф владел великим и могучим на достаточно сносном уровне. Лишь иногда он прибегал к услугам Google-переводчика.

…Когда поезд остановился в Жмеринке, мы вышли на перрон, я купил четыре бутылки «Черниговского» и вяленого леща. Вкусовыми качествами леща Джозеф был потрясён. Он, уже три года работающий в России, в какой-то фармакологической конторе, ни разу не ел вяленой рыбы.

Джозеф настойчиво протягивал мне деньги, но я гордо отказывался от них. Джозеф недоумевал.

– Ты же платил!

– Ерунда! – торжественно восклицал я. – Мы, русские, народ щедрый и добрый!

Когда же я помог вытащить в Киеве его огромные чемоданы, он долго тряс мою руку и говорил, что добрее меня никого не встречал в своей жизни.

…Да уж. Лера в данный момент времени добрым меня, наверное, не считает. Непонятно, каким представляет она меня в данный момент времени.

Нина скачет по верхним полкам.

Поезд уже тронулся, она всё скачет, бьёт по стенам и орёт, верещит, как Тарзан.

– Ура! Ура! Поезд! А-а-а-а!

Вот постучал кто-то в стеночку интеллигентно. По фигу. Скачет и орёт.

– Нина, – говорю, – хватит скакать, ты же не обезьяна.

Ржёт. И продолжает.

– Ребёнок первый раз в жизни в поезде едет, – объясняет Лера, – у неё возбуждение…

– И что? Пусть всю ночь скачет?

Лера резко встаёт и приказывает дочке:

– Слезай!

А потом оборачивается ко мне.

– Как же я тебя ненавижу, – говорит Лера.

Приплыли.

46

Мы едем от вокзала на такси вместе с моим отцом. Он оживлённо разговаривает, Лера ему нравится. Громким голосом, способным поднять целое кладбище мертвецов, отец рассказывает Лере о городе Тамбове, обращает внимание на местные достопримечательности.

– Вот видишь часовню? Её недавно у нас построили. Говорят, самая высокая часовня в Европе!

Я помалкиваю, глядя в стекло.

– Ты чего молчишь? – бросается он на меня. – Рассказал бы что-нибудь жене!

– У тебя, – отвечаю, – лучше получается.

– Юморист! – сообщает Лере отец.

– Ага, – мрачно соглашается Лера.

Чтобы не спалить трагизм ситуации, рассказываю самую известную версию, почему Тамбов назван Тамбовом.

– Его неоднократно осаждали кочевники. Но город был неприступен. И какой-то хан объяснил провал предприятия своим воинам: Там – БОГ! Тамбог – не Гонконг всё-таки, «г» заменилось на «в», и город стал Тамбовом.

Сомнительная версия, конечно. Хан же своим прихвостням сказал, на своём кочевническом языке. А не тем, кого осаждал. Но, впрочем, всё может быть.

– Вот и наша улица! – объявляет отец.

Занесённая снегом, улица Андреевская со временем не меняется. Частный сектор, всё те же домики. Здесь прошло моё детство. По-прежнему стоит выстроенный из красного кирпича ликёро-водочный завод. Давным-давно, проходя мимо него, можно было оглохнуть от грохота конвейера и звона бутылок. Теперь всё стихло. Завод работает меньше чем в треть своих оборотов, производство местной алкогольной продукции практически парализовано. А когда-то бурные процессы здесь шли: машины туда-сюда ездили; кот мой возвращался с завода пьяный, брёл, шатаясь, по забору; мужики водку через забор перебрасывали.

Бродил как-то вечером я по улице зимой, лет десять мне было. Смотрю, сверкает в снегу что-то. Две бутылки водки. Восьмидесятые, перестройка, борьба с пьянством и алкоголизмом, водка по талонам, а тут – аж две бутылки! Подобрал, папе принёс.

– Откуда это? – изумился родитель.

– На улице у забора гулял и нашёл. – объясняю.

– Гуляй там почаще.

Колонки ещё. Как они правильно называются? Металлические, чем-то вроде буквы «Г» стоят. Нажал на рычаг, вода ударяет мощным потоком – и пьёшь.

Летом около такой колонки приятель булыжником по голове меня отоварил. С тех пор, наверное, у меня в жизни всё и изменилось.

47

В этот день я впервые совершаю то, чего не делал никогда. Я падаю перед ней на колени.

Как это так произошло, мать их фашистскую? Что двигало мною тогда? Изнутри шло что-то. Совесть. Во мне вдруг проснулась совесть, и я подумал, что вот Лера обижена на меня, и она на чужой территории, и союзников у неё нет. Здесь моя земля, моя Сила, и я, следовательно, должен уступить. Должен первым сделать шаг навстречу.

Совесть и страх. Страх потерять её навсегда. Второй день она неприступна, как та самая крепость Тамбов. Только не бог защищал её, крепость эту, а самая настоящая нечисть. Скопище вурдалаков, клубки ядовитых змей и полчища бесов. Я видел в её глазах огни ненависти и злости. Опустите ей веки! И поднимите их снова, чтобы я увидел в её глазах свет, белые церкви, чёрные горы, синие моря и верную Любовь!

Нет. Есть в ней что-то дикое, из глубины уральских лесов. Предки, говорит, были староверами. Однако староверы не такими уж лютыми были. Все эти полушуточки её о том, что всем становится худо, кто делает ей плохо, заставляют предположить, что не только староверы, но дикие, якшающиеся со злыми духами вогулы – вот кто её предки.

И страх запустил в голову эту странную мысль. Затушить пылающий в её глазах огонь, выгнать всех этих тварей поможет совершенно неожиданный поступок. Я даже не успеваю прогнать эту мысль до конца, и будто бьёт меня кто-то палкой резиновой по ногам, и подкашиваются мои ноги.

– Ты что? Ты с ума сошёл! Встань!

Не собираюсь. Я стою на коленях на новенькой (слава мэрии Тамбова) плитке, в центре города стою, троллейбусы мимо едут и автомобили, идут по улицам люди, улыбается кто-то, а кто-то пальцем показывает.

– Встань!

– Я не встану, пока не простишь меня…

– Ты…

Она взбудоражена. Я вижу, ей стрёмно быть участницей этой сцены. Разворачивается, уходит, затем возвращается. А я всё стою на коленях.

– Встань! Пожалуйста!

Найн!

– Ну?

Стою на коленях без движения.

– Ты идиот…

Да.

– Сумасшедший!

Это практически синоним.

– Я…

Что?

– Я… прощаю тебя…

Вот теперь поднимаюсь.

Лерины глаза наполнены удивлением и радостью. Она смотрит на меня, как рыбак, в чьи сети угодил Человек-амфибия. Берёт меня под руку.

И голос, ехидный такой голос слышу у себя внутри:

«Э-э-э… Я, конечно, извиняюсь. А в чём вы были виноваты-то, Андрей Палыч?»

48

– Рассказывай, рассказывай…

Мы стоим с Лерой на мостике, выходящем в скованную льдом реку. Летом я делал его с отцом, прорываясь через камыши, выкладывая досками и брёвнами. Летом стоять на нём интереснее, вид более живописен: река, лес на том берегу, бороздят реку теплоходы с пьяными пассажирами. Сейчас же снег кругом да голые серые деревья. Сплошная снежная тишь.

Я ловлю себя на мысли, что рассказывать мне о Тамбове нечего. Только что я поведал о том, как мальчишкой нашёл здесь с друзьями прибитую волной к берегу лодку. Мы залепили дырки пластилином и плавали на ней втроём. Двое гребли досками, а третий вычёрпывал консервной банкой затекающую сквозь пластилин воду. Осенью плавали.

Потом как-то на Тамбов разговор перекинулся, а я и не знаю, что о Тамбове сказать.

По верхам, по верхам как-то. Основан в 1637 году. Лермонтов писал: «Тамбов на карте генеральной кружком отмечен не всегда». Антоновский мятеж в Кирсановском уезде, «За Советскую власть без большевиков!». Подавлен газом и пулями Тухачевского. Державин, Гастелло, Чичерин. Кумарин-Барсуков опять же.

– Кто такой Кумарин?

– Здрасьте. Лидер знаменитой тамбовской группировки. Его ещё называли ночным губернатором Санкт-Петербурга, настолько сильна была его власть. Он родом отсюда, из Мучкапского района Тамбовской области. Земляки о нём отзываются с большим уважением: школу построил, асфальт положил. Случай рассказывали, про баню одну деревенскую. Обычная такая баня, стоит на берегу реки, заходи кто хочешь. Ну, один дед и зашёл. Открывает дверь в парилку, а там двое. Один без руки, другой лысый. Присмотрелся – Кумарин и Розенбаум.

– А где он сейчас?

– Кто? Мужик?

– Да нет. Кумарин.

– В тюрьме.

Сошли с мостика на застывшую речку. Опять же – не загазованный Ёбург. Воздух свежий. В Тамбове половина предприятий не работает.

– Слушай, Лера, – говорю, – я с друзьями встречусь завтра. Ладно?

– Конечно. Это же твои друзья!

Какие чудеса, оказывается, творят эти колени.

49

Полный состав в процессе моих визитов удаётся собрать редко. Вот и на этот раз собирается усечённый состав. Но он – основной. И это радует. Рощин Валера, Диман и Вольцев.

Валера работал в нашем управлении экспертом, а потом и возглавлял этот отдел. В шутку мы его называли начальником ЭКЮ. Была такая в Европе виртуальная денежная единица.

Теперь Диман. Диман – это мой ученик. Высокий, лысый и внешне угрюмый – типичный браток из девяностых, если бы не худоба. Его взяли в отдел после Московской средней школы милиции. Я уже два года тогда работал, и меня «усилили» им на суточном дежурстве. Я с видом знатока объяснял Диману, как кого допрашивать, эдакий опытный наставник. Хотя сейчас, с высоты прожитых лет, думаю: ну какой я тогда был знаток, какой из меня наставник? Два года в ментовке – не срок. И тем не менее. Я часто говорил: Диман – мой ученик. Особенно когда мы находились в обществе молодых и глупых девонек, студенток юрфака, присланных в наш отдел на практику. Сначала мы что-то рассказывали им в кабинете, а потом предлагали перейти в учебный класс. Учебным классом являлась двухкомнатная квартира Димана, в которой он жил один. Учебными тренажёрами – пиво «Балтика» и два дивана.

Вольцев – тоже замечательный персонаж. У меня в друзьях вообще нет серых личностей. Вольцев до всех нас служил в этом отделе, но мы с ним уже познакомились как с адвокатом. Отдел манил адвоката Вольцева, как проститутка измученного своей некомпетентностью в половых вопросах девственника. И дело здесь не в ностальгии, отнюдь. Именно у следователей защитник может найти непрекращающийся приток подзащитных, у знакомых следователей.

Мне порекомендовал его кто-то из «стариков», и мы подружились. Я подгонял ему какого-нибудь клиента «пожирнее», а Сергей Иванович (так звали Вольцева) выписывал мне премию. При этом никаких нарушений закона с моей стороны не было. Он делал свою работу, я – свою. Работал Сергей Иванович с юморком, с огоньком работал, забавно.

Кирнём с ним вечером, например, а утром я ему названиваю.

– Сергей Иванович, напоминаю, что завтра, в полчетвёртого, мы с тобой едем в СИЗО.

– Вы угрожаете мне арестом? В чём дело? – Юморя, Вольцев часто любит переходить на «вы».

– Будем знакомить твоего клиента с делом. В пятнадцать тридцать.

– Какого клиента?

– Спиридонова.

– А разве он ещё не на свободе?

Или так, например.

– Сергей Иванович, я вам нашёл клиента.

– Кто такой?

– Мальчик. Студент. Не судим. Привлекается за угон автомобиля. Мама – директор ресторана «Центральный».

– Да? Мне почему-то уже кажется, что он невиновен…

…Как только я уехал в Москву, жизнь у парней стала меняться не пойми в какую сторону.

Диман ушёл работать в СИЗО, а потом стал курировать пару автобусных маршрутов.

Вольцев сдружился с водкой и «одноруким бандитом», проиграл почти все накопления, продал авто и запил. Говорят, что адвокатская консультация вызывала его на работу телеграммой.

А Валера отмочил финт похлеще моего диджейства. Он устроился работать риелтором.

…Мы сидим в заведении под названием «Седьмое небо». Это скромное заведение. На полках стоят батареи из пивных и водочных бутылок. Закусон – по минимуму. При таком раскладе отправиться на седьмое небо – не проблема.

– Позавчера, – доводит до меня Валера, – встретил Катю.

– Какую, – спрашиваю, – Катю?

– Подругу Ирины твоей.

– А-а-а… Ну и что она, Катя?

– Говорит, что ты алименты не платишь, бросил их и выгнал…

– Как интересно. И что ты ей сказал на это?

– А что я ещё скажу? Я откуда что знаю?

– Валера! – Я смотрю на своего друга внимательно. – Ты что, думаешь, я действительно так мог поступить?

Диман изумлён не меньше моего.

– Ты, – уточняет он, – ебанулся? Или уже пьян?

Вольцев поправляет у горла свитер:

– Валери! Мы же знаем Андрэ сто лет! Это в высшей степени порядочный человек! Это…

Он драматически потрясает вытянутыми перед собой ладонями.

– Да отстаньте вы от меня! – мычит покрасневший вдруг Валера. – Ничего я не знаю!

Валера, конечно, тормозил. Это бывало. Но чтобы вот так…

– М-да, – произношу я.

50

Мы посидели два с половиной часа и попрощались. Я решил не садиться в троллейбус. Отправился пешком. К чёрту эти унылые троллейбусы, жижа грязная на полу. К чёрту, мать их фашистскую.

Центр города, поздний вечер, улицы пустынны. Тамбовцы бухают дома. Или отдыхают от алкоголя. Прохожу одну остановку, другую. Вижу постамент и водружённый на него танк. Стоит здесь с сороковых годов, кажется. Место нашего первого свидания с Ириной. А где ещё мог назначить свидание такой идиот, как я?

Грустно и погано на душе. Снег неторопливо падает на землю, снежинки выписывают художественные пируэты в воздухе, но их красивое круженье никак не гармонирует со мной, мрачным и потерянным.

Я иду, и в голове моей звучат эти странные Валерины слова. Я не знаю, я ничего не знаю.

Вот, оказывается, какие обо мне здесь ходят слухи. Вот он я, оказывается, какой. Друг, весёлый парень, Андрюха Ветров. Бросил бедную и несчастную женщину. Вышвырнул на улицу вместе с ребёнком. И алименты не хочу платить.

Дохожу до городского сада. Карусели замерли, деревья облысели. Площадку узнаю танцевальную, и мрачная картинка проясняет воспоминание солнцем. Прыг-скок. И снова за тучу.

…Сентябрь, день, следующий за именинами Димана. Мы сидим на этой площадке, светло, кленовые листья разных цветов под ногами нашими и вокруг нас. Я в пальто своём сижу, том самом, из секонд-хенда. Перед нами великолепный вид на реку Цна.

Бедный Диман томился тогда весь день, перебрав накануне. Он неоднократно заглядывал в мой кабинет и требовал, чтобы мы подошли к начальнику, отпросились под какой-нибудь легендой, сели где-то и опохмелились.

– Диман, – объяснил я, – выйти надо часа в четыре. Чтобы уже не возвращаться.

Диман кивал своей большой бритой головой, уходил и через какое-то время возвращался:

– Ещё не шестнадцать ноль-ноль?

…Когда мы явились к начальнику, он всё понял сразу.

– Сергей Петрович! – бодро доложил я. – Нам с Димой нужно допросить кое-кого…

– Хватит, – урчит Сергей Петрович, – хватит…

Приземистый, толстый и лысый, через каждое слово «ёб твою мать», он сидит за столом, изучая газету «Спид-Инфо», курит и взирает на нас с усмешкой. Он в курсе всех событий. Стучат ему отовсюду. Он владеет всей информацией о каждом члене коллектива. И по поводу вчерашнего вечера Сергей Петрович тоже наверняка в курсе.

– Идите, ёб вашу мать, допросите. А тебе, – тычет он пальцем в Димана, – я приказываю выпить две бутылки пива «Балтика»! Номер девять!.. Ди-и-имка…

Приказ Сергея Петровича не был выполнен. И я, и Диман, взирая на реку, пили джин-тоник из баночек.

…Бывай, танцплощадка. Спускаюсь по каменной лестнице вниз и выхожу на Набережную. В Тамбове три красивых и длинных улицы: Советская, Интернациональная, Набережная. Есть и другие красивые, но они короче.

В белую шапку одевает мою голову снег. Бедовую мою голову.

Даже Валера, дружок мой, с которым море всего выпито, сотни мест преступлений осмотрено, не исключает, что я подлец.

Не знаю, я ничего не знаю…

А может быть, это правда?

51

Всё-таки интересное это ощущение – по херу. Особенно в любви. Сначала ты стараешься, она старается. Потом ты стараешься, а она свою линию гнёт. Ты терпишь, она наезжает и прёт танком. Тебя всё достало, а она опять прёт. А потом раз – и по херу. Как будто грузчик ты и шкаф на другой этаж допёр. Всё! Больше тащить не надо. Вытер пот со лба, получил бабки и побежал на выход.

Часы показывают двадцать три ноль-ноль. В доме все спят. Все, кроме Леры.

– Ты бросил меня одну и ушёл…

– Что значит бросил? Ты разве одна здесь?

– Все разошлись спать по своим комнатам, я осталась одна…

Нина спит рядом, повернувшись лицом к стенке.

Пытаюсь перевести разговор в другое русло, шутить пытаюсь, но не получается. Не получается ни хуя. Лера взрывается в очередной раз. Мы лежим на диване, и я не знаю уже, куда с этого дивана деться. На пол бы, да неохота идти в другие комнаты, искать матрас и одеяло.

– Я развожусь с тобой! Мы совершенно разные! Тебе нужна такая же, как ты! В космосе!

Мудрое замечание, мудрое. Возможно, Лера и права. Мне нужна такая же, как я, – в космосе. Художница. Актриса. Музыкантша. Писательница, например. А может, и не права. В том смысле, что не все так называемые творческие – в космосе. Вот Пол Маккартни, к примеру. Очень, читал я, хладнокровный бизнесмен.

Или в другом не права Лера, кардинально не права. В том, что мне вообще кто-то нужен. Сколько у меня их было? Лера, Ирина. И до них ведь другие были, и любовь с ними была. Но не вышло. Ничего не вышло. Меня бросали, я уходил. Не создан я, видимо, для союзов.

Лера продолжает жужжать, я зажмуриваю глаза, а уши заткнуть нечем.

– Говори тише, ты слишком громко говоришь.

– Я не говорю громко! Не ври!

«Развод», «суд», «как только вернёмся…» – такие я слышу слова.

Но нет у меня никакой реакции. Совесть меня не мучает, страха потерять Леру тоже нет. Раздавлено всё. Моими коленями на ровной тротуарной плитке раздавлено.

52

Когда поезд трогается и плывёт вокзал, начинает играть «Прощание славянки». В поезде № 31 всегда так. Мартынюк рассказывал, что в каком-то составе из Ёбурга в Москву – тоже.

– Как услышу, так вздрогну, – признавался Мартынюк, – меня что, опять в армию забирают?

Точно, в армию. Или в тюрьму. Поезд уносит меня в сторону Москвы. Завтра останется перейти с платформы на платформу, сесть в аэроэкспресс и очутиться в аэропорту Домодедово. А там рейс № 267 или другой какой-то, не помню номера, мать их фашистскую.

Родители провожали нас в некотором недоумении. От Леры шла напряжённость. От меня струилось равнодушие. Я общался со всеми подряд, кроме неё. Её для меня словно не было. Последний день пребывания в Тамбове – самый паршивый день.

– Ты можешь выйти из купе? – спрашивает Лера.

– Я могу выйти из купе.

Выхожу в коридор, утыкаюсь лбом в стекло. Темень снаружи, не видно ни хера, яркий свет вагона не даёт рассмотреть силуэты во тьме.

Краем уха слышу слова «не называй его папой», «почему», «не называй». Лера права. Если раньше в ответ на подобные заявления я приводил какую-то аргументацию, то сейчас у меня нет желания её приводить. Какой я папа? Я Егору папа, а не ей. И не надо меня искусственно к кому-то привязывать.

Проводница предлагает чай. Лерой чай решительно отвергается. А я заказываю. Из принципа.

Нина называет меня Андреем. По полкам уже не скачет, несмотря на то, что в купе нас трое.

Лера заявляет, что я всё испортил. У неё на глазах слёзы. От этих слёз мне становится страшно стыдно, но я не показываю стыда. Внешне я циничен, и Лера говорит, что не узнаёт меня.

Прорывает.

Я говорю чётко, быстро и зло. Я разгорячён. От меня можно прикуривать.

– Ты не могла потерпеть четыре дня. Даже трёх дней ты не можешь прожить без скандала. Я стоял перед тобой на коленях, тебе и этого оказалось мало. Почему ты не можешь хоть раз сдержать свои эмоции? Если ты будешь продолжать в том же духе, – предупреждаю я, – это может плохо кончиться.

– Мальчики не имеют права вести себя так! – это влезает в разговор Нина. – Они не должны обижать девочек! А ты, Андрей, маму обидел!

Я ловлю себя на мысли, что Нина меня бесит. Конечно, я не буду орать на неё, но она постепенно превращается в новый объект моего внутреннего мира, раздражающий меня объект.

Взрослые говорят, она лезет. Ей шесть лет, это мама № 2, у неё синдром отличницы, слишком рано возникший синдром. До меня вдруг доходит, почему Нина ведёт себя так – хамит, влезает в разговоры, требует, чтобы к ней прислушивались.

Она чувствует себя равной взрослым. И всё её поведение – от хамства до труда (она любит помогать и в уборке, и на огороде, и на кухне любит помогать) – нацелено не только на помощь, оно нацелено на то, чтобы взрослые увидели в ней равную. И признали её таковой.

– Не надо меня пугать, понятно?

Лера такое говорит. Куда уж непонятнее?

Жили без мужика и сможем прожить, очень надо. А в тебе я разочаровалась. Когда мы будем разводиться?

Что это, интересно, – блеф? Ведь женщины склонны к этому. Возможно, и блеф. Но почему они этого не понимают? Почему они не могут понять, что я к блефу не склонен! Что если я скажу – всё, то это и будет означать «всё», а не «может быть, всё»?

– Когда мы будем разводиться?

Эх, Лера, Лера. Зачем же ты сама прёшь на минное поле и меня за собой тащишь? Оторвёт же ноги. И от слёз они не вырастут.

53

Гнусная поездка, отвратительная. Раз на раз не приходится. Черногорская – совсем другая, хоть и начиналась с раздражающих меня вопросов.

Это была моя идея. Лера протестовала. Лететь мы должны были в конце мая, она паниковала: какого чёрта нам нужна эта Черногория? Полетели бы в Эмираты, там всё включено.

Лера была в Эмиратах, она знает, о чём говорит. Раз двадцать уже прожужжала уши мне своими Эмиратами.

Там самый высокий небоскрёб! Чистота, всё ухожено! И как там тепло, Андрюша!

Тепло – это где-нибудь + 50. А +50 для меня – это могила. Лучше уж минус.

– Я смотрю прогноз погоды в Черногории, – жаловалась мне она, – двадцать градусов всего!

– Лера, – отвечал я, – там быстро теплеет.

– Но я ведь смотрела прогноз!

Я тоже его смотрел. Прогнозы Интернет выдаёт на месяц вперёд. И этот, мать его фашистскую, прогноз в качестве самой жаркой погоды в мае – июне прогнозировал от силы градусов 25, не выше.

Но я почему-то уверен, что всё будет отлично. На чём основана эта уверенность, сказать сложно.

* * *

…Черногория. Я не выбираю места отдыха по принципу «всё включено». Меня тянет туда, где обитает моя душа. А она, душа моя, вот уже десять лет засела на Балканах.

Это не поддаётся чёткой логике. Отсчёт идёт с конца девяностых, когда я, включив телевизор, увидел Жирика в военном камуфляже на трибуне Государственной думы. Вольфыч потрясал кулаком и требовал, чтобы Россия выгнала к чёртовой матери американцев из Югославии.

Я тогда, как и большинство мещански настроенного населения Российской Федерации, не понимал, почему мы должны вписываться в эту тему. Мы, слабая, чахлая страна? Славяне потому что?

В двухтысячном году в Косово поехал Серый. Мечтавшему тусоваться за границей моему другу удалось пробраться в миссию ООН по линии МВД.

Тема тут такая. Когда конфликт в проблемной точке земного шара начинает угасать, войска ООН отходят в сторону, вводится полицейский контингент, тоже международный. Он устанавливает особую правовую систему и следит за соблюдением правопорядка.

Серый прилетел в свой первый отпуск, и за бутылкой сербской сливовицы мы смотрели у него дома отснятое им видео. Я до сих пор помню эти кадры: осень и белые домики с красной черепицей, маленькие серые церквушки.

– Там нормально в общем, – рассказывал Серый, – албанцы только дикие. Машину могут камнями закидать, палкой по башке ударить, ствол забрать…

Серый звал меня в Косово. Для того чтобы попасть в контингент, нужно было сдать три экзамена: английский, вождение, стрельбу.

И если с последним пунктом у меня всё было ОК, то с первыми двумя… Да и какая нахер ООН, когда я тогда уже был поглощён радио.

А потом был Милорад Павич с его «Хазарским словарём». И брат Павлик, сваливший в Черногорию из Украины, спасаясь от непомерных аппетитов близких к Януковичу бизнесменов.

В первый раз я прибыл туда в 2013-м, решив подарить напоследок эту поездку Ирине. А в 2014-м привёз Леру. В свадебное, так сказать, путешествие.

Партнёр Павлика по бизнесу, шестидесятилетний черногорец Славомир, увидав меня с новой дамой сердца, слегка удивился, но виду не подал.

– А что! – сориентировался он. – Хорошая пара!

Лера эту фишку просекла сразу.

– Смотрите-ка, Андрей Палыч, первый раз с одной, второй – с другой, а в третий? И моложе всё, моложе…

* * *

…На удивление, моя уверенность в хорошей погоде оказалась оправданной. Через день после нашего приезда стало теплеть.

Павлик представил нам великолепные двухкомнатные апартаменты на вершине горы. С балкона открывался прекрасный вид на Адриатическое море и остров Святого Николая.

– Мы обязательно доплывём до него, – говорил я Лере, обнимая её на балконе.

И мы доплыли, заплатив десять евро за катерок. Маленький такой остров. Кафе, пляж и кладбище крестоносцев.

За какие-то три дня я сокрушил представления своей новой жены о местах отдыха. Дубай с его чистотой и сверкающими небоскрёбами рухнул и разбился в прах перед горами из мрамора, весёлыми, понимающими по-русски официантами с присказками «Коля-Коля-Николай, сиди дома, не гуляй», лабиринтами старых городов-крепостей, возведённых венецианцами, мавзолеем Петра Негоша, что стоит на более чем километровой высоте над уровнем моря, аж Италия видна.

Лера в восторге.

– Я была не права, – призналась она мне, – здесь очень здорово! Здесь хочется жить!

И от этого мне хорошо. Я горд за себя. В такие моменты мне кажется, что я что-то представляю в этой жизни.

Это маленькая и забавная страна. В магазинах нет чёрного чая. В ресторанах нет чая. Все пьют кофе. Если спросишь в ресторане чай, официант посмотрит на тебя сочувственно:

– Вам что, плохо?

Да нет. Очень даже хорошо. Чай – временный каприз, чай здесь не нужен. Вина в этом краю – море, не нужно даже разбавлять.

– Почему все ваши экскурсоводы, – спрашивал я у Славомира, – говорят, что сербы – потомки людей, которые пришли с Карпат и Урала?

Славомир хохочет.

– А это я ещё рассказывал, когда экскурсоводом подрабатывал! Выступал слишком эмоционально, мысль не успевала за словом. Откуда пришли? Вспомнил про Урал и сказал – с Урала! А что? Тебе не нравится?

Лера улыбается. Лере нравится. А я недоумеваю. Карпаты – ещё туда-сюда. Но Урал? При чём здесь Урал?

– Ну не хочешь, пусть из Владивостока придут!

Жизнерадостный седой человек, волосы у него длинные, собраны в хвост. Когда-то он был комсомольским вожаком, а потом сорвал портьеру во Дворце культуры, сшил красные штаны, стал хиппи и пошёл автостопом по Югославии. А потом кривая дорожка выводила его то в Лондон, то в Москву, то в Киев. В Англии у него был юридический холдинг. В Киеве и Москве Славомир вроде как занимался казино. На родину он вернулся году в 2010-м.

Крут Славомир, весел и крут. Он три раза женат, молодая жена смотрит на него с восхищением. Дети от разных браков дружат между собой и обожают папу. Я завидую ему. Я хочу быть как Славомир. Но получится у меня вряд ли. Несмотря на всю мою дипломатию, я не умею сращивать неоднородные части. Какая может быть дружба между Егором и Ниной? Не представляю.

Ты влез в этот спектакль, ты вырвал из рук режиссёра главную роль. И не можешь отыграть её до конца.

Когда я думаю об этом, я себя ненавижу.

54

«Давно ли ты начал думать о смерти?» – спрашиваю я себя.

Недавно. Я думал о ней там, в Черногории.

Как-то раз мы крупно повздорили с Лерой, гуляя по улочкам старого города, в Будве. Город-крепость, его построили люди из Венецианской республики. Жив старый город, там даже люди живут, магазинов куча, кафе. Стоит на берегу моря, блестят булыжники мостовой, чистые, босиком ходить можно.

Мы зашли в башню, поднялись по винтовой лестнице и выбрались на площадку, ближе к небесам. Я не помню причины ссоры, она была какой-то пошлой, но очень я был зол тогда. Подошёл к краю крепостной стены и взглянул вниз. Высоко, очень высоко, а там – морская синева, крупные камни, о них разбиваются волны. Если прыгнуть туда, разобьёшься сразу, и всё будет кончено. А если не сразу и не всё? Переломаешься, тебя спасут, и будешь жить овощем? Эх, нерешительный я человек.

– Отойди, пожалуйста, оттуда, – сказала мне тогда Лера.

Я отошёл.

* * *

…И вот спустя полгода думаю о смерти снова. Странно думаю. Потому что самоубийцей мне быть не хочется, а умереть охота. Но так, чтобы без моего прямого участия. Уснуть и не проснуться – идеальный вариант.

Вновь тупик, вечный, безвыходный. Что делать дальше? У меня нет ни мыслей, ни желания эти мысли рожать.

Мне кажется, когда меня не станет, многие прозреют. Особенно те, кто выносил мне мозг. Девки, естественно.

55

Я уже месяц как в Екатеринбурге. В сером, холодном городе проглоченных гласных. В городе, который меня не принимает, ибо не принимаю его я.

Как только мы вернулись, Лера напомнила мне, что этот летний отпуск мы планировали провести в Крыму.

– Планы меняются, – жёстко отвечаю я, – этим летом я еду в Москву, Жуковский и Тамбов.

– Мы же договаривались!

– Мы много о чём договаривались.

Лера отвечает: хорошо.

А ничего хорошего. Я сижу в этом городе, я снова ощущаю себя в подвале. Под замком моя свобода. Под замком моя карьера, хотя мне по херу карьера, я вполне осознанно принёс её в жертву Любви. Но когда эта самая Любовь начала не то чтобы подхрамывать, а шататься и падать через каждые три-четыре шага, как подзаборная пьянь, о ставке дворника начинаешь горевать. Ставке дворника в Москве. На Красной площади желательно.

Живу от полёта к полёту. Следующий запланирован на двадцать третье февраля. Три дня февральских праздников. В первый день я встречусь с Сашей и братом Павликом, он 15-го числа уже будет в Москве. Остальные два потусуюсь с Егором.

Этим только и живу. Никакого веселья и никаких улыбок. При общении с Лерой улыбки я из себя выжимаю. Отключаюсь во время секса, но как только всё проходит, кто-то внимательный и злой берёт мою голову и втыкает в розетку под названием «депрессия».

56

Любовь – это выбор. А в моём случае – капкан. Сжёг все мосты за спиной. «Назад пути нет, Андрей Павлович», – вспоминаю я слова начальника.

Неужели его действительно нет? Иногда мне так и кажется – нет.

У тебя же всё было. Тебе оставалось чуть скорректировать отношения с Ириной, в ту или иную сторону, и всё бы было нормально. Тебе не хотелось жить в нелюбви, во лжи тебе жить не хотелось. Ты, знающий себя, знающий женщин, поддался этому великому, якобы прекрасному чувству. Не поддался, а сдался. Лапки кверху, ах, берите меня тёпленьким, мне так любви охота, секса с любимой отчаянного, в раю хочу жить! Получил свой рай? Хлебай его теперь полной ложкой, придурок!

Никак не выходят у тебя из головы крики сына «Какой же ты после этого папа?». Адвокатша год назад в перерыве между заседаниями спросила у тебя:

– А вы знаете, что ваш сын был у психолога?

Тогда, очарованный любовью Леры и разозлённый ненавистью Ирины, ты думал, что это ложь. Соврать такой дамочке всё равно что сплюнуть.

А теперь ты сидишь тёмной ночью на кухне с открытым «Фейсбуком», который сворачиваешь, как только услышишь в соседней комнате шаги, ибо знаешь, что Лера – человек внимательный, а сидишь ты спиной к окну, и в окне отразится специфический синий фон, сидишь в своём мире с бокалом вина из тетрапака и думаешь: а может, и права адвокатша? Может быть, был он у психолога?

Да даже если и не был. Как ни крути, а этот твой поступок больно ударил по нему. Ты разговаривал с ним по телефону, и он рыдал. Разве этого не достаточно?

Эта любовь не просто стала капканом. Эта любовь, она чуть не стала убийцей тебя и твоего прошлого.

И никто не виноват в этом, кроме тебя. Никто. Ни Лера, ни Ирина.

Ты. Только ты.

Сука ты конченая.

57

Ещё в конце января я предложил ей забыть плохое и начать всё сначала, с чистого листа.

Она преобразилась тогда, стала ласковой и вроде даже послушной.

Но длится это вновь недолго.

– Я меняюсь, а ты всё в своём космосе.

Она права. Я предложил ей сам, первый. Сам сказал. Сказал и не поверил. Себе не поверил. Продекларировал готовность к переменам и тут же поставил искренность своих намерений под сомнение.

58

Любовь – враньё. Семейная жизнь – враньё в квадрате. В противном случае загсы работали бы без выходных.

Женщина любит ушами – от этого всё идёт. Дурочки, думаем мы о них снисходительно. А тех, что говорят «делись со мной всем, не скрывай, рассказывай обо всём, что тебе не нравится», мы готовы возвеличить и возвести в ранг мудрых. Мудрые, настоящие, свои в доску.

Но именно это трогательное «делись со мной…» может свести в могилу. Оно свидетельствует о том, что «купи шубу», «давай возьмём кредит и купим квартиру» – этого уже мало. Нужно влезть в мысли, в душу, затмить тебя собой. И рулить.

Ты убежал от того, что казалось тебе нечестным. И прибился к берегу откровенности, к берегу, о который твой корабль может разбиться вдребезги.

Попробуй скажи ей, такой честной и откровенной, о том, что тебя раздражают высказывания о твоём сыне, который «вырастет и всё поймёт», о том, что мир её представлений о жизни тебя не устраивает, даже самое простое скажи, что глубоко любимая ею Нюша поёт пошлость, а восхищаться ею – это сверхпошлость, что ты услышишь в ответ?

Я самодостаточна, я всё сделала сама, я самая крутая. Не учи меня жить. Я, я, я…

Ты попробовал сказать это раз и два и понял, что не имеешь права говорить это на её территории, не уполномочен, мать вашу фашистскую, сиди, не рыпайся.

Ты понял, что попал. Тебя сослали – нормальное положение для взбунтовавшегося донского казака. Сослали за Урал. Причём не принудительно. Предложили, и ты поехал. А сын твой остался на другой стороне Земли.

И вот ты сидишь и притираешься. А как притираться без вранья? Враньё – хорошая смазка. Враньё – хваткий раствор для целостности семьи.

59

Он слушает меня внимательно, смотрит строго. Я не большой знаток церковных церемоний, и всё же мне известно, что после службы к нему подходят и исповедуются.

В мои планы это не входило. Ноги просто сами это сделали. До сих пор не пойму, почему? Взял кто-то за руку будто и подвёл. Я ведь просто зашёл сюда поставить свечки, написать записки и купить чётки. Мне иногда нравится перебирать чётки. Перебирать их и читать про себя молитвы. Не так-то много я знаю этих молитв, я грешник, видимо. Осознаю это, хотя в религиозном плане обыватель и попутчик. Вспоминаю о Боге, когда плохо. Так же, как и вы.

Церковь я не очень-то жаловал. Вы, видимо, тоже?

Погрязла в золоте и деньгах, практически вросла в государство, мощная, огромная секта. И нечего с ней иметь дело. Исповедуем православный протестантизм. Поститься – не постимся, а на Пасху нажираемся в хлам. Бог у нас в душе, Бог – это личное.

Вадим изменил моё отношение. Я не стал от этого отчаянным богомольцем, соблюдающим все посты и регулярно посещающим церковь. Всё как всегда, от случая к случаю. Крестик стал носить, это да. Но он у меня как оберег, камушки в нём какие-то, с Афона привезён этот крестик.

С Вадимом я познакомился, когда работал в Конторе. Тихий такой, спокойный парень. Оказалось, что он окончил православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет.

– Ну, и какой из меня грешник? – спорил я с ним. – Я убил кого-то? Нет. Украл у кого-то? Нет. Изнасиловал?

– Ты всё статьи Уголовного кодекса перечисляешь, – говорил он с улыбкой мудрого старца, не хватало только оборота «сын мой», – а ведь грехи разные бывают. То же самоубийство. То же уныние. И то и другое – страшный грех.

– Какие же это грехи? Человек себе боль причиняет, себя жизни лишает.

– Бог человеку жизнь подарил. А он ему её возвращает, не нужна, мол, бери. Или же не доволен ею, хотя радоваться должен.

А чему тут радоваться, мать их?

…К попу я подошёл неуверенно. Говорить начал сбивчиво, а потом понесло. Такая, мол, ситуация. Развёлся, уехал, сыну сделал нехорошо. Жене бывшей, видимо, тоже. И вот сейчас никак не могу отношения с настоящей женой наладить, да и с дочерью её тоже как-то нехорошо. Не понимаем друг друга, буря в душе. И уныние. Как быть? Как успокоиться?

– Возвращайся к первой жене, – сказал священник.

Если бы он ударил меня кадилом или ещё чем-нибудь ритуальным по голове, я бы удивился меньше.

– Как же я к ней вернусь? Она же ненавидит меня.

– Простит.

– Простит? Она не любит меня. И давно уже не любит.

– Любовь – это дело такое, – неопределённо пошевелил пальцами поп, – первая жена – она Богом дана, понимаешь?

– Так мы же не венчаны с ней…

– Ну и что? Когда Иисус фарисеев встретил…

И он что-то сказал о том, что фарисеям поведал Иисус. Или что Иисусу сказали фарисеи…

Странно всё это, подумал я. Это же вторая моя исповедь. Когда у нас с Лерой всё хорошо было, прошлым летом, мы заехали в одну деревенскую церковь, узнать, что нужно для того, чтобы обвенчаться. Павлик, мой двоюродный брат, говорил мне – предложи ей обвенчаться. Лера сказала, что не против, и мы заехали в эту церковь.

Я исповедовался. Священник, молодой, смешливый, вздохнул и молвил:

– Что сделано, то сделано.

И отпустил грехи рабу Божьему Андрею.

Этот тоже отпустил. Но сказал: возвращайся, наводи мосты, уходи от этой женщины.

На выходе я взглянул на храм и перекрестился. Большой, жёлтого цвета, он похож на церковь, где венчались Пушкин и Гончарова. Тот, в деревне, тоже был похож. Два священника, один добр, другой суров. Добрый уже и обвенчать готов, суровый мой нынешний союз осуждает. Но тот, который суровей, казался вроде как мудрее. Я не представляю, как могу вернуться к бывшей жене, но представляю, как могу уйти от нынешней.

Спускаюсь по ступенькам и иду к остановке, пронизываемый беспощадными уральскими ветрами. Каша в голове не просто лежит, она бродит.

Завтра я буду в Москве.

60

Ненавижу заведения, стилизованные под совок. Фальшь. Все эти гербы, красные стяги на стенах, патефоны, фото целующихся партийных вождей. Попытки погрузить людей в атмосферу прошлого меня смешат. Я могу ошибаться, конечно, но кто-то говорил мне, что в первые дни открытия пивного бара «Жигули» на Новом Арбате обстановочку пытались не то чтобы реанимировать, но усугубить. Раздача, пивные кружки «а-ля советик», солонки, всё это «усиливалось» уборщицами, которые регулярно тёрли пол и, внятно артикулируя, хамили посетителям.

В заведении, где мы стоим, именно стоим – не сидим, ничего не нужно добавлять искусственно. Здесь всё как было в советские годы, так и осталось. Стоячки, раковина и раздача. Чебуречная «Дружба». Приготовленные чебуреки загружают в алюминевый таз и выставляют на раздачу. Уборщицы протирают столы и дефилируют с тележками. В тележки они загружают объедки и использованную посуду. Единственное отличие от совка – посуда здесь пластмассовая.

Кто мне порекомендовал эту чебуречную, не помню, вылетело из головы напрочь, остались лишь слова.

– Там такие офигенные чебуреки, – говорил мне этот «кто-то», – бульон из них можно выливать в отдельный стакан. И запивать им водку!

Я открыл для себя другие плюсы. Несмотря на грозное предупреждение: со своим, мол, нельзя, оказывается, можно. Приносишь с собой и пьёшь. А рядом иногда функционирует рынок. На рынке можно купить солёные огурцы.

Расположенная в десяти шагах от метро «Сухаревская», поговаривают, её неоднократно хотели захватить буржуи. Захватить и открыть какой-нибудь поганый офис. Но чебуречная достойно отбивала все атаки. По слухам опять же, её оберегает какой-то сентиментальный, но влиятельный человек из московской мэрии. Дай бог ему здоровья.

Здесь действительно царит атмосфера дружбы. Люди, стоящие за высокими столиками, накрывают, бывает, целые поляны. Кто-то режет колбасу, сыр, распаковывает селёдку. Случается, что поют. Одна дама исполняла как-то при мне арию из оперы «Кармен». А ещё, помню, впёрся какой-то дёрганый тип с большим старым чемоданом, водрузил его на стол и раскрыл. Из чемодана он стал доставать какие-то бумажки и с размаху швырять на пол.

– Суки! Бляди! Суки! Бляди! – кричал тип, комментируя каждый бросок.

Потом он собрал их, загрузил в чемодан и резко захлопнул крышку.

Обведя помещение свирепым взглядом, тип удалился, глядя затравленным зверем.

Но в целом, повторюсь, здесь всё по-доброму.

Я перетаскал сюда всех своих друзей и вот теперь делю один из столиков с Сашей. Мы встретились сразу же после моего прилёта, на выходе из метро «Павелецкая». Ожидая её, я почему-то слегка нервничал и, купив пачку сигарет, закурил.

Выйдя из метро, Саша пожала мне руку и спокойно произнесла:

– Ну что, Андрей? Давайте пить и веселиться?

– Давайте, – рассеянно брякнул я, и когда мы пошли по улице Бахрушина, я зачем-то обратил её внимание на церковь староверов, стоявшую красным полушаром через дорогу наискосок…

…Да. Я не мог не привести своего нового друга из города Питера в московскую чебуречную «Дружба».

В пакете у нас бутылка «Бехеровки» и апельсиновый сок. Не нарушаем заложенных посетителями традиций. Саша показывает мне фотки в айфоне. На одной из них она – под шестидесятые, платье и причёска.

– Нравится?

– Да!

Выпиваем и решаем идти гулять.

Февраль, но Москва уже дышит весной. Мне приходится доесть Сашин чебурек. Она несколько раз просила у меня прощения, что не съест его, так как собирается отдать его несчастному бородачу, сидящему на улице у ступеней. Это намерение вызывает у меня очередной приступ восторга. Она вынесла этот чебурек, но бородач бесследно исчез, и Саша, грустная, принесла чебурек обратно.

Мы отправляемся гулять дальше.

Идём, обсуждаем результаты питчинга, того самого, на котором мы познакомились. После похвал в наш адрес и запроса рукописей наступила тишина. Ни дальние, ни близкие знакомые не могут нам пояснить ничего. Такое впечатление, что рукописи засекретили и сдали в архив.

– В принципе недели достаточно, чтобы понять – подходит книга или не подходит.

Саша знает в этом толк. Она работала в питерском издательстве «Амфора» и прекрасно осведомлена обо всех тонкостях издательской кухни.

Видимо, у издательства просто нет бабок. К такому выводу приходим мы. Он нас временно успокаивает.

…Узкие переулочки выводят к Чистым прудам. За разговорами я не заметил, как мы там очутились. Также незаметно для меня разговор наш уткнулся в гавань моей грёбаной боли.

– Ну, по-любому, – говорит мне Саша, – ты же виноват.

– Почему это – я?

«Бехеровка» (это уже вторая бутылка) и заявление близкого по духу человека делают меня еле уловимо, но агрессивным.

– Ты же её бросил.

– Я?.. Ну да. Я. Но это же не беспричинно произошло! До этого ведь целая куча была всяких событий!

– Была и была. А ушёл ты.

– Да не просто же так я ушёл!

– Ушёл…

Саша смотрит на меня серьёзно, как давешний поп.

– Возвращайся к Ирине. У вас же такой замечательный ребёнок.

Темень стоит кругом, Саша едва освещается тусклыми фонарями. Делаю очередной глоток, закуриваю. Я уже нетрезв, но вполне себе сконцентрирован и вижу Сашино лицо отчётливо. В её глазах за стёклами очков – моя стесняющаяся совесть.

61

– Ох, влюбчивый ты мой. Зачем ты только постоянно женишься?

Мы сидим в ресторане на какой-то тёмной улице, застроенной кирпичными брежневками-девятиэтажками. Тихая улица, спокойный и светлый ресторан. Неподалёку шумит Кутузовский. Капельки почти весеннего дождя торопливо постукивают по ресторанному стеклу, а мы с восторгом пьём текилу. С восторгом от встречи, разумеется.

С Сашей мы распрощались в метро, минут тридцать назад, теперь я сижу с Пашей. Павлик – мой двоюродный брат. Рядом с Павликом – Дима. Он мне троюроден.

– Что-то я тебя давно по радио не слышал, Андрюха, – жалуется троюродный братик.

Жалоба рассмотрена и удовлетворена в течение пяти секунд.

– Я уже лет семь на радио не работаю, Дима.

– А-а-а…

Вот она – специфика Москвы. Ты живёшь с человеком почти в одном городе (Жуковский – почти Москва, понимаете?), а видеть его можешь раз в семь лет. Причины – обилие друзей/знакомых, дел, расстояния и семья. Мне ужасно стыдно из-за этого. Поэтому я люблю людей, которые на меня не обижаются.

С Павликом у нас связь дальняя и прочная. В детстве мы почти каждое лето проводили вместе. Июнь – пионерский лагерь под Тамбовом, июль – Донецк, август – Севастополь. С Павликом я первый раз покурил. Это были самокрутки с кленовыми листьями лет в тринадцать. С Павликом я первый раз выпил. Это была бутылка домашнего вина, стыренная из подвала деда в Севастополе. Мы похитили бутылку вечером, перелезли через забор в полночь и через поля виноградников вышли к морю. Лёжа в джинсах на мелкой гальке, мы пили вино, курили болгарские сигареты «BT» и слушали море. А с воды нам светили фонарями военные корабли.

С ним же, Павликом, я впервые ощутил мощь своего милицейского удостоверения. Дело было так.

Окончив первый курс Омской высшей школы милиции, я решил смотаться в Донецк. С братом мы не виделись два года, мне нужно было к брату.

В первый же день выпили пива, коньяка и пошли гулять. Пьяные, косые, дымя сигаретами на ходу, по аллеям из тополей мы вышли к рынку микрорайона.

У прилавков стояли дородные бабы. Они торговали всем чем ни попадя: сигаретами, пивом, грушами, арбузами и книгами.

– У вас же сигареты по лицензиям должны продавать?

– Однозначно, – уверенно соглашается Павлик.

В моей голове просыпается бесёнок административного права.

Мы подходим к прилавкам, и перед каждым из них я демонстрирую удостоверение. Отточенный жест полукругом. Зритель успевает увидеть характерный цвет «корочки» (красный), рассмотреть на фото человека в форме, перед его глазами мелькают оттиск печати и рукописный текст. Что именно там написано, зритель прочесть не успевает. Корочка закрывается. Иногда даже с хлопком.

– Предъявите лицензию на продажу табачных изделий! – требую я.

– Та вы шо! Хлопци! Яка така лицензия? – удивляется тётка.

– Изымаем товар.

Павлик берёт блок сигарет, и мы движемся дальше.

– Ваша лицензия на продажу спиртных напитков!

– Бери, бери, дарагой, – шепчет седовласый азербайджанец, выставляя на прилавок две бутылки коньяка.

Бутылки погружаются в карманы павликовых брюк.

Мы равнодушно проходим мимо старушки, торгующей малиной и шелковицей, минуем длинный прилавок с картошкой и останавливаемся у книжного развала.

– Лицензия… – начинаю я.

И тут же заканчиваю.

Как черти из табакерки, взявшись непонятно откуда, на нас набрасываются менты. Человек пять-семь, не меньше. Павлик сбрасывает блок сигарет, бутылки разбиваются об асфальт. Наши руки заламывают, сковывают наручниками. Я моментально трезвею.

Всё! – думаю я.

Отучился. Конец ментовскому пути. Да ладно бы это, нас гонят, как каторжан, сквозь дворы, тут вообще-то и уголовным делом попахивает.

Я только-только начал изучать уголовное право и пытаюсь понять – что же в моих действиях? Злоупотребление, превышение? Да нет. Хоть я и рядовой милиции, я не должностное лицо. Вымогательство? Забирал, не угрожая. Мошенничество? Похоже на мошенничество. Но, скорее всего, грабёж. Если бы я поменял бутылку виски на коньяк, а в бутылочке вместо виски чай оказался, тогда – да, мошенничество. А так – грабёж. И применение насилия здесь необязательно. Грабёж, совершённый группой лиц по предварительному сговору. Такие у меня мысли. Иду, квалифицирую.

…Нас заводят в участок. Опорный пункт охраны общественного порядка, размещённый в квартире. Куча народа сидит в большой комнате. В комнате чем-то воняет. Видимо, воняют эти люди. Воняют и ненавидят милицию. А может быть, воняет милиция. И ненавидит людей.

Распахивается дверь. Из кабинета выходит молоденькая размалёванная мамзель. Топик, короткая зелёная юбка, туфли на шпильках. Скорее всего, проститутка. Подмигнув мне, она идёт на выход, покачивая бёдрами. Следом за ней появляется милиционер. Погоны выдают его звание. По три звёздочки на каждом. Он усат, лицо у него уставшее. Я, выпускник первого курса Омской высшей школы милиции, только-только начал хорошо разбираться в ментовской иерархии. Старлей, насколько я понимаю, является участковым.

– Что у тебя? – спрашивает участковый у одного из ментов.

– Та ось, хлопцев на рынке задэржали. Ходыли с поддэльным удостоверением…

– Каким удостоверением? У кого удостоверение?

– У меня! – отвечаю я, гордо подняв голову.

– Давай сюда.

– Руки в наручниках, неудобно. Снимите наручники.

Я даже не знаю, почему он выполнил мою просьбу. Ведь он мог свободно и бесцеремонно обшмонать меня и вытащить всё, что нужно. Но почему-то делать этого не стал.

– Снимите наручники! – велит он ментам.

Снимают.

Жестом участковый приглашает меня в свой кабинет, дверь закрывается.

– Ну, давай, показывай.

Я достаю из заднего кармана джинсов удостоверение. Первое удостоверение в своей жизни.

Раскрываю его, вытягиваю вперёд руки, точно американский коп пистолет.

– Дай его мне, – лукаво произносит участковый.

– Неа, – отвечаю.

– Почему?

Я понимаю, что можно разыграть ментовскую карту. Коллега, ёпть! Не имея чёткого плана в голове, да и откуда ему взяться за это время, я постепенно наглею.

– Нельзя же в руки давать, ты знаешь.

Участковый старше меня лет на десять, какой-никакой, но офицер, и всё же я уверен – на «ты», и только на «ты».

– Так ты что, правда мент? – удивляется участковый.

– Да, мент. Здесь же всё написано.

– Хм.

И вот тут я начинаю мочить.

– Я, конечно же, всё понимаю. Отдельная страна, независимая. Мы уже не Советский Союз. Но два года только прошло, а я всё не могу привыкнуть. Для меня пока всё едино. Союз Советских Социалистических Республик! И когда я вижу, какой беспредел творится – сердце кровью обливается. Торгуют без лицензий! Не пойми чем торгуют! Контрабанда, отрава…

– Да, – задумывается он, – мне вот тоже не нравится, что Советский Союз распался.

– Вот видишь! Я же говорю, сердце кровью обливается!

Участковый грустно смотрит на стену. На ней висит карта СССР.

– А ты сам откуда? – спрашивает участковый.

– Из Москвы! – важно вру я.

– Из Москвы?

На лице у старлея радость.

– Слушай! – восклицает он. – А ты обещай мне, что если я так же попадусь, мне тоже ничего не будет!

Ушам своим не верю. На дурачка не похож. Устал, может, действительно? Или с понятиями он? Мент – мента… Участковый – от слова участие. Всю судьбу ведь искалечить мог, но нет. Просто поучаствовал.

– О чём, – говорю, – речь?

Мы выходим из кабинета, расставаясь друзьями.

– Я разобрался, всё нормально.

Менты кивают.

– С брата наручники снимите, – начинаю распоряжаться я, – с собой его забираю…

– Да, да.

…Павлик ликовал всю дорогу домой. Каждому встречному знакомому на микрорайоне он рассказывал о том, что менты были поставлены нами на колени. Я помалкивал. Этот случай раз и навсегда отбил у меня охоту злоупотреблять служебным положением и грабить.

…И вот теперь Павлик сидит в хорошем московском ресторане и угощает своего брата яствами и напитками.

– А я тебе говорил! – вещает он нравоучительно. – Не надо жениться. Надо было подождать!

– Ты? – недоумеваю я. – По-моему, ты говорил мне другое. Про то, что Лера хорошая, что нам с тобой уже немало лет и пора бы побыть счастливыми?

– Я говорил?

– Именно.

– Ну, может, и говорил…

Павлик задумывается. Павлик уже двадцать лет как бизнесмен. Когда мы были с Лерой в Черногории, речь зашла о фирмах-однодневках, фирмах-помойках, которые создаются, чтобы уходить от налогов, Павлик взял и признался: «Так это же – я… В прошлом».

У него был классический путь предпринимателя. От создания первоначальных капиталов на не очень законных делах до вкладывания денег в благое дело. Свалив в Черногорию в 2010 году, Павлик вложился в запуск закрытого молокозавода.

– Так это было, когда мы только с ней по скайпу говорили, когда ты с Ириной ещё в Черногорию приезжал! А когда ты приезжал с Лерой…

– …ты сказал, что я в надёжных руках.

– Ну а что я ещё мог сказать?

– Ладно, проехали.

– Но ты точно уходишь?

– На девяносто процентов.

– Надо на сто!

– Почему?

– Ёбург – дно!

– Понятно.

Мы выпиваем текилы, и я спрашиваю:

– Слушай, а может, мне Ирину обратно позвать?

– Вот только давайте без бреда сегодня, пожалуйста…

62

Мне почти сорок, а зрение у меня стопроцентное. Стою под накрапывающим дождём и вижу их, идущих издалека. Две маленькие фигурки, одна из них чуть ли не подпрыгивает, вторая идёт неспешно. Демонстративно неспешно, я бы сказал. Если бы обе фигурки шли быстро, я бы стал ассоциировать себя с Будулаем. Помните, в конце фильма «Цыган»? Он, искалеченный, лежал на телеге и периодически поднимал голову, всматриваясь в даль. А они шли ему навстречу. Любимая женщина и сын. Одиннадцать десять на часах моих, встреча должна состояться десять минут назад, но я спокоен по этом поводу.

Я вообще сегодня с самого утра заставил себя быть спокойным, не поддаваться на провокации, ну и так далее.

Вижу, что она ещё похудела, стала симпатичнее. Я вдруг вспоминаю, как мы познакомились. Смешное это было знакомство, как и многое в моей жизни.

Лето 2001 года. Я, аспирант и начинающий радиоведущий, приехал погостить на несколько дней в Тамбов. Мы сидим на набережной, кафе «Парус» разбросало столики на песчаном берегу, дощатая танцплощадка врезалась в реку. Я и мои одноклассники – Саша Александров и Толя Минаев. Рядом с нами трётся какой-то фраерок в сером пиджачке, оказывая знаки внимания то мне, то Анатолию. К Анатолию он с уважением потому, что тот местная знаменитость, первый радиодиджей. Ко мне – потому, что по моему делу проходил один из положенцев Тамбовской области, у которого фраерок какое-то время бегал в «шестёрках».

Мы пили пиво и водку. Фраерок вдруг вскочил и сказал, что ему нужно кого-то встретить.

– Я скоро вернусь! – обещает он.

– Иди, – говорит Анатолий, – хочешь, возвращайся, хочешь – нет.

Мой друг по натуре ленив и не любит шумных компаний. А ещё, местная звезда, он откровенно устал от человеческого и женского внимания. Поэтому Анатолий рад, когда лишнее звено выпадает из дружеской цепи.

Но фраерок преклоняется перед Анатолием, судя по его взгляду, любая минута с тамбовским радиогуру для него – на вес золота.

– Я с девчонками вернусь! – уточняет он.

Оживляюсь. В Москве пока ещё женским полом не востребованный, год всего в столице, простой тамбовский парень, для тамбовских дев я могу представлять активный интерес – практически москвич!

– Возвращайся обязательно! – требую и даже постукиваю указательным пальцем по краю стола.

– Началось, – недовольно вздыхает Анатолий.

Он привёл их достаточно быстро, молодых и красивых, блондинку и брюнетку. Блондинкой оказалась Ирина. Они сели к нам, мы выпили водки. Осмелев, я неоднократно вытаскивал Ирину из-за стола и уводил к берегу. Там я целовал ей руки и рассказывал анекдоты…

…Когда они приблизились, я, ещё не успевший выпрыгнуть из ямы воспоминаний, спокойно, без всякого сарказма, произнёс:

– Привет, Ирина. Прости меня за мои грехи. Вольные и невольные…

Презрительно ухмыльнувшись, она выпустила руку сына, и он подошёл ко мне.

– В девять вечера здесь же, – сказала Ирина сухо, развернулась и ушла.

Да, она похудела. Фигура улавливается со спины.

– Папа! Ты чего?

– В смысле?

– Ну, что ты сказал такое?

– Прощения попросил. Сегодня Прощёное воскресенье. Положено просить друг у друга прощения и прощать.

– А-а-а, – протянул мой сын, – а я думаю: что это папа такое болтает?

Я беру Егора за руку. Рука без перчатки, прохладная рука.

Она не простит меня никогда. Я всё чаще и чаще думаю о ней. Этот мой кидок, он больно ударил по ней, конечно.

Наводи мосты, говорил поп.

Возвращайся, говорила Саша.

Что же я должен делать, чтобы вернуться, милые мои? В ногах валяться? Стоял я тут как-то на коленях. Не очень понравилось. А потом, если вдруг меня соизволят простить, всю жизнь я должен ходить виноватым, так?

Что же ты, думаю я. Ну сделай сама хоть один шаг навстречу! Шажочек.

Нет. Не сделает. Так и будет ненавидеть меня. Только вот что здесь, в этой злости? Какой у неё ствол? Любовь? Или, может, просто задетое самолюбие. Как это так? Ушёл! От меня ушёл! И непонятно куда улетел!

Никогда она не сделает этого шага. А если его сделаю я, очередной, то вот такую же ухмылочку увижу в ответ.

Прав Павлик. Не нужно этого бреда. Мы не гордые, но делать вид умеем. Хватит. Не время для лирики. Никогда и ни перед кем я не встану больше на колени. Слишком много чести. Ищите других идиотов, я в этом спектакле больше не участвую.

– …Знаешь что, Егор…

Мы уже сидим в электричке и едем в Москву. По вагону бродят угрюмые люди с огромными мохнатыми собаками. Люди выклянчивают деньги на еду для собак, хотя собаки выглядят упитаннее своих хозяев.

– …Я вот думаю. А может, мне развестись?

Румяный Егор чуть не поперхнулся мармеладом, который я купил ему перед посадкой.

– Папа…

– Что?

– Ты же только недавно женился.

Потом он заглядывает мне в лицо и спрашивает ошарашенно:

– Что это с тобой, пап?

И тут я понимаю, что глаза мои влажные и, скорее всего, красные.

– Ничего, – делано зеваю я, – плохо спал, вздремну малость.

Закрываю глаза, прикрываю лицо ладонью, упираясь в подлокотник, и чёрт знает как заставляю себя успокоиться. Кто-кто, а он не должен видеть моих слёз. Это точно.

63

Развратником иногда сделаться хочется. Донжуаном. Чтобы две-три любовницы было. Чтобы с уважением отзывались все и завистью. «Трахает всё, что движется», – так чтобы говорили.

А говорили раньше, помню, говорили. Давным-давно дело было, когда ещё следователем в Тамбове работал.

Сергей Петрович, начальник мой давний, он на этом деле повёрнут был. Как только в отделе студентки-практикантки появлялись, он начинал активно курсировать по коридору и заглядывать в кабинеты. Любовался, видимо.

Сижу, помню, у себя, печатаю что-то. Внутренний телефон звонит.

– Зайди ко мне, Андрей Павлович, – велит мне начальник.

Захожу.

– Андрюшка. – Выражение лица у него блудливое в этот момент крайне.

Сидит за столом лысый толстенький человек, ножками болтает. В коротких пальцах-сардельках сигарета тлеет, две пачки «Marlboro» на столе. Похабщину всякую думает.

– Приказываю тебе, Андрей Павлович…

– Что именно?

– Трахни вон ту, в кожаных штанах!

– Разрешите выполнять? – спрашиваю.

– После работы, Андрюшка…

Проницательный, полагающий, что знает всю подноготную своих подчинённых, он убеждён, что я развратник.

– Знаю я тебя… Кот!

Еле сдерживая улыбку, я бросаю взгляд в приоткрытую дверь приёмной. Там сидит секретарша Юля. Ей двадцать пять лет, у неё высокая грудь и красивая длинная шея.

– Прекрати, Андрей Павлович, ну прекрати…

– Да что прекрати-то, Сергей Петрович?

– В рабочее время…

Сергей Петрович был убеждён, что у нас с ней секс. Причина случайная: начальник часто видел меня, эксплуатирующего ксерокс в приёмной. А когда Сергей Петрович наблюдал, как Юля ксерокопирует, принимая бумажки из моих рук, остаётся только догадываться, сколь мощным в его голове был взрыв сексуальных фантазий и чем он занимался в своём кабинете после гневного хлопка дверью.

– Держи себя в руках, Андрей Павлович…

Мне оставалось тупо помалкивать и сдерживать праведный гнев. Ведь Юлю, красивую и высокогрудую, трахал не я, а Диман.

…Так что напрасно меня подозревали в сексуальном терроризме. Бывали случаи, конечно, но это только когда я один, без, так сказать, спутницы жизни. Демонстративно легко и без обязательств. Эксперименты, ничем не окончившиеся эксперименты, сути моей не поменявшие.

Однолюб я. Как влюбляюсь в одну, так все остальные перестают для меня существовать как класс. Так и с Ириной было поначалу. И с Лерой.

Но не верят многие, не верят. Хотя кто не верит, собственно? Вспомнить пытаюсь. Не могу вспомнить ни одного конкретного человека. Думаю, наверное, что многие не верят. Или не верит. Одна не верит. Словно образ новый рисую. Будто люблю я кого-то, а она мне не верит. Кто ты? Что за чудное создание неверующее? И почему ты не веришь мне?

Но нет вопросов на мои ответы. Откуда им появиться?

Плевал я на вашу Любовь, мать её фашистскую.

64

Сегодня позвонил Егор и спросил:

– Папа! Так ты правда с Лерой решил расстаться?

– Да. Правда.

– Правильно.

– Почему?

– Потому что – свобода. Я свобо-оден! – запел мой сын.

Вот он – единственный человек, кто меня понимает.

65

Тянутся колючей проволокой эти дни. Февраль, март. Болел я в марте, аккурат в революционный женский праздник.

Работа – дерьмо, и дома fuck, лишь «Фейсбук» по-прежнему – друг мой и помощник.

И всё же я стараюсь не индульгировать. Усилия над собой делаю, трудно мне, но делаю.

На столе передо мной – записная книжка. Я выписал самые нужные фамилии. Напротив фамилий – телефоны. Эти люди должны мне помочь, я не хочу возвращаться в Москву на пустое место. Кому-то из них помогал я. Кто-то просто хороший знакомый. Кто-то – друг. Должно, должно что-то выстрелить.

Я начинаю.

Кораблёв И. А. Хороший парень. Мы с ним вместе в командировку ездили, в Новосибирск. А потом, год спустя, когда я был с проверкой в одном месте, выяснилось, что в месте этом самом работал его брат. В Москве находилось место. Хорошее, сытное.

– Палыч, не лютуй там, ладно? Он только-только работать начал.

– Ладно, – говорю, – не буду.

Помог я Ване Кораблёву. Теперь, может, он поможет мне?

– Привет, Ваня!

– О, Андрей Палыч! Сколько лет, сколько зим!

И тут начинается бред сивой кобылы. С моей, разумеется, стороны. Чёрт знает что начинается. Я излагаю суть проблемы и представляю, как человек, держащий трубку за Уралом, с той стороны, меняется в лице.

Уехал в другой город. Женился. Не прижился. Работа – дерьмо собачье. Ребёнок скучает. Нужно возвращаться обратно.

Я произношу всё это, и мне ужасно неловко.

– Ну, да. Ну, да, – бубнит Ваня, – ситуация…

– Поспрашивай, может, в твоём отделе место появится?

– Да мне и не у кого спросить, Палыч. Я же тут никого не знаю.

Теперь моя очередь измениться в лице. Человек работает в Конторе два года. До этого он работал где-то здесь. Или в Кургане, или в Челябинске. Кто-то его позвал в Контору. И он никого не знает.

Далее.

Игорь Касьянов. Игорюша! Друг мой, он в Тамбове когда-то следователем в прокуратуре работал. Мы познакомились на почве любви к року. Встретились осенним промозглым воскресеньем в магазине, известном в узких тамбовских кругах как «Букс». Книги, короче. «Книги», «Books» и прочие языковые версии лучшего подарка всех времён и народов до сих пор украшают белую стену одного из зданий по улице Интернациональная. Сейчас, по-моему, там жрут. «Пицца» сейчас в этом заведении. А тогда, в бездуховные девяностые, там торговали книгами, пластами, CD-дисками и кассетами. Сидели два прикольных чувака, то пьяными были, то обкуренными. Сидели и несли людям рок-культуру.

Игорь был поражён, увидев меня там. Мент и рок – сами понимаете. Прокурор и рок, кстати, тоже.

На радостях мы отправились к нему домой и стали пить водку, слушая Гребенщикова…

В 2005 году Игорь тоже перебрался в Москву и занял пост директора правового департамента одной из строительных компаний. Неужто я каким-то, мать его, юристом не смогу работать? А ну-ка…

«Привет, Игорёк», – пишу в «Фейсбуке», ну, и та же песенка. Так, мол, и так. Женился, не прижился…

«Ужимаемся, Андрюха. Кризис».

Другим звоню, другим пишу.

– …А зачем ты уезжал? Кризис сейчас. Никуда не устроишься.

Зачем уезжал? Это самый добрый вопрос. В кавычках. Как там орал Груздев в «Месте встречи изменить нельзя»? Вы же наповал меня бьёте этим вопросом!

Воображение моё разыгрывается. Поднимается перед глазами растяжка красного цвета, ползёт вверх. Такая, что в советские годы на демонстрациях вывешивали. И – буквы цвета мела, печатные. «ЗАЧЕМ ТЫ УЕЗЖАЛ, ВЕТРОВ?».

66

Иногда я тону в её взгляде. Он полон ласки, этот взгляд, море её там разлито.

Как может всё это сочетаться в одном человеке, думаю я, агрессия и доброта?

Она называет это несдержанностью. Я квалифицирую как хамство.

67

Любовь несёт разрушение. В моём случае первой мишенью стала семья. Шарахнула пушка, не промахнулась. Прямо в крышу угодил снаряд, и разлетелось всё к чёртовой матери. Хлипенький был домик, наверное. Да. Но всё-таки он был.

Вторая мишень – я сам. Лучше бы грохнуло так грохнуло. С концами. Ан нет, коптю, мозолю глаза окружающим осколками стен.

Нужно законодательно запретить разводы и открыть публичные дома. Если ты в браке, если у тебя ребёнок и ты развёлся – тебя необходимо уничтожить. Ходи к проституткам, если экстренно захотелось на сторону, кобель ты поганый. И не нужно общественности это осуждать.

68

Мартынюка многие женщины ненавидят.

По молодости его пару раз кинули, и он вывел целую теорию – да не одну! – относительно женщин и мужчин, женщин и секса.

Мне нравятся эти теории. Не то чтобы я их разделяю целиком и полностью, они мне по душе как объекты творчества. Смешные. А для многих женщин они – грустные и оскорбительные. В силу отсутствия чувства юмора у этих женщин, наверное.

– Я вот не понимаю этого – театры, кино, парки, а только потом, может быть, секс! – сокрушается иногда, общаясь с дамами, Мартынюк. – К чему эта ходьба, гульба, я не понимаю? Я говорю – давайте наоборот! Сначала секс, а потом – парки и театры…

– Это омерзительно! – возмущаются девушки. – Как вы можете так рассуждать?!

– Могу! Могу!

И начинается разъяснительная работа.

– Вот представь! Сломался у тебя унитаз. Ты вызвала слесаря. И говоришь ему: чини! А он тебе: зачем? Давайте сначала о поэзии поговорим! Ты – ему: «Какая поэзия? У меня унитаз течёт! Чини!» А он: «Ничего страшного. С унитазом можно повременить, а вот поэзия…»

– Да как же не стыдно вам! – вопят девушки. – Как вы можете сравнивать отношения и унитаз? Что это за отношение к женщине?

– А что не нравится! Я разве против гульбы? Не против! Но только после секса!

Чем дольше живёт Мартынюк, тем большей желчью пропитывается его отношение к женщинам. Один из основных его постулатов – женщинам не нужен секс.

Список причин, по которым женщины соглашаются на секс с мужчинами. (Проверено жизнью и – немножко – мной.)

Потому что надо замуж.

Потому что после можно не работать.

Потому что хотелось выпить.

Потому что была пьяная.

Потому что с бодуна.

Потому что было скучно.

Потому что было весело.

Потому что жалко мужика.

Потому что надо, чтобы подружка завидовала.

Потому что американец из Нью-Йорка.

Потому что француз из Парижа.

Потому что москвич.

Потому что надо насолить тому, кто раньше, гад, не женился.

Потому что надо насолить подружке, которая раньше увела жениха.

Потому что приревнует тот, кто нужен на самом деле.

Потому что нет денег, а после секса откуда-то появятся.

Потому что устала объяснять, что без секса лучше.

Потому что взгрустнулось.

Потому что так смешнее.

Потому что всё равно давно дружим.

Потому что все так делают.

Потому что работа такая!

Потому что захотелось.

(Последний вариант случился только у одной женщины – и то после правительственного сообщения о полёте Гагарина, 12 апреля 1961 года.)

Это Мартынюк разместил на «Фейсбуке. И вызвал бурю женского негодования…

Сквозь весь мартынюковский стёб я вижу основной упрёк к женщинам. Это даже не может быть упрёком Мартынюка, это может быть моим упрёком, но рождён он благодаря мартынюковскому стёбу. Потребительство и собственничество. Вот в чём я их упрекаю.

Одним женщинам нужны твои бабки. А другим нужен весь ты. И это гораздо страшнее. Бывает иногда, что и бабки твои не так сильно нужны, а вот ты нужен весь. Без остатка. И ты либо пропадаешь, превращаясь в конченого подкаблучника, либо рушится всё, либо лжёшь, лжёшь, лжёшь. Возможны и смешанные варианты. Но четвёртого – идеального, рафинированного, чистого – не дано! Оставьте эти ханжеские словеса о «притирках» на откуп школьникам, изучающим предмет «Семья и брак», или как там он сейчас называется…

…Я заметил уже. Лера ведь часто смотрит на меня ласковыми глазами. О чём она думает, интересно? Перебесится, думает, и успокоится? У нас будет хорошая семья?

Поздно.

Не будет. Ничего не будет. Я презрел этот общественный институт, мать его фашистскую.

69

Вчера я сидел на кухне. Поздним вечером сидел, печатал новый рассказ. Кухня окончательно превратилась в мою ставку. Мне не хочется пересекаться с домочадцами. Когда кто-то выходит из комнаты, мне хочется исчезнуть, превратиться в человека-невидимку. «Эй! – говорю я себе. – Тебе это ничего не напоминает? История повторяется, парень. Верно?»

Верно, верно, верно.

Кот прыгает на раковину и сбивает хвостом бокал. Последний. Бокал уничтожен, превращён в осколки.

Я облегчённо вздыхаю.

Сегодня двадцать девятое апреля. Отпуск мой начинается через две недели.

Тридцать дней. Тридцать дней, которые должны решить если не всё, то главное.

Часть вторая

Здесь мы построили новые дома с красными крышами и трубами, на которых будут гнездиться аисты. Наши двери всегда открыты для дорогих гостей. Мы будем благодарны нашей новой стране, которая нас кормит и солнце которой нам светит, и цветущим полям, которые будут напоминать нам о коврах нашей прежней жизни. С болью, грустью и радостью мы будем вспоминать о нашей стране, когда станем рассказывать нашим детям истории, которые, как сказки, начинаются со слов «Жила-была одна страна».

Эмир Кустурица «Андеграунд»

Если я попался вам навстречу,

Значит, вам со мной не по пути…

Алексей Романов «По дороге разочарований»

1

Самое страшное поражение – глупое поражение. Ты – сказочный богатырь, победивший страшного зверя. Ты на коне и не обращаешь внимания на мелких тварей, остатки свиты загубленного демона, что мечутся вблизи копыт твоего гордого коня. Им не догнать, да и побаиваются они, видя тебя в седле, такого гордого и грозного. Куда им до тебя, нелепым шавкам? Так думаешь ты – величественный победитель, расслабившийся после изнурительной борьбы. Ты расслабился и забыл, что тварь – подлое, злопамятное существо. Поэтому и тварь…

Когда Антошка зашёл в кабинет и сурово произнёс: «Вас вызывают в отдел кадров», я ему весело подмигнул. Мальчик ты мой сурьёзный. Оставайся! Сиди в своём кабинетике, заваленный нелепыми бумагами, стучи по клавиатурке. Моё пребывание в вашем славном городе затянулось. Оно подходит к концу.

…Отпуск я провёл с толком. С толком для дела. И дело заключалось не только в радостных взглядах сына, объятиях друзей и зелёных московских бульварах. В этот отпуск я сделал всё, чтобы вернуться в свою Контору.

Боевой друг Коля провёл меня по всем начальствующим кабинетам, в которых бывал он за двадцать лет своей работы. Познакомил со всеми начальниками, которых за эти двадцать лет знал.

– Андрюха Ветров – мой друг! – запросто говорил он с разнокалиберным руководством. – Возьми, Сань (Вась, Петь), Андрюху на работу!

Начальники озабоченно кивали, трепетно брали из моих рук резюме, внимательно вглядывались в моё лицо.

– Все помогаем Ветрову! – призывал Коля бывших коллег. – Не спим! Все помогаем!

И коллеги воспряли ото сна. Они принялись снимать трубки с рычагов телефонов, набирать номера, связываясь едва не с Господом Богом.

С удивлением вдруг я осознал ошибочность своих прежних представлений. Здесь, в Конторе, не может быть и намёка на дружбу. Человек человеку – волк, так полагал я. И оказался не прав. Контора всегда поможет человеку. Своему, понятное дело, человеку.

Мне предложили место в одном из управлений. Дело оставалось за малым: кадровая чехарда – бумажки, утверждения, простые формальности.

И в Екатеринбург я вернулся на коне. Всё, что мне оставалось, – ждать. Ждать запроса из Конторы.

И он пришёл.

В связи с трудоустройством А. П. Ветрова представьте копию личного дела. Так было сказано в запросе. В запросе Конторы, большой и ужасной, наводящей на местных чинуш ужас.

Естественно, я расслабился. Победил же я вас, мать вашу фашистскую, победил! Вы все здесь думали, что никому я не нужен в столице, бросивший всё, как последний идиот, и приехавший сюда ради самой жуткой на свете химеры?

А вот хрен вам, суки, мать вашу!

Я расслабился.

И в этом была моя ошибка.

Я не учёл провинциального чиновничьего фактора. Основных его, так сказать, составляющих. Зависть и месть – вот они, эти составляющие.

Сидит такой себе начальничек, кум королю, от него здесь всё зависит, а тут его подчинённый подпрыгивает и заскакивает на ступеньку выше. Это как? Хоть и укоренился начальник, и нет ему необходимости лезть в эту грёбаную Москву, ибо тут он князь, всё подмазано, но всё же – как это так? Тем паче что и подчинённый этот, сука… Всем своим видом показывал, что таковым не является…

– …Вы догадываетесь, почему мы вас пригласили?

Гадко улыбается Елена Юрьевна. Мерзко, будто она не женщина, а группенфюрер СС.

На стол передо мной ложатся два листа, скреплённые степлером.

В толпе букв, точек и запятых я различаю свою фамилию и инициалы.

…Ветров А. П. игнорирует поручения руководства… Ветров А. П. нарушает сроки при подготовке ответственных документов… При проверке рабочего компьютера Ветрова А. П. обнаружено…

Ого!

Я делаю вид, что внимательно изучаю эту кляузу, пытаясь сохранить абсолютное спокойствие, и думаю, что у меня это получается. Но всё же каким-то сверхбоковым зрением я ощущаю взгляд этой суки, довольный, наполненный превосходством взгляд.

Из этой мерзкой бумаги следует, что они нашли в ящике стола мою флешку, а на флешке, помимо рассказов, была авторская справка. Я, мол, такой-то и такой-то, печатаюсь там-то и там-то…

Бумага составлена Антошкой. Я недооценил его. Безобидный пухлый школьник в очках, десять лет между нами разницы. Понятное дело, Кубышка поручила ему проверить меня, он наверняка подключил местного программиста. Флешка. Тут и программист даже не нужен. Осёл. Какой же я, право слово, осёл. Как это глупо и позорно всё, господи!

…Ветров А. П. печатается в литературных журналах и не исключено, что получает за это гонорары. В декларации о доходах за 2014 год эти гонорары не указаны.

Их раздосадовал запрос из Конторы. И они задумали нагадить мне на прощание, эти маленькие мерзавцы. Решили что-то накопать, проверить компьютер, видимо, заметил из них кто-то краем глаза, что я печатал что-то явно не то. И тут – такая удача: публикация! И нет данных о гонораре в декларации о доходах, той самой, которую обязан заполнять каждый чиновник, от мала до велика. И неуказание сведений о доходах может послужить основанием для отказа в приёме на работу или даже для увольнения. И какой-то соответствующий нормативно-правовой акт по этому поводу имеется.

Ещё в первые годы работы в Конторе я спросил у своего начальника:

– Ну кому это надо, а? Кто будет проверять – три у меня банковские карточки или четыре?

Пожимал плечами начальник.

– Вряд ли, конечно. Каждую декларацию не проверишь. Хотя всякое бывает. У меня вот приятель в военной прокуратуре ружьё охотничье купил и пачку патронов. Ружьё в декларации указал, а патроны – нет. Забыл, просто забыл, по невнимательности, так сказать. Прознали каким-то образом, уволили… А другие вон вагонами воруют. И ничего.

…Самые ломовые гонорары платил «Русский пионер», вспоминаю я. Но все они выплачивались в 2015 году, а декларация за четырнадцатый.

– Не припомню я что-то никаких гонораров.

– А мы можем напомнить, – хрипло произносит заместитель кадровой королевы.

Плотненький, причёска аккуратная, в костюмчике с отливом, сидит напротив меня.

– Вам заплатил гонорар наш местный литературный журнал.

– И сколько же он мне заплатил?

– Одну тысячу двести рублей! – словно оглашая приговор, громко произносит заместитель.

– Мощная сумма.

Обвожу взглядом собеседников. Елена Юрьевна Шац улыбается. Но улыбка вызвана не моей нагловатой шуткой. По всему периметру переносицы блуждает довольная улыбка наркома Ежова, разоблачившего очередной заговор троцкистов.

– Думаете, мы тут ерундой занимаемся?

– Конечно же, – отвечаю, – нет. Вы занимаетесь очень серьёзным делом. Смотрите флешки сотрудников, читаете рассказы…

– Имеем право! – рявкает Шац. – Вы в рабочее время всё это делали! Вы книгу писали!

А вот это уже было ударом помощнее декларации.

– …Проверкой служебного компьютера обнаружен файл под названием «Мать их фашистскую». Изучением его содержания установлено, что в нем содержатся оскорбления в адрес государственных служащих, а также…

Ну, твари. Файл «Мать их фашистскую». Книга. Да-да, читатель, книга. А точнее, рукопись. Та самая рукопись, которую вы читаете сейчас. Лекарство, чтобы не сойти с ума от всего этого бреда, царящего в этом городе и во мне самом. Если бы я не стал писать её, меня бы просто разорвало. И писал я её здесь, в конторке. Не писать же это дома? В смысле, на кухне того самого помещения, которое я вынужденно называю домом…

Отвратительное ощущение. Сидеть, переполняясь злостью, и знать, что не можешь сделать ничего.

– Интересно, что скажут на вашей предполагаемой работе, – продолжает глумиться Шац, – когда прочитают это…

Нужно быть совсем конченым идиотом, чтобы направить рукопись в Контору. Ведь там можно сказать: не моё, чушь собачья. Да и будут ли они истории о собственных пьянках и прочем мудачестве афишировать? Не волнует меня это. Волнует другое, что по тем или иным каналам это может дойти до Леры.

– …Очень понравится, наверное…

Заигрались. Ох, заигрались. Сверкает очами, сучка. Видно, что хочет ещё поупражняться в красноречии.

– Ваши предложения? – обрываю я Шац. – Мы же деловые люди, правильно? Зачем растекаться мыслью по древу? Что вам от меня нужно?

Пыхтит, недовольная. Посмаковать хотела. Что да как сказали бы в Конторе, прочитав мою рукопись. А я даю ей понять, что не её это собачье дело.

– Хочу вам посоветовать, – произносит она, – не идти больше на службу в госструктуры. Вы – не человек системы.

Очки поправляет и смотрит на меня с вызовом.

Смешно. Мне же известны твои нравы. Земля, понимаешь, она слухами полнится. Волчица. Ты загрызла здесь десятки, а может, и больше. Несогласных, посмевших воспротивиться маразму руководства, и мне хочется задать встречный вопрос: может, тебе не место в этой системе? Тебе и таким, как ты, превращающим на всей территории России систему в грязное болото? Но нет смысла в этом.

Поэтому я улыбаюсь и мягко гну свою линию:

– Давайте не будем решать за других, Елена Юрьевна. Что вам от меня нужно, скажите, плиз?

Это неформатное, несистемное «плиз» выводит её из себя.

– Нам нужно, – рычит она, – чтобы вы написали заявление об увольнении! По собственному желанию!

То белеет, то краснеет молодящаяся старушка Шац. Чисто теоретически я могу покувыркаться, конечно. Сказал бы, что отказываюсь, увольняйте по статье, а я обращусь в суд. Тем паче что почти все суды со своими бывшими сотрудниками они проигрывают. Но я не хочу этого. Судебная тяжба может растянуться на год, а для меня каждый день пребывания в этом городе – как для дембеля хозработы в компании салаг.

– И ещё мы хотим, – добавляет зам, – чтобы вы не выносили сор из избы. ЭТО не должно быть нигде опубликовано.

– Вы думаете, чья-то история, – вопрошаю я, – история человека – «не звезды» может быть интересна какому-то издательству?

– Не знаю. Но вы не должны выносить сор из избы!

– Как и вы. Верно, Елена Юрьевна?

Елена Юрьевна отводит взгляд в сторону.

– Верно, – выручает начальницу зам, – это тоже не в наших интересах.

2

– Их нужно опередить, – Лера горяча, как никогда, – чёрт его знает, какие они в Москву направят бумаги!

– Как ты их опередишь?

– Я пойду к Чижову.

Чижов – начальник этого гремучего логова. Человек в общем-то неплохой, он же и взял меня на работу. По просьбе Леры взял. Минуя мнение Шац.

– Не нужно к нему ходить, Лера. Нет необходимости унижаться перед ними. Всё это одна кодла.

– Нет, я должна! Я позвоню ему! Я чувствую свою вину перед тобой. Из-за меня ты приехал сюда. И получил целую пачку неприятностей…

Я смотрю в глаза её, в грустные и ласковые. Она говорит это искренне. Она всё ещё не хочет потерять меня. Она уже смирилась с тем, что я уеду, но всё ещё надеется, что мы будем вместе.

Лера действительно хочет помочь, но я не нуждаюсь в этой помощи. Чижову эти суки напели в уши изрядно, их он слушает, им он доверяет. И что тут может сделать Лера?

…Последнее время у нас сложились нормальные отношения. Её инициатива.

– Давай всё же расстанемся нормально, – сказала она две недели назад, – я не хочу жить в атмосфере ненависти.

Разумные слова. Но произнесены они слишком поздно.

Мне жаль её, я не испытываю ненависти, я свёл всё к ясной и простой формуле. Не сошлись характерами. Просто не сошлись, ошиблись.

Но она, видимо, думает по-другому.

3

Антошка сидит за столом, кругом куча ненужных, идиотских бумаг, мне даже жалко этого маленького бюрократа. На стене висит портрет его ненаглядной супруги. Насколько я понимаю, портрет написан маслом. За спиной Антошки окно, за окном не на шутку размахнулась стройка. Гулко вбиваются сваи, отчего периодически вздрагивают и позвякивают стоящие на подоконнике немытые кружки.

– А ведь ты совершил большую подлость, Антон, – говорю я ему, – рано или поздно придётся держать ответ, дружище.

Глазки его бегают, ручонки, сложенные на столе, потряхивает, как у руководителя ГКЧП Янаева.

– Что значит – «подлость»? И почему вы ко мне обращаетесь на «ты»?

– Потому что ты влез в мою личную жизнь, Антон. А это же – Конституция. Основной закон. Ты же фактически оперативно-разыскное мероприятие провёл без судебного решения.

Я мету уверенно, терять мне нечего. Уверенность и напор обезоруживают. Заявление по поводу мероприятия без санкции заставляет Антона нервничать ещё больше. Ладошка к ладошке, пальчики сцепляются в замок.

Главное – не перегнуть палку, – приказываю себе, – не перегни её, Андрюха!

– Я выполнял указание руководства, – взвизгивает Антошка, – проверить служебный компьютер…

– Проверил?

– Проверил.

– Про гонорар узнал?

– Узнал…

– Молодец, что узнал. Но!

Поднимаю указательный палец вверх.

– Ты полез дальше. И увидел кое-что личное. А как только ты увидел это, тебе следовало остановиться. Понимаешь? Не дай бог, узнает общественность. Не дай бог, это дойдёт до моей супруги, – чеканю я, – ведь будет развод…

– Так вы и так… Там же написано…

Оглядываюсь. Кто-то прошмыгнул по коридору. Здесь такой порядок, в этой богадельне, держать двери открытыми, чтобы всё было под контролем королевы Шац.

Дверь я закрываю, беру стул и подсаживаюсь к нему едва не вплотную.

– Тебя не должно волновать, что там написано. Но коль ты прочитал это и уже о прочитанном кое-кому известно, поверь мне, я смогу увязать наш развод с твоими действиями. И жена меня поддержит. Я заряжу в суде такой ценник, что мало не покажется, Антон. И объектом иска будешь именно ты! То, что я пишу, – это всего лишь мысли, а может, и вовсе фантазии. А то, что сделал ты, повторяю, – это действия. Действия, повлекшие крушение ячейки общества.

Мне нечего терять. Я вспоминаю своё следачье прошлое. Моё ощущение сродни тому, что я испытывал, когда кого-то колол. Я колю, и он колется. Это великолепное ощущение.

Губки Антошки (только сейчас я обратил внимание, что они тоже пухлые) размыкаются-смыкаются, как у рыбы. Сидит, растерянный, хлопает ресничками.

Взгляд мой скользит по периметру его чиновничьей кельи. Я замечаю на тумбочке иконку сербско-черногорского святого Василия Острожского. У меня было их несколько, таких иконок, и одну из них я подарил этому пухлому чудаку.

– Когда один человек, которому другой человек подарил икону, – выдумываю я на ходу, – предаёт его, он не просто его предаёт, он предаёт Бога. А с Богом шутки плохи. Сербская православная мудрость.

– Ну да, – мямлит он. – Здесь я, наверное, не прав. Но… Мне просто сказали, приказали… Я не хотел причинять вам конкретного вреда… Так, думал, премии лишим, и всё… Просто этот файл. У него название «мать фашистскую»… Я подумал – экстремизм. Призывы к ненависти…

– Ненависти к кому? К матерям? Или фашистам?

– Ну…

– Какую характеристику вы составили на меня для Конторы, Антон?

Антошка нервно поправляет очки.

– Не очень…

– Покажи мне её…

Антошка тревожно смотрит на дверь, потом на меня, потом на иконку.

– Ладно, – шепчет он.

Несколько «кликов», и из принтера выкатывается характеристика.

– Я сначала нормальную написал, но меня попросили переделать…

…поручения выполняются не в срок. Отношения с коллегами и руководством натянутые…

Быстро пробегаю текст.

…поступил на службу тогда-то, уволился по собственному желанию…

Ничего страшного, в общем, конкретики они не приводят. Да и какая тут может быть конкретика? Она была бы при наличии выговора, например. Выговора за то, в чём меня обвиняют. Но нет выговоров. И я всё легко могу объяснить в Конторе. Было бы желание выслушать мои объяснения.

– Документы уже отправлены в Москву?

– Не знаю. – приложив руку к сердцу, выдыхает Антон.

– Что ещё будет туда направлено?

– Я не знаю. Честно не знаю, Андрей Павлович…

– Бывай, Антон.

Я прохожу по кабинету, тяну на себя дверь, оборачиваюсь.

Пустыми глазами Антон смотрит на иконку. Губы его шевелятся. Condom Антон.

4

В руке моей обходной лист. Отдел кадров, материально-хозяйственный отдел, зачем-то поликлиника. Один из конечных пунктов – секретариат.

– Как же, как же, – качает молоденькая начальница головой, волосы у неё такие красивые, белые, шея длинная, верхние пуговки сорочки провокационно расстегнуты, видна мне сверху (я стою, она сидит) красивая грудь, – вы так недолго у нас поработали…

– Да, – соглашаюсь я, – недолго.

– Года не прошло, кажется.

– Не прошло.

– И куда вы теперь? Обратно? В Москву?

– В Москву.

– У вас взгляд такой задумчивый. И, кажется, грустный.

Взгляд невесел, это точно. Но весьма находчивым оказывается мой взгляд. Не думай только, что это из-за столь быстрого отъезда, из-за упущенного времени, чтобы позабавиться с тобой или просто сходить в кино. Хоть и могли бы чисто теоретически, ох, могли бы, но нет. Лежит просто на краю стола бумажка формата «А4», и вижу я напечатанную на ней фамилию. Свою фамилию.

Я не помню, как зовут молоденькую начальницу. Чёрт-те что. Не выходить же мне в коридор и не смотреть на табличку кабинетной двери? Год, почти год работал здесь. Всё как в тумане. Не знаю никого.

Невозможно различить содержимое письмеца. Лежит он под бумажной стопочкой, треть листа выглядывает.

– Я прочитаю эту бумажечку, милая девушка? – спрашиваю вежливо, придавая голосу умеренно-эротические интонации.

– Ну, – загадочно улыбается она, – это же документ, так сказать. Официальный…

Уверенно беру её руку и галантно целую.

– В Москве вы будете почётным гостем.

Девушка смотрит с надеждой.

– Ах…

Документ я уже вытянул другой рукой.

Читаю. Вот оно что, оказывается. Никому ничего не отправим, значит? Лера, Лера. Зачем же ты нервируешь меня? Почему не слушаешься?

«…в отношении Ветрова А. П. проводилась служебная проверка по факту нарушения антикоррупционного законодательства, но в связи с увольнением последнего она прекращена».

Характеристика, что у Антошки вычитал, ещё бумаженции какие-то неопасные.

Всё-таки квакнули, подлецы. Хоть и в подробностях не расписали. Сор не вынесен, но совочек с ним продемонстрирован из приоткрытой двери. Скверно. Я ведь знаю нравы Конторы. Управление кадров, оно непременно заинтересуется, что это за проверка такая. Антикоррупционное законодательство, мать её. Если формально подойти к этому, то неуказание достоверной информации в декларации – повод отказать в трудоустройстве, вспоминаю я вновь. А мне так непривычно быть безработным.

Подмигиваю девоньке.

– Россия, – говорю, – вас не забудет.

5

По-прежнему ласка в твоих глазах. По-прежнему надежда. Я до конца не пойму, наверное, этой надежды. Признание неправоты? Или желание себя обезопасить? В глазах родственников, в глазах тех, кто окружает тебя на работе. Есть муж, мол, состоявшаяся я, всё нормально. Просто ему предложили другую работу, и скоро, очень скоро он заберёт меня и мою дочь в Москву.

А когда-то ты сама раз пять говорила, что со всем этим пора завязывать, и когда я устал от твоего напора и сказал: да, пора, ты молвила: совсем другое я имела в виду.

Что это? Блеф? Да, я помню, ты говорила, это обычный бабский блеф, желание пробудить у меня что-то вроде ревности, страсти к борьбе.

Но блеф – не моя история. Я могу блефовать в эмоциональном поединке с противником. А ты мне, как ни крути, не противник. Да и я не баба и методами вашими не владею. Блеф – это провокация. Провокаций должно быть в меру. Я ничего не могу поделать с собой. Ты показываешь мне, что готова ко всему, что будешь терпеть моё разгильдяйство, сидение за ноутбуком по ночам, мою любовь к вину, моих друзей, всего-всего меня. Но терпеть и принять – всё-таки это разные вещи.

Мне трудно прощаться с тобой. Я всё же любил тебя, и это не было игрой, как может показаться. Ни хера себе игрушки – бросить всё, перелететь за Урал, превратиться не то чтобы в провинциального чиновника, а в жалкое подобие его, ради тебя, любимая, ради тебя.

Ты требовала полного и безоговорочного подчинения, сама даже не осознавая этого. Так бывает. Представляешь?

А во мне кипит кровь жителей донских степей, несмотря на внешнее спокойствие. Во мне тлеет надежда на то, что я – из ряда вон. Вон из среднестатистического ряда. Писатель, творец, философ.

…Спасибо тебе, что довезла меня до аэропорта, но слёзы твои напрасны, как бы ни был я сентиментален, я не верю в них.

Я ухожу. Ухожу навсегда. Багажная зона, телефон, что подарен тобой, ловит твоё эсэмэс: «Андрюша, я люблю тебя».

Не люби, хочу написать я. Не люби, это напрасно. Но я не хочу обижать тебя. Ты, конечно же, ожидаешь чего-то адекватного. Конкретно адекватного, вернее. И я люблю, мы будем вместе, я всё осознал!

Но нет. Я осознал, и осознал давно, что вместе мы не будем никогда.

Достаточно вранья в моей жизни.

И я пишу что-то нейтральное, и переворачивается всё внутри.

Хватит.

6

Моя Москва начинается с Домодедова и продолжается в Жуковском.

Меня везёт весёлый таксист с косичкой. Он – сменщик другого таксиста, с которым я познакомился в предыдущий прилёт, Володя зовут другого таксиста. Пожилой, почти коллега, когда-то работал опером в Луганске, свалил оттуда с полгода назад. Он рассказывал, какие уроды бандеровцы-правосеки, что самое безобидное у них – мародёрство, а самое жёсткое – убийства детей. А ещё он говорил, что шахты там работают, хотя никому ничего не платят, но люди ходят и работают.

То, что я тоже из бывших ментов и что тётя моя живёт в Донецке, завело Володю.

– Мы обязательно должны с тобой выпить, посидеть, Андрюша, – хмуро предложил он мне.

Таксист с косичкой – более позитивный парень. Ему неизвестны ужасы войны. Он прикатил сюда из Белоруссии. Хорошо в Белоруссии, колбаса качественная. Прикатил вынужденно, потому что у жены родители старые здесь живут, помогать надо.

– А так бы – хуй на руль!

Он уверенно крутит руль. И весело рассказывает про то, как служил, как ходил в увольнительные, денег на девочек не хватало, и он угнал чёрную «Волгу», чтобы продать, а «Волга», мать её фашистскую, принадлежала одному судье.

– В дисбат отправили. Рёбра все переломали к чёртовой бабушке. Но я на судью не обижаюсь. Сам таким был, судья мне сказал. Годик впаял всего. Ниже низшего!

Мимо ушей моих пролетают новые истории: Заполярье, спирт и бабы. Был бы великим писателем – рассказов пять написал точно.

– Нам нужно с тобой выпить как-нибудь, Андрюха! – весело предлагает он мне. – Я ведь недалеко от тебя живу!

Молчу, улыбаясь.

Со мной многие хотят выпить. Хотели и будут хотеть. Но я сужаю и сужаю круг собутыльников. В сутках не пятьдесят часов, а у меня всего одна печень, и искусством раздвоения я не обладаю, не могу одновременно пить в двух местах.

Меня ждут друзья, в том числе те, которых я не видел год. А ещё меня ждёт сын, пока непьющий. Поэтому спасибо за приглашения, господа.

– Сколько с меня?

7

– Бред, ну что за бред…

Мой друг Дмитрий Корякин недоумевает. Я, Серый, жена Дмитрия – Алёна, мы сидим на открытой террасе. Место дислокации – подмосковный городок Голицино, там у Дмитрия дом. Двухэтажный коттедж, огороженный высоким забором, лесок шумит ветвями деревьев вблизи, ветер.

Мы с Серым курим сигареты, на мангале жарится шашлык, на столе – салаты и вино.

Мудрый Дмитрий прав. Мало того, что это бред. Это бред долгоиграющий, мать его фашистскую.

Отдел проверок изучает мои декларации о доходах вдумчиво. Равно как и написанное мною объяснение. Моим делом занимается человек по фамилии Крылов. Я знаком с ним шапочно, Коля когда-то познакомил меня с ним в столовой, тогда Крылов работал обычным кадровиком. Коля рассказывал мне, что в молодости Крылов пытался поступить в театральный вуз. Не поступил и отчаялся. Пошёл в Контору. И теперь он – особист, так по старинке называют конторские их, людей из отдела проверок. Они изучают все бумажки, касающиеся кандидата. Чтобы не проползла в Контору вражеская гадина. И по итогам изучения они выносят один из двух вердиктов: «рекомендуем» или «не рекомендуем». По всем законам логики второй вердикт они вынести не должны. Но, чёрт! Я ведь знаю Контору. Там всё ясно и конкретно, но ясность – одна из форм полного тумана.

Сплошной и конченый бред. Два года моей жизни, сплошной и конченый.

У Дмитрия дом, у Серого новая «БМВ» и куча каких-то бизнес-проектов, и я чувствую себя порой белой вороной. Я – как бомж в обществе состоятельных и состоявшихся джентльменов.

Лера будто улавливает мои мысли заранее. Вчера она мне написала эсэмэс о том, что я несостоятелен. Пара недель прошла со дня нашей разлуки. Видимо, осознав, что песенка спета, она взорвалась. О, как я узнаю её. Несостоятельный, инфантильный, много было всего написано. Честно говоря, я не понимаю до конца значения слова «инфантильный». Это синоним слова «несостоятельный»?

Да, я такой. Так и написал ей. Несостоятельный и этот… как его, инфантильный. Словом, тебе не нужен такой, как я.

…Не дай бог, шваркнет меня любимая Контора, думаю я. Буду сидеть со своей пенсией, что мне скажет мой сын, который смотрит на меня пока влюблёнными глазами, радостный от того, что я вернулся? Как он будет смотреть на меня, когда его мама уведомит, папа, мол, твой три месяца не платит алименты…

– Так тебя берут или не берут? Может, в ЧОП пойдёшь? – весело спрашивает добрый Дмитрий.

Я отвечаю, что, скорее всего, пойду на хуй, год уже движусь в этом направлении.

Кто-то там наверху смеётся надо мной, покатывается.

8

Вечера я коротаю в пустынной квартире в компании бутылки «Вранаца». Осень выдалась тёплая, и чаще я не сижу, а лежу на полу. Бутылка, гранёный стакан и ноутбук. Я лежу в «Фейсбуке». Мне пишут разные девки, и я им пишу. Они заигрывают со мной, я заигрываю.

Единственная, кто не заигрывает со мной, – Александра. С ней я общаюсь без этого, как-то по-настоящему, что ли. Не могу понять как. Переписываюсь, и всякие пьяные бредни лезут в мою голову. Подсознательно я ощущаю природу этих бредней.

Да нет. Конечно, нет. Гоню прочь. Хватит с меня всего этого. Ладно женщины бы стучались в мою дверь, но чтобы я её распахивал сам?

Ни к чему хорошему это не приведёт.

Я пишу ей, она не отвечает. И это правильно. Я не понимаю истинных причин её молчания. Скорее всего – парень. Ну да. У неё же есть парень.

Мне не хочется трахать себе мозг. И не хочется трахать мозг хорошему человеку.

Идите вы все лесом, хорошие и нехорошие.

9

Контора ведёт себя странно. Я в пятый раз переписываю декларацию о доходах. Неудавшийся театрал успокаивает меня: всё будет нормально. Я понимаю, конечно, процесс трудоустройства в Контору – дело нелёгкое и длительное, но кто-то насмешливо шепчет мне: ты проиграл, парень. Ты проиграл.

Серый негодует:

– Это херня какая-то. Они включают обезьяну.

«Включать обезьяну», понимаю я, парень почти с Урала, это значит «валять дурака».

– У тебя есть административный ресурс? – спрашивает Серый. – Нужно дать денег!

Какой ещё административный ресурс, мать его фашистскую? Николай Иванович? Несмотря на всю его известность, таких проблем Николай Иванович не решает. Отдел проверок Конторы, он вообще мало кому подчиняется, лишь главному человеку Конторы подчиняется он.

– Нужно дать денег! – убеждён мой друг.

Кому и сколько? У меня нет денег. И желания нет, вот какая штука.

10

С одной стороны, мне стыдно от этой мысли. Всё элементарно, понятно всё. Работа в Конторе – это стабильный заработок, и заработок немалый. Плюс возможность надавить на кого-то, привести в трепет, обрасти новыми связями. У меня же сын, сын скоро вырастет, а мы живём в таком интересном государстве…

А с другой стороны, я понимаю, что устал. Я понимаю, что устал от Системы, что просто ненавижу её. Двадцать с лишним лет нахожусь в ней, начиная с поступления в школу милиции. С детства, можно сказать, с семнадцати годков. Более чем двадцаточку отмотал. Иногда кажется, что лучше бы я отсидел за убийство, уже бы был на свободе.

…Темнота давно за окном, окно приоткрыто, хлещет дождь, брызги лупят по подоконнику.

Веки мои смыкаются, допито вино, ещё чуть-чуть, и я засну. Один. Свободный и проигравший.

11

Они не пускают меня за ограду. Когда-то я проходил на территорию свободно, приложив к турникету электронную карточку, и, случалось, честь мне отдавали постовые менты. Теперь, чтобы пройти туда, я должен оформить простой пропуск. Как обычный гражданин. Мать их! Они и его-то оформляют с неохотой, солдаты отдела проверок. Как же это? Ведь совсем недавно я был одним из вас, ведь бывших конторских не бывает, эй, я такой же, как вы, свой!

Но они не пускают меня. Будто меня и не было. Предпочитают общаться по телефону.

– Мы отправили заключение в отдел кадров, – сообщает мне неудавшийся актёр Крылов.

– И что же вы там написали?

– Написали, что не рекомендуем. Я не хотел этого писать. Но из Екатеринбурга прислали такую характеристику, понимаете… Очень плохую характеристику…

Мне хочется крикнуть, что они мудаки. Что этой писанине нельзя верить, это фактически ничем не подтверждено. Что я всё десять раз объяснил. Что они, эти убогие провинциалы, просто завидуют, они… Но нет смысла ничего объяснять и доказывать. Дело сделано. Особисты написали «не рекомендуем». Особисты сделали показатель, нарушение антикоррупционного законодательства выявлено. Все мои проклятия горошинами отлетят от стен глыбы, стоящей в центре Москвы.

Они никогда не пустят меня за ограду.

12

Брат Павлик говорит, чтобы я не терзал себя. Сколько можно заниматься тем, что тебе не нравится? Он прав. Я прекрасно понимаю, что он прав. Но чем мне нравится заниматься? Писать прозу? Кому нужна эта проза? Стать великим русским писателем – моя сумасшедшая идея. Иногда мне кажется, что я способен бросить всё, затвориться и жить на конторскую пенсию. Но я понимаю, что великому русскому писателю не место в современных русских реалиях. Тёплые места забиты, гонорары розданы, гранты расписаны. Ты получишь за свою книжку тысяч тридцать, а может, и того меньше.

Я не наивный мальчик, я не Егор, которому говорит мама: ты весь в отца, такой же мечтатель. Я понимаю, что на писательские гонорары не проживёшь, что нужно что-то ещё. Радио? Я рассылаю резюме, я звоню кому-то и всюду получаю отказ либо попадаю в трясину, корректно именуемую паузой.

И вновь перед лицом твоим возникает эта развёрнутая конторская корочка, будто ангел смирения машет своими крылами.

– Угомонись! Что ты можешь? Ты даже когда на улицу без меня выходишь, чувствуешь себя опустошённым!

Это действительно сложно. Когда у тебя в кармане ксива, а за спиной могущественная организация, ты уверенно заходишь в открытые двери, пинком открываешь закрытые. Когда же её нет, ты ощущаешь себя кастратом на бурной оргии. Они сидят там, в большой глыбе, что в центре Москвы, а ты торчишь на своей кухне в Подмосковье. Торчишь, куришь сигаретку у окна, наблюдая высокие деревья, жёлтую россыпь листьев на земле и редких прохожих, чаще это женщины с колясками.

Ты потерял свою ксиву, потерял пропуск в мир. Ты опустился ниже плинтуса, ты ни на что больше не способен…

13

…И всё-таки попробуй. Попробуй начать сначала, ковбой. Докажи им, мать их фашистскую, что взмах твоих крыльев шире. Бес неповиновения слабым прокуренным голосом говорит мне это.

Бес и ангел. Поменять бы вас местами.

14

– Ты меня предал, Андрей. Ты – несерьёзный человек и безответственный. Люди, если любят друг друга, они терпят, они борются за свою любовь.

Лера предсказуема.

Подобные эсэмэски я получаю уже три дня подряд. Я и не знаю, что ответить на них.

– Предал? Если я кого и предал в своё время, так это Егора. Предав Ирину, предал своего сына. Если бы я предал тебя, то мучили меня бы угрызения совести. А они меня почему-то не мучают.

– Потому что ты подлый и инфантильный!

Вот. Опять. Мне хочется подарить Лере словарь синонимов.

Удивительное дело – эта женская логика. Она такая прямолинейная, но всё же удивительная.

Чем прямолинейнее, тем мне непонятнее.

– Нельзя построить счастье новое на горе других, неужели это непонятно?

Видимо, нет. Непонятно. Обидно, видимо.

15

Дождь безумствует вторые сутки, и ветви деревьев бьют в кухонное окно. Ему, дождю, помогает ветер. И гроза. Небо будто кричит на меня, склоняя к полному и безоговорочному раскаянию.

Я просыпаюсь в холодном поту. Один в мрачной квартире. Только что, во сне, мне вспомнился фильм о «Битлз». Первый художественный фильм о ливерпульской четвёрке, который я увидел. Я не помню ни названия, ни актёров. Помню, что он был не столько о «Битлз», сколько о Стю Сатклиффе, друге Леннона. Стю был басистом, и его не жаловал Маккартни, справедливо не жаловал, ведь басист из Стю был никудышный.

Они сидели с Джоном на крыше и курили.

– Я не знаю, куда мне идти, – сокрушался Сатклифф.

– Иди туда, куда ведёт тебя твой член, – советовал Леннон.

«Так и ты, – шумит небо. – Так и ты пошёл туда, куда позвал тебя твой член».

16

Тихий центр Москвы. Пятиэтажное здание НИЦ МВД России. НИЦ – это научно-информационный центр. Когда-то я здесь работал.

Шесть лет назад, ещё до Конторы, я работал здесь научным сотрудником. На пятом этаже. Летом в распахнутые окна врывались звуки музыкальных инструментов и голоса. Это музицировали и пели студенты – напротив, через дорогу, расположено музыкальное училище.

Говорят, что в годы застоя, перестройки и даже ельцинщины Центр нёс важную функцию, проводил фундаментальные исследования, делал криминологические прогнозы по ситуации с преступностью как в целом по стране, так и в отдельно взятом регионе.

Чем занимается Центр сейчас, непонятно. По требованию МВД полиции субъектов присылают сюда заявки. Напишите нам методические рекомендации по раскрытию краж из машин, или как нам наркосбытчиков выявлять, объясните, пожалуйста! А то мы не знаем.

Лукавят. Вынужденно лукавят. На самом деле всё они знают прекрасно. По крайней мере, догадываются. Но МВД сказало «надо», и парни ответили «есть». Тонны бумаги переводятся, рассылаются анкеты, готовятся методички, направляются на места и оседают, скорее всего, в архивах. Может, и пишется что-то мудрое, не знаю. Лично я ничего мудрого здесь не писал.

Прохожу по скрипящему паркету. Я иду устраиваться на работу. И от этого мне противно.

– Мы рады вас приветствовать, Андрей.

Иван Юрьевич встречает меня с распростёртыми объятиями. Улыбающийся человек, стрижка «ёжик», он – начальник Центра, где я когда-то работал научным сотрудником. За эти шесть лет я сменил две профессии и даже освоил их, а Иван Юрьевич как работал начальником лаборатории, так и работает. В смысле, числится, работой это назвать трудно.

– Мы безусловно возьмём вас, конечно. – Лицо его красно, как кирпич, оно и раньше было таким же красным. – С удовольствием возьмём. У нас так много работы. Настоящей, боевой, творческой…

Мы беседуем в коридоре, потому что в кабинете у Ивана Юрьевича идёт ремонт.

– А вы не против, Иван Юрьевич, если мы возьмём Андрей Павловича в наш отдел?

Рядом стоит Алексей Дедушкин. Молодой щекастый парень, за полгода до моего увольнения из института он появился здесь, приехал из Бишкека. Там Алексей работал следователем, около года работал, а затем перебрался в Москву. Вместе с родителями.

Почему у них там не сложилось, Алексей не объяснял. Кажется, он намекал на притеснения по языковому признаку. Делопроизводство, мол, преимущественно на киргизском, а русскому человеку учить киргизский негоже, даже если он в Киргизии живёт.

– Мы тут с огоньком сейчас работаем! – сообщает Алексей. – У нас здесь весело!

Эта новость вызывает у меня едва заметную усмешку. Я вспоминаю людей, которые уже здесь работали раньше. С которыми действительно было весело.

Рамзан Вахаевич Вархаков. Чеченец, экс-руководитель какого-то следственного отдела. Когда люди Шамиля Басаева совершили очередной дерзкий теракт и за его голову была обещана крупная сумма, Вархаков активно искал выходы на ФСБ.

– Я знаю, где он сидит! – шипел он, скаля зубы из жёлтого металла. – Он в Ведено прячется, сукин сын. Говорю, дайте деньги, я его сам приведу…

– И что?

– Ничего! Мы сами справимся! Так сказали…

Когда в голове Рамзана авантюрные планы отсутствовали, он любил сидеть по центру кабинета на стуле и, покачивая ногой, речитативом излагать содержание известных песен. Он переиначивал их на свой лад, но смысл при этом сохранялся:

– Полковник Васин приехал на фронт и сказал им: идите все к чёртовой матери…

Гуляя по коридору, он мог подойти к заместителю начальника и, приобняв, осведомиться:

– Как дела, Виктор Андреевич? Может, нужно кого-нибудь замочить?

…Или Лев Васильевич, например. Выдающийся криминолог, который мог заткнуть за пояс любого доктора наук. Он сам бы мог стать доктором, он докторскую написал, но защищать её не стал по каким-то принципиальным, ведомым только ему соображениям. Когда я работал здесь, Льву Васильевичу был семьдесят один, сейчас – семьдесят семь, получается. Роскошная седая борода, грудь колесом – он так любил ходить по кабинетам. Тосковал по временам гласности и перестройки, клеймил нынешний режим. С ним интересно было поспорить, с Львом Васильевичем. По понедельникам мы обменивались прессой. Я отдавал ему умеренный, взвешенный «Русский Ньюсвик», а он вручал мне истеричную «Новую газету». В ходе кабинетных пьянок Лев Васильевич любил предаваться воспоминаниям:

– Весело раньше пили, не то что сейчас! Сидим за столом, окно открыто. Мы выпьем бутылку, и – в окно. Вторую выпьем – в окно. Граждане на улице кричат, возмущаются! Пытаются в институт проникнуть, разобраться, а их милиционер постовой не пускает… Помню, ещё, у нас калмык один работал. Доктор наук, м-да… Напился однажды и упал лицом в унитаз. В туалет захожу, а он стоит на коленях, голова в унитазе, по плечи, так сказать. Я был потрясён, друзья мои. Как так могло получиться? У него же лицо широкое, как блин. Точнее, как большая пицца…

Не уступал Льву Васильевичу Анатолий Михайлович, тоже дедок. Все его называли Михалыч. И многим молодым невдомёк было, что Михалыч ещё во времена Щёлокова курировал всё, что связано с наукой в МВД СССР.

В арсенале у Михалыча было много историй. Например, он любил вспоминать о гонораре, полученном за сценарий учебного фильма для милиционеров. Фильма о том, как охранять общественный порядок на массовых мероприятиях. Это был 1981-й, что ли, год, следующий год после Олимпиады.

– Я с Митькой Мышкиным писал. – вспоминал Михалыч. – Полгода где-то. Когда работу приняли, нам от МВД каждому по шесть тысяч рублей дали. Я их прогулял, конечно. Вместе с Митькой. У-у-у! – Негромко говорящий Михалыч любил внезапно взреветь. – А Галька моя жену Митькину встретила. «Ну что, Галь, – та ей говорит, – как деньги потратили? Мы вот с Дмитрием «Жигули» купили». А Галька про деньги и слыхом не слыхивала. Ну вот что-то не успел я ей сообщить… Что тут началось! Как она давай орать! Ах ты развратник! Куда деньги дел?! А мне и сказать-то нечего. Блею что-то, как козёл. Не дали мне, мол, пока. А она орёт, не верит. Чуть до развода не дошло! Всё думаю, и вдруг… Звонок из Авторского общества. Анатолий Михалыч! Возьмите шесть тысяч авторских! Это вторая половина, оказывается, гонорара была… Ну, я сразу Мышкину позвонил: не вздумай, мол, жене своей про вторую половину сказать, дурак! Я деньги Гальке отдал, она извинилась даже. «Жигуль» купили. Митькины деньги, ясен хер, пропили…

Дедки были золотым запасом нашего центра. Но выгнали давно уже всех дедков. А эти?

…Отворяются иногда двери, выходят люди. Половину из них я не знаю. Лица их смурны. Весело здесь, думаю я. Просто цирк, не иначе.

– Так как насчёт того, чтобы в мой отдел? А, Андрей Павлович?

– Нужно подумать, Алексей.

Лицо у Алексея краснеет похлеще, чем у Ивана Юрьевича. Раньше он был худеньким и относился ко мне с почтением, спрашивал совета. И я эти советы давал. С позиции доброжелательного имперца. Ведь Алексей был в некотором роде беженцем.

Сейчас же, повторюсь, Алексей Дедушкин щекаст. Он щекаст, и живот у него появился, теперь он начальник и, видимо, привык, что к «Алексей» люди добавляют отчество. Особенно подчинённые люди. Не исключено, что он и меня уже видит своим подчинённым. Не иначе. А я почему-то не вижу.

– Подумайте, Андрей Павлович!

– Безусловно…

Не дожидаясь лифта, я бегу по каменным ступеням вниз. Бегу навстречу своей неизвестности. Подумать? О чём? О том, как куковать здесь за фиксированную зарплату, хорошую, но небольшую? Нет, господа. Анархические ветры в моей голове. И простая, временами казавшаяся недоступной мысль поселилась в ней. Делай что должно. И будь что будет.

Сама судьба дала мне шанс освободиться от Системы. И этот шанс я уже не упущу.

Скачу по этим ступеням, крепким и системным, до меня доходит вдруг: Семья и Система – близнецы-братья. Вернее, сёстры. Все братья – сёстры. Об этом ещё Гребенщиков и Майк Науменко заявили в 1979 году, записав одноимённый альбом.

Система и Семья, обе построены на лжи и условности. Ровно и хорошо живёт в Семье только Глава. Он должен являть собой вождя и тирана. Чтобы чувствовать себя уверенно и комфортно, чтобы двигать обе эти глыбы, нужно быть тираном. Чтобы одно мнение было правильным – твоё. Остальные приспосабливаются. Попытки выстроить модель иную, основанную на демократии и свободе слова, обречены на провал. Тогда сам Глава превращается в приспособленца, погрязает в самокопании, движения уже нет. Поэтому только подавление. Вот он – залог успеха в обеих субстанциях, залог успешной семьи, гарантия движения и жизнеспособности Системы. А мне не нравится подавлять.

И игры эти дипломатические мне тоже наскучили. Вертеться ужом между начальниками, лавировать между родителями и жёнами, когда каждый несёт свою правду, а моей правды во всём этом будто нет, – надоело! Вся жизнь – театр, но игра в этом театре уже не для меня. Играть одни и те же роли – приспособленца и подкаблучника – я уже не могу.

Поэтому – к чёрту.

17

Миша позвонил сегодня, и я этому рад.

– Почему мне не сообщили? – возмущается он, и я чувствую, что моего друга одолевают самые светлые чувства.

Мой друг возмущён тем фактом, что его не позвали в Голицино.

И всё же он скорее весел, чем печален.

– Палыч там ходит один, с ним никто не разговаривает! – оживляет Михаил картинку в своём воображении, и я чуть не падаю от смеха со стула. – Он там, а я здесь! Мне всего три часа до тебя ехать! Почему не сообщили? Что за саботаж?

Я трубку от уха оторвать не могу. Будто в первый раз осознаю, что вот она, дружба, настоящая дружба, проверенная временем, она куда важнее этой сраной любви.

– Палыч! Приезжай ко мне в Калугу! Тебя будет ждать ящик «Вранаца»!

Я люблю его. В хорошем смысле этого слова.

Начиная со славных омских времён Миша меня боготворит. Понятное дело, тут не без стёба, ведь я не Джон Леннон, чтобы передо мной преклоняться. И всё-таки Миша боготворит.

Первый наш КВН был заснят на видео. Миша его посмотрел, опередив меня. Переполняемый эмоциями, мой друг признался, что место всей нашей банды в зрительном зале, и только моё на сцене.

– Палыч – великий! Луи де Фюнес отдыхает! – неистовствовал он.

Я, кстати, придерживался прямо противоположного мнения.

Когда же прошло лет шесть и я поставил ему кассету со своим первым эфиром, он и вовсе пал на колени.

– Палыч! Ты бог! – воскликнул он. – Ты – бог радио!

…И вот я еду к нему. К моему дорогому другу в Калугу.

Экспресс несёт меня по рельсам, мимо мелькает лес, искрящийся ярко-жёлтой листвой. Бабье лето, в этом году оно великолепно. Я – пока ещё не нищий, но всё же безработный, ловлю себя на мысли, что, несмотря на все мои передряги, настоящая жизнь мне в кайф. Свобода. «Ты свободен! – говорил мне Егор. – Как это круто – быть одному!»

Напротив сидит тётечка. Скромно одета, платьишко ситцевое, лет за пятьдесят ей, наверное, читает газету.

Я смотрю в окно, но краем глаза улавливаю, что чтение газеты для тётушки – не главное, скучно ей читать газету и хочется поговорить.

– Джуна умерла, – сообщает она якобы в пустоту.

Молчу. Я не расположен сейчас к разговору с посторонними людьми. Но тётенька не унимается. Она начинает с интересом разглядывать меня.

Прямо как таксист, думается мне. Эти тоже любят бросать слова в пространство, в надежде, что они попадут в уши пассажира и тот поддержит разговор.

– Жалко Джуну, – вздыхает тётечка.

– Она вроде давно умерла, – замечаю я.

– Да? А я узнала только сейчас. Газета, наверное, старая.

Она кладёт газету на сиденье.

– Меня Антониной Петровной зовут.

Всё, думаю, попал.

– Меня, – неохотно представляюсь, – Андреем.

– Очень приятно.

– Обоюдно.

Антонина Петровна обращает свой взгляд к окну, смотрит на мелькающие сосны.

– Красиво. Как у нас, в Котовске.

– В Котовске? – удивляюсь я. – Это в Тамбовской области который?

– Да, – улыбается Антонина Петровна, – вы из Тамбова?

Это меняет дело. Во мне просыпается земляческий синдром. Не так-то уж и часто ты сталкиваешься со своими земляками. Женщина хорошая, в общем, почему и не поговорить?

– Из Тамбова. Я пятнадцать лет назад сюда переехал.

– Вам нравится в Москве, Андрей?

Я успеваю ответить, что нравится, и не успеваю сказать почему.

Ручейком по камушкам начинает течь история Антонины Петровны, и я не выстраиваю даже самых ничтожных плотин.

Она рассказывает, что едет в Калугу к восьмидесятилетней женщине, Светлане Васильевне, которая совсем плоха. Антонина Петровна ухаживает за ней, деля вахту с сыном несчастной. Сын платит Антонине Петровне деньги, не очень большие деньги, но ими она вполне довольна. Она верит в Бога, Антонина Петровна, и это несколько удивляет меня. Я слышал, что наша церковь не очень-то хорошо относится к Джуне и прочим ворожеям-колдуньям.

– Мне жалко, всех жалко, – будто читая мои мысли, произносит она, – и её, Светлану Васильевну жалко. Она, знаешь, Андрюша, ночью проснётся иногда, посмотрит на меня и спрашивает: кто ты? Уходи, говорит, уходи! Ты убить, наверное, меня хочешь? Что ты, что ты, Светлана Васильевна… По голове её поглажу, перекрещу, она успокаивается. Спи, родная…

Муж Антонины Петровны давно умер. В тридцать пять лет осталась она одна с двумя сыновьями. Прошло двадцать лет, и сын её старший разбился в автомобильной катастрофе. Жизнь оборвалась будто её.

– Я ведь пила, Андрюша. Как я пила! Выпью вина красного сладкого и засыпаю. Не могла я заснуть по-другому. Сын погибший часто ко мне во сне приходил. Не выпью – не приходит. И я каждый день пила. А потом вдруг сказал он мне: что же ты, мама, делаешь с собой? Не пей, мамочка, грех…

Я слушаю её, мне кажется, вот-вот, и она заплачет.

Но нет слёз в глазах Антонины Петровны. Она спокойна и добра.

– И тогда я в церковь пошла, Андрюшенька. Вот тогда только пошла, пятьдесят семь мне было.

Она рассказала, что церковь помогла ей. Только вышла из храма, и мысль о ежевечерней бутылочке улетучилась сама собой. Антонина Петровна твёрдо убеждена – Бог есть, и вера её не исчерпана ношением крестика на груди. Если бы не Господь, уверена Антонина Петровна, спилась бы и сдохла.

– А так жизнь новыми красками заиграла. Спокойнее стала, терпеливой стала, Андрюша, всё по-другому понимать начала… На сына своего второго обижаться перестала.

– А за что вы на него обижались, Антонина Петровна?

– К жене ревновала. Властная она у него, меня на порог квартиры не пускала. На внука не давала взглянуть одним глазком даже. Так тяжело было, так обижалась я на него: что же ты за мать родную заступиться-то не можешь? И потом лишь, когда к Господу пришла, по-другому на это всё взглянула, поняла я его. Увидела, как мучается, мечется между двух огней, бедный. Пришёл он ко мне как-то, признался, нелегко ему наблюдать всё это, больно ему за меня. А я ему сказала: не переживай, потерплю, время лечит. Главное, чтобы у вас всё хорошо было. Без ссор. Мир чтобы был в доме и радость.

…Бог знает, что происходит со мной в этот момент, но открываются во мне, закрытом и задраенном, все шлюзы. И выливается из меня в неё всё, что скопилось в моей душе за этот год. Я говорю, что моя ситуация несколько схожа с той историей, в которую она меня только что посвятила. Я рассказываю, что развёлся, полюбив другую. Что первая моя жена, ранее особого уважения к родителям моим не испытывавшая, после развода и вовсе опустила между собой и ними железный занавес, и сын мой уже год не видел бабушку и дедушку. И сколько это может продолжаться, мне непонятно.

– Не волнуйся, – свободно переходит Антонина Петровна на «ты», – нужно просто подождать, Андрюша. Время лечит.

– Не тот случай, – отвечаю я. – Время в моём случае будет лечить слишком долго. И вряд ли вылечит. Меня не вылечит – это точно. Я развёлся, женился и ушёл вновь. Я просто не создан для семейного счастья. Наверное, я эгоистичен. Ну и не состоятелен, разумеется. Гремучая смесь. Да и в этом ли счастье? Мартынюк вон и ещё один, друг самый лучший, как говорится, лепший. Он не собирается ни перед кем культивировать свои чувства. Обыватели скажут – что? Голубой, что ли? Идиоты. Мой друг трахается с дорогими шлюхами и чувствует себя прекрасно. Вот так. И мне давно уже пора прийти к той же схеме. Чтобы никто не властвовал над моим сердцем, не сидел в моей голове. Вон! Вон из моей головы!

– Ты просто ещё не встретил её, – останавливает мой поток Антонина Петровна, – не встретил, и всё. И друг твой не встретил.

– Такие рассуждения, – усмехаясь, говорю я, – лет в тридцать вести можно. Ещё не встретил, обжёгся, вся жизнь впереди, встретишь. А тут – сорок. В сорок у человека уже всё должно быть, он не думает о том, как наладить настоящее. Он думает о том, как выстраивать будущее. Не думает, вернее, а выстраивает, думая. Смешно в сорок о любви говорить, несерьёзно.

– Я молиться за тебя буду, Андрюша. Это Бог тебе испытание дал. Ты только не впадай в уныние. Не сдавайся.

Смотрю на неё. У неё и впрямь светлое лицо. Так выглядит ангел?

Смотрю и не знаю, что ответить. Мне трудно говорить слова благодарности, особенно тогда, когда произнести их необходимо.

18

Миша уже час как спит, а я сижу на кухне. Сижу, смотрю в окно, наблюдая звёздное небо, пуская тонкой струёй в оконный проём дым. Мишины домочадцы отправлены к предкам жены в Омск, и мы славно провели время вдвоём. Горлышками вверх из мусорного ведра торчат опустошённые бутылки «Вранаца». Как стволы оружейной установки торчат они. Восемь бутылок. Мы никогда не работали по-мелкому.

Я смотрю в окно, гляжу внутрь себя и прошу прощения у Ирины.

Я говорю ей: у нас была семья. И, несмотря на тысячу причин, она не должна была быть разрушена. А я её разрушил.

Не тот случай, чтобы слова были между строк. Всё предельно ясно, дорогая. Мой поступок – это предательство.

Ещё чуть-чуть, и я потерял бы сына. И ты знаешь, наверное, потеря была бы справедливой. Люди не должны разводиться, если у них есть ребёнок. Они должны наплевать на все свои противоречия, они должны жить ради него, и нет уже тут места личностным амбициям. Но это случилось, ты не простишь меня никогда, и пусть будет так.

Помнишь, ну конечно же, помнишь одну из моих любимых книг? Тебе был ненавистен главный герой. Я бы убила его, говорила ты. А мне он нравился, нравится и будет нравиться всегда. Метавшийся от женщины к женщине, от красной банды к белой, он мне близок, этот сумасбродный донской казак. Натворивший кучу бед, причинивший их близким людям, таков он – Гриша Мелехов.

Почему? Раньше я находил этому только одно объяснение. Потому что он искал. Искал, думал и сомневался. А мне всегда были отвратительны те, что мыслят чрезвычайно прямолинейно, у которых всё ясно и понятно. Они могут натворить куда больших бед, чем такие вот сумасброды.

А недавно мне явилось объяснение новое – финал! Истинный финал мы можем предугадать: тюрьма или расстрел, но я говорю о финале его истории, о финале, который уготовил нам всем автор и которого герой, безусловно, достоин.

«Он стоял у ворот родного дома, держал на руках сына… Это было всё, что осталось у него в жизни, что пока ещё роднило его с землёй и со всем этим огромным, сияющим под холодным солнцем миром».

Вот и всё. Дальше и рассуждать незачем. За одни эти финальные слова Шолохову можно было дать Нобелевскую премию.

…Я созерцаю ночь за окном, кое-какие слова припасены и для Леры. Я говорю ей, что благодарен. Ей, или судьбе – как угодно.

«Ты, – говорю ей, – дала мне свободу, Лера. Ты напомнила о её ценности, открыла лежащую на поверхности истину – только свободный человек может быть счастливым и сделать счастливым другого. Для тебя я припас другого героя. Его создал Фрэнсис Скотт Фицджеральд. Это – великий Гэтсби. Мы смотрели кино, помнишь? А книгу, подаренную мной, ты так и не прочитала. Стать свободным, исчезнуть и, появившись вновь, богатым и счастливым, сделать счастливым любимую – так пытался сделать этот парень. Так попытаюсь сделать и я. Только вот в роли человека осчастливленного выступишь явно не ты».

Эпилог

– Палыч! Твой телефон взорвётся скоро! – кричит Миша с кухни. – Просыпайся, коррупционер!

Продираю глаза. Ох, мать их фашистскую! Час дня. Я поднимаюсь с кровати, облачаюсь в джинсы-футболку-тапки и выхожу на кухню.

Миша, бодрый и причёсанный, жарит яичницу. На столе стоят истекающие каплями две бутылки пива.

– Пьяница! – весело приветствует меня Михаил.

Я нажимаю «Play» на музыкальном центре. Пространство наполняет звук оркестровой настройки, по ушам ударяет грязное бряцанье гитары, и голос ещё битловского Пола Маккартни приглашает нас посетить клуб одиноких сердец имени Сержанта Пеппера.

Я подношу к глазам телефон. Эсэмэски информируют о пропущенных звонках и пробуждают текстом.

СМС № 1. «Пап! А пап? Куда пропал?»

Подпись: Егор.

СМС № 2. «Андрей Павлович! Ну где же объективка? Мы так ждём вас!»

Подпись: Алексей Дедушкин.

СМС № 3. «Привет, Андрюха! Я только сегодня увидела, что ты звонил. Как ты?»

Подпись: …Саша.

А когда я звонил? Я ценю хороший юмор, но с опаской отношусь к приятным неожиданностям. Я улыбаюсь, удаляю СМС № 2 и подумываю над удалением СМС № 3, но не делаю этого.

Как я? Я вполне себе нормально.

Черногорский «Вранац» смыл мою тоску. Жаль, конечно, что он не смыл глину моей памяти, она такая липучая, эта глина. Её смою я сам, со временем, не бойтесь. Смою и оставлю лишь пару комков, специально, чтобы помнить, что это такое – мгновенное помутнение рассудка.

– …Мишель?

– Слушаю вас, великий человек!

– Плесни пивка балтийцу!

The End?

Менты и люди

Сборник рассказов

Отрицая добродетели вашего мира, преступники безнадёжно готовы создать свой собственный мир. Они готовы в нём жить. Здесь стоит ужасающее зловоние, но они привыкли дышать этим воздухом.

Жан Жене «Дневник вора»

Если движешься в том направлении, в котором твой страх растёт, ты на правильном пути.

Милорад Павич «Хазарский словарь»

Как я стал ментом

Меня часто спрашивают об этом. Знакомые знакомых, офисные бойцы, место увольнительной – кабак, взирают на меня с интересом. Таращатся из-под стёкол очков, забыв расслабить громадные узлы галстуков, сжимают в руках бокалы мохито. Слышь, а как ты стал ментом? Ведь ты совсем не похож на мента! Спокойный, тактичный, не злой.

Дети, думаю я, милые креативные дети! Откуда вам известно, как он выглядит, настоящий мент? Знаете ли вы, что мой наставник Рома Павлов мог облачиться в простенькую куртку, сесть в камеру и раскрутить на доверительную беседу матёрого урку, изворотливого коммерса, внешне тупорылого таджикского наркодельца? Любого мог раскрутить прожжённый мент Рома Павлов! Подполковник милиции с внешностью профессора истории.

Нет, не хочу их заморачивать. Ведь в обществе креативных людей принято чётко отвечать на вопрос, верно? Поэтому я спокойно вру, загоняя дежурную телегу о продолжении династии. И мне охотно верят. Обмануть современного креативного человека – дело несложное.

Но сегодня я врать не намерен. Передо мной – вы, внимательный, умный слушатель. И вам я признаюсь, что облачение в синюю форму никакая не дань семейной традиции. В неё меня одела месть.

…Я не хотел быть ментом в детстве. Кем угодно, дворником, плотником, слесарем, только не ментом. Поздние приходы отца, мамина ругань. Нет, думал я. Ну уж нет.

– Ты опять пьяный! – кричала на отца мать.

– Лена, ты же понимаешь… Работа… – глуповато улыбался отец, пожимал плечами.

А Лена не понимала. И я тогда тоже не понимал. При чём тут работа и запах водки? На работе же работают, а не пьют.

Такое происходило раз в неделю, не реже. Я не мог слышать этого, затыкал уши, уходил в свою комнату. Но и там я не мог спрятаться от маминых криков.

Они затихли только в 1998 году. Да, это был 1998 год, я помню. Отец сидел на кухне в зелёной форме, вещмешок между ног.

– Ничего, Лена. Временный отдел, вокруг войска. С местными контакт налажен. Мы их не трогаем, они нас. Всё нормально будет, Лен. Заработаю…

Уезжая, отец подмигнул мне и крепко поцеловал в щёку. Он уезжал в Чечню зарабатывать деньги. В девяностые все были помешаны на деньгах, особенно в нашей подмосковной провинции. И каково было моё удивление, когда я узнал, какие это были деньги. Жалкие, никчёмные копейки, которые озлобленные менты годами выбивали через суд.

…Лис возник в моей жизни на следующий день после отцовского отъезда. Он тормознул меня на улице, возле школьной волейбольной коробки.

– Бери, – сказал он, протягивая свою сумку.

Растерявшийся, хлопающий ресницами, я взял её.

– Теперь ты мой раб.

Передо мной, романтичным и добрым мальчиком, всегда уклоняющимся от конфликтов, стоял самый страшный гопник нашей школы. Я не знал, как себя вести с ним. Поговаривали, что он водит дружбу с бандюками, и единственное, что у меня получилось, это пробормотать:

– Я… не раб.

Прозвучало, наверное, крайне неубедительно.

Сплюнув сквозь зубы, Лис подпрыгнул и махнул ногой. Он ударил меня носком кроссовки в подбородок, и я упал, больно ударившись затылком о борт волейбольной коробки. Кровь из носа, слёзы из глаз от дикой обиды. Сполз я по борту на землю, утонув в хоровом хохоте, ведь Лис никогда не ходил один. Его постоянно окружали подонки типа него или желавшие стать таковыми. Они смеялись, тыча в меня пальцами. Мои слёзы, сопли и кровь смешили их больше, чем популярные в те годы «Титаны реслинга на ТНТ». Помните такую передачу? На арену выходили огромные американские шкафы и долбили друг друга почём зря, а озвучивал всё это дело Коля Фоменко. «Посмотрите, какой подонок, – шутил экс-басист «Секрета», – подонок из подонков! Просто мразь!»

И Лис, и все они были именно мразью, подонками, а я… На роль титана я явно не тянул. И дело не в том, что их было много, а Лис был старше меня на три года. Просто я не мог ударить человека в лицо.

Они били меня легко. Больше даже не били, а так, куражились, ни синяков, ни царапин. Это позволяло не раскалываться перед мамой, держать всё в себе. Мама, впрочем, и не спрашивала, по уши погружённая в работу. Но когда на свою первую побывку приехал отец и спросил, заглянув в мои глаза: «Как дела, сынок?» – я не выдержал и всё ему рассказал, позорно разрыдавшись.

Отец грохнул кулаком по столу. Как есть, в зелёном камуфляже, напялив такую же, цвета хаки, кепку, пошёл отец со мной, со стволом на боку, скрипя голенищами высоких «гадов». Я впереди, он за мною. Будто бы под конвоем.

Когда Лис приблизился ко мне (он, по обыкновению, стоял со своим отребьем у волейбольной коробки), отец, явно для него неожиданно, возник из-за моей спины.

– Ты кто? – спросил он.

– Что? – не понял Лис.

Отец схватил его за волосы и резко ударил мордой о колено. Лис завизжал.

– Что вы делаете?!

– Запомни, – холодно произнёс отец, – ты – никто! Понял? Никто! Повтори!

– Я, – запричитал гопник, – я… я никто…

– Громче!

– Я – никто! – завопил он.

Отец достал из кобуры табельный «макаров», и лисовские ублюдки бросились врассыпную. Он оттащил Лиса в сторону и долго говорил ему что-то, тыча стволом в прыщавую морду. Когда отец убрал пистолет в кобуру, Лис рухнул перед ним на колени. Разговор окончен…

– Запомни, – сказал мне отец, – не нужно никого бояться. Старше, младше, ерунда. Назревает конфликт, бей первым. В лицо обязательно бей, это сразу разоружает.

Он сказал мне о том, что я должен записаться в секцию дзюдо, что у него есть хороший друг, тренер.

– Ты уже большой, – сказал отец, – ты должен уметь защитить себя и маму.

Я пообещал ему, что запишусь в секцию и, конечно же, стану сильным и смелым, чтобы суметь защитить себя и маму. Отец уехал, заверив, что вернётся через полгода.

Я не сдержал своего слова. Уверенный, что Лис никогда больше не подойдёт ко мне, я продолжил заниматься тем, что мне нравилось: читать книжки, смотреть фильмы и резаться в компьютерные игры.

До сих пор не могу простить себе этого. До сих пор мне кажется, что, сдержи я тогда своё слово, с отцовским обещанием вышло бы так, как должно.

Телеграмму мы увидели в девяносто девятом, после майских праздников. Её принёс пузатый полковник. Вид у него был виноватый.

– Здравствуйте, – сказал полковник, – я из штаба.

В глаза нам с мамой он старался не смотреть. Присел на табурет, отхлебнул из чашки чай и, уставившись в пол, стал сбивчиво и нудно бубнить о Родине, бандитах и террористах.

– У террористов нет национальности, – зачем-то пару раз повторил полковник.

…Отец подорвался на мине. Они ехали втроём в «уазике», подорвались и погибли.

Весь мир сопереживал нам, так мне казалось. Соседи предлагали помощь. Сыпались телеграммы от родственников со всех концов страны. От них же приходили денежные переводы. Даже УВД выделило нам какие-то деньги, пообещало зачислить меня в ведомственный вуз. И лишь один человек воспринял эту новость с радостью. Подонок, которого я решил убить.

– Вот оно как получается! – завидев меня, резвился Лис. – Был пацан, и нет пацана! Шамиль Басаев – форева! Аллах акбар!

Он не бил меня. Видимо, эффект от соприкосновения с отцовским коленом надолго застрял в его памяти. Но этот «Шамиль Басаев», этот «пацан» были обиднее самого сильного пинка. Именно в тот день я твёрдо решил, что стану ментом. Так, понял я, убить будет проще. Задержание, попытка к бегству, мало ли что? Ты убьёшь, и тебе ничего не будет.

…Я учился в академии. До меня доходили слухи. Лис, в недавнем прошлом участник одной из местных ОПГ, погрузился в буржуазные меха. Да-да, пока ваш покорный слуга грыз гранит немудрёной ментовской науки, Лис с кем-то на пару открыл меховой салон. О чём это могло говорить? О том, что всеми правдами и неправдами я должен был залезть в отдел по борьбе с организованной преступностью. Или в БЭП. Но мне не повезло. Для попадания в БЭП не было ни денег, ни связей. А для противодействия матёрому бандитизму отсутствовал опыт. Так посчитали кадры и бросили меня в угрозыск, на борьбу с наркотой.

Гнев разрывал меня. Барыги и наркоманы, засады и задержания, шприцы, жгуты, горы металлической посуды, коричневой изнутри. Всё это делало мою жизнь такой же грязной и беспросветной, растворяя в наркоманском вареве Великую Цель. Мне казалось, что Лис никогда не попадётся мне, нет у меня к нему оперативных подходов, не смогу я взять подонка по закону и кончить вопреки ему. Но это было не так. Три года, проведённые в уголовном розыске, сделали меня жёстче. Я окончательно превратился в мента. И подготовился к встрече. Ведь мысль, пусть такая раздражающая и паническая, она тоже материальна.

В тот день мы с парнями обкладывали барыгу-таджика. Барыгу звали Назим. Нам нужно было взять из-под него пару наркош, расколоть их и подослать к нему же, на закупку, с нашими краплёными купюрами.

Сделать это было сложно. Барыга жил в сталинском доме, двор коробкой, везде были его глаза. Одни таджики квартировали строго напротив и не отходили от окон, другие мели двор и тоже смотрели за тем, чтобы во дворе не произошло ничего подозрительного. Закручивание ласт наркоману у подъезда грозило полным провалом. При таком раскладе наркотики моментально смываются в унитаз, все вещдоки уничтожаются.

Три дня мы его пасли, этого Назима. И три дня у нас ничего не получалось. Была наколка на конкретных парней, постоянных его покупателей. Мы пробили этих парней, достали фото. Оба героинщики, судимые, наши клиенты. Но все эти три дня они почему-то не появлялись. Пасли подъезд попеременно. Когда была возможность, ходили парами. Сегодня была моя очередь.

Я сидел на скамеечке, поглядывая в сторону его подъезда из-под козырька линялой бейсболки. В одной руке у меня была бутылка пива, другой я обнимал девочку. Девочка была хорошенькая, студентка четвёртого курса, она пришла на практику в уголовный розыск. Начальство посадило её в мой кабинет, и я моментально ввёл девочку в курс дела: объяснил, чем мы занимаемся, показал, как выглядит героин, и ближе к восьми вечера трахнул. Естественно, в служебном кабинете.

– Классическая ситуация! – восторженно произнесла девочка, переводя дыхание и застёгивая пуговки своей рубашки.

– Ну да, – не стал возражать я.

Девочку звали Светой. Сидя на той скамейке, мы выглядели очень даже естественно. Прогуливающие занятия студенты, мать их так. Кто бежит за «Клинским»? Бездельники и тунеядцы. Ворчание проходящих мимо старух было нам только в плюс.

И тут к подъезду Назима подошёл он.

– Ты что? – удивилась Света, когда я встрепенулся и чуть подался вперёд. – Не тот же!

– Тот, милая, – сказал я, – именно тот.

– Но… фотография…

Я не слышал то, что она говорит. Я внимательно смотрел на Лиса. Сильно похудела эта мразь, ссутулилась, движения стали дёргаными. Он явно не походил на владельца мехового салона, но это был он. Его ломало.

Запищал домофон. Лис потянул дверь на себя, юркнул в подъезд.

Я убрал руку со Светиного плеча и попросил служебную мобилу.

– Лёша, он не похож ни на того, ни на другого! – заупрямилась она.

Тогда я не выдержал и рявкнул:

– Давай сюда телефон, дура!

Он выскочил из подъезда, затравленно озираясь и держа руки в карманах джинсовой куртки, засеменил в сторону арки. «Чёрная джинсовая куртка, коричневые брюки, синие кроссовки, рыжие волосы. Можно брать!» – быстро набрал я на аппарате и отправил сообщение на нужный номер.

Наши на двух автомобилях держали под контролем обе арки. Как я уже говорил, брать клиента во дворе означало немедленную нашу расшифровку. Лиса взяли сразу же, как только он выскочил из арки на улицу. С чеком героина в кармане куртки. На всякий случай в карман брюк пихнули ещё.

…Когда мы приехали в отдел и отправили его в камеру, шеф предложил бросить жребий. Раскалывать Лиса выпало мне.

– Справишься, – сказал шеф, – его давно уже ломает. Поплывёт, никуда не денется.

Я знал, что поплывёт, что после двух-трёх часов сидения он сам напросится на беседу, застучит кулаками в дверь. Мои коллеги ушли, девочку я отправил домой, невзирая на возражения (ни разу не присутствовала на допросе!), а сам сел у окна и закурил.

Главное, чтобы мой страх не передал привет из прошлого, подумал я, настроил себя на нужный лад и решительно снял трубку внутреннего телефона.

Лиса подняли ко мне, он сел на стул в углу кабинета, сжался, плечи его тряслись.

– Привет, – сказал я ему, – узнаёшь меня?

– Узнаю, – еле слышно ответил он.

– Как же ты дошёл до такой жизни, Лис? Я слышал, у тебя был меховой салон?

– Да, – согласился он отрешённо, – был. С бабой просто спутался. Торчала она. И я с ней заторчал…

Я швырнул ему пачку сигарет, как собаке швыряют кость. Не поймав (трудно ловить в наручниках), Лис поднял пачку с пола, преданно взглянув на меня. Да, он сильно изменился. Рыжий, всегда с хитрым прищуром, из-за чего ему и дали его погоняло, он уже не был похож на лису. Больше походил на собаку, забитую рыжую болонку, изгнанную хозяевами из дома, потерявшуюся в незнакомой бродячей жизни.

– Ты помнишь, как хотел сделать из меня раба, Лис?

Лис втянул голову в плечи, прикурил от моей зажигалки.

– Сейчас всё изменилось, верно?

– Верно, – согласился он, – я теперь стал твоим рабом. И я сделаю всё, что нужно тебе и твоим ментам. При одном условии…

– Рабы не выдвигают условий.

– Да, – кивнул он, – конечно. Я не то сказал… Просьба. Одна маленькая просьба…

Просьбу можно было и не озвучивать. Доза. Дать ему дозу. За неё он готов стать Джеймсом Бондом, служить верой и правдой органам внутренних дел, вынюхивая и сливая.

– Ты давно знаешь Назима?

– Давно.

– У него берёшь?

– У него.

Я протянул ему лист бумаги, дал авторучку и стал диктовать. Он писал быстро, не переспрашивая, повествуя о том, что ему, Денису Евгеньевичу Соколову, известен таджик Назим. Таджик Назим распространяет героин. И он, Денис Евгеньевич Соколов, горит желанием изобличить его, принять участие в проведении ОРМ «Проверочная закупка».

Я сидел на краю стола, диктовал текст и изучал изъятые у него вещи. Блокнот. Мобильник. Связка ключей. Упакованный в полиэтилен шприц. Бумажник из хорошей кожи, шибко потёртый бумажник. Мятый автобусный билет лежит в бумажнике, мелочь, фотография. С глянцевого прямоугольника размера 3×4 смотрела на меня девочка. Маленькая такая девочка, лет четырёх-пяти, бантики, улыбается.

– Это кто, Лис?

– Надя, – ответил он, оторвавшись от бумаги.

– Дочь твоя?

– Нет. Её. Привязался я к ней просто, люблю.

– Такой зверь, как ты, способен кого-то любить?

Лис опустил взгляд и тяжело вздохнул.

– На хрена вы колетесь тогда? Это же всё на её глазах происходит. О какой любви ты можешь говорить, Лис?

И тут у этого подонка дрогнул подбородок. Представляете? Эта мразь чуть не пустила слезу!

Он сказал, что они собираются бросать это дело. Что сожительница уже перекумарилась, и скоро перекумарится он. А кололись они всегда в другой комнате, и Надя ничего не видела.

Мне, менту, не впервой приходилось слушать эти наркоманские бредни. О, как часто я бывал в квартирах у таких типов! И видел этих решивших «завязать», полулежащих в креслах, невменяемых. Валяются на полу и журнальном столике наркоманские приблуды, дымятся окурки в пепельнице. И ходит по комнате маленькая девочка. Подходит девочка к маме, дёргает за руку.

– Мама!

А мама приоткрывает глаза, улыбается лениво и мычит что-то невразумительное. Мама недавно укололась. Тепло пошло по всему её телу. Мама отъехала…

Мне стало жаль его. Убогое, подумал я, никчёмное существо. Ты получил такой плевок судьбы, что уже не утереться. Или подыхать, или как-то выкарабкиваться из всего этого. Что тогда случилось со мной? Не знаю. Вы будете смеяться, наверное, но я в тот миг почувствовал себя едва не святым. Я захотел помочь ему. Да, помочь. Дошло до меня, что месть моя неактуальна, некому уже мстить, некого убивать. Отец мой, ведь он никогда не был злым человеком, он бы поддержал меня, обязательно поддержал…

Лис написал всё, что я продиктовал. Я пообещал ему: после того как возьмём Назима и над ним состоится суд, его, Лиса, мы дёргать не станем. Если он боится мести со стороны барыги или дурной молвы, я помогу ему, выведу на суд под псевдонимом. И – нарколог. Конечно же нарколог. Я сведу его с нормальным специалистом, не шарлатаном. Если, конечно, у него, у Лиса, действительно есть желание «завязать».

– У тебя же такая дочь, Лис, – сказал я, – как ты можешь портить ей жизнь?

Он сказал, что согласен на всё. Что придёт завтра, мы позвоним Назиму и забьём стрелку. И да, он настроен решительно, начнёт прямо сейчас, будет делать «лесенку», уменьшать дозу. Только было бы с чего уменьшать…

Я отдал ему пару «чеков» героина.

Уйдя, Лис оставил пачку сигарет на столе. В окно я увидел, как он вышел на крыльцо и обратился к дымящему постовому. Тот улыбнулся и протянул ему сигарету. Лис кивнул и улыбнулся в ответ. Но как-то гадко улыбнулся, как в тот самый день, когда впервые меня ударил.

Он не пришёл ко мне. И я подумал, что это странно. Какой смысл наркоману обманывать завербовавшего его мента? Где ещё он может поживиться бесплатной наркотой? Я звонил ему домой, но никто не отвечал. Лишь один раз трубку взяла какая-то женщина (видимо, его подруга) и громко разрыдалась.

А потом в мой кабинет зашёл шеф, протянул сводку происшествий за сутки.

– Возьми, – сказал он, – идиот!

Красным маркером был выделен текст о том, что Лис (Денис Евгеньевич Соколов) умер от передозировки. Лис умер от передозировки героином, который ему дал я! До вас дошло, доктор?

То, о чём мечтал мальчик, то, ради чего он стал ментом, свершилось! Помимо воли мента! Сам мент уже совсем не хотел этого!

Почему же так происходит, доктор? Почему происходит так, как мы не хотим? Или это проделки каких-то ментовских бесов, которым мы в своё время отдали души? И ничего уже от наших желаний не зависит? Кто объяснит мне это?! Какой, на хрен, психолог, психиатр или психоаналитик? Никто. Даже вы, светило психиатрии (или чего там?), бессильны в этом вопросе… Мусор внутри мусора. Просто так не разгребёшь, тем более – не разберёшься… Простите за лишний шум, доктор. И дайте, пожалуйста, ещё порошка. Того самого. Вчерашнего. Жёлтого. Без него, похоже, уже никак… Спасибо, доктор.

Сакко и Ванцетти

Это было что-то.

«Я развожу урку! Настоящего синего урку! Он сидит напротив, и мы болтаем как родные. А я его пишу. И не на диктофон пишу, украдкой из-под одеяла, а ручкой! В блокнот! Не скрываясь!»

Развалившись на гостиничной койке, Генка ликовал. Предрасположенность к профессии, призвание, Божий дар – теперь он узнал значение этих слов на собственном примере.

И всё же – по порядку.

В начале месяца Генка поступил в Омскую вышку. В Омскую высшую школу милиции, если точнее. Поступил и тут же загремел на курс молодого бойца, в специально оборудованный лагерь, далеко за городской чертой, на Черлакском тракте.

Началась новая жизнь. Распорядок дня уныл и предсказуем. Наряды, хозработы. Перловая каша с хеком. Поговаривали, что в кашу подмешивался бром.

– Бошаев, – чудил на строевой подготовке сержант Пупков, – ну как ты носок тянешь? Как ты к преступнику подходить-то будешь, Бошаев?

– А что, – истекая потом, дерзил Генка, – к преступнику нужно строевым шагом подходить, товарищ сержант?

И так каждый божий день, всё по команде. В семнадцать лет! В 1992 году, когда кругом демократия, когда всем везде пути открыты, делай что хочешь, он угодил в эту добровольную тюрьму!

Всё раздражало. А особенно раздражала утренняя команда «перессать». Ротой выбегали из казарменного барака, по холодку. Останавливались у небольшого перелеска. Команду озвучивал громким, мерзким голосом обнажённый по пояс старшина. Струи последовательно ударяли в траву. Над перелеском поднимались клубы пара. «Бегом, – орал старшина, – марш!» – и новобранцы, гремя сапогами, уносились дальше, к реке. Генка бежал и раздражённо думал, что ему снова не удалось выполнить команду в коллективном порыве, что хочется это сделать именно сейчас, да уже поздно, бежать ещё как минимум минут двадцать, и придётся терпеть. Он был неисправимый индивидуалист.

За две недели обучения Генка подустал от коллектива и всего коллективного. Он решил во что бы то ни стало взять увольнительную. Написал рапорт, указал «левый адрес». Не омич был Генка, родственников в Омске не имел, а без наличия таковых в город могли и не выпустить.

«Прошу предоставить мне увольнение с 14.09.1992 по 15.09.1992 с пребыванием у родственников по адресу г. Омск, ул. Сакко и Ванцетти, д. 8, кв. 33».

Название улицы Генка вытащил из глубин памяти. Кто такие эти Сакко и Ванцетти, он не знал. Помнил, что есть такая улица в его родном Тамбове, и уверен был почему-то, что здесь, в Омске, её быть не должно. А если это так, то поймать его на незнании того или иного дома, магазина, памятника будет проблематично.

– Сакко и Ванцетти? – искренне удивился майор Тюрин. – Что это? Кто?

Генке повезло, что его рапорт принял именно Тюрин. Среди всех курсовых офицеров он слыл наиболее тупым, и обвести его вокруг пальца считалось делом несложным. Соображал долго, слов знал мало, подбирал их с трудом.

– Где это? – нашёлся майор, наконец.

– На Сахалине.

«Сахалин», судя по рассказам омичей, было условным названием одного из самых окраинных районов города. Улиц там – не счесть. Как называются они, мало кто знает. Жители – сплошь безработные алкаши. Гетто.

– Странно, – задумчиво произнёс Тюрин, – семь лет там живу. А улицы такой не знаю… Ну, ладно, это самое… езжай!

Долго сохраняла Генкина память скрип перьевой ручки Тюрина о тетрадный листок. Ни грохот механизмов раздолбанного «ПАЗа», ни отборный, внятный мат сидевших рядом мужиков не могли заглушить эхо этого звука. Для Генки оно было навроде праздничного салюта. Победного салюта над тупостью Тюрина и над всесилием казарменного коллективизма.

…В Омске Генка был в полдень. С автовокзала рванул в центр, отстучал родителям телеграмму, пообедал в «Сибирских мантах». Он не случайно зашёл именно в это кафе. Огромные, дымящиеся манты будто открывали ему путь к таинствам Востока. Он ел эти слепленные бутонами пельмени и представлял себя Штирлицем в Харбине. Столь наглая привязка к былинному шпиону объяснялась просто. Находясь посреди всей этой непривычности: широченные проспекты, громадные серые «сталинки», бурлящий под мостом Иртыш (в Тамбове отсутствовал такой размах), Генка полагал себя кем-то инородно-внедрённым. Ну а Харбин… Эту ассоциативную цепь он разобрать по звеньям не мог. Разве что Азия да казахи, смахивающие на китайцев. Всё. Иных аналогий не напрашивалось.

Вдоволь побродив по городу, Генка зашёл в гостиницу. Электронное табло на стене показывало 18.31.

– Номера есть? – спросил он аккуратную тётушку-портье, кладя на стойку паспорт.

– Номеров нет.

Было только койко-место с подселением. И он согласился.

…Когда уркаганы впёрлись в номер, Генка, по совести говоря, струхнул. После всевозможных постирушек, ужина и просмотра ТВ он начал было засыпать и о том, что будет ночевать не один, позабыл напрочь. А они впёрлись. Резкие, нагловатые, крайне неприятные люди.

– Привет честной компании! – гаркнул с порога рыжий крепыш в бежевом плаще.

– Салют! – еле слышно, хриплым голосом поздоровался его спутник.

Он был худым и дёрганым, Генка окрестил его дистрофиком.

Рыжий представился:

– Слава!

Дистрофик молча кивнул.

Он был одет в чёрные джинсы и кожаную коричневую куртку, а лицо вытянутостью своей, пухлыми губами и выпученными глазами делало его похожим на рыбу.

– Пескарь! – отрекомендовал товарища Слава.

– Гена, – робко ответил Генка.

В руке у Пескаря был пакет. Из днища его торчала, как поначалу показалось Генке, трубка. Присмотревшись, Генка опознал в этой трубке ствол. По всей видимости, ствол обреза.

– Всё-всё-всё! – Пескарь был явно чем-то обеспокоен. – Без меня пока… Всё!

Нервно озираясь, он бросился в ванную и, щёлкнув шпингалетом, чем-то загремел.

Слава прошёл в комнату и снял с плеча небольшую спортивную сумку. Протяжно зажужжала молния, и он извлёк литровую бутылку водки, банку огурцов, шпроты, половинку чёрного хлеба и батончик «Сникерса». Всё это Слава компактно разместил на журнальном столике рядом с Генкиной кроватью. Когда он выкладывал снедь, Генка заметил на его пальцах синие наколки в виде перстней.

«Это тебе не Тюрин, – подумал он раздражённо, – Сакко и Ванцетти, блин… Сходил в увольнение? Развеялся?»

Слава разлил в стаканы граммов по сто пятьдесят и предложил выпить за знакомство. Махом опрокинув в себя налитое, Генка даже не почувствовал – водка это была или вода. О закуске забыл. Делать лишние движения побоялся.

– О-о-о, – подмигнул ему Слава, – молодца! Как насчёт повторить, Гендос?

– Нормально…

Слава разлил, и они снова выпили.

– Закусывай давай, – великодушно предложил уголовник, – или ты после второй не закусываешь?

Генка хотел что-то ответить, но вместо ответа икнул, и это крайне рассмешило Славу. Он хохотал минуты две, тыча в Генку пальцем и демонстрируя полную пасть железных зубов. Генке ничего не оставалось, как глуповато улыбаться.

«Не молчи, как баран, – приказал он себе, – налаживай контакт, придурок!».

– А вы чем занимаетесь, Слав? – вырвалось у него неожиданно.

Слава снова расхохотался и ударил себя по коленям.

– А что? Не видно?!

Не в силах освободиться от своей идиотской улыбки, Генка неопределённо повёл бровями. Ну, да, мол. Наверное, видно.

Отсмеявшись, Слава открыл шпроты.

– Ты-то сам кто? Студент? На кого учишься?

– На журналиста, – неуверенно брякнул Генка.

– Да ты чё?! – восторженно воскликнул Слава. – В натуре?!

Новоиспечённый журналист приободрился, почувствовав, что своим ответом попал в «десятку» и шансы наладить контакт существенно возросли.

– В натуре! – уверенно ответил он.

Слава протянул руку.

– Уважение, брат!

Обменявшись рукопожатиями, они вновь осушили стаканы (Слава провозгласил тост за журналистику). На этот раз Генка настолько обнаглел, что залез пальцами в банку, вытащил солёный огурец и съел его. А потом ещё откусил «Сникерс». И всё это было проделано с достоинством, как показалось Генке, вальяжно.

В комнату ввалился Пескарь. Вид у него был сонный, но довольный. В руке Пескарь держал обрез.

– Всё в норме, братва! – сообщил он.

– Волыну куда-нибудь положи, – посоветовал ему Слава.

– Ладно, ладно…

Обрез грохнулся на пол. Пескарь опустился на койку рядом с другом.

– Ширнулся? – спросил его Слава.

– Ага, – довольно ответил тот и, поочерёдно задирая штанины, принялся чесать то одну ногу, то другую.

В Тамбове Генка никогда не встречал наркоманов. Слышал о них многое, но не встречал. У него был один увлекающийся знакомый – Коля Филин, однако Коля не кололся. Он баловался травкой. И, накурившись, дико ржал.

Поглядывая на Пескаря, Генка тоже ожидал увидеть нечто подобное, но тот смеяться даже не собирался. Начесавшись вволю, он откинулся к стене и закрыл глаза. «Они спят» – прочёл на его веках Генка.

Слава, не обращая на друга ни малейшего внимания, продолжил прерванную беседу.

– Я журналистов уважаю, – говорил он, – вот написал бы ты про меня очерк какой-нибудь, а? О жизни моей бедовой, о подвигах моих… Без фамилии, конечно. Славик – и шабаш…

Генке понравился такой поворот. Он незамедлительно полез в карман своей джинсовки, вытащил ручку и блокнот.

– Легко! – сказал он.

Заглотив очередную водочную дозу, собеседник шумно выдохнул и поставил стакан на стол. Начал рассказывать.

Он поведал о первой любви, первом суде и первой отсидке. Постепенно входя в роль журналиста, Генка задавал уточняющие вопросы, внимательно глядя интервьюируемому в глаза. Слава задумывался, делал паузы, неспешно жестикулировал, наверняка представляя себя солидным гостем в телестудии. Иногда, перед началом фразы, он произносил «э-э-э».

Генка писал много, размашисто. Но страницы в блокноте стали заканчиваться довольно быстро, и ему пришлось мельчить, записывать тезисно. Впереди должно быть что-то более интересное, чувствовал Генка.

– …В восемьдесят четвёртом меня нелёгкая в Узбекистан занесла, – оживлённо повествовал Слава, – чего я там только не увидел, братан! Баи в глухих сёлах целыми полями мак выращивали. Опий из него – на месте. К ним на машинах приезжали, покупали, потом уже наркота в розницу шла. А однажды, бродяга знакомый рассказывал, решили власти вертолёты туда пустить, на парочку плантаций химикаты скинуть! Так баи, знаешь, что учудили? За «калаши» взялись и по вертолётам шмалять начали…

Слава сунул в зубы «Приму» и закурил, наполняя комнату едким, отвратительным запахом.

– Я туда, так сказать, на стажировку поехал. В Ташкент. Карманником мечтал стать, ага. Обучился этому делу вроде, «мойка»[2] у меня была путёвая. Ну чё, маршруты транспортные изучил, всё как положено. Выбрал денёк зарплатный, фифочку одну заприметил – и в трамвай, за ней. Стою себе, тихонечко сумочку подрезаю. И тут…

Славино лицо исказила гримаса отчаяния.

– Водила, сука… Затормозил резко, народ падать стал. Ну, а я «мойкой» этой бабе по ноге прямо, в кровь. Она – орать… Взяли… Следствие, суд, пять лет строгача… Не вышло из меня карманника, короче… По разбойному делу пришлось пойти. С Пескариком связался…

Он легко пнул друга в лодыжку. Друг вздрогнул и открыл глаза.

– Как ты?

– Нормалёк, – ответил Пескарь.

– Выпьешь?

– Не. На балкон пойду. Воздухом подышу.

– Ну иди. Подыши.

Слава проводил его взглядом, наполнил ёмкости водкой.

– Пескарик у нас – о-го-го! Бывший липецкий авторитет! Он у них там чуть ли не первым тему с рэкетом замутил. Жёсткий дядя…

– Кто? Пескарь? – удивился Генка.

– Ну-у. Это он с виду – рахит, а разозлится – всё! Труба дело! Недавно в Питере, в ресторане, наехал на нас фраер один, так он его цепярой удавил! Его же цепярой, прикинь? Обмотал вокруг шеи, и, – Слава затянул воображаемый узел, – удавил… Не любит, когда не по понятиям. На зоне его, знаешь, как уважают? Короновать его даже хотели…

Генка не поверил своим ушам. Это было слишком. Отмороженность – ладно, допустим. Но, что касается остального – нет. Пескарь, по его представлениям, на роль вора в законе совсем не годился. Вор, думал Генка, он такой – солидный, пузатый, в чёрном костюме, перстни на пальцах. А Пескарь? Они – спят! Конченый доходяга…

– …Пескарь, – Слава покачал головой, – не согласился. По понятиям ведь как? Если ты вор, значит, семьи иметь права не имеешь, жить должен скромно. А этого уже нет! По херу теперь понятия! У воров – и жёны, и любовницы, и дворцы с павлинами. Пескарь этого не приветствует, как в прошлом веке живёт. – Он ухмыльнулся. – «Не смогу я, – сказал, – вором быть. У меня семья, я роскошь люблю». Чё смотришь? Была у него роскошь, была. Тачки, квартиры… Проколол всё… «Крыши» из-под него ушли, потом жена бросила, вот мы с ним по городам и гастролируем. То хату где-нибудь выставим, то магазин ломанём… Ну, давай, Гендос. За нормальных парней!

Выпили. Слава закусил хлебом.

– Ладно, – подытожил он, – отдохнуть пора. Дельце одно нужно завтра обстряпать и на дно залечь. А то чересчур мы шурудим последнее время.

– Дело-то хоть толковое? – как можно безразличнее, для пущей естественности зевнув, спросил Генка.

– Толковое. Барыга шубы на рынке продаёт. Денег – до херища! Возьмём с него долю малую и разбежимся.

Слава хлопнул ладонью по выключателю, завалился на кровать, ткнул носком ботинка в красную кнопку телевизора.

На экране появились поле, трактор и Борис Николаевич Ельцин в окружении крестьян. Президент держал в ладони картофелину и восхвалял её.

– Наш, – скрежетал президент, – картофель… Его, когда сваришь… попробовать приятно… А их, европейский, понимаешь, ешь, он как из пластмассы…

«Завтра, – подумал Генка, – будет понедельник. Явлюсь в управление. Напишу рапорт. Может, мы возьмём их прямо здесь, тёпленькими. Предотвращение тяжкого преступления, два гастролёра-рецидивиста. Я даже знаю, как назовут эту операцию. Её назовут «Сакко и Ванцетти»!».

Слава начал подхрапывать. Генка растянулся на кровати, зажмурился, и всё куда-то полетело. Какие-то искры, круги. Четыре стакана, один по сто пятьдесят, три – по сто. Фактически без закуски.

Генка попытался заснуть, но не смог, мутило. И тогда он открыл глаза. Он увидел, что комната залита лунным светом. Ему показалось это восхитительным. Комната стала неожиданно длинной, будто уходила в ночное небо. Захотелось встать и пройти по этой лунной дорожке. Кого он там встретит, интересно? Вдруг, он встретит там Бога?

Словно приглашая Генку в путь, открылась балконная дверь. Он даже приподнялся на локте, но Бог не предстал перед его взором. Скорее, наоборот – Генка увидал дьявола. Или его подручного. В проёме появился Пескарь.

Несостоявшийся вор в законе, он стоял крепко, не шатаясь, заслоняя собой лунный свет.

– Слышь, – прохрипел он, – журналист! А чья это рубаха ментовская на балконе висит?

…Генка никогда не забудет этой истории. Именно благодаря ей он презрел ментовские погоны и сделался известным журналистом.

Практикант

1

Климов тушит окурок в пепельнице. Пепельница у него коричневая, в виде башмачка. С надписью «Ессентуки, 1974» на боку.

– Лупить их надо, вот и вся тактика, – говорит он.

Коля молчит. Парень воспитанный, он знает: когда ты в гостях, хозяину перечить неприлично.

Климов здесь действительно хозяин. Старший оперуполномоченный уголовного розыска Климов. Мужчина чуть за тридцать с бритым затылком и мордой бульдога, он облачён в слаксы и рубаху с короткими рукавами. Коля заметил, что все опера райотдела одеваются так, будто это не райотдел, а инкубатор.

Климов делит кабинет с казахом Жангали. Казах Жангали тоже опер. Но не старший. У Жангали доброе лицо. Он относится к напарнику с истинно восточным почтением и понимает его с полуслова. Климов называет его Жан. Иногда – Жанчик.

– Дай-ка эту тряхомудию, Жанчик.

Казах протягивает напарнику пакетик «юппи», церемониально наклоняя голову. Климов отрезает край пакетика ножницами и высыпает порошок в гранёный стакан. Вода окрашивается в жёлтый цвет.

– А если вы сюсюкаться с ними будете, – продолжает свою лекцию Климов, – тип их темперамента определять, – отхлёбывает он приготовленное пойло, – не успеете ни хера, в глухарях зарастёте. Здесь – райотдел, конвейер. Некогда в пинкертонов играть… Понятно вам это, товарищи слушатели омской высшей школы милиции?

– Так точно! – рявкает из своего угла Першин.

Першин – Колин напарник по стажировке. По твёрдому Колиному убеждению, Першин – дебил. Ну, или полудебил. Поговорить с ним совершенно не о чем. Даже совместно помолчать стрёмно.

Першин, или Першинг, как его называют однокашники, приехал в Омск из Кемерова. Его жизненные интересы – поспать и выжрать.

Когда Першин устаёт от бухалова и сна, он идёт в спортзал и долбит грушу.

– В розыск я не хочу, – честно признаётся он, – суд, прокуратура – туда надо… Или – в ГАИ! Гаишники всегда при бабках!

Логика присутствует в словах Першинга. Но всё равно Першинг – дебил. Какого чёрта их отправили на практику вместе?

Коля – ленинградец. Он слушает Гребенщикова, читает книги и играет в футбол. Он может говорить голосами разных политических деятелей. Горби, Ельцин, Ильича и Сталина, – текст лепит на ходу, получается смешно.

Учиться Коле тоже интересно. Криминалистика – ядро притяжения его ученических устремлений. Тактика допроса, очной ставки – все криминалистические премудрости Коля впитывает в себя как губка. Он очень хочет стать хорошим опером или следователем. Поэтому проповеди Климова воспринимаются им как чистой воды дилетантство, тупой бычий подход.

По Климову выходит, что преступление можно раскрыть быстро, не выходя из кабинета. Дал в зубы, и тебе всё рассказали.

Коля с этим не согласен.

Плох тот опер, который добывает признание кулаками. Этому их учит преподаватель по криминалистике Хабаров – солидный мужчина, отслуживший в уголовном розыске и БХСС лет двадцать, не меньше. Хабаров больше чем опер. У него классический типаж разведчика. Он носит затемнённые очки и курит «Mallboro». Его форма всегда тщательно выглажена. Его словам Коля верит куда больше, чем проповедям Климова – упыря в мятых слаксах и рубахе с застиранным воротником.

А вот Першин слушает Климова с упоением. Глядя на него, можно подумать, что он изменил своим приоритетам, что ГАИ Першингу уже неинтересна.

– Так что будем переучиваться, – подытоживает Климов.

Он подмигивает казаху Жану, и Жан, сложив ладони рупором, орёт:

– Соколов! Эгей!

Прямо как чабан, думается Коле.

Соколов заходит в кабинет робко, озираясь. Бланш под глазом, немытые волосы-сосульки, мятый костюм. Явно не интеллигент, он напялил его на всякий случай, надеясь, что это будет расценено как уважение к власти.

– Догадываешься, зачем вызвали? – спрашивает его Климов, жестом предлагая сесть.

Соколов пожимает плечами, присаживается.

– Какой недогадливый, – ухмыляется опер, – ну ничего. Поможем.

Он берёт со стола исписанный лист бумаги и начинает декламировать:

– Прошу привлечь к уголовной ответственности Соколова Артёма, который, в ходе распития спиртных напитков в моей квартире, тайно похитил видеомагнитофон, причинив мне значительный материальный ущерб… Губкина Л. А…

Соколов разводит руками:

– Не брал я никакого видеомагнитофона…

– Правда?

– Правда.

– Слышь! – начинает злиться Климов. – Вы у Любки всю ночь пили… Ты ушёл последним! Какие еще могут быть варианты?

– Ну да… Люба уснула. Я ушёл… Там дверь, по-моему, открытой осталась…

Коля внимательно смотрит на Соколова. Пока ему непонятно – правда ли это или заготовка, алиби.

– Вот как? – Климов подходит к визитёру вплотную и неожиданно отвешивает ему крепкий подзатыльник.

Содрогнувшись всем телом, визитёр испуганно втягивает голову в плечи.

– Сейчас с тобой поговорят мои младшие братья. Прежде чем им врать, я советую подумать.

Произнеся эту пошлейшую киношную тираду, Климов выходит в коридор. На пост заступает казах Жан.

– Будешь говорить правду?

– Я правду говорю… Не брал я никакого видеомагнитофона…

Жан задумчиво чешет затылок.

– Встань, – приказывает он.

Соколов встаёт.

– Подойди к сейфу.

Соколов выполняет приказ.

Жан хмурит брови, и выражение его лица меняется. Добродушная физиономия чабана превращается в свирепый лик кочевника.

– Гоу-ух, – шипит он, сжимая пальцы правой руки в кулак.

Его прямой удар сопровождается резким выдохом в нос. Кулак пробивает грудину русского забулдыги, и тот начинает хватать ртом воздух, вытаращив глаза.

– Ну?

Не закрывая рта, Соколов отрицательно мотает головой.

Жан изумлён.

– Ты охренел?

Соколов молчит. Наверное, ему не хватает кислорода. А может быть, он просто не знает ответа на этот вопрос.

Жан открывает шкаф и достаёт деревянную вешалку.

– Не знал, что ты такой плохой человек! – говорит он. – Раздевайся!

– Зачем? – удивляется Соколов.

– Раздевайся! – верещит Жан.

Соколов поспешно снимает пиджак, расстёгивает пуговицы рубашки и стягивает её тоже.

Жан бьёт Соколова вешалкой по ключице, плечам, голове. Жертва беспредела пытается защитить голову руками, и Жан долбит по рукам. Сжав вешалку своими пальцами-сардельками, он наносит штыковые удары в забулдыжью грудь. Жертва падает на колени и тут же получает удар носком ботинка в лицо.

– Встать! – орёт завалившемуся на бок Соколову взбесившийся казах, а взбешён он основательно. До такой степени, что забыл главную заповедь костолома – не оставлять следов от побоев.

– Швабру видишь? – горланит он, тыча пальцем в угол кабинета рядом со шкафом. – Знаешь что я сейчас сделаю?

Однако раскрыть своё намерение он не успевает: заглушая его вокал, звонит телефон.

– Буртаев слушает! – деловым тоном произносит он в трубку. – Ага… Есть, Сергей Иванович, сейчас…

Он роется в бумагах, хватает какую-то папку и, проверив содержимое, выходит из кабинета.

– Поработайте с ним, – бросает он парням напоследок.

Парни переглядываются. Коля делает это машинально, Першинг – умышленно. Он смотрит испытующе, как бы пробивает Колю на «слабо», и Коля злится. Он решает, что займётся Соколовым сам, покажет этому идиоту Першингу, как правильно работать с задержанным.

Приблизившись к Соколову, Коля достаёт пачку сигарет и протягивает ему.

– Артём, напрасно вы молчите, – говорит он спокойно, вкрадчиво, – мы знаем больше, чем вам кажется. Проще сесть и написать явку с повинной, Артём.

Он сразу же подмечает за собой ошибку. К таким, как Соколов, не нужно обращаться на «вы». Они не ценят этого, им чужда какая-либо интеллигентность. Возможно, их даже это настораживает, вызывает недоверие. Но переходить с «вы» на «ты» уже не с руки.

– Возьмите сигарету.

Нижняя губа Соколова разбита. Лицо его в крови. Плечи, грудь, живот – в царапинах и кровоподтёках. Упираясь спиной в сейф, он с ненавистью смотрит на Колю.

– Пошёл ты, – говорит он, – салага…

Першинга поражает припадок хохота. Он ржёт, ударяя себя ладонями по коленям.

Такого ответа Коля не ожидал. Ему казалось, что бедолага достанет из пачки дрожащими пальцами сигарету. Он, конечно, не заплачет, как физик Рунге в «Семнадцати мгновениях весны», но адекватно оценит эту Колину мягкость. И начнёт говорить, прекратив уходить в этот тупик из слов «не брал я никакого видеомагнитофона». А когда разговор начинается более-менее полноценный, появляется шанс если не получить признание, то поймать оппонента на каких-либо противоречиях. Так их учил криминалист Хабаров.

Однако этого не произошло. И что делать в этой ситуации дальше, Коля, убей бог, не знает.

– Тактика допроса! – продолжает угорать Першинг.

Соколов презрительно смотрит на Колю и кривит губы, пытаясь изобразить улыбку. Коля читает в его глазах три слова: «Ты не сможешь».

Господи, внезапно доходит до Коли, да эти двое, они же – одно. Два быдла, признающие силу. Исключительно силу, и ничего больше.

А ещё ему представляется, как Першинг стоит в институтской курилке и рассказывает одногруппникам про то, что он, Коля, меньжанул. Что никакой он, на хрен, не опер, а гольный теоретик, только и всего.

Ослеплённый, оглушённый, раздавленный своим гневом, он бьёт Соколова в область селезёнки. Тот охает и сгибается пополам, схватившись за живот.

– Продолжай, – говорит Коля Першингу.

– Легко, – отвечает Першинг.

Словно кузнечик, он подпрыгивает к Соколову и растопыривает пальцы.

– Ну чё? – ехидничает он, приподнимая подбородок Соколова. – Поехали?

– Дайте… мне… подумать, – хрипит Соколов.

– Поздно думать, мудило…

Першин принимает стойку и, слегка подпрыгивая, начинает боксировать. Сначала он бьёт Соколова легко, еле касаясь, затем удары наносятся сильнее, а потом Першинг изображает корявый пируэт и двигает ему в челюсть ногой, с разворота.

Неужели прав Климов? Неужели нельзя по-другому? Так, как учил Хабаров, солидный представительный профессионал в дымчатых очках?

Климов, лёгок на помине, распахивает дверь пинком. В руке его пакет с продуктами.

– Ну? – спрашивает он. – Есть результаты, работнички?

Першинг потирает кулак.

– Нету пока.

– Нету, – передразнивает его Климов, – давайте прервёмся, пожрём. Присаживайся, Соколов! Жрать хочешь?

Соколов садится на стул. Он смотрит на Климова с уважением. Как на спасителя смотрит на Климова Соколов, понимает Коля. Дебил! Соколов! Ну, почему ты такой дебил?

– Не хочешь, как хочешь. – Опер достает из пакета хлеб и колбасу. – Порежь, – говорит Коле, – нож в тумбочке возьми. А ты, – велит он Першину, – вскипяти воды и завари чаю!

Климов закуривает и откидывается на спинку стула.

– Короче, Соколов, – к потолку поднимаются кольца дыма, опер, чуть смыкая-размыкая губы, становится похожим на карася, – мне нравится, как ты держишься. Молодец… Я вот сходил на улицу, проветрился и подумал: а может… забудем об этом магнитофоне?

– Чего? – удивлённо хрипит Соколов.

– Ничего… Ты безработный?

– Да…

– Могу устроить. Бабки будут, стаж. Догадываешься, о чём я говорю? Помощники мне нужны! А то у вас в районе чёрт знает что творится. Скоро из гранатомётов шмалять начнут.

– Но я же…

– Да не бзди! В чеченскую банду внедрять не буду. Так, подсветишь кое-что…

Соколов кивает.

Коля понимает, что он созрел и согласится на всё, что угодно, лишь бы поскорее выбраться отсюда. Удивительно другое – почему Климов не стал его дожимать?

– Ну и ладненько, – говорит опер великодушно, – вали домой. Завтра придёшь в девять, оформим бумаги…

Соколов поднимает с пола грязную, мятую рубаху и надевает её. Берёт в руки пиджак. Опустив голову, хрипя и шаркая, он покидает кабинет.

Климов сгребает на угол стола бумаги и принимает у Коли порезанную колбасу.

– Неувязочка вышла, – сообщает он, – встретил в дежурке опера из линейного отдела. Он эту Любку на вокзале с мафоном принял. Стояла пьяная, продавала… Вы налетайте, хлопцы, что стоите?

2

Коля пришёл в общагу около девяти вечера и сразу же лёг.

В полудрёме ему снова вспомнились слова Хабарова. На этот раз другие слова. Хабаров говорил о коллективе как о главной составляющей работы в уголовном розыске. Там всё делается коллективно: раскрываются преступления, пьётся водка, кадрятся бабы, говорил он.

«Не факт, что вам сразу понравятся ваши коллеги, – предупреждал Хабаров, – вхождение в коллектив – штука тяжёлая, тем более – в такой коллектив. Но вы должны сделать так, чтобы коллеги вам понравились. И вы им тоже. Поначалу будет тяжело, морально тяжело, неуютно. Потом вы привыкнете. Человек вне коллектива в розыске обречён на поражение».

Коля не мог себе представить, как это так, он будет пить с этими Климовым, Жаном, Першингом? Пить, дружить и становиться таким же деградантом? Ну уж нет… Засыпая, он умолял судьбу помочь изменить хоть что-то. Перевестись в другой отдел, заболеть – всё, что угодно, только бы не видеть этих рож и не чувствовать себя так же паршиво, как в тот день, в день Соколова.

И судьба подала ему знак. На следующий день Соколов не явился ни в девять, ни в десять. Климов отправил их за ним.

Хрен вы его получите! – решил Коля. И меня тоже – хрен!

Он скажет Першингу ждать у подъезда. А сам поднимется к Соколову. Першинг согласится, ему по барабану. А Соколову он скажет, чтобы тот валил куда-нибудь из города и не появлялся недели две-три. За это время Климов, с его текучкой, о нем позабудет.

– Вы к кому, молодые люди?

Бабки – вечные обитательницы околоподъездных лавок, сканируют их взглядами по вертикали и горизонтали.

– Соколов Артём здесь живёт? – осведомляется Коля.

– Жил, милки, – говорит первая бабка.

– Отмучился, – уточняет вторая.

– Минут сорок как в морг увезли, – дополняет третья.

Коля смотрит на Першина. Тот отводит взгляд в сторону и тихонько свистит. Коле хочется удавить Першинга прямо здесь, у подъезда.

Это они его били, пытается успокоить себя Коля, эти гестаповцы, уроды, они долбили его как грушу. А он ударил его всего один раз! Так, слабовато…

– А что случилось? Что домашние говорят?

Единственная цель его вопроса, глупая цель, в высшей степени глупая и циничная – убедиться, что смерть не связана с их вчерашней встречей.

– Какие домашние? Один он жил, бедный. Жена была, ушла… Вчера под вечер чуть ли не на карачках приполз, – крестится первая бабка.

– Да, – качает головой вторая, – говорила ж я ему… Опять надрался, как свинтус, вот и получил от дружков своих, уголовников…

– Не был он пьяным, Елена Ивановна! – парирует третья бабка. – Не пахло от него!

– Был, не был, это уже без разницы…

Бабки синхронно вздыхают.

– Вы из милиции, поди?

– Из милиции! – неожиданно встревает Першинг.

– А-а-а, участковый-то был уже… Походил, походил и ушёл…

– Вы уж найдите их, сынки… А то что ж это делается? Что за время такое настало сволочное?

– Найдут они… Ага… Они ж молодые, Степановна, посмотри… Самих убить могут…

Коля и Першинг разворачивают оглобли. Бабки говорят что-то ещё. До Коли долетают отдельные слова, обрывки фраз. «Сталина на них нет…», «…суки…», «…пропил страну Борька…», «…в наше время». Всё это влетает в одно Колино ухо и вылетает в другое. Лишь одна фраза не может покинуть его мозг, цепляясь всеми изгибами и впадинами за его извилины: «Дохтур сказал – похоже на разрыв селезёнки».

По Колиной спине струится пот. Он заливает поясницу. Разрыв селезёнки. Всего лишь один удар, рассеянно думает Коля, и разрыв селезёнки. Один мой удар. По одному человеку. Который жил один. И умер от одного удара в селезёнку.

Они выходят на оживлённый проспект. Яркое солнце сентября 1996 года ласкает лучами их лица. Бабье лето. По улице прошла парочка симпатичных девчушек. Совсем недавно ленинградец Коля обозвал бы их крестьянками. Потому что они говорят поло́жить, повешать и покласть. А сейчас он называет их девчушками. И Першинг называет их точно так же.

Яркий солнечный свет слепит глаза. Коля закрывает их и, спустя мгновение созерцания размытых красок, видит песочные часы. Их верхний резервуар пуст. Чья-то рука берёт часы и переворачивает. Тысячи песчинок отправляются в очередной миграционный путь…

Коля дёргает Першинга за рукав.

– Жека, – говорит он, – давай зайдём куда-нибудь, вмажем? Я угощаю… По-братски…

Любовь профессора А

В глубочайшей задумчивости брёл по коридору учебного корпуса Степан Васильевич Альбицкий. Начальник кафедры уголовного процесса, почётный работник Энского юридического института МВД, полковник милиции. На душе у него было погано. Мысль, коварная и мерзкая, словно змея, обвивала и жалила его душу. Это была мысль о том, что институт, которому он отдал больше двадцати лет своей жизни, окончательно скурвился.

Деградировало заведение, с сожалением констатировал профессор, блатата сплошная. В кого палку ни кинь – то сын начальника УВД, то племянник губернатора, то представителя президента внук.

Размышляя, Степан Васильевич отметил, что автоматом извратил идущее из глубины веков выражение. Куда палку ни кинь, а не в кого. Так обычно говорят. Но уличить себя в подспудном мужеложестве даже не подумал.

Да! – лютовал он в душе. Именно! Кинуть палку! Трахнуть! Оттарабасить! Ибо нельзя по-другому с этой сволотой! Не доходит!

Профессор ненавидел своих студентов: студенты презирали уголовный процесс. Им было откровенно наплевать и на принципы гуманизма с целесообразностью, и на презумпцию невиновности, и на пределы доказывания. Идиоты. Они даже не знали, кто такой Кони!

– Выдающийся русский адвокат, – переминался с ноги на ногу у доски вечный обитатель галёрки Пупков, – господин… э-э-э… Кони всегда, так сказать, выступал…

Степан Васильевич чуть не сломал себе тогда пальцы – настолько сильно он сжал в гневе кулаки.

– Пупков! – взревел он Тарзаном. – Кони никогда не был адвокатом!

Одногруппники ржали. Конечно, можно было подумать, что смеялись они над недалёким Пупковым. Но нет! Спроси любого из этих дикобразов, кто такой Кони, – и получишь аналогичный ответ. Или вообще не получишь. Следовательно, они ржали не над Пупковым. А над ним, профессором Альбицким. Над его праведным гневом. Над его любовью.

Степан Васильевич боролся с ними нещадно. Лупил двойками. Затаскивал в свой кабинет, набрасывая аркан пересдачи. Но всё было тщетно, причастность этих олухов к высшему свету делала их абсолютными негодяями. У Степана Васильевича опускались руки.

Все эти их смешочки, пустые взгляды на пересдаче. Как? Как можно вести себя таким вот образом в его кабинете? В этом храме уголовного процесса, где, подобно образам святых в церкви, со стен на тебя взирают лики Фойницкого и Строговича, Николюка и Руденко, Савицкого и Чельцова?[3] Это не укладывалось в его голове.

И тут – Кузнецов…

Он поднял руку на одном из семинаров, опередив Степана Васильевича. Тот даже не успел бросить взгляд в журнал, чтобы произвести очередную карательную операцию, наставив этому отребью колов и двоек.

– Прошу вас, – молвил Степан Васильевич.

И Кузнецов начал говорить.

Впервые такое наблюдал Степан Васильевич.

Казалось бы, сухой вопрос – ознакомление с материалами уголовного дела, всё предельно ясно, и говорить тут особо не о чем, но как блестяще разобрал его Кузнецов! Он уверенно увязал положения статьи с нормами Конституции. Смело разрушив её границы, вторгся на территорию международных конвенций, договоров и прочих нормативно-правовых актов. Привёл цитату из выступления Плевако. Упомянул законы Хаммурапи.

Кузнецов! Он не бубнил подобно троечнику и не заискивал перед преподавателем, как это делает какой-нибудь подлиза-отличник. Он – выступал.

Кузнецов! Он решительно перемещался вдоль доски. Правую руку держал в кармане брюк. Левой неспешно жестикулировал. Иногда он останавливался, и лицо его, бесстрашно обращённое к аудитории, застывало в блаженной улыбке. Потом он продолжал перемещения, и рука его то обращалась к небу, то к нему, Степану Васильевичу.

Кузнецов! Он ораторствовал минут десять. Финальная часть монолога произносилась с закрытыми глазами. Когда он закончил и глаза его открылись, Степан Васильевич поразился их красноте.

Это, понял он, от любви. Не иначе. Читал всю ночь. Не спал.

…Простой деревенский парень – брат лопаты, внук сохи – и откуда в нём взялось это? – недоумевал профессор.

На его кафедре служили восемь преподавателей. Капитаны и майоры, кандидаты и не очень, они знали предмет хорошо. Но любили ли они его так, как любил он? В этом Степан Васильевич сомневался. А вот в любви Кузнецова к Процессу он не сомневался нисколько.

Кузнецов не просто хороший ученик. Он – продолжатель моего дела. И я сделаю всё, чтобы помочь ему. Дам дорогу в мир науки. Сделаю его учёным. И когда-нибудь, когда я состарюсь и начну забывать номера статей, я вызову его и передам ключи от кафедры.

К такому заключению пришёл Степан Васильевич.

– Возьмите!

Кузнецов испуганно встрепенулся.

…Сегодня Степан Васильевич был ответственным по институту. А Кузнецов полировал задницей тумбочку дневального.

В задачу ответственного входило обойти посты и выявить возможные нарушения дисциплины. По уставу. А вне его, по собственному порыву, он просто хотел отнести Кузнецову бутылку напитка «Байкал». И что-нибудь съестное. И всё.

– Возьмите же! Ну?

Конечно, понял Степан Васильевич, неожиданность. К тому же я – ответственный, он – дневальный. Я – полковник, он – рядовой. Барьер.

Боже, боже. Как ему хотелось отбросить эти условности! Хлопнуть Кузнецова по плечу. Сказать: «Привет, коллега!» Но… Черт бы побрал эту солдафонщину…

– Как служба? – осведомился он.

– Ничего, товарищ полковник, – растерянно обронил Кузнецов, – в смысле…

– Во-первых, – как можно мягче произнёс Степан Васильевич, – не товарищ полковник, а Степан Васильевич. А во-вторых… Когда вас сменят, зайдите ко мне. Побеседуем о новом постановлении пленума Верховного суда. Договорились?

Кузнецов улыбнулся, прижимая к груди презентованный провиант.

– Договорились, Степан Васильевич.

– Вот и славно, – сказал профессор Альбицкий и, подмигнув Кузнецову, побрёл, уже в радостных чувствах, дальше.

А рядовой Кузнецов опустил пакет на пол, достал из ящика стола папиросу и, дождавшись, когда шаги профессора стихнут, продолжил набивать её анашой.

За глаза

Минувшим вечером майор не пил и чувствовал себя отлично. Утренняя пробежка – ясная голова. Отсутствие тумана в полушариях – гарантия молниеносного принятия правильных решений.

Он стоял на крыльце отдела, смоля «Кэмэл». Сигарета перекочевывала из одного угла рта в другой. Струи дыма, ускоряемые мощными выдохами, разбивались о козырёк здания с непривычной ещё народному взору вывеской – ПОЛИЦИЯ.

Майор наблюдал толпу цыган.

Старые и малые, человек семьдесят, не меньше, они шарахались по газону, размахивали руками, гомонили. Страшная нужда привела их сюда – нужда вызволения соплеменниц. Три цыганки умыкнули кошелёк у обычной тётки, когда та прогуливалась меж рыбных рядов. Ей повезло, этой тётке. Стоило обнаружить пропажу и завопить: «Обокрали!», как цыганкам преградил дорогу патруль.

Майор был рад такому улову. Он прекрасно знал, что с ним делать. Пусть кошелёк сброшен, пусть цыганки в отказе, но вот он – табор родимый, первым дал слабину. Притащились явно не для посмотреть. Решать вопрос притащились. Как минимум полтинничек снимет с них сегодня майор. А может, и сотенную.

От толпы отделились двое. Пузатые, рубахи навыпуск, спортивные брюки, усы, свисающие едва не до ключиц, золото на пальцах. Сашка и Яшка. Два брата. Два уважаемых рома, без пяти минут бароны, – майор узнал их сразу. Сашку в прошлом году он пытался забросить на нары за торговлю героином (не вышло, вину на себя взяла мамаша), Яшку хотел посадить за мошенничество – результат тот же (судимость обрела дочь).

Они пробубнили что-то на своём.

Сашка в приветствии снял бейсболку, Яшка приподнял замызганную соломенную шляпу. Поклонились. Нагрудные карманы рубах оттопырились под грузом беспорядочно напиханных купюр.

– Мы готовы к разговору, командир.

– Соточка, – отчеканил майор.

Цыгане тяжело вздохнули и стали неспешно подниматься по ступенькам. Сашка вошёл в отдел первым. При соприкосновении с полом шлёпанцы его несколько раз издали протяжный чавкающий звук. Яшка брёл бесшумно – был бос.

– Светлана Николаевна!

Тётка куковала в пустом кабинете для допроса задержанных. На голове – «химия». Физиономия гневно-красная, глаза навыкат, звериный оскал.

Майор предложил им побеседовать, сам же прошёл в кабинет напротив и присел на стул у окна, закинув ногу на ногу. Он всегда так поступал в подобных ситуациях – сводил оппонентов, когда страсти чуть угаснут, а сам уходил в сторону. Не хотел, чтобы фон юриспруденции затмевал лучи житейской мудрости, начинающие исходить от сторон.

– Сколько у тебя в кошельке было денег? – донеслось до него.

– А то вы не знаете!

– Не знаем. Откуда знать?

– Врёте вы! Знаете! Всё знаете!

– Зачем неправду говоришь? Бог тебя накажет за такое, женщина!

– А вас не накажет?

Майор сделал последнюю затяжку, вдавил окурок в пепельницу, приоткрыл форточку.

Цыгане уже не гомонили. Мужчины деловито шушукались, стоя у берёзы, цыганки и дети молча сидели на земле. Лишь один мальчуган лет шести-семи держался от сородичей особняком. Он бродил по свежевыкрашенному бордюру и плакал, утирая кулачком слёзы. Наверняка одна из томившихся в застенках цыганок приходилась ему матерью. Или сестрой. Так рассудил майор.

Сброд, сброд, сброд. Никогда он не испытывал сочувствия к этому грязному сброду. Одни рыскали по улицам в поисках лоха. Находили, клянчили деньги, дули в кулак – и лохи прощались с деньгами навсегда. Другие продавали наркоту. Третьи – воровали. Все сволочи. Ничего святого. И не из-за любви к своим девкам они притащились сюда. Потеряли ресурс, три боевые единицы. И теперь этот ресурс требовалось восполнить.

Что ж, разрешил про себя майор, восполняйте.

И пополняйте, скаламбурил он, имея в виду собственный бюджет.

Он отлично научился пополнять его за двадцать лет службы. Спокойно, самоуверенно, без лишних напрягов. Начал со «своих» адвокатов, что отстёгивали с клиента процент. После научился брать напрямую. Оброс связями, окреп. А потом, отслужив лет семь-восемь, внезапно осознал, что уже не ищет денег – деньги сами находят его.

Корил ли себя за это майор? Нет. Государство плевало на него, он плевал на государство. Он отчётливо помнил те времена, когда им, ментам, не выплачивали жалованье месяцами, словно работягам на заводе. Что же ему оставалось делать, живущему с молодой женой и малолетним ребёнком в общаге с обваливающимся потолком? Только мутить.

И он мутил.

Ради семьи, ради сына. Когда-то светловолосого мальчика с чистыми голубыми глазами, радующегося любой новой игрушке – да что там игрушке! Каждому папиному приходу с работы домой он радовался! Бежал, спотыкался, падал, но непременно добегал, обнимал и кричал: «Ура!» Папа – герой. Папа ловит бандитов. Поэтому папа редко бывает дома. И каждый папин приход для сына – праздник.

А сейчас? Девятнадцать лет – белый билет. Толстый и ленивый, как тюлень, джинсы-шаровары, словно наделано в них. Обозвал отца держимордой. Не понравилось ему, видите ли, как папа повёл себя за ужином, у телевизора. Навального окрестил проходимцем. Немцова – вором. Удальцова – недоделанным скинхедом. И тюлень не выдержал.

– А вы-то сами – кто?! – взвыл он. – Бессребреники? Ась?

От неожиданности, от этого ёрнического «ась» майор выронил вилку.

– Ой, – уже чуть тише продолжил сынуля, – извини! У вас же реформу сделали… Вам зарплату подняли… И вы теперь стали честными, все до одного… Держиморды, – с ненавистью заключил он, – держиморды вы и лицемеры!

Майор вспылил. Он стал метаться по кухне, плевать в раковину, материться. Не столько потребительское хамство разозлило его тогда (что же ты за счёт держиморды живёшь, сынок? как тебе хлеб его жрать не противно?), сколько слепота и глухота сына.

Едва ли не каждый вечер, сидя за ужином, в разговоре с женой майор последними словами костерил молодых бычков, появившихся в отделе после не очень внятных, но чрезвычайно суровых слов маленького и головастого президента о срочной необходимости реформы, чистки милицейских рядов.

Молодые, наглые, без тормозов, они заявились в отдел стадом. Начальник, замы, начальники отделений. Заявились и начали мутить так, как ему, майору, и не снилось.

Себя он, конечно, к ангелам не причислял. Брал. И временами брал лихо. Но одно дело – развести на бабки гламурную дуру, которую вытащили из клуба с порошком в сумочке, или окучить заворовавшегося чинушу среднего пошиба. И совсем другое – сливать информацию братве, выпускать пачками на волю отморозков, вымогать деньги у терпил, требовать калым с подчинённых.

А что до лицемерия, так их словесам могли бы позавидовать лучшие замполиты советской и ельцинской эпох. Настолько правильно звучали словеса на всевозможных совещаниях и планёрках, что майору казалось, будто не на совещании он сидит, а присутствует на службе в храме.

Нет. Он не желал примыкать к ним. Не хотел. Потому что противно, потому что устал постоянно подстраиваться под новую метлу, которая метёт всё более беспорядочно. Одного хотел майор – сорвать последний куш и свернуть на свою дорожку. Пенсионную. Всё.

При мысли о куше майор подался вперёд и посмотрел в сторону переговорщиков. Градус напряжённости за столом переговоров зашкаливал.

– Сколько ты хочешь? – агрессивно шипел Сашка.

Тётка смотрела на него так, будто лишилась не кошелька, а потеряла крупный, преуспевающий конезавод.

– Две тысячи! – твёрдо отвечала она.

– Не было там двух тысяч!

– А ты-то почём знаешь, сколько там было?

– Ты – злая женщина! Злая ты…

– Злая не злая, а деньги свои прошу! Не чужие!

– Как не стыдно тебе? Колом в горле эти деньги встанут! Ночью не проснёшься! Умрёшь!

Тётка с размаху ударила ладонью по столу и заголосила:

– Товарищ майор! Я требую…

– Тише! Замолчи! Бери! Бери, ненасытная!

По полированной столешнице одна за другой отправились к тётке четыре пятисотрублёвых купюры.

– И ещё полторы!

– Сколько?!

– Полторы тысячи кошелёк стоит! Новый!

– Да чтоб сдохла ты!

– Плюс две! За моральный ущерб!

– Ох, гореть тебе в аду, женщина…

Майор тихонько присвистнул.

«Прошу привлечь к ответственности, – всплыли в памяти каракули на заявлении, – лиц, укравших у меня восемьсот сорок три рубля».

…Когда он зашёл к ним, тётка удовлетворённо утрамбовывала деньги в бюстгальтер.

– Взаимные претензии имеются?

– Нет! – бодро ответствовала потерпевшая.

– Тогда все свободны.

Тётка вылетела пулей. Братья-цыгане, бормоча проклятия, начали выбираться из-за стола.

– Отпускай, Петро! – крикнул майор дежурному.

Сашка полез в карман за деньгами. Майор остановил его, указал пальцем вверх. Хрен знает, вдруг видео-жучков сюда напихали? На улице рассчитаемся. Сашка понимающие кивнул.

Лязгнули затворы камер.

Майор вышел на крыльцо последним.

Яркие цветастые юбки, серьги в ушах, ромалы высыпались к райотделовскому крыльцу, приветствуя освобождённых пленниц. Яшка покатился со ступеней в толпу, Сашка остался рядом, неся околесицу про то, как тяжело живётся цыганам в наши дни, не понимают их окружающие люди, и ещё про восьмерых внуков, которые, издеваясь над ним, постоянно прячутся в огороде, затерявшись среди обильно растущих подсолнухов.

У майора не было времени слушать его откровения. Он собрался было вытащить руку из кармана, чтобы приобнять Сашку и отвести в сторонку, но привычным, свободным движением сделать этого у него не получилось.

Рядом с майором стоял цыганёнок. Тот самый. Стоял, взявшись за рукав майоровой форменной рубахи, и смотрел в его лицо.

– Она больше не будет.

«Что за номер?» – опешил майор и подумал, что сейчас начнётся привычная для цыганской мелюзги процедура – попрошайничество.

Но мальчик не клянчил денег. К величайшему майора удивлению, он – благодарил.

– Правда не будет. Мы к бабке в Ростов уедем. Я в школу пойду, она – работать. Честно, дяденька…

Майору сделалось так странно, что показалось, будто стоит он здесь – бугай бугаём, высокий, мощный, как ледник, а от слов этих сейчас начнет таять и не станет его вовсе.

«Что ж ты смотришь на меня? – затосковал он. – Зачем? Или это штучки ваши цыганские – смотреть, смотреть, а потом взять и стырить что-нибудь?»

Захотелось вдруг, чтобы влез цыганёнок к нему в карман, а он перехватил бы его руку и отвесил смачный подзатыльник. А потом бы взял свою сотню да и ушёл восвояси.

Но нет. Майор видел, что мальчик говорит правду и ничего красть не собирается. Не было в этом взгляде ни вороватости, ни обмана. Он стоял сам по себе, белая ворона, безразличный участникам спектакля, каждый из которых знал свою роль назубок. Сколько их, таких, алчущих, повстречал в этих стенах майор! Потерпевшие, подследственные, свидетели, менты, адвокаты. Истеричные, лживые, продажные… Одно огромное стадо с локальными противоречиями внутри. И как же не похож на них этот пацан! Простой цыганёнок, до которого никому нет дела.

Майор смотрел в его глаза и видел надежду, целое море надежды, в котором его практичность и цинизм утопали без вариантов, а самого относило чёрт знает куда. Может быть, в книжное детство, населённое благородными индейцами, а может, и ближе, в молодость, когда он, выпускник вышки, стоял один против двух ножей в пьяной общаге и не помышлял о дарах.

Ты не хочешь быть стадом, майор, говорили ему эти глаза, так не будь им. Только по-настоящему не будь, по-честному, ладно?

Майор потрепал его вихрастые волосы, и губы паренька тронула улыбка. Дальнейшие действия были предопределены.

Он бесцеремонно вытащил из Сашкиного кармана добрую охапку купюр и вложил мальчику в ладошку. Потом сгрёб Сашку за воротник, рывком притянул к себе, и без пяти минут барон чуть не произвёл анальный выхлоп от внезапного приступа страха.

– Не мешай им. Пусть едут, куда хотят. Понял?

– Да, командир, – испуганно закивал Сашка.

– Обманешь – наркоту найду у тебя и оружие. Лично у тебя! Уяснил?

– Уяснил, уяснил…

Майор отпихнул от себя Сашку и вошёл в казённый дом, отгородившись от цыганского мира тяжёлой дверью с решёткой.

– Чё, Серёга, – спросил у него хмурый Петро, – отпустил?

– Отпустил.

– И за что процесс?

Сергей подмигнул дежурному и хлопнул по плечу.

– За глаза, Петюня. За глаза.

Петро печально ухмыльнулся. Он знал: если мент берёт незаметно, то не делится никогда.

Прошмандовка

1

– …Ты просто зверь, Стасик… Ты секс-машина… Ты…

Хрипловатый такой голосок. Снова и снова. Он не желал удалять эти слова из памяти. Для него, пятидесятилетнего, эти слова были чем-то вроде почётной грамоты. Слова, произнесённые проституткой.

Молоденькая, голубоглазая, миниатюрная. Машенька. На вид ей не больше восемнадцати. Или двадцати. Два года (по её признанию) трудового стажа. Она лежит посредине громадной гостиничной кровати, зажав одеяло меж длинных ног, порочно улыбаясь. Элитная, крашеная блондинка. Такие, как она, пятнадцать тысяч в час стоят.

– А ты как думала, – хвастливо отзывается он, стоя в трусах у открытого окна, – я ещё и не то могу.

О, да. Стасик, Станислав Михайлович Немчинов, прокурор одного из самых крупных районов города Х., он может многое в этом городе.

Вдыхает Станислав Михайлович холодный осенний воздух полными лёгкими. Наслаждался утренним пейзажем. Пустынная улица, кленовые листья на серых камнях мостовой. Длинная, извилистая мостовая уползает змеёй вдаль, вплетаясь нитью в синее полотно Амура. «Дальневосточный край – земля удивительных людей» – гласит растяжка над мостовой. Тигр и медведь изображены на растяжке.

Мой район, моя земля, думает Немчинов с наслаждением. Хорошо ему, Станиславу Михайловичу.

Великолепный гостиничный номер! Просторный, светлый. Разбросана синевой прокурорская форма по всему номеру, объективов спецслужб Станислав Михайлович не боится. И проститутка Машенька, и номер предоставлены его поднадзорным, человеком глубоко порядочным, умеющим хранить тайны.

Виктор Алексеевич, так зовут поднадзорного. Начальник полиции района, старый кореш, не одна бутылка водки с ним выпита, не одно дельце обстряпано. Уверен в нём Станислав Михайлович, как в себе. Ну а для подстраховки, так сказать, держит в своём сейфе на кореша компромат. Жизнь такая, положено так. Ему, корешу, об этом Станислав Михайлович никогда напрямую не говорит. Человек корректный, порядочный, он не хочет нанести другу моральную травму. Намекнул пару раз, и всё. Для тонуса, не перегибая.

Виктор Алексеевич лично ему эту девочку подогнал. В ресторане, на дне рождения одного предпринимателя. Уставший Станислав Михайлович был, на нервах. Пятый день комиссия из Генеральной прокуратуры по краю рыщет, вот-вот к нему должны нагрянуть, гниды. Переживал эту ситуацию Станислав Михайлович сильно, пропускал через самое сердце.

– Машенька тебя успокоит, – заверил Виктор Алексеевич, – всё с ней забудешь, лично проверено!

И он согласился. Нервы тому причина. Ночью не уснуть, утром не проснуться, валокардин в правом кармане пиджака, корвалол в левом, таблетки какие-то синие – во внутреннем, жена с дочерьми – в Турции. Вот и согласился.

– А ты знаешь, – доносится до него с кровати, – я первый раз с прокурором трахаюсь!

– Хе, – крякнул Станислав Михайлович.

«Это потому, что прокурор – образец порядочности и неподкупности. Так у нас в присяге записано», – чуть было не сказал он, но вовремя себя одёрнул.

Если прокурор – образец, то он не образец, что ли? Или не прокурор? Херню бы сморозил, однозначно. Уберёг господь от конфуза.

И всё же (Станислав Михайлович поднял с пола синий китель, встряхнув, повесил на стул), интересно. Почему? Она, проститутка, работающая с элитой, как поведал Виктор Алексеевич, города, впервые трахается с прокурором. Как это объяснить?

Станислав Михайлович закрыл окно, нырнул под одеяло, кровать содрогнулась – сто пятнадцать килограммов живого веса было в Станиславе Михайловиче, положил ладонь на Машенькин живот.

– Может, чуть позже? – робко убирая его руку, просит Машенька. – Отдохнём чуть-чуть? Шампанского выпьем?

– Ладно, – смилостивился Станислав Михайлович, лёг на спину, – удовлетворю ваше ходатайство. Пауза!

Легко откинув одеяло, Машенька прыгает на пол, подходит к холодильнику, нагибается (низкий в номере холодильник), открывает дверцу. Отворачивается, чтоб вам не волноваться, Станислав Михайлович.

Это потому, понимает он, что мы, прокуроры, умные и осторожные. Гораздо осторожнее, чем те же менты. В основной своей массе, конечно, исключая досадные недоразумения.

Как ни крути, мы всё-таки – белая кость правоохранителей, надзорная инстанция. Не палимся понапрасну.

Станислав Михайлович вспомнил вдруг себя молодым. Худенький, штаны мешковатые, вечно замордованный, следователь Стасик Немчинов, лейтенант милиции. Да-да, была такая позорная страница в биографии прокурорского работника С. М. Немчинова, старшего советника юстиции, – служба в органах внутренних дел. Нелёгкой была служба. Драл его начальник, беспощадно драл, на каждом совещании насиловал.

– Сколько дел в суд направишь, Стасик? – пыхтел сигаретой начальник. – А? Опять два? Не дай бог ты в этом месяце показатели мне испортишь! Я с тобой такое сделаю…

Плешивый, утопающий в жиру коротышка, щёлкал начальник средним пальцем правой руки по изогнутому большому левой, расплывалась рожа в похотливой улыбке. Зинаида Ивановна и Инна Константиновна, пятидесятилетние сексуально озабоченные дуры, похихикивали в кулачки…

В прокуратуре по-другому было. Руководство к подчинённым на «вы» исключительно, никакого мата. Очень хотел Станислав Михайлович в прокуратуру. Страстно желал, ночами спать не мог. А когда человек молод, стремителен, энергичен, когда не боится делать решительные шаги человек, а также дядя в аппарате губернатора работает, он обязательно достигает поставленной цели.

– Ты, наверное, – Машенька разливает шампанское по бокалам, ставит бокал ему на пузо, – всех баб у себя в конторе перетрахал?

– И не только баб, – самодовольно молвил Станислав Михайлович, удерживая бокал рукою.

…Надзирать за бывшими коллегами оказалось делом несложным. Он, проработавший в отделе пять лет, знал их как облупленных. Закон? А что – закон? Не высшая математика. Уголовно-процессуальный кодекс за такой срок способна выучить даже обезьяна.

Первая же проверка его закончилась четырьмя выговорами и одним неполным служебным соответствием. Неполное служебное схлопотал бывший начальник.

– Мне же полковника получать, Станислав Михайлович, – хныкал тот, – зачем вы так?

– Перед законом все равны, – твердо отвечал экс-Стасик, – и подполковник, и лейтенант. Закон нужно соблюдать, Алексей Петрович. А не гнаться за показателями.

Новое руководство идентифицировало Стасика как принципиального, злого и въедливого. Этот, решило новое руководство, будет рыть.

Прокурорское руководство, понял юный Станислав, остро нуждается в цепных псах. Только пёс может нарыть компромат и принести в зубах хозяину, чтобы тот, подцепив поднадзорного на крючок, смог крутить-вертеть им до конца его погонных дней.

Эту аксиому Станислав Михайлович усвоил моментально. И продолжал трахать поднадзорных. А потом, когда сам стал начальником, с не меньшей интенсивностью принялся за регулярное моральное изнасилование подчинённых.

– Менты бояться вас должны! – ревел он на совещаниях. – Не дай бог узнаю, что либеральничаете!

И бежали оттраханные подчинённые, и сильничали бедолаг-ментов от мала до велика. А что? Не самому же портить отношения с высокими милицейскими чинами, у которых наверняка покровители в прокурорском ведомстве имеются? Грамотный прокурор всё делает чужими руками, если сам желает стать покровителем. Это была вторая аксиома.

– В смысле? – освобождает от объятий пухлых губ край бокала Машенька. – Ты и с мальчиками тоже, да?

Хохочет Станислав Михайлович.

– Ой, рассмешила! Ой, не могу! – Прыскает в бокал, капли постель забрызгивают, смесь слюны и шампанского. – Ну и дура ты! Не обижайся только, это я с юмором, Машенька, ласково! – Проводит пальцем по левой её груди. – В переносном смысле! Требую, отчитываю, ругаю. Работать заставляю, понимаешь? А секс на работе, это – нет. Недопустимо!

«Недопустимо» он произнёс решительно, словно выдохнул. Протянул бокал.

– Налей ещё, Мария!

– Странно, – искренне удивляется Машенька, – у вас что там, баб нормальных нет?

Льётся, шипя и пузырясь, напиток по стенке, наполняет сосуд. Смотрит на Машеньку Станислав Михайлович добрым прокурорским взглядом.

Интересная она всё-таки, думает он, обычная проститутка вроде, прошмандовка, как папа мой таких называл. Ан нет. Необычная. Есть в ней влекущее что-то. Но что? Даже не могу объяснить. Чёрт знает что, понимаешь! Не влюбился ли ты, Станислав Михалыч?

Да нет. Конечно же нет. Станислав Михайлович никогда никого не любил. Дочек любил своих, по-отцовски. Святой долг, положено. А так, чтобы женщину? Ну, в том смысле, как это в книжках описывается и в фильмах изображается, – нет и нет. Это он полагал ненужным. Бессмысленная трата времени и засирание мозгов! Помнил себя студентишкой, когда чуть в Катьку-однокурсницу не втюрился, так – мама дорогая! Едва сессию не завалил! О ней, дуре, только и думал. Вовремя остановился, слава богу, после незачёта по судебной бухгалтерии. Тогда уже осознал – ни к чему это, столько времени уходит зазря! А сейчас? Каждый день по минутам у прокурора расписан, всё по полочкам разложено, и нет ни на одной из этих полок места для безделушки под названием «любовь».

Симпатия, понял Станислав Михайлович, и чисто профессиональный интерес. Искренний интерес к людям! Плох тот прокурор, кому не интересна человеческая сущность…

– Мария, – молвил он, – как ты так можешь, Мария? С разными мужиками. Неужели самой не противно?

Пожимает Машенька плечиками, одеяло под мышками зажимает.

– Ну как сказать? Когда начинала, да, противно было. Каждую ночь от обиды плакала. Вон подружки мои, студентки все, нормальной жизнью живут. Парни у них есть, женихи, думала. А я? И под азербайджанцами была, и под корейцами, один раз к таджикам в вагончик угодила. Если бы не Виктор Алексеевич… Спас меня. Облаву однажды менты устроили, свезли всех в отдел. Он меня в свой кабинет, естественно. Ну там туда-сюда, сам понимаешь, а потом… Посмотрел на меня и сказал – нужно тебе на повышение, пропадёшь тут, и сделал из меня элитную…

Закурила Машенька.

– …Ценник – совсем другой. Неделю-две можно жить спокойно. И никаких тебе марафонов, а иногда, – подмигнула Машенька, – приятно даже. Ну а если неприятно, пять минут траха – и чувствуешь себя состоятельным человеком…

Да-а. Потерянное поколение. Совсем потерянное, загрустил Станислав Михайлович, морщась от табачного дыма.

– И – что? Как ты вообще встала на этот путь? С чего всё началось, Мария?

Усмехается Машенька. Разливает остатки шампанского по бокалам.

– Обычная история…

Станислав Михайлович даже вздрогнул от этих слов. Настолько веско они прозвучали, будто не юница-прошмандовка их произнесла, а умудрённая опытом женщина, авторитетная и умная, как Дарья Донцова, например.

– …Ничего оригинального. Отца не помню. Мамашка воспитанием моим особенно не занималась, некогда было. Лет четырнадцать мне стукнуло, загремела в дурную компанию, героин попробовала. У нас во дворе многие кололись, один из самых наркоманских дворов в городе был. Слышал, наверное? Между вокзалом и гостиницей «Енисей»?

– Хе!

Ему ли не слышать об этом районе! Он начинал с него. Каждый дом излазил, каждую улицу истоптал.

– Мне там всё известно, Машенька! Это же молодость моя следачья, боевая! Ты-то в каком доме жила? Не в Пентагоне, случайно?

– Ага! – оживляется Машенька. – В нём!

– Ах ты, моя маленькая! – оживился Станислав Михайлович. – Колька-Плешак, рецидивист, жив он ещё, не знаешь?

– Помер. Лет пять назад помер, наверное!

– О как? А братья Уваровы – барыги?

– Помню таких, съехали.

– Да-а… Я у них обыск проводил, гранату нашёл! Как сейчас помню – «РГД-5»! А Трифона? Трифона знаешь?

– Нет.

– Сову?

– Не-а.

– М-да… Ты тогда совсем крошкой была. А может, и вообще тебя не было. Ты какого года рождения, Машенька?

– Девяносто пятого.

– Эге…

Станислав Михайлович быстро считает. Прокурор вообще должен всё быстро делать. Иначе утопнет в бумагах прокурор. Захлебнётся в потоке жалоб.

– Восемнадцать лет, значит… Как это было давно, Мария. Как это было давно! Первые шаги по карьерной лестнице, первое уголовное дело… Бичи – семейство: сестра и два брата, дачи зимой обносили, металл воровали, вплоть до ложек и вилок. Была такая тема в девяностые, да. Пункты приёма-сдачи металла. Ух, молодой я тогда был, активный! И работал, и о личной жизни не забывал. Подружка у меня в твоём доме была. Каждый день с ней хулиганили, на девятом этаже она жила. Раза два в неделю я к ней нырял. Что мы там вытворяли, стены тряслись! А потом с ней припадок случился, эпилепсия, представляешь? Ну, я – на фиг, на фиг. Другую себе нашёл…

– Лена?

– Что?

– Леной её звали?

Задумался Станислав Михайлович. И правда, Леной. Елена Сергеевна, так она любила, чтобы её называли.

– А ты откуда знаешь?

Поставила Машенька пустой бокал на тумбочку, и слезинка, неожиданно крупная для такой миниатюрной Машеньки, выскользнула из-под ресниц, скатилась по щеке, капнула на плечо.

– Это, – сказала Машенька, – моя мать.

И затушила в пепельнице сигарету.

Батюшки-святы!

– Извини, что так получилось.

А что ещё тут сказать Станиславу Михайловичу? Нечего сказать.

«Неужели? – Мозг Станислава Михайловича работает лихорадочно. – Восемнадцать лет! Неужели я?.. Нет! Нет-нет! Подожди, брат! Всё обдумать надо, всё вспомнить, стоп! Первое уголовное дело, так? Так! Понятой Елену пригласил, квартиру этих бичей осматривать. Грудой вилки, ложки и ножи в углу комнаты лежали, кастрюли всякие, сковородки, бидоны… Март девяносто третьего. Больше года к ней потом нырял. Бросил летом, в июле, кажется. Точно! Больше года не пускали в отпуск и дали именно в июле, первого числа, блатной месяц. Он пришёл к Лене, трахнулись. Потом ещё пришёл, и случилась эпилепсия. Середина июля?»

Сжалось в груди Станислава Михайловича. Ощутил в районе солнечного сплетения жуткую ломоту.

Март? Апрель? Май?

– Когда у тебя день рождения, Машенька?

– Второго сентября…

Громко выдохнул Станислав Михайлович. Успокоился. Слава богу, подумал он. Богу – слава!

Перевернулся, рукой под одеяло полез, ухватил её за ногу, потянул к себе.

– Ну давай, Машенька. Как вчера, сверху…

Утирает Машенька слёзы, всхлипывает, бьёт его кулачком по руке.

– Нет, не могу сейчас!

– Хватит тебе! Что значит «не могу», через «не могу» давай! Жизнь такая, всякое случается…

– Нет! Не могу! Не надо! Слышишь! Не могу я…

2

– …Не могу я больше! Держать ваши документы в руках противно! Как можно такое писать, Станислав Михайлович, а? Слышите меня?

Станислав Михайлович встрепенулся, вынырнув из пучины приятных воспоминаний.

– Извините, Вадим Павлович! Я вас слушаю! Внимательно слушаю вас!

…Когда проверяющий вошёл в кабинет, скромный на вид мужчина, младше его лет на десять, в сером скучном костюме, блуждающий взгляд и неспешные движения, Станислав Михайлович, измотанный ожиданием проверки, успокоился.

– Может быть, чайку, Вадим Павлович? Или чего покрепче?

– От чая не откажусь, – улыбнувшись краешком рта, молвил проверяющий, – а насчёт «покрепче» – не время, Станислав Михайлович, не время.

Расположился за столом, положил на стол руки, сцепил в узел пальцы. Скромные часики на правой руке, кожаный коричневый ремешок.

Мелковат что-то для Генеральной, усмехнулся Станислав Михайлович про себя.

Чёрные волосы с проседью, зачёсаны на правую сторону. Взгляд добрый, как у собаки. Подумалось Станиславу Михайловичу, что проверяющий похож на Штирлица.

– Акты реагирования за одиннадцатый, двенадцатый и тринадцатый годы и рабочие тетради пусть принесут, хорошо?

– О чём речь, уважаемый Вадим Павлович! Конечно!

…Проверяющий сидел молча. Около часа сидел. Внимательно изучал документы, что-то выписывал, чинно попивая чаёк. Попросил разрешения закурить. Покурил один раз.

На душе у Станислава Михайловича стало спокойно. Не так страшен чёрт, как его малюют, подумал Станислав Михайлович, спокойный, не агрессивный, рвать и метать не будет.

Он откинулся на спинку крутящегося кресла, уставился в монитор компьютера и мысленно перенёсся во вчера, в гостиничный номер, в кровать к Машеньке. Успокоился. Даже закрыл глаза. И ошибся. Ошибся, успокоившись, Станислав Михайлович.

– Вас уже сколько лет не проверяли? Пятнадцать?

Вадим Павлович не кричал, но от слов его бросало в дрожь. С угрозой полнейшего уничтожения звучали его слова.

– Я, конечно, понимаю, форпост, граница с Китаем и так далее. Но нельзя же так отрываться от действительности! Уголовно-процессуального кодекса РСФСР уже не существует, например. Вы в курсе, Станислав Михайлович? А вы в протесте на него ссылаетесь…

– Как? Где?

Опешил Станислав Михайлович.

Спокойно и уверенно громил москвич Вадим Павлович годами выстроенную Станиславом Михайловичем систему надзора. Вот что значит – пятнадцать лет без проверки. Краевики, городские, да, но разве это были проверки? Свои проверяли своих, рука руку мыла. И всё вроде было бы в порядке, сроки, ругательная бумага, ответ на неё, всё строго по хронологии, не придерёшься. Но Вадим Павлович всё же придрался. Он заглянул туда, куда не заглядывал никто. Он заглянул в содержание документов, и их легитимности пришёл конец.

Все важные бумаги в его вотчине стряпал зам. Кандидат юридических наук, быстро соображающий, виртуозом-пианистом лупивший по клавиатуре компьютера, он Станислава Михайловича восхищал. Стремительный, как понос, и специалист грамотный – так он отзывался о нём в краевом аппарате. Как он мог довериться этому юнцу?

– Вы понимаете, что другие районы я могу уже не проверять? Одного вашего района для моей правки достаточно?

Станиславу Михайловичу стало страшно.

Ладно, неполное служебное соответствие, подумал он. А если – пенсия? Что он будет делать тогда? Кто достроит его четырёхэтажный домик на берегу Амура? Кто продолжит с таким трудом начатое рыбно-икорное дело?

– И последнее.

Вадим Павлович поднялся из-за стола.

– Если всё, что я сказал, можно объяснить безалаберностью и безграмотностью, то как объяснить вот это? А, Станислав Михайлович? Что это такое?

Вадим Павлович держал в руках «корочку» с компроматом. С тем самым компроматом. На друга его, Виктора Алексеевича.

– Полгода назад, судя по штампу, к вам обратился с жалобой предприниматель Налётов. Он привёл конкретные данные о незаконном давлении на его бизнес со стороны начальника отдела полиции. Покажите мне, пожалуйста, как проверены эти факты?

По спине Станислава Михайловича потёк пот. Влажной стала рубаха.

А вот это, вспомнил он слова Холтоффа из кинофильма «17 мгновений весны», смертный приговор.

Спешно предоставляя документацию, лежавшую в его сейфе, он случайно зацепил эту несчастную папчонку и обронил в общую кучу. Как это глупо! Как это глупо, господи!

– Я внимательно просмотрел все ваши документы, – мягко произнёс Вадим Павлович, – но никаких следов проверки не обнаружил. Я буду очень доволен, если вы развеете мои сомнения. А то, знаете ли, уголовной ответственностью попахивает…

«Не хочу!» – едва не воскликнул Станислав Михайлович. Он открыл рот и тут же закрыл его. Прямо сейчас ему захотелось отдать всё, самому отдаться этому флегматику в сером костюме, прямо здесь, в собственном кабинете, лишь бы закончилась эта проверка, лишь бы проработал он ещё чуть-чуть, годика два-три хотя бы, а?

Он подскочил к столу, из-за которого солировал Вадим Павлович, и решительно схватился за ремень своих брюк.

– Вы что это, Станислав Михайлович?

– Ой, – залепетал он, – живот… волнуюсь…

Никогда ему не было так скверно. Никогда его состояние не было столь паническим. Мысль о том, что в этот момент он может лишиться всего, парализовала его волю и лишила способности к адекватной оценке ситуации. Пальцы хаотично забегали по ремню и ширинке.

– У вас что, свой туалет в кабинете?

– Да… Нет… Коридор… Направо…

Чудом ему удалось взять себя в руки.

– Стоп, – сказал он, – стоп, Вадим Павлович! Я – сейчас…

Он схватил ключи, открыл дверцу верхнего сейфа, достал заранее приготовленный конверт (пять тысяч долларов было в конверте) и протянул Вадиму Павловичу, встав в позу ласточки.

– Вам это, Вадим Павлович, – сказал он.

– Опа! – оживился Вадим Павлович.

– От чистого сердца!

– Приятно.

– Меня не накажут, Вадим Павлович? Меня не уволят?

Убрав конверт в папку, проверяющий смерил его критическим взглядом.

Неужели кинет?

– Не накажут, Станислав Михайлович. И не уволят. Хотя, честно вам скажу, надо было бы.

Вадим Павлович похлопал его по плечу и сунул папчонку с компроматом.

– Повнимательнее, Станислав Михайлович. Это в нашем деле немаловажно.

Подмигнул по-свойски. Допил чай. Ушёл. Словно не было его.

…Станислав Михайлович устало рухнул в кресло. У него было такое ощущение, что его не просто трахнули. Ему показалось, что его поставили на хор. И не заплатили.

В приоткрытую створку окна влетел ветерок и взлохматил бумаги на его столе. Он услышал, как хлопнула дверца автомобиля и тронулся с места сам автомобиль. Вадим Павлович уехал. А он, Станислав Михайлович, остался. Годика на два, может – больше.

– Ничего, – прошептал он, – кончилось… Пять минут траха, и ты снова состоятельный человек. Жизнь такая. Всякое случается…

За стеклом

1

Вот теперь я тебя точно выживу!

Так решил Денис Семёнович, закрывая старую потёртую папку с выцветшей надписью «На доклад».

За окном по трассе Нового Арбата мчались машины. Периодически вспыхивая, били по глазам рекламы. Муравьишками смотрелись люди.

Когда-то Денис Семёнович тоже относил себя к разряду муравьиных. Это было давно, в девяностые. Он командовал ротой ППС в Ростове, носил погоны лейтенанта и обирал на улицах пьяных. Летом, по выходным, сажал в старенькую «девятку» супругу и пса-водолаза, все вместе они ехали на море. Водолаз сидел на заднем сиденье и наблюдал за проезжающими машинами, высунув язык. Когда мимо проносились роскошные иномарки, Денис Семёнович тоже становился похожим на водолаза.

Ещё у него был приятель, Валерик. Он учился в адъюнктуре Московской академии МВД. Где-то три раза в год приезжал в Таганрог навестить родителей, бухнуть с друзьями. Денис Семёнович завидовал Валерику. За год пребывания в Златоглавой тот явно похорошел. У него появились деньги.

– Слушай, – обратился к нему Денис Семёнович на одной из посиделок, – ты всё-таки объясни мне: что такое адъюнктура?

Взглянув на приятеля свысока, Валерик объяснил. Адъюнктура – та же аспирантура. Поступаешь. Пишешь диссертацию. Становишься кандидатом наук.

– Не жизнь, – конкретизировал он, – а малина! Хочешь, ни хрена не делай. Хочешь, бабло подымай! В Москве бабки реально на дороге валяются.

– Короче, – резюмировал Валерик, – надумаешь, звони. Денег только не забудь! Вот сколько нужно денег.

Он достал из кармана авторучку и вывел на салфетке четырехзначное число.

А на следующий вечер случилось чудо. Производя очередной объезд территории, Денис Семёнович увидал на газоне пьяного. Пьяный лежал лицом вниз, широко раскинув конечности, и рычал. Денис Семёнович вышел из машины, посветил фонариком. Костюм и ботинки на пьяном были дорогие. Денис Семёнович огляделся. Напротив, через дорогу, располагался армянский ресторан. Громко играла музыка. У ресторана стояли джипы. Джипы были не местные, не встречал он таких в Таганроге, из чего заключил, что клиент тоже залётный. Скорее всего, подумал Денис Семёнович, ещё раз подсветив ботинки и костюм, москвич. Быстро присев на корточки, он обшарил карманы пьяного и вытащил пухлый лопатник.

– Опаньки! – восторженно прошептал лейтенант.

Лопатник едва не разрывался от денег. Деньги были зелёными.

…Спустя месяц переехал Денис Семёнович в Москву, и жизнь его круто изменилась. Шустрым лейтенантом выхватывал он из карманов судьбы билеты удачи. Крестьянская сметка, житейское чутьё – эти качества, как известно, не пропиваются. Тем более в окружении корректной и нерешительной московской профессуры.

Кандидатская была защищена в срок. Денис Семёнович купил себе таки иномарку. Развёлся и женился, став москвичом. А затем ему предложили возглавить одну из лабораторий Научно-исследовательского центра МВД. И он согласился. Разумеется, заплатив.

Центр был во всех отношениях тёплым местечком. Никаких дежурств, никаких рейдов. Сиди себе в сердце Москвы, пиши методички и обзоры, выступай, надувая щёки, на конференциях. Стаж идёт, звёзды на погоны падают. Красота!

Но не только за спокойствием пришёл сюда Денис Семёнович. Да и полковничий чин ему был не так уж важен. Развращённый Москвой окончательно, он явился сюда за «подснежниками».

О, «подснежники»! Их очень любил Денис Семёнович. Люди с Петровки, из Министерства, они появлялись здесь регулярно, чтобы укрыться от ведомственных бурь. Устраивались на службу, зарплату переводили начальнику, а сами исчезали. Никто их больше не видел в этих коридорах. На то они и «подснежники».

Очередного красавца, цветущего, краснолицего, с галстуком крупным узлом, на днях ему привёл кадровик.

– Вам обоим, – говорил краснолицый, чинно попивая чаёк, – я буду платить по пятьдесят. Каждый месяц. Плюс премия. Два раза в год.

– Когда собираетесь выйти на работу? – подхалимски заглядывая в глаза, осведомился Денис Семёнович. – Я имею в виду, к какому сроку желаете быть зачисленным в штат?

– Не раньше чем через три-четыре месяца. Урегулировать кое-что на работе нужно, да и вам поляну расчистить, – тоже время. А пока, – краснолицый положил на стол плотный конверт, – внушающий оптимизм аванс. Хе-хе. Можно ещё чаю?

Как сайгак поскакал по коридору с графином в руке Денис Семёнович. Старый паркет скрипел под его ногами. Всего лишь начальник лаборатории, кулер ему не полагался по чину, и он пополнял запасы воды в туалете. Подставив графин под струю холодной воды, Денис Семёнович стал думать, что расчистить поляну – дело не такое уж и простое. Кандидат, конечно же, обозначился сразу – профессор Альбицкий. Выпестованный горбачёвско-ельцинской эпохой, обладатель роскошного букета научных регалий, Степан Васильевич Альбицкий много говорил. На научно-практических конференциях, на круглых столах, на банкетах. А один раз он умудрился поговорить даже на радио «Эхо Москвы».

– Почему Медведев и Путин не уберут Нургалиева? – спросил у него ведущий.

– Видимо, потому, что он их устраивает, – грустно констатировал Степан Васильевич.

Эфир не прошёл мимо ушей руководства. Начальник Центра вызвал Дениса Семёновича и отчитал.

– Моли бога, чтобы в МВД этого не услышали, – сказал начальник, – и передай своему старому идиоту, чтобы больше так не делал.

Денис Семёнович передал.

– Помните, что мы носим погоны, Степан Васильевич! – сказал он в заключение своих нравоучений.

Профессор усмехнулся в бороду.

– Вы носите. А я – нет.

Денис Семёнович сконфузился. Старикан был прав. Служил он здесь вольнонаёмным пенсионером-полставочником. И погон не носил уже лет десять.

– Ну да, – набычился Денис Семёнович, – извините. Вы у нас – фигура особенная, знаковая. И процессуалист, и криминолог. И погон не носите. Но, спешу напомнить вам, коллега, – тявкнул он истерично, – что вы являетесь сотрудником Научно-исследовательского центра Эм-вэ-дэ! Здесь есть определённые требования, приказы, инструкции…

– Я прежде всего гражданин! – возопил Степан Васильевич. – И Конституция, а равно закон о СМИ для меня превыше всех идиотских инструкций!

Уже тогда Денис Семёнович решил послать этого гражданина куда подальше. Но сделать это сразу, как говорится, росчерком пера, не мог.

Начальник, хитрая лиса, велел, конечно же, его приструнить. Однако об увольнении не говорил. Напротив, встречая профессора в коридоре, страстно жал ему руки, интересовался самочувствием. А один раз и вовсе брякнул: жалко будет Васильича, если уйдёт. Ведь он живёт этой работой. Пропадёт на пенсии, помрёт со скуки старик.

И тогда Денис Семёнович решил пойти на риск.

Дело в том, что работы, выходившие последнее время из-под пера профессора, беспощадно правились и сокращались. Старик в этих работах чудил. В элементарную методичку по раскрытию краж из автомобилей он мог загнать целые обозы формул и графиков, наводнить её отрядами мудрёных словечек. Посылать такое исследование заказчику в какое-нибудь областное/республиканское УВД или (не дай бог!) в Министерство было делом небезопасным. Ни один руководитель не будет заморачиваться над этим идиотизмом, справедливо рассуждал Денис Семёнович, не станет объяснять подчинённым значение слов «корреляция» и «дефиниция». Он просто возьмёт бланк акта приёмки и в графе «оценка» поставит «неудовлетворительно».

И всё же Денис Семёнович решил рискнуть.

Работа будет направлена в девственном виде, сказал он себе, с графиками, формулами, сносками и ссылками на Новый Завет.

«Региональные особенности предотвращения преступлений», научно-практическое пособие. Заказчик – УМВД России по Забайкальскому краю». Бегло просмотрел работу Денис Семёнович, не вникая в суть. Чёрт с ним, пусть ставят «двойку», пусть ему объявят замечание, а то и выговор. Зато это будет серьёзной причиной выкинуть вон старого маразматика. Забронзовел, не успевает за веяниями времени. Почётная грамота, пенсия! Всё!

– …Я прочитал ваше пособие, Степан Васильевич.

В мятом пиджаке с торчащими клапанами, седая борода веером, Степан Васильевич стоял перед его столом.

– Вы подошли к работе как настоящий учёный.

Старик встрепенулся и поднял на него удивлённый взгляд.

– Да-да. Времена меняются, коллега. Президент ждёт от полиции новых, нестандартных подходов к борьбе с преступностью. И ваша работа пришлась очень кстати. Я подписал её. Сейчас понесу руководству. И никаких правок!

Борода профессора дрогнула. Влажными стали глаза.

– Б-благодарю вас, – тихонько молвил он.

– Какие могут быть благодарности с вашей стороны, Степан Васильевич? Дорогой! Это нам вас благодарить нужно! Такую работу проделали, я снимаю перед вами шляпу! Вы – молодец…

…Выводя старика из кабинета, он хотел приобнять его, дружески похлопать по плечу, но подумал, что это уже будет перебором.

Дверь за профессором закрылась. Денис Семёнович подошёл к окну и гадко улыбнулся.

2

За окном мела метель. Давно Кузнецов не видел такой красивой метели. Снежинки легко ударялись о стекло, отскакивали, сбивались в стаи и лёгкими волнами уплывали в сторону гор Алханая, лаская попутные деревья. Временами они кружили по два-три хоровода, хороводы ускорялись и становились похожими на буддистские ступы. «Чистый шаманизм», – думал Кузнецов, дивясь увиденному в свете мощных прожекторов.

– Машину вызывать, Вячеслав Сергеевич?

– Спасибо, Зорик, – он докурил сигарету до фильтра, затушил в пепельнице, – не надо. Час ночи уже, метель. У тебя в кабинете переночую. Не возражаешь?

– А почему в кабинете? Давайте ко мне домой.

– Мне тут нужно один документ изучить. Так что я ещё с часок-другой поработаю. А ты иди, отдыхай.

Кряжистый бурят Зорик, полное имя – Зарикто, начальник уголовного розыска округа, разочарованно развёл руками. Сообщил, что в холодильнике лежат колбаса и сыр, есть водка, на подоконнике – чай и печенье. Завтра к восьми будет машина.

– От туалета, – положил он ключ на стол, пожелал спокойной ночи и удалился.

«Хороший парень, – подумал Кузнецов, извлекая из портфеля стостраничный талмуд, – добрый».

«Региональные особенности предотвращения преступлений», было напечатано на титульном листе талмуда. И ниже, шрифтом мельче – «Научно-практическое пособие».

Эту лабуду ему вручил прошлым вечером штабист, поймав в коридоре.

– Вот, – сказал он, передавая талмуд, – нужно изучить и оценить! К послезавтра, Вячеслав Сергеевич! К шестнадцати ноль-ноль!

Кузнецов возмутился. Как, мол, так? Я выезжаю в Агинский округ! Я, начальник одного из ведущих отделов управления угрозыска Забайкальского края, завтра беру преступную группу! Ту самую, что в промышленных масштабах лес ворует и переправляет в Китай! Когда мне читать эту чушь?

Но штабист был непреклонен.

– Я всё понимаю, товарищ подполковник. Но документ серьёзный, из Москвы. Так что изучите, пожалуйста, тщательно. К пособию приложен акт приёмки…

– …Из Москвы, – устало произнёс Кузнецов. – «Научно-исследовательский центр МВД России», – прочитал он.

Прокручивая в памяти весь сегодняшний день (приехали с утра в лес, хлопнули сразу десять человек рубщиков, отвезли в отдел, раскололи, да ещё и в позной успели с водонькой отужинать), он подумал: «А ведь когда-то и я мог заниматься чем-то подобным. Предлагал же препод по процессу, оставайтесь на кафедре, Кузнецов. Станете преподавателем, защититесь. А я? В голове ветер да конопляный дым! Чуть ли не каждый день траву курил, балбесничал. О будущем совсем не думал».

Да, – размышлял он, листая страницы, – мог бы сидеть в институте. Глядишь, со временем в Москву перебрался. Писал бы такие труды…

Отдавая должное классическим криминологическим методам, – принялся читать он, – следует всё же усомниться в их сегодняшней актуальности. Все основополагающие исследования, касающиеся рассматриваемой проблематики, были проведены советскими криминологами в 60 – 80-е годы, тогда как на дворе уже 2014-й…

Постепенно чтение стало расслаблять его. Будто бы и не было сегодняшней беготни по лесу и криков на допросах. Он вспомнил себя, девятнадцатилетнего, сидящего за написанием реферата в читальном зале школы милиции.

Зал пустынен. Он сидит, листает бюллетени с постановлениями пленумов Верховного суда. Тишина. Библиотекарь – приятная сорокалетняя дама. Иногда она даёт ему почитать свежие выпуски журнала «Я – молодой».

– Встреча с молодостью, – улыбнувшись, констатировал Кузнецов и перевернул шестую страницу.

…и поэтому мы приходим к выводу, что для рассматриваемого субъекта Российской Федерации наиболее эффективен такой метод, как обращение к духам.

Кузнецов озабоченно почесал затылок.

Речь идёт не о титульных духах Забайкальского края, порождённых буддизмом и шаманизмом. Укоренившись здесь с незапамятных времён, они поддерживают своеобразный духовный баланс в регионе, но для решения означенной проблемы эти духи, следует признать, бесполезны. Иначе как объяснить тот факт, что число насильственных преступлений в анализируемый период времени превысило показатель аналогичного периода прошлого года на 12,3 %?..

– М-да, – рассеянно произнёс Кузнецов, – как?

…Выбор духа для решения конкретной криминологической задачи – не менее важный процесс, чем установление контакта с ним.

Так, нецелесообразно обращаться к духу княжны Бальчжин-хатун, уроженки местности, занимаемой ныне Агинским Бурятским автономным округом. Она пала от рук местных злодеев, и смерть её не была смертью героини, равно как и прожитая ею тихая жизнь.

Установление контакта с духом великого Чингисхана (по ряду преданий, его родовое гнездо находилось на территории нынешнего Забайкальского края) также не приведёт к нужному результату. Территория влияния хана была велика, и это, несомненно, распылит криминолого-спиритические силы и средства, применяемые сегодня…

Далее следовала вереница формул, которую замыкали знак равенства и изображение офицера на коне.

Использование духа барона фон Унгерна-Штейнберга представляется наиболее предпочтительным методом решения задач по предотвращению преступности в регионе.

– Совсем, что ли, охуели?! – ошарашенно прошептал Кузнецов.

Он вскочил, громко отодвинув стул, прошёл к сейфу, достал бутылку водки и выпил из горла. Потом нашёл стакан, наполнил его до половины и поставил на стол. Закурив, принялся ходить по кабинету.

«Это что – официальный документ? – обильно дымя, негодовал он. – Духи какие-то, легенды. Нет, если его здесь деревенским бурятам почитать, они, может быть, и поверят, они от этих духов до сих пор тащатся. Ленточки на деревьях по всему краю висят. Сегодня вот, когда подъезжали к лесу, выскочил водила с бутылкой и стал водку разбрызгивать. Духам, говорит, налить надо, заручиться поддержкой…»

И про барона этого ему тоже рассказывали. Здесь, кстати, в посёлке, в музее. Грезил, мол, идеей жёлтой империи барон. Кузнецов вспомнил даже чёрно-белую фотографию: усатый, в фуражке, взгляд пустой. Очень был жестокий, говорила бурятка, смотрительница зала.

– Но при чём тут его дух? – недоумевал Кузнецов. – Что за ахинея?

Он решительно опустился на стул, осушил полстакана и вновь стал читать.

Автор писал складно. Единственное, что было непонятно – графики и формулы. Изложив на двадцати страницах историю жизни барона, заявив, что появление его в воображении преступника непременно отпугнёт последнего от совершения преступления, автор перешёл к описанию спиритических приёмов.

Кузнецов снова закурил.

Неожиданно ему вспомнилась кликуха препода. Его называли «Васильич». Степан Васильевич, точно!

«Эх, – подумал Кузнецов, – твоего-то совета, Васильич, мне и не хватает. Разбил бы ты, наверное, это пособие в пух и прах. Шарлатанство сплошное, сказал бы, а не наука… Жаль всё-таки, что я тебя тогда не послушал. Жаль!»

Непрошеная слезинка скатилась по переносице и упала на страницу, стушевав несколько букв.

Кузнецов взглянул в окно. Прожектора светили ярче прежнего. Метель успокаивалась. Один-единственный снежный хоровод сходил на нет.

– У-у! – услышал вдруг Кузнецов.

«Что?» – не понял он.

– У-у! – услышал он вновь.

Хоровод прекратил свою круговерть.

В столбе света появилось нечто большое, напоминающее кентавра.

– Ни хера себе! – прошептал Кузнецов.

Растерявшись, он зачем-то стал прятать пособие в ящик стола, потом вскочил, бросился к холодильнику, но, осознав, что водка здесь ему не поможет, выхватил из наплечной кобуры пистолет.

– Спокойно! – приказал себе Кузнецов.

Он резко выдохнул и выключил свет. Но в кабинете всё равно оставалось темнее, чем на улице.

Теперь, подойдя к окну, ночного гостя можно было рассмотреть как следует.

Всадник, не кентавр. Странный, дико старомодный всадник. Усы, бородёнка, одет в дублёнку или толстый халат. На плече его сидела птица (филин, догадался Кузнецов), на груди красовались Георгиевские кресты. В правой руке он держал фуражку.

Кузнецов коснулся лбом стекла, прищурился и почувствовал, как похолодел лоб. Всадник смотрел на него. Странно. Ведь трудно разглядеть кого-либо в темноте из света! Кузнецов это знал на все сто, этот урок он усвоил ещё в далёком советском детстве, наблюдая тёмными вечерами за женщинами в общественной бане.

Всадник смотрел на него пристально. И взгляд этот, жуткий в своей пустоте, едва не превращал Кузнецова в трусливое ничтожество. Его, старого опера, годами плевавшего страху в лицо.

Ночной пришелец надел фуражку. Филин, встрепенувшись и сверкнув глазами, резко взмыл вверх.

– Матерь Божья, – пробормотал Кузнецов.

Он судорожно снял «макаров» с предохранителя, дослал патрон в патронник, вытер со лба холодный пот.

– У-у! – крикнула птица издалека.

Кузнецов согнул руку с пистолетом в локте.

– Ну, – прошептал он, слизывая капли пота с верхней губы, – давай же, гад! Нападай!

Но пришелец лишь скривил в циничной ухмылке губы. Коснулся двумя пальцами козырька фуражки, пришпорил коня и сгинул во тьме.

Снег повалил хлопьями.

Кузнецов ещё минут пять простоял у окна, бормоча то «барон», то «Васильич», утирая с лица пот. А потом, успокоившись, включил настольную лампу. Он извлёк патрон из патронника, достал из рукоятки магазин, вдавил туда патрон. Произведя контрольный спуск, загнал магазин обратно и поставил пистолет на предохранитель.

«Какой только чертовщины не случается в наших краях», – подумал Кузнецов.

И, вытащив из папки акт приёмки, каллиграфично вывел в нужной графе – «Отлично».

И поставил восклицательный знак.

Лузер

– Велосипед «Школьник», – бубнит под нос Игорь, стараясь дышать в сторону, – наклейка с изображением самолёта на звонке, – записывает он, – металлическая цепь стального цвета…

Они пришли рассказать о том, что велосипед спёрли. Странно. Если в новогоднюю ночь и совершается что-то криминальное, в райотдел бегут не сразу. Пока проспятся, пока протрезвеют. Вечерком, может, и сподобятся. Но они пришли утром. Первого января. В десять.

По идее у них должны были украсть санки, – пытается шутить сам с собой Игорь, но ему не смешно. Какой может быть смех после бессонной ночи, когда твоя голова тяжелее тонны чугуна?

– Что же вы его в подъезде непристёгнутым держали?

Глава семейства виновато опускает глаза.

– Понимаете, товарищ следователь, он так всегда стоял. И никто его не трогал. Никогда.

– Говорила ж-же, – шипит супруга, – воруют, всё воруют и у всех. А ты…

Рядом с женой сидит сын. Семь-восемь лет, светлые волнистые волосы, голубые глаза, шапка с помпоном в руках. Это украли его велосипед. Наверное, доставшийся от отца по наследству. «Школьник» украли у школьника. И школьник расстроен, это видно.

Зря они пришли сегодня. Выслушивать нет никаких сил. Голова больна, душа мертва. Игорь не здесь. Игорь – в её квартире.

Шесть с половиной утра показывают часы на стене. Он не видит Катиного лица, лишь часы и её колени. Потому что он лежит на них, вроде как не изгнанный, но уже чужой, ей безразличный.

…Штампованные фразы о бережном отношении к имуществу Игорь произносит через силу. И звучат они неубедительно. Мужу – сорок, жене – тридцать пять. А он, двадцатитрёхлетний юнец, говорит эти банальные фразы, учит взрослых людей жизни. Смех.

Расписавшиеся во всех бумагах, они оставляют его в покое. Игорь не смотрит в их сторону, складывает бумаги в стопку.

Листы формата А4, бланки расплываются в его взгляде, превращаясь в нечто огромное, в большие снежные поля. Нет, не поля, занесённые снегом зоны. Буквы – зэки. Слова – кучки людей. Предложения – отряды. Строчки в бланке – колючая проволока. Недавно он ездил на зону. И такие у него ассоциации.

Катя…

Тонкие пальцы блуждают по его лицу.

– Тебе скоро уходить.

Да. Ему скоро уходить. И, по всей видимости, навсегда. Он закрывает глаза, потому, что чувствует: глаза становятся влажными.

– …Игорь, тут такая ситуация, – полон сочувствия голос дежурного в трубке, – из больницы звонили. Клиент, семь ножевых, в грудь и живот. Собирайся…

Семь ножевых ранений, размышляет он, выходя с «дежурной» папкой из кабинета, может, помрёт, пока доедем?

В машине, былинном милицейском «уазике», на заднем сиденье спит участковый Степаныч. Старый волк, он обладает уникальной способностью – в течение нескольких мгновений погружаться в глубокий сон и так же быстро выходить из него.

– Как думаешь, Степаныч, он уже умер?

– Смотря кто этот «он», – рассудительно замечает пробудившийся участковый, – если человек интеллигентный, то умер. Интеллигентного один раз пырнуть достаточно. А если зэчара какой-нибудь… Его хоть сотню раз режь, заживёт как на собаке.

Старый волк Степаныч. Мудрец и провидец.

* * *

– …Дать мне сигарету! Сигарету мне дать, я сказал!

Плешивый и плюгавый, посиневший от наколок мудак носится по больничным коридорам и орёт на медперсонал. Одет мудак в треники, майку и тапочки, туловище его обильно перевязано бинтами. Как пчела в коконе, думает, глядя на него, Игорь. Семь ножевых ранений.

Заметив ментов, плешивый приближается, смотрит подозрительно, прищуривая правый глаз. От него несёт чем-то омерзительным. Дико вращаются глаза, пьян.

– И чё вы ко мне пожаловали? Чё за привычка, бля, везде свой нос сувать, а? Какое вам до меня дело?

– Послушай, – спокойно говорит Степаныч, – никакого нам нет до тебя дела. Скажи, кто тебя порезал, и мы уйдём.

Пациент делает пальцы веером.

– Да хер я вам чё скажу! – вопит он. – Это моё личное дело, понятно?! И дайте мне сигарету! Дать мне сигарету, я говорю!

Игорю хочется схватить его за гусиную шею и шарахнуть затылком о стену. Он всего три года работает в органах, но уже знает, что потерпевший – далеко не всегда божий птенец. Похлеще любого обвиняемого он может нарушить спокойствие мента. Пусть ненадолго, но испортить ему жизнь.

– Эй! – В коридоре появляются люди в белых халатах. – Убогов! А ну быстро в палату! Тебе через пять минут на операцию!

Они хватают его и тащат прочь. Мудак брыкается, продолжает орать. Менты-суки испортили ему всю жизнь, сообщает он окружающим. Ментов он ненавидит.

– В приёмном покое жена! – слышит Игорь из палаты крик медработника. – Если надо, поговорите!

…От жены не разит перегаром. Маленькая, тихая и крашеная, сидит жена на кушетке, обняв большой пакет.

– Саша у Толи Новый год встречал, да. – Она называет адрес. – Скажите, Саша выживет?

– Выживет, – отвечает Игорь.

Только зачем? – думает он. Чтобы портить другим людям жизнь?

На лекциях в институте ему говорили, что милиционеры и те, с кем они призваны бороться, одинаковы. Лишь волею судьбы они поставлены по разную сторону баррикад. Сущность же у всех одна. И те и другие агрессивные, азартные хищники, без стыда, без совести.

И все мешают людям жить, добавляет про себя Игорь.

Умышленно и неумышленно, – он захлопывает дверцу машины, – действием и бездействием. Например, Катя… Я же не сделал ей ничего плохого. Не бил, не шантажировал её. И чуть не испортил ей жизнь. Ей, девушке с ослепительными коленями. Почему он раньше не обращал внимания на их красоту? Постоянно твердил ей: красивая. Но никогда не говорил: у тебя восхитительная грудь, изящные ноги. Ты (с придыханием) такая сексуальная. Как можно говорить подобную пошлость человеку, которого любишь? А может, именно это и нужно говорить?

Нет, он не понимает женщин. Или не женщин, а именно её? Зачем она согласилась встречать этот Новый год вместе? Почему не сообщила о своём решении раньше?

Ты хороший…

В момент произнесения этих слов она пала в его глазах так, что не спасла бы ни лестница, ни верёвка. Настолько глубока была эта пропасть банальщины.

Ты интересный, ага. Но мне нужен другой человек. Чтобы быть за ним как за каменной стеной. И я нашла такого человека…

Интересно, когда это она успела найти такого человека?

Останемся друзьями, Игорь.

Здесь бессилен даже всемогущий МЧС.

– Приехали, – сообщает водитель.

То, что они видят, можно назвать классической ментовской удачей. Раскрытие и без того немудреного преступления преподнесено богами на блюдечке с каёмочкой. Каёмочка, красная на белом, ведёт по снегу от калитки к ветхой халупе. Кровь.

Одноэтажные дома, заваленные заборы. Этот район населяют специфические типы. Они не работают, круглыми сутками пьют, режут и обворовывают друг друга. Многие из них напоминают чертей. Одним осенним утром Игорь пытался найти здесь свидетеля и наткнулся на такого чёрта. Сгорбленный, волосы торчат, как рожки, чёрт куда-то брёл, держа в руках старый радиоприёмник.

…Дверь открывается Степанычем с ноги. Они заходят в дом, пол забрызган кровью. На кровати, раскинув руки, спит рыжеволосый бугай. В правой руке бугая окровавленный нож.

Степаныч открывает рот, чтобы скомандовать подъём, но Игорь останавливает его.

– Приведи понятых, – говорит он негромко.

Игорь достаёт бланк, кладёт на папку и начинает фиксировать обстановку. Пишет стоя, на предметы мебели в подобных жилищах он предпочитает не садиться.

…Осмотр производится при естественном освещении. Объектом осмотра является комната, расположенная в одноэтажном доме № 17 по улице…

Всё как положено, всё как учили – слева направо. Шкаф, окно, два табурета, кухонный стол, на кухонном столе три бутылки ёмкостью 0,5 л. На этикетках имеется надпись «Черноземье», 39 градусов. Две тарелки, одна алюминиевая чашка, хлебные крошки, огрызок луковицы…

Игорь записывает всё это на автомате, как сказал бы его начальник, «без души». Присутствуй он здесь, начальник, и скажи такое, Игорь бы с ним охотно согласился. Да, без души. На душе его погано. И всю накопившуюся погань он готов излить в этом протоколе, затопив ею и рыжеволосого бугая, и его нож, и всю окружающую обстановку. Он убеждён: этой новогодней ночью исполосованному ножом Убогову повезло больше, чем ему.

– …Работает заместителем директора строительной компании. – Тонкие пальцы скользят по его лбу, но слова звучат как пощёчины. – В нашем городе у них отличные перспективы. Знаешь Московский микрорайон? Это они его строят. Но дело даже не в этом. Он сам по себе… такой… в общем… очень хороший. Спокойный…

– Состоятельный…

– Не-ет.

– Несостоятельный?

– Что ты прицепился к его состоятельности? Ну состоятельный! Разве это главное? Он вежливый и внимательный. Цветы, кофе в постель, и всё так естественно! Мне спокойно с ним, Игорь. Я уверена в своём будущем. С тобой, скажу тебе честно, у меня такой уверенности нет…

…Она права. Какая может быть уверенность в союзе с лузером? Жизненные перспективы лузера туманны, целей – никаких.

«Что тебя ждёт впереди?» – спрашивает себя Игорь. Всё та же рутина. Урки, скандальные потерпевшие, мутные свидетели, дежурства и выезды. Изо дня в день. Одно и то же.

Работаешь три года. Парни, что начинали вместе с тобой, уже купили по машине. И купят ещё. И не только машины. Ты же не купишь ничего, теша себя мыслью, что тебя самого купить невозможно. Какая нормальная баба свяжет с тобой жизнь?

Иногда в тебе просыпается азарт. Даже сейчас, сквозь похмельную головную боль, ты чувствуешь, что добыл железобетонное доказательство, что этот бугай проснётся, протрезвеет и расколется у тебя на допросе.

Но чему ты радуешься, лузер? Один злодей пырнул другого злодея. И что? Кому нужны твои истина и азарт? Кому нужны эти два идиота? И самое главное – сам-то ты, ты, витающий в облаках глупец, кому-то нужен?

Игорь задевает локтем комнатную дверь, и на пол что-то падает с грохотом и звоном.

«Велосипед «Школьник»! – эхом отзывается у него в голове. – Наклейка с изображением самолёта на звонке».

Всхрапывает рыжий бугай. Степаныч заводит двух старух-понятых. Причитают старухи.

«Нужен, – понимает Игорь, с улыбкой глядя на велосипед, – конечно же, нужен…»

Крутится переднее колесо. Стальная цепь блестит под лучами выглянувшего из-за облаков солнца. С Новым годом, старина! Очень хочется, чтобы он был в твоей жизни действительно новым.

Виски со льдом

Они шли красиво. Белые ленточки, белые шары. Плакаты. Девочки и мальчики, лица довольны, красны от мороза. Андрей должен был идти с ними. Как обычный прохожий, праздный зевака или сочувствующий. Идти и смотреть, нет ли провокаторов. Не бредут ли в массе мирного креативного класса деструктивные маргиналы? Не собираются ли они повыхватывать из-под курток бутылки с коктейлем Молотова и забросать ими полицейский кордон?

– Это не просто акция, – инструктировал их лысый генерал из главка, – это спецоперация, подрывающая основы государственного строя. Это происки Цэ-рэ-у…

Он подотстал от жизни, этот лысый генерал. Продвинутые государственные мужи уже не говорят «Цэ-рэ-у». И «Цэ-э-ру» тоже не говорят. Они оперируют понятием «Госдеп».

– Поэтому на вас, во исполнение указания начальника Главного управления, – бубнил генерал, – возлагается…

Ответственная, важная миссия… Она была им вопиюще проигнорирована.

Да, он пришёл на митинг. Он отметился у представителя главка. Прошёл метров сто. А потом потихоньку «перетёк» в уютное кафе на Чистопрудном бульваре. И заказал виски со льдом. Плевать ему хотелось на все эти идиотские указания. Шататься среди толпы и шпионить – не районного опера профиль. На его земле торгуют героином и угоняют тачки. Выставляют хаты и грабят загулявших прохожих. Пусть орлы из отделов «Э» и господа из ФСБ ищут среди шагающих по центру Москвы юных подрывников государственного строя. Без него.

– Вам повторить?

Официант держался важно. Министром держался официант. Молодым, правда, и прыщавым.

– Повтори, родной, – ласково осадил его Андрей, – повтори…

Насупившись, халдей поменял пепельницу.

Это был лишний стакан. С минуты на минуту у чебуречной «Дружба» на Сухаревской должна была состояться встреча с цыганом Колей. Верным другом угрозыска стал цыган Коля с недавних пор. Раз пять уже вламывал студентов-химиков, стряпавших новый наркотик «крокодил».

– Гадостью народ травят, гражданин начальник! – негодовал цыган.

Подразумевал, видимо, что продаваемый им героин – не иначе как витамины.

…Да, это был лишний стакан. Но Андрей заказал его осознанно. Стало понятно, как дважды два, свидания не состоится. Трудно следовать намеченным планам, трудно вскочить и уйти, когда внезапно сталкиваешься со своим прошлым.

…Прошлое влетело стремительно, беспощадно затоптав целое десятилетие. Словно не было в его жизни ничего. Были только он и она, четырнадцатилетние дети. В 4 утра. В девчачьей палате лагеря отдыха «Космос».

Андрей вспомнил, каким багряным был в то утро рассвет. Небо словно провоцировало его: пересядь к ней на кровать! Наклонись! Поцелуй! Ромка Петров, дружок твой, уже минут двадцать на кровати с Олькой Овчинниковой целуется, а ты? Небо раскалялось от гнева. Казалось, ещё чуть-чуть, и запылают верхушки сосен.

Он сидел на стуле, рядом с её койкой. Словно привязанный сидел, боясь шелохнуться. И заворожённо слушал её рассказы о том, как в далёкой южной стране нашли человеческие кости. По всему выходило – останки Иисуса Христа. Так было написано в журнале «Знание – сила». Она настоятельно рекомендовала ему прочитать журнал.

– Там про это – подробно, – говорила она, – я не помню деталей…

Он не отважился поцеловать её. И небо стало белым.

…Пуховик нараспашку. Голубые джинсы и стильный свитер с горлышком, мчатся сквозь швы олени в упряжках, планшет фирмы Apple.

Бросив взгляд в окно, он отметил, что толпа остановилась, сразу же понял: она – оттуда. Из толпы рассерженных офисных. Молодец, оценил он Светин заход сюда, делай как я. Нечего уши морозить.

– Меню, пожалуйста, – заголосил официант, подскакивая к её столику, – что желаете? У нас пять новых предложений…

Лицо уже лишено министерского лоска. Стоящим на пороге полового созревания отроком смотрится официант. Более наглым, чем я в отроческие годы, отметил про себя Андрей, и в его памяти вновь ударил колокол любви.

…Последний вечер последней смены. Прощальный костёр. Озорно подмигивают огоньками угли. Она сидит рядом с ним, на бревне, вертя в пальцах травинку.

– Хочешь, – мямлит он, – я дам тебе свою куртку?

– Нет, – улыбаясь, отвечает она, – не надо.

Паника. Тупик и крушение планов. Ведь он хотел набросить на неё куртку и тут же приобнять, а она сказала «не надо». Хитрая рыжая лиса, она расколола его. Не от куртки она отказывается, а от его объятий, вот.

О том, что от костра исходит жара мартеновской печи, он даже не думает.

– Света. Я напишу тебе. Ладно?

Она смотрит на него взглядом доброго, вдумчивого исследователя.

– Конечно. Я тоже тебе буду писать.

…Их глаза встретились дважды. Первый её взгляд был обзорной экскурсией, второй – попавшей в «яблочко» пулей.

– Андрей? – удивилась она.

– Андрей, – подтвердил он.

И салютовал почти пустым стаканом.

Она сорвала с вешалки пуховик, схватила планшет и пересела к нему.

Худенькая, как и тогда, голубые глаза, жизнерадостный взгляд. Он бегло осмотрел кисти рук, кольца нет, это хорошо.

– Сто лет, наверное, не виделись!

– Двенадцать.

Да, двенадцать лет назад Андрей явился к ней незваным гостем. Только что окончивший первый курс милицейского института, уверенный взгляд, ксива в кармане, он постановил: поехать к ней в Щёлково и расставить все точки над «i».

Сколько можно? Три года переписываются, виделись после лагеря всего лишь дважды, и ни разу он ей не сказал то, что должен был сказать давно. Четыре простейших слова! Света, я тебя люблю.

Они сели на кухне и стали пить чай. Играл диск Тома Петти «Echo». Принесённый им диск. Она сказала, что ей нравится Том Петти, и в этом он увидел хороший знак, собрался было толкнуть речь, но его прервал истеричной трелью дверной звонок.

– Извини, – сказала она и вышла в прихожую.

Щёлкнули замки. Андрей услышал незнакомый голос. На пороге кухни нарисовался бритоголовый жлоб.

– И чё? – вызывающе глядя на него, спросил жлоб.

– Ничё, – ответил Андрей, точно попав в жлобскую тональность.

– Толя, – укоризненно произнесла она, – прекрати.

– А чё?

– Прекрати, я говорю.

– А чё прекрати-то?

Андрей поднялся с табурета.

Жлоб стоял, перекатываясь с пятки на носок. Засунув руки в карманы зелёных спортивных штанов, стоял этот жлоб. Жуя жвачку и хлопая пузырями. Света молчала. Такая милая и домашняя, в зелёном лёгком сарафане, скрестив руки на груди, стояла, склонив голову и хлопая ресницами.

– Мне уйти?

Света едва заметно пожала плечами.

– Уйти, – заявил жлоб.

И Андрей ушёл, задев жлоба плечом, забыв диск обоюдно чтимого Тома Петти, беловолосого американского мужика с не очень-то приятным голосом.

– …Ваш кофе, пожалуйста.

У стола возник официант.

– И виски, – сообщил он дополнительно.

– Спасибо, – поблагодарила Света.

Прыщавый официант насупился. Ему явно пришлась не по душе смена Светиной дислокации. Тяжело вздохнув, прыщавый удалился.

– Странный какой-то, – удивилась Света, отпив из чашки.

Ничего странного, подумал Андрей. Некогда девочку-подростка годы превратили в без пяти минут бизнес-леди. Он сознательно отметил это «без пяти». Та, что бизнес-леди в абсолюте, замораживает в деловитости свою красоту. Деловитость превращает леди в устрашающий дзот.

Здесь же этих понтов в меру. О респектабельности свидетельствовали шмотки и последней модели планшет. Уверенность подтверждалась поведением. Но ни то ни другое не рвалось наружу. Эти две большие видные собаки скромно помалкивали, сидя на привязи её красоты.

Собранные в хвост русые волосы, фрагмент изящной талии, пойманный взглядом Андрея, когда она откинулась на спинку стула, и лицо, такое родное, узнанное им сразу, всё это не оставляло его памяти шансов уснуть, законсервироваться, свернуться в клубок.

– Ты в милиции работаешь, да?

– В полиции, – поправил он.

– И как тебе в полиции?

Андрей неопределённо развёл руками.

– Так же, как и в милиции, Свет. Иногда терпимо. Иногда – нет. Чаще, конечно же, нет…

– И что ты там тогда делаешь?

– Работаю.

– Работаешь там, где тебе не нравится? Почему?

– Потому что это работа. А она, как правило, не нравится.

Она стала говорить, что он мыслит какими-то советскими шаблонами. Что работать нужно именно там, где нравится, это и для работы полезнее, и для самого индивидуума.

– Разве ты не занимаешься целеполаганием?

По поводу шаблонов он согласился. Определение было, правда, не очень, – советские. Скорее, эти шаблоны он назвал бы провинциальными. Именно в провинции люди работают где можно, куда удалось попасть, а не там, где нравится. Полиция, прокуратура, любая госструктура – провинция. Пусть даже расположенная в центре Москвы. Попадёшь – не выберешься. Засасывает. Какое на хер целеполагание?

– А ты где работаешь?

– Менеджер по продажам, – бойко доложила Света, – на «Европе плюс».

– Нравится?

– Да. Мне нравится зарабатывать деньги.

Андрей вспомнил свои посещения офисов. Огромных, светлых, с перегородками. Там ведь тоже воровали, в этих офисах. А он должен был раскрывать. Холёные лица, отманикюренные и отпедикюренные ногти, мелированные волосы, педерастические интонации и непомерно высокие зарплаты за сидение на жопе с 9 до 18. Менеджер – 100 тысяч, старший менеджер – 150, особо любимый менеджер – 200, и выше, выше, выше. Андрей не любил офисную публику.

– Тебе нравится зарабатывать деньги, – повторил он. – Тем, что шагают за окном, тоже нравится. Возможность зарабатывать им предоставил Путин. А они идут по улице и требуют, чтобы он покинул свой пост. Они, сформированный им средний класс! В этом есть что-то от проституции.

Света внимательно посмотрела в его глаза.

– Раньше, – сообщила она, – ты был тактичнее…

Да уж, подумал он. Раньше себе никаких резких выпадов он бы не позволил. Чёрт! До него вдруг дошло, что, изрядно потоптавшись по среднему классу, он не мог не наступить на неё, менеджера по продажам. Идиот, подумал он, глядя на её тонкие пальцы без кольца. Конченый идиот.

– Я не знаю, чем тебе так досадил офисный планктон. – Лицо её было спокойным. – Лично я уверена, на улицу вышли наиболее продвинутые люди. Те, кому небезразлично происходящее, те, кто хочет жить в нормальной, демократической стране…

Совсем недавно ему тоже хотелось жить в демократической стране. Он читал «Новую газету», «Русский Ньюсвик», смеялся над «Гражданином поэтом». И негодовал вместе со всеми, когда Медведев всенародно признался: «мы обо всём договорились». А потом были выборы. После выборов – Болотная. А после Болотной ему перестала нравиться демократия. Он купил в переходе магнитик с изображением Сталина и повесил на сейф.

Он, человек системы, знающий всю лживость её изнутри, сразу же учуял фальшь и враньё системы другой – болотной. Он страшно удивился, когда люди, тысячи людей приняли на «ура» сытого Борю, американистого Лёшу и хабалку-пэтэушницу Ксению. Он, человек системы, не хуже их понимал, что страну нужно менять. Глядя в непроницаемые генеральские хари, на скудные жилища обворованных пенсионеров, видел: ещё чуть-чуть, и всё, край, менять! Но разве можно изменить что-то с ними? С этой гламурной кодлой?

– Я был сегодня среди вас. Скажем так, как наблюдатель от власти. Я смотрел в лица людей. Это очень довольные, счастливые лица. Но с такими лицами не ходят делать революцию. С такими лицами посещают тусовки.

Андрей допил свой виски и поставил пустой стакан на стол. Посмотрел в окно. Толпа медленно продвигалась дальше, в сторону Китай-города.

– Красиво сказано. – Изучив принесённый счёт, Света вложила пятисотрублёвую купюру в папочку. – Молодец. Только это – просто слова, Андрей. Удобные слова, без всякой гражданской позиции. Ругать и ничего не делать.

– Ничего не делать?

Его искренне удивило это «ничего не делать».

– Света, милая, позавчера ко мне пришла девушка. Её хотели изнасиловать таджики. Набросились в парке, два зверя, вечером. Она закричала, и они струхнули, вырвали из её ушей серёжки, сбежали. Я нашёл таджиков на следующий день. По проверенной схеме нашёл, работник ломбарда – мой человек. Оба пойманы, сидят. Серёжки возвращены, дорогие, кстати, родителей подарок. Это ты называешь «ничего не делать»?!

– Не передёргивай, Андрей. Работа есть работа. Любой ответственный человек старается делать её хорошо, приносить пользу…

Ох ты ж блядь! – чуть было не воскликнул он. До хера же вы пользы-то приносите, менеджеры по продажам! Одна сделочка, другая. Денежки большому дяде в карман – и вам на шоколадку!

– …я о другом, – продолжала Света, убирая планшет в сумочку, – о том, что одни способны выйти на улицу и отстоять свои права, а другие…

Демагогия, негодовал Андрей про себя, – ведь это не ваш протест! Он закончится, как только большой офисный дядя хлопнет ладошкой по столу и скажет: «А ну-ка хватит, коллеги! Или улица, или работа в крупной компании! Выбирайте, коллеги!» И никакого ОМОНа не нужно. Тут же – язык в задницу и за стеклянную перегородку!

Но он не стал говорить этого. И так уже наговорил. Предостаточно, влюблённый человек.

– …Поэтому я допиваю свой кофе и ухожу на улицу к ним…

Он посмотрел на неё, и в районе солнечного сплетения ему сделалось больно. Неврастеник, вечно невыспавшийся полуалкаш, такое с ним случалось часто. «Неужели это всё?» – подумал он.

И тут же ответил себе: «Всё».

Твоя любовь сгорела ещё пятнадцать лет назад, в прощальном костре второй смены лагеря отдыха «Космос». Наговорил гадостей и наговорил. Света забудет о них минут через тридцать. Как и о тебе. Согревшаяся, она выйдет из кафе, присоединится к обществу креативного класса и познакомится с каким-нибудь начальником ай-ти отдела.

– …а ты, – вздохнув, произнесла Света, – продолжай сидеть здесь. Маленький, нерешительный, предсказуемый вредный мальчик…

Андрей коснулся её ладони.

– Ты что? – удивилась она.

– Ничего.

С логикой у него частенько случались проблемы. Напротив предмета «логика» в его дипломе красовался лихой «трояк».

Она посмотрела на стол, на их руки. Точно так же, показалось ему, как двенадцать лет назад, когда прервал их встречу жлоб, захлопали её ресницы. Боковым зрением Андрей зафиксировал прыщавого официанта. Официант топтался за стойкой. Он смотрел на них, разинув рот, держал в руках поднос с посудой.

– Мне понравилось это твоё слово, – сказал Андрей.

– Какое?

– Целеполагание…

Пространство оглушила звоном посуда с правого фланга. За окном опустело.

Мир не видел поцелуя крепче. Мир просто не ожидал его.

День имени свободы

В этот день я должен был стать свободным. Я, неделю как второкурсник Омской высшей школы милиции, должен был превратиться из задроченного курсанта в почти-студента, отличающегося от обычного студента тем, что тот не носит форму, а я ношу.

Такие у нас тогда были порядки, в далёком девяносто третьем. Замечательные, справедливые порядки. Весь первый курс ты живёшь в казарме, все хозработы и наряды твои. Кухня, дневальный (с непременной обязанностью драить очко) – самые отвратительные наряды. Тебя могут поднять посреди ночи и отправить разгружать вагон резиновых ковриков. Мороз, градусов тридцать пять, коврики прилипли друг к другу, превратились в тяжёлые резиновые пласты. Их трудно удержать, из рук они выскальзывают, над ухом орёт старшина, ты тащишь их и складываешь, вспоминая что-то тёплое и родное, далёкий, например, интригующе шипящий волнами Севастополь. А он орёт и орёт, и даже Севастополь с его бескрайним Чёрным морем не может тебя спасти. Но наступает второй курс, и всё заканчивается. Наряды сокращаются вдвое, в прошлом растворяются хозработы, ты свободен. Можешь жить на съёмной квартире, бродить по городу без всяких рапортов об увольнительной, можешь даже прогуливать занятия. Ведь ты – второкурсник, ты выдержал ад первого года, ты свободный, состоявшийся человек, личность!

– …Сегодня вечером, – говорю я ей в телефонную трубку, – я буду у тебя.

– Точно?

– Точно, Катя, точно! Теперь мы можем встречаться когда захотим и сколько захотим, слышишь!

– Ну смотри, если ещё раз обманешь, гад…

Я кладу трубку на рычаги, пододвигаю аппарат ближе к дневальному, благодарю его и отправляюсь в кубрик. Так, на морской манер, называются комнаты, где живём мы, курсанты. По пять-семь человек. Весело и грустно, дружно и обоюдно-ненавистно, бедно и эпизодически богато, но живём.

– Назаров? Замечательно! Заходи…

По центру кубрика, руки в карманах брюк, стоит майор Денисов в полном обмундировании, перекатывается с каблука на носок, форменные ботинки поскрипывают.

– Дембельский аккорд, ребята! Помочь нужно нашему подсобному хозяйству. Погода хорошая, работы на час времени, не больше. В последний раз! Ну? Не ударим в грязь лицом! Не посрамим честь курса!

Не ударим. Не посрамим. Лениво, тихонько матерясь, ребята поднимаются с коек.

…Погода и впрямь прекрасна. Солнце, ярко-рыжая листва на мостовых и тротуарах, девушки в коротких юбках, одетый в гранит Иртыш. Полдень. Мы трясёмся в стареньком «пазике» и травим анекдоты. Бурят Баатыр достает сигареты и закуривает. Широкое лицо его выглядывает в окно луною. Ближе к водителю сидит мужик с лысиной. Мужику под пятьдесят, он одет в белый халат, в руках его толстая медицинская книга. Рядом с мужиком, на соседнем сиденье, стоит потёртый саквояж. Мы ещё не знаем, что в саквояже этом – орудия несмываемого позора.

К месту назначения мы прибываем через час. Нас встречает начальник хозяйственной службы, полковник с какой-то скотоводческой фамилией. Кажется, фамилия эта – Як. А может быть, Бык. Впрочем, в данный момент неважно. Моё внимание привлекает огромный ангар и стоящий неподалёку от входа к нему станок. Почти что столярный, но не очень. Пока я думаю, что бы это значило, до моего слуха долетают обрывки фраз человека в белом халате.

– Ловите… тащите… на спину… сюда… одно – в эту канавку, второе – в эту, две остальные… стоите… страхуете… кастрация – дело ответственное…

Дверь ангара гулко отворяется. Внутри его спокойно похрюкивает сотня, если не больше, свиней. Судя по последним словам лысача в белом, это поросята. Точнее – кабаны. Возможно, что и хряки.

– Лучше вдвоём, – советует Як, – некоторые зашибить могут. Хоть и домашние, но могут. Правильно, товарищ ветеринар?

Толстяк в белом халате согласно кивает.

Я ненавижу себя и свою беспечность. Я думал, что нас отправляют сюда на загрузку продуктов для столовой, как это было зимой, например, а здесь… Сотня грязных свиней, вонь и синие, плотно сидящие на мне джинсы. Новёхонькие, купленные неделю назад в Москве! Я ощущаю себя профессором Плейшнером, угодившим по рассеянности в гестаповскую ловушку в чистом швейцарском подъезде.

– Начали! – командует Як.

Все бегут, и я бегу за ними. Слава Кузнецов, парень из Перми, хватает средних размеров кабана, я хватаю его тоже, вытаскиваем, водружаем на станок, копыта пристёгиваются ремнями, кабанчик распят, вот-вот случится четвертование, но это не четвертование, это – хуже… Ветеринар перетягивает кабаньи достоинства ниткой, сверкает на солнце скальпель, взмах, возмущённый вопль лишённого семени животного, и брызги летят в моё лицо.

– Освобождаем станок! Следующий!

…В ангаре уже не хрюканье. Дикий, ужасающий ор стоит в ангаре. Ор, от которого можно оглохнуть и сойти с ума. Кабаны уже сбрендили. Безумные, они носятся, сшибая деревянные перегородки, сбивая с ног моих однокашников. Баатыр, сто пудов храбрый потомок Чингисхана, бросается на самого крупного кабана, прижимает его к земле. Со стороны кажется, что он придавил его лицом.

Смешались в кучу свиньи, люди. Ожесточённая бойня. После такого не страшно идти толпа на толпу, район на район, даже без велосипедной цепи в руках. Но это – долго. Слишком долго.

Ведь их всего двое, думаю я, взять сейчас, объединиться и повернуть кулаки и копыта против наших угнетателей. Як и ветеринар – здоровые кабаны. Но всё равно. Затопчем же. И уйдём в бескрайние казахстанские степи редкими перелесками. И только лишь разум, ожидание предстоящей свободы удерживают нас от такого радикализма…

…Может, час, а может, и два длился этот ад. Я очнулся в траве, непривычная тишина стояла кругом. Вонючий, весь в этой жидкости с ног до головы, джинсы и вовсе чёрт знает в чём. Вонючий и голодный. Лежу на спине и курю, аккуратно сжимая указательным и большим пальцем сигарету, стараюсь, чтобы пальцы не коснулись губ. Я мыл руки, конечно, но до конца, видимо, не отмыл их. Мне кажется, что этот запах – навечно.

Рядом лежит Баатыр. Он голоден не меньше моего.

– Представляешь, – говорит он, показывая на столб, – здорово было бы, если он был весь из сыра!

Несмотря на некоторые странности, Баатыр меня не раздражает. Он – хороший и добрый парень. Однажды, будучи пьяным, Баатыр очень красиво исполнил песню «Повесил свой сюртук на спинку стула музыкант» на бурятском языке. Я играл на гитаре, а он пел. С тех пор Баатыр считает меня своим другом.

– Проголодались, хлопцы? – Як загораживает собой солнце. – Сейчас покушаем. Тётя Клава щи сварила. Со свининкой! Давайте только мешочки с цементом перетаскаем – и всё…

Он не обманул нас. Грозный, огромный Як. Он накормил нас щами. И даже налил по паре рюмок водки. Пожелал доброго пути, перекрестив на дорогу.

В автобусе, по дороге обратно, анекдотов никто не рассказывал. Весь этот день стал лично для меня одним большим и грубым анекдотом…

– …Ты врёшь мне. Ты постоянно врёшь! Неужели нельзя было позвонить перед этой поездкой? А была ли вообще эта поездка, Андрей? Может, ты опять там напился со своими ментярами, а? Ведь такое уже было, Андрей!

– Катя, с сегодняшнего дня я – свободный человек, всё… Мне просто не в чем… Нужно постирать… Нужно…

– Пошёл на хер, понял? И никогда мне не звони больше! Никогда! Я предупреждала!

– Катя!

– Я ненавижу тебя! Для меня ты – ничтожество и пустое место! Исчезни!

…20.08 – показывает электронное табло на стене. Дневальный смотрит на меня сочувственно. Одежда моя грязна и тверда от цемента. Этот солнечный осенний день подарил мне свободу от всего и вся. Будь ты проклят, солнечный и осенний.

Дневник карьериста

10.10.2011

Несерьёзное это дело – вести дневник. Тем более для меня, серьёзного человека, пса государева.

Но я вполне осознанно создаю новый файл в своём нэтбуке. И называю его «Путь». Сегодня открылась реальная перспектива моего карьерного роста, и я хочу запечатлеть каждую приближающую меня к цели дату, пометить все до единой ступеньки этой крутой и полной опасностей лестницы.

Итак, с чего всё началось? С горя. У моего папы, предельно серьёзного человека, недоброжелатели отжали все угольные скважины. Для меня это означало катастрофу. Ведь папа помогал Генералу, а Генерал помогал мне. Именно он выдернул меня из далёкого Новокузнецка и взял в министерство. Именно он назначил меня старшим следователем, присвоив через год важняка. Круто звучит, не правда ли? Важняк! А тебе едва за тридцать.

Жёсткой сетью накрыло меня ощущение безысходности после получения вести о разорении. Что делать? По департаменту поползли слухи: Генералу я больше не интересен, при первой же моей оплошности выпихнет меня отсюда Генерал. Признаюсь честно, я настолько был потрясён всем этим, что решил подать рапорт об отставке и рвануть за билетом на Казанский вокзал.

Но хрена вам лысого, коллеги! Слухи о моей ненужности оказались чрезвычайно преувеличенными. Генерал, мой Генерал, был в высшей степени порядочным человеком.

– Расти тебе пора, Дима. Засиделся ты в следаках. Нужно готовиться к руководящей работе. Не против?

Эти слова я услышал в его кабинете. В роскошном кабинете с высокими потолками и обилием портретов на стенах: Медведев Д. А., Путин В. В., Нургалиев Р. Г., Дзержинский Ф. Э. и прочие товарищи (некоторые были в париках). Услышать такое в столь солидной компании было для меня большой честью.

Не помню, что и ответил. По-моему, вообще ничего. Распирающие душу чувства лишили меня дара речи.

– Знал, – сказал Генерал, – что ты согласишься. Заходи ко мне завтра. Обсудим полнее.

Вот что значит – человек! Вот она – честь офицерская! Генерал и папа окончили Волгоградскую следственную школу, учились в одной группе, на курсе молодого бойца одной шинелью укрывались. Разве могло быть иначе? Разве может такой человек бросить сына своего друга?

Или у папы новая скважина открылась?

11.10.2011

Да. М-да-а-а…

Сходил к Генералу. Обсудили.

Говорил Генерал много, толково, красиво. Он умеет говорить красиво, мой Генерал. Что-то про кардинальное изменение политики государства. Про борьбу с коррупцией. Про новый эффективный менеджмент. Цитаты из последнего выступления президента приводил. А общий смысл сказанного был таков – для того чтобы стать начальником, нужен подвиг. Засветиться необходимо где-нибудь, в приказик попасть.

Оно и понятно, подумалось мне. Предположил, что включат в бригаду по расследованию очередного дела Ходорковского (у нас многие, в нём поучаствовав, чины и звёзды получили) или по Олимпиаде что-нибудь. Однако я ошибся в расчётах.

Бригада – да. Но другая. По расследованию хищений бюджетных средств. В Дагестане, Ингушетии и Чечне.

Приплыли.

12.10.2011

Чечня по непонятным причинам отпала. Но от этого мне не легче. Два месяца! Два месяца без Москвы! И, видимо, без водки.

Я сижу за кухонным столом и смотрю в московскую ночь. С восемнадцатого этажа видны яркие, длиннющие потоки машин. Сегодня – пятница. Все они, в этих машинах, или почти все, едут по клубам и ресторанам бухать. Я хочу быть с ними.

Вижу себя в клубе, пьяного и расхристанного. Настоящий русский богатырь, метр девяносто пять роста, вес – 130 кг. Галстук на боку, лицо красное, я пою в караоке рэп. Перстаки и цепяра – тёлки липнут как мухи на мёд. А что? Жену выгнал – слишком много претензий. Дома не ночую, внимания не уделяю.

Отшил конкретно.

– А ты не охренела, часом? Сама знала, за кого выходила. Я – важняк, у меня дел невпроворот. Внимание вон у лошка какого-нибудь ищи. Живите в шалаше и воркуйте. Не держу!

Вещички собрала, на такси к маме умчалась. Москвичка, чё! Коренная, с понтами.

Так что отжигал я конкретно. И вот. Доотжигался. У папы залёт, у меня вылет. Послезавтра. В 10.00.

Как я без всего этого?

Пичалька.

14.10.2011

Вылетели с Чкаловского.

Военный пилот, оглядев моё пальто от Версаче, покрутил пальцем у виска. Это, наверное, от зависти.

Перед вылетом я выпил три таблетки закрепляющего средства «Лоперамид». Всякое может случиться – волнуюсь.

17.10.2011

Три дня не вёл дневник, и это объяснимо. До дневника ли?

14-го прилетели в Ханкалу. 15-го – Магас.

По городу везли в «Газели» с тонированными стёклами. Спрашивать, бронированная она или нет, я не стал, постеснялся. Ехали быстро, улиц толком не рассмотрел. Попавшие в поле зрения дворцы и мечети начали постепенно вносить в мою душу успокоение. Напрасно.

В день приезда нас щадить не стали. Гостиница, чемоданы в номер – и на совещание. Вёл совещание наш бригадир, полковник Пронько. Участник боевых действий. По ним, боевым действиям, полковник, по всей видимости, соскучился. Обещал порвать всех расхитителей. Утверждал, что бояться нам здесь нечего, вся бригада под круглосуточной охраной ОМОН. Работаем в тесном взаимодействии со Следственным комитетом и ФСБ.

Не дай бог, сказал, узнаю, что филоните и укрываете преступления… Не хочется писать, что он обещал с нами сделать. Ужас.

После совещания я сразу же рванул в туалет. Прошло всё махом, успешно. Потянулся за туалетной бумагой, а – нету. Бутылочка с водой есть. Бумаги – нету.

19.10.2011

Моя тревога о тотальном отсутствии алкоголя в Ингушетии не подтвердилась. На второй день пребывания ингушские менты повели в кафешку в центре Магаса. Как только мы зашли, заведение было закрыто на спецобслуживание.

Встречали тепло. Шашлык, лепёшки, зелень.

Водка в тот вечер лилась рекой. Река эта брала своё начало, как я понял, в Беслане.

Рядом со мной сидел здоровый ингуш Руслан. Он поглощал водку стаканами и балагурил. Я поинтересовался: как так, ведь ты – мусульманин, Руслан. Почему пьёшь?

Он расхохотался, похлопал меня по плечу.

– Аллах высоко, брат, – объяснил он, наполняя водкой мою рюмку, – а здесь вообще закрыто всё, даже окна! Не увидит!

Включили магнитофон, заиграли «Чёрные глаза». Я выпил седьмую рюмку, и приобретённый за неделю пребывания в республике страх выпустил меня из своего плена. Осведомился у Руслана насчёт проституток.

– Эй! – донеслось до меня. – А ну заткнись, мудило!

Это вопил бригадир. Он сидел на другом конце стола, и рожа его была красной от гнева. Как он услышал? Да и вообще, с какой стати он меня оскорбляет? Разве можно так ругать члена бригады из Москвы? Что подумают местные? Гнев овладел мною. Захотелось немедленно объясниться прямо здесь, по законам гор.

Еле сдержался.

23.10.2011

Бригада мотается по всей Ингушетии. Сегодня в одной станице, завтра – в другой. Один раз чуть не случилось ЧП. Какой-то срочный сигнал, группа рванула в горный аул. Приехали, сигнал не подтвердился. Что это было? Говорят, провокация бандитов. Вызвали, чтобы уничтожить. Но что-то у них сорвалось, что-то им помешало.

В который раз убеждаюсь, что Генерал – хороший человек. Не бросил меня в топку. Позаботился. Дал, наверное, бригадиру соответствующие рекомендации – без надобности не дёргать.

Я три дня работаю стационарно, в полной безопасности. Поднимаю архивные дела с 2006 по 2011 год. Изучаю и откладываю в отдельную стопочку возбуждённые по статьям о должностных преступлениях. Из них выбираю те, что связаны с хищением бюджетных средств.

Не тороплюсь, работаю с упоением. Понимаю, что мне это поручено неспроста. Дело не только в том, что меня оберегают. Я вношу свой вклад в саму организацию работы. А кому же этим заниматься, если не будущему руководителю?

Осознав это, я настолько обрадовался, что поделился своими соображениями с престарелой ингушкой, работницей архива.

– Да-да, – закивала она, – точно.

Старуха угостила меня лепёшкой с чаем. Сказала, что у неё есть внучка. И если бы не их обычаи, то она бы с удовольствием отдала её за меня замуж. Потому что я очень умный и серьёзный человек.

26.10.2011

Накаркал. Примчался бригадир, наорал как на собаку. Медленно, мол, работаю. Сегодня же велел закончить с архивом, а завтра выехать в Назрань.

30.10.2011

Назрань – не Магас. Полнейшая противоположность. Старые, зачуханные здания. Грязища и мрак. Угрюмые лица, жуткие взгляды. Абреки. Смотрят на тебя, а ты не понимаешь, что они о тебе думают. На девок лучше вообще не глазеть. Насчёт этого нас строго-настрого предупредили – не надо. Здесь каждый друг другу муж, брат, брат жены и пр. Бросишь на кого-нибудь взгляд – позор на весь тейп. А позор смывается кровью. Убьют.

Вчера вечером были слышны выстрелы. Я спросил у тётки в гостинице: что за дело? Обычное, говорит, дело, Или спецоперация какая, или разборки. А может быть – свадьба.

Жутко всё это. Автомобилисты ведут себя настороженно. Перед тем как сесть в машины, под капот смотрят. Проверяют, нет ли под капотом мины. В каждом прохожем страх, в каждом доме, в каждом тополе. Их здесь много, тополей.

…Сегодня местный следак повёл нас на обед, в кафе. Нас – это меня и моего напарника – Витьку Пахомова. Витька – парень прикольный, хотя и крестьянин. Первые дня два говорить с ним было решительно не о чем. Какие у нас могут быть общие интересы? Я – элита. Завсегдатай московских клубов, в том числе закрытых. С Ксюхой Собчак на «ты», с Серёгой Минаевым; друзья у меня в Администрации Президента, с Павлюченко не один кальян выкурили. А этот? Колхозан, да и только.

Однако пришлось. Командировочка пообтёрла. Надо же с кем-то общаться…

По пути в кафе проходили через двор. За столом сидели бородатые старики в шапках. Они что-то грызли и цокали языками.

– Товар, – услышал я, – хороший товар…

Мне почему-то стало не по себе. Страшновато как-то стало.

– Какой товар? – спрашиваю. – Рынок рядом, что ли?

Наш провожатый расхохотался.

– Чурка ты нерусский, – говорит, – это вы – товар!

Пахомов от удивления икнул.

А я пожалел, что не принял перед выходом «Лоперамид».

– Не ссыте, – сказал провожатый, – шучу.

Я ему не поверил. Пахомов, кажется, тоже.

02.11.2011

В Назрань приехал бригадир. Давно, блядь, не виделись. Собрал нас, шестерых следователей, в ленинской комнате. Разбил на три группы, раздал по делу, расследовать велел в кратчайшие сроки. Три недели – максимум! Мне понравился такой срок. Я прикинул в уме, три недели закончатся 23 ноября. А там и командировке конец.

Нам с Витьком попалось дело на заместителя главы администрации станицы Зрянской (название станицы изменено мною в целях конспирации). Дело анонсировал рапорт оперуполномоченного Быкурова. В рапорте говорилось о том, что заместитель главы администрации Махмудов М. Г. крайне негативно относится к органам федеральной власти. По его мнению, каждый уважающий себя ингуш обязан расхищать госбюджет, так как Россия обижает Ингушетию со стародавних времён…

Быкуров сообщал, что Махмудов, желая незаконно обогатиться за счёт казны, поздно ночью вышел из дома и швырнул в свой старый сарай связку гранат. Сарай взорвался. Ввиду якобы причинённых материальных и моральных страданий Махмудов подал заявление о компенсации вреда. Ущерб он оценил в 500 тысяч рублей. Компенсацию выплатили.

В принципе само по себе дело было плёвым. Главный свидетель уже известен – некто Гагиев. Живёт неподалёку, всё видел. Адрес в деле есть. Нужно допросить его, ещё, на всякий случай, парочку, предъявить обвинение Махмудову и пульнуть дело в суд.

В помощь нам выдали двух оперативников из местного УВД.

04.11.2011

Как только приехали в станицу, опера выходить из машины отказались. Наотрез.

– Нет, – сказали опера, – мы из одного тейпа с ним. Не пойдём!

Матерясь и негодуя, мы с Витьком вылезли из машины, и нас обступили ингушские мальчишки. Стали галдеть, махать руками. Я растерялся. Уж слишком активно они махали руками. А вдруг гранату бросят или камень метнут? Но, слава богу, ни того, ни другого не прилетело. Просто один из пацанов дёрнул меня за рукав и продемонстрировал здоровые, но жёлтые зубы…

Неподалёку, на лавочке под тополем, дремал какой-то дед. В руках у него была высокая палка, конец её загнут калачом.

Когда крики ребятни сделались слишком громкими, старик встрепенулся. Поправив на голове засаленный картуз, что-то закричал, и пацаны бросились врассыпную.

– Дедушка, а где здесь Гагиев живёт? – спросили мы.

Старик оценивающе взглянул на нас, поднялся со скамейки.

– Пойдёмте, – сказал, – покажу.

Он шёл очень медленно, опираясь на клюку. Проходившие мимо селяне почтительно ему кланялись. Иногда старик останавливался и подолгу беседовал с ними, жал руки. Во время таких остановок Витька заметно нервничал.

Наконец наш провожатый остановился у двухэтажного кирпичного дома с зелёными воротами. Старик картинно поднял палку над головой и несколько раз ударил ею в калитку. Окружающее пространство наполнилось металлическим грохотом и собачьим лаем.

Калитку открыл небритый абрек неопределённого возраста. Взглянул в удостоверения, кивнул, повёл в дом. Проходя по обильно засаженному грушами и яблонями двору, я увидел две высокие клетки. В них бесновались огромные немецкие овчарки.

…В просторном холле за круглым столом сидели семеро. Почти все были одеты в камуфляж. Двое держали на коленях автоматы. Остальные сидели без оружия.

– Зачем приехали? – спросил седовласый тип в чёрном пиджаке.

– Нам нужен Гагиев, – ответил я, – Аслан Рамзанович.

Седовласый нахмурился и недружелюбно буркнул:

– Я – Гагиев Аслан Рамзанович. Чего надо?

Я принялся сбивчиво объяснять. Рапорт уполномоченного… Махмудов… Самоподрыв сарая… Вы – свидетель…

Гагиев слушал внимательно, не перебивая. Лишь жуткий взгляд его блуждал по моему лицу. Когда я закончил, он покачал головой.

– Меня допрашивать вы не будете. Дам человека вам. Человек всё как надо скажет.

Я не знал, как реагировать. Случись такое в Москве, понятно, поставил бы наглеца на место, но здесь? Посмотрел на Пахомова. Не зная его, увидев впервые, подумал бы, что он глухонемой.

Гагиев достал из кармана блокнот, вырвал из него лист и, послюнявив карандаш, что-то написал.

– Вот тебе свидетель. В Магасе живёт. Всё знает.

Я положил бумажку в нагрудный карман рубахи.

…Обратно ехали с кортежем. Джип без номеров с тонированными стёклами тащился за нами по горной дороге. Я, сидя рядом с водителем, не отрывал взгляда от зеркальца заднего вида. На одном из участков дороги из джипа показался ствол автомата. Грянула очередь.

– Салют, – прокомментировал водитель.

На въезде в Назрань джип развернулся и поехал обратно.

Я почувствовал себя оплёванным.

05.11.2011

Сегодня выходной. Бригадир свалил за каким-то в Махачкалу, где остальные, нас совершенно не интересует.

Свидетеля будем допрашивать в понедельник. Машина заказана. Пахомов делегирован мною в Осетию, за водкой.

Как только он уехал, позвонила жена. Моя, естественно. Она звонила и раньше, раз семь звонила, наверное. Один раз я её послал, остальные – не брал трубку. В воспитательных, так сказать, целях.

На этот раз решил ответить. Не знаю – почему. Последние малоприятные события посеяли в моей душе зёрна сентиментальности.

Жена спросила, как я здесь, почему не отвечаю, не случилось ли со мной чего-нибудь худого? Ага, так и сказала – худого.

Ответил: нормально. Обстановка напряжённая. Над головой свистят пули. Но я держусь молодцом. Как и положено.

Она сказала, что восхищена мной, что я герой, что любит и очень сожалеет о нашей ссоре. Спросила: прощаю ли?

Я ответил: подумаю.

Зарыдала.

– Ладно, – сказал, – хер с тобой. Успокойся. И больше так себя не веди!

Это я не в том смысле, чтобы она не ревела. Не выкобенивайся больше – имелось в виду.

06.11.2011

Утром появился опер и сказал, что машина подана, пора ехать в Магас.

Стали собираться. Я вытащил из кармана бумажку, решив уточнить фамилию и адрес.

На бумажке было написано: Евкуров Юнус-Бек, Магас. Насколько я помню, так зовут президента Ингушетии.

Пахомов заржал как конь и сказал оперу, что у нас изменились планы.

Мы выпили бесланской водки и легли спать.

09.11.2011

Вечером Пахомову позвонил земляк-омоновец. Пригласил на день рождения. Опять, кстати, в Магас. Пахомов умотал, я отказался. Зря.

Ночью, страшной ингушской ночью я услышал стук. Подумал – во сне. Нет. Стук продолжался.

Оторвав голову от подушки, я увидел в окне человека. Точнее, голову его, туловище и руку. Как он забрался сюда? По лестнице? Водосточной трубе?

Нащупав ступнями тапочки, укутавшись в одеяло, я прошуршал к окну.

– Кто вы? – спросил, приоткрыв окно. – По какому вопросу?

– Свидетель, – ответил человек, – хочу дать показания.

Свидетель? Какой еще свидетель в три часа ночи? Мне было не до смеха, но я поразился этому совпадению – электронные часы показывали 03.00.

– Приходите завтра в отдел! – закричал я так, что чуть сам не оглох, и резко захлопнул окно, рванув рычаг вниз.

Мне стало страшно. Так страшно, как не было никогда. Зачем здесь этот тип? Он же мог запросто бросить гранату, выстрелить, и – привет. А там, в ауле или на горной дороге?

Господи!

Я один в этом жутком месте. Я жалок и беззащитен. Откуда взялись эти слова? Я где-то слышал их раньше, но употреблял ли? Нет!

Вконец оборзевший детина, вечно под папиной крышей, я был уверен в своей неуязвимости. Два раза по делам, что направлялись мною в суд, выносили оправдательные приговоры. За такое любого другого расстреляли бы, на костре сожгли, мне – ничего. Генерал попросил (потребовал) – не трогать, и меня не трогали. Пару раз наркоконтроль в кабаке заворачивал мне ласты, прихватывая с кокаином. Заминали. Летом, в дымину пьяный, на полной скорости снёс остановку. Пожурил генерал, выслал денег на новую тачку папа. Всё. Любые мои выходки покрывались.

И я поверил, что всесилен. Я, тридцатилетний дебил, у которого одно полушарие мозга занято обрывочными сведениями из уголовно-процессуального кодекса, а второе – текстами песен из караоке, посчитал себя выше всех.

Господи! Разве можно быть таким идиотом? Всё же так очевидно, яснее ясного всё. У папы отжали скважины, папа стал неинтересен. Какое теперь Генералу до меня дело? Правы были зловредные коллеги. Выхлопа от меня в Министерстве – ноль, ни материального, ни профессионального, поэтому я сослан сюда. Генералом сослан.

Я хожу под Тобой, Господи. И хожу до тех пор, пока Тебе угодно. Вразуми же меня, Боже! Помоги обуздать гордыню! Я такой же, как все. Я хуже их, я ничто без них! Обещаю, что никогда больше не буду поднимать себя над остальными. Буду любить жену, буду уважать своих товарищей, я стану другим…

Ты только помоги мне. Помоги выбраться отсюда живым.

А я стану другим. Обещаю…

Такие меня в ту ночь посетили мысли.

10.11.11

Сегодня проснулся от яркого утреннего света. Странно. Все дни, что я нахожусь здесь, были серыми, мрачными. А сейчас – солнце. Может, это Бог, услышав мои молитвы, даёт знак о скорейших переменах? Может быть.

Умывшись и побрившись, я вдруг вспомнил, что сегодня – День милиции. Или полиции? Нет, День сотрудников органов внутренних дел. Без разницы. Для нас, ментов, пришедших в органы до десятого года, он всегда останется Днём милиции.

Я позвонил по мобильному отцу. Он же у меня не только экс-олигарх. Он у меня бывший заместитель начальника УВД.

– Привет, – сказал, – пап. С Днем милиции тебя.

– И тебя с Днем милиции, сынок, – сказал он.

Душевно поговорили.

11.11.11

Пахомов появился только сегодня утром. С похмелья, но довольный. Видимо, встреча прошла на должном уровне.

Пришли в отдел, попили чаю, расположились за столами.

Я поделился с ним своими опасениями. Сидим здесь больше недели, а результата нет. Приедет бригадир – обоим конец.

– Не волнуйся, – сказал мне Пахомов, – всё сделаем по высшему разряду. Сейчас запросим список соседей… этого…

– Махмудова, – подсказал я.

– Ну, да. Получим, допросим. – Он сделал паузу и добавил: – По особому методу допросим.

– Как это – «по особому»? – не понял я.

Пахомов словно не услышал.

– Участковому поручение дадим – найти очевидцев преступления. Он нам ответит: установить не представилось возможным. Всё как обычно, короче. Не кипишуй. – Пахомов зевнул. – Пойдём в гостиницу.

14.11.2011

Век живи, век учись.

Знающий Пахомов парень. Ответ участкового последовал на следующий день. «Установить очевидцев преступления не представилось возможным», – написал участковый.

Ну а мы получили список соседей Махмудова и приступили к допросам по особому методу.

«Я являюсь соседом Махмудова… Ничего плохого либо хорошего о нём сказать не могу… Общаемся редко… В ночь с… на… услышал взрыв. В окно выглядывать побоялся. Наутро узнал от соседа, что сарай взорвали какие-то бандиты. Больше ничего пояснить не могу…»

Пахомов ставит свидетельскую подпись в моём протоколе, я – в его. В отделе мы не появляемся уже третий день.

Нехорошо это, конечно. Но другого выхода нет.

В процессе допросов иногда засыпаем. Лежим на кроватях, стучим по клавиатурам ноутбуков. На полу лежат бутылки из-под водки. Некоторые закатились под кровати. За окном журчит вода. Закрывая глаза, я вижу, как волны Аргуна разбиваются о серые камни. Но это не Аргун. Во дворе гостиницы в ноябре месяце исправно работает фонтан.

16.11.2011

Вчера посетили отдел. Встретили Валеру Смирнова. Старший следак, наш, министерский, он вернулся из Махачкалы.

Валера рассказал, что они с бригадиром раскрутили крупное дело. Установили какого-то местного князька, причастного к хищению федеральных бабок. Хотели задержать, да не успели. Князька хлопнул снайпер. В центре Махачкалы.

Боже, боже. Слушал, вспоминал себя, лежащего в номере полупьяным. Я не рождён героем. Помышлять в моём случае о карьере – верх непорядочности, подлости. Факт.

20.11.2011

Печатать страшно неудобно. Трясусь в кабине «уазика», за решёткой, где обычно перевозят задержанных. Пахомову я предложил сесть рядом с водителем.

Едем в Магас на совещание, к бригадиру. Ничего хорошего я от этого совещания не жду. По всей видимости, бригадир будет спрашивать о результатах работы. А результатов нет.

Вчера совместными усилиями мы составили постановление о приостановлении уголовного дела. Сарай Гагиева взорвали неустановленные лица. Аллес! Одним висяком больше, одним меньше. Ингушам это всё равно. А нам – спокойствие.

Бригадир будет ругать. Возможно, напишет кляузу начальству. Пусть. Не это главное. Главное – остаться живым и невредимым. Приехать домой. И начать новую жизнь.

20.11.2011, вечер

Есть на свете Бог! Никаких не может быть сомнений. Первым же делом, приехав в Москву, пойду в церковь.

На совещании бригадир сидел как в воду опущенный.

Что такое, подумал я. Неужели ещё месяц?

Оказалось – наоборот.

– Пришла шэтэ из Москвы, – сказал он, – бригаду отзывают. Капнул кто-то большой. Перегнули. Завтра в 6.00 вылет из Слепцовской. Всё.

Бригадир опустил голову.

Жалко смотреть на него было поначалу. Я даже пожалел его. Бойкий, уверенный в себе человек. Наверное, он даже неподкупен. Мало таких осталось. Об этом даже папа мне говорил, когда я гостил у него этим летом. Накатили мы с папой водочки, он загрустил что-то.

– Мало нас, сынок, – сказал, – осталось. Нормальных, честных ментов.

Даже слезы навернулись у него.

Он же носился здесь как угорелый, бригадир. Ингушей строил. Никого не боялся. Рассказывали даже, собрал каких-то начальничков, которые отказывались дело возобновлять, запер в кабинете и кондиционер врубил. Часов пять так просидели. Потом вышли едва не в сосульках, согласились со всем. Может, после этого в Москву и капнули?

Чёрт его знает.

Правильно капнули, а то непонятно, сколько бы здесь сидели. Слухи были, что он командировку продлить хотел, параноик.

Нет, не-ет. Какая может быть к нему жалость? Приступ злорадства вдруг охватил меня. Что, думаю, доигрался, мудило? Ведь именно так ты называл меня три недели назад, за столом, припоминаешь?

Стращал, пальцы гнул. Накопаем, пересажаем. Карьеру, поди, хотел сделать? Ну-ну. Не то место выбрал, брат. Восток – дело тонкое.

Отметил, что стал мудрее. Определённо.

21.11.2011

Винты вертолёта рассекают воздух. Мы поднимаемся всё выше и выше над землёй. Прощай, скрытная, злая и непонятная старуха-Ингушетия! Надеюсь, мы не свидимся больше никогда.

Печатаю в вертолёте, но на меня никто не пялится. За месяц командировки ребята привыкли не обращать внимания на мелочи.

Я смотрю на своих коллег. Бригадир, Пахомов, двое бурят из Забайкалья, туляк Пронин, Смирнов. И какой-то очкарик. Я даже не помню, как зовут его.

Почти все дремлют, налакавшись дагестанского коньяку. Даже бригадир. Целую бутылку засадил. Из горла. Гады, гады – причитал, глотая. Засадил и уснул.

Пронин читает книжку. Очкарик ёрзает и не даёт нам со Смирновым покоя.

– Что такое? – нервничает он. – Почему так низко летим? Они же из гранатомёта достанут!

Кажется, очкарик попал в командировке под обстрел.

Смирнов протягивает ему флягу.

Я смотрю в иллюминатор. Внизу – скрытная, злая, но чертовски красивая Ингушетия.

22.11.2011, 13.30

На хрен, на хрен такую красоту. Горы-сакли-макли. Вот она – красота наша. Столица, мать её так. Сижу в кабинете один, здание на Газетном. Нормальные люди под окном. Иномарки. С номерами иномарки, без тонировки. Водители выходят из авто, хлопают дверцами, нажимают на брелоки. И никто не заглядывает под капот! Непривычно даже.

Старые здания, железные крыши, кафешки-кабачки. Белеет фасадом церквушка. Зайду, обязательно зайду. Сначала к Генералу, а потом – в церковь. Обещал – значит, сделаю.

22.11.2011, 14.40

И всё-таки я себя недооцениваю. К такому выводу я пришел, вернувшись от Генерала.

Встретил он меня тепло. Присесть предложил, извлёк из бара бокал и бутылку «Хеннесси».

– Ну, как ты? – спросил Генерал, разливая коньяк по бокалам.

Чуть пригубив, я сказал, что у меня всё замечательно. Главное, жив. А так, мол, похвастаться нечем.

– Что значит «нечем»? – едва не воскликнул он. – Как у тебя язык поворачивается говорить такое? Ты был в горячей точке, Дима! Один этот факт…

Он оборвал себя на полуслове и решительно наполнил мой бокал до краёв.

– Герой! – сказал Генерал.

Я аж встрепенулся от удивления. Это он мне?

– Настоящий боевой офицер!

Точно, мне.

– За тебя пью! – сказал он. – За твоё здоровье и отвагу. За новые карьерные горизонты! Ура!

Мы чокнулись, и я опрокинул в себя налитое, приподняв локоть.

Генерал обнял меня по-отечески и поцеловал. Завтра будет большое совещание, и меня ждёт сюрприз, пообещал Генерал. А на сегодня я свободен. Никаких рапортов. Никаких отчётов. Сво-бо-ден!

…Вышагивая по коридору, глядя на спешащих по ковровым дорожкам коллег, бодреньких таких, улыбающихся, дальше МКАДа не выезжающих, я подумал: а может быть, Генерал прав?

Зашёл в кабинет. У меня отдельный кабинет, я не писал об этом? Да. Я – следователь по особо важным делам, и у меня имеется отдельный кабинет. А следователя по особо важным, знаете ли, не каждому дают. Как и отдельный кабинет не всякому особо важному.

Генерал прав. Пока они тут шуршали бумажками, я рисковал жизнью. Я находился там, куда любого из этого здания калачом не заманишь. Кроме Генерала, конечно. Он – человек исключительной порядочности. Остальные же – твари и ничтожества. Вон они, под окнами, нахлебники и паразиты. Шарфики узлом поверх пальто, стоят и посмеиваются. Посмотрел бы я на вас там, на фронте, уроды.

Ничего. Наступит завтра-послезавтра, и Генерал сделает меня начальником отдела. Будете бегать, как обоссанные олени. Каждому припомню, кто надо мной посмеивался. Последние счастливые часы у вас остались, голуби. Потягивайте, крысята, водяру в кабинетах тихонечко, чтобы начальство не запалило. А я сейчас гульну. Как следует. Как подобает настоящему офицеру!

Привычное ощущение драйва, вынужденно затаившееся на месяц в районе кишечника, возвращалось. И я был этому рад.

23.11.11

Прихожу в себя постепенно. «Антипохмелин», пять бутылок «Перье», «Супрадин».

Гульнул вчера. У корешка Пафнутия гульнул. Он вчера на Новослободской новый ресторан открывал, ну и мне после моего звонка свистнул. А я на просьбы друзей мгновенно откликаюсь. Жену, правда, пришлось на хер послать. Но это – ничего. Жена боевого офицера, она поймёт. Кавказ всё-таки, в некотором роде психологическая травма, необходима адаптация. Так ей и объяснил.

Как приехал в ресторан, водочки жахнул, бокалов шесть шампанского засадил. Побродил, с людьми пообщался. Депутаты, артисты, бизнесмены, до хера известных людей к Пафнутию пришло. А потом ко мне журналюга знакомый прицепился. Саньком зовут. Или Серёгой. Из «МК», кажется.

– Расскажи, Димон, про Ингушетию что-нибудь интересное! Боевики там, спецоперации…

– Какие спецоперации? Я же следак, мы дела уголовные раскручивали.

– Тогда про дело какое-нибудь расскажи!

Посмотрел я на харю его довольную, такое зло меня разобрало, аж вспоминать не хочется. За шкирняк схватил и – орать:

– Сука, крыса тыловая! На дармовщинку потянуло? Я там из окопов не вылазил, а ты хочешь, в Москве сидючи, статейку накропать?

Убил бы, ей-богу, убил, но спас его Пафнутий. Примирил, заставил на брудершафт выпить. А потом – ещё. И ещё.

…Сижу теперь, вот, «Перье» отпиваюсь. Через 20 минут – совещание. Крайне, крайне неприятная процедура. Особенно когда с похмелья. А что делать? Нужно привыкать. Треть, а то и половина жизни у руководителя проходит в совещаниях.

23.11.11, продолжение

Генерал всегда выступает великолепно. Что ни выступление – симфония. Голос. Интонация. Взгляд, скользящий по бумажке как бы невзначай. Прирождённый оратор эпохи нулевых. Путин, Медведев, все уважаемые люди держатся на трибуне именно так. Единостилие!

– Дмитрий Алексеевич Кабаков, – доносился из динамиков актового зала приятный баритон Генерала, – является сотрудником центрального аппарата с августа две тысячи девятого года. С самого первого дня работа стала его вторым домом. Никогда я не видел Дмитрия Алексеевича, убегающего с работы в восемнадцать ноль-ноль. Свет в его кабинете гас не раньше часа ночи. Не считаясь с личным временем, он полностью отдавался расследованию уголовных дел. Это – его жизнь, его борьба.

Хорошо сказано, подумалось мне, близко к действительности.

– …В чётком соответствии с требованиями законодательства, – продолжал мой Генерал (да что там – Генерал, в этот момент он был для меня Богом!), – Дмитрий Алексеевич бесстрашно привлекал к уголовной ответственности коррупционеров и представителей организованной преступности. А ведь не мне вам объяснять, коллеги, что такое организованная преступность! И какие у неё способы расправы! М-да… На днях Дмитрий Алексеевич вернулся из командировки по Северному Кавказу, где выполнял особо важное задание. Работая в условиях, приближенных к боевым, он продемонстрировал профессионализм, высокую жертвенность, храбрость…

Мой Бог выдержал лёгкую паузу и отпил из стакана.

– …Таким образом, – подытожил он, – учитывая солидный служебный стаж и приобретённый опыт, – стакан возвращен на край трибуны, – предлагаю назначить Кабакова Дмитрия Алексеевича, – Генерал взглянул в зал, – на должность начальника следственного отдела… ВО-ВЭ-ДЭ, – я поймал его взгляд, полный любви, – Шатойского района… Чеченской Республики…

Что?!

Зал разразился аплодисментами. Коллеги хлопали в ладоши, улыбались. Двое или трое сидели с красными лицами, еле сдерживая хохот. Кто-то крикнул «ура».

Нахмурив брови, Генерал поблагодарил всех за внимание.

– По рабочим местам, коллеги, – сказал Генерал.

В глазах моих потемнело. Я не мог поверить в услышанное. Папа, скважины, регулярная помощь, офицерская честь. Быть может, это похмелье?

Я зажмурился. Передо мной возникли старики в назранском дворе. Они, как и тогда, сидели за столом, что-то грызли, бросали на меня заинтересованные взгляды.

– Товар, хороший товар…

Подбородок непроизвольно дрогнул. Стали влажными глаза.

…Сколько так просидел – не помню. Разомкнув веки, обнаружил, что в зале никого. Лишь я да гарант Конституции. Бодрым и уверенным кажется на портрете гарант, глядит в сторону. И, к сожалению, не в мою.

Ударом колокола напомнил о себе мобильник. Пришло сообщение от жены.

«Тебя уже можно поздравить?» – спрашивала жена.

Почему же так подло, Господи, подумал я. Почему же так?

Последнее дело

1

Его звали Старым, он таким и был. Пятьдесят шесть – в этом возрасте уже не служат. Седые волосы, усталый взгляд, сутулые плечи. Разминая их после долгого сидения за бумагами, Старый ощущал противный удручающий хруст. Отложение солей или ещё что-то, точной причины не знал. На визиты к врачам у него никогда не хватало времени.

– Это моё последнее дело, – сказал Старый.

Брат усмехнулся, разлил по рюмкам водку.

Старый любил своего брата, заводного когда-то и задиристого хулигана, ныне – вальяжного и размеренного руководителя рыбного бизнеса. Любил, хотя это и было не совсем по его правилам. С детства привитый вакциной социализма, Старый испытывал патологическую ненависть к богачам. Нет среди отечественных буржуев людей порядочных. Все сплошь подлецы и воры. И только для брата он делал исключение. Одинок был Старый. Родители умерли, семьёй не обзавёлся, и не было в этом мире человека роднее, чем брат. Двоюродный брат Павел.

– За встречу! – провозгласил брат.

Чокнулись.

Ровесники Старого давно выбились в большие начальники. Они обложили данью таких, как Павел, обеспечили достойную старость себе и стабильное будущее детям. Ушлые ровесники. Себя баловали, жён и любовниц. Хорошо жили, умели жить. А он?

Когда-то Павел надеялся, что брательник вырастет в чинах и соорудит ему прочную «крышу». Будет защищать, отмазывать, информировать о грядущих наездах. Но тот не вырос. Увлечённый борьбой, смысл которой был ведом только ему (если и был ведом), «крыши» он не соорудил, и свои проблемы Павел решал сам. Осуждал ли? Нет. Он тоже любил своего брата.

– Забил бы ты на это дело, братик. – В состоянии подпития толстенький Павел, ослепляющий белизной воротник, дорогие запонки, становился необычайно добродушен и иначе, как «братик», Старого не называл. – Дался тебе этот дурень? Одним больше, одним меньше. Иди на пенсию, отдыхай. Не будет хватать денег, подкину. Захочешь поработать, пристрою. В чём проблема, братик?

– Зарплаты твои мне не нужны, Паша. – Вытащив из пачки брата сигарету, Старый прикурил от маленькой, встроенной в глубокую стеклянную чашу свечи. – А проблема в том, что за десять лет службы в собственной безопасности мне попадалась всякая шантрапа. Пэпээсники, гаишники, неоперившиеся участковые…

– А сейчас в твои сети угодила крупная рыба?

– Эх, Паша, – улыбнувшись, Старый похлопал его по плечу, – не ты ли меня упрекал в профессиональной деформации?

Павел не сразу сообразил, о чём идёт речь. Ах да. Конечно. Он часто хватал брата за язык, когда тот говорил вместо «узнал» «получил информацию», «задержал» менял на «принял», и прочее, а тут – на тебе! «Рыба» и «сеть», два слова по профилю в одном предложении…

Хороший начальник службы безопасности получился бы, в который раз думал Павел, глядя на брата, внимательный, с реакцией, несомненный профи. Губит себя в ментовке человек, заживо закапывает…

– Он – не начальник, – объяснял тем временем Старый, – он беспредельщик, Паша. Большой беспредельщик, отражение всего того бардака, которым стала система в последние двадцать лет. Взятки, сбыт наркоты и даже разбой…

Глаза его налились кровью.

После принятия трёхсот граммов на грудь Павлу стало казаться, что он понимает брата. Потомственный мент, брат с детства грезил погонями и засадами. Отслужил армию. В 1992 году окончил институт. Отец, крупная шишка, полковник МВД СССР, к себе не взял, отправил «по низам», в МУР, в отдел по отлову карманников.

Павел помнил, как ликовал брат, когда поймал первого щипача. Никакой тебе жегловшины с подбросом, оперативно сработал, не дал сбросить добычу. Такое не каждому бывалому оперу под силу, хвастался он.

Потом был отдел по угонам, разбойный, убойный, и вот он, венец карьеры – Главное управление собственной безопасности МВД России, борьба с оборотнями в погонах.

Почему не начальником-то, а? – сокрушался Павел. Он же зубр, не глупее других! Что же за государство у нас такое?

– …майор полиции, – с ненавистью произнёс зубр, – тварь конченая. Хлопнуть его – дело чести, Паша. За корешей моих! За тех, кто в Чечне лёг, за всех нормальных ментов… И я его красиво сделаю. На десятку уедет, гадёныш! На десяточку!

Старый сильно сжимал кулаки, и кулаки краснели. Бешено вращались зрачки, играли мускулы под кожаным пиджаком. Хороший был пиджак, старенький, но хороший, лет шесть назад подаренный Павлом.

Ему больно. Он застал то время, когда люди работали за идею. Никого уже из них не осталось, наверное. Волна за волной поглотила их пучина современности, а он остался. Один. Неужели один? Неужели нет в их системе таких людей больше? Судя по его рассказам и по тем полицейско-прокурорским персонажам, с которыми сталкивался Павел, брат его действительно остался в одиночестве.

Стой как свая, вспомнилось ему прочитанное где-то, – и не перешибёшь.

– Я желаю тебе удачи, брат.

Павел поднял рюмку и, резко выдохнув, выпил.

Старому пить не хотелось.

2

Его брали жёстко. Только вошёл на подземную парковку, не успел достать из борсетки брелок, ударили в спину – прикладом «калаша» ударили, понял он, падая на асфальт, навалились сверху, застегнули на руках браслеты. Когда поднимали, он успел их рассмотреть – двое здоровяков в омоновском камуфляже и масках, с автоматами на плечах, потащили его вглубь парковки, запихали в микроавтобус и уложили лицом вниз.

– Допрыгался, Мажор?

Паршивая эта, дурацкая кличка прилипла к нему с первых дней милицейской службы. За излишнюю опрятность и брендовые вещи прозвали его так, хотя богатеем в начале своей карьеры он не был. «Встречают по одёжке», – вдалбливали ему родители с детства, этому правилу он и следовал, откладывая с каждой стипендии, потом – с зарплаты, закупаясь хорошими шмотками, обувью.

…И вот теперь, сидя на деревянном настиле в камере «обезьянника», он смотрел на свои лакированные черные Loriblu и пытался думать о том, что у омоновцев, которые его брали, зарплата – тысяч пятьдесят, а ботинки он приобрёл в бутике за тридцать. Дать каждому по ботинку. Почти пятьсот баксов на рыло.

Дежурный в коридоре загремел ключами.

А этому вообще тысяч двадцать платят, подумал Мажор.

– Выведи в туалет, сержант! – завопили в соседней камере истошно.

– Потерпишь!

– Я на тебя жалобу напишу! В Страгсбурский суд напишу, фашист!

– Пиши хоть Господу Богу…

Прислонился головой к стене, подтянул к груди колени.

Как ни пытался он уйти от паники, гоняя в голове бредовые мысли, уйти не получалось.

Сколько ты швырнул людей в такие камеры? Сейчас очутился здесь сам.

Он вспомнил преподавателя, который читал им курс лекций по теории государства и права. Карпицкий, кажется, такая у него была фамилия. Интеллигентный, за версту от него веяло породой, бывший прокурор.

– Вы для меня, – откровенничал он перед первокурсниками на лекции, – дети. Смотрю на вас, хоть и в форме, но всё равно, открытые, приятные лица, не менты. Это очень хорошо. Я ментов ненавижу. Я каждый год сажал по менту.

А потом в памяти всплыл образ другого преподавателя, криминолога. Милиционеры, утверждал он, колются «на раз». Быстрее, чем урки, колются милиционеры. Такой вот парадокс, понимаешь.

Допрыгался, Мажор?

Этот голос он определённо слышал раньше. Только вот где и когда?

Было сказано, что о нём известно всё. Уверенно сказано. Так, что в это можно поверить.

Стыдно. Когда он услышал это «знаю всё», он – лысый крепыш, грозный мусор, одним только видом своим напугавший сотню, если не две сотни людей, вдруг испугался сам. Испугался и захотел рассказать всё, лишь бы выпустили его на волю, к семье. Как ребёнок, право.

Идиот, сказал он себе, помнишь своего первенца? Лет двадцать ему было, почти тебе ровесник. Схлопотав условный срок за кражу вьетнамского ширпотреба на рынке, он вытащил из машины магнитолу. Спустя месяц после приговора. Сидеть однозначно.

Если я всё расскажу, меня отпустят? – с надеждой спрашивал первенец. Ты ему отвечал: конечно! Признавайся, скажи, кому продал, и езжай домой пить чай с баранками.

Он рассказал. И уехал пить чай. Очень крепкий чай. Чифирь называется.

Мажор легко вскочил на ноги и, чуть подпрыгнув, разогнал спёртый воздух серией профессиональных боксёрских ударов.

Нет уж, думал он, шагая из угла в угол, делая махи руками, признания от меня они не дождутся. Никаких явок с повинной. Признание – первый шаг в тюрьму. Играть так играть. До конца.

Подошёл к окну, задрал голову. Цокольный этаж, высоко окно с решётками, маленькое окно, стёкла матовые, плотные, ни черта не видно.

Знать они могут действительно всё, сказал себе Мажор, но вот слепить что-нибудь путное они могут только из последнего дела. Те, предыдущие, не много их было. Да и недоказуемы они. Толкнул в январе барыге килограмм героина? Докажи сейчас, что это был именно его героин? Наркотиков ни дома, ни на службе не держим-с! Показания барыги? Барыга – преступник! Наговаривает на честного и неподкупного полицейского, сводит старые счёты.

Но здесь другая тема. Разбой. Сам грабанул и сам продал. Опрометчиво, конечно, нельзя было так делать. Но иначе поступить не мог, слишком велик был куш, слишком большие на кону стояли деньги.

Они нашли картину, догадался Мажор, разбои, грабежи, кражи именно так и раскрываются – от вещи. Антиквар, старый еврей, раскололся. Хорошо с ним поработали, наверное. Никакое «приобрёл у ранее неизвестного лица» не прокатило. Да…

Он присел на корточки и принялся потирать ладони.

Думай, говорил он себе, думай, дурак. Думай!..

3

– Вы не волнуйтесь, главное. Побольше уверенности. Следователи, судьи, они уверенность любят. А когда начинается «помню, не помню», – злятся. Так что смелее. Как при опознании картины, Игорь Олегович. Хорошо?

Игорь Олегович, высокий краснолицый альбинос в бежевом костюме, согласно кивнул.

– Хорошо.

Он явно себя чувствовал дискомфортно, этот Игорь Олегович. Сегодня ему предстояло столкнуться с тем, кто месяц назад опустил его на полмиллиона баксов. Его, генерального директора московской радиостанции, руководителя кабельного телевизионного канала, исповедующего патриотизм.

Старый был в квартире Игоря Олеговича. Многочисленные портреты президента на стенах, лик Николая Второго на потолке, по углам – иконы в позолоте. Чистейший экологически район Москвы.

Разбойник прошёл свободно, открыл магнитом дверь, сел в лифт, поднялся на десятый этаж и, позвонив в его квартиру, соврал – проверка показаний счётчика.

Состоятельный, проживающий на охраняемой территории и давно отвыкший от жизненных невзгод Игорь Олегович открыл дверь и с порога получил сокрушительный удар в лицо. Преступник резко перевернул его, упавшего, на живот, замотал руки скотчем, завязал глаза и пригрозил: рыпнешься, убью! Физиономии нападавшего не запомнил – темные очки на физиономии, бейсболка. Камеры злодея зафиксировали, но что толку от этих камер, когда на записи разглядеть ничего толком невозможно?

Старый узнал о происшествии из сводок. Грабанули богатея. Что ж, грабанули – и поделом. Пусть радуется, что жив, буржуин хренов. Прочитал и забыл. Но тут позвонил Юрка. Старый соратник Юрка, боевой товарищ, исправно ловивший с ним когда-то угонщиков авто.

– Мне бы и на хрен это не надо, Слав, но тут такое дело. Я в ремонтной мастерской тружусь, а строго напротив антикварный магазинчик, Борис Львович держит. Так вот. Выхожу покурить сегодня утром, и знаешь, кого наблюдаю… Мажора! Помнишь, Мажора, Славик?

…Мажора Славик помнил. Его прислали из какого-то окружного отдела на Петровку, включили в их группу, для усиления.

Одетый с иголочки, свежий, высокомерный, несимпатичная рожа кирпичом. У Старого в отделе люди работали бывалые, чудом удалось сохранить этот постсоветский костяк, и к современной молодёжи, у которых только бабки были на уме, они относились с презрением. Мажор был именно такой молодежью. Мобильника от уха не отрывал, вечно разруливал что-то, решал, в коллективных пьянках не участвовал. Всем своим видом показывал – западло.

…По-тихому, но достаточно оперативно Старый навёл о нём справки. Оказалось, у коллег с Петровки имелось на Мажорика дело. Мажор занимался поборами с барыг и активно сотрудничал с таджиками, толкая им отобранный у цыган героин. Но не могли взять его коллеги, грамотно соскакивал, за версту чувствовал опасность.

Теперь не соскочит, уверенно подумал Старый.

Широко открыв дверь, он вышел в коридор и прошёл в соседний кабинет.

…Мажор вальяжно развалился на стуле. Следователь Оля, длинноволосая и смазливая, почти копия крымской прокурорши Поклонской, лупила по клавишам компьютера, фиксировала его показания. В стороне, опершись о подоконник, стоял адвокат, грузный потеющий мужчина. Его прислали из ближайшей коллегии в добровольно-принудительном порядке, как дежурного. Денег сегодняшнее мероприятие ему не сулило, клиент заявил, что в защите не нуждается, но следователь потребовал, чтобы адвокат остался, и бедолага продолжал скучать, украдкой поглядывая на часы.

– Как у нас дела, Ольга Сергеевна?

– Заканчиваем, – устало вздохнув, молвила Оля, – но не признаёмся. Картина, говорит, в наследство досталась. Испытывая острую финансовую нужду, решил продать.

– Вот как?

– Невиновного человека мучаете, – подал голос адвокат, – отпустили бы…

Он извлёк из кармана брюк носовой платок, промокнул лицо, лысину, вытер шею, запихал платок обратно.

Нарушив едва наметившуюся тишину, зажужжал принтер.

– Читайте. – Оля протянула Мажору бланк. – Если всё правильно, распишитесь на каждой странице и в конце текста – мною прочитано…

– Знаю, – дерзко оборвал её Мажор, – не первый день замужем…

Оля посмотрела на него недобро.

– Ну-ну…

Адвокат сделал лицо озабоченным, покачал головой. Ну к чему эта дерзость, зачем злить следователя, а?

Мажор расписался в протоколе, протянул протокол адвокату.

– Ну а теперь, – торжественно произнесла следователь, – мы приступим к опознанию.

Старый пригласил томившихся в коридоре понятых. Потом в кабинет вошли статисты.

– Владимир Александрович, отойдите, пожалуйста, – попросила Оленька, и адвокат покинул место дислокации.

– Потерпевший не запомнил лица нападавшего. Поэтому опознание будет проводиться по голосу. Холодов, – обратилась она к Мажору, – сядьте на один из этих стульев, лицом к окну.

Мажор встал, подошёл к стоявшим в ряд у подоконника стульям и, чуть подумав, оседлал тот, что был посередине.

– Статисты…

Двое мужиков, одинакового с Мажором возраста, тоже присели, зажав его с боков.

Оля достала из папки бланк и стала быстро заполнять его от руки. От компьютера Оля, видимо, подустала. Орудуя авторучкой, она объясняла присутствующим их обязанности и права.

Старый с удовлетворением отметил, что Оля всё делает чётко, уверенно.

Грамотная, подумал он, номера и названия статей – назубок. Редкость для нынешней следственной братии. Это потому что женщина. Пацаны, её ровесники-следователи, – увальни и тупицы. Накалякают как курица лапой, перечеркают половину. У женщины больше ответственности. Синдром отличницы, видимо. Ни одной помарочки не будет в протоколах…

Игоря Олеговича пригласил Старый, выглянув в коридор.

– Прежде чем приступить к опознанию, я предупреждаю вас об ответственности за дачу заведомо ложных показаний… Распишитесь здесь… Будьте внимательны. Сейчас каждый из мужчин, сидящих у окна, произнесёт одну и ту же фразу. «Лежи тихо. Не дёргайся. Рыпнешься – убью».

Мажор произнёс фразу, намеренно картавя… Не дёггайся. Гыпнешься – убью. Игоря Олеговича, к удовлетворению Старого, это не смутило. Он действовал смело и по инструкции. Его, Старого, инструкции.

– Как только зайдёте в кабинет, посмотрите на меня. Буду сидеть, забросив ногу на ногу, знайте – он сидит в центре. Скрещу на груди руки – справа. Если буду чесать колено, значит, он слева.

Направив в спину Мажора указательный палец, Игорь Олегович уверенно произнёс:

– Это он!

– Кто именно? – уточнила Оля.

– Этот, – промычал Игорь Олегович, – посередине. Я узнал его голос. Он до сих пор у меня в ушах… Человек, отобравший у меня картину, говорил именно так…

Старый увидел, что у Мажора покраснели уши.

Ровным, спокойным голосом двойник Крымского прокурора попросила его встать и назвать себя.

– Холодов Олег Алексеевич, – сказал Мажор, поднявшись и повернувшись к Старому лицом.

Их глаза встретились.

– Всё, – еле слышно произнёс Старый.

4

Он слышал звон трамваев. Такой же звон и грохот будили его каждое утро в 1998 году, с мая по июль, далёкие воспоминания. Первый трамвай отправлялся в рейс, и он просыпался. Улица Бауманская, пятиэтажный дом стоял торцом к рельсам, на изгибе узенькой улицы. Напротив крепостью из красного кирпича возвышался бизнес-центр. В бизнес-центре базировались офисы радиостанций, об этом он узнал, увидев вблизи дома сборище молодёжи. Подростки, зародыши путинского гражданского общества десятых годов, человек десять-двенадцать, стояли под окнами бизнес-центра и требовали возвратить в Fm-диапазон радиостанцию «Ультра».

Тётя Настя, сестра отца, часто любила сиживать на кухне и смотреть на проезжающие под окном трамваи.

– Вот – моя Москва, – говорила она, – тихие улочки и трамваи. И ничего больше не нужно.

Он улыбался ей.

Что проку в этих тихих улочках? Тишина в провинции, хоть объешься ею. Когда свистнул однокашник, оповестил, пора, Олежек, есть место, пиши рапорт и пулей сюда, всё устрою, – он бежал прочь от этой тишины не раздумывая. Бежал сюда, к движухе, к большим деньгам. Поэтому нет, Бауманская – не его Москва. Его Москва в зеркальных башнях, огромных торговых центрах, бизнес-комплексах и дорогих, обязательно мощных, иномарках. Его цель – стать преуспевающим, состоятельным москвичом, и он им обязательно станет. Так он думал, сидя за кухонным столом и морщась от дыма тётиного «Беломора».

Где он только не подрабатывал в первый год московского покорения! Сначала устроился – сторожил строительный рынок на 42-м километре. Потом охранял магазин «Охотник» на Ленинском проспекте. После «Охотника» был валютник в кинотеатре «Пионер», автосалон, казино, какой-то якутский банк…

Глядя на его сонный вид по утрам, коллеги-москвичи укоризненно качали головами.

– Всех денег не заработаешь. Так и кони двинуть можно, слышь?

Москва то заключала его в свои объятия, то отпихивала. Москва ломала привычные провинциальные стереотипы. Одним из первых сокрушённых стереотипов оказалось его представление о москвичах. Месяца общения хватило, чтобы понять, что хитрые и жадные – это не про них. Беспечные и глупые – вот они какие. Будучи на сто процентов уверенными в своей исключительности, аборигены столицы не замечали, как провинциалы оттесняют их на обочину истории. Нахрапистые и хваткие, они лезли из всех щелей, то сами лезли, то проталкивались своими землячествами. Читая бумаги, спускаемые из министерства, листая телефонные справочники, Олег ощущал себя в какой-то резервации, где сконцентрирована самая ущербная периферия. Кикоть, Молявко, Кибалко, Рахубо. Даже микроскопически-московского не было в этих фамилиях. Лимита рулила Москвой, убеждался Олег. Лимита подбрасывала темы.

Коля Краснюков, простецкий алтайский парень, балагур и выпивоха, зашёл однажды в его кабинет с кружкой дымящегося чая.

– Чего ждём? – спросил он. – Иван вчера уволился, сейф заберут скоро, а нам что – с голой задницей оставаться?

Коля грохнул кулаком по высокому металлическому шкафу. Он никогда не использовал в своих обращениях развёрнутых прелюдий. Ввиду чрезмерной прямоты окружающие считали его дурачком. В результате дурачками оказывались сами.

– В сейфе наркоты полно. Изъятая, но не учтённая. Раздобудь у завхоза ключи, быстренько продадим, у меня нужные люди имеются. Деньги поделим пятьдесят на пятьдесят, как положено!

…Когда он получил свою долю, радости не было предела. Четыре штуки баксов! За просто так! А потом он проработал месяц-другой и подробно ознакомился с порядком цен. Дошло – ушлый алтаец не дал ему и трети.

Он быстро разобрался в конъюнктуре рынка. Менты действуют командой. Вместе работают, вместе пьют, вместе делают деньги. Это просто и удобно. Но, понял Мажор, не стабильно. На его глазах буквально ФСБ хлопнуло группу из БЭПа, растащили по кабинетам, и те начали каяться чуть ли не наперегонки.

Так что – один. Только один, в исключительных случаях – с представителями преступного мира. Люди деловые, им доверия больше.

Реализовав первую самостоятельную партию, Олег поймал себя пусть на мимолётном, но все же ощущении стыда. Первый товар продавал Коля, он – так, сбоку припёку. А здесь сам. Сотням людей продал натуральную смерть. Кто-то умрёт от передозировки. Кто-то сядет на иглу, чтобы подохнуть в будущем. И этот кто-то может быть твоим близким…

Нет! – осадил себя тогда Мажор. Мой сын, моя жена, я – нам это не грозит! Каждый в этом мире отвечает за себя сам. Если ты мужик, значит, ты ответишь и не допустишь. Если же ты тряпка, готовься к тому, что этот мир вытрет тобою пол.

Поэтому проблемы покупающих дрянь – это проблемы покупающих дрянь. У каждого в этом мире своя проблема. У него – превратиться в состоятельного человека. У торчка – отдать последнее, чтобы уколоться. Так что хватит рефлексировать. Задумчивость – враг амбициозного человека. Пока будешь думать, не дай бог, выяснять отношения с совестью, тебя десять раз обойдут на повороте, а то и вытолкнут за обочину. Задумчивость в Москве – прямой путь к лузерству. И если на обиженных возят воду, то задумчивых выстраивают в очередь на трудоустройство в эти самые водовозы…

За два года Мажор поднялся стремительно. Съехали с женой со съёмной хаты в стометровую «двушку», купили новенькую «бэху», отстроили загородный дом. И теперь настало время достичь второй цели – свалить из этой страны. Свалить ради самого главного…

Последнее дело нарисовалось неожиданно. На день рождения жены пришёл брат – радийный диск-жокей, тотальный неудачник. Орлиным носом и кучерявой гривой он напоминал певца Агутина в молодости. Помятое лицо, несвежая футболка и рваные джинсы позволяли представить певца спившимся и обнищавшим стариком.

– Я не понимаю, – по-коровьи мычал он, украдкой подливая в свой бокал виски, – почему менты не интересуются тем, что происходит на радио? Там откаты, Олег! Там жуткое списание денег… А зарплаты? Ты знаешь, какие зарплаты рисуют себе наши руководители? Генеральный директор нашей станции – Пронин, сука, Игорь Олегович, получает четыреста тысяч рублей за «ни черта не делать»! А с откатами имеет в пять раз больше! Ежемесячно! Одних картин в его доме знаешь сколько?

…И вроде всё я сделал правильно, бейсболка и очки (они действительно меняли его внешность), но всё равно – прокололся. Счета не арестуют – они все на жену, а вот часть имущества могут. И ещё они заберут деньги, те самые деньги, с последнего дела, что метнул на карточку супруги запуганный ментами Борис Львович.

Ну и что? Ты достиг всего, что хотел?

В камере, переминаясь с ноги на ногу, руки в карманы, стоял Старый. Краями слуха и зрения Мажор отметил его появление, но приветствовать первым не поспешил.

– Помнишь меня, Олег Сергеевич?

– Помню.

На память Мажор никогда не жаловался. На заре своей карьеры им усилили бригаду по раскрытию угонов, и Старый возглавлял эту бригаду. Даже тогда его называли Старым, в сорок лет. Они выслеживали и отлавливали любителей чужих авто, удачно ли, не удачно, но ежедневно собирались вечером в кабинете и пили водку. Мажор эти сборища игнорировал. Ему были неинтересны эти сборища, это фальшивое ощущение ментовского братства.

– Слышь, молодёжь, – говорил ему тогда Старый, – ты в коллективе работаешь всё-таки…

А ему плевать было на коллектив. С высокой колокольни. Сегодня водку пьют, в дёсны бодаются, а завтра закладывают друг друга или сплетни распускают за глаза, думал Мажор. Что толку сидеть с ними? Бессмысленное убийство здоровья и времени. К тому же вечером у него дела.

Старый достал из кармана брюк сигареты.

– Закуришь?

– Спасибо. Не курю.

– Заботишься о здоровье?

– Это плохо?

– Да нет. Хорошо.

Старый встал по центру камеры, прикурил, глубоко затянулся, выпустил в направлении окна дым.

– Я ещё тогда видел, что ты парень кручёный. Но не думал, что ты зайдёшь так далеко…

– Ты тоже зашёл далековато…

– В каком смысле?

– В таком. Я никогда не думал, что ты, настоящий мент из плоти и крови, станешь сажать своих.

Усмехнувшись, Старый сделал вторую затяжку, посмотрел на Мажора. Мажор выглядел жалко. Буквально три часа назад выбежал из банка, орлом влетел на парковку, движения быстрые, уверенные, надменная улыбка на лице. А сейчас? Забился каторжанином в угол, даже шмотьё и обувь его не выглядят дорогими.

– Зачем тебе эта картина была нужна, Мажор? У тебя же всё было. Всё!

– Нужна – значит нужна, – рассеянно брякнул тот.

– Напиши явку с повинной. Вечер уже, поздно, все устали. Напиши и допросись повторно. Словечко о тебе перед следователем замолвлю. Глядишь, поблажку сделают как бывшему коллеге…

– Ты мне ещё про подписку о невыезде пообещай. Не будет никакой явки, Старый.

– Какой смыл отпираться, сынок? Ведь ты только что признался. Сам! Или не заметил?

– Только лоха из меня не делай! Я тебе сейчас могу в сотне кровавых деяний раскаяться, и что? Грош цена этим показаниям без следователя, без протокола и адвоката.

– Не дурил бы ты…

Старый бросил окурок на пол. Придавил носком ботинка.

– Пошёл на хрен, – тихо, но уверенно произнёс Мажор.

5

– Перед началом очной ставки я должна предупредить вас об ответственности за дачу заведомо ложных показаний, Игорь Олегович! Подозреваемый такой ответственности не несёт. Также напоминаю о положениях статьи 51 Конституции Российской Федерации. Никто не обязан свидетельствовать против себя и своих близких. Ставьте подпись здесь. И здесь. Спасибо… Первый вопрос к Игорю Олеговичу! При каких обстоятельствах вы познакомились с сидящим перед вами Холодовым? Есть ли между вами неприязненные отношения?

– Неприязненных отношений между нами нет. Обстоятельства знакомства были крайне неприятными. Этот человек, Холодов, ограбил меня. Отобрал у меня дорогостоящую картину, обладающую художественной и исторической ценностью…

– Холодов, что вы можете сказать по поводу услышанного?

– Ничего интересного я сказать не могу. Человека этого вижу второй раз. Первый раз я видел его на опознании. Никаких преступных действий в отношении него я не совершал. Картину я продал знакомому антиквару, испытывая финансовые затруднения.

– Это ваша картина?

– Да, моя. Досталась в наследство от покойного деда. Имеются документы.

– Как вы можете объяснить, что он опознал именно вас?

– Не знаю. Судя по его внешнему виду, он был взволнован. В таком состоянии человек может ошибиться. Вам, как специалисту, должны быть известны подобные случаи.

– Игорь Олегович, вы не отказываетесь от своих прежних показаний?

– Нет!

– Повторите, пожалуйста, ещё раз, как и когда было совершено на вас нападение.

– Хорошо. Двадцать девятого августа я находился у себя дома, работал над концепцией новой патриотической программы. Программа посвящена детству известных военачальников. От Александра Македонского до Жукова… Было воскресенье. Я сидел, работал за ноутбуком. Раздался звонок…

…Лампы на потолке светили ярко. На сейфе стоял крупный будильник в виде мяча. Мажор знал такие будильники. Их продавали в магазине «Красный куб». Когда-то давно он покупал в этом магазине подарки. Стрелки будильника показывали 21.15. Оля была раздражена. Адвокат – удручён и расстроен. Пельмени стынут или трубы горят – такое можно было сказать по виду этого бегемота с красной рожей в белом костюме, не дурака выпить и пожрать. Периодически он разворачивал «Новую газету» и углублялся в чтение. Игорь Олегович сидел напряжённый. Старый стоял у окна и покуривал, выпуская дым в приоткрытое окно. Оленька морщилась, едва сдерживая гнев, не желая, по всей видимости, растрачивать энергию попусту, стремилась быстрее всё закончить и уйти.

– Холодов, вы подтверждаете показания потерпевшего?

– Нет. Естественно, не подтверждаю.

– Понятно. Вопросы друг к другу будут?

– Будут.

Адвокат в бешенстве перелистнул страницу. Старый вытащил из пачки сигарету и принялся неторопливо её разминать. Пронин захлопал ресницами. Двойник прокурора Крыма уставилась на Мажора с ненавистью.

– Почему вы говорите неправду, Игорь Олегович? – спросил тут Мажор.

– Я? Я говорю исключительную правду!

– Вы опознали меня по голосу, верно?

– Верно.

– А я схитрил на опознании. Я специально картавил, хотя не картавлю вовсе.

– Я, – на лбу у Игоря Олеговича выступили капли пота, – не помню, картавили вы или нет…

– Вот как?

– Да! Я опознал вас по тембру! Я – человек радийный. И от тембра, знаете ли, многое зависит. Мы на радио уделяем этому огромное значение!

Старый засиял. Казалось, ещё чуть-чуть, и он начнёт аплодировать.

– Ещё вопросы будут? – с угрозой произнесла Оля.

– Будут!

Адвокат решительно отложил газету в сторону, снял очки, прошёлся по лбу и лицу платком и водрузил очки обратно на большой мясистый нос.

– Вы утверждаете, что я напал на вас и отобрал картину. Узнать вы меня толком не смогли. Как вы смогли опознать картину, тоже дело тёмное. Может, вы как-то сможете доказать всем присутствующим, что картина ваша? Положим, предоставить какие-нибудь документы?

Оля ударила ладонью по столу.

– При чём здесь документы? – возмутилась Оля. – Это уже совсем другой вопрос. Потерпевший опознал свою картину, и этого достаточно. Я отвожу…

– Нет! – взъерепенился вдруг адвокат. – Я протестую! Никаких отводов! Вопрос задан, подозреваемый имеет на это право! Пусть потерпевший ответит!

Произнеся эту тираду, адвокат вскочил со стула и потряс газетой над головой. Возможно, в нём проснулась адвокатская этика, предписывающая до конца отстаивать честь и достоинство клиента. А может, он просто решил отомстить. За украденное время, за бесплатные полдня, за сорванный алкогольный вечер.

– Документы? – недоумевал Игорь Олегович. – У меня нет документов. Но картина моя. Она уже год стоит у меня в гостиной…

– Да? Может, вы нам расскажете, как и у кого вы её приобрели? Ведь вам подарили её, верно?

– Что за вопросы, Холодов?

Но Мажора уже было не остановить. Пришло время перебивать, понял он, резко и грубо. Это последний шанс – задавить противника, выбить из-под него стул. Другого шанса уже не будет!

– Ну?! Рассказывайте, Игорь Олегович! Кто вам подарил её? При каких обстоятельствах? Принесли домой, на работу, а может быть… в баню?

– Холодов! – воскликнула Оля.

– Нет! – заглушил её мощным воплем адвокат. – Пусть отвечает! Это имеет существенное значение! Почему вы молчите, потерпевший? Может быть, вы её украли?!

– Я ничего не крал…

– Тогда почему вы не можете ответить на такой простейший вопрос?

– Сергей Александрович, – обратилась Оля к адвокату.

– Никаких «Сергеев Александровичей»! Пусть ответит!

Следователь умоляюще посмотрела на Старого. Тот курил уже не в улицу, а в кабинет, пытаясь быстро соображать. Но вариант спасения не шёл к нему на ум, это было видно. И не мог прийти. Какой тут, к чертям, вариант, если по закону он не мог быть участником этого следственного действия, и следователь был самый главный здесь человек.

– Я, – Игорь Олегович, брошенный всеми, потерялся вконец, – мне нужно собраться с мыслями… я…

– Что значит «собраться с мыслями»? Вы и подозреваемый в равных условиях. Отвечайте!

– Тут наличествует определённая ошибка…

– Что?! – не выдержал Старый.

– Я предлагаю объявить небольшой перерыв…

– Какой ещё перерыв? Вы и так у меня отняли вагон времени! Нет оснований для перерыва! Я протестую!

– От ваших воплей у меня уже голова разболелась, Сергей Александрович!

– Голова…

– А вы, Вячеслав Егорович, прекратите курить! Что вы тут все устроили? Почти десять часов вечера… Десять часов…

6

Рапорт он написал сразу же после разговора с начальством. К девяти уже дёрнули на ковёр. Не спавший (ночь марал бумаги в кабинете), затхлый и помятый, он сидел за маленьким столиком, приставленным к огромному столу большого начальника.

– Мне из Следственного комитета в семь утра позвонили! – рычал начальник. – Как вы могли так подвести коллег? Вы, обладающий таким колоссальным опытом оперативной работы? Почему не поработали как следует с потерпевшим? Они что, были знакомы? У вашего Мажорика был какой-то на него компромат? Почему вы не проанализировали всё это? Что помешало?!

Его отчитывали, смешивая с грязью. Дутый специалист, мозги пропиты, и так далее. Прав Павел, прав. Пора идти на покой.

Мутным взором смотрел он в свой стакан. Стакан был на треть наполнен водкой. «Бульбаш» – такое название носило это пойло. Бутылка, подаренная коллегами из Белоруссии, лежала в мусорной корзине горлышком вниз.

Он пил с обеда. Наливал и пил, жевал купленный в буфете бутерброд. Дверь кабинета закрыта изнутри на два оборота. Он один в кабинете, а напротив него, в окне, его Москва, одна из старых советских улиц, улица Дубининская. В детстве он здесь часто гулял с отцом. Конец шестидесятых, из открытых окон – Высоцкий и «Битлз», и они шагают по этой улице рука в руку, пожелтевшие листья устилают им путь, август. Он идёт в полной уверенности, что находится под надёжной защитой и всё всегда будет хорошо. Отец же думает о чём-то своём, неохотно отвечает на его назойливые вопросы. Такая всплыла в его пьяной памяти картинка, Старый увидел себя, восьмилетнего, и живого, молодого отца.

Улица и не поменялась особо. Разве что таджиков ходило по этой улице раз в десять больше, чем в советские годы, разъезжали на крутых тачках всякие мажоры…

…Прошу уволить меня в связи с выходом на пенсию.

Уволят. А Мажор останется.

Ему и думать не хотелось, что там такое было у Мажора на Игоря Олеговича. И почему Игорь Олегович в самый последний момент струсил и отказался от прежних показаний. У богатых свои причуды. Свои сволочные причуды у сволочных людей.

Что за чушь он понёс под конец очной ставки:

– …Возможно, это и не моя картина! Список, так сказать, копия! Увидев её, я разволновался, конечно, подумал, что она моя, а сейчас…

Чем же он тебя так напугал, милый?

Буквально вчера Старый хотел разорвать всю эту компанию поодиночке. Мажора – за то, что крыса и мразь. Игоря Олеговича – потому, что богатый трусоватый ублюдок. Олю хотелось порвать за малодушие и нежелание отстаивать обвинительную позицию. Адвоката – за то, что адвокат. Защитник всякой сволочи не может быть порядочным человеком.

Но сегодня вся злость ушла на задний план. Старый устал. И это последнее дело вымотало его окончательно.

Он закурил, снял с рычагов телефонную трубку и набрал номер брата. Брат не отвечал. Абонент разговаривает, перезвоните, пожалуйста, позже.

И тут Старый понял, что пьян. Голова упала в ладони. Из открытого окна ударил поток воздуха. Сигарета стала тлеть быстрее обычного, обжигая узловатые пальцы.

7

– Я сильно волновалась за тебя. Двенадцать ночи, час, два… Оказывается, я могла тебя не видеть значительно дольше…

Жена обнимала его плечи, целовала крепкую шею.

– Ничего, Таня, – он гладил её по спине, – всё кончилось, это было последнее дело. Через месяц, не больше, мы уже будем в Германии. А перед отъездом мы обязательно должны проставиться твоему брату.

– За наводку?

– За подробную наводку. Если бы он не сказал о любви Игоря Олеговича и Большого Человека из мэрии, о том, как один другому подарил после групповой оргии в бане картину, изменил бы Игорь Олегович свои показания? Вряд ли. А тут… Руководитель крупной столичной радиостанции и патриотического телевизионного канала – гей! Это в какие ворота вообще? Пусть недоказуемо, но какова фактура? Вылези такая информация в Life News, например, что скажут в соответствующих кругах?

– Да, – с улыбкой согласилась жена, – какой ты у меня всё-таки умный…

– Не умней других, детка. Ванна уже набралась? Пойду приму, завтра очень много дел.

Таня послушно кивнула. Верная жена. И в огонь и в воду. По крайней мере, она так говорила. И не было оснований не доверять, если бы не СПА-салоны, пять раз в год поездки за границу, элитное авто и одежда исключительных брендов. Всё, чего можно лишиться в одночасье.

Как бы отреагировала она в случае посадки? Передачки, слёзы, письма? Или поиск принца на белом коне? А может, эмира?

Мажор постарался отогнать паршивые мысли. Жене сказал «спи». Властно сказал, как обычно. Затем отворил дверь в детскую, прошёлся по комнате, остановился у окна и долго смотрел на луну, полную и круглую, как блин.

– Пап!

Мажор обернулся. Его глаза успели привыкнуть к темноте, он посмотрел на сына. Маленький семилетний мальчик, тот полулежал, облокотившись на вмятую в спинку кровати подушку, смотрел на него, часто хлопая ресницами.

– Почему не спишь?

– А ты почему так поздно?

– Работы было много…

– Когда же ты закончишь с этой своей работой, пап?

– А вот, считай, уже и закончил. – Улыбнувшись, он присел на край кровати. – Последний рабочий день был сегодня, сынок…

– И ты больше никогда не будешь туда ходить? – радостно удивился мальчик.

– Ну схожу, может, раз. Или два. Так, ненадолго. Бумажки всякие, то, сё…

– И мы сможем уехать в ту самую страну, про которую вы говорили с мамой?

– Конечно же, сможем…

– И я…

Он положил руку на плечо сына.

– Да. Мы повезём тебя в клинику, и ты снова сможешь ходить. А теперь спи. Спи, сынок, и думай только о хорошем.

Коричневый конверт

Алексей Иванович шагал по осенней грязи. Погода была отвратительной. Мысли – ещё хуже.

Шестьдесят шесть лет. Милицейская пенсия оскорбительно мала. Адвокатов в Москве что бомжей на вокзале. Конкуренция дикая, сослуживцы, как назло, молодые да наглые. Разодетые, на «Мерседесах» разъезжают, солидная клиентура к ним и тянется. Куда ему до них с лысиной своей, дипломатом, едва до дыр не затёртым, в туфлях с вьетнамского рынка? Не догнать.

Если бы не помощь Евгения Сергеевича – помер бы. Хороший человек, с советских времен ещё следователем пашет, нет-нет да предложит гоп-стопника какого или хулигана защитить. Сейчас вот наркоман. С этими Алексей Иванович вообще редко общался, когда в милиции служил – штабистом был, какие, к чёрту, наркоманы? Только за три года адвокатской жизни с преступностью начал сталкиваться.

– Интересные люди, – Евгений Сергеевич говаривал, – поэты, художники попадаются. Души тонкие, ранимые…

Не знал Алексей Иванович, какие у них души, и знать не хотел. Он в одном был однозначно уверен – коли покупают они свои «коли-коли», значит, и денежки у них имеются.

Это был крайний шаг, конечно. Так сказать, штыковая. Взять у следователя адрес негодяя, явиться домой и потребовать денег. Желательно, чтобы мама дома была, которая, как правило, не в курсе. Ах, Алексей Иванович, я и не знала! Скажите, а можно его от тюрьмы спасти? Ах, помогите!

– Поможем, – бормотал под нос Алексей Иванович, преодолевая последние пяди оврага, добивая свои вьетнамские штиблеты окончательно, – обязательно поможем… Вы деньги только платите, а мы – поможем…

Остановившись, отдышался. Решительно схватившись за свисающую ветку, выбрался наверх, во двор.

Три девятиэтажных коробки, две скамейки, качели и пара контейнеров, забитых помоями под завязку. Столб с тазиком-фонарем являл собой единственный источник света. Тазик покачивался от ветра, омерзительно скрипя.

«Заскрипишь тут», – посочувствовал адвокат фонарю и прикинул, какой из трех домов его.

Фонарь качнулся снова, луч света выхватил из темноты цифры «2» и «3» на том, что стоял посередине.

Дом 23, квартира 23 – это Алексей Иванович помнил без бумажки.

Он немедленно шагнул в нужный подъезд, вызвал лифт и взмыл вверх, на запах денег.

Дверь открыла мадам лет пятидесяти – пятидесяти пяти. Расцветки звёздного неба халат. Голову обхватывало закрученное в чалму полотенце.

– Здравствуйте, – молвил он.

– Вечер добрый, – сухо ответствовала мадам.

– Меня зовут Алексей Иванович. Я адвокат.

…Кухонный стол, они уселись друг против друга, едва не соприкоснулись лбами, отчего Алексею Ивановичу вспомнилась программа «Познер». Хозяйка сказала «я слушаю».

Не понравилось Алексею Ивановичу это «я слушаю». Ему показалось, что чисто психологически Клавдия Викторовна начинает давить, доминировать, а разговор при этом даже не начинался. Если так и дальше будет, понял адвокат, он вылетит отсюда через пять минут и шлёпнется, как неудачно запущенная «Булава». Решил контратаковать.

– Я пришел по поводу вашего сына, Клавдия Викторовна…

Взгляд хозяйки выразил полнейшее безразличие.

– Вы в курсе, – поднажал правозащитник, – что он привлекается к уголовной ответственности?

– Чего? – не поняла Клавдия Викторовна.

И тут он полез за козырями. Осторожно раскрыл чемоданчик, извлёк несколько ксерокопий.

– Постановление о возбуждении уголовного дела.

Клавдии Викторовна нахмурилась.

– Шестого октября две тысячи одиннадцатого года, – торжественно продекламировал Алексей Иванович, – на перекрёстке улиц Бауманская и Бакунинская сотрудниками полиции был задержан гражданин Куркин Николай Аркадьевич, одна тысяча девятьсот девяносто шестого года рождения, при личном досмотре которого обнаружено и изъято наркотическое средство героин общим весом два грамма… А это особо крупный размер, между прочим… Следующий документ. Подписка о невыезде… Обязуюсь являться по первому требованию следователя, не менять места жительства… Где он, кстати?

Клавдия Викторовна в недоумении развела руками и приоткрыла рот.

Его голос стал звучать увереннее и громче. Масть, осознал он, пошла.

– Наркотики! Один из главных источников финансирования терроризма! – возопил он. – Вы представить себе не можете, какое спецслужбы уделяют этому внимание! Это же… – Алексей Иванович ткнул указательным пальцем вверх и прошептал зловеще: – …На контроле там! Я внятно излагаю?

Клавдия Викторовна кивнула.

Бросая на неё редкие взгляды в течение своего устрашающего (как ему показалось) монолога, адвокат отметил, что буквально с каждой новой его репликой реакция хозяйки меняется. Поначалу она смотрела на него с полупрезрительной ухмылочкой. Чуть позже ухмылка стала чередоваться с серьёзностью и озабоченностью. И вот сейчас серьёзность взгляда растворялась в луже отрешённости.

«Всё правильно! – возликовал он. – Неверие, озабоченность, опустошение».

С такой очередностью эмоций он парочку раз уже сталкивался.

– …Они же ни в какую не соглашались! Указ президента, говорят!.. Я им там чуть кровью не расписывался… Клялся им, что вести себя будет как шёлковый! По первой повестке, да какой повестке, по свисту первому прискачет! А он? Где его благодарность, а, Клавдия Викторовна? Кто его так учил с людьми общаться?

Клавдия Викторовна задумчиво потёрла пальцами лоб.

«А я – психолог, – удовлетворённо подумал Алексей Иванович, – да. Штаб – тоже с людьми работа, ещё как характеры учит понимать… Думала, поди, что сынуля – так? Хулиганочка, драчка какая-нибудь, а тут, ишь ты, наркотики… Страшно, конечно же. Не просто биография – здоровье и жизнь под откос».

– Он, – в голосе хозяйки послышались долгожданные трагические нотки, – не заплатил вам?

От былого безразличия собеседницы не осталось и следа. Подбородок её уткнулся в грудь, и Алексей Иванович ощутил запах хны, исходящий от чалмы-полотенца.

– Сколько вам должен этот подлец?

Алексею Ивановичу сделалось неловко. Обычно ему приходилось сражаться за свои деньги минут сорок, не меньше. Зачастую приходилось быть поверженным и покидать поле боя с позором. А тут…

«Опыт, – осознал Алексей Иванович, – опыт».

– Сколько он вам должен?

– Сорок, – отчеканил защитник, – сорок тысяч рублей. Двадцать пять сначала, остальные – на стадии ознакомления с делом…

– Подождите, пожалуйста…

Она вышла из кухни и вернулась с коричневым конвертом в руках.

Алексей Иванович почему-то покраснел.

– Здесь двадцать тысяч. Больше, извините, нет. Может, он принесёт остальное, я не знаю. Но сейчас – это всё…

Бьют – беги. Дают – бери, – вспомнилось Алексею Ивановичу.

Он проворно поднялся из-за стола.

– Спасибо. Передайте ему, пожалуйста, что я жду его звонка. Завтра. В 12.00.

Откланялся. Быстро обулся. Куртку застёгивал уже в лифте, зажав дипломат между коленями.

Выйдя из подъезда, адвокат ощупал пальцами конверт и, ощутив знакомые контуры купюр, получил такой прилив восторга, какой испытывал последний раз лет десять назад, наверное, случайно очутившись на оргии в бане, куда его затащили друзья-хозяйственники.

Всё! На новые ботинки уже есть. Жене пасть заткну. До конца месяца хватит.

Обернувшись, он, в совершеннейшем экстазе, решил перекрестить подъезд: такая удача всё-таки, когда ещё такое случится? И вдруг, только занеся руку с тремя сомкнутыми перстами для знамения, он, к удивлению своему, обнаружил, что на стене дома написано «23», за цифрой следует дробь, а за дробью «1».

Чёрт!

Он открыл дипломат, отыскал бумажку и снова увидел цифру «23», снова увидел дробь, а за дробью… За дробью, была выведена жирная «двойка». Его подзащитный жил по адресу: Комарова, 23, дробь два!

«Но-но! – остановил себя Алексей Иванович. – Никаких угрызений. Ведь могла случиться ошибка, верно? Я же мог ошибиться, когда записывал адрес, а сейчас… Чисто случайно зашёл в адрес правильный. Разве так не бывает? Так что к чёрту, к чёрту! Сколько раз накалывали меня, сколько кидали откровенно, имею полное право! Документов она моих не видела, лопухнулась – сама виновата… Опять же – если лопухнулась…»

Он крепко взялся за ручку дипломата, миновал контейнеры, качели, оставил за спиной фонарный столб.

– Алексей Иванович!

Он обернулся.

Под фонарем стоял его подзащитный. Оппаньки!

– Николай?

Николай вышел на свет, и Алексей Иванович ещё раз убедился, что перед ним именно Николай, а не кто-то другой.

– Ты ведь здесь живёшь, Николай?

– Нет. Я там живу, Алексей Иванович. – Он указал пальцем в сторону оврага. – Там корпус два. А здесь один, да еще двадцать пятый дом и двадцать седьмой. А мой дом – там…

– А что же ты тут делаешь?

– Гуляю, Алексей Иванович.

– Так-так-так…

Алексей Иванович почувствовал запах жареного.

Тут как минимум ещё одной двадцаточкой попахивает, дошло до него.

– Николай, – сказал он, как отрезал, – ты что же это творишь? Я сколько за тобой бегать буду? Я что, похож на человека, который работает бесплатно? А?

Коля молчал. Видимо, действительно Алексей Иванович производил впечатление такого человека.

– Ты же обещал! – продолжал неистовствовать он. – Тебе даже следователь говорил – вот адвокат! Заплати ему, адвокаты не работают бесплатно…

Смачной пощёчиной впечатался кленовый лист в лицо Алексея Ивановича. Поднялся ветер. Зажужжал, вороша листву, заставил омерзительнее и громче скрипеть фонарную миску, грянув психоделической светомузыкой.

– Алексей Иванович, – голос Николая зазвучал необычайно чётко и убедительно, – я отдам вам деньги. Обязательно. Потом. Просто сейчас… они мне самому нужны. Очень.

– Что?! – взревел адвокат.

– Мне очень нужны деньги, Алексей Иванович, – повторил Коля, – дайте мне в долг тысяч десять, пожалуйста. Хотите, я на колени встану перед вами? – заскулил он неожиданно – Хотите? Я знаю, что я должен! Я обязательно отдам! Но сейчас мне самому надо! Я умру, если вы не дадите! Я сдохну! Помогите, Алексей Иванович!

Руки Николая задрожали. Он рухнул на колени и заскулил. Ветер, как по заказу, взвыл ещё громче.

Только сейчас Алексей Иванович осознал весь идиотизм ситуации. Глубокий вечер. Его жена, Агнесса Фёдоровна, наверняка испекла шарлотку. Обязательно испекла, потому что если Агнесса Фёдоровна обещает, то делает. Она ждёт его. Не исключено, что волнуется. А он стоит здесь, на отшибе самого крупного российского мегаполиса, столицы, ети её, стоит, продуваемый коварным ветром (а радикулит Алексея Ивановича никто не отменял), и слушает сбрендившего наркомана.

– С меня довольно! Никаких десяти тысяч! Завтра в двенадцать часов жду вас в консультации! Всё!

Адвокат сделал шаг вперёд, но произвести второй не успел: Коля цепко схватился руками за его левую ногу, потянул на себя, и Алексей Иванович рухнул в листву.

– Ты… что… гаденыш…

– Ничего… ничего! – зашипел гадёныш и стал остервенело лупить его.

Только с четвёртого удара Алексей Иванович понял, что его лупят не просто кулаком – в него вонзают нож. Удары наносились в спину, в шею, грудь.

Николай всаживал клинок в адвокатское тело, зажимая свободной рукой его рот, стараясь не смотреть на выпученные глаза скупого старикашки, абстрагироваться от его хрипов и стонов.

Удары прекратились только тогда, когда адвокат затих и тело его обмякло.

Переведя дыхание, Николай отшвырнул в сторону нож и перевернул труп на спину.

…Колю ломало с самого утра. Денег не было третий день. Героин отсутствовал столько же. Он надеялся перкумариться, хоть как-то перебить ломку травой – не получалось. Выкури хоть мешок, понимал он, бесполезно. Ничто не одолеет тех лошадиных доз белого и чёрного, которые он вкалывал в себя уже четвёртый год. Подобное лечится подобным.

Вскочив в семь утра, в поту и бреду, он бросился к Тамаре и обивал её пороги до полудня. Дремал на подоконнике, лежал, свернувшись калачиком на полу, сверлил лбом стены, давясь от слёз, ещё чуть-чуть – и удавился бы в своем ремне, если бы не вернувшаяся хрен знает откуда Тамара.

– Дай, дай, дай, – зачастил он, – один чек, половину. Тампоны хоть дай, подыхаю…

– Тампоны, – усмехнулась Тамара, она знала, о каких тампонах идет речь, – нет у меня никаких тампонов, я давно не варю у себя, ты знаешь. И чека не получишь, если опять без денег притащился. Деньги есть?

– Нет…

– Пошёл вон.

– Тамара!

– Вон иди, говорю! Мать Тереза я тебе, что ли?

– Ну Тома! У меня только завтра деньги будут!

– Завтра и приходи…

– Мне сегодня надо, не видишь, что ли?!

– Вижу. Но почему опять даром-то, Коль? Даром – за амбаром, слышал? Нет денег – иди что-нибудь продай. Или укради.

Она высыпала ему в ладонь горсть каких-то таблеток и захлопнула дверь.

Таблетки его чуть успокоили. Релодорм, догадался Коля.

Он вышел вон. Стал бесцельно бродить по улицам. Зашёл в парк, присел на скамейку. Накатила сонливость. Одновременно с ней в мозг прокрался и незатейливый план.

Он вспомнил, как совсем недавно по кабельному каналу микрорайона показывали возмущённых граждан, которые жаловались на то, что в их дворе, стоявшем у оврага, участились случаи грабежей.

Николай прибежал домой, опустился на колени перед иконой и долго-долго молил Бога, чтобы тот помог ему. Ибо не на кого ему надеяться больше, и если не поможет он, то всё, конец, смерть… А дальше… Дальше он соскочит… Обязательно соскочит с иглы, замолит все грехи свои и станет нормальным человеком…

…Коля быстро шарил по карманам Алексея Ивановича.

Блокнот, пачка сигарет «Прима», носовой платок, расчёска, бумажник. Зачем ему бумажник, если там ничего нет? Дальше… Ключи, ножик… Ха, тоже мне – ножик… Опять ручка… Снова блокнот… Ну на фига столько блокнотов? Спички, авторучка… Конверт!

Он вытащил его, посмотрел на свет – коричневый, разорвал и отполз на коленях ближе к свету. Деньги!

Прислонившись спиной к фонарному столбу, он развернул их веером в руке и решил, что не будет пересчитывать. Их – много. Доз на пять как минимум.

– Господи! – шептал он радостно. – Спасибо, спасибо, спасибо…

Он сунул деньги в карман, но что-то заставило достать их снова.

«Купюры-то тысячные? – спросил он себя. – Или пятитысячные?»

Коля поднёс их к глазам.

«Десять тысяч, – прочитал он на одной из банкнот, – билет банка…»

И Николая двадцатый раз за день прошиб пот.

Он подтянул колени к груди и тихо засмеялся. Купюры, одна за другой, выпали из его слабеющих пальцев и, подхваченные очередным шквалом ветра, смешавшись с листьями, устремились к оврагу…

Это были не деньги. Грамотно вырезанные, гладенькие бумажонки, лежащие во всяких там супер-дупер-маркетах, бери – не хочу, шути, радуйся на здоровье. Билет банка приколов…

– А-а-а-а! – заорал Коля во всё горло. – Су-у-у-ка…

Но его никто не слышал. Ветер поднялся сильнее. Заскрипел фонарь. Вволю нашутившаяся Клавдия Викторовна последней из жильцов закрыла форточку.

Он орал долго и истошно. Орал до тех пор, пока поганая душа его не выскочила вон, не сиганула прямиком в преисподнюю, обделив вниманием тусующуюся в воротах душонку Алексея Ивановича.

Лишение свободы

Посадить. Приземлить и кинуть на нары. Ты следователь, и в твоих руках судьба человека, ты волен сделать с ним что угодно. Я не беру случаев «заказных» посадок и дел. Это – особые случаи. В них всё зависит от того, что скажут «там». Но я всегда держался на безопасной дистанции от алчущего бабла и готового выполнить приказ Большого Дяди руководства. На то у него имелись свои следователи. До судеб моих подопечных руководству не было никакого дела. Урки, наркобарыги средней руки, карманники и квартирные воры, а то и просто бакланы-хулиганы – такие типы не интересуют офицера в звании от подполковника и выше. Даже прокурор (в девяностые именно это должностное лицо санкционировало арест) не вчитывался в мои бумаги. Он доверял мне, этот улыбчивый седовласый дядя, принципиальный и объективный слуга Фемиды. И я при желании мог устроить свой маленький 37-й год на маленькой, отдельно взятой территории.

Когда проработаешь «на земле» два-три года, твои клиенты уже блуждают по второму кругу, а сам ты начинаешь приобретать широкую известность в узких криминальных кругах.

Помню себя, сижу в кабинете за столом, курю, в коридоре дожидается моего приглашения юная наркоманка, её хлопнули за кустарное изготовление героина. Спиной чувствую, она нервничает, она боится, что её посадят.

– Ты первый раз, что ли? – слышу я знакомый женский голос.

Дверь кабинета приоткрыта, но не распахнута, и я не вижу обладательницы голоса.

– Да, – отвечает юная наркоманка.

– А следователь у тебя кто? Петров?

– Кажется. Петров.

– Уйдёшь на подписку, не волнуйся. Он у нас – во!

И это «во», надо полагать, сопровождалось направленным вверх большим пальцем.

Птенчики гнезда Петрова, большинство из них, даже мной посаженные, не держали на меня зла. В их памяти я остался добрым и справедливым. По крайней мере, хочется думать, что это так.

Что они ощущали, когда отправлялись в камеру? Я не задумывался, ибо мной в первое время овладевал азарт. Я любил сажать на трое суток (выражаясь языком юридическим – задерживать) и отпускать. Если человек совершил что-то серьёзное, разбой, например, понятное дело, за задержанием следовал арест, ибо сидеть однозначно такому человеку. Но, когда речь шла о делах помельче, то же самое приобретение наркотиков или роль второго плана при квартирной краже, я придерживался своей разновидности «посадки» – «для профилактики».

Начальство моя методика несколько напрягала. Дело в том, что в 1997 году из Генеральной прокуратуры пришла какая-то идиотская бумага. Если человек задержан, то впоследствии он должен быть непременно арестован – таков был её смысл. А тут я со своей методикой.

Петров бессовестный, он отправляет людей за решётку росчерком пера, бурчало начальство.

Если так и дальше будет продолжаться, пела в унисон прокуратура, мы задержим самого Петрова.

Рано или поздно я должен был остановиться, кому-то следовало опустить передо мной шлагбаум. И, наконец, это произошло.

Мне поручили расследовать преступление прошлых лет. Какой-то мерзавец в 1993 году украл из заводского цеха кучу дорогих микросхем, с содержанием золота и платины. При осмотре места кражи были сняты отпечатки пальцев. По местным базам они не проходили, и их отправили в Экспертно-криминалистический центр МВД. Крутились они там невообразимо долго. Лишь спустя четыре года пришёл ответ: пальчики принадлежат Ивану Ивановичу, проживающему там-то и там-то.

Я навёл об Иване Ивановиче справки. Всё сходилось. Жил он по тому самому адресу и работал на том самом заводе. Допрос работников завода показал, что служил Иван Иванович токарем в другом цеху и отношения к микросхемам никакого не имел.

«Фактор внезапности!» – вспомнилось мне определение из криминалистической тактики. Забрать без объяснения причин. Ошарашить. Бросить в камеру. Заявить, что мне известно всё, не говоря, что именно. А потом, спустя сутки, предложить дать признательные показания. Если он начнёт выдвигать оправдывающие себя версии, он тут же попадётся в капканы, расставленные мной на допросе. Он не знает того, что знаю я. Если же он тупо пойдёт в отказ, отпечатки скажут сами за себя. Я чувствовал себя гением криминалистической комбинации.

Ивана Ивановича доставили рано утром. С порога ему был задан вопрос: не хочет ли он рассказать, как украл четыре года назад кое-что ценное? Доставленный рассеянно захлопал ресницами. Не понимаю, мол, о чём идёт речь. Ах, не понимаете? Посидите трое суток, раз не понимаете!

Как только Иван Иванович был отправлен в казематы, мне позвонили из областного управления и спросили: не буду ли я против, если в камере с товарищем «поработают»? Я сказал, не буду. Мне сказали: спасибо.

На следующий день Иван Иванович прибыл ко мне несколько изменившимся. Взгляд его был полон тоски, а на щеке его появился синяк.

– Откуда это?

– Упал на лестнице.

Не дожидаясь других вопросов, Иван Иванович стал рассказывать. 1993 год, сказал Иван Иванович, три месяца нет зарплаты, голод. По улицам ходят люди. На груди у некоторых висят таблички. На табличках написано «Куплю золото». «О! – подумал Иван Иванович. – А не украсть ли мне золотосодержащие микросхемы?» И украл. О чём горько в данный момент сожалеет.

Я только успевал записывать.

– Как вы их украли?

– Подобрал ключ, открыл дверь…

– Точно? Вы ничего не путаете?

– Точно… Наверное… А разве… не так?

Я внимательно посмотрел на Ивана Ивановича. Испуганный взгляд, синяк, вчерашний звонок. Вся моя комбинация летела в тартарары. Дверь в тот день не была открыта. На момент осмотра места происшествия она была снята с петель…

Я допросил чуть ли не ползавода и нашёл кладовщицу, которая давным-давно уволилась. Она вспомнила Ивана Ивановича тёплыми словами. Помню, сказала она, хороший такой мужик, добрый, помогал ящики с микросхемами в кладовую перетаскивать.

Это был мне первый звонок. Второй прозвенел где-то через полгода.

– Серёжка, – сказал мне мой босс, протягивая несколько бумажек, – на тебе дело. Вор-карманник, взяли с поличным. Сидит в изоляторе временного содержания, на зону ехать однозначно, судимостей у него больше, чем оценок в твоём аттестате. Вези на арест.

Ни добавить, ни убавить. Смотрю бумаги, так оно и есть. И фамилия ещё омерзительная – Поганышев.

Когда его привезли, первое, что он сказал, было:

– Я умираю.

Я усмехнулся и сказал, что после вчерашнего умираю тоже.

– Да я реально умираю, начальник!

Плюгавый, тщедушный, в пиджачке брежневских времён, он сидел, обхватив руками колени, и издавал какие-то странные хрипы.

– Мне нельзя в тюрьму, никак нельзя…

Его взяли на вещевом рынке. Он подрезал у тётки кошелёк. Помимо кошелька у него изъяли кучу медицинских справок о том, что у него рак поджелудочной железы. Идя на дело, Поганышев специально взял их с собой, в надежде, что его не посадят.

Я вызвал «Скорую помощь».

– Холодно, – сказал он.

Вопреки протестам конвойных, я вытащил Поганышева из здания вместе с его пакетом и усадил на скамейку, под солнце.

Никогда на моих глазах не умирал человек. Мне подумалось почему-то, что если он умрёт, то повинен в его смерти буду я. Не следователь, который задержал его на трое суток, не он сам, подрезавший вместе с кошельком новую статью, а я, именно – я.

– Как же ты живёшь с таким диагнозом?

– Так и живу. Опий, – честно признался он, – я, когда его варю, уксусный ангидрид добавляю. Он-то щупальца этому раку и укорачивает…

«Скорая», как назло, не ехала. Посидев какое-то время, Поганышев вдруг качнулся и стал заваливаться вбок.

– Эй, – я быстро вернул его в исходное положение, – не спать!

– Дай закурить, – еле слышно произнёс он.

Я сунул в его зубы сигарету и щёлкнул зажигалкой.

Действуя скорее интуитивно, нежели осознанно, я решил отвлечь его. Начал задавать вопросы.

– Правда, что у карманника должны быть тонкие пальцы? Правда, что вы орудуете исключительно указательным и средним? Вот, задний карман джинсов, там червонец. Как ты его вытащишь?

Поганышев оживился.

– Повернись, – велел он.

Я повернулся. Я готов был сплясать, только бы он не умер.

– Тут надо резать, – авторитетно молвил карманник, – или выбивать.

«Скорая помощь» приехала минут через пятьдесят. Поганышев велел себе вколоть какой-то препарат. Врачи загалдели. Это сильнодействующий препарат! С какой стати?

– А вот с какой! – заорал Поганышев и достал из пакета кучу справок.

К прокурору я его не повёз, сразу же выпустил на подписку. И он меня не подвёл.

Через год я узнал, что Поганышев всё-таки умер. Его арестовали за хранение наркотиков, и он отдал богу душу в «больничке» следственного изолятора.

Именно после этих двух случаев, после Ивана Ивановича и Поганышева, я понял: не так-то это и правильно – сажать человека, чтобы вывести его на чистую воду. Во-первых, ты его можешь на самом деле не вывести, а во-вторых, человек может попросту помереть, и как ты будешь жить с этим грехом дальше? Сто раз ты сможешь говорить себе о том, что он вор и он должен сидеть в тюрьме. Но как ты сможешь жить спокойно, зная, что он загнулся в тюряге из-за кошелька с пятью сотнями рублей, и загнулся по твоей милости?

Работа в органах делает человека чёрствым и молниеносно принимающим решения, таково мнение обывателя. Но у меня почему-то получилось наоборот. Осторожность и нерешительность – вот те качества, которые мне подарила система. И трепетное отношение к свободе.

Любовь как наркотик

В тот год они кинули меня обе. Сначала Света, потом Катя.

Со Светой мы тусовались три месяца. Три беззаботных, счастливых месяца, полных пива, сигарет и зелёных городских лужаек. Мы лежали на этих лужайках, цинично игнорируя мнение обывателей. Бродячие животные обходили нас стороной. Даже менты нам были не страшны, в кармане моём лежала ментовская ксива. «Следователь Октябрьского РУВД г. Тамбова», – было написано в ней.

Я был странным следователем. Любил рок, носил (в свободное от работы время) в левом ухе серьгу. Ей, диджею самого популярного городского радио, это нравилось. Она искренне считала, что другого такого мента во всей стране не существует. Мы грезили о переезде в Москву. Через три месяца грёзы прекратились. Она переехала. А я остался.

Катя была девушкой моего приятеля. Я пришёл к приятелю в гости. Была водка, томатный сок и много прекрасных дам. Катя подошла ко мне на балконе и поцеловала. Начиная с того дня поцелуи случались ежевечерне. Спустя месяц Катя заявила, что выходит замуж. Её избранника звали Денисом, он работал в мэрии.

Я долго не мог поверить, что это произошло из-за денег. Но, чёрт! Это случилось именно из-за них. В девяностые все любили деньги, все хотели понравиться мамоне, все желали отдаться ему. Тогда это было религией. И Света с Катей являлись обычными её адептами. Просто Света хотела заработать сама, а Катя – присоседиться к не ею заработанному.

Я зарабатывал мало. Следователь в Тамбове получал меньше рядового охранника в Москве. А покидать Тамбов для пополнения рядов московских охранников я почему-то не спешил.

– Ты бесперспективен, – диагностировала меня Света.

– Я не вижу в тебе стабильности, – поправляя очки, заключила Катя.

Это был 1999 год. Год, когда я решил, что отныне ни перед кем не буду культивировать свои чувства. Любовь, решил я, ловушка для твоей души. Любовь – это когда ты раскрываешь понравившемуся человеку душу, а понравившийся тебе человек в неё плюёт.

Стремясь уйти от подлой и скучной реальности, я принялся штудировать Кастанеду. Старина Карлос настоятельно советовал стереть личную историю. В качестве ластика мною использовался недорогой виски. А потом наступил декабрь. И явилась она. С папой.

В начале девяностых её папа был одним из самых влиятельных преступных авторитетов Тамбовской области. К финалу славного десятилетия он стал конченым наркоманом, «проколол» все свои квартиры и сбережения. Кличка у него была – Карась, и в сети мои он угодил за мелочь. За ту самую, которая укорачивала его жизнь. Статья 228 часть 1 УК РФ – незаконные приобретение и хранение наркотических средств без цели сбыта. Когда я повёз его к наркологу на экспертизу, семья поехала с нами, жена Лена и дочь Надя. В регистратуре мне выдали историю болезни величиной с Большую советскую энциклопедию.

Токсикомания, полинаркомания и прочие жуткие определения, они означали одно – Карасю сидеть. Стоило эксперту признать его хроническим наркоманом, нуждающимся в принудительном лечении, и он мотал бы свой срок на зоне. На специальной зоне, с жёсткими порядками, убийственными для наркомана.

…Эксперт долго не хотел писать, что в принудительном лечении Карась не нуждается: «Посмотри на его карту, Сергей! Посмотри на его вены, их нет!» И всё же компромисс был найден. «Является наркоманом, но в принудительном лечении не нуждается» – так написал эксперт.

Да, и карта была, и вены отсутствовали. Карасю некуда было колоть, он колол в пах. Но я уговорил эксперта. Уговорил, пленённый жалобным взглядом зелёных глаз. Взглядом дочки этого полубезумного упыря, взглядом создания такой утончённой красоты, что дальше мужчина с юридическим образованием не имеет права думать и фантазировать. Ей было пятнадцать.

Когда мы вышли из здания диспансера, она тронула меня за рукав и, улыбнувшись, тихонько произнесла: «Спасибо». Я махом забыл о Свете и Кате. Всё сознание моё заполнила одна мысль: скорее бы закончилось это дело, скорее бы Надежда канула в небытие!

Не получилось.

В феврале 2000 года я встретил её мать Лену. Она поведала мне, что завязала с наркотой и теперь пьёт, Карась посажен за разбой, а Надя…

– …Начала колоться! И главное – чем, Сергей Палыч?! – воскликнула она возмущённо. – Пенталгином!

Глядя на неё, я не совсем понимал, что именно возмутило её. То, что её дочь колется? Или то, чем именно колется её дочь?

– Ты бы поговорил с ней, а?

К Надиному приходу я затащил к себе в кабинет наркомана Плюсова. Карась рассказывал мне, что дочь никогда не наблюдала ни его, ни жену в ломке. Она вообще видела родителей редко, поскольку большую часть жизни проводила у бабушки. И я решил ошарашить её видеорядом.

Плюсов сидел на стуле в центре моего кабинета. В руках, листом на ветру, дрожало постановление о привлечении в качестве обвиняемого. Он пытался читать его. Тихонько ныл, ёжился, безобразно шевелил губами. Плюсова ломало. Казалось, вот-вот, и неведомая сила согнёт его в калач.

– Ты хочешь стать такой же? – спросил я Надю, когда мы остались наедине.

– Нет, – потрясённо призналась она, – он же дебил, Сергей Павлович…

Колоться она перестала.

С того самого дня я посещал их жилище не реже трёх раз в неделю. Теперь они жили втроём: Надя, мама, глухонемая бабушка.

Я сидел на стареньком диване и слушал жалобы Лены на бессердечность преступного мира (опять у воров была, дайте из общака денег, муж в тюрьме, нам туго; ничего не дали, Сергей Палыч, чай, говорят, идёт, табак идёт – хватит, а у самих павлины по дворцам бродят). Я пил кофе, приготовленный её глухонемой мамой. Но не из-за кофе и не из-за рассказов был я там, понятное дело.

За то время, что мы не виделись, Надя превратилась из ребёнка в красивую девушку. Фигура, длинные ноги, всё такое. Я видел всё это, я не слепой, и лишь слова Феликса Эдмундовича Дзержинского о горячем сердце, чистых руках и холодной голове ставили меня на место.

Я беседовал с ней о жизни, она спрашивала советов и, как казалось, внимала им. В те моменты я чувствовал себя самым авторитетным, мудрым и нужным человеком на Земле. Я подарил ей книжку Кастанеды и православный крестик, привезённый мне другом с горы Афон. Мне казалось, я формирую её как личность. Воспитываю будущую жену.

Однажды Надя пришла ко мне заплаканная, с конвертом в руках.

– Маму за кражу посадили, – сказала она, – следователь свиданку не даёт…

В конверте лежала фотография. Мама, бабушка, Надя. И много слов о любви на обратной стороне. С ошибками, но очень искренних и добрых слов.

Свидания я им устроить не мог. Следователь, арестовавший её мать, работал в другом отделе, и нужных подходов у меня не было. Я заехал к нему, сказал, что Лена – свидетель по моему делу, и получил разрешение на допрос. Там я передал Лене конверт. Она разрыдалась.

После этого конверта Надя снова пришла ко мне. В пятницу поздно вечером, когда мои коллеги, накупив холодного пива, погрузились в машины и устремились к водоёмам, а я остался дежурить до утра.

Мы долго разговаривали с ней. Надя слушала как зачарованная. Я рассказал ей о своих девушках, о том, как они ушли. Она назвала их странными. Она сказала, что люди как слепые, живут, не видят своего счастья, а счастье – вот оно, рядом.

«Девочка становится умной, – с удовлетворением отметил я, – определённо, не без моего участия».

Я посмотрел в её зелёные глаза и увидел: взгляд изменился. Исчезли таинственность и детский восторг, даже тени кокетства не было в этом взгляде, были страсть, интерес и откровенность. Поздний вечер, лето за окном, закрыта дверь кабинета, она сидит рядом. Даже Феликс Эдмундович на портрете не смотрит в нашу сторону, будто задумался. Мне достаточно протянуть руку, и девочка узнает, что такое настоящий поцелуй. А потом…

– Дежурный следователь, на выезд!

Никогда я не собирался столь быстро.

– Эх, Сергей Павлович, – произнесла Надя не то чтобы грустно, но сочувственно, и мы попрощались.

…Вскоре я уехал в Москву. Многое изменилось в моей жизни. Появился сын, Настоящая Любовь, я поменял несколько профессий, начал писать. Иногда я вспоминаю эту историю и пытаюсь понять: как же назвать её, такую странную и стародавнюю?

Любовь? Пожалуй. Маленькая любовь, случившаяся во имя большой и настоящей. Любовь-стажировка. Научившая, что если любишь, то не требуешь ничего взамен, только отдаёшь. Любовь, подарившая уверенность в себе. Уничтожившая штамп об обязательном атрибуте денег. Разъяснившая, что душа в любви раскрывается всегда, а если ты боишься, что в неё плюнут, то это и не Любовь вовсе.

Дочка наркоманов, Надежда подсадила меня на этот наркотик. И с него уже не соскочить.

Примечания

1

Село Бутка, Буткинской район Свердловской области – родина Б. Ельцина

2

«Мойка» – орудие карманников в виде лезвия, забитого, как правило, в деревянные колодки.

3

Русские и советские теоретики юриспруденции.

Content

Сергей Петров
Хроника его развода (сборник)

Мужская версия любви

Хроника его развода Анархическая трагикомедия в двух частях

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Эпилог

Менты и люди Сборник рассказов

Как я стал ментом

Сакко и Ванцетти

Практикант

1

2

Любовь профессора А

За глаза

Прошмандовка

1

2

За стеклом

1

2

Лузер

Виски со льдом

День имени свободы

Дневник карьериста

10.10.2011

11.10.2011

12.10.2011

14.10.2011

17.10.2011

19.10.2011

23.10.2011

26.10.2011

30.10.2011

02.11.2011

04.11.2011

05.11.2011

06.11.2011

09.11.2011

10.11.11

11.11.11

14.11.2011

16.11.2011

20.11.2011

20.11.2011, вечер

21.11.2011

22.11.2011, 13.30

22.11.2011, 14.40

23.11.11

23.11.11, продолжение

Последнее дело

1

2

3

4

5

6

7

Коричневый конверт

Лишение свободы

Любовь как наркотик

Примечания