Наталья Горская

Благодать

© Н. Горская 2015

© ООО «Написано пером», 2015

* * *

Иван Ильич узнал ужасную новость. Даже не новость – какая же это новость, когда все об этом знают? «Все кроме тебя! Вот так живёшь себе, живёшь, ни о чём таком даже не подозреваешь, а жизнь-зараза возьмёт да преподнесёт какой-нибудь сюрприз, от которого у тебя мигом уйдёт почва из-под ног. И хоть кричи теперь, а всё одно ничего уже не изменишь», – измученное сознание Ивана Ильича пыталось постепенно привыкнуть к открывшемуся ему прегадкому положению вещей, но у него ничего не получалось.

Этот страшный и поистине трагический период его жизни начался в обычный день, когда ничего не предвещало потрясений. Утром встал, позавтракал, поехал на работу, отработал, поехал домой. В общем, день как день: даже рассказывать нечего. И вот, когда Иван Ильич шёл привычной дорогой от работы к автобусной остановке, откуда-то выскочила старушонка и сунула ему прямо в руки какой-то буклетик. Он и брать-то его не хотел: «Возьму из уважения к возрасту, да и выкину в ближайшую урну. Старушка тоже, наверно, не от хорошей жизни на улице всякую ерунду раздаёт». Да так и забыл об этом злосчастном буклете. Ах, если б знать!..

«Вот ведь говорила тебе жена: никогда ничего на улице ни у кого не бери. А ты не послушал, взял. А чего бы ни взять, если дают совершенно бесплатно?.. И опять трижды права твоя Аннушка-умница: бесплатный сыр бывает только в мышеловке!» – так мучительно казнил теперь себя Иван Ильич.

Приехал домой, поужинал, включил телевизор. По одной программе шёл какой-то заезженный отечественный боевик с какими-то усталыми от всего на свете, а больше всего от зрителей, актёрами. По другой – политики по привычке ругались меж собой о том, в каком городе лучше всего было бы разместить новую столицу России и во сколько это обойдётся для государственной казны. По третьей программе безымянная молоденькая девочка рассказывала, как, где и за сколько она жила с известнейшим олигархом. Потом по всем каналам надолго зависла прилипчивая реклама, после которой Иван Ильич напоролся на юмористический концерт с обилием фекально-генитальных шуток. «Тьфу!» – сказал в сердцах Иван Ильич и выключил телевизор. Решил, что так оно даже и к лучшему, а то сидишь целыми вечерами у экрана, как приклеенный, пялишься чего-то на всю эту ужасоманию. Решил Иван Ильич посвятить сей вечер чтению и пошёл за очками, которые лежали в кармане пальто. И вытащил из кармана вместе с очками давешний буклет, будь он неладен. Небольшой такой буклет, на обложке церковнославянской вязью красиво написано «Именослов». Иван Ильич ещё подумал, что за «Именослов» такой. Раскрыл и увидел список имён и даты именин. «Ну, это теперь архимодно именины праздновать, – скептически проворчал сам себе. – Но вообще-то интересно узнать, когда же у меня День ангела, а то прожил пятьдесят два года и не знаю».

В этот момент в доме погас свет, как будто кто-то хотел предостеречь Ивана Ильича от дальнейшего чтения. Это он потом понял, когда по крупицам собирал события того поворотного дня. «Так оно даже и к лучшему: пораньше лягу спать, а то после перевода часов на летнее время хронически не высыпаюсь», – решил он.

Через час свет всё-таки включили, и Анна Михайловна – жена Ивана Ильича – зашла в спальню, чтобы сообщить об этом мужу, и что по одному из каналов идёт хороший советский фильм, который они оба очень любили. Но Иван Ильич уже спал крепким сном, и она решила его не будить, только заботливо накрыла поверх одеяла покрывалом: отопление-то отключили, а ночью обещали похолодание со снегом.

Снился Ивану Ильичу очень странный сон: будто идёт он, как обычно, по улице, но все его сторонятся, показывают друг другу на него пальцем и оборачиваются вслед, словно он какой-то не такой, а сам Иван Ильич при этом испытывает жгучий стыд за что-то ужасное и непоправимое, идёт опустив глаза и горько плачет.

– Ваня, ты чего стонешь? – потрясла его за плечо жена.

Иван Ильич, открыв глаза, увидел свою Аннушку и большого ангорского кота. Оба они испуганно смотрели на него. Кот, увидев, что с хозяином всё в порядке, радостно заурчал и потёрся о его руку.

– Просыпайся, уже семь утра. Я завтрак приготовила.

«Хорошая у тебя жена: заботливая, внимательная, – подумал про себя Иван Ильич. – А всё-таки, какой странный сон я сегодня увидел. Прямо не сон, а мучение: чувствую себя разбитым. Ну, ничего, ничего. Это всё весенний авитаминоз. Это пройдёт. Надо сегодня после работы в аптеку заскочить и купить какой-нибудь Центрум или Витрум, что ли… Что там по телевизору-то рекламируют на случай авитаминоза?»

На работе Иван Ильич окончательно пришёл к выводу, что у него синдром весенней усталости. После обеда его стало клонить в сон. «Ну, точно витамины в организме на исходе, – думал он. – Ведь всю ночь спал, как убитый, даже на два часа больше, чем обычно, и всё равно спать хочу. Эх, годы мои, годы».

Работал Иван Ильич на Заводе инженером, а сейчас по совместительству временно исполнял обязанности начальника техотдела, который был на больничном с ОРЗ.

– Ильич, когда Никодимов-то выйдет? – спросил технолог Паша Клещ. – А то он мне обещал категорию повысить.

– Да выйдет скоро, надо думать, – ответил Иван Ильич. – Сейчас многие болеют: весна всё-таки. Вот я вчера в восемь вечера заснул, одиннадцать часов проспал, как убитый, а сейчас снова спать хочу.

– Я тоже, как часы весной переведут, постоянно хожу, как варёная сомнамбула, – поддержала разговор Зинаида Олеговна, инженер по очистным сооружениям.

– Варёная кто? – переспросил Паша.

– Сом-нам-бу-ла! Иван Ильич, миленький, можно я схожу прогуляюсь по городу, проветрюсь на полчасика, а то прямо глаза слипаются.

– Ага, «прогуляюсь». По магазинам! – съязвил Паша.

– А тебе какое дело?

– Да можете хоть оба прогуляться, – великодушно разрешил Иван Ильич, который сам собрался закрыть кабинет изнутри да малость покемарить.

Так он и сделал: как только его беспокойные коллеги-временноподчинённые резво побежали по своим делам, Иван Ильич закрылся – нехорошо, если кто зайдёт и увидит спящее, пусть временное, но всё-таки начальство, – положил на середину стола несколько журналов осмотра оборудования в качестве подушки, как вдруг на глаза ему попался вчерашний буклет. Иван Ильич и думать про него забыл. Пришёл сегодня на работу, вытащил его из кармана вместе с очками и положил на стол, за которым обычно сотрудники пили чай. Пусть, мол, кому интересно, себе берёт и читает. Но, странное дело, буклет никто не взял, хотя многие сейчас, и в их отделе, в том числе, стали интересоваться разными традициями прошлого: кто-то из моды, а кто и из убеждений. Зина вон, говорят, даже на всенощные ходит.

Иван Ильич взял буклет в руки и открыл его. В это время в дверь постучали. «А не буду открывать: обед, и всё тут. Свои ещё не скоро придут: Зина минимум полтора часа будет бегать по магазинам, Паша ходит в обед пить чай в бухгалтерию, а это тоже надолго, остальных же если не искать, то они и не объявятся, – подумал он. – И в конце концов, могу я спокойно посидеть хотя бы в обеденный перерыв!». Стук не повторился.

Иван Ильич углубился в чтение. Хотя углубляться было не во что: просто списки имён святых с указанием дат празднования их памяти. Бабье чтение. Иван Ильич вообще несколько посмеивался надо всеми этими «девичьими гаданиями», как он называл литературку подобного рода, и считал ковыряние во всех этих именословах да гороскопах с хиромантией уделом наивного и беспечного женского мира, но сейчас его никто не видел, так отчего бы не заглянуть в эту глупость, не узнать, что же тут написано. Обычно он читал серьёзную литературу, посвящённую глобальным процессам в истории и науке, даже если его от этого и начинало клонить в сон, и иногда даже подтрунивал над своей женой, когда та зачитывалась глупой и совершенно никчемной с его точки зрения женской литературой. Они тут даже чуть не повздорили как-то, когда она читала «Кремлёвских жён» Ларисы Васильевой.

– Как это позволяют теперь авторам копаться в чужом грязном белье? – ворчал он, искоса поглядывая на бисер строк.

– Да никакого белья! – возмутилась Анна Михайловна.

– Вот послушай, как точно подмечено…

– Да не хочу я эти бабьи сплетни слушать!

– Нет, только один абзац! – вдруг настояла жена, хотя настойчивость ей обычно не была свойственна. – «Многовековые драки за землю – это мужское дело… Между женщинами разных национальностей, в отличие от мужчин, таких проблем нет. Женщина не хочет владеть землёй. Она генетически знает, что не земля принадлежит человеку, а человек принадлежит земле. Женщине, какие бы другие недостатки у неё не были, чужды идеи превосходства одного народа над другим. Если появляются женщины, которым это не чуждо – а они появляются, и во множестве, – это всё напрочь экологически разрушенные существа, либо подменившие свою природу мужской природой, либо подчинившие её требованиям мужского мира». Каково, а?

– Да уж. Вам, бабам, дай волю, так вы все нации между собой перемешаете, всё вверх дном поставите.

– Ваня, ты иногда очень грубые вещи говоришь, – обиделась жена.

Глупо спорить с женщиной на такие темы, подумал сейчас Иван Ильич и снова обратился к буклет у. В «Именослове» ещё было указано происхождение каждого имени: греческое, латинское, славянское, персидское, скандинавское и так далее. К удивлению Ивана Ильича, имён русского происхождения не было совсем.

«Ничего, сейчас вот посмотрю, какого происхождения моё имя: уж Иван-то точно русского происхождения, иначе и быть не может, – сказал сам себе Иван Ильич. – Так. Где он здесь? Игнатий, Игорь, Илларион, странно, а где же Иван?». Ивана действительно не было.

«Ах, вот же: Иоанн – здесь же всё по церковному канону… Что за чёрт?.. Что значит «евр.»? Европейского, что ли?

– Ивана Ильича бросило в жар, и углы его губ опустились. – Нет, не европейского: вот тут внизу список сокращений… Да не может же… быть!!! Что это значит?! Иоанн – имя… ев… ев… ев-рей-ско-го?!.. происхождения… что ли?..»

Действительно, после имени Иоанн было написано: «евр.

– благодать Божия» и дальше что-то про Предтечу, но это Иван Ильич уже читать не стал. Не смог. Тягостное сонливое состояние с него как ветром сдуло. Его слегка затошнило, как от проглоченной мухи, и он ослабил узел галстука, потом и вовсе его снял, уткнулся в Именослов и начал его внимательно изучать.

«Это какая-то ошибка: такого не может быть, чтобы исконно русское имя было еврейского происхождения, – лихорадило Ивана Ильича. – Ведь даже иностранцы называют русских просто иванами, все герои русских сказок – Иваны, и вдруг на тебе: «евр.». Какой ещё «евр.»? Чушь какая! Вот тебе и благодать, да ещё какая!»

* * *

Благодать с того самого дня в его жизни закончилась и началась антиблагодать. Не то чтобы Иван Ильич был ярым антисемитом, но всё-таки иногда позволял себе кое-какие высказывания. А кто же их себе нынче не позволяет? Но, согласитесь, что всё-таки неприятно, когда человек всю жизнь гордится тем, что у него исконно русское имя – Иван Ильич был уверен в этом до сего дня, – и вдруг такой, как говорит нынешняя молодёжь, облом.

Когда у людей жизнь становится неустроенной и нестабильной, шаткой, как сооружение из цилиндров, на котором не каждый эквилибрист способен удержать равновесие, то сразу появляется какая-то враждебность между людьми, сразу все начинают обращать внимание на непохожесть друг друга, на неизбежные разногласия во мнениях и акцентах, а в нашем государстве, исторически основанном на экспансии территорий, населяемых народами с совершенно разными традициями и языками, обычаями и культурой, всё это многообразие может стать и вовсе ядерной бомбой на фоне даже незначительного кризиса режима. А уж тут назрел кризис настолько значительный, что вот эти враждебность и озлобленность уже приносят свои дурные плоды. И теперь, когда жизнь для многих стала тяжким испытанием, настолько тяжким, что в голове не укладывается, как же это всё могло случиться, люди, попавшие в маховик истории, невольно начинают искать причину всего этого вокруг себя. И вот им уже хочется кого-то казнить, изничтожить, объявить врагом, чтобы хоть немного остудить в крови кипящую жажду мести за утраченное равновесие жизни, и этот пыл, как соль занесённая в рану, несётся через кровь и разъедает изнутри разгневанное сердце.

В годы детства Ивана Ильича было не принято во всеуслышанье говорить что-нибудь негативное о евреях, украинцах, кавказцах и других народах Советского Союза. Но он хорошо запомнил, как однажды в его школе завуч отказалась подписывать похвальную грамоту в конце учебного года одному мальчишке только на том основании, что тот был цыганёнком.

– С каких это пор у нас цыгане стали отличниками? – спросила она смущённо словно бы саму себя и добавила, как бы шутя: – Они же все – разбойники.

И тогда они, дети, которые видят мир взрослых насквозь и всё запоминают и подмечают, что иногда сильно раздражает тех же взрослых, уяснили такой урок жизни: не все люди равны в своих правах на талант и признание, все они разные и за это иногда можно дорого поплатиться. Потом уже, когда Иван Ильич читал труды академика Устрялова, его поразило, что в грамоте царя Михаила Романова к Морицу, принцу Оранскому, Лжедмитрий Второй, Вор Тушинский откровенно был назван жидом, но четыре века тому назад антисемитизм считался вполне приемлемым и официально разрешённым явлением на Руси, как многие современные люди совершенно серьёзно боятся каких-то «плохих» примет и оправдывают свои суеверия весомыми и обоснованными аргументами. Но сейчас многим россиянам с армянскими, грузинскими, еврейскими даже не корнями, а тонкими ответвлениями этих корней в виде фамилий и черт лица, миллионам тех, кто всегда воспринимал себя равноправным гражданином страны, приходится отчитываться за своих далёких предков из прошлых веков, которые с искренней верой в светлое будущее ехали строить социализм в «братских» республиках. Они никогда не были в Армении, или никогда не видели Тбилиси, или ни слова не знают на иврите, а всю свою жизнь жили здесь, как и их родители, и родители их родителей, говорили по-русски и вдруг стали ответственны за то, что их предки несколько поколений тому назад жили когда-то в другой стране среди другого народа. Так, нахамит грузинский президент в адрес России – то ли из-за плохого самочувствия, то ли сказывается южный темперамент, то ли ещё что, – и вот в России уже косо смотрят на тех многочисленных россиян, чьи фамилии заканчиваются на – дзе и – швили, уже бодро сообщают по СМИ, что началась борьба с грузинской мафией, нахально засевшей в Москве. То есть, она там давно уже сидела, и все, кому надо это знать по долгу службы, это знали, но её почему-то не трогали, а раз нас теперь поносит ихний президентик, то и мы их ой как тронем! Так тронем, что мало не покажется!.. А мафию, скажем, армянскую пока оставим в покое: армянский президент ещё никаких глупостев не говорил в наш адрес. Переименуем Грузинскую площадь, улицы Малую и Большую Грузинские, Грузинский вал и переулок!.. Малой Грузинской, например, вообще давно пора дать имя Владимира Высоцкого. И не из дани памяти великому артисту и поэту, а шоба убрать все эти кавказские намёки из сердца нашей, панимашь, Родины, раз они нас так нахально не уважають! Надаём подзатыльников нечестным торговцам с Кавказа именно сейчас, хотя российские фермеры уже давно кричат во весь голос о захвате рынка в стране бывшим братским народом, о невозможности продать свой урожай без их разорительного посредничества, но раньше не было политического момента решать такие пустяки, а вот сейчас он как раз назрел. Или вот эстонские власти начнут сходить с ума по причине обострения весеннего геморроя и ковыряться с упорством некрофилов в захоронениях полувековой давности – долой их шпроты с нашего рынка, а посольство Эстонии пожалуйте на свалку истории! В другом месте надо ковыряться при геморрое-то, а не там, куда вы залезли!..

И как всегда страдают от этих ковыряний и подзатыльников те, кто менее всего к ним причастен. То есть, как и прежде «цари беснуются, а платят ахеяне». Да-а, ничего-то не изменилось в человечестве со времён Гомера и Горация!

Иван Ильич не знал, как к этому относиться, он даже не знал, как это всё назвать, но чувствовал иногда какой-то тайный стыд и вместе с тем великое облегчение от мысли, что уж он-то обладает исконно русскими именем, корнями и внешностью, и никто не сможет упрекнуть его при возможных этнических чистках – пусть даже пока словесных – в малейшей нерусскости. А упрёки эти стали не редкостью, а очень даже частым явлением в жизни многих. Не редкостью стали и искорёженные еврейские могилы, и погромы ларьков азербайджанских торговцев. Именно в минуты таких известий Иван Ильич и вздыхал про себя: «Слава Богу, что меня это не коснётся» и тут же стыдил себя: «Какой позор, что такое происходит в твоей стране, а ты ничего не можешь с этим поделать!». А в стране отовсюду попёрли псевдонаучные теории, такие как расистская интерпретация истории – очень впечатляющая доктрина, действующая на слабые умы подобно Откровению.

– Меня сейчас в очереди за колготками обозвали жидовским мурлом, – рыдала на днях техник Клара. – Я же не виновата, что мне последняя пара капрона досталась!.. Нет, скажите: у меня правда мурло похоже на жидовское? Нет, скажите мне правду!

– Да откуда мы знаем, на что похоже это самое мурло? – успокаивала её Зинаида Олеговна. – А у нас какое мурло, и чем оно отличается от других мурлов или мурл? Вон у нас в управлении сидит товарищ Цукерманн с внешностью истинного арийца: курносый синеглазый блондин. Мало ли что кому скажут в очереди! Очередь – это всегда такое мероприятие, где люди оскорбляют и унижают друг друга в битве за добычу дефицита. Тут уж все средства хороши, чтобы вывести противника из боя. Меня в очереди за носками и вовсе локтем в бок толкнули и обозвали падлой, ну что теперь рыдать? Главное, что дефицит отвоёван!.. А остальное всё пережить можно.

– Но у меня же не было в роду этих самых жидов, а только прабабушка-армянка, – оправдывалась Клара, как могла.

«И чего она так оправдывается?» – недоумевал про себя Иван Ильич и думал, что есть в этом какой-то нехороший симптом, когда человек так оправдывается за себя такого, каков он есть, и что какое странное время настало теперь, когда даже красивой женщине говорят такие мерзкие вещи.

– Слушайте, – вдруг однажды ни с того ни с сего воскликнул Паша Клещ, – У нас не Завод, а прямо шляхта какая-то: куда не плюнь, а повсюду Горские, да Соболевские, да Заруцкие с Красовскими!

– Да ты сам-то кто? – спрашивал его электрик Муромский. – У тебя-то фамилия вообще непонятно какая.

– Да я – русский!

– Ага, русский клещ. Не иначе – хохол или бульбон какой-нибудь: рыбак рыбака видит издалека.

Паша очень обижался на такие подозрения – даже, если его обвиняли в стукачестве, подсиживании начальства или прочих подлостях, он и то так не обижался – и начинал спорить с Муромским на тему, кто лучше: осетины или мегрелы.

– А наш Каратаев, морда мордовская, опять повышение получил, – зловеще шипел товарищ Тренькин из Управы во время последнего своего визита на Завод. – Я их за версту вижу, мордву эту! Понаедут чёрт-те откуда и думают, что их никто не узнает. А я вот за версту вижу, кто из их племени!

Иван Ильич тогда только подивился, как так человек наловчился отличать этот небольшой по численности народ с Приволжской возвышенности от прочего разномастного народонаселения.

Иногда случались казусы обратного порядка. В отделе технической учёбы работал некий инженер Хасашвили. Уж каким макаром досталась ему такая фамилия – он и сам не знал, но имел он внешность совершенно негрузинскую и очень походил на певца Стинга, отчего за глаза его иногда даже называли чухонцем. Это часто расстраивало некоторых женщин, которые приезжали на техучёбу из других городов.

– А где здесь инженер Хасашвили? – вопрошали они нетерпеливо, ища глазами некое подобие Вахтанга Кикабидзе или Валерия Меладзе. – Мы приехали из Урюпинска на техучёбу, и нам сказали, что занятия у нас будет вести инженер Хасашвили!..

– Это я, – смущённо признавался Хасашвили.

– Вы?! – не верили ему урюпчанки с выражением лиц «ну нет в жизни счастья!».

– Уг у.

– Девочки, а это правда он? – шёпотом спрашивали они у заводских женщин.

– Он самый!.. А вы на нашего Хасашвили глаз не кладите, а то не успеют приехать и сразу им Хасашвили подавай. До чего же ушлый народ пошёл! – ревновали заводчанки главный дефицит в стране.

А то был ещё такой случай, относительно которого многие до сих пор так и не смогли определиться: плакать или смеяться при вспоминании о нём. Пришёл как-то в один из цехов Завода руководителем такой ярый антисемит, что даже и не скрывал этого. В первый же день своего правления составил список «всех этих Михельсонов да Фрейнбергов с Грандерами» да и уволил безо всяких объяснений: «И не собираюсь перед жидами оправдываться за свою спасительную для Святой Руси политику!». Даже в глаза никого из них ещё не увидел, а только вот по одной фамилии определил: враги. Дальше – больше: остался в цеху начальника-антисемита некий технолог Разин. И вот как-то сказали при начальнике: «Разин у нас сделал то-то, да и то-то», а ему послышалось «Райзен». Национализм – это ведь болезнь такая, которая не только осложняет жизнь тех, кто по мнению больного не ту фамилию носит или не тот цвет лица и прочих всех своих оконечностей имеет. Она ведь и своего носителя со временем начинает терзать очень жестоко, так что ему может и в своём имени послышаться «вражеский корень».

– Какой такой Рай… Рай… зен?! – побагровел страдающий антисемитизмом начальник. – У нас что: они ещё остались?! Я же сказал, чтобы ни одного Михельсона, ни одного Фрейнберга с Грандером!.. А тут ещё какой-то Рай… Рай-зен окопался!.. Притаился, гад!

Чуть не уволил ни в чём не повинного товарища Разина! Только на вторые сутки и смогли до него докричаться, втолковать ему, что никакой он не Райзен, а наш, свой, советский… в смысле, русский… Впрочем, как и Михельсон, и Фрейнберг с Грандером, и все их сыновья, и внуки, которые на Завод ещё мальчишками пришли, ещё до армии, продолжили славные трудовые династии: двадцать лет в общагах в обнимку с отечественными тараканами, в родных сердцу коммуналках с родными же мышами и крысами. В них, надо полагать, и помрут, как и все мы. Какие из них заговорщики против Святой Руси? Свои они, сво-и, наши, евреи «русского розлива», для Вас совершенно не опасные… Ну чего же Вы так трясётесь-то, ну нельзя же так себя взвинчивать-то, ей-Богу! Тс-с, щас валерьяночки накапем, агу, агу…

Хотели водой отливать бедолагу, да хватил его удар. Вот как бывает-то. Ослышался слегка обладающий хоть какой-то властью человек, и вот уже полетели головы. Чего уж после этого удивляться, что из-за национальных расхождений люди способны миллион-другой своих соплеменников на плахе положить?..

Но больше всего пострадал в этой этнической параноидальной неразберихе, которой Иван Ильич так и не смог дать более определённого названия, слесарь Новиков, который имел внешность настоящего сына гор, тем более что носил бороду, так как не мог бриться каждый день из-за крайне чувствительной кожи лица. Когда началась первая война на Кавказе, и последовали первые теракты, Новикова на каждом шагу стала останавливать милиция для проверки документов. Он даже начал брить бороду, но это не помогло, а ещё больше «обнажило» его огненный взгляд настоящего джигита, который он унаследовал от прабабушки-молдаванки, матери деда по линии отца. В конце концов он начал дерзить стражам правопорядка, что, мол, террористы могут иметь и славянскую внешность, за что его несколько раз даже забирали в кутузку.

– Новиков, а Новиков, давай мы сделаем тебе транспарант «Я – Новиков!», и ты будешь его всегда над головой носить, чтобы тебя милиция больше не беспокоила. Ха-ха-ха! – давились смехом заводские остряки.

– Сволочи! У меня же просто прабабушка по линии отца матери… то есть по линии матери отца… тьфу ты!.. была молдаванкой, а это было в прошлом веке. Ну кто же мог знать, что такое бл…во начнётся? – страдал Новиков, с ненавистью разглядывая себя в зеркало. – Вот правильно американцы истребили всех индейцев при завоевании Нового Света и горя теперь не знают, а мы с этими чурками валандаемся столько веков.

Такие вот начались непонимания между людьми у подножия Вавилонской башни, какую всегда представляла собой Россия. Все её народы за несколько столетий переплелись между собой настолько тесно, что стали представлять собой единое неделимое целое, так что она, как детская пирамидка не сразу и развалилась, даже когда из неё резко выдернули внутренний стержень. Но непонимание стало резать скальпелем этот живой организм на части без обезболивания. Где-то это непонимание выражалось анекдотами и спорами о том, какая нация больше всего имеет прав на существование, а где-то – искренней ненавистью и мордобоем, и всё это напоминало затяжную болезнь с последующими осложнениями, какие бывают после хирургического иссечения кусков единой живой материи. Кто-то во всех своих бедах винил евреев, кто-то – таджиков или американцев, а были и такие, кто сильно обижался на древних славян и поминал нехорошим словом самих римлян. Говорить о дружбе и взаимопонимании народов стало немодно и даже где-то глупо.

А может, и не было никакой дружбы народов? Может, всё это было самым обычным лицемерием, когда советские граждане напряжённо слушали сводки о положении дел на Кубе, распевали какую-то глупость типа «Иордания – наша сестра», а в жизни грызлись со своими соседями по переполненным коммуналкам, лаялись с родными сёстрами из-за дележа старой швейной машинки, годами не разговаривали с родными братьями из-за очереди на покупку мотоцикла? Потому-то страна так легко и распалась.

Но кто там знает, какой народ лучше или хуже, и что вообще такое это самое «лучше» и «хуже» в условиях, когда всё продаётся и покупается? Что за сорт людей вообще берёт на себя право сортировать народы по качеству? Это в русских анекдотах чукчи – глупые объекты насмешек. А вот Семён Дежнёв так и не смог подчинить их воинственные и сильные племена России. Они оказались умным и смелым противником. Может быть, именно поэтому нам теперь и приятно слушать, как чукча говорит по телефону: «Телефона-телефона, цукца кусять хоцет». Но, как говорил гоголевский персонаж: «Над кем смеётесь? Над собой смеётесь!».

Поначалу Иван Ильич посмеивался над анекдотами и идеями о мировом заговоре сионистов, а потом заметил в себе временами накатывающую непонятно откуда ненависть непонятно к кому, которая сменялась чувством преследования со стороны опять же непонятно кого. И вот эти ненависть и страх не позволяли ему понять, что же на самом деле с ним происходит. Это напоминало ему анекдот про то, почему так ненавидят друг друга рыжие и чёрные муравьи: людям-то это без разницы, а муравьи бьются насмерть. Ему иногда казалось, что кто-то тоже может наблюдать за таким муравьиным поведением людей из космоса, и недоумевать, чего это людям так неймётся, так как всё же он тогда ещё прекрасно понимал, что это – блажь и глупость. Более того, сыновья его жили за границей, и он знал, что в Европе русских считают азиатами, а в Азии – европейцами; что иностранцы вообще всех россиян – и татар, и чувашей, и удмуртов, и многих других – считают русскими, так как не различают всех этих «антропологических тонкостев». Да что там иностранцы – самим россиянам до недавнего времени тоже казалось, что Кавказ населяют только грузины! Многие и не задумывались даже, кто там чеченец, кто – ингуш, и чем они друг от друга отличаются… А Кавказ взял, да и превратился в огромную незаживающую рану на много-много лет: маленький, но очень гордый народ потребовал к себе уважения. А то, ишь, не уважили: свободы дали, да мало, денег тоже вроде как дали, но тоже мало – едва на оружие против российских войск хватило! Тех не приголубили, этих не добили. На какой бывший братский народ теперь не глянешь, а все обижены на русских: то не додали, это не учли, там не доглядели, сям не досмотрели. Не уважили, короче говоря, по очень многим пунктам! Русские же на положении старшего брата всей этой бесчисленной мелюзги не имеют права ни на кого обижаться, сразу одёргивающие взгляды: «Да как же вам не стыдно осуждать братьев наших меньш… тьфу ты!.. в смысле, братские наши народы? Да как вы смеете не любить их средневековые обычаи под своими окнами?! Что это за национализм вы тут разводите! Братские народы не уважашь, падла, да?!».

А кто у нас вообще когда уважал людей? Пёрт Великий рубил бороды русским боярам – мужикам, которые по возрасту ему в деды годились, почтенным отцам именитых семейств при всём честном народе. При их же жёнах, детях, внуках. Такое вот публичное и страшное унижение для взрослого мужчины, которого хватают за растительность на лице и отрывают её… иногда с мясом. А царю что? Он увидел «в европах», что голландцы не носят бороды, и ему так захотелось, чтобы русские тоже стали похожи на голландцев, чтобы никаких бород, а платье только немецкое. Замахали топоры, затрещали длинные рукава русских кафтанов и окладистые почтенные бороды. Иногда особо рьяные рубщики в запале, чтобы выслужиться перед царской короной на несколько веков вперёд, да сдыму-спьяну отрубали полголовы или руки до плеч. И жестокий царь получил приписку к имени: Великий. Не какой-нибудь.

Но русские и не такое стерпят, а маленький, но очень гордый народ многонационального Кавказа не стерпел. Там рискни, возьми вот так кого-нибудь за бороду – так твоя отрубленная рука в его бороде и останется болтаться. Вспомнили, что ещё в советское время самому, пожалуй, известному чеченцу за всю историю СССР Махмуду Эсамбаеву – знаменитому исполнителю роли шамана в «Земле Санникова» – в виде исключения даже на советский паспорт разрешили сфотографироваться в папахе. Такое вот было уважение и внимание к традициям и обычаям каждого народа многонациональной страны в «тоталитарную» эпоху. А теперь вроде и объявили демократию, но уважения к людям вовсе не стало. И в те далёкие годы многие даже и не догадывались, и как-то особо не задумывались, что Эсамбаев этот – чеченец, который якобы обязан вести какой-то Джихад. Он был своим, родным для всех от Камчатки до Кенигсберга. Никто и в дурном сне не додумался бы вообразить его врагом. Но кто там разберёт: как и почему переклинивает у людей мозги, когда начинается война? Запомнили только, как Махмуд Алисуланович переживал этот разрыв двух таких дорогих ему народов, как протестовал против начала бойни… И как тихо умер на Рождество в 2000-ом году, как закат уходящего безумного ХХ века, побившего все рекорды по количеству войн в сравнении с предшествующими столетиями.

И вот на смену выяснениям степени «жидовства» того или иного лица появилась такая странная характеристика: лицо кавказской национальности.

– Осподи, да как же их распознать-то?

– У них фамилии такие же, как и у нас… Почти, как у нас, но окончания такие певучие: две гласные подряд. У нас, например, Шуров, а у них – Шуриев. Дудаев, Радуев, Евлоев… Слышите, вот эти – ае-, -уе-, -ое-?

– Где?

– Да в окончаниях же! У нас вот полвека работал такой Газиев, а мы даже и не догадывались, что он тоже… из этих.

– Батюшки-светы!

– По окончанию фамилии вычислили. А то, ишь, притаились, супчики!.. Горская, а чего это у тебя фамилиё такое… какое-то?..

– Какое это «такое»?

– Да такое какое-то… горское!

– Так я на горе и живу.

– Ты поглянь, и эта из этих… из горцев!

– Ха-ха-ха! Да гора-то у нас тут, в Ленинградской области стоит. Приезжайте зимой на лыжах и санках кататься – прекрасный естественный ландшафт.

– Нет уж, спасибо! Мы с жителями гор теперь не дружим…

– Дело хозяйское.

Слесарь Газиев Владимир Калистратович, имевший самую обыкновенную застиранную внешность выцветшего на северном солнце русского деревенского мужичка с белёсыми жиденькими волосёнками на бугристой голове, теперь с наслаждением юморил по поводу «вскрывшегося факта» своей принадлежности к этим самым «лицам кавказской».

– Зарэжу! – орал он с самодельным южным акцентом у заводской кассы под общий хохот. – На рэмни пушшу!

– Танька, ты ему зарплату первому выдай, а то он у нас парень горячий – кавказец, как-никак.

– Тоже мне – кавказцы! – кисло хмыкала кассирша.

– Оне усе с усами, взгляд огненный, красавцы! Товарища Саахова видели в «Кавказской пленнице»? Артист Этуш играл.

– Ай, да ну этого Карабаса-Барабаса! – не соглашались с ней другие бабы. – Вот мы Зельдина видели у Пырьева в фильме про свинарку и пастуха! Вот уж кавказец стопроцентный!.. Хотя фамилия какая-то… прямо скажем, не кавказская.

– Слово зельде на идише означает «счастье», – пояснял товарищ Хейдель из профкома, зевая.

– Ты подумай, что деетси!.. Слышь, Сысоев, а ты часом не осетин? Чего это у тебя в окончании фамилии две гласные?

– А тебе ни один хрен, морда этнографическая? – равнодушно отзывался на всё это составитель поездов Вадик Сысоев, рыжий, как доктор Ватсон.

То есть сами россияне основательно запутались в своём происхождении. И уж тем более далеко не каждый россиянин поймёт разницу между сербами, хорватами и боснийцами, хотя эта разница, как в анекдоте про муравьёв, уже унесла около сотни тысяч человеческих жизней в ходе югославских войн и не собирается на этом останавливаться. И далеко не каждый отличит палестинского араба от израильского еврея, хотя кровавая вражда между этими живущими бок о бок многострадальными народами длится уже несколько веков, если не тысячелетий. И со стороны смотришь на эту вражду именно как на бессмысленную возню каких-то насекомых, понимаешь, что это не насекомые, а люди, но не понимаешь, отчего люди, прошедшие такой длинный путь развития, всё больше скатываются на уровень развития насекомых. С одной стороны – смешно, а с другой – какой уж тут смех, когда слышишь рассказы очевидцев, как в Сумгаите из-за национальных розней убивали даже армянских детей и старух, выкидывали их из окон и с балконов. И всё это происходит на рубеже третьего тысячелетия, когда люди так болезненно отстаивают своё право называться самыми высокоразвитыми и цивилизованными существами на планете!..

Всё это невозможно объяснить на рациональном уровне, потому что когда вспыхивает ненависть, доводы рассудка никто не слышит. Что тут важнее – сохранить государство или предоставить право пусть небольшому народу на самоопределение и свой путь? Иван Ильич не был из той породы мечтателей, которые верят в незыблемость государств. Он никогда не ворчал по примеру многих наших сограждан, что, дескать, зачем развалили СССР, верните всё обратно! Кому из живущих ныне россиян, положа руку на сердце, нужен Ашхабад и Кушка в составе нашей страны? Если рассуждать без пены у рта и споров до инфаркта, то никому. Он, как человек начитанный, знал, что Англия в начале ХХ века контролировала четвёртую часть мира, а сейчас от этого былого величия ничего не осталось, но никто не относится к этому как к катастрофе: процветает и сама Англия, и её бывшие колонии научились жить самостоятельно и очень даже сносно. Франция владела почти всей Африкой, а теперь африканские страны сами строят свою жизнь. Распались Германия, Австро-Венгрия, Османская империя. Например, в результате Вестфальского мира Германия была поделена на 350 (!) независимых государств, а каждый из 13 кантонов Швейцарии обрёл государственный суверенитет. Не особенно и большая по территории Югославия в конце ХХ века раздробилась на несколько новых государств и продолжает активно дробиться. Завершилась эпоха не только для СССР, а для всего мира. На всех континентах сейчас люди могут восклицать и проклинать, недоумевать или пытаться возродить прошлое, французы забыли Париж, каким он был в 70-ые годы, его предместья заполнены отнюдь не коренными французами, американцы забыли, что значит лейбл «Made in USA».

Империализм, если под ним понимать подчинение одних народов политическому и экономическому господству других, выходит из моды, как когда-то феодализм был заменён капитализмом – где-то с революциями и морями крови, а где-то сумели обойтись без оных. Тут уж как кому повезло в силу определённого темперамента и склада ума. Также и государство, которое рождается, растёт, развивается и гибнет подобно любому живому организму, может разделиться тихо и интеллигентно, как это сделала Чехословакия, а может шумно и свирепо, как та же Югославия. Империи возникают и рушатся, даже если власть и продолжает игнорировать волю какой-то части населения. Они, как и люди, не вечны, и как бы человек не продлевал свою молодость, ему рано или поздно приходит время стареть и умирать. Мечты вернутся в свою юность иллюзорны, как и мечты о былом величии твоей страны, хотя они и закономерны, потому что любой живой человек имеет право на прекрасное чувство ностальгии, а никогда не грустно бывает только дебилам. Должно быть, такое же чувство грусти жило в сердцах свидетелей гибели Византии, самой грандиозной империи в истории человечества, просуществовавшей 1120 лет. И этот «рекорд» ни до неё, ни после так и не удалось побить никакой другой империи. И тем не менее она пала, и многие теперь даже не знают, что она когда-то была.

Иван Ильич также знал полную противоположность желающих всё вернуть назад людей, которые как раз ужасались этого возврата, как прихода отжившего свой век и вдруг ожившего мертвеца. Сам он относился ко всему этому как-то неопределённо: то ли от какой-то хронической непреходящей усталости, то ли от врождённой аполитичности, хотя в советское время и не погнушался побывать в КПСС. Ну, раздробили страну, думал он, швырнули в бойню на Кавказе десятки тысяч молодых жизней, а дальше-то что? Борцы за независимость и свободу – свободу от чего и для чего? – поразмахивали на баррикадах флагами над тем, что осталось от их республики, покричали, как кричат сдержанные японцы раз в году на День крика, чтобы выплеснуть накопившийся за год гнев, а завтра неминуемо наступает новый день новой свободной жизни, но никто не предложил никаких разумных экономических и социальных программ, потому что все эти «борцы за свободу» не умеют жить. Они умеют только воевать и флагами размахивать. А освобождённый от «ига» народ не сегодня – завтра наиграется досыта в свободу и захочет элементарно жрать, и что они этому народу предложат? Свободу ведь на хлеб не намажешь, да и хлеба-то тоже нет. Опять попросятся назад к России? Отчего же не попроситься? Она – баба добрая, и никто её от этого не излечит. Прибегут к ней, как блудные сыны к маме: «Мамка, дай нам ням-ням! Опять хотим к тебе под тёплый бок!». А Россия и рада всем угодить вместо того, чтобы о себе подумать.

Мир постоянно раскалывается. Великая империя может за считанные дни стать фикцией. Но что делать людям, этим безликим статистам истории, которые построили великую страну и поддерживали её величие своим честным трудом? Но теперь новая страна в таких не нуждается. Теперь лучшим стал тот, кто страну эту ограбил и вовремя смылся.

Иван Ильич понимал, что России ещё далеко до процветания осколков Британской империи, и также он понимал, что именно вот эта отдалённость от хотя бы намёка на процветание многих сейчас и огорчает больше всего, потому что снова надо ждать неизвестно сколько лет, когда новый механизм устройства государства утрясётся, обкатается и начнёт работать слаженно. И возможно, что вот эта эпоха постимперского синдрома растянется на десятилетия, и, возможно, наша жизнь и жизни ещё нескольких поколений пройдут прежде, чем эта эпоха неопределённости закончится, и тяжёлое заболевание общества завершится полным выздоровлением. И вот эта мысль о новом ожидании чего-то снова отравляет людям жизнь, так как напоминает безнадежные и несбывшиеся мечты о светлом будущем их родителей, дедов и прадедов. Потому что наши люди ни от чего так не устали, как от призывов властей «подождать ещё немного».

Те, кто совсем недавно клялись в верности советской империи, проводят сегодня её форсированный демонтаж. Всё правильно: в наше время надо быть гибче и уметь держать нос по ветру. Власть одной нации над другими, воспринимаемая как данность в средние века, сегодня кажется неприемлемой и неразумной, как публичные сажание на кол или четвертование на Красной площади во времена Иоанна Грозного сегодня если многих не возмутят, то хотя бы очень удивят. Россия считала когда-то, что народы Кавказа недостаточно развиты для самостоятельного существования, а гитлеровская Германия точно так же думала о русских. Нынче в борьбе держав за источники сырья и рынки сбыта надо придумывать другие сказки, чтобы отхватить лакомый кусок земли, в недрах которой есть нефть, газ и прочие виды полезных ископаемых. То, что кажется нормальным в начале века, становится ненормальным в его конце, как прилюдное ковыряние в носу простительно для младенца, но неприемлемо для взрослого. Уже нельзя надеяться, что покорённые народы будут верить в божественное право завоевателей ими править, как древние египтяне верили в божественность фараона. Какая уж тут может быть божественность? Такие же живые люди, которые, как и все прочие, хотят вкусно есть, сладко спать и боятся смерти. Так скажем мы, жители XXI века, глядя на наших вождей, хотя совсем недавно за такие слова у нас могли снести голову с плеч. Мифы приходят в виде незыблемых истин и уходят, когда им на смену приходят другие. Миф о превосходстве одного народа над другими рухнул к концу многострадального и самого кровавого в истории человечества ХХ века. Появилась идея равенства, взаимопомощи и сотрудничества народов, которая спустя века, возможно, тоже станет отжившим мифом.

Ведь ничто не может существовать вечно, и даже самая крепкая власть со временем становится невыносимой для самого властителя. Империя поглощает близлежащие маленькие государства, проглатывает целые куски чужих территорий, а потом начинает медленно переваривать проглоченное, мучается изжогой, отдувается и как ленивая змея задумывается: а что бы ещё схавать. У неё множится поголовье подданных, преумножается и тут же растрачивается казна. То есть все жизненные процессы идут своим чередом, и она ускоренно дряхлеет. Потому что со временем всё дряхлеет. Империя уже так огромна, что сама не знает, сколько у неё солдат, сколько крепостей, сколько сподвижников и врагов. А когда-то она была молода, энергична и стройна! Ничего лишнего. Теперь же вот эти наросты мяса по бокам, жировые валики! И рада бы от них избавиться, хотя бы методом липосакции, да ведь сердце сразу завопит: а ты вспомни, какой ценой мы всё это наели! И тащить на себе тяжело, и сбросить жалко. Прямо, как в анекдоте про бабу с большим чемоданом без ручки. Или хотя бы, как в воспоминаниях актрисы Лидии Смирновой одна женщина во время бомбёжки при каждом взрыве закрывала своим телом свои тюки и чемоданы, а на недоумения окружающих, что было бы разумнее закрыть ими себя от летящих осколков, страстно объясняла: «У меня же там чернобурки. Ну что я без чернобурок? Ну зачем мне без них жить!». Так же и Россия порой словно бы вопит: «Ах, ну что я без Прибалтики?! А как же я без Кавказа!». Да вот, очень просто… Нет, всё-таки разбазарили государство, а теперь восемнадцатилетних гавриков кидают на войну против прирождённых матёрых головорезов. Вот оно – отношение России к своим же.

Казалось бы, и земли в таком огромном государстве должно хватить на всех, и денег, и власти. Но ничего этого нет и в помине: люди живут тесно, бедно, многие семьи не имеют ни то, что своего дома, а просто угла в коммунальной квартире. Деньги тоже распределяются настолько предательски, что не каждый народ такое и выдержал бы.

И что же теперь делать тем, кто удержался на обломках последней распавшейся великой империи в бушующем океане новейшей истории? Как быть гражданам того государства, которое стало походить на переругавшуюся коммунальную квартиру, возникшего не на основе объединения разных наций, а на базе общенациональной борьбы за новый общественный строй рабочих и крестьян? Теперь, когда этот строй признан неконструктивным и бесперспективным, центр тяжести неминуемо сместился от борьбы классов к противостоянию больших, малых и совсем маленьких этносов, словно разбился большой стеклянный сосуд с гладкой поверхностью без единой трещины, превратившись в груду мелких и острых осколков, которые беспощадно режут пальцы при прикосновении к ним. Все взяли себе суверенитета столько, сколько смогли проглотить. И даже больше.

В большинстве стран понятие «национальность» идентично подданству: есть у тебя, скажем, французский паспорт, ты принимаешь участие в голосовании, когда выбирают президента Франции – стало быть, ты самый настоящий француз и есть. Просто до гениальности! В США живут просто американцы, в СССР жили советские люди. Те самые, которых теперь принято называть «совками», как и саму советскую эпоху. А кому-то этот самый «совок» дал квартиру. Большую. Переехали в нее из коммуналки после десяти лет очереди. Сейчас получить или купить такую квартиру нереально ни за десять лет, ни за сто. Кто-то при «совке» имел счёт на сберкнижке, а теперь – ничего. Сбережения простых граждан в условиях «новой и свободной» России превратились в прах и пыль. Но их жалобы обычно глушат бодрыми заявлениями тех немногих счастливцев, которых в самом деле в «обновлённой» версии России жить хорошо и привольно. Они утверждают, что тогда было не очень хорошо, а хорошо было только тем, кто не достиг пятилетнего возраста. Но советские не сдаются: «Милаи мои, а када у нас было ОЧЕНЬ хорошо? Где вы в нашей истории ваще такие эпохи видали, чтобы большинству людей жилось легко и хорошо? Да не было такого, и, видимо… никогда не будет». Поклонники «обновлённой» версии готовят им на это очередную каверзу: «Вы ходили строем и приветствовали только «правильный ход мысли», утверждённый наверху!». Ответ: «А сейчас вообще не стало ни хода, ни мысли, ни-че-го. И приветствуется сейчас тоже только то, о чём пишут на первых полосах газет: пьянки олигархов, приключения русских девок за бугром, да робкие рекомендации иностранной полиции посадить того или иного нашего «великого политика» далеко и надолго, так как по ихним меркам он – преступник».

Сколько лет прошло, как исчез Советский Союз, а разговоры про СССР, «который мы потеряли», так и не утихают. Или не теряли, а сами как есть раскатали по бревнышкам, разворовали, молчаливо наблюдали, как его распродавали? Но чем дальше мы уходим от 1991 года, тем жарче становятся эти споры. Люди предаются бесконечным воспоминаниям о советском образе жизни и, разумеется, сравнениям его с настоящим. Не в пользу этого самого настоящего. Восклицания и проклятия: сколько мы потеряли и чего взамен приобрели. Был ли размен СССР на РФ равноценным и был ли он вообще нужен, коли можно было эффективно совместить плюсы капитализма и социализма на благо страны? Что мы получили из того, чего не было в СССР? Свободу? Ах, свободу! Ну да-да, работать теперь необязательно, водку пить можно когда угодно, где угодно и сколько угодно – уж такая свобода, что всем свободам – свобода. Такая «свобода» только и сделала, что расплодила в стране слишком много лентяев, эгоистов и пьяниц. Возможность законным способом разбогатеть или, как минимум, достичь европейского уровня благосостояния? Хм… Милые мои, что вы сегодня называете «законным способом»? Ах, колбаса появилась? Да, теперь в магазинах появилось несколько сортов колбасы, чего не было в «совке». И дело даже не в том, что у людей не стало денег, чтобы эту колбасу купить хотя бы для пробы, а не питания, а в том, что вот можно ли переводить выгоду от потери родной всем нам страны на качество и количество сортов колбасы? Можно ли зубоскалить или шутить на тему утраты Отечества и Родины? Да в том-то и дело, что сейчас ВСЁ можно. Буквально всё. Вот ради этого, когда всё можно, нам и страны не жаль, и её истории.

Но это – колбасы, квартиры, возможность зарабатывать – вопросы экономики. Не на одной же экономике держится государство. Вот СССР хоть и был создан как объединение трудящихся многих стран, а всё-таки пресловутый пятый пункт многим попортил биографию. В государстве, где проживало такое количество наций, народностей, этносов самого разного происхождения было крайне важно соблюдать некий баланс их интересов во всех сферах жизни. Эти такие разные люди состоят друг с другом в очень сложных отношениях, когда призывы к союзничеству сменяются крайне неприязненными отношениями и наоборот. Их помимо воли связали тысячи взаимных обязательств и обычаев. Соблюдение этих обязательств, собственно, и позволяло бы России оставаться единой страной, но не так-то это просто, потому что неприязнь может начаться буквально на ровном месте, буквально оттого, что кому-то показалось, что на него плохо посмотрели. Эти «союзники поневоле» то дробятся, то объединяются, то опять дробятся, то вступают в союз с кем-то, чтобы вместе идти войной на других бывших своих союзников. Короче говоря, скучать не приходится.

* * *

Если несколько отвлечённо проанализировать мировую историю, то она вся состоит из такой вот глупости: а давайте-ка сейчас объединимся, чтобы потом лет через сто-двести затянуть кровопролитную войну за… разделение. Ей-Богу, такое чувство, словно кто-то остро скучает от нечего делать. Можно было бы выделить этого кого-то «остро скучающего» и закинуть куда-нибудь в джунгли, чтобы скучно не было. Но всё заканчивается тем, что народы восстают друг против друга, в боях гибнут многомиллионные армии, вчерашние «братья навек» становятся злейшими врагами, шумно расходятся, ещё более шумно делят некогда общее имущество в виде территорий, городов и ресурсов и с надутым видом «гусь свинье не товарищ» или вовсе перестают общаться, или изредка обмениваются колкостями с адрес друг друга. И всё это, чтобы лет через сто-двести очнуться: «А помните, как мы братались когда-то? Помните, как говорили, что вот теперь-то мы точно братья навек? – Помним! А давайте с этого момента мы опять будем братья навек? – А давайте! Но только теперь уж точно на век! – Точно! Не сумлевайтесь. – Ура? – Ура!». И опять этого «братства» в самом деле хватает только на век, а потом начинается новая война за независимость всех и вся от всего. И война эта, как и в моде, где всё новое – это хорошо забытое старое, – уже когда-то не раз была за точно такие же идиотские цели.

Некоторые вот так объединялись, объединялись, как вдруг: «Верните нам Берлинскую стену!» – уже требуют западные и восточные немцы спустя двадцать лет после её краха. Проходят годы и лёгкая трещина, разделявшая тех и этих граждан одной нации, окончательно превращается в пропасть. В Германии появились люди в майках «Я родился в ГДР», у нас – «Рождённый в СССР». Короче говоря, верните то, что было, и не важно, какой ценой. Немцы ждали от падения Берлинской стены пропуск в нирвану, а не получив желаемого, они разочарованы. Теперь для восточных: «Хонеккер – отличный парень!», а западные говорят что «нам и без вас было куда тратить деньги!». Восточные немцы рассказывают детям легенды о сытой жизни под властью Хонеккера, в результате для поколения, не видевшего ГДР, эта страна тоже стала «землёй обетованной». Западных немцев на Востоке не любят, и те платят взаимностью: «Гэдээровцы терпеть не могут работать! Им бы только на халяву пособия получать!». Как же это всё похоже на нас! Сейчас символика страны-привидения СССР приносит внушительный доход не только от туристов, но и от родившихся после 1991 года. Ещё бы – экзотика, какой наш человек и в Таиланде не увидит.

На рубеже второго и третьего тысячелетий в Европе на фоне почти какого-то нездорового дробления Югославии и расползания в разные стороны многих «суверенных государств» на территории России, где почти каждая губерния задумалась: «А не выйти ли и нам из состава? Повоевали бы, хоть чем-нибудь себя заняли бы, а?», тем не менее взял, да и возник… Европейский Союз. Была создана единая европейская валюта, начал формироваться единый внутренний рынок для устранения всех препятствий на пути свободного передвижения товаров, услуг, капиталов и людей. Страны ЕС обязались проводить единый курс в сфере внешней политики и безопасности, основных направлений внутренней экономической политики, координировать политику в вопросах охраны окружающей среды, борьбы с преступностью, в области юстиции. Устанавливается единое европейское гражданство. И каждый год в ЕС желают вступить всё новые и новые страны, даже те, которые европейскими никак не назовёшь, и совершенно добровольно! Нет, раздаются конечно же вопли антиглобалистов, кто-то сетует, что вот-де не стало старых-добрых франков, лир и марок, но это не мешает европейским странам и дальше объединяться. Чтобы потом когда-нибудь… разойтись. Соскучиться по самобытности, по визам, чтобы велосепидист не смог как следует разогнаться, как его останавливал бы паспортный контроль: «Вы незаконно пересекли границу нашей суверенной дерёвни!». Всё-таки нет ничего страшнее скучающих людей.

В некоторых веществах при разных внешних условиях могут происходить такие же процессы: молекулы то отталкиваются друг от друга, не позволяют, да и не могут приблизиться друг к другу (и тогда получается газ, пар, туман), то вдруг молекулы и атомы тесно прижимаются друг к другу, сковываются намертво друг с другом нерушимыми кристаллическими связями (и получается такое твёрдое и прочное вещество, как лёд, алмаз или очень твёрдый металл). Говорят, что на других планетах, где царят совершенно иные температуры, давление, плотность и состав «воздуха», многие металлы, которые на Земле мы привыкли видеть в твёрдом состоянии, никогда не выходят из состояния газообразного. Некоторые сверхпрочные для землян материалы при переносе на другие планеты или в открытый космос становятся настолько хрупкими, что любой младенец смог бы крошить их руками, как шокодалку. Дробления и деления государств иногда напоминают простую физику деления и разрушения материи. В самом деле, на что стала похожа Югославия! Словно бы кто-то чечётку на целом куске стекла сплясал. Кусок этот и так уже разбился на несколько частей, но его продолжают бить дальше, чтобы обособился гранью раскола каждый клочок земли, каждый город, каждый колхоз провозгласил себя суверенным, ни от кого не зависимым. Гонка за свободой – это и есть самый страшный плен. Да и вообще, говорить об отсутствии свобод в эпоху Интернета просто смешно, а уж о национальных границах – тем более.

Видели, как лопается оконное стекло в мороз? Или при отдалённом взрыве? По нему вдруг начинают «гулять» трещины. Их хочется остановить, но они продолжают «прокладывать себе дорогу», нарезать новые и новые куски, дробить некогда целое на не имеющие теперь никакой цены фрагменты. И ты ничего не можешь с этим поделать, потому что это – физика. А физика живёт по своим законам. И если какой-то предмет начинает делиться в силу нарушения своей целостности или нанесения удара, то эти законы раздробят его до необходимого с точки зрения физики результата. Видели, на что похожи стекла автомобиля или автобуса, который столкнулся с другим транспортным средством? Они словно бы мозаика поделены на почти равные крохотные кусочки. Физика – наука точная! И рассыпается некогда целый лист стекла на эти кусочки при лёгком прикосновении. Так и живёт человечество: то раскалывается, то пытается склеить, соединить расколотые свои части. Дробиться в самом деле можно до бесконечности, до атомов. А атомов в любом предмете так много, что на несколько ближайших веков делом себя обеспечишь, если возьмёшься дробить на них одно маленькое зёрнышко.

Можно предложить делить и дробить вообще все явления нашей жизни – страны, города, предприятия, семьи, самому человеку предложить задуматься: «А чего это у тебя почки в таком стеснённом состоянии сжаты где-то там в таком неуважаемом месте? Тебе не стыдно так их права и свободы угнетать? Если одну почку у тебя удалить, то другой же значительно просторнее станет, так ведь?». Вы заметили, что в России с началом дележа страны и распад предприятий перестал считаться трагедией, а уж по числу разводов мы сразу заняли первое место в мире. Место «совковых» неправильных журналов с проповедями о необходимости крепить «ячейки общества» заменила яркая и весёлая пресса с советами «Как грамотно сходить налево» или «Уважающий себя человек ДОЛЖЕН менять половых партнёров как можно чаще» – словно речь о смене грязного белья идёт. Бывшие советские граждане стали торговать своими почками, селезёнками, торговля телом тоже перестала считаться позором, а как раз перешла в разряд очень уважаемых профессий нашей современности. Что ты будешь делать: законы физики не позволяют начавшемуся процессу разрушения остановиться на полпути. Трещины продолжают «гулять» по основам, казалось бы, нерушимой морали, и как не пытайся их остановить, как не заклеивай наспех скотчем – они всё равно продолжают «прокладывать себе дорогу».

Только начни, а там пойдёт делиться-дробиться весь мир. По принципу домино, когда достаточно одному государству в регионе затребовать независимости, как за ним следом независимостью начинают бредить и другие такие же «маленький, но гордый птичка». И пить тут за то, чтобы «никто и никогда не отделялся бы от коллектива», бесполезно. Тостов не слышно. Такая стрельба начинается, что собственного рёва и воя не услышишь.

В декабре 1991 года распался Советский Союз. В том же месяце не стало Югославии, через два года «закончилась» Чехословакия. Отношения между Россией и соседями с тех пор становятся всё хуже и хуже, в распрях экс-югославских государств погибло 100 тысяч человек, а чехи со словаками, даже вступив в Евросоюз, продолжают обмениваться колкостями. В наших отношениях с украинцами сам чёрт ногу сломит. Самое ужасное: никто не может внятно сформулировать причину неприязни! Одна религия, схожий язык, традиции, кухня. Знаем друг друга как облупленных, сотни лет бок о бок живём, но постоянно обиды, ссоры, осложнения! То шумные разрывы, то такие же громкие примирения с лобызаниями: «Теперь уж навеки вместе!». Ой ли? А возьмём Болгарию, за освобождение которой от Турции заплачено жизнями русских солдат. Благодарности от «братушек» ждать не пришлось: и в Первую, и во Вторую мировые войны болгары в качестве союзников примкнули к нашим врагам. В последнее время в России всё громче звучат голоса: ну их к чёрту таких «братьев», лучше свою страну нормально обустроить.

Анализируя всемирную историю, узнаёшь: самые плохие отношения – именно у братских стран. Сербы не любят хорватов, у русских проблемы с украинцами, англичане терпеть не могут американцев, про Кавказ и говорить нечего. Абхазы и осетины, которых роднят с грузинами стиль одежды, обычаи, танцы очень напряжённо, мягко говоря, относятся к Грузии. В Ираке местные арабы к своим единоязычным братьям в соседней Сирии выказывают самую неприкрытую ненависть: «Да они всегда нам мешали, во всё лезут!». Во что именно лезут – не скажет никто. Потому что это необъяснимо. Кровавый конфликт арабов и евреев, относящихся к родственной, семитской группе народов, за полвека и вовсе стал притчей во языцех. Если братья любят, то безумно, ненавидят – тоже до озверения. Похоже на спор близнецов, кто первый появился на свет: каждый желает найти доказательство, что именно он основал культуру, к которой относятся оба народа. Чем не наш спор с украинцами по поводу Киевской Руси? Народы-братья соперничают и в мирное время: согласно документам заседаний ООН с 1946 года чаще всего предложение одной страны «валить» близкое ей по крови государство делается… из обычной вредности.

Интересно, почему же так полу чается? Вра жда родственных народов вообще поражает своей свирепостью. Выпускник Гарварда американский профессор-экономист Ромэйн Вачяр провёл тщательное научное исследование конфликтов начиная с 1816 года и обнаружил странную закономерность: чаще всего воюют друг с другом… генетически близкие народы. То есть, проблемы вражды заложены в крови. С родственниками трудней дружить: чем ближе кровное родство народов, тем хуже отношения. Четверть всех войн на планете случается по причине конфликта между «братскими» народами. Взаимная нелюбовь сербов с хорватами тянется сквозь века: говорят на одном языке, но яблоком раздора служит религия. Французы по своему генетическому коду являются почти что кровными братьями немцам, однако воевали друг с другом достаточно часто, да и сейчас на бытовом уровне одних зовут «колбасниками», других – «лягушатниками». Исторически не сложилось дружбы у Испании и Португалии, англичане презрительно относятся к американцам, хотя те ещё каких-то триста лет тому назад тоже были англичанами. Дважды, когда Россия и Германия воевали всерьёз (в 1756 и 1914 годах), русский трон занимали цари с немецкой кровью. Всё это потому, что обида или оскорбление от брата ранит больнее, чем от чужака.

В самом деле, например, люди пихаются в автобусе, наступают друг другу на ноги, осыпают друг друга ругательствами, но никто особо не обижается, разве только персоны с болезненной обидчивостью. А чего обижаться-то? Кругом же – посторонние, чужие люди, с которыми не век ехать вместе, сейчас выйдем и забудем. Но представьте, что вдруг локтём пихнул молодой человек свою девушку, или сестра обругала брата, когда он наступил ей на ногу. Уже обидно! «Ты чего? Это же – я, твой брат и друг! А ты так себя ведёшь, словно я пустое место!». Так и в межнациональных конфликтах. Если у наций сильно совпадает набор генов, это способно обеспечить вражду. Чем больше общих совпадений в культуре, традициях, кухне, тем больше поводов… к войне. Удивляться тут нечему – всё, как и в обычной жизни: оскорбление или даже просто неосмотрительный поступок со стороны близкого родственника ранит нас куда больнее, чем обида, нанесённая посторонним человеком. То, что простится чужому, не простят своему. Посмотрите: если братья в семье ссорятся, то не разговаривают годами. Люди, у которых в жилах течёт одна кровь, очень чувствительны друг к другу. Любая оплошность заседает в памяти навечно.

«Я заметил одну интересную вещь, – говорит словенский историк Мирослав Бройкович. – Армия Гитлера сотворила в России небывалые зверства, погибло почти 30 миллионов человек. Однако спустя 70 лет отношение к немцам у русских… отличное, а Германия – друг России в Европе. Зато с близкими по крови соседями, вроде Польши и Украины, у России дела идут ужасно». Точно так же японцы не жалуют китайцев, зато уважительно отзывают об американцах, которые своими пробными атомными бомбардировками стёрли с лица земли два их крупнейших города. Чужим – можно.

Но ведь конфликты в семьях как-то решаются! Почему же нельзя использовать те же правила в отношениях между родственными народами? Вести себя осмотрительно, взвешивать слова, которые могут вызвать раздражение, не вмешиваться в разборки с «другой роднёй» и чётко понимать: характер брата может быть куда сложнее, нежели у соседа. Но сколько семей распадается именно из-за несоблюдения этих нехитрых на первый взгляд правил!..

Тяга к делению в людях иногда настолько сильна, что им в самом деле неудержимо хочется раздробить мир как стекло при аварии или взрыве. А давайте разделим вообще все страны! Для начала, для разминки, так сказать. Почему это Канада не хочет делиться? Отчего бы, в самом деле, США не разделить на отдельные штаты? Повоевали бы, а? Вон их сколько – кстати, карта США с границами штатов очень похожа на кусок треснувшего по всем законам физики стекла. А то они всех учат, всем указывают: «Так, вот там Чечня хочет выйти из состава России – разрешить! А всех, кто мешает ей в этом – объявить палачами и душителями свободы. А вот Осетия чего-то там о свободе заговорила – э-э нет, голубушка, мы вас не признаём, шагом марш назад в Грузию!.. Да как же это вы НАС не слушаете, когда МЫ вам приказываем?! Какой ещё Вьетнам? Мы во Вьетнаме наводили порядок, а вы в Афганистане мешали афганском народу идти по самобытному пути развития. А сейчас туда наши войска введены исключительно в миротворческих целях». Миротворцем и «сеятелем демократии» может быть только солдат армии США. Солдаты других армий на территории чужой страны автоматически объявляются захватчиками и террористами: «Неча тут, панимашь, нашу монополию на посев демократии нарушать. У нас у одних лицензия на разрешение нести миру мир и свободу. Такого мира вам дадим, что все зубы вылетят! Такой свободой одарим, что жёсткое порно даже в детских садах показывать будут!..».

Что не говори, а в уме Соединённым Штатам не откажешь. Видимо, знают они законы физики. И ещё они хорошо знают, как законы разных наук могут проникать в другие науки; как философия или психология порой похожи на подробный химический анализ, какие потрясающие математические формулы и закономерности можно находить в истории или в искусстве; как социология зависит от законов экономики и наоборот, как события в обществе подчинены самым простым законам физики.

* * *

А что касается России, то теперь в ней общество сортировали не на эксплуататоров и эксплуатируемых, а на нации и приверженцев разных вероисповеданий, поэтому многие последовали совету Козьмы Пруткова: зри в корень. А эти корни у всех оказались ой какие разные.

Как человека более-менее здравомыслящего – что немало для нашего безумного времени – Ивана Ильича поначалу всё это смешило. Какие корни?! Какие, к чёрту, корни, когда многие современные россияне вообще ничего не знают о своих корнях! Поколение Ивана Ильича хорошо знало своих дедов, прадедов и даже что-то слышало о прапрадедах. Поколение его детей знает о прадедах по фотографиям и из рассказов своих любимых дедов, а нынешняя молодёжь не всегда толком знает в лицо своих не склонных к семейной жизни отцов и матерей, не говоря уж о дедушках и прадедушках. Все эти современные мальчики-националисты – как правило, безотцовщина. Это видно невооружённым глазом. Это настолько очевидно, что первым делом бросается в глаза, как только их увидишь. Сразу видно, что в их семьях вообще никогда не было отцов, что отцы там своими сыновьями вообще никогда не занимались, разве только водку вместе с ними пили да бутылки заставляли сдавать. Невозможно себе представить, что у кого-то из них есть отцы. Воображение так сразу и рисует, что там есть только издёрганная мать-одиночка, вкалывающая на прокорм своего недоросля на трёх работах за копейки, да какая-нибудь бабка или тётка – неустроенная, одинокая истеричка, которую никто в грош не ставит. Вот они-то кое-как вырастили своего «пострела» и выпустили в общество на «радость» людям.

Интересно, а что будет, если такой вот мальчик, рисующий свастику или выкрикивающий «Смерть чуркам!» вдруг узнает, что его прадед по отцовской линии был этим самым «чуркой», которой (или которым) сейчас в России называют любого чернявого человека от молдаван до армян? Да, скорее всего, ничего не будет. Он просто скроет этот факт перед «соратниками» и будет продолжать рисовать свастику, разрушать надгробия и сулить смерть «чуркам». Разве в Германии времён Гитлера не было такого, когда многие немцы тщательно вымарывали из своей биографии или скрывали, что у кого-то бабушку звали Сарой? Такие казусы выходили, что даже какую-то спортсменку, олимпийскую чемпионку, провозглашённую одно время «олицетворением арийской расы», выкинули отовсюду и сгноили в каком-то концлагере только за то, что у неё где-то там, в четвёртом колене какие-то евреи затесались, а она об этом то ли не знала, то ли скрыла. В России после революции потомки дворян, офицеров царской армии уничтожали целые семейные архивы, чтобы спастись от репрессий. Сейчас наоборот очень многие вписывают в свою родословную буквально «от балды» всевозможных дворян, купцов, а родство с крестьянством и пролетариатом как раз вымарывают: не модно. То есть можно сделать такой вывод, что люди не знают себя, не любят себя такими, какие они есть, и даже боятся самих себя. Люди меньше всего стремятся узнать себя. Это раньше в глухих деревнях были полуграмотные бабки, которые знали всех двоюродных братьев и сестёр своих четырёх прадедов: кто когда родился на ком женился, кого родил, где жил и где почил. А спроси сейчас кого из молодых: как звали хотя бы одного твоего прадеда, так и не поймут, о чём речь. Биографию Бритни Спирс знают по дням и часам, а про свою семью не знают ни-че-го. Вместо отцов у всех теперь отчимы – привет плодам сексуальной революции, – поэтому бабушки и дедушки по отцовской линии отсекаются автоматически. Есть мать, да хотя бы одна бабка – это в лучшем случае. И вот только на основе того, что они «вроде как русские», их отпрыск делает вывод, что он имеет право считать себя русским и призывать бить нерусских. А если бы знал он свои корни, то пришёл бы к такому «неутешительному» для себя выводу, что чего и кого у него там в роду только не намешано. Сколько за всю свою историю население нашей страны перемещалось то в эвакуацию, то в принудительное переселение, то в возвращение из этих эвакуаций, переселений, ссылок и даже каторг – никто теперь точно и не скажет. Например, в Петербурге и его окрестностях одно время мало кто хотел жить. В это сейчас с трудом верится, но заселяли эти края почти принудительно в течение века. После Великой Отечественной войны переселенцы из Сибири и Средней Азии заселяли обезлюдевшие от истребления населения западные территории страны. Потом сколько народу уехало с европейской части России на целину в Казахстан, на стройки коммунизма в Сибирь и на самый Дальний Восток!.. Но что эти крикуны могут знать об этом?

Целые интернационалы складывались в годы репрессий на окраинах Империи, куда ссылали всех членов семей репрессированных, раскулаченных, политических ссыльных. И их потомки теперь так и говорят, что даже благодарны за это Сталину, так как им посчастливилось жить в условиях настоящей дружбы народов, где жили евреи, финны, литовцы, немцы, русские, корейцы, поляки, калмыки, чеченцы, крымские татары, казанские татары. И их дети и внуки до сих пор поддерживают связь, дружат семьями. И нет в этой среде таких позорных проявлений, когда кого-то обзывают жидом, фрицем, лабасом, хохлом, узкоглазым, чуркой, чухной, москалём. Ведь как разрушается психика прежде всего у того, кто с затратами колоссальной ненависти выплёвывает из себя все эти презрительные прозвища: черномазые, черножопые, чернорылые, черно… «Очи чёрные, очи страстные, очи жгучие и прекрасны…» Ой, не то.

Одни говорят, что воспитание национальной вражды начинается именно с озвучивания этих многочисленных оскорбительных прозвищ. Другие заявляют, что надо не на слова обращать внимание, а на дела: могут на словах обругать, а на деле первыми прибегут на помощь, когда другие, «вежливые», которые на словах ничего такого не скажут, повернутся задом. Вежливо. Мол, мы тут ни при чём, мы вас очень уважаем и даже всем сердцем любим и скорбим, но… свои проблемы решайте сами.

Что вообще есть слова? Так ли уж много они значат? В некоторых культурах вообще могут смиренно сказать: «Мир дому твоему» и даже процитировать что-нибудь изысканное из мудрой поэзии Омара Хайяма, и тут же… выстрелить тебе в спину, когда ты поверишь врагу, расслабишься с убеждением, что такой «вежливый» и культурный товарищ никогда не принесёт в твой дом зло – он же только что мира пожелал дому моему! Эта глупая вера в слова так часто подводит русских людей, что, пожалуй, львиная доля наших несчастий проистекает от этой веры. Мы охотно верим любой болтовне, даже не обращая внимания на дела существа, эту болтовню производящего. Наши политики разоряют страну дотла, но стоит им при этом с трибуны периодически обновлять признания в любви к России, как мы уже не замечаем ни ужасающей бедности, ни безобразного бездорожья, ни растущей преступности, в которые они ввергли страну своими действиями. Мы словно бы не замечаем дел говорящего, а обращаем внимание только на слова: «Он же только что сказал, что работает на наше же благо!».

Слова, слова, слова! Тут, там, сям – всюду слова. Там кого-то словом оскорбили, тут уже взглядом обидели, сям задели за живое, что вообще ничего не сказали и даже посмотреть побрезговали. А есть и такие, кто чихать хотел и на то, что на него как-то не так (та ещё формулировочка) посмотрели, да припечатали вслед «неполиткорректным» словцом.

Дурные слова – всего лишь признак невоспитанности того, кто их озвучивает. Словечки же типа «хохол» или «чухна» у нас часто произносят совсем беззлобно. Это такая же грубость, когда женщину назовут не женщиной, а, скажем, бабой, а мужчину – мужиком. Да, грубовато, хотя некоторым такая хамоватость даже нравится. Некоторые вообще предпочтут называться именно мужиком, так как слово «мужчина» на их взгляд звучит как-то слишком уж утончённо, что ли. Женственно! А «обругать» человека его национальным прозвищем могут чисто автоматически, безо всякого желания обидеть человека, скорее даже с сочувствием: «Надо же, с виду приличный человек, а хохол (москаль, бульбон, лях – выбирай на вкус)». Иногда люди сами не понимают, отчего такие слова у них вырываются, даже не пытаются это анализировать. «Ох, и умные же вы, жиды! – говорил наш главный инженер главбуху, и вроде как комплимент делал: – Что за удивительная нация: ни одного дурака среди вашего брата не встречал». Или обзовут человека полукровкой, а потом добавят, что полукровки получаются самыми красивыми людьми – в генотипе там что-то этаким особым макаром складывается. Бывает и такое, когда неблагозвучным эпитетом инородца называют даже с каким-то ужасом и страхом, напряжённо вглядываясь в человека с выражением лица «эк, как же это тебя, голубчик, угораздило-то?..» или «слава Богу, что меня миновала чаша сия!».

Звание еврея в России вообще больше напоминает некий ранг. Если человек у нас необычайно умный и одарённый на фоне серого большинства, то тут же вылезает нечто на уровне рефлекса: а уж не еврей ли он?.. Если он обладает внятным умом и может так же внятно выразить свои мысли, у окружающих тут же вылезает подозрение: «Как пить дать – еврей. Ну, если не сам, то в поколении прабабок жиды точно затесались!».

– Почему Кобзон так талантлив?

– А потому что – еврей.

– Почему радиостанция «Эхо Москвы» так смело критикует власти и их прихлебателей?

– Так ведь евреи же!

– Отчего Виталия Вульфа интересно слушать, даже если он о погоде станет говорить?

– Да всё по той же причине!

– Как посмел некий майор выказать всё, что он думает о своём милицейском начальстве?..

С майором Дымовским вышло вообще интересно: сначала говорили, что он – шпион, заслан из космоса, прогульщик, пьяница, маньяк, ест людей (иногда живьём). Говорили, что угодно, лишь бы не вникать в суть обозначенной проблемы. Потом всех осенило: «Да он жа – еврей!». И все сразу успокоились: «Ах, еврей? Ну, тогда всё понятно. Этим – можно».

То, что в России простительно еврею, не всегда принимается в исполнении нееврея (которого, впрочем, тут же причисляют к евреям). Неизвестно, как в других странах «вычисляют» эту нацию, но у нас – чаще всего именно так. Это даже не тянет на антисемитизм. Это скорее некое обиженное признание и даже восхищение смелостью и одарённостью, которые не доступны остальным. Неевреям.

Еврей в России – странное понятие. Получается так, что это не забитый тихоня с такими же тихими странностями и домашними причудами вроде безобидных и каких-то бесформенных героев Шолом-Алейхема. Это не смехотворный персонаж анекдотов про Рабиновича. Это – боец.

– Вашему цеху повезло: у вас евреи есть. Не то, что у нас – тихони одни! – завидовали нашему цеху во времена бесчисленных забастовок в девяностые годы. – Ваш Юра Канцлер ка-ак выйдет, ка-ак выскажет начальству всё, что о них думает, прямо в харю им, в харю!.. Как он в прошлый-то раз этих поддел, а! Это ж талант надо иметь, чтобы вот так язвительно, но в то же время культурно, чтобы не подкопаться было на предмет оскорблений. А наши только и могут молчать-молчать, а потом выдать какую-нибудь ерунду типа: «Я тя щас на ломти порву!». Ага, напугали вы этих лярв, как же, порвёшь их.

Примитивное сознание начальства из Управления при столкновении с самими речистыми активистами из профсоюзов, которые ну ни как, панимашь, стервы такие, не желали работать по шесть-семь месяцев без зарплаты, ничего лучше не придумывало, как только старалось просто подметить, напомнить, так, на всякий случай: «Да вы часом не евреи! Как посмели, кто дал право?!.. Нет, ну точно – евреи». То есть и возмущение, и какое-то скрытое восхищение одновременно. Потому что если нашему отечественному еврею чего не нравится, он тут же об этом заявит, обратит на это внимание, пусть даже намёками или открыто и весьма ядовито. Он молчать не будет! И все сразу: «А чего это он так наше кабинетное жульё-ворьё костерит и не боится? Ему что, больше всех надо?.. Ах, да он же – еврей». Мол, мы-то так не сможем, мы-то лучше промолчим, нам ничего не надо, мы люди не требовательные, нам лишь бы зарплату за позапрошлый год выдали и цены на водку и туалетную бумагу на двадцать копеек не повысили…

И не любят их потому, что русский еврей (да-да, именно русский – такое вот самобытное явление) обладает всеми теми чертами характера, которые так необходимы для выживания в России. Хитрость и пронырливость в хорошем смысле этих слов – куда у нас без них? Кто в России не боится критиковать вечно вялые и неповоротливые власти, кто осмеливается требовать лучших условий жизни? Русский мужик? Да Боже упаси! Русский человек, как вол, тянет на себе и вороватую власть, и тяжёлую свою долю, и что показательно – молча. Разве только в адрес своих близких чего рявкнет и надаёт оплеух жёнам-детям, чтобы не доставали своими мелочными нуждами, разве изредка когда возмутится, начнёт бодаться с внешним миром – опять-таки молча или грозно мыча что-то невнятное, – да и насадит на рога всегда не того, кого было нужно, кто на самом деле был виновен в создании тяжёлого положения. Потом невинно убиенных торжественно снимают с рогов и причисляют к рангу страстотерпцев, а посмевшие позволить себе выплеснуть свою многолетнюю ярость каются в содеянном и посыпают голову пеплом.

«Они там в США расизм хотят победить, а у нас люди одной расы чего-то делят и никак поделить не могут», – смущённо думал иногда Иван Ильич про далёкую Америку, где теперь жили его дети. То есть, как человек образованный, он всего этого не принимал. Но сейчас почему-то остро почувствовал какой-то необъяснимый дискомфорт и тревогу от узнанной информации относительно своего имени. Еврейский вопрос в России нынче был неактуален: его вытеснило противостояние на Северном Кавказе. Былого пыла нет, да и вообще давно замечено, что антисемитизм во втором – третьем поколении слабеет. «Морда жидовская» окончательно уступила место просто «морде нерусской». «Морда кавказская» как-то не прижилась. Жидовская – это грубо и оскорбительно, а кавказскими могут быть и очень хорошие явления жизни, например: вина, курорты, кухня. А если говорят «морда», то непременно надо к ней дальше присовокупить что-то хамское. А что может быть хамского в таком величавом слове, как «Кавказ»? Что касается еврейства, то про многие желательные качества в человеке скажут «еврейский ум», «еврейская пронырливость». Никак не жидовская. Есть даже такие русские люди, которые даже не догадываются, что слова «жид», «жидовский» имеет отношение к евреям. Они крепко уверены, что всё это производные от слов «жадный» или даже «жидкий, жиденький».

Но всё же осталось некое смутное от давности веков убеждение, что «если в кране нет воды – значит, выпили жиды, а если в кране есть вода – значит, жид нассал туда». Как-то несравненно легче живётся, когда кто-то чётко обозначил конкретных виновников твоих бед и лишений. И этот «кто-то» сразу становится таким дорогим и заботливым, ну прямо, как отец родной, так что невольно начинаешь с радостью выполнять любые его команды. И чем мы умнее собак Павлова?..

* * *

«Да что ты так разнервничался? – сказал Ивану Ильичу его внутренний голос. – Ты же Иван, а тут Иоанн! Мало ли, какие могут быть нюансы. И вообще, сейчас в книгах столько опечаток, что ещё и не такое можно вычитать».

Этот довод как-то слабенько подействовал на Ивана Ильича, но всё-таки он немного успокоился.

«Точно – авитаминоз, стопроцентно! Решено: после работы – в аптеку за витаминами, – думал Иван Ильич. – А то такой нервный стал, что самому страшно! А что тут про другие имена? Вот Илья, например… Да что ж такое?! Этот Именослов какой-то сионист составлял!.. Вот они с какого края решили зайти, чтобы никто и не догадался об их происках… Вот тебе и бабье чтение! Ну, а как узнает кто?..»

Напротив «исконно русского имени» Илья были так же нахально напечатаны три маленькие буковки «евр.» и перевод имени с этого самого евра: «крепость Божия». Иван Ильич нервно рассмеялся и сам испугался звука своего смеха, таким он показался ему нездоровым.

«Может у меня что-то с глазами? – подумал он. – Точно авитаминоз».

Он продолжал листать Именослов, и чем дальше, тем страшнее ему становилось. Так он узнал, что его благоверная Анна Михайловна тоже носит имя и отчество этого самого евр-происхождения. Иван Ильич не в силах был выговорить это слово полностью: для него это было слишком невыносимо. Окончательно его добило то обстоятельство, что его фамилия Семёнов происходила от евр-имени Симеон. После этого Иван Ильич впал в какую-то странную апатию и уже ничему не удивлялся. Такое с ним было, когда он много лет тому назад сломал ногу. Сначала была нестерпимая боль, а потом наступило какое-то оцепенение, даже отупение: мол, кричи – не кричи, а что случилось, то случилось.

Три маленькие буковки, которые отравили всё его дальнейшее существование, ещё несколько раз встречались ему в Именослове. Вдруг до его ушей долетел какой-то странный звук: сначала был далёкий гулкий стук, который постепенно перерос в отчётливый грохот. Кто-то остервенело стучал в дверь технического отдела. Вдруг у Ивана Ильича внутри вспыхнула какая-то неудержимая ярость: «Да что ж это такое! Дадут мне сегодня покой или нет?!» Продолжавшийся стук говорил, что не дадут.

Иван Ильич подлетел к двери, яростно распахнул её так, что чуть не сбил с ног стоявших за ней Пашу, Зинаиду Олеговну и лаборантку Машеньку.

– Вы что себе позволяете?! – заорал Иван Ильич. – Вы где находитесь? Дома у себя можете так стучать, коли руки чешутся!

– Иван Ильич, голубчик, что с вами? – тревожно спросила Зинаида Олеговна. – На Вас лица нет! Что случилось?

– Это я вас хочу спросить, что случилось! – заорал он ещё громче.

– Ильич, ты чего в натуре? Мы уже полчаса в дверь стучим, и никто не открывает, – начал тоже повышать голос Паша.

– Какой я тебе Ильич, сопляк? В бухгалтерии можешь панибратствовать, а я для тебя Иван Иль…, – тут Иван Ильич сильно закашлялся, потому что при произнесении своего имени он вспомнил о его происхождении, и перед глазами опять всплыли маленькие подленькие буковки «евр.».

– Иван Ильич, успокойтесь, пожалуйста, – нежный голос Машеньки подействовал несколько успокаивающе. – Мы Вам пирожные принесли. Хотите я Вам чаю налью? Сегодня в цехе капремонта у бригадира маляров день рождения, мы вот немножко отпраздновали.

Машенька была платонической любовью Ивана Ильича. Он всегда, как-то по особенному нежно, с ней здоровался. Она напоминала ему девушек его молодости: такая же очень женственная и немного наивная. А сейчас она смотрела на него огромными глазами, как будто бы не верила тому, что видит. Ивану Ильичу стало очень неловко, и он пришёл в себя. Посмотрел на часы и ужаснулся: было уже два часа дня. Когда он начал читать проклятый буклет, была половина двенадцатого, то есть прошло более двух часов, а он и не заметил!..

«Да нет, не может быть, – подумал он. – Наверно часы не в порядке».

– Который час? – как можно спокойнее спросил он.

– Два часа, – с готовностью хором ответили Паша и Зина.

«Я, наверно, схожу с ума», – подумал Иван Ильич, а вслух сказал:

– Кажется, у меня переутомление или хроническая усталость. Извините, что я накричал.

– Да мы тоже хороши: ушли на именины, а Вам ничего не сказали, – обрадовалась примирению Зинаида Олеговна.

– Так у неё день рождения или именины? – спросила Машенька.

– У Лидки-то? Именины. Я ж тебе говорила, – с видом знатока принялась объяснять Зинаида. – День рождения у неё был месяц назад, а сегодня именины. У тебя, кстати, тоже скоро День ангела. Машка, надо разбираться в таких вещах и не путать. Сейчас на каждом шагу продают такие буклетики…

Иван Ильич весь сжался, как будто приготовился к тому, что ему сейчас сделают очень больно. Он почувствовал, что должен прервать этот диалог.

– Так, давайте всё-таки начнём работать, – строго сказал он. – До конца дня ещё три часа.

– И то верно, – согласилась Зинаида Олеговна. Все остальные молча разошлись по своим местам.

Иван Ильич мельком посмотрел на себя в зеркало и ужаснулся: на него смотрел тревожным взглядом всклоченный гражданин с расстёгнутым воротом рубашки. «А где мой галстук? – подумал он, и сказал сам себе: – Сейчас же возьми себя в руки!»

Остаток дня тянулся мучительно долго. Иван Ильич не находил себе места. Ему казалось, что время тянется неправдоподобно медленно. Он куда-то выходил, снова возвращался, что-то по несколько раз переспрашивал, опять на кого-то накричал безо всякой причины, потом извинялся, потом снова накричал, а в голове его сумбурно вертелись разные мысли: «Когда же закончится этот треклятый день? Ничего-ничего… После работы – в аптеку, купить витамины и какое-нибудь успокоительное, а то нервы ни к чёрту… Никакой цензуры: печатают всякую чушь! Чёрт меня дёрнул взять в руки этот растреклятый буклет: выкинул бы вчера где-нибудь. Надо бы его спрятать, чтоб никто не увидел…»

В аптеку он не пошёл. Ноги сами повели его к метро, и поехал Иван Ильич в книжный магазин искать справедливости. Он сам не знал, зачем это делает, но ничего не мог с собой поделать.

Войдя в магазин, Иван Ильич долго петлял по залам с блуждающим взором, пока на его пути не возникла девушка с приколотой карточкой на груди, где было написано: «Елена – продавец-консультант».

– Подсказать Вам что-нибудь? – вежливо спросила она.

– Нет! То есть да! В смысле… Э-э… У вас есть литература о происхождении имён?

– Это называется антропонимика. Вам нужны научные труды или литература более простого изложения?

– Мне… мне нужно… Всё! Всё, что только есть по этому вопросу.

Девушка провела Ивана Ильича вдоль длинных стеллажей и указала на одну из полок:

– Вот здесь и ещё есть в соседнем зале.

Иван Ильич жадно впился глазами в корешки и обложки книг. Чего здесь только не было: и «Русские фамилии», и «Имена тюркского происхождения», и ещё много всякой всячины. Иван Ильич просматривал всё очень быстро и внимательно, как технические документы, и становился всё мрачней и мрачней. Книг было много, очень много.

«Ну не может же такого быть: по всем пунктам «евр.», – лихорадило его. – Хоть бы девичья фамилия жены не «евр.», а она… как на грех… этот самый… «евр.». Вот: «Фомина – от имени Фома (евр. – близнец)»… Как это мы с ней подгадали встретиться? И ведь что самое ужасное: я всегда думал, что еврейские имена – это Альберт, Борис, Лев и Софья, потому что все евреи, как правило, или Львы Борисовичи, или Альберты Львовичи, или вот соседка наша, преподаватель русского языка и литературы Софья Альбертовна, но на самом-то деле всё наоборот! Замаскировались! Ведь какая изощрённая провокация получается: Борис – имя русского происхождения, а Иван – вот этого самого евра… Ты посмотри, что делается! И Мария тоже!!! – у Ивана Ильича потемнело в глазах, когда он увидел запись: «Мария – от евр. «госпожа». – Да что же это, да как же это! Иван да Марья – имена еврейского происхождения?! Вот это да! Как же там в песне про Россию-то поётся: «Иванами да Марьями гордилась ты всегда». Ха-ха-ха! Вот так дела! И ведь никто даже не догадывается, а ты догадался. Что же теперь делать? Ведь зачем-то ты это узнал?.. Чёрт меня дёрнул!.. Антропонимика – раздел ономастики, семантика – раздел семиотики… Хм, семантика, семиотика… Словечки-то всё какие-то… семитские. Грубо говоря, жидовские!».

Когда же Иван Ильич выяснил, что его домашний любимец кот Гаврила тоже носит имя евр-происхождения, то он громко захохотал.

– Гражданин, Вам плохо?

– А? Что? – от неожиданности Иван Ильич даже выронил книгу из рук.

– Вы хорошо себя чувствуете? – рядом стояла та же девушка и немного растерянно глядела на него.

– А с чего Вы взяли, что я должен себя плохо чувствовать? – вдруг неожиданно для самого себя, повысил голос Иван Ильич.

– Я просто хотела… там, то есть тут, – совсем растерялась девушка. – В соседнем зале есть научные работы по антропонимике.

– Да кому нужны ваши труды? Да плевать я на них хотел! Кому могут быть нужны все эти ваши труды? – вдруг, опять-таки совершенно неожиданно для самого себя, заорал Иван Ильич. – Печатают всякую херню, а народ должен читать и переживать!

– Да… Вы… Вы ничего не должны читать, если не хотите…

– Здесь нет ни одной умной книги, ни одного русского автора! – брызгал слюной Иван Ильич. – Вот этот Бэ Хигир, Борис, так называемый! Кто он такой, какое право он имеет писать о русских именах?! – и с этими словами он разорвал небольшую книжицу пополам: – И-эх!

У девушки трогательно задрожал подбородок, глаза наполнились слезами, и она воскликнула голосом обиженного ребёнка:

– Лариса Николаевна! Тут покупатель книгу порва-а-ал! Пья-а-аный!

Откуда-то вынырнула дама с решительным лицом, надо полагать, та самая Лариса Николаевна, и Иван Ильич понял, что влип в нехорошую историю.

– Гражданин! Здесь книжный магазин, а не кабак! – атаковала Лариса Николаевна. – Вот в кабаке и будешь себя так вести, там тебе самое место, алкаш!.. Леночка, вызывай охрану!

Потом Иван Ильич опять что-то кричал, что-то про авитаминоз и заговор жидомасонов, но его никто не слушал. Пришёл милиционер, что-то долго писал, потом Иван Ильич трясущимися руками заплатил сорок пять рублей за порванную книгу, подписал какую-то бумагу об административном взыскании за хулиганство, и, наконец, оказавшись на улице, рухнул без чувств, как подкошенный. В момент падения его измученному сознанию показалось, что на витрине магазина от обложки макета большой книги отделился мужчина с редеющими локонами и в одежде XVI века, прошёл сквозь стекло и, склонившись над Иваном Ильичом, произнёс на безупречном английском:

– What’s in a name? Tat which we call a rose by any other name would smell as sweet.[1]

– Ты кто? Ху а ю? – спросил Иван Ильич, теряя сознание.

– «Хуаю, хуаю», – передразнил незнакомец по-русски. – Хоть горшком назови, только в печку не ставь… Ай’м Роджер Мэннерс, граф Рэтленд. А может быть, и не он…

* * *

Очнулся Иван Ильич оттого, что кто-то ласково гладил его по голове. «Мама», – подумал он и открыл глаза. Но это была не мама, а жена Аннушка, а мама Ивана Ильича умерла в прошлом году.

– Ваня, что с тобой случилось? Я не верю: тебя с кем-то спутали. Ты не мог так поступить, – запричитала жена.

Кот Гаврила, как всегда при пробуждении хозяина, радостно замурлыкал, но встретив ледяной взгляд Ивана Ильича, немного опешил, а потом и вовсе ушёл на подоконник. Иван Ильич повернулся на другой бок.

– Дай мне немного поспать, – сказал он жене.

– Да-да, конечно. Врач сказал, что это от переутомления. Это ничего. Я вот тут купила тебе витаминчики, таблеточки…

«Надоела ты мне, – подумал Иван Ильич. – Всё чего-то со мной сюсюкаешься, как с младенцем. Я здоровый мужик, а ты со мной всю жизнь, как с инвалидом».

– Вот я сейчас ещё в магазин сбегаю, и весь вечер буду рядом.

«О Господи, за что?»

Он сделал вид, что спит, чтобы жена ушла. Потом, когда щёлкнул замок на входной двери, повернулся на подушке и начал складывать в общую картину события прошедшего дня. Картина оказалась неутешительная.

«Скандал в книжном магазине наверняка до работы дойдёт, если уже не дошёл, – размышлял Иван Ильич. – И чего я так распоясался, ну что такого ужасного произошло: ведь так недолго и в психушку угодить. Нет, надо решительно взять себя в руки, надо взять абонемент в бассейн: говорят, плавание укрепляет нервную систему. Вот со следующей зарплаты куплю себе абонемент».

Иван Ильич потянулся, сладко зевнул и заснул сном младенца.

И опять приснился ему странный и даже страшный сон, ещё хуже предыдущего: будто он в огромном зале то ли библиотеки, то ли книжного магазина, где над ним возвышаются высоченные стеллажи с книгами, и какую книгу он не откроет, везде написано: «Иван – евр., Илья – евр., Семён – евр.». И Иван Ильич всё вымарывает и вымарывает эти «евр.» и на их место вписывает «рус., рус., рус.». А книг не становится меньше, и вот уже сил совсем не осталось. Он перебирает эти огромные горы книг, смотрит на последний лист каждой книги, где указан тираж и видит огромные числа: 8000 экз., 40000 экз., 250000 экз. И вдруг выходит Леночка-консультант и говорит о том, что в соседнем зале есть ещё книги по интересующей его тематике. А сзади подходит Лариса Николаевна и дышит в самое ухо жарким шёпотом, что это ещё не все книги, что ещё на складе в пять раз больше, чем здесь. Иван Ильич начинает плакать в голос. Он ищет по карманам спички, чтобы сжечь все эти книги, чтобы никто никогда не смог узнать, что его имя еврейского происхождения. И тут он вспомнил, что не курит, поэтому у него нет спичек. И тогда он начинает крушить все эти полки с диким звериным рёвом: «Что в имени тебе моём?..».

– Ваня, Ванечка! Господи, да что ж такое! Я сейчас врача вызову…

«Это сон был. Как хорошо, что это сон, – первое, что подумал Иван Ильич, когда очнулся. – Что ж хорошего: мне надо не во сне, а наяву… Чего тебе надо наяву? Ты опять с милицией хочешь встретиться? Дур-р-рак! Сказал же: взять себя в ру к и».

Иван Ильич встал, вышел в прихожую, где жена пыталась дозвониться до врача, и нажал на рычаг телефона.

– Анечка, не надо врача, всё нормально, – ласково сказал он и прижал жену к себе. – Прости меня, что я тебя напугал. Нервы ни к чёрту стали… Всё будет хорошо. Всё пройдёт и будет хорошо.

Но странный и страшный сон не покидал Ивана Ильича. Он бесцеремонно врывался в его измученную душу каждую ночь. Анна Михайловна не знала, что делать: Иван Ильич съел уже целую упаковку витаминов и ещё кучу разных лекарств, но всё тщетно. Надо отдать ему должное, что он изо всех сил крепился и скрывал свои душевные муки. На его лице теперь, казалось навсегда, застыло выражение какого-то невыносимого страдания, и ему иногда казалось, что если бы выяснилось, что он неизлечимо болен какой-нибудь страшной болезнью, то он страдал бы меньше, чем сейчас, потому что по его мнению было лучше умереть, чем жить после такого ужасного открытия. Ему даже казалось, что он был бы несказанно счастлив, если бы вдруг выяснилось, что его зовут не Иван Ильич, а, скажем, как в одном маленьком чеховском рассказике артиста театров звали Женский Дифтерит Алексеич. Или пусть даже он носил бы вовсе такое невозможное имя, какие так едко придумывал для своих многочисленных героев Александр Островский. Перспектива именоваться как-нибудь типа Отёл Федулыч, Истукарий Стоеросович, Тигрий Львович или Уар Лупыч не так расстроила бы его теперь, когда он узнал такое о своём «нерусском» имени.

Он вспомнил, что в русской литературе есть герои и с его именем, и вот с ними почему-то случаются не самые приятные истории: то скверный анекдот выйдет, то хождение по мукам выпадет вместо нормальной жизни, а то и ещё чего похлеще, вплоть до летального исхода – бр-р! И ещё он вспомнил, как смеялся с женой, когда их старший сын по прочтении «Шинели» Гоголя написал в школьном сочинении, что у человека с именем Акакий Акакиевич Башмачкин не могло быть никакой иной судьбы, потому что невозможно себе представить счастливого и успешного человека с таким «плаксивым и хилым» именем. Он даже согласился бы сейчас принять на себя крест беззлобного маленького чиновника, «затюканного бездушной государственной машиной царской России», чем так страдать.

Может, сменить имя, мучился он, но тут же представлял себе удивление многочисленных друзей и знакомых – ведь в самом деле не поймут. А самое отвратительное было то, что окружающие часто замечали это его страдание и, что ещё хуже, участливо интересовались, могут ли они хоть чем-нибудь помочь Ивану Ильичу. И вот это доводило его до крайнего бешенства, так что многие коллеги по работе стали его сторониться. Но Ивана Ильича теперь это мало беспокоило: ему не было скучно без прежних друзей, без того безобидного трёпа с ними, как это было раньше. В нём словно появился ещё один человек, который повадился постоянно с ним разговаривать:

«В бассейн пойдёшь, говоришь? Ну-ну, ну-ну… Нервишки, говоришь, расшалились. Ну-ну, Иоанн – благодать Божия. Да пойми ты, дурья башка, что речь идёт о всемирном заговоре. И ведь миллионы русских людей ходят и даже не догадываются о таком ужасном положении вещей. Твоя миссия – довести до их сведения…»

«Да иди ты! – отвечал ему внутренний голос Ивана Ильича. – Надоел! И заткнись, вообще: мешаешь работать».

«Ну-ну, ну-ну, работай, русский человек с именем еврейского происхождения, – не отлипал этот кто-то другой. – Ведь ты только посмотри, какая чудовищная насмешка над русским народом! Вот Никодимов сидит: стопроцентный еврей, а зовут его Владимир Богданович. И имя и отчество русского происхождения, а у тебя…»

«Да чтоб ты сдох!»

«Не по одному пункту: ни имя, ни отчество, ни фамилия…»

«Ты заткнёшься или нет?!»

«И у жены твоей Анны Михайловны…»

– Вот падла! – громко вслух говорил Иван Ильич.

Окружающие испуганно оглядывались на него, но он даже не обращал на это внимания.

«И даже до кота твоего сионисты добрались. Гаврююша-а! Кис-кис…»

Иван Ильич в сердцах бросал об пол какую-нибудь рабочую папку, подскакивал к кому-нибудь, кто ближе сидел и обязательно находил, к чему можно придраться.

– Зинаида Олеговна! – орал он, например. – Вы опять всё перепутали в отчёте! У Вас на уме одни магазины, Вы по полдня в них проводите, а работу Вашу кто будет выполнять: я что ли?

– Павел Александрович, – шипел он Клещу, – Вы ещё не устали курить? Если Вам наплевать на работу, то пожалейте хотя бы свои лёгкие.

После таких вспышек гнева он ужасно себя чувствовал, но ничего не мог с собой поделать. Он вёл себя так только для того, чтобы хоть на какое-то время заглушить в себе голос этого другого, которого он не знал, как и величать. Со временем коллеги его привыкли к такому стилю поведения и стали меньше обращать внимания на такие непредсказуемые выпады, хотя за глаза и называли его теперь психом.

Жена Ивана Ильича постоянно плакала, когда он вёл себя с ней подобным образом, и не знала, что делать. Подруги ей говорили, что ничего страшного, что жив-здоров и слава Богу, а то, что кричит много, так на многих жён мужья кричат.

– Может, у него какая-нибудь пассия появилась? – предположила Галина Петровна, лучшая подруга Анны Михайловны. – А что? Нынче это очень даже запросто: мужики наедятся каких-нибудь омолаживающих таблеток и начинают за девками молодыми гоняться. Вон по телеку какие экземпляры показывают…

– Да нет, мой Ваня не такой.

– Да каждая жена думает, что её Ваня не такой, а он ещё ого-го какой! – накаляла обстановку Галина Петровна. – У них всё так шито-крыто в этом плане, что ни одна родная душа не догадается.

– Какой же это он «такой»? – настороженно спросила Анна Михайловна.

– Да видный он мужик, вот что! А девки молодые сейчас знаешь какие? Это не то, что мы в юности были, всего стеснялись, – при этом Галина Петровна посмотрелась на себя в зеркало и поправила свой новый парик. – Они сейчас сами на мужиков вешаются, и просить не надо. Морду дорогой косметикой намажут, сексуяльно оденутся: точнее говоря, всё, что можно с себя снять из одежды, снимут и даже то, что нельзя, и идут на чужих мужей вешаются. А эти дураки и рады стараться, лишь бы их импотентами никто не посчитал. Насмотрятся порнушки по телевизору, а потом пытаются всё это к своей неказистой жизни примерить.

Анна Михайловна была женщиной впечатлительной от природы, и её живое воображение быстро нарисовало колоритную картину, как на её высоком и статном Иване с первыми прядями благородной седины в густой шевелюре повисла какая-то полуголая размалёванная девица развязного поведения. Жена Ивана Ильича горько заплакала, а Галина Петровна, увидев, что перегнула палку, принялась её успокаивать.

* * *

Иван Ильич только что вышел из кабинета техотдела, и все с облегчением вздохнули.

– Уф, совсем дёрганный стал, как комок нервов, – вытирала слёзы Зина. – А эти заразы на рынке сказали, что тушь водоустойчивая, а какая же она водоустойчивая, если течёт, – быстро переключилась она.

– Так то не вода, а слёзы, – попытался рассмешить её Паша.

– Нет, совершенно невозможно стало с ним работать: он каждый день кого-нибудь доводит до слёз, а больше всех меня, – сморкалась в кружевной платочек Зинаида Олеговна.

– А Вы, Владимир Богданович, что молчите? Вы же начальник, в конце концов.

Товарищ Никодимов неотрывно продолжал смотреть на экран компьютера. Было видно, что ему самому это всё надоело, но он не знает, как быть.

– Ну может у человека проблемы в семье, мало ли что, – неопределённо сказал Паша. – Ты бы, Зинаида, действительно, поменьше в магазинах торчала и побольше бы на рабочем месте сидела.

– Нет, вы только послушайте, и этот туда же! – обиженно воскликнула Зина. – Ты сам-то по пять часов в день куришь на пожарной лестнице с девчонками из бухгалтерии.

– Какие пять часов?! Два раза в день сбегаешь покурить…

– Ага, два раза по два часа каждый!

– Ну хватит вам! – раздражённо сказал Никодимов и хлопнул ладонью по столешнице. – Не хватало только нам всем теперь меж собой переругаться. Я с Семёновым потом поговорю.

Вдруг зашла лаборантка Машенька. Она несла в руках тарелку с яблоками.

– Маша, ты всегда напоминаешь мне приход весны, – осклабился Паша.

– А где же Иван Ильич? Я хотела угостить его фруктами, – пропела своим серебряным голосом Машенька.

– И протянула ему Ева яблоко из райского сада, – произнёс на манер библейских сказаний Паша.

– Не понимаю, как тебе охота с ним общаться, – удивилась Зинаида Олеговна, – с этим психом?

– Как Вы так можете говорить! – возмутилась Маша. – Просто он душой болеет за работу. Он очень хороший.

– Ага, очень хороший! Вот, опять сегодня орал, как с цепи сорвался.

– Может у мужика климакс начинается, – предположил Паша.

– До чего же Вы, Павел Александрович, любите скабрезности разные говорить, – сказала Машенька. – Нехорошо так о человеке отзываться, тем более в его отсутствие.

– Ах, ах, ах! Какие мы деликатные! Ты, Маша, только тогда и замечаешь меня, когда я говорю что-нибудь похабное.

Повисло какое-то неловкое молчание. Машенька попросила, чтобы кто-нибудь передал Ивану Ильичу угощение, но все категорически отказались: мол, желающих общаться с ним нет, сама принесла – сама и передавай.

Маша села за стол Ивана Ильича и стала с интересом разглядывать всё, что на нём было. Она улыбнулась, когда увидела фото в рамочке, где была запечатлена жена Ивана Ильича с большим белым ангорским котом. «Какой он всё-таки хороший, этот Иван Ильич, – подумала она. – А это что такое? Именослов, надо же, как интересно!» – Машенька принялась листать маленький буклет.

– Что Вы здесь делаете?! – вдруг разразился гром над Машиной головой. – Кто Вам позволил копаться в моих вещах?!

Машенька не сразу поняла, что случилось. А случилось вот что: Иван Ильич отправился было в аккумуляторный цех, но на полпути вспомнил, что треклятый Именослов он оставил на столе. Обычно он запирал его в стол, и сам не понимал, что мешало ему его выкинуть. Должно быть, мысль о том, что кто-нибудь найдёт его и прочитает ужасную, с точки зрения Ивана Ильича, правду.

Он вернулся в техотдел и ещё в дверях увидел, что Машенька сидит за его столом, что само по себе ему было даже лестно, и внимательно читает, при этом очаровательно шевеля губами, не что-нибудь, а… Сердце у Ивана Ильича упало куда-то вниз, он в два шага подлетел к своему столу и вцепился железной хваткой в буклет.

Что происходило дальше, толком никто объяснить так не смог. С точки зрения Зинаиды Олеговны, у Ивана Ильича взыграла далеко не платоническая страсть к Машеньке: он хватал её за руки, кричал ей в лицо, что она, Мария, госпожа всей его жизни, что им грозит страшное разоблачение, тряс её за плечи и несколько раз падал на колени. Паша Клещ сразу выскочил из техотдела от греха подальше, а интересующимся по поводу шума говорил, что идёт совещание.

Больше же всех досталось товарищу Никодимову: когда он попытался оттащить Ивана Ильича от несчастной лаборантки, тот плюнул ему в лицо, обозвал жидом и выкрестом, который не имеет права носить своё имя. Какое именно имя не имел права носить Владимир Богданович он не объяснил, но товарищ Никодимов решил, что речь идёт о его звании начальника техотдела.

– Ах, вот оно что! Вот, значит, кто строчит на меня анонимные жалобы начальству! – воскликнул он обиженно.

– Да ты даже отношения на работе выясняешь по-жидовски! – взревел Иван Ильич. – Всё какие-то кляузы да компроматы тебя интересуют, вместо того, чтобы сразу по харе съездить той контре, которая рядом же с тобой сидит, и расставить все точки над «i»!

И тут Иван Ильич заехал своему начальнику в ухо, потому что все, кроме самого Никодимова, в техотделе знали, что жалобы на него строчит Клещ, так как Владимир Богданович отказался повысить ему категорию. И эта его то ли недогадливость, то ли тонкая дипломатия ещё больше разозлила Ивана Ильича. Потом же, когда Машенька лишилась чувств, он бережно усадил её на стул и, рыдая, начал собирать с пола клочки разорванного буклета.

Владимир Богданович воспользовался этой заминкой, взвалил лаборантку себе на плечо, решив, что Иван Ильич хочет её убить за невыполнение каких-то обязанностей по работе, и выскочил в коридор, схватив на выходе за шкафом швабру и подперев ею дверь с другой стороны. Он сам не понимал, откуда у него в предпенсионном возрасте взялись такие силы и быстрота реакции. Иван Ильич стал колотить в дверь и кричать, чтобы Никодимов вернул ему Машу, что он её им, жидам, не отдаст, потому что они и так уже всех поимели.

У дверей техотдела собралась толпа приличных размеров, и после последних слов заводские дамы во главе с Зинаидой Олеговной пришли к выводу, что Иван Ильич и Владимир Богданович вступили друг с другом в конфронтацию из-за Машеньки.

– Счастливая Машка! – восклицал чей-то восторженный женский голос. – Вот если бы за меня мужики так сражались… Ну, хотя бы один раз в жизни почувствовать себя женщиной!

– Да-а! – мечтательно вторил ей другой голос. – Это ж надо, ну прямо как в мексиканской мелодраме!

– А Машка-то, Машка такой тихоней прикидывалась, а сама-то, сама-то!..

– Ага!.. А эти-то, эти-то! Два старых коблея!

– Да ни таких уж и старых, раз такие дела творят.

– Ну, ваще! Чудны дела Твои, Господи!

– А чё тута у вас так шумят? Аванс, что ли, дают?

Тем временем товарищ Никодимов и вышестоящее начальство решали, как быть.

– Может быть, не всё так плохо? А? – с надеждой вопрошал начальник Завода Максим Викторович. – Может, рассосётся всё само собой?

– Да В-вы ч-ч-что? – заикался и ужасался Владимир Богданович. – Он ж-же меня ч-чуть не убил!

– Он в последнее время вообще очень агрессивно себя ведёт, – угрюмо подтвердил Паша, несколько сожалея, что Иван Ильич не довёл начатое дело до конца.

Когда открыли дверь техотдела, Иван Ильич сидел за своим столом, закрыв лицо руками.

– Иван Ильич, потрудитесь объяснить, что здесь произошло, – сказал как можно нейтральнее Максим Викторович.

– Ничего, – с непроницаемым лицом ответил Иван Ильич, потому что он и сам не понимал, как это всё могло произойти.

– К-к-как это ничего, к-как ничего? – заверещал Никодимов. – И это называется «ничего»? Если это – «ничего», то что же тогда «чего»?!

– Подождите, Владимир Богданович, – начальник попытался приостановить поток его возмущения. – Дайте объясниться Ивану Ильичу.

– Да он и не собирается ничего нам объяснять! – ещё больше возмутился Никодимов. – Вы только посмотрите на него: наорал на всех, мне по уху съездил, – голос его задрожал, и он потёр ушибленное ухо, которое уже приобретало пунцовый цвет. – А теперь сидит, как ни в чём не бывало!

– Простите меня, – голос Ивана Ильича тоже дрогнул.

– А вот не прощаю! – распалялся пуще прежнего Владимир Богданович. – Я требую товарищеского суда на этим… затаившимся шовинистом!

– Вова, прости! Если хочешь, то ударь меня тоже…

– Да пошёл ты! Жидом меня обозвал… А какой я жид: у меня бабушка по отцовской линии была еврейкой, дед – поляк, а мать – русская, – зло втолковывал всем присутствующим Никодимов. – Я даже если в Израиль уеду, меня там никто евреем считать не будет. Здесь я – жид, а там – русский.

– Вова, прости пожалуйста! Сам не знаю, как это получилось, – вдруг вскочил Иван Ильич, и все, кроме Никодимова, резко отпрянули к дверям.

Владимир Богданович стоял на месте и с вызовом смотрел прямо в глаза Ивану Ильичу, но тот подошёл к нему – в этот момент все зажмурились, – обнял и снова сказал: «Прости Вова».

– Да ничего страшного, Ваня…

– Да я, Вова…

– Да ладно, Ваня…

– Вова…

– Ваня…

Все вздохнули с облегчением, что их дорогой Иван Ильич вновь стал прежним: таким, каким его знали уже много лет.

– Ну, я вижу, что товарищеский суд не потребуется, – обрадовался Максим Викторович, который очень не любил такие вот внезапные конфликты между подчинёнными, и, честно говоря, не умел их разрешать, потому что в годы его обучения в вузах будущие руководители изучали всё что угодно, но только не психологию и основы общения. – Товарищи, давайте будем внимательно друг к другу относиться, короче говоря, не будем мотать нервы друг другу. Ведь испортить отношения всегда легче, чем их наладить, поэтому давайте будем вести себя как взрослые люди.

Начальник Завода экспромтом прочёл эту короткую сентенцию и удалился, хотя на душе у него было неспокойно.

– Ваня, если тебе нездоровится, то поезжай домой, – предложил Ивану Ильичу Никодимов.

– Да, мне действительно как-то нехорошо.

– Вот и поезжай.

– Да нет, Вова, я тут ещё не доделал один отчёт…

– Я сам его доделаю, Ваня.

– Ну, тогда я поеду.

– Поезжай. Береги себя.

* * *

Иван Ильич шёл к автобусной остановке и ужасался тому, что произошло: «Как я мог так поступить? Нет, я определённо схожу с ума, я болен и сам не знаю чем. Ведь никогда ещё я не испытывал такой ненависти к людям».

«Ну, ничего-ничего: у тебя ещё всё впереди», – вдруг ожил кто-то другой в душе Ивана Ильича.

«Как я завтра им в глаза посмотрю? А Маша?.. Ужас!» – старался не обращать на него внимания Иван Ильич.

«Да-а, хороша Маша, но почему-то до сих пор ещё не наша», – мечтательно произнёс тот другой.

«А-а, это опять ты, сволочь?»

«А ты как думал?»

Иван Ильич мучительно застонал и начал что-то напевать, чтобы заглушить в себе этот ужасный голос. Но тот не унимался и, вместо того, чтобы замолчать, начал подпевать. Иван Ильич испугался, так как до сего дня этот метод действовал. Тогда он решил пойти на таран.

«Ну что тебе от меня надо? – кричал он про себя, опасаясь, чтобы не заорать вслух. – Чего ты прицепился ко мне? Я вот не знаю, как завтра на работу показаться. Я таких дел натворил, что стыдно сказать!»

«А ты пока ещё ничего стоящего не натворил, – совершенно спокойно, и даже как-то холодно, сказал тот другой. – Ну, поорал малость, как баба. Эка невидаль».

Иван Ильич до сих пор не знал, как этот голос внутри себя обозначить, как его назвать.

«Так я и есть ты! – незамедлительно ответил ему голос. – Да пойми же ты, наконец, дурья твоя башка: ты – это я, а я – это ты. Мы с тобой связаны навеки, мы с тобой таких дел можем натворить, что аж дух захватывает!»

– Но я не хочу! – простонал измученный Иван Ильич видимо вслух, потому что несколько прохожих изумлённо посмотрели в его сторону.

«Не хочешь – заставим, не умеешь – научим! Хе-хе-хе! – измывался над ним несносный внутренний голос. – А что касается того, как тебе меня называть, то зови меня Анти-Иваном».

«Почему именно Анти-Иваном?» – заинтересовался Иван Ильич.

«Ой, да не бойся ты так: в каждом человеке живёт его противоположность… А ты уж про Антихриста подумал, пугливая ворона? Но ты-то не Христос, а «анти» в переводе с греческого – ты же у нас почти полиглотом стал, изучая антропонимику, хе-хе-хе – означает «против».

«Против кого?» – насторожился Иван Ильич.

«Да ни кого, дур-р-рак! – разъярился Анти-Иван. – Вот ты смотришь на себя в зеркало: с одной стороны – ты, а с другой – кто? Правильно – я! Ну и кто здесь против кого? Просто то, что для тебя право – для меня лево, что для тебя правда – для меня ложь и наоборот. Вот я тебе и толкую, что нам надо объединиться…»

«А где же ты раньше был?» – допытывался Иван Ильич: ему становилось интересно.

«Я всегда прихожу, когда тебе трудно. Вот сейчас я с тобой, и тебе уже никакой авитаминоз не страшен, потому что вместе мы – такая сила, которая всё сметёт на своём пути! Помнишь, тебе в детстве родители запретили кататься на коньках по льду на речке, ну тогда ещё ближе к весне? Вспомнил? Они всё ныли, что ты провалишься, что лёд такой тонкий, сю-сю-сю, ся-ся-ся…»

«Да, помню».

«А ты всё равно пошёл, и смотрел на этот тонкий лёд, и даже уже надел коньки…»

«Но я тогда не стал кататься. Я испугался».

«Да зна-аю я! Но кто тебя туда привёл? Кто сделал так, что ты как заворожённый смотрел на этот лёд и разрывался, решая: пойти – не пойти, пойти – не пойти?»

«Ты?»

«Ага! Я вёл тебя к действию, а ты испугался. Э-эх!»

«Но ведь надо думать, прежде чем действовать».

«Да что тут думать-то? Ай, ну ладно: потом поймёшь… Смотри: автобус пришёл, давай садись! Да оттолкни ты эту бабку… Ну ещё место ей теперь уступи! Да куда ты, куда?.. Вот и стой теперь, как памятник собственному идиотизму, посреди сидящих-то!.. Эх, Ваня-Ваня, мне над тобой ещё работать и работать».

Автобус мгновенно наполнился пассажирами. На улице шёл противный мокрый снег. Люди в салоне стряхивали его с себя, толкались, ругались. Иван Ильич не обращал на это внимания: его до того очаровал этот Анти-Иван, что если бы пришлось сейчас умереть, если бы автобус попал, например, в страшную аварию, то он бы так и умер с этим выражением нездорового очарования на лице.

«Надо же, подействовало: только я попытался с ним заговорить, и он уже не кажется мне таким ужасным», – думал Иван Ильич, повиснув на поручне.

«Да какой же я ужасный? – обиженно воскликнул Анти-Иван. – Я же твой самый верный друг! Я же тебе только добра желаю! Ты пойми, что теперь ты не такой, как все: ты стал сильнее в два раза».

«А зачем мне быть сильнее в два раза? – наивно поинтересовался Иван Ильич. – Я и так всегда был сильным».

«Тебе теперь очень много сил понадобится, потому что ждут нас с тобой, Ваня, великие дела!»

«Какие это дела?»

«Потом расскажу, а сейчас я помолчу, а то ты уже вслух начинаешь со мной говорить, – зашептал Анти-Иван. – Ещё подумают, что ты безумен, да в психушку упекут, ха-ха, а нам некогда, потому что нас ждут великие дела. Хотя многие великие люди попадали в дурдом, но это оттого, что людям не хватает понимания, с каким гением они общаются. И ты не слушай никого, кто скажет, что ты – безумен. Ты теперь умней любого умного».

Автобус остановился на следующей остановке, и народу стало ещё больше.

«Зря я место уступил, – думал Иван Ильич, – так бы сидел сейчас, да в окно смотрел. Надо же! Мне даже без этого Анти-Ивана скучно стало. И чего я его так боялся?..»

– Вот всю жизнь вкалываешь, как пруклятая, и ездишь на автобусе, как килька в бочке, – вдруг воскликнула женщина средних лет, которая так же, как и Иван Ильич, стояла в проходе, только в руках у неё были две тяжеленные авоськи. – Все лучшие годы жизни ушли на авоськи да стояние в очередях.

– Да-а, – глубокомысленно вторил ей сидящий поблизости мужчина с газетой, – ничего другого русскому народу нынче не светит.

– Нет, правда, ну ведь как рабы какие-то, – оживилась женщина, – работаем задарма, а кто-то шикует. Вон сколько иномарок по улице едет, автобусу негде прошмыгнуть.

– Так это всё бедные беженцы с Кавказа: только с ишаков слезли, а ужо «мерседес» им подавай! – откликнулся старик с моложавым лицом и живым бодрым взглядом. Несколько человек засмеялось в ответ на шутку.

– Да причём здесь кавказцы? Это всё хохлы: кто наш лес вырубает – хохлы, кто от нас за бесценок газ и нефть получает – тоже хохлы, – воскликнул почему-то с малоросским выговором мужик.

– А ты не отдавай за бесценок! – начал наступление старик.

– Так это не я отдаю, а наши кремлёвские мечтатели, – возмутился мужик. – А ты, дед, чего за них заступаешься? Ты, может быть, сам из хохлов?

– Да сам ты хохол! Вон у тебя и выговор соответственный.

– Это оттого, что у нас в ПээМКа все начальники – хохлы! Вот я от них и заразился, – нашёлся, что ответить мужик.

– Среди начальства только ткаченки-бондаренки-карпенки и иже с ними. Ни одной русской фамилии!

Иван Ильич весь сжался.

«А чего ты так съёжился? – вдруг обнаружил себя Анти-Иван. – Вот послушай, что люди говорят. Ты ведь сам точно так думаешь».

«Я так не думаю», – ответил Иван Ильич.

«Вот тебе на, не думает он!»

«Точнее не совсем так думаю».

«Ну вот, уже ближе к истине, – с облегчением вздохнул Анти-Иван. – Я же тебя как облупленного знаю».

– Да что вы ей-Богу, так нервничаете, – сказал мужчина, читающий газету. – Даже если Россия будет за очень большие деньги раздавать всем налево и направо свои топливные ресурсы, то до нас-то всё одно ни копейки не дойдет: всё пойдёт на зарплаты господам депутатам.

– И их гаремам, – ядовито добавил старик.

– Действительно. А то сказал тоже: хохлы во всём виноваты. Да чем они тебе так насолили? – вступила в разговор дородная женщина. – У меня отец – украинец. И что же: меня теперь за это убить надо.

– Я же не сказал, что убить надо…

«А можно было бы и убить, – прошептал Анти-Иван.

– Понаехали тут, панимашь…»

«Да ты что! Это же женщина», – оторопел Иван Ильич.

«Ну и что ж, что женщина? – удивился Анти-Иван. – Теперь и штык в землю?»

– Я говорю, что поезжайте к себе на Родину, там и живите, – резюмировал мужик из ПМК.

– Но моя-то Родина здесь! – возмутилась женщина.

– Ну при чём здесь хохлы? Что хохлы, что москали – разницы никакой! – перебил чернявый мужик. – Кто хуже всех, так это молдаване! Вот им сто рублей покажешь, и они какую угодно работу за эти сто рублей выполнят, прямо удавятся за копейку, потому что в ихней Молдове денег вообще никому не платят. Вот наше начальство ситуацию пронюхало и нанимает их на работу. А мы требуем нормальной – не большой даже, а нормальной – оплаты труда, но наши чиновники ничего для нас делать не хотят, а вместо этого нанимают на работу этих голодранцев.

– Ну что вам плохого сделали молдаване? – вступила в эту ораторию женщина лет шестидесяти, которая стояла рядом с Иваном Ильичом. – Приятный и весёлый народ. Вот хуже грузин никого нет! Вот у нас в поликлинике всех русских врачей поувольняли, а на их места набрали одних грузинов. Вы представляете, – вдруг обратилась она к Ивану Ильичу, – каково это идти на приём к гинекологу-грузину? Ужас!

– Да, действительно, – понимающе кивнул Иван Ильич.

– Нет уж, позвольте с Вами не согласиться, – вступил в полемику мужчина с волжским оканьем. – Вот я недавно был за Уралом: так там русских почти не осталось, а живут одни китайцы. Они ж, сами знаете, расплодились как кролики, вот и не умещаются уже все в своём Китае, поэтому едут к нам. Так и говорят: «У нася естя добрый соседа – Рассея».

– Так это всё оттого, что наша власть предала свой народ, – пробился, наконец, сквозь галдёж старик с моложавым лицом. – Напустили в Россию всякий сброд эти… жиды, – как-то неожиданно добавил он.

– Верно! Во всём жиды виноваты, – подхватил мужик из ПМК.

Ещё несколько голосов подтвердили правильность этого суждения.

«А ты чего молчишь? – спросил Анти-Иван Ивана Ильича. – Скажи своё слово».

«Что сказать-то? – несколько растерялся тот. – Просто усталые люди едут с работы, просто люди сейчас не нужны никому, государство ничего для них не делает, они обозлены, поэтому ищут виноватых».

«Ну вот, сказал, как в лужу сделал по большой нужде… Ах, Ваня, а тебе доверили донести до сознания русских людей такую тайну!»

«Какую тайну?»

«Да что с тобой говорить… Как ты сам думаешь: ты случайно узнал то, что у русских даже имён своих не осталось?»

«Так это все знают».

«Знают, да видать не доходит, – зашипел Анти-Иван. – А ты должен донести это до сознания людей, пока не поздно».

«Так что надо делать?»

«Крикни хотя бы: «Бей жидов!» Давай смелее! Это тебе зачтётся, как тест на профпригодность».

«Я… я не смогу», – упавшим внутренним голосом сказал Иван Ильич.

«А ты ничего не можешь, – насмешливым и в то же время каким-то ледяным тоном констатировал Анти-Иван. – Ты вообще ни на что не способен! Тебе вот лаборантка Маша уже пять лет нравится, а ты выдумал какую-то платоническую любовь. Простейший поступок, и тот ты не можешь совершить. Я не знаю, почему именно тебе доверили эту миссию…»

Анти-Иван говорил ещё что-то, что-то очень обидное, но Иван Ильич не мог расслышать ничего из-за того гвалта, что царил вокруг.

– Да заткнитесь вы все! Вы только языками чесать мастера, а совершить какой-то реальный поступок никто не может! – Иван Ильич не сразу и узнал свой голос. – Вот так наш народ и тратит свои силы и годы: потреплются в транспорте, на работе, на кухне да и расползутся по своим углам, как тараканы морёные, а надо действовать!

– А мужик дело говорит, – сказал старик.

«Браво! Браво, Иван! Бис!» – впервые восхитился Анти-Иван, и это Ивану Ильичу было почему-то очень лестно.

Его понесло, как неожиданно начинают нести взмыленные кони, и уже ничто не может их остановить. Все замолчали и слушали его, даже водитель автобуса, отчего чуть не проехал мимо остановки. Когда Иван Ильич выходил из автобуса, ему даже рукоплескали. Он был сам настолько потрясён и растроган этим, что как на крыльях взлетел на свой шестой этаж, и даже не обратил внимания на то, что лифт снова не работает.

Анна Михайловна ждала его прихода. Ей уже давно позвонила Зинаида Олеговна и из чувства женской солидарности изложила свою версию давешнего происшествия на работе.

– Крепитесь, Анечка Михайловна! – закончила свой рассказ Зинаида. Анна Михайловна и охала, и ахала, и пыталась плакать, но это не помогало, поэтому она решила крепиться и стоически вынести всё, что приготовила ей судьба.

Иван Ильич пришёл в отличном расположении духа. «Ну, ещё бы! – подумала жена. – А ведь, оказывается, я совсем не знаю этого человека. Его гораздо лучше меня знают другие. Вот Галина, так та сразу его раскусила, а я, как кислая дура, бегаю всю жизнь с авоськами, варю ему супы и ничего не замечаю. А он нашёл себе какую-то Машу и жизни радуется. Как всё несправедливо в этом мире устроено!»

Иван Ильич с огромным аппетитом съел всё, что было на столе. «Ну, ещё бы! – подумала Анна Михайловна.

– Нагулялся, поди, котяра, вот и есть захотел. Маша-то не накормит так, как я… Нет, а что я буду делать, если он меня бросит? Ведь я не представляю себе, как я буду без него жить!»

– при этой мысли у неё на глаза навернулись слёзы.

Иван Ильич ничего этого не заметил и, мурлыкая какую-то песенку себе под нос, уселся на диван читать газеты. «Ну, ещё бы! – вдруг стала сердиться Анна Михайловна, что с ней случалось крайне редко. – А ведь он даже не замечает, как я страдаю: живёт только в своё удовольствие. Не-ет, сейчас я тебе устрою!..»

Ангорский кот Гаврюша неодобрительно заурчал.

– Иван, а я всё знаю, – вдруг, сама того не ожидая, громко вслух произнесла Анна Михайловна.

– А? Что? – Иван Ильич выглянул поверх газеты. – Ты что-то сказала?

– А ты даже не расслышал, что я сказала? Ну конечно, зачем тебе слышать? Ты ведь слушаешь только самого себя!

«Откуда она знает? – изумился Иван Ильич. – Неужели я уже вслух сам с собой разговариваю».

«Да ничего она не знает, – отозвался Анти-Иван. – Просто обычная бабья истерика».

– Анечка, что с тобой? Что случилось?

– А случилось то, что нашлись добрые люди, которые раскрыли мне глаза на тебя! – сама пугаясь своих слов, воскликнула Анна Михайловна.

«Да что с ней, в самом деле? – ещё больше изумился Иван Ильич. – Она никогда такой не была».

«Пошли ты её подальше! – посоветовал Анти-Иван. – Скажи ей, что её место на кухне».

«Что, так и сказать?»

«Да, вот так прямо и скажи!»

«Нет, я не могу так. Сегодня такой хороший вечер…»

«Да мы все знаем, что ты ничего не можешь! Развёл тут сопли про вечер: уси-пуси… Сейчас она тебе такой вечер устроит – надолго запомнишь!»

– Аня, тебе не идёт такой тон, – назидательно сказал Иван Ильич и совсем закрылся газетой. – Это всё не твои слова.

– А с чего ты взял на себя право указывать, что мне идёт, а что не идёт?!

– Аня, иди… пожалуйста… на кухню.

– Что-о?!

– Принеси мне чаю: я чаю хочу!

«Ну вот: уже значительно лучше! Ваня, ты делаешь поразительные успехи!» – восхитился Анти-Иван, что было опять весьма лестно для Ивана Ильича.

– Ах, ты чаю захотел! А что же Маша твоя тебя чаем не напоила?

– Какая Маша? О чём ты говоришь?

– Ах, ты уже забыл, кто такая Маша?! Ты её сегодня чуть не изнасиловал на глазах у всего техотдела, а теперь уже не помнишь, кто такая Маша! – прокричала Анна Михайловна, и так испугалась своих слов, что попятилась в прихожую, потому что женская интуиция подсказывала ей, что сейчас произойдёт что-то невообразимое. Гаврюша завыл.

– Да ты… Да ты соображаешь, что говоришь?! – страшно зашептал Иван Ильич и вдруг сорвался на крик: – Идиотка! Дур-р-ра стар-р-рая!!! У тебя только одно на уме. Твоё место вообще на кухне, а ты только и знаешь, что со своими подругами-дурами по телефону щебетать, как сорока безмозглая! Вот дура! И почему мне такая дура в жёны досталась?! Мне! Мне поручена такая миссия, а у меня жена – дура дурой.

От таких слов Анна Михайловна сначала чуть было не лишилась чувств, но какой-то, доселе незнакомый ей, внутренний голос произнёс: «Ну и зачем тебе всё это надо? Ты же современная независимая женщина, так и пусть он живёт со своими машами-клашами. Скажи ему – только спокойно скажи, без мелодрам, – что если ему так плохо с тобой, то ты можешь уйти».

«Да куда же я пойду из своего-то дома?» – подумала несчастная Анна Михайловна.

«Да не навсегда, а только чтобы этот гад понял, какое сокровище было рядом с ним, а он не оценил, – заверещал этот новый незнакомый внутренний голос. – Хотя бы вон у Галки поживёшь пару дней: уж она так рада будет. Она же давно покой потеряла, оттого что у тебя всё хорошо в семье, а у неё вообще никак. Давай, действуй, но только спокойно, без мелодрам».

– Иван, если тебе так плохо со мной, – как будто не своим голосом произнесла Анна Михайловна, – то я могу уйти.

«Что же мы делаем-то?» – промелькнуло у неё в голове.

«Всё путём, Аня! – подзуживал этот незнакомый голос.

– Ты вот прямо сейчас и уйди».

«Как, прямо сейчас?»

«Да пойми, что так ещё эффектнее получится: дескать, убежала от мужа-тирана прямо в домашних тапочках. Твои подруги все помрут от зависти, потому что им и убегать-то не от кого, разве только от своей старости».

«Но я не хочу… я не смогу… я его очень люблю…»

«Дур-р-ра! Вот правильно он тебе сказал, что ты старая дура! А он нашёл себе молодую, и ты ему на фиг не нужна со своими котлетами и кастрюлями».

Глаза Анны Михайловны наполнились слезами. Она открыла дверь и вышла на лестничную площадку.

– Ну и катись, куда хочешь, – равнодушно сказал Иван Ильич. И Анна Михайловна стала спускаться по лестнице, честно говоря, сама не понимая, куда она идёт. Этого также не понимал Иван Ильич: он не узнавал свою жену, потому что она впервые в жизни с ним спорила.

«Пускай, пускай катится! – ликовал Анти-Иван. – Ещё не вздумай её остановить! Найдёшь себе лучше: давно пора. Ты посмотри, все твои знакомые новыми бабами обзавелись, а ты, как последний дурак, тридцать лет живёшь с этой грымзой…»

«Заткнись! Ты не смеешь! Ты не знаешь! Аня, Аня, стой, куда ты в одних тапочках? Снег на улице, Аня-а-а!»

– Аня-а-а!!! Стой!!! – Иван Ильич одним прыжком перелетел через пролёт и схватил Анну Михайловну в охапку.

– Да как ты можешь уйти от меня? Да если ты уйдёшь…

– Иван, – как будто не своим голосом произнесла Анна Михайловна. – Я не могу так больше. Прощай.

– Какое на хрен «прощай»? Мы должны быть вместе, потому что нам грозит опасность! Мы под прицелом у врагов русского народа! Да если ты уйдёшь… Да я… Я тебя… Я тебя сейчас убью, если ты сейчас же не вернёшься!!! – заорал не своим голосом Иван Ильич и схватил жену одной рукой за горло.

«Браво, Ваня! Вот это я понимаю: слова не мальчика, но мужа!» – опять резвился Анти-Иван.

– Помогите, убивают!!! – завопила Аннушка сдавленным голосом.

Соседи, уже давно прильнувшие к своим дверям, как только ссора семьи Семёновых перевалила за порог их квартиры, повыскакивали на лестницу. Это ещё больше разозлило Ивана Ильича, и он начал крушить всё вокруг себя. Потом схватил свою малость придушенную жену, затащил её в квартиру и закрылся изнутри.

– А у нас тут муж жену почти придушил! – с ликованием сообщил кто-то из соседей в телефонную трубку по номеру «02».

Когда милиция высадила дверь в квартиру Ивана Ильича, в образовавшемся проёме предстала такая картина: Анна Михайловна без чувств лежит на диване, под потолком на выступе карниза приютился испуганный ангорский кот, а Иван Ильич сидит на полу и о чём-то сам с собой разговаривает. Ни на какие вопросы он не отвечал: когда на него прикрикнул милицейский старшина, он сначала заплакал, а потом как-то нехорошо засмеялся.

* * *

Очнулся Иван Ильич от нестерпимо яркого белого света, который крайне неприятно давил на глаза. Вокруг были белоснежные стены, белоснежный потолок, такое же бельё. Он лежал на железной кровати, которая напомнила ему службу в армии.

«Где я?» – невольно подумал он, но его Анти-Иван не откликался.

У противоположной стены стояла кровать, на которой лежал кто-то скрючившись.

– Эй, товарищ, – попытался окликнуть его Иван Ильич и удивился, что голос его стал какой-то сиплый. Потом скорректировал обращение: – Эй, господин!

«Да что же это: совсем один, – начал сокрушаться Иван Ильич, – хоть бы знать, где я: в тюрьме или на том свете. Судя по современным фильмам о братве, на тюрьму вроде не похоже. Думай, Иван, думай! Где всё может быть такое белое? Может на том свете?.. О, Господи!»

Иван Ильич встал и почувствовал слабость в ногах, головокружение и тошноту. Он оглядел себя с ног до головы и увидел на себе какое-то подобие пижамы. Приблизившись к двери, он обнаружил, что на ней отсутствует ручка; потолкал её плечом: заперто. Подошёл к другому обитателю этой ослепительно белой комнаты. Тот лежал неподвижно, и было даже не слышно: дышит ли он.

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге возникли два дюжих молодца в белой форме. Ничего не объясняя, они подхватили Ивана Ильича с боков и повели его куда-то по длинному белому коридору. Он же чувствовал себя так вяло, как будто его поместили в какую-то вязкую среду. И ещё он чувствовал ужасную лень, что вообще-то ему было не свойственно.

Его привели в точно такую же белую комнату, отличие которой было только в том, что вместо кроватей в ней стоял письменный стол и какие-то полки с бумагами казённого серого цвета. За столом сидел мужчина в одежде обычного больничного врача. Он мельком посмотрел на вошедших и, ничего не сказав, изобразил жест, которым стропальщики дают команду «майна».

Богатыри в белом усадили Ивана Ильича на стул напротив человека за столом и остались стоять сзади. Человек оторвался от бумаг, лежащих на столе, и Иван Ильич увидел приветливый взгляд из-под очков в тонкой оправе, который, тем не менее, проникал ему в самую душу. Потом он наконец-то услышал человеческую речь.

– Вы можете назвать своё имя? – спросил его очень приятный и располагающий к беседе голос.

– Да, – с готовностью откликнулся Иван Ильич. – Это… как его… Анти, ой нет… э-э… Иван. Вот.

– Так, хорошо, – подбадривал его человек за столом кивками головы.

– Так это ж: Семёнов я! Семёнов Иван Ильич… вроде бы, – сказал Иван Ильич и про себя подумал: «Зря сказал вот это глупое вроде бы: всю мессу испортил».

– Прекрасно! А меня зовут Шмульзон Сергей Николаевич, я – Ваш лечащий врач.

– Так я что, в больнице что ли?

– Да! – радостно подтвердил Сергей Николаевич. – В больнице. То есть не совсем в больнице, а даже лучше, чем в больнице.

– Но у меня ничего не болит, вот только слабость какая-то.

– Это хорошо, это пройдёт, – с обезоруживающей улыбкой заверил Сергей Николаевич.

«Чего он со мной как с придурком разговаривает», – подумал Иван Ильич.

– А можно мне домой? Я домой очень хочу.

– Конечно можно… Но не сейчас.

– Как это «не сейчас»? Я хочу сейчас! – вскочил Иван Ильич, но крепкие руки стоящих сзади усадили его на место.

– А Вы помните, что произошло у Вас дома в последний раз?

– Да! Я… я немножко поссорился с женой, – начал вспоминать Иван Ильич и вдруг ужаснулся: «Аня! Что с ней? Я же тогда кажется… Я её ударил? Неужели это было всё?..» Он снова вскочил, вынырнув из под рук санитаров, и подскочил к самому столу: – Вы не имеете права держать меня здесь без моего согласия! Выпустите меня!

Лечащий врач восхищённо смотрел на него, и сам себе пробормотал: «Красота! Классический случай!». Это совсем обескуражило Ивана Ильича. Он почувствовал себя какой-то амёбой, которую разглядывают в микроскоп. Он захотел встряхнуть этого Шмульзона, чтобы тот прислушался к его мнению, но руки его оказались связанными, точнее они находились внутри рукавов, которые были перетянуты крест на крест и зафиксированы на спине.

«Батюшки-светы! А уж не в сумасшедшем ли я доме?! – вдруг осенило Ивана Ильича. – Так, допрыгался. Говорил же: взять себя в руки!»

– Послушайте! Отпустите меня, пожалуйста! Я больше не буду, – жалобно пообещал Иван Ильич. Санитары взяли его за плечи и собрались было вывести его в коридор, но новоиспечённый психбольной вырвался и, подскочив к Сергею Николаевичу, закричал тому прямо в лицо:

– Как ты смеешь, жидовская твоя харя, так обращаться со мной? Какой я тебе «классический случай»? Это я из тебя сейчас сделаю «классический случай»!

Но Шмульзон ещё больше восхитился Иваном Ильичом и на этот раз произнёс что-то на латыни, и даже что-то записал себе в блокнотик.

– Ну, падла, ты ещё и по-латыни калякаешь? Может, ты мне ещё что-нибудь на иврите изобразишь? Замаскировался под Сергея Николаевича, сволочь, а сам – не иначе Мойша какой-нибудь, заслан к нам сионистами, чтобы истреблять народ русский! Высокочтимый Победитель Народов! Специально себе такое имя выбрал, да? Ты не победитель, а истребитель народа!

– Уводите его, а то у него нервное истощение начнётся, – спокойно вставил между выкриками Ивана Ильича врач.

– А вы-то, жидовские прихвостни, истязаете русского человека, – тут Иван Ильич заплакал и перестал сопротивляться. Ему сделали какой-то укол, и тело его сразу стало ватным и тяжёлым. Иван Ильич впал в какое-то странное забытьё, и всё ему стало до неприличия безразлично.

И приснился ему сон. Радостный такой сон в отличие от мучивших его последнее время. Будто идут они с Аннушкой взявшись за руки, а вокруг столько солнца, и листва на деревьях почти полностью распустилась. И так хорошо на душе! А идут они получать новые паспорта, потому что вышло новое постановление Партии и Правительства о замене имён граждан России на исконно русские. И вот в новом паспорте Ивана Ильича записано, что он теперь никакой не Иван Ильич, а Благодать и Крепость Господня. А у Анны Михайловны ещё лучше имя получилось: Благодать Подобная Богу. Во как! И вот идут они, две Благодати, по улице, а навстречу им – Паша Клещ, точнее теперь не Паша, а Малый, но всё так же Клещ, и он конечно не очень доволен таким именем. А вот идёт начальник Завода Максим Викторович, а по-новому – Большой Победитель, и, конечно, он очень рад своему новому имени. Он приподнимает шляпу на голове и говорит Ивану Иль…, то есть Благодати и Крепости Господней: «Здравствуйте, товарищ Услышанный». А вот Зинаида Олеговна – Дочь Зевса Святая – ворчит: «Ну что мы теперь, как индейцы, какие-то: Большой Змей да Божий Глас». Ну и пусть ворчит. А Ива…, то есть Благодать и Крепость Господня идёт в книжный магазин знакомой дорогой, а там продавец-консультант Елена-Светлая приветливо встречает его, а бывшая Лариса Николаевна, как и подобает Чайке-Победительнице-Народов, рассекает просторы магазина, предлагая гражданам литературу по антропонимике. Вот Ив…, тьфу ты, Благодать Господня открывает какую-то брошюрку, а там написано: «Благодать Господня – искон. рус. имя, происходит от ЕВР. Иоанн или Иоханаан». И вдруг опять такая ярость проснулась у него в душе на это «евр.», такой гнев, что и гнев всех людей Земли вместе взятых был бы несколько меньше!..

Иван Ильич проснулся в той же палате опять от такой же ослепительной белизны. Он повернул голову, и его снова затошнило. Его сосед по камере – так про себя Иван Ильич окрестил своё новое местопребывание – на этот раз не спал, а сидел на кровати и грыз яблоко.

– Ты так больше не буянь, – сказал он без всяких вступлений, – а то поместят в карцер, и будешь там один с ума сходить. А одному быть – что ж хорошего? Э-хе-хе! Одному, брат, всегда плохо.

– Вы кто?

– А ты не видишь? Я такой же, как и ты: умеренно буйный пациент. Я тоже сначала так шумел, а потом привык. Человек, скажу я тебе, это такой механизм, который ко всему привыкнуть может.

– Да Вы поймите: я же вовсе не болен, я здоровый человек.

– Мы все здесь себя здоровыми считаем.

– Просто у меня… У меня авитаминоз, кажется… Вот нервишки и расшалились. Так что теперь: сразу в психушку надо помещать? – заволновался Иван Ильич. – Этак можно всё наше народонаселение в дурдом упечь.

– Да не нервничай ты так, а то опять приступ начнётся. Будешь себя хорошо вести, так и выпустят. Им тоже мало радости на наши рожи здесь весь день любоваться.

– Кому? Сергею Николаевичу?

– О-о! Этому – нет! Это фанатик своего дела! Он меня враз раскусил. Я же совсем не болен… Нет – правда! Меня просто дети сюда сдали: старый стал, жена вот померла, а кто кроме жены будет за мной ухаживать. А детям надо свою жизнь устраивать, не до меня им, да и жить им негде. Вот мы и порешили, что я – вроде как с глузду съехал на старости лет. Меня – сюда, а квартиру дети меж собой поделят. Только боюсь, что перелаются они: недружный нынче народ пошёл, даже родные братья, как враги промеж собой.

– Но это же ужасно! Как же так можно: отца в психушку? И Вы так спокойно об этом говорите?

– Сейчас такое время, что всё можно. Слово «нельзя» сейчас для многих людей просто не существует… Так вот я и говорю, что Шмульзон этот враз меня разоблачил. А уж как я старался, как буянил! Покруче тебя! А он смотрел-смотрел на меня, хитро улыбался, а потом снял очёчки свои, протирает на них стёклышки и говорит мне: «Вы прямо как призывник на медкомиссии под шизофреника косите. Скажите честно: зачем Вам это надо?». Я и рассказал ему всё, как на духу. Он вздохнул и говорит: «Оставайтесь, раз такое дело, Иван Васильевич».

– Вас зовут Иван Васильевич? А меня – Иван Ильич.

– Очень приятно, будем знакомы, – и два Ивана пожали друг другу руки. – Вот я теперь здесь, можно сказать, живу. Иногда персоналу помогаю, чем могу. Иван, а у тебя есть дети? Вообще, расскажи-ка о себе, а то я соскучился совсем без общения с людьми из мира. Это ничего, что я на «ты» с тобой?

– Да ничего. Мои дети сейчас в США живут. Они оба – военные инженеры, но здесь не могли по специальности устроиться: работали то грузчиками, то дальнобойщиками, а потом их пригласили в Америку работать, вот они и уехали. Правда, там тоже не по своей специальности работают, но всё-таки лучше, чем здесь продукты в магазинах разгружать. Теперь вот звонят нам, говорят, что там – очень хорошо, даже нас хотели туда забрать, но мы не поехали: тяжело в таком возрасте свою жизнь кардинально менять. Хотя и скучаем без них, без внуков.

– А как ты сюда попал? Что случилось-то?

И Иван Ильич всё рассказал Ивану Васильевичу, начиная с Именослова и заканчивая скандалом с женой. Про Анти-Ивана, правда, не рассказал: во-первых, тот давно не давал о себе знать, а во-вторых, Иван Ильич просто не знал, как об этом рассказывать. Он действительно боялся, что его сочтут по-настоящему сумасшедшим. Иван Васильевич всё это время слушал его очень внимательно.

– Я, правда, ещё вот стал сам с собой иногда разговаривать, – как бы оправдываясь, добавил Иван Ильич.

– Ну и что? Я, например, очень часто сам с собой разговариваю: это от одиночества. Ведь человек – это такой механизм, которому необходимо хоть с кем-то общаться.

– Но я же не одинокий: у меня вот жена есть… Точнее, была… Точнее, я даже не знаю, есть ли она у меня сейчас!.. – Иван Ильич заплакал. – Я же работал, столько друзей было, а теперь от меня будут все шарахаться, как от прокажённого.

– Это оттого, Ваня, что современный человек разучился общаться с себе подобными. Вот посмотри: с кем, а точнее, с чем современный хомо сапиенс общается? С телевизором, с компьютером, с телефоном. Он глаз другого человека не видит, эмоции его не чувствует, поэтому мы все сейчас – очень одинокие люди, Ваня.

– Но я боялся, что меня не поймут, – оправдывался Иван Ильич.

– А это уже гордыня в тебе взыграла: дескать, я такой умный-разумный, что никто меня из простых смертных не поймёт. Я вот отлично тебя понял и скажу тебе, что никакого заговора здесь нет. Просто были когда-то древние цивилизации, от которых сейчас мало что осталось в виде слов каких-то или имён. А русская цивилизация, как и другие народы, что-то позаимствовала у них. У Жозефа де Местра – был такой посланник Сардинского королевства при русском дворе в начале девятнадцатого века – есть афоризм «Поскребите любого русского, и вы обнаружите татарина». Так то. Вот Карамзин утверждал, что «сия великая часть Европы и Азии, именуемая ныне Россиею, в умеренных её климатах была искони обитаема, но дикими, во глубину невежества погруженными народами, которые не ознаменовали бытия своего никакими собственными историческими памятниками» и которых грамоте обучили болгарские просветители Кирилл и Мефодий. А как же быть с учением Татищева и Ломоносова о том, что корни русского народа со своей письменностью и культурой уходят в глубины тысячелетий? Как относиться к трудам Вернадского, где история русского народа начинается с каменного века? А «Книга Велеса»? Мы же совершенно не знаем своей истории, да и знать её не хотим, так как нам важнее знать подробности личной жизни светских львов и львиц, а не свою историю, которая к тому же настолько переврана и перекроена на усмотрение очередной правящей элиты, что теперь уж трудно и, может быть, даже невозможно отделить зёрна от плевел. Но, несмотря на всё это, Россия всё равно кажется мне очень молодой, даже юной максималисткой. Ведь откуда у нас такая живучесть? От молодости нашей нации. Вот представь себе, если к нам какой-нибудь европеец приедет жить вот в этом нашем аду, где никто никого не уважает, где жизнь человеческая даже в полкопейки не ценится. Он же в первый день ноги протянет.

– Но ведь мы были великой нацией! Я вот читал, что славяне даже участвовали в строительстве Рима!

– Все нации по-своему выдающиеся. Но ведь нация не сама по себе гениальна, а создают эту гениальность отдельные люди: у каждого народа и подлецов с мерзавцами и гениев предостаточно. Ведь русская нация в прошлом совершила много славных дел, и именно в прошлом она является великой. А что может быть великого и славного у нас сейчас, когда мужики спиваются с ранней юности, работать не могут, а бабы предлагают себя иностранцам за любую цену и в любом качестве? Какое величие может быть у такой нации, какое будущее её ждёт? И гадать не надо.

– Это потому, что существует мировой заговор против нас, – несмело предположил Иван Ильич.

– Это потому, что человеку свойственно винить в своих бедах и неудачах кого угодно, но только не себя, потому что легче всего сложить с себя ответственность за свою жизнь на чужие плечи. Самая удобная позиция: кого-то обвинить, а я сам такой хороший и правильный, что даже удивительно, почему вокруг меня все настолько плохие и неправильные. Вот, что образованного и самодостаточного человека отличает от неразвитого дикаря? То, что он способен отвечать за свою жизнь, за свои поступки, а дикарь не понимает ничего из того, что его окружает – почему молния сверкает, почему гром гремит, – боится всего и во всём видит угрозу для себя. Это ж мы только сами себя считаем цивилизованными и образованными, а на самом деле недалеко ушли от первобытного человека по степени внушаемости, недоверию к окружающим и патологической боязни всего непонятного нам и непохожего на нас. Сколько бы мы университетов не закончили, а на мир смотрим так же, как герой Савелия Крамарова из «Неуловимых мстителей», который при виде всего незнакомого и непонятного кричит «Нечистая, чур меня, чур!». Сами себя окружаем несметным количеством страхов. Люди всегда кого-то или чего-то боятся и ненавидят: женщин, мужчин, молодёжь, стариков, чёрных кошек, белых ворон, числа «13», евреев, арабов, блондинок, цыганок, лета, зимы, жизни, смерти, богатства, бедности, комет на небе, начальства, подчинённых, чужого наречия, воды, высоты и так далее – всего и не перечислишь. Современные психологи насчитали свыше пятисот различных фобий человека. Учёные связывают человеческие страхи и тревожные состояния с несовершенством вестибулярного аппарата и мозжечка и даже с генетическими мутациями, а Стендаль утверждал, что «источник страха кроется не в опасности, а в нас самих». Мы всегда боимся тех и того, кто или что на нас не похожи, невольно наделяем их враждебностью к нам, и в то же время завоем от тоски, если все и вся вокруг станут похожими на нас. Такова уж человеческая природа. Ведь охота на ведьм никогда не заканчивается после уничтожения последней ведьмы, потому что страх и ненависть перекидываются на другие объекты. Все революции, расправившись со своими врагами, со временем начинают пожирать своих же героев: Робеспьер активно участвовал в революции, а она его затем отправила на гильотину, а у нас был тридцать седьмой год, когда были уничтожены почти все преданные делу Партии большевики. Гитлер вот начал с преследования евреев, потом перекинулся на славян, а потом и вовсе все народы объявил вне закона, потому и потерпел поражение. Такие господа в конце концов начинают на своё отражение набрасываться с кулаками. А, вообще, вот послушай, что учёные открыли, – Иван Васильевич взял газету со столика и принялся читать вслух. – Где же это?.. А, вот: «Европеоидная раса появилась в результате мутации ДНК чернокожих людей десятки тысяч лет назад. Таким образом, все люди Земли на генном уровне идентичны на 99,9 процента. Это доказывает, что расы нельзя считать биологической разновидностью». Хотя какой уж тут у нас расизм, если мы даже внутри одной нации друг друга терпеть не можем? Но если все расы родственны друг другу, то про нации и говорить нечего.

– Как же это – нечего? А что же тогда такое нация? – загорячился Иван Ильич.

– Культура, – очень просто ответил его собеседник. – Да, культура и традиции. И чем больше культур человек знает, тем он богаче. Если отнять это у нации, то она автоматически прекращает своё существование. Это зебру отличает от лошади то, что она полосатая, а человек, даже самый примитивный, обладает какой-никакой культурой, хотя некоторые сейчас по своему уровню развития скатились даже ниже животного мира и очень гордятся этим. Вот Александр Македонский не только гениальным полководцем был, но ещё и талантливым политиком и даже, как сейчас бы сказали, психологом: если он какое-нибудь государство завоёвывал и присоединял к своей империи, то, прежде всего, распространял там греческую культуру и язык, так что население со временем переставало сопротивляться его власти. В истории человечества немало таких народов, которые никто не истреблял физически, но которые, тем не менее, прекратили своё существование. Ты представь себе русских по факту рождения людей, которые говорят на какой-то смеси искорёженных английских слов и тюремного жаргона, которых зовут не Михаилами и Алексеями, а Майклами и Алексами – представь себе только: какой-нибудь Степан Козлов скоро будет зваться Стив Козлофф, – которые ничего не знают о своих исконных традициях, обычаях, праздниках, но зато знают Рэмбо, Терминатора, черепашек-ниндзя и отмечают праздник Хэллоуин. Нет, само по себе это не плохо, что люди хоть что-то да знают, но своего-то ничего нет. Точнее, своя культура есть, но она совершенно не востребована. Она забыта! Нам интересна чужая культура, а своя – безразлична. И мы такие в мире одни. Те, кому плевать на свою культуру, как правило, плевать и на чужую. А мы на западных идолов чуть ли не молимся, а о себе ничего не знаем. Не ведаем, в честь кого улица названа, на которой мы всю жизнь живём. Американец, которому дела нет до того, что происходило на его земле сто лет тому назад, так же безразличен и к европейской истории, и к азиатской, и к любой другой. У нас дело хуже: мы горячо стремимся напялить на себя чужую культуру, а свою при этом неприкрыто презираем и даже считаем какой-то чуть ли не полноценной. Продвинутым у нас кого называют? Того, кто последний фильм Тарантины видел. Того, кто все труды Ключевского или Соловьёва прочёл, у нас никогда продвинутым не назовут, а как раз совсем наоборот посчитают отсталым. Говорят, что тот, кто сам себя считает неполноценным и при этом преклоняется перед другими, невольно притягивает к себе насилие. Потому что это поведение жертвы или, как ещё сейчас стало модно говорить, несамодостаточного человека. Ему не достаёт самоуважения, он всё время виновато ищет его во вне. Но, как и положено жертве, находит там не уважение, а только насилие. Вот собаки, например, не на каждого человека и нападают, а только на такого, кто испытывает к ним агрессию или страх, которые они определяют не столько по его поведению, сколько по его запаху. Притворяйся, не притворяйся – всё равно почует. Собака воспринимает такого человека как жертву. Говорят, что Гитлер не случайно именно на славян так обрушился: славяне любят быть жертвами. Он же не попёр на арабов, например, которые тоже в его арийскую доктрину не вписывались. Потому что каждый араб знает свой род до шестого колена и гордится своей семьёй, своими предками, корнями. Просто физически нет аппетита на такого человека нападать, настолько он самодостаточен, горд и устойчив. В нём совершенно нет даже отдалённых флюидов жертвы, нелюбви к себе, заискивания перед другими народами. У нас же весь героизм строится на жертве: кто большую нужду претерпел, кто больше своей крови пролил в чужих разборках, тот и герой. Философия эта постоянно подогревается официальными идеологами, поэтому у нас жертвенностью гордятся. У нас женщины так и говорят: «Я ему все свои лучшие годы пожертвовала». Мужики орут: «Я этой стерве всё отдал» или «Я на этой чёртовой работе всю кровь испортил за столько-то лет». То есть люди приносят жертву, которой от них, если разобраться, никто и не требовал, настойчиво ждут, когда эту их жертву заметят и оценят, так и не дожидаются этой оценки, поэтому звучит вопль о жертве и за этим следует полное разочарование в жизни и человечестве. Мы и хотим научиться любить себя, и не знаем как это надо делать. Любить себя – это то ещё искусство. Это не тупое бахвальство «Я – супер! Моя страна – бест, а остальное всё – отстой!». Это мудрое знание и понимание себя, своей истории, культуры, своей страны, народа. А мы то плевать хотим на свою историю и культуру, то в древних славян рядимся и уходим в леса, бежим от реальности. А это вовсе не обязательно, потому что всё это тоже от несамодостаточности. То есть в нашем понимании невозможно быть современным, продвинутым, но при этом читать русских классиков и слушать Зыкину. В нашем понимании или надо совсем от мира уходить, чтобы русским стать, или в миру жить, но быть такой глупой пародией на кукол Барби, заискивающей жалкой жертвой чужих культур.

– Но ведь у нас всегда такая катавасия была, – пожал плечами Иван Ильич. – В восемнадцатом веке у нас была мода на всё немецкое, в девятнадцатом – на всё французское.

– Правильно! – обрадовался чего-то Иван Васильевич. – А ты слышал о таких случаях, когда в годы войны с Наполеоном русские солдаты убивали по ошибке русских же офицеров, дворян, потому что те по-французски говорили лучше, чем на родном языке? Солдаты, простые мужики из крестьян, ночью сидят где-нибудь в засаде, и вдруг видят в темноте всадников, которые между собой лопочут на картавом французском. Пах, пах – убили всадников, пригляделись, а это – свои! И таких случаев немало было, потому что дворянство наше на иностранных языках шпарило лучше, чем на своём родном, поэтому даже между собой в обычном разговоре они общались на французском или немецком. А вот ведь не один американец, или немец, или там ещё кто не додумается копировать наши традиции, и я за это их очень уважаю. Ни один китаец или татарин не стыдится своего родного фольклора, а мы из своего народного творчества только матерные частушки любим, и наша нынешняя эстрада на плохом английском перепевает чужие песни, но это считается признаком продвинутости, а свои родные песни – признаком отсталости. У нас же есть своя хорошая поэзия. Она уже создана, только руку протяни и возьми это всё себе, сочиняй песни на эти стихи, а то ведь у наших современных песен такие тексты, как будто их иностранец переводил с чужого языка. Обязательно надо изучать и уважать традиции и языки других народов! Обязательно! Но сначала-то надо научиться знать и уважать самих себя. А то мы и про себя ничего знать не хотим, и другие народы то грязью поливаем, то копируем их. Чего вот наши мальчики-националисты ходят да кричат что-то вроде «хайль, Гитлер!»? Если они хотят спасти русскую нацию, то надо культуру свою осваивать, а не изображать из себя гестаповцев образца «Семнадцать мгновений весны». Это смешно, как любое действие ряженых. Нельзя в реторте или колбе вырастить идеальную нацию или расу, как это собирались сделать дипломированные агрономы Гиммлер и Дарре. Я вот читал в газете одной итоги социологического опроса нашей молодёжи, так из сотни опрошенных никто не смог сказать, кто такой Василий Шукшин, зато все ответили, как зовут и первого, и второго мужа певицы Мадонны и какой сексуальной ориентации придерживается Элтон Джон. Вот, пожалуйста, цитата из нашей же газеты: «На Дворцовой площади происходят важнейшие события в истории нашей страны: концерты Пола Маккартни, Scorpions и Мадонны». Ну, и кто мы после этого? Русские? Сильно сомневаюсь. Мы, скорее, ряженные. Нам сэру Полу и противопоставить-то нечего. Что у нас есть? Отличившиеся своими бурными похождениями звёзды эстрады, которые теперь на старости лет стали называть себя не иначе, как казачка Надя или сибирячка Маша. Горласто поют то, что не имеет никакого отношения ни к казачеству, ни к Сибири, трясут цветастыми юбками, словно это иностранные модельеры их на свой бродвейский манер попытались в матрёшку обрядить, или вовсе без юбки на сцену выходят. Одно слово: ряженые.

– Так это оттого, что враги русского народа отвадили нас от нашей культуры! – воскликнул Иван Ильич.

– Да кто отвадил-то, кто? Наша культура, она что: за семью замками спрятана? Ты зайди в книжный магазин: там что, у полок с русской классикой толпа народа стоит, и расхватывает книги Пушкина, Толстого, Достоевского? Да ни одной живой души ты там не увидишь, разве что какую-нибудь студенточку, которой надо реферат писать по заданной теме. Основная-то масса народа нашего толпится у лотков с «Плейбоем» да прочей дребеденью. У нас же сейчас могут человека засмеять, если увидят его с книгой Тургенева, и сочтут продвинутым, если он читает литературу, больше похожую на сценарии к фильмам про то, как вор у вора дубинку украл, или вообще никогда книг в руках не держал. А в Русский музей зайди или, скажем, в Музей истории и религии. Там вообще пустые залы: только иностранцы да экскурсии со школьниками нашими, которые зевают от скуки. Кто нас к своей культуре не подпускает? У нас что, вход в библиотеки и музеи только по спецпропускам? Нет: заходи – не хочу! Так в том то и дело, что мы сами не хотим. Мы сами не хотим и не умеем быть русскими, а хуже всего то, что даже не находим смелости в этом самим себе признаться, а обвиняем во всём кого-то, кому до нас и дела-то нет никакого. Возьми любого нашего паренька, который живёт всю жизнь в Питере где-нибудь, скажем, на улице Салова. Он так и проживёт на ней всю жизнь, но так никогда и не узнает: почему она так называется; кто там такой этот Салов был и почему его именем улицу назвали; какие названия эта улица имела раньше, изначально. Заметь: информация об этом не является засекреченной, никто ему не мешает и не препятствует её узнать, никто за ноги оттаскивать не станет, если он захочет в энциклопедии или в справочнике прочесть об этом. Ведь он всю жизнь на этой улице живёт! Так не грех бы и узнать. Времени это немного займёт, пару-тройку минут. Но он так и проживёт всю жизнь на улице и в городе, о которых так ничего и не узнает. Зато биографию Майкла Джексона он знает поминутно, жадно следит за любыми изменениями и новыми поступлениями информации, сутками сидит в Интернете. Я не говорю, что не надо Джексоном интересоваться, но это страшно, когда человек знает ВСЁ про чужую жизнь и НИ-ЧЕ-ГО – про свою. И эта безродность у нас в крови – никакая «жидовская пропаганда» тут ни при чём. Тут вообще никакая пропаганда не поможет уже и не навредит. Русские-то мы только по своему химическому составу, так сказать, а культура-то у нас непонятно какая. Мы же сами стыдимся своей русскости, сами себя за это презираем. Ты вот можешь себе представить японца, который стесняется быть японцем, а хочет быть болгарином, например, и всячески из себя этого болгарина изображает? А у нас таких пруд пруди. Ведь у нас не говорят про отсталого человека, невежду, что он – из Парижа или Нью-Йорка. У нас таким говорят: «Ты – валенок Сибирский!» или «Ты что, с Урала?». А ведь Сибирь – это географический центр России, а Урал – граница Европы и Азии. Москва ведь только до XVI века была центром русских земель, а потом сердцевина России сместилась далеко на восток. И вот мы очень гордимся, когда у нас на одежде, или хоть на трусах где-нибудь пришпандорено «маде ин Франсе» или что-нибудь в этом роде, но ни в коем случае не «пошито в Иваново». А каково другим народам нас уважать, ежели мы сами себя стыдимся, но при этом яростно требуем, чтобы нами все восхищались? А?

Иван Ильич не знал, что ответить. Ему невольно вспомнилось недавнее посещение книжного магазина, где он проходил мимо большого и совершенно пустого зала, над входом в который был указатель «Русская классическая литература». А другой Иван продолжал:

– Всё от самих людей зависит, и никогда не верь, если люди хнычут, что вот-де у них отняли историю и корни. Нельзя у человека такие вещи «отнять», если он сам к ним не равнодушен. Вот, одно время говорили, что США представляет собой глобальное смешение народов и рас, и смешение это уничтожит память людей о корнях, о происхождении. Граждане такой страны превратятся в биороботов без национальности и самобытности. Но проходят века, а каждый американец помнит свои корни. Нам этого почти не понять! Ведь именно об американцах можно прочитать: «Сильвестр Сталлоне, американский актёр, режиссёр и продюсер итальянского происхождения», «Джульет Льюис, американская актриса валлийского происхождения». Не абы какого, не просто британского или даже английского, а именно валлийского! Это как раз ихний Майкл Дуглас знает, что настоящее имя его отца Иссур Данилович Демский, что он сам – внук еврейских эмигрантов из России. А у нас каждый ли может внятно про себя сказать, чьим он внуком является? Вон Ди Каприо, мальчонка молоденький, представитель «поколения Икс», у которого якобы нет ничего святого – и то знает всё про своих предков до четвёртого колена. А у нас сколько его ровесников, которые даже не знают своих братьев, сестёр, да и знать не хотят. У них как бы в порядке вещей всё это знать, а у нас в порядке вещей знать… на ком в третий раз женился нападающий из знаменитого европейского футбольного клуба и от кого беременна популярная фотомодель. И ничего не знать о себе. Получается, что это не они биороботы, а мы. Мы просто биологически от кого-то рождены, как-то выросли – и всё. А американцы и спустя два века помнят, что фамилия у кого-то из них от прадеда-немца, и даже что она означает, а по линии бабки матери имеются ирландские корни. А у кого-то имеется индейская кровь в жилах, и не абы откуда, а по линии матери отца! Они так досконально всё это помнят, хотя принято считать, что есть просто американская нация. А что мы помним о себе? Мы вообще кого видели из своих «корней», о чём с ними говорили, интересовались ли, кто мы и откуда? Говорили ли они с нами и о чём, или только орали: «Ах, Прасковья, твой унучек-то опять некормленой!». Есть такие русские бабки: ребёнок только рот открыл что-то спросить, а его бабка, которая три вида голода пережила: после Гражданской войны, в Великую Отечественную и послевоенную, – тут же норовит туда хоть какой кусок еды, хоть даже не еды, а чего придётся, засунуть, заткнуть: «Мы-то наголодались, так вот хоть унучеки теперь поедят досыта! Вот как жизнь-то наладилась, властям нашим спасибо. А то мы-то так голодали, так страдали». То есть «унучек» только и запомнил из разговоров с ними, что они «голодали и страдали», за что «властям нашим спасибо». Поколения у нас не общаются. Поколения у нас только друг друга обвиняют, что у кого жратвы больше было, а у кого-то – меньше; что старшие зачем-то лютую нужду терпели, а младшие уже в таких лишениях жить не согласны.

– Но ведь многие люди говорят, что у нас сейчас особенно много врагов развелось, – неуверенно сказал Иван Ильич. – Я тут недавно в автобусе ехал, так там такие разговоры, что прямо аж страшно становится.

– Это оттого, что в любом человеке присутствует ненависть, но когда человеку хорошо, то она не даёт о себе знать. Но дело-то всё в том, что сейчас очень многим людям плохо – они вынуждены много работать и ничего при этом не зарабатывать, они потеряли всё, что у них было. Но что самое главное: никто не понимает, во имя чего всё это приходится терпеть. Ведь в нашей стране простые люди никогда хорошо не жили – такая уж у нас национальная традиция. У нас людей хлебом не корми, дай пострадать за что-нибудь. У нас даже песни о любви называют «страданиями». Это всё оттого, что на Руси всегда был силён культ разных страстотерпцев и великомучеников. Ведь всё величие власти в нашей стране всегда держалось и держится на нужде и страдании народа, на его беспрерывной жертве. Взять хотя бы Великую Отечественную: народ все силы свои отдал для Победы, а правительство предателей видело в каждом и бывших в немецком плену своих же солдат в советские концлагеря отправляло. Но разница в том, что люди тогда понимали, во имя какой цели они терпят такие лишения и унижения, а сейчас – нет. Всё, что люди сейчас потеряли, досталось небольшой кучке каких-то изощрённых проходимцев, которые твои же поношенные ботинки у тебя отнимут и тебе же их втридорога продадут. И вот такие прохвосты сейчас правят бал в нашей стране. А людям всё это ненавистно и омерзительно. Боль за всё это распаляется нынешними крикунами всех мастей, и находятся среди них талантливейшие манипуляторы-параноики с мизантропическими наклонностями в силу тех или иных причин, которые эти стихийные настроения обманутых людей, их ненависть быстро направляют в нужное для себя русло. Как говорит наш Сергей Николаевич, тэрциус гауденс, что значит «третий радующийся». Всегда есть какое-то третье лицо, которое извлекает пользу из борьбы двух противников. Это очень простой механизм, который никогда не даёт сбоев. Гениальный кукловод Гитлер в своей «Майн кампф» очень хорошо описал его, а потом очень успешно применил на практике, что вызвало ужасные последствия, и вся просвещённая Европа не смогла противостоять этому простому ефрейтору, который так и не получил образования. Вот как Бисмарк говорил: «Преступное само по себе начинание – это стремиться толкнуть на войну две великие нации, которые питают серьёзное желание жить в мире, которые не имеют никаких существенных интересов, разделяющих их». Если стравить между собой несколько народов, то они очень скоро уничтожат друг друга, и на любого, кто считает себя самым светлоглазым и белобрысым, всегда сыщется кто-то в большей степени белобрысый и упрекнёт «истинного арийца» этим убийственным фактом – кстати, ни один из вождей Третьего рейха не подходил под параметры и стандарты «арийской породы», а Гебельса и Гиммлера соратники по партии и вовсе за глаза называли обезьянкой и землеройкой, потому что они на них были похожи, а не на мифическую расу арийцев… Так вот натравят людей друг на друга, а манипулятор-мизантроп при этом будет потирать руки и приговаривать: «Меньше народу – больше кислороду». Вот поэтому один немецкий сатирик семнадцатого века говорил, что настанет время, когда на национальную гордость будут смотреть так же, как на себялюбие и тщеславие, а на войну – как на обычную бойню, а Че Гевара утверждал, что национальности – это всего лишь предрассудки, удобные для эксплуататоров. Неужели ты сам не замечаешь, как часто людей провоцируют ненавидеть другую нацию, чтобы эти люди с большей охотой и энтузиазмом пошли на неё с вилами?

– А почему именно с вилами?

– Так кроме вил у нас не осталось ничего: всё ж разворовано.

Два Ивана рассмеялись.

– А вообще-то, национализм всегда возникает там, где унижено коренное население. А многие русские сейчас унижены донельзя нищетой и беззаконием, но надо помнить, что националистический угар так же опасен, как и идея объединения всех народов. Что же касается имён, – продолжал Иван Васильевич, – так многие из них пришли к нам с Православием. Принял бы князь Владимир «Красно Солнышко» в десятом веке магометанскую веру, и были бы у нас сейчас имена арабские.

– Но как же так, – не сдавался Иван Ильич. – Ведь даже иностранцы называют нас иванами!

– Да это имя у всех народов есть: у англичан – Джон, у французов – Жан, у немцев – Иоганн или Ганс, у шведов – Ханс, у итальянцев – Джованни, у испанцев – Хуан и так далее. Вот, например, немцев иногда гансами называют, как и нас иванами. А вспомни Жакерию, крестьянское восстание во Франции четырнадцатого века. Как там крестьян называли? Жаками: Жак-простак. А Жак – это наш Яков, Яша, также имя еврейского происхождения. А простые слова? Ты что же думаешь, что в нашем языке все слова исконно русские? Вот, например, «сарафан» – это одежда такая была у русских женщин. Так вот, одежда – русская, а слово – персидское. Из того же персидского пришло к нам слово «сарай». Слово «деньги» нам от татаро-монгольского ига досталось. Вообще, есть такое грамматическое правило: исконно русские слова никогда не начинаются на букву «а». Навскидку можно вспомнить несколько «наших» слов на эту букву – арбуз, анализ, акула, абажур, армяк – и это всё слова иностранного происхождения. Вот назови мне какое-нибудь слово, которое ты считаешь русским.

– Ну, например, – Иван Ильич огляделся вокруг, – например, кровать.

– А вот и нет! Это слово греческого происхождения.

– А если сказать «койка»? – входил в азарт Иван Ильич.

– Заимствование из голландского в Петровскую эпоху.

– Пижама, – называл Иван Ильич предметы, которые попадали в его поле зрения.

– Из английского.

– Халат.

– Из арабского.

– Га зе та.

– Из итальянского.

– Уф! – Иван Ильич перевёл дух. – И откуда Вы всё это знаете?

– Я здесь много книг прочитал: у Шмульзона при кабинете библиотека хорошая есть. А так я был школьным учителем истории. Уже пять лет, как на пенсии. Да-а, – задумался Иван Васильевич о чём-то своём, – вот чужих детей учил-учил, а своих проглядел…

– И что же мне теперь делать? – приходил в себя Иван Ильич.

– Побольше своей головой думать. А то мы привыкли, что нас всё время кто-то направляет, как пастух стадо. Здравого смысла нам всем катастрофически не хватает, и его не купишь ни за какие деньги.

– Расскажите ещё что-нибудь, – попросил Иван Ильич, – а то всё равно делать нечего, а Вы так интересно рассказываете. Ну, а какие же слова в нашем языке исконно русские?

– Да вот, хотя бы «окно» от слова «око», то есть глаз, глаза дома, – охотно продолжал говорить Иван Васильевич. – Или же вот, к примеру, «подушка» – подложить под ушко. «Рубль» – вообще, стопроцентно исконное русское слово… Правда, сейчас в цене больше доллар. За доллар сейчас могут и отца родного порешить…

Иван Васильевич не закончил свою мысль, потому что вошёл Сергей Николаевич Шмульзон.

– Иван Васильевич, не поможете санитарам машину с бельём разгрузить? – спросил он вежливо.

– Отчего же не помочь, – вскочил с готовностью Иван Васильевич. – У чёрного входа?

– Да, рядом с кухней. Идите, а мы пока с Иваном Ильичом побеседуем, – Шмульзон вошёл и сел на стул, а у дверей остался стоять один из давешних дюжих санитаров.

– Не надо мне больше уколов делать, – сжался Иван Ильич. – Меня от них мутит, и тело всё как ватное.

– Это бывает, бывает, – как бы раздумывая о чём-то своём, но пристально глядя на Ивана Ильича, сказал Сергей Николаевич.

– Мне нужна Ваша помощь, – неуверенно произнёс Иван Ильич. – Вы можете сказать мне, что с моей женой? Она… она ж-ж-ж ива?

– Жива и здорова, хотя Вы очень сильно напугали её своей выходкой, – с некоторой укоризной произнёс врач.

– Жива! – Иван Ильич вскочил и бросился к Шмульзону, чтоб поблагодарить его за благую весть, но санитар сделал ему предупреждающий жест, и он опять послушно сел на свою кровать.

– Вот видите, какая у Вас реакция прекрасная, а говорите, что тело как ватное, – устало проговорил Сергей Николаевич и потёр глаза под очками. – Приходила Ваша жена сегодня, видеть Вас хотела, но Вы спали… и потом, если Вы будете и дальше себя так вести…

– Я не буду, доктор, честное слово!..

– Тут дело не в Вашей честности, а в том, что у Вас, скажем так, небольшое психическое расстройство, и в каких-то ситуациях – я пытаюсь понять, в каких именно – Вы не можете контролировать своё поведение.

– Я просто устал немного: весенний авитаминоз и всё такое… Нервы ни к чёрту, – заплакал Иван Ильич.

– Ну, не надо воспринимать Ваше пребывание здесь, как непоправимую трагедию, – Шмульзон подошёл к Ивану Ильичу и положил ему руку на плечо, отчего тот слегка вздрогнул. – У человека две субстанции – конечно, их значительно больше, но мы пока поговорим о двух из них – физическая и психическая, – Сергей Николаевич начал расхаживать по палате. – И та, и другая иногда болеют, но современный человек больше озабочен состоянием своего физического тела, нежели здоровьем своей психики, здоровьем души, а она, тем не менее, тоже требует к себе внимания и иногда даёт сбои в работе, если на неё совсем наплевать. Конечно, и физика, и психика взаимосвязаны меж собой, и очень часто болезнь души влечёт за собой болезнь тела, так же, как и болезнь тела влечёт за собой болезнь души, но бывает, что человек находится в разладе с самим собой и со своей душой, а это гораздо хуже. Он как бы спорит, воюет с самим собой, сам себя разрушает… Ладно, не буду Вас очень утомлять, – прервал свою лекцию Шмульзон. – Я хочу, чтобы Вы сегодня побывали на прогулке: погода прекрасная, а Вы уже два дня без свежего воздуха. И ещё. Тут Ваша жена записку Вам оставила. Вот, возьмите.

Иван Ильич развернул небольшой листок из школьной тетради в клеточку, на котором сбивчивым почерком было написано: «Мы с Гаврюшей по тебе скучаем. Поправляйся скорее. Детям ничего не сказала. Аня». Иван Ильич приложил записку к губам и так просидел некоторое время с закрытыми глазами. Сергей Николаевич вышел и больше не докучал ему.

* * *

На прогулке Иван Ильич с удивлением заметил, что уже наступила настоящая весна, даже можно сказать, весна, переходящая в лето. Около больницы находился чудесный парк, который весь был окутан лёгкой жизнерадостной дымкой из свежей листвы, глядя на которую ужасно хотелось жить дальше. Сквозь эту светло-салатную зелень виднелось синее-пресинее небо, которое давно не показывалось из-за дождевых и снеговых туч. Работники больницы высаживали какие-то незатейливые морозоустойчивые цветы на небольших клумбах, но для Ивана Ильича сейчас это были самые прекрасные цветы на свете. Он даже вызвался помочь санитаркам и быстренько вскопал землю на клумбах. Его примеру последовали ещё несколько пациентов и с детским восторгом сделали рабатку из цветов разной высоты под окнами главного корпуса.

Иван Ильич сидел довольный и счастливый на скамейке под большим, раскидистым, ещё не до конца распустившим свою листву деревом и жадно вдыхал этот запах сырой земли, свежей травы и смолистой листвы. Он снова и снова перечитывал письмо Анны Михайловны и целовал каждую строчку в нём.

Весь мир представлялся ему сейчас прекрасным садом, а народы – цветами, которые так непохожи друг на друга, но от этого сад ещё прекрасней. Ведь как красиво, когда на одной клумбе цветут тюльпаны и крокусы, мальвы и гвоздики, астры и хризантемы, гладиолусы и лилии, и никому не придет в голову беспощадно уничтожить все цветы, кроме одного какого-то вида, чтобы затем вытоптать и его.

«Как хорошо жить!» – думал Иван Ильич.

«Тоже мне, лирик, блин», – слабым голосом проворчал старый знакомый.

«Это ты, Анти-Иван?» – обрадовался ему Иван Ильич.

«А кто же ещё?! Ой, пло-охо мне! Что за гадость тебе кололи? Я как варёный», – стонала подбитая медикаментозным вмешательством Антиблагодать.

«Я попросил доктора, чтобы мне больше не делали уколов», – заверил его Иван Ильич.

«Вот это правильно, хотя и унизительно просить этого Шмульзона, – стали пробиваться нахальные нотки в голосе Анти-Ивана. – Ты требовать должен, а не просить!»

«Да помолчи ты! Смотри, какая красотища вокруг! Птицы как поют!»

«Ох ты, Осподя, птиц слушать начал! Я смотрю, тебя тут обработали по полной программе».

«Да никто меня не обрабатывал. Я столько интересного узнал, столько передумал!..»

«Знаю я, что ты тут передумал! Эх, Иван, тебе такую миссию доверили, а ты при первом испытании сдался: «Да я больше не бу-уду, честное пионе-ерское, простите меня». Тьфу! Русскую литературу надо читать, чужую культуру уважать, да? Завтра в твой дом придут черножопые с ножами, а ты на диванчике будешь сидеть, книжечки читать и скажешь им, что очень их уважаешь. Ой-ё!.. Кому доверили спасение нации?! Ныл, как баба – я чуть за тебя со стыда не умер. Позор, да и только!» – жёстко критиковал Анти-Иван. Голос его становился всё громче и увереннее.

«Да ты не понял ничего! Я поговорил с таким интересным человеком…»

«Да где уж мне уж понять уж! Тебе этого человека жиды специально подсадили, чтоб он тебе мозги пудрил, и сам он – махровый жид. А ты уши и развесил, как дурак!»

«Но он же всё правильно сказал, – заступился Иван Ильич за своего соседа по палате. – И, вообще, учёные открыли, что все люди – братья…»

«Да учёные-то твои кто? Одни жиды! Ты хоть одного русского учёного видел?»

«А Менделеев?»

«Да жид самый настоящий!»

«А как же Иван Павлов?»

«Да всё туда же!»

«Ну, а Ломоносов, в конце концов?!»

«Ну, всё! Пиши пропало! Ему доверили такую миссию…»

«Да иди ты со своей миссией… в жопу! – неожиданно для себя послал Анти-Ивана Иван Ильич. – Тебе там самое место, геморрой чёртов! Я из-за твоей миссии чуть всю жизнь свою не разрушил, жену обидел, коллег по работе оскорбил…»

«Тьфу, урод! – зло ругался Анти-Иван. – Это не моя миссия, а НАША! Мы с тобой должны объединиться, тогда мы таких дров наломаем!»

«Я и так уже таких дров наломал, что самому страшно».

«Чего ты там наломал-то? Жену он обидел, нытик, подумаешь – преступление! Да кругом полно тёлок – любая твоей будет, если меня станешь слушаться», – всё громче наседал Анти-Иван.

«Да не нужна мне любая! Что я, мальчик прыщавый, что ли, чтоб о тёлках мечтать? У меня уже внуки в школу пошли, а я какой им пример подам? И потом, что ты так грубо о женщинах отзываешься: какие они тебе тёлки?»

«Ох ты, Осподя, рыцарь хренов! Тьфу! Вот Дур-р-рак-то!!! Вся работа псу под хвост. Ну ты и размазня!»

«Так мы с тобой одно целое, поэтому ты такая же размазня, как и я. А я, действительно, размазня, потому что тебя послу шал».

«Мне просто стыдно с тобой разговаривать», – обиженным тоном сказал Анти-Иван.

«Вот и правильно: лучше помолчи».

Анти-Иван ещё какое-то время ворчал что-то про миссию и тёлок, но всё тише и тише. А в парке пели птицы, и каждая на свой лад.

– Чик-чирик-чик-чик-чик-чирик, – раздавалась трель в ветвях старого клёна, а Иван Ильич слышал: «Вот-и пришёл-ко-нец-зи-ме!»

– Фьюить-фьюить-фьють-фьють-фьюить, – мягко отвечала другая птаха откуда-то со стороны молодых и крепких дубков, а Иван Ильич расшифровывал эту руладу: «Хватит-болеть нам-ну хватит!»

– Сча-ча, сча-ча, сча-ча-ча-ча, – раздавалось над самой его головой, и он повторял: «Сча-стье, сча-стье, сча-стье вок-руг!»

«Ты посмотри, какая красота! Как я мог раньше не замечать этой красоты? Озлобился, ощерился на весь свет, как старый хрыч, а вокруг столько прекрасных людей, столько разных птиц, и каждая поёт на свой лад!» – радовался жизни Иван Ильич.

«Шмальнуть бы по ним из рогатки, чтоб не трещали здесь, не мешали серьёзные вопросы обсуждать про спасение от жидомасонского ига, которое парит над Россией, как чёрный коршун, бу-бу-бу, гу-гу-гу, шу-шу-шу, – Анти-Иван стал бормотать что-то совсем невнятное. – Всех бы к стенке поставить… Долой!!! Ура!!! Даёшь!!! Буль-буль-буль…»

А Иван Ильич продолжал слушать пение птиц, и вдруг он вспомнил, что нечто подобное уже в его жизни было. Правда, это были не птицы, а люди. Это было очень давно, когда Иван Ильич и Анна Михайловна только поженились, и их тогда все называли просто Ваня и Аня. Они тем летом поехали отдыхать на Чёрное море в какой-то дом отдыха, где было полно народу со всего Советского Союза. И там была такая традиция: петь по вечерам. В то время ещё не было такой музыкальной аппаратуры, как сейчас, а люди были те же, то есть хотели песен и радости. Был, правда, один проигрыватель, но комендант берёг его, как зеницу ока, и выдавал его отдыхающим только на субботний вечер. «Имущество казённое поломаете, а мне отвечать», – комментировал он своё поведение.

Но на него никто не обижался, потому что все были молодые и счастливые. И сами очень любили петь. По вечерам. А вечера на Юге тёмные. Начинал петь корпус украинцев – так уж повелось. Потом на их песню отвечал корпус, где жили русские. За русскими начинали петь грузины, потом… Иван Ильич уже не помнил дальнейший порядок, но суть была такая – кто кого перепоёт: то есть, выиграет тот, кто больше своих песен знает. Часто побеждали грузины, но потом выяснилось, что они хитрили и одну и ту же песню пели на разную мелодию, но никто не обижался, потому что была какая-то неистребимая радость у всех, а когда у человека есть радость, его очень сложно обозлить на окружающих. И все видели различие между собой, между разными народами и их культурами, но никто почему-то не испытывал ненависти друг к другу за это. И вот пение птиц напомнило Ивану Ильичу те вечера, и как он радовался тому, что на свете так много разных народов, и что они умеют так дружить, а у народов есть так много разных красивых песен, и они умеют их так красиво петь. И как комендант сидел у своего окна, слушал пение, кушал арбуз и утирал слёзы: «Прям до глубины души проняли вы меня своими песнями, вот прям до самого дна! Ещё».

«Что же мы тогда пели-то? Вот Анечку бы сюда, она бы вспомнила: у неё память хорошая», – думал Иван Ильич.

«Ему миссию такую доверили, а он!..» – неподдельно рыдал Анти-Иван.

«Ты, кстати, не помнишь? Как же эта песня-то начиналась?»

«Я с ренегатами не разговариваю», – ответил Анти-Иван.

«Да без тебя обойдусь… Над полями да над чистыми месяц птицею летит… А как же дальше там было?»

«И серебряными искрами поле ровное блестит! – протараторил Анти-Иван. – Неужели так трудно вспомнить?!»

«Точно! Ты смотри, вспомнил, молодец!» – обрадовался Иван Ильич.

«Не подлизывайся».

«А дальше как?»

«А вот не скажу! Знаю, а не скажу. Свою память надо иметь, а то привык на мне выезжать», – справедливо заметил Анти-Иван.

«Когда это я на тебе выезжал?»

«А кто тебе всегда на экзаменах и зачётах подсказывал, когда ты вместо того, чтобы закон Био-Савара-Лапласа штудировать или формулу Рэлея-Джинса выводить, с Анной Михайловной в кино ходил, а потом всю ночь гулял с ней по набережной и белыми ночами любовался?»

«Так это ты был? Умница! Спасибо тебе».

«Пожалуйста», – всё ещё обижался Анти-Иван.

«Как давно это было, даже не верится, что было… Ну, дружней, звончей, бубенчики, заливные голоса… Вот хоть убей, а не помню дальше!»

«Эх ты, удаль молодецкая, эх ты девичья краса! В последний раз подсказываю, неуч», – заявил Анти-Иван.

«Да ладно тебе, не бухти. А помнишь ту украинскую песню, которую всегда следом пели, когда все уже выдыхались?»

«Реве та стогне Днипр широкий, сердитий витер завива…»

* * *

Шмульзон Сергей Николаевич сидел на подоконнике открытого окна и курил. Вошёл санитар.

– Сергей Николаевич, там этот больной, ну который вчера тут буянил, песни поёт. И даже не по-русски.

– Ну и что?

– Так, может, это – укольчик?

Из парка раздавалось довольно-таки умелое пение в исполнении Ивана Ильича. Казалось, что подпевал ещё кто-то, а может это просто ветер так разносил звук по округе:

Додолу верби гне високи,

Горами хвилю пидийма.

И потом ещё:

Чёрный ворон, чёрный ворон,

Что ты вьёшься надо мной?

Ты добычи не дождёшься,

Чёрный ворон, я не твой!

Иван Ильич так распелся, что заглушил пение птиц, которые сначала озадаченно замолчали, а потом начали подпевать ему в качестве музыкального сопровождения, а какая-то птичка в конце каждого куплета исполняла очень красивую аранжировку.

Одну песню вредный Анти-Иван отказался ему подсказать, поэтому Иван Ильич её основательно переврал, хотя когда-то помнил точнее:

Сакварис сафлавс ведзебди,

Вер внакхе дакаргулико.

Долго я томился и страдал.

Где же ты, моя Сулико?

– «Сада кхар, кхемо Сулико», – подпевал Шмульзон. Он помнил эту песню ещё с того времени, когда был пионером.

– Так что, Сергей Николаевич, может, укольчик ему, а? – переминался с ноги на ногу санитар.

– Не надо. Пусть поёт. Раз поёт, значит хорошо ему и без наших укольчиков, – сказал психиатр, выпустив длинную струю дыма. – И вообще, как тут не петь? Ты посмотри, какая красота вокруг. Истинная благодать!..

Горская Н. В.

Примечания

1

Что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет. (Шекспир, «Ромео и Джульетта», акт 2, сцена II, пер. Б. Пастернака)

Content

Наталья Горская
Благодать

Примечания