Уткин Анатолий Иванович

Подъем и падение Запада

Анатолий Иванович Уткин

Подъем и падение Запада

Аннотация

Пять столетий Запад владел земными просторами — недрами, промышленным производством, торговлей, военным контролем. Но в конце XX века контроль западных стран над мировым развитием ослаб, и на наших глазах сузилась сфера западного доминирования. Привычное преобладание Запада начало уступать место новым центрам мирового развития.

Мы являемся свидетелями коренного поворота центра мирового развития и могущества из Северной Атлантики в Восточную Евразию — немыслимого еще несколько лет назад и неотвратимого сегодня.

Профессор А. И. Уткин является директором Центра международных исследований ИСКРАН (Москва), работал в исследовательских и университетских центрах Запада и Востока, в Нью — Йорке, Париже, Стамбуле, Шанхае, он автор 46 монографий, многие из которых переведены на иностранные языки.

ВВЕДЕНИЕ

Если бы французам не удалось остановить арабскую конницу при Пуатье в 732 г., в Оксфорде ныне занимались бы интерпретацией Корана, а ученые доказывали бы правоту Магомета.

Эдвард Гиббон Упадок и падение Римской империи

Запад, понимаемый как Западная Европа, отнюдь не всегда был «центром мира». Монголы в XIII в. не пошли дальше долины Дуная, не видя особого смысла в завоевании пустынного и бедного северо–западного мыса Евразии. Более того, большую часть мировой истории именно Восток делился с Западом своей энергией, богатством и идеями, а не наоборот. Когда Генрих–мореплаватель рассматривал морские карты своих капитанов, Запад скромно стоял в одном ряду с Оттоманской империей, Самаркандом, Китаем и Индией. Но далее мировая история произвела удивительный поворот — она выдвинула Запад в качестве лидера мирового прогресса.

В XV в. возникает явление; ставшее лейтмотивом мирового развития, — революционный подъем и глобальная экспансия Запада. Через полвека после первого трансатлантического похода Христофора Колумба Запад овладел мировой торговлей, захватил контроль над четырьмя океанами, ушел вперед в науке и военном деле. С тех пор Запад укреплял свои позиции, вводя под свой контроль страны и континенты.

Уже пять столетий над всем прочим в мире доминирует одна подлинно важная революция — ускоренный прогресс Запада.

Запад, пять веков возглавлявший интеллектуальное и техническое движение человечества, едва ли нуждается в комплиментах со стороны. И все же мы приведем оценку «почти противника» Запада — русского философа и политолога К. Леонтьева: «Здание европейской культуры гораздо обширнее и богаче всех предыдущих цивилизаций. В жизни европейской было больше разнообразия, больше лиризма, больше сознательности, больше разума и больше страсти, чем в жизни других, прежде погибших исторических миров. Количество первоклассных архитектурных памятников, знаменитых людей, священников, монахов, воинов, правителей, художников, поэтов было больше, войны громаднее, философия глубже, богаче, религия беспримерно пламеннее (например, эллино–римская), аристократия резче римской, монархия в отдельных государствах определеннее (наследственнее) римской; вообще принципы, которые легли в основание европейской государственности, были гораздо многосложнее древних»)[1].

Жертвы Запада, среди них гордые участники мировой истории — Россия, Китай, Индия и множество других, чрезвычайно отличных друг от друга, стремились сократить дистанцию, отделяющую их от Запада. Языки, религии, установления могут быть различными, но направленность усилий одна — сто семьдесят стран Земли прилагают отчаянные усилия, чтобы избежать зависимого от Запада состояния, войти в круг презираемого, составляющего предмет восхищения и зависти, раболепия и ненависти Запада. К XXI в. политическая карта мира обрела характерную монохромность — целые континенты оказались в колониальной орбите небольшого числа западных стран. В результате двух мировых войн (трагедия внутреннего раскола Запада) на политическую карту мира вернулось прежнее многоцветие, но не вернулось участие большинства человечества в технологических, научных революциях, которые определяют настоящее и будущее.

Пятьсот лет продолжалось это восхождение, при котором никто в других частях Земли не смог воспроизвести подобную сознательную и целенаправленную энергию. Попавшие в тень народы и царства пытались ее имитировать, но максимум, что им удалось, — выделить из своей среды лучших и послать их на Запад. Но эти лучшие неизбежно (почти греческая трагедия!) становились чуждыми автохтонной среде, отправившей их на Запад, что не только вело к конфликту между западниками и автохтонами, но и порождало смятение каждого, наделенного знанием.

В десятилетия складывания держав–наций — в первой половине семнадцатого века — образовалась первая глобальная констелляция мировых держав, головной ряд которых определяли шесть держав. Перо геополитиков того времени не могло не поставить Папу Римского на ведущее место; вихрь османо–турецкого порыва из Ближнего Востока в Средиземноморье и в Центральную Европу ставил султана в ряд великих. Со стороны Европы от волны ислама отбивался император Священной римской империи — австрийский император. А на западе Евразии начинали опираться на свое колониальное величие короли Испании и Франции, чьи корабли бороздили все четыре океана, неся флаги своих суверенов от Индии до Вест — Индии. Итак: католический мир, мир ислама, триада Австрии, Испании и Франции в Европе и за морями характеризовали мир.

Восемнадцатый век сузил этот ряд. Голландцы остановили мерную поступь испанской дипломатии в Европе, обратив ее на Латинскую Европу, а османы и австрийцы ослабили друг друга в битвах за Балканы. Франции не удалось закрепиться в Испании и Нидерландах, но при Короле — Солнце Людовике Четырнадцатом весы европейской (и, соответственно, мировой) политики колебались под напором французских маршалов. Но Британия на континентах побеждает Францию в войне за австралийское наследство, а в войне за испанское наследство перехватывает у нее Индию и Канаду. С окончанием в 1763 г. Семилетней войны Британия вышла в державы мирового значения.

А на востоке Германии прусская дисциплина и трудолюбие подняли Берлин, придали мировое значение Прусскому королевству. С овладением прибалтийских провинций и первым разделом Польши Россия вступила при императрице Екатерине в первый ряд стран. Итак: Британия, Франция, Россия, Австрия, Пруссия стали лидерами развития.

Вышеуказанный квинтет Запада (Британия, Франция, Пруссия, Австрийская империя) перешел (с вариациями) и в девятнадцатый век. Сначала Наполеон вознес Францию, затем Британия окончательно вырвалась на морские просторы, контролируя мировые коммуникации. Судьба мира решалась в противоборстве Петербурга и Лондона, учитывающих интересы влиятельных мировых держав — Франции, Австрии, Пруссии.

К двадцатому веку в противостоянии Лондону вперед вышли ведомые воскресшим национальным чувством Германия, Италия и Япония. Америка соответствовала всем мировым параметрам, но была замкнута в своем полушарии. Запад владел миром, но встал на губительную тропу междуусобной войны, ослабляя себя и создавая преимущество Соединенным Штатам Америки и затем Советскому Союзу. Америка как неоспоримый гегемон западного мира создала (в целях укрепления своего влияния) Организацию Объединенных Наций, Международный Валютный Фонд, Мировой банк, Генеральное соглашение о тарифах и торговле, Североатлантический союз, Договор о безопасности с Японией. Америка в своем мировом возвышении опиралась на Западную Европу, отдавая ей (Западной Европе) как привилегированному партнеру дополнительное влияние (Британия и Франция получили места постоянных членов Совета Безопасности ООН; директором МВФ стал европеец; Западной Европе было дано привилегированное место в рамках ГАТТ).

В 1945 г. у Запада появился безусловный лидер — Соединенные Штаты Америки. История, география и экономика дала Вашингтону шанс, который прежде имели лишь Рим и Лондон. Впрочем, и такое сравнение недостаточно. «Никогда не существовало ничего подобного, не было никогда подобного соотношения сил, никогда. Паке Британника жил экономно. Британская армия была меньше европейских, и даже королевский военно–морской флот равнялся всего лишь двум следующим за ним флотам вместе взятым — ныне все взятые вместе военно–морские флоты не могут сравниться с американским. Наполеоновская Франция и Испания Филиппа Второго имели могущественных врагов и являлись частью многополярной системы. Империя Карла Великого была всего лишь Западной Европой. Римская империя распространила свои владения дальше, но параллельно с ней существовали великие империи — Персидская и огромный Китай.

С крушением Советского Союза Соединенные Штаты стали с 1991 г. единственной сверхдержавой. Впервые после полуторатысячелетия имперского Рима мир оказался в зоне глобального влияния нового Рима — Вашингтона. Западное всемогущество достигло пика. Западная «семерка» расходует на исследования и внедрение 90 процентов общемировых расходов на эти цели. Экс–госсекретарь США Джеймс Бейкер оценивал ситуацию так: «Сравнивая с более ранними сверхдержавами — Древним Римом, наполеоновской Францией, Британией перед Первой мировой войной, приходишь к выводу: мы, американцы, обладаем значительно большими преимуществами над потенциальными противниками»[2]. В 1991 г. президент Буш–ст. тоже думал не о «малой пользе» уничтожения иракских танков, а о том, что «благодаря тому, что мы сделали, нам уже не придется использовать американские войска по всему миру. Теперь, когда мы называем что–либо объективно правильным… народы должны слушать нас»[3]. США производят четверть мирового продукта, находясь на переднем крае мировой эффективности.

Экономическая и военная мощь Запада на протяжении пяти веков делает его центром гравитации мирового развития. Имея только 13 процентов мирового населения (страны НАТО и ЕС), страны Запада владеют 63 процентами мирового внутреннего продукта. Запад производит товаров и услуг на 27 трлн долл. (2007). Запад расходует на военные нужды более 77 процентов мировых военных расходов — более 810 млрд. долл.[4].

На самом Западе критическая замена понятия «свободный мир» географическим понятием «Запад» решительным образом (даже в массовом сознании) произошла после 1988 г. Подсчитано, что в 1988 г. газета «Нью — Йорк тайме» употребила термин «Запад» 46 раз, а в 1993 г. — 144 раза; «Вашингтон пост» соответственно в 1988 г. 36 раз, а в 1993‑м — 87 раз.

И ныне, в начале XXI в., «в ранге держав, имеющих международное влияние, Соединенные Штаты занимают первое место, причем их отрыв от всех прочих держав вызывает к памяти преобладание Римской империи античности»[5].

Запад получил колоссальное дипломатическое влияние, лидируя в ООН, Международном Валютном Фонде, Всемирной торговой организации, в Североатлантическом союзе. Идеология Запада — рыночная демократия — не знает пока настоящего соперника.

Незападный мир

Но западная мощь не безгранична — это признают даже такие идеологи Запада, как Джеймс Бейкер[6]. До недавнего времени стратеги Запада, безусловно, верили в то, что растущие страны так или иначе в процессе увеличения своей значимости в мире станут «ответственными держателями акций»[7] (выражение влиятельного в госдепартаменте США Роберта Зеллика). По этой логике, растущий Китай неизбежно примкнет и ассимилируется с мировым порядком, построенным Америкой: прибыльность сотрудничества многократно превзойдет потенциальные потери в случае возникновения международного конфликта[8].

Исток подобных иллюзий виден еще в достаточно простых модернизационных теориях 1950‑х гг. (Карл Поппер и др.), эволюционировавших в 1990‑е годы в теории «демократического мира» (демократические страны, мол, не воюют друг с другом, они смотрят на США как на идеал, происходит «конец истории» — и прочие выражения самодовольства Запада 1990‑х гг.). С этой точки зрения столкновения по поводу офшорных зон, протекционизма, прав интеллектуальной собственности, выброса углекислого газа в атмосферу и того, кто платит за это, являют собой традиционные, обычные для рыночной экономики противоречия, а не фундаментальный сдвиг миропорядка. Это, мол, естественная болезнь роста мировой экономики, и этот рост произойдет вокруг американской экономики.

Размышляя о Западе и его мировом воздействии, американский политолог Т. фон Лауэ замечает: «Как мало людей на бесконечно привилегированном Западе понимают всю глубину отчаяния, разочарования и ненависти, в которые мировая революция вестернизации ввергла свои жертвы; общественное мнение, снимая с себя ответственность, до сих пор предпочитает видеть лишь позитивные аспекты вестернизации»[9].

Американский историк П. Кеннеди указывает на исключительно благоприятное сочетание условий: «Глобализация американских коммерческих потоков продолжается, американская культура распространяет свое влияние, демократизация входит в новые мировые регионы… Националисты от Канады до Малайзии устрашены. Огромное число людей предвкушают распространение американского влияния»[10].

Уже создается блистательная проекция. «Франция владела семнадцатым столетием, Британия — девятнадцатым, а Америка, — пишет главный редактор журнала «Ю. С. ньюс энд уорлд рипорт» М. Закерман, — двадцатым. И будет владеть и двадцать первым веком»[11].

Взлет имперских орлов сделал классическую историю популярной наукой. Обращение к Римской и Британской империям за несколько месяцев стало захватывающим чтением, изучение латинского языка вошло в моду (даже «Гарри Поттер» переведен на латинский язык) и приобрело новый смысл[12]. Буквально повсюду теперь в республиканской Америке можно найти статьи о положительном воздействии на мир Паке Романум, подтекст чего не нужно никому расшифровывать: новая империя пришла в современный мир, и мир должен найти в ней признаки и условия прогресса. Да и кто посмеет добиваться своих целей силовым путем вопреки военному могуществу Запада? Война с США в ядерный век никак не представляется логичным и удобным путем выхода в лидеры для новых чемпионов экономического роста. Но война не казалась реальной и чемпионам экономического развития на рубеже XIX и XX веков.

Роковая черта

Однако история на наших глазах делает удивительный поворот. Достаточно неожиданно в странах, которые Запад привык считать «пустым местом» мировой истории — странах незападного ареала, — начался подъем в последние десятилетия XX века. Этот подъем потряс мир, его трудно определить иначе, чем «тектонический сдвиг» новейшей истории.

При том, что на Западе средний рост экономики составляет примерно 2 процента, в ряде незападных стран подъем экономики оказался намного выше. Лидирует Китай — 10 процентов роста ВНП за последние 30 лет. В России — 5,9 процента. Десять лет назад Россия была кругом должна Международному Валютному Фонду, а сейчас размер ее золотовалютных резервов превышает весь объем кредитного лимита МВФ. Казавшаяся безнадежной Индия растет на 7,4 процента в год. К ним присоединились Россия (6 процентов в год с 2000 г.), Бразилия, Юго — Восточная Азия. Прежние тени мировой экономики и политики обрели плоть и кровь гигантов развития. После пяти столетий безусловного преобладания Запада мир коренным образом изменился. Мы — первое поколение, которое с полным основанием может говорить о «подъеме и падении Запада». Что, впрочем, признают и на Западе.

Согласно совместному исследованию «Дойче банка» и американской компании «Голдмэн — Сакс», до 2010 г. ежегодный общий рост России, Китая, Индии и Бразилии (группа стран, именуемая БРИК) превзойдет совокупный рост США, Японии, Германии и Британии. В 2025 г. страны БРИК будут производить продукции в два раза больше, чем страны — члены Семерки. Это будет сдвиг в мировой экономике и мировой политике.

«Четырьмя претендентами на роль великих держав являются: Европа, если она решит отойти от Америки и увеличить вдвое–втрое свои военные расходы на создание вооруженных сил, равных американским; Япония, если она выйдет из–под опеки Америки и готова будет соревноваться с Китаем; Россия, если она не бросится в объятия Запада; и, возможно, Индия»[13].

Выступая в январе 2006 г. в Дипломатической школе Джорджтаунского университета, госсекретарь Кондолиза Райс обрисовала новый мир: «В двадцать первом веке растущие нации, подобные Индии, Китаю, Бразилии, Египту, Индонезии и Южной Африке, будут определять ход исторического развития»[14]. Смещение мощи особенно очевидно, если обратиться к Азии. Китай, Япония, Индия и Южная Корея — равно как и Индонезия, Пакистан и Иран — вскоре сравняются с западными странами в качестве наиболее динамичных и развивающихся экономических величин. Добавим к ним Бразилию, Мексику — и станет ясно, что такие глобальные финансовые институты, как Мировой Банк, МВФ и ВТО, входят в сферу чрезвычайного давления, меняющего прежние представления.

Итак, мировая история совершила удивительный поворот, подрывающий доминирующие позиции Запада. Неумолимая судьба коснулась прежде всего демографии. Если в начале XX века на Западе проживали 32 процента мирового населения, то к нашему времени население Запада опустилось до 16 процентов мирового, а через 100 лет составит всего несколько процентов. Так завершается блистательный западный период мировой истории.

Стены нашего мира

Сколько было пролито крокодиловых слез по поводу Берлинской стены, которая остановила уход тех, кто бесплатно получал образование в ГДР, а затем прельщался высокой зарплатой на Западе. Фрагменты Берлинской стены «украшают» музеи и частные кабинеты, кафедры авторитетных университетов.

Но тот, кто считает, что стенам уже нет места в современном мире, питают иллюзии. Феноменальной протяженности стена отгородила Соединенные Штаты от латиноамериканского мира. Израильтяне строят могучую стену, отделяющую их от палестинцев. А европейский анклав в Африке — Сеута — по решению Брюсселя будет обнесена сверхсовременной стеной. Разве Запад не видит этих стен, которые во много раз важнее берлинской? Там разделен был трехмиллионный Берлин, а новые стены отделяют благополучный «золотой миллиард» от нищего большинства мира.

Прочной юридической стеной прежде был перекрыт процесс милитаризации Японии. А теперь в США решили отказаться от курса на сдерживание японской военной мощи — Западу не хватает сил. Согласно газетным слухам, Японии для создания ядерного оружия понадобится всего шесть недель — вооружаться им Конституция страны не воспрещает.

Америка

Нынешняя волна иммигрантов в США — вторая по величине после наплыва 1900 г. И у коренных американцев все более растет убеждение, что остановить эту волну практически невозможно — в стране уже есть диаспоры всех государств Земли, и новопришельцы находят защиту. Между 2002‑м и 2012 гг., согласно Бюро национальной статистики, экономика США создаст 56 млн новых рабочих мест. За это же время 75 млн американцев уйдут на пенсию. Но строительная промышленность, например, требует немедленно 185 тыс. рабочих. При этом рожденные в США американцы не хотят работать на строительстве и подавать в ресторанах, где необходимость в обслуживающем персонале между 2002‑м и 2015 гг. вырастет на 15 процентов в год.

Американский конгресс начал интенсивные дебаты по вопросу иммиграции летом 2006 г. Президент Джордж Буш заявил, что проблема миграции возглавляет его личный список актуальных американских проблем. Практически общая точка зрения — что 12 млн незаконных иммигрантов в США попросту некуда деваться и им следует дать американское гражданство. За это стоит довольно странная коалиция бизнеса (нуждающегося в молодой рабочей силе), профсоюзов и католической церкви, поддерживающей рвущихся с юга католиков. Они считают, что молодые иммигранты несут в США необходимую жизненную силу.

Против иммиграции в США самым активным образом выступают белые мужчины, не имеющие университетской степени, уникальной профессии или научной образованности и страдающие в первую очередь от конкуренции испаноговорящих с юга. Примерно половина из них — республиканцы.

И здесь столь презиравшаяся стена в Берлине оказалась единственным видимым результатом национальных дебатов. На расстоянии трех тысяч километров североамериканцы намерены построить стену, отделяющую США от Мексики. И установить вооруженный, постоянно действующий патруль. Эта стена — гораздо больший символ эгоистического самоотчуждения богатого мира, решившего отгородиться от страждущего большинства человечества. Пройдет время — и именно эти стены, а не берлинское самоограждение, станут символом имперского отступления от демократии. Западный мир был построен трудолюбивым и богобоязненным народом, принимавшим в свои пределы представителей всех рас и народов. Он покатится вниз в попытке ограждения своих границ, сохранения своего «рая» посредством стен и консульских препон. Никто не может посчитать естественным скрывающееся от других богатство. Перефразируя президента Линкольна, несправедливый дом «не выстоит».

А не меньше ли «визовая стена» Западной Европы, отгородившейся от «параллельного мира» России, Азии, Африки, Латинской Америки? А как воспринимают стену палестинцы, стоя в очереди на работу? Лицемерие Запада, «изничтожавшего» Берлинскую стену и бросившего буквально миллиарды на защиту стеной своего более уютного дома, бросается в глаза.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ СТАНОВЛЕНИЕ ЛИДЕРА

ГЛАВА ПЕРВАЯ ПОДЪЕМ ЗАПАДА

Начало революционного подъема Запада было неожиданным. На рубеже XVI в. происходит трансформация психо–ментально–цивилизационных черт человека готической эпохи в рационально–индивидуалистического человека прометеевского типа — формирующегося западного человека. Его интересует уже не спасение души, а господство в физическом мире. Бог уходит на переферию его умозрения. В центр мысли и дела перемещаются усилия в физическом пространстве, которым западный человек начинает завладевать. Происходит уверенная секуляризация его сознания, стремление господствовать в физическом пространстве. Со времен осторожного продвижения вдоль африканского побережья капитанами Генриха–мореплавателя и похода через Атлантику каравелл Колумба начинается глобальная экспансия Запада: за полстолетия этот регион овладел мировой торговлей, контролем над мировым океаном и ключевыми точками незападного мира. Через три столетия североатлантический регион в поисках рынков и источников сырья, в стремлении отселить в Америку, Австралию и Южную Африку часть своего «лишнего» населения, овладел большей частью мира, а на остальную начал оказывать решающее политическое и экономическое воздействие.

В течение нескольких десятков лет, последовавших за освобождением Пиренейского полуострова от мавров, Испания и Португалия завладели мировой торговлей в громадных географических пространствах от Перу до Китая. Присоединяясь к удивительному процессу ускорения эволюционного развития, им на смену явились голландцы, англичане и французы. Через три столетия Западная Европа в поисках рынков и источников сырья, в стремлении отселить часть своего «лишнего» населения, овладела — как колониями — большей частью мира, а на остальную начала оказывать решающее политическое и экономическое воздействие.

Общее эволюционное развитие основных цивилизаций (периодически нарушаемое завоевательными войнами, но в общем примерно синхронное) оказалось нарушенным раз и навсегда. Запад в исторически короткое время стал всемирной мастерской, центром развития производительных сил, плацдармом развития науки, местом формирования нового индивида, законодателем в мировом освоении природы. К XX в. политическая карта мира обрела характерную монохромность — целые континенты оказались в колониальной орбите небольшого числа западных стран. Запад твердо возглавил гуманитарное развитие, технологические, научные революции, которые определили XVI–XX века, пять веков мировой истории.

Причины возвышения Запада

Почему сравнительно небольшой полуостров Евразии стал в XV–XVI вв. центром мирового развития? Географическая школа утверждает, что исторический шанс дало совмещение благоприятного климата и удобных коммуникаций. Русский историк С. М. Соловьев объяснял подъем Запада следующим образом: «Все мы знаем, сколь выгодна для быстрого развития социальной жизни близость океана, пространная линия побережья, умеренно разграниченные и четко очерченные пространства государств, удобные естественные системы для внутреннего движения, разнообразие физиологических форм, отсутствие огромных обременяющих пространств и благоприятный климат без нервирующей жары Африки и без азиатского мороза. Такие благоприятствующие обстоятельства отделяют Западную Европу от других частей света, и они могут рассматриваться как объяснения блестящего развития народов Европы, их доминирования над народами других частей Земли»[15].

Расовые теории превозносят достоинства белой расы. Провидение, божий выбор, миссия праведной веры, предназначение сверху — свойственны пуританам. Идеологи буржуазии указывают на протестантскую этику. Отмечается важность возникновения нации–государства, немедленно начавшего гонку вооружений, которая так или иначе стимулировала воображение, инновации, эффективность. Геополитическое объяснение: достигнутое в XVI в. полное морское преобладание сделало экспансию Запада неизбежной. Захваченный остальной мир лишь добавил интенсивности этому безудержному процессу. Марксисты говорят о разложении феодализма и первоначальном капиталистическом накоплении. Для исторических детерминистов вопроса, почему именно здесь возник авангард мирового развития, практически не существует.

Во второй половине XX в. объяснения стали более сложными. Американский политолог Т. фон Лауэ объясняет неожиданное превосходство Запада уникальной комбинацией культурного единства и разнообразия в сравнительно небольшом географическом регионе, имеющем превосходный климат, естественные ресурсы и исключительно удобные внутренние коммуникации. «Единство было обеспечено иудейско–христианской традицией, базирующейся на греко–римской культуре, — оба явления представляют собой источник культурного творчества и растущей конкуренции в зоне Италии и Испании, в Западной Европе. География и общее культурное наследство создали условия для быстрого взаимообмена основными культурными достижениями. Соперничество ремесленников, художников, ученых, а затем городов, регионов и в конечном счете наций–государств вызвало к жизни восходящую спираль вызовов и ответов, распространяющихся с постоянно растущей скоростью… С помощью аскетизма, или, иными словами, религии, главная движущая сила культурного творчества — дисциплина индивидуального носителя и социальное взаимодействие — были развиты до интенсивности, еще не виданной в мире»[16].

И все же остается вопрос: почему именно этот небольшой регион возвысился над остальным миром и противопоставил себя ему? Феномен Запада стал возможен в результате стечения нескольких исключительно благоприятных обстоятельств. Первое обстоятельство связано с исчезновением страшной, деморализующей внешней угрозы, ставившей под вопрос сами цивилизационные основы. После битвы при Туре в 732 г., когда европейские рыцари отразили арабское нашествие, опасность для Западной Европы быть порабощенной внешним врагом исчезла на тысячу с лишним лет. Аттила еще врывался в долину Дуная, монголы выходили к Карпатам и Балканам, османы достигали Вены, но все эти вторжения нельзя сравнить с крахом нескольких цивилизаций мира под ударами воинов Мухаммеда, Чингисхана, Тамерлана, сельджуков и османов.

Во–первых, пространство между Лиссабоном, Стокгольмом, Веной и Лондоном после великого переселения народов и ярости сарацинов получило тысячелетнюю передышку. Разумеется, феодалы вели свои столетние войны, вассалы восставали против суверенов и пр., но даже в условиях феодальной розни росли и зрели Мадрид, Париж, Амстердам и Лондон, не знавшие судеб Константинополя, Киева, Пекина и Дели. (Сравнимое счастье безопасности от внешней угрозы имела лишь островная Япония до 1945 г.) Несколько столетий относительно мирного развития дали Западной Европе возможность осуществить внутреннее урегулирование и ослабили болезненный пессимистический фатализм, характерный для народов, брошенных историей на растерзание свирепым соседям — носителям иного цивилизационного кода. Такие битвы, как при Кресси или Пуатье, «отвлекали» сотни рыцарей, но давали миллионам благоприятную возможность зафиксировать внутреннюю организацию, сформировать оптимистический характер народов, уверенных в завтрашнем дне более, чем их несчастливые соседи. Формировалась здоровая психическая основа.

Второе обстоятельство связано с историческим наследием античности. Разбитая варварами Римская империя сохранила греческие и латинские тексты, которые западноевропейцы получили от арабских ученых. Маймонид и другие ученые распространили тексты гениев античности среди монастырских схоластов Западной Европы. Так или иначе, Северная Италия, Франция, Англия, Испания стали наследниками великих культур Афин, Рима, Константинополя. Двухтысячелетнее наследие греков и латинян нашло благодарных восприемников не в старых центрах южного Средиземноморья, не в долинах Нила и Междуречья, но в скромных поначалу университетах Болоньи, Саламанки, Парижа, Оксфорда. Между 1200‑м и 1500 гг. в Западной Европе было основано примерно 70 университетов. Между XIII–XVI вв. в маленьких университетских городах Европы свершается чудо — наиболее восприимчивые люди с любовью и страстью впитывают идеи, литературу и искусство далекой эпохи. Ренессанс не имел места нигде более в мире. Тексты античности неимоверно ускорили развитие той части Европы, которая ранее ничем не отличалась от остального мира. Такой передачи информации — через тысячелетие — не знала мировая история. Философия и естественные науки получили толчок для развития. Без Ренессанса не возникла бы та особенная оптимистическая рациональность, которая стала отличать западного человека от других людей. В литературе Греции и Рима Запад находил обоснование индивидуализма и свободы. В искусстве античности — неистребимую патетику красоты — главное достижение античного мира, позже сраженную патетикой справедливости раннего христианства. Заимствованные из текстов Платона и других античных авторов принципы демократии, аристократии, автократии, меритократии получили зрелую аргументацию и нашли последующее применение в искусстве управления. Ренессанс помог постичь уроки трагедии человеческого бытия, способствовал рациональному восприятию человеческой жизни как серии сложных испытаний, требующих для своего преодоления мобилизации воли, ума, предприимчивости, глубокой веры в человеческие способности.

На волне этого самоутверждения в XV в. Запад освоил огнестрельное оружие, карманные механические часы, прялку с ножной педалью и, главное, книгопечатание[17]. Именно в эпоху Возрождения меняется отношение ко времени: его экономия становится одним из главных атрибутов рационалистического мышления. Возрождение сделало человека лично ответственным за свою судьбу. «Распад отношений личной зависимости повлек за собой невиданную ранее территориальную и даже социальную мобильность человека»[18]. Именно в эпоху Возрождения Запад, по существу, навязал свою модель почти всему остальному миру, и в сознании европейцев укрепилась вера в универсальность своего общественного устройства и своей системы ценностей. (Тогда же произошел и трагический раскол Европы на Западную и Восточную.)

Третье — влияние Реформации. Осуществилась духовная «модернизация» — переход от религиозного самоотречения к более «равному» отношению с Богом, навеянный античным «опытом» общения с небожителями Олимпа. Влияние Реформации сказывалось не в отходе от христианства, а в придании отношениям человека с единым Богом характера своего рода договора, соглашения, основанного на рациональном восприятии высшей воли. «Западноевропейская культура, — пишет С. Булгаков, — имеет религиозные корни, построена на религиозном фундаменте, заложенном Средневековьем и реформацией… Нельзя отрицать, что реформация вызвала огромный религиозный подъем во всем западном мире, не исключая и той его части, которая осталась верна католицизму, но была вынуждена обновиться… Новая личность европейского человека родилась в реформации… политическая свобода, свобода совести, права человека и гражданина были провозглашены также реформацией (в Англии); новейшими исследованиями выясняется также значение индивидуальностей, пригодных стать руководителями развивавшегося народного хозяйства. В протестантизме же преимущественно развивалась и новейшая наука, и особенно философия»[19].

Великий процесс Реформации дал человеку меру его угодности Богу, определяемую (без посредников в лице жрецов церкви) степенью жизненного успеха. Лютер, Кальвин и другие протестанты дали человеку возможность верить в свои силы на этом земном пространстве в эту отмеренную человеку долю времени. В результате Реформации многие народы Запада сделали своей религиозной обязанностью максимально изобретательное трудолюбие. Реформация вознесла человека, отдельного человека, индивидуума. М. Лютер писал: «Я есть человек, а это более высокий титул, чем князь. Почему? Да потому что князей создал не Бог, а люди; но что я есть человек, это мог сделать один только Бог». Согласно Лютеру, человек, следуя внутренней природе, подчиняется только самому себе и не зависит ни от кого другого. И все вокруг зависит оттого, каков этот человек. «Плохой или хороший дом не делают строителя плохим или хорошим, а хороший или дурной строитель строит хороший или плохой дом. И в целом не работа делает работника таким, какая она есть, а работник делает работу такой, каков он сам»[20]. Из Женевы Ж. Кальвин писал, что труд — не наказание за грехи, а наоборот, «в труде человек вступает в связь с Богом, что именно в труде состоит моральный долг человека перед Богом. Лень и праздность прокляты Богом»[21]. Упорный труд и накопление капитала, расчетливость и благоразумие угодны Богу. Чтение Библии в каждой семье способствовало распространению грамотности, поведение человека ускользало из–под церковного контроля.

Реформация подчинила церковь общине, которая стала выбирать себе пасторов. Член такой общины опирался на Библию и свою совесть, все более активно при этом участвуя в церковных и мирских делах. Реальной формой мирской аскезы стала профессиональная и трудовая деятельность. Лютер учил, что любовь к Богу проявляется через труд в его конкретном выражении. Все профессии угодны Богу и потому почетны. По замечанию М. Вебера, в лютеранстве произошло приравнивание труда к молитве — утверждение буржуазного предпринимательства. Богатство, доставшееся честным путем, — тоже испытание, оно должно быть основой дальнейшего накопления и использования финансовых средств. Обогащение стало религиозно–этической миссией.

Основная идея новой этики заключалась в рационализации жизни, в определении вечного божественного закона внешнего и внутреннего мира. Новоприобретенный закон разума ставит перед собой задачу упорядочения чувственности, контроль над страстями. «Грехом в человеческой деятельности является то, что обращается против порядка разума», «чем необходимее что–либо, тем более в отношении его следует хранить порядок, как он устанавливается разумом». Добродетель заключается в поддержании душевного равновесия, как то предписывает разум. Суть совершенной добродетели заключается в том, что чувственное влечение подчинено разуму и в нем не возникает более никаких бурных, противостоящих разуму страстей[22]. Христианская этика начинает в данном случае бороться прежде всего с праздностью, которая является «началом всех пороков». Ведь грешный человек расточает самое драгоценное благо — необратимое время. Наряду со временем, в основную добродетель превращается бережливость; неумеренность становится смертным грехом, основа добродетельного поведения — польза. А более всего угодно Богу трудолюбие.

Реагируя на грандиозное воздействие, которое имела на религиозную и политическую жизнь Европы протестантская революция, к реформам прибег и Рим. Католическая церковь не могла не отреагировать на процессы, связанные с Реформацией, и светские правители в католических странах, в конечном счете, получили силу и власть, прежде принадлежащую римской курии. Католицизм перестал быть тотальным. Ради выживания он обратился к магической силе искусства, к более рациональной теологии и более эффективным методам общения с паствой. В конечном счете, Бог западного человека после Реформации перестал быть суровым утешителем (как это было везде за пределами Западной Европы). Он стал устроителем общественного выживания на основе мобилизации собственных сил и ресурсов западного человека.

Эта своего рода гуманизация религии дала западному человеку мощь носителя божественного начала. Не полагаться на Бога, а своей энергией доказать преданность его замыслу, не прятать ум в слепой вере, а открыть его для невиданных чудес природы, созданных Богом, но познаваемых разумом, — вот что стало главным в новом отношении верующих к миру.

Прозелитизм обрел новое дыхание, великие географические открытия создали для него необозримое поле деятельности. Перенеся крест через все океаны и все материки, миссионеры вдохновлялись приобщением других к Богу, пострадавшему за человека, одновременно колоссально увеличивая политическую мощь и влияние Запада в целом.

Четвертое революционное обстоятельство, произведшее, без преувеличения, новый тип человеческого сознания, — изобретение Гутенбергом печатного станка. Творения титанов мысли, карты путешественников, труды астрономов — все это после 1572 г. получило возможность воспроизведения, фиксации, распространения во многих экземплярах, качественного роста коллективной ориентации в мире и в духовной жизни. Нигде, кроме Запада, человеческая мысль еще не получила столь твердого основания для осмысления мира каждым человеком. Печатный пресс сделал Библию достоянием едва ли не каждой христианской семьи; при этом он приумножил значение античного наследства, позволил заняться рациональным освоением земного пространства и мировой истории. С этого времени книга как сохраняемое и распространяемое средство накопления опыта стала главным орудием Запада. Заметим, что пройдут столетия, прежде чем книга займет подобное место в жизни других народов. Но к этому времени Запад добавит в основание своего могущества массу новых технических изобретений, научится использовать то, что было изобретено другими народами. Началом же этого пути были почти нелепые наборные диски Гутенберга, в конечном счете, способствовавшие становлению интеллектуального могущества и науки Запада на несколько веков раньше, чем в других частях света.

Пятое критическое обстоятельство — великие географические открытия. Они феноменально расширили горизонт европейцев. При этом они вызвали т. н. «революцию цен», от которой более всего выиграли страны с максимально развитыми буржуазными отношениями — Нидерланды и Англия. В этих странах общее падение заработной платы рабочих и феодальной ренты создали благоприятные условия для обогащения буржуазии и предпосылки формирования центра западной цивилизации, опиравшегося прежде всего на протестантские страны — Нидерланды, Англию, западную Германию, гугенотскую Францию. «Политическое усиление Испании, Англии, Нидерландов, Франции, создавших заморские колониальные империи, подталкивало и страны второго «эшелона», которые стремились компенсировать (свое отставание. — А. Уткин) созданием континентальных империй, как, например, Австрия в XVI–XVII вв. Попытки действовать в том же направлении предпринимали и другие страны, в том числе Польша, присоединившая Литву, и Швеция, боровшаяся за господство на Балтийском Mope»[23].

Особый ментальный код

Итак, относительно мирное развитие, отсутствие уничтожающих завоеваний, усвоение античного наследия (Ренессанс), изобретение книгопечатания, изменение отношения к Богу (протестантизм и установление светской власти в большинстве европейских стран), просвещение, развитие науки и промышленности обусловили формирование уникальных возможностей для Запада. Взлет Запада обретает динамику. И. В. Гете гениально упростил сюжет: Фауст просит у темных высших сил земного могущества, за что он готов держать ответ потом. Трудом, талантом и уверенностью в свои силы он преодолевает все. «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой». Стремление к земному могуществу стало основой всепобеждающего типа мышления западного человека, каркасом его характера[24]. Фаустовский тип мышления преобразил расу хлебопашцев и прибрежных мореплавателей в открывателей мировых горизонтов, творцов науки и владельцев всего известного западному человеку мира. Внутренняя раскрепощенность ориентирующихся уже на всю мировую арену западноевропейцев, взрыв их энергии сделали Землю, впервые опоясанную Магелланом в кругосветном путешествии 1519–1522 гг., всего лишь островом, окруженным четырьмя океанами. Земное пространство оказалось замкнутым, теперь его надлежало исследовать и соответствующим образом использовать.

Когда читаешь книги западноевропейских путешественников, отважно бросившихся покорять континенты, то поражает прежде всего не стиль, не свежесть впечатлений, не литературный талант, а стальная, несокрушимая уверенность пилигрима в себе, взгляд на все эти необозримые царства китайских богдыханов, индийских моголов, оттоманских султанов и русских царей как на своего рода миражи, которым еще предстоит знакомство с подлинно значимым миром — западноевропейским. Волей истории, географии и прекрасного наследия западноевропейцы обретают главное оружие, обеспечившее вызов Запада, — веру в собственные силы, убежденность в постигаемости мира, уверенность в достижении любых рационально поставленных целей, в господстве разума над иррациональной стихией, спонтанную внутреннюю коллективную солидарность, способность без мучений обеспечить коллективное творчество, безукоризненную общую память.

Характерно, как сами представители Запада обычно отвечают на вопрос о причинах притягательности своей цивилизации убежденно и кратко: сила их религиозных идеалов, несравненные достоинства их культуры, совершенства их политических учреждений. Им самим непросто ощутить подлинный источник своей мощи. Как пишет американский политолог Лауэ, «никогда не ставящие под сомнение базовые основания своих обществ — даже в крайних проявлениях самокритики, — они не ощутили невидимых структур индивидуальной и коллективной дисциплины, которая обеспечила все их достижения и оказалась столь трудной для имитации за пределами Запада»[25].

Главное, что отличало Запад от остального мира, — неутолимая и неистребимая воля «достичь предела», мистическая вера в свою судьбу, практичность, отношение к миру как к арене действий, где каждый шаг должен быть просчитан, где обстоятельства времени и места рассматриваются как объекты манипуляции. Восприятие жизни как имеющего цель путешествия, как места целенаправленных усилий явилось самой большой особенностью Запада, вставшего на путь исключительно успешной глобальной экспансии. Прометеевский вызов высшим силам, проявившийся в непоколебимом самоутверждении, сформировавшийся «фаустовский комплекс» готовых создавать достойную жизнь здесь, на этой земле, более всего отличают западное видение мира от любого другого. В этом смысле Запад — это не географическое понятие, а состояние ума, функция характера и характеристика всепобеждающей воли.

Рассуждая о фаустовской душе, А. Шопенгауэр предложил формулу: «Мир как воля и представление». Отдавая в возвышении западного человека приоритет волевому началу и отвлеченному мышлению, О. Шпенглер охарактеризовал первое обстоятельство следующим образом: «Воля связывает будущее с настоящим, мысль фаустовская, а не аполлоновская… Историческое будущее есть даль становящаяся, бесконечный горизонт вселенной — даль ставшая, — таков смысл фаустовского переживания глубины. Говоря, что фаустовская культура есть культура воли, мы употребляем только другое выражение для обозначения ее высокоисторического характера. Воля есть психическое выражение «вселенной как истории». После античной личности, находящейся вне истории — целиком в настоящем, западный человек полностью находится в истории. Первого вел вперед рок, фатум. Второго, западного — воля».

Для Шпенглера наиболее убедительным в характеристике западного человека было обращение к портретной живописи мастеров, начиная с Ван Эйка до Веласкеса и Рембрандта, «выражение персонажей которых, в полную противоположность египетским и византийским изображениям, позволяет почувствовать борьбу между волей и мыслью — вот скрытая тема всех этих голов и их физиогномики, резко противоположная эллинским идеальным портретам Эврипида, Платона, Демосфена. «Воля» есть символическое нечто, отличающее фаустовскую картину от всех других. Волю также невозможно определить понятием, как и смысл слов «Бог», «сила», «пространство». Подобно последним, это такое же праслово, которое можно переживать, чувствовать, но нельзя познать. Все существование западного человека… находится под ее воздействием. Такое слово по возможности принадлежит всему человечеству, а на самом деле имеется внутри только западной культуры». И. Кант высказался о феномене западного человека еще лаконичнее: притяжение души господствовать над чужим. «Наше «я» владычествует при помощи формулы вселенной». Главная черта Фауста — безграничная вера в свои силы на этой земле. В поэтической характеристике И. В. Гете: «Я осилю все… И вот мне кажется, что сам я — Бог… Брось вечность утверждать за облаками! Нам мир земной так много говорит!.. В неутомимости всечасной себя находит человек… Не в славе суть. Мои желанья — власть, собственность, преобладанье. Мое стремленье — дело, труд»[26].

Второй важнейший элемент фаустовской души — память. Эллин был лишен фаустовской памяти, о которой Шпенглер сказал, что она — основа исторического чувства западного человека, в котором постоянно присутствует все прошлое внутренней жизни и которая «растворяет мгновение в становящейся бесконечности. Эта память, основа всякого самосозерцания, заботливости и набожности по отношению к собственной истории, соответствует душевному пространству (западного человека. — А. У.) с его бесконечными перспективами… Стиль греческой души — анекдотически–мифический, а северной — генетически–исторический»[27]. Гутенберг дал этой памяти надежный инструмент сохранности, и вскоре западные библиотеки стали главным опорным пунктом всемирного наступления западного человека.

Укажем еще раз на два эти элемента — феноменальное пристрастие к истории как к процессу (а не череде событий, как, скажем, у античного историка Фукидида), процессу, в котором ты сам являешься крайним звеном творимого действа, и побуждающая к действию воля[28] являются главенствующими признаками прометеевского человека, фаустовской души, отличительными чертами личности Запада (К. Леонтьев характеризовал это как «чрезмерное самоуважение лица»[29]).

С середины XVII в. наука стала источником силы Запада, давая ему в руки все средства владения Землей — от секстанта до атомной бомбы. Сила Запада стала заключаться в том, что в парламентах, университетах и у читателей книг сформировалось определенное социальное единство, и талант получил условия для развития, новая идея — благодатную почву для реализации. Ничего этого не имел изумленный мир, не способный мобилизовать административное управление, финансовые ресурсы и талант своих народов, чтобы отстоять свою свободу и историческую оригинальность перед энергичнопрактичным Западом. В противоположность завоевателям всех времен и народов западноевропейцы (ведомые, повторим, «фаустовским комплексом») не удовольствовались простым контролем над завоеванным пространством, но добивались контроля над полученным социумом, переделывая его на свой лад.

Психологическая парадигма стала главным орудием и главным «экспортным продуктом» Запада по отношению к элитам прочих цивилизаций. Самым определенным образом Запад уже в XVI в. бросил вызов всему остальному человечеству — огромному большинству, многим могущественным государствам, многим могучим империям, чьей роковой слабостью было не отсутствие пушек (изобретенных, кстати, на Востоке), а отсутствие индивидуальной воли каждого (в незападном мире коллективная воля чаще держалась на страхе), фаустовского отношения к жизни как к путешествию, обстоятельства которого могут быть предусмотрены заранее и в котором нет недостижимых целей, а могут быть лишь ошибки в расчете.

Великие географические открытия и путешествия Марко Поло в Китай, Колумба в Америку, Олеария и Герберштейна по огромной Руси, приход капитана Смита к виргинским берегам, а капитана Ченселора к берегам Белого моря обозначили ось мирового развития, превращение внешнего мира в объект творимой Западом истории.

Осуществляя свою модернизацию, Запад получил огромные преимущества по сравнению с остальным миром, который еще оставался приверженным условностям и традиционализму. Военный потенциал армий и флотов Запада начиная с XVI в. возрос необычайно и с тех пор не уступает лидерства никому. Традиционные цивилизации в силу отсталости своего развития оказались не способными противостоять экспансии Запада. В XVI в. зоной западного влияния стал а Латинская Америка; в XVII в. возникают первые европейские анклавы в Северной Америке, в Африке и на полуострове Индостан; с XVIII в. в сфере западного влияния — Северная Америка, Индия, многочисленные острова и прибрежные анклавы; в XIX в. поделена Африка, заселена Австралия, в зону западного влияния попадает Китай, перед «черными пароходами» Запада открывается Япония; в XX в. происходит раздел Оттоманской империи. Примерно в 1920 г. вся планета, кроме России, попадает под непосредственное руководство Запада; редкие страны, номинально сохраняющие независимость, выделяют из своей среды Кемаля Ататюрка и Чан Кайши, прямая и декларированная задача которых — максимально быстро вестернизировать свои страны и сблизиться с Западом[30].

Западом с тех пор называют не столько регион, сколько тип культуры и строй мысли, парадигму сознания, стереотип жизненного пути. Западом невозможно назвать ни одну конкретную страну. Географически — это совокупность стран Западной, Центральной Европы и Северной Америки. Говоря о географических пределах западной цивилизации, английский историк А. Тойнби предлагает определить центральную точку «неподалеку от Меца в Лотарингии, в которой когда–то была столица австразийского государства — оплота империи Карла Великого, а в настоящее время находится главный форпост на границе между Францией и Германией. В направлении юго–запада, через Пиренеи, эта ось была продлена в 778 г. самим Карлом Великим; до устья Гвадалквивира она была проложена в XIII в. кастильскими завоеваниями»[31]. Лотарь, старший сын Карла Великого, выступил с претензией на владение Аахеном и Римом, двумя столицами, принадлежавшими деду. Так была обозначена «ось Запада».

Запад исторически менял своих лидеров: маленькая Португалия с неустрашимыми моряками и поэтами; Испания, поделившая с Португалией земли, которые позже назовут Латинской Америкой. На смену лидировавшим в XVI в. испанцам и итальянцам пришли Нидерланды, победившие испанцев. За голландской революцией следует блестящий век Франции, перехватившей инициативу становления западного духа у иберийских соседей. Зона преобладания прометеевской культуры со временем смещалась от Средиземноморья — Италии и Испании — на север — к Франции, Нидерландам, Англии, Северной Германии, Скандинавии. Выделению европейского севера способствовал протестантизм. Прометеевская культура все больше вступала в конфликт с культурой Средиземноморья. Процесс шел хотя и медленно, но постоянно. Главное — наличие духа индивидуализма, духа преодоления и покорения природы, освоения неосвоенного мира. Это — суть Запада, который в течение последующих пяти веков был лидером мировой истории.

Многие черты западной парадигмы никогда не существовали комплексно, совместно в отдельно взятой западной стране. В Португалии Магеллана и Камоэнса не было капитализма, но она была первым носителем западного духа, новой психологической ментальной ориентации. Испания Веласкеса и Сервантеса не создала присущей Западу развитой политической системы, но дух Испании, бросивший миллионы людей на покорение пространств, на самоутверждение индивида, на реализацию его энергии, — сугубо западный. Несколько веков невиданный вулкан человеческой активности бился прежде всего в двух странах — Франции и Британии; их колоссальное соревнование породило эпицентр науки, культуры, внутренней дисциплины и творческого самоутверждения. Франция, страна Монтеня, Рабле и Декарта, становится сильнейшим королевством Европы. Она посылает корабли и поселенцев в Индию и Квебек, в Карибское море и Левант. Французские офицеры командуют в турецкой армии. Французское влияние доминирует от Португалии до Польши. Французский язык становится языком дипломатии, французский двор — законодателем нравов и моды, французские философы — Бейль, Вольтер, Монтескье, Руссо, д’Аламбер — лидируют в европейской мысли. Но история переменчива. Несмотря на потерю североамериканских колоний, Лондон между Семилетней войной и Седаном, где французы были разбиты во франко–прусской войне, т. е. между 1761‑м и 1870 гг., становится столицей Запада (с кратким наполеоновским взлетом Франции в начале XIX в). В 1800 г. территория Британской империи составила 1,5 млн кв. миль, а население — 20 млн человек. Столетие спустя Британская империя владеет 11 млн кв. миль, населенных около 400 млн человек. Творцами европейской цивилизации здесь стали Гоббс, Локк, Шефтсбери, Юм, Смит, а позднее Бентам. Итак, Франция дала Западу и миру модель эффективного централизованного государства, веру в науку — энциклопедизм, само понятие цивилизации, основы политической теории и практики с кульминацией в Великой Французской революции 1789 г. Англия открыла практику парламентаризма и распространила его повсюду на Западе, рационализировала бурю индустриальной революции; она быстрее других обратила материальное могущество во внешнюю сферу, колонизировав четверть Земли. Обе культуры никогда не испытывали агонии подчинения другой культуре — факт, не всегда принимаемый во внимание исследователями. Именно это гордое самоутверждение породило великий национальный пафос, силу сплоченной элиты, мощь планомерного воздействия на мир.

В конце XIX в. в мировые лидеры выходят США и Германия, чей спор за лидерство был характерен и для XX в. Особое положение на Западе занимает Германия. Нет сомнения, что фаустовская модель мировидения была свойственна Германии еще в период феодальной раздробленности, но феодальные черты всегда отличали Германию от других стран Запада. В чрезвычайно широком спектре общественного сознания от романтиков XVIII в. до фашистов влиятельными были почвенные, антизападные идеи; преобладала критика Запада — коррумпированного, «поклоняющегося золотому тельцу», лишенного черт рыцарственной самоотверженности. Томас Манн даже во время Первой мировой войны категорически отрицал причастность Германии к Западу. Германия вступила в эту войну как раз с идеями «остального» (незападного) мира — с тем, чтобы ответить Западу, изменить сложившийся на Западе статус кво. Однако германскому обществу были близки идеи модернизации, спонтанного коллективизма, сочетания ответственности индивида с безукоризненной дисциплиной. На этой основе после Второй мировой войны Германия преодолела двойственное отношение к Западу, погасила романтически–почвенное начало и, сформировав западную политико–психологическую идентичность, стала интегральной частью Запада.

Примерно в 1920 г. вся планета (кроме России) попадает под непосредственное руководство Запада; редкие страны, номинально сохраняющие независимость, выделяют из своей среды Кемаля Ататюрка и Чан Кайши, прямая и декларированная задача которых — максимально быстро вестернизировать свои страны и сблизиться с Западом.

Запад восходит к зениту

Промышленная революция — использование пара, развитие металлургии, строительство кораблей, производство тканей, научных приборов, военной техники — произвела такие изменения в мировом товарообороте, что вплоть до настоящего времени не приходится говорить об экономической взаимозависимости Запада и остального мира. Начиная с XVIII в. незападный мир больше зависит от Запада, чем Запад от остального мира. Постепенно незападный мир стал признавать свое поражение перед союзом непоколебимой воли, разума, науки, промышленности, которые демонстрировал Запад. «Мы и они» — так можно охарактеризовать позицию энциклопедистов века Просвещения, впервые противопоставивших Европу остальному миру, анализируя неевропейский душевный и психологический склад американских индейцев, индусов и китайцев, персов и турок, русских и японцев как антитезу некой норме.

Впервые в европейской истории с такой жесткостью обозначилось (как нормальное и ненормальное) различие в мировосприятии основных понятий и процессов европейскими и неевропейскими народами. В Версале и Букингемском дворце с неодолимой самоуверенностью делили между собой Северную Америку и Южную Азию. Век Просвещения стремился к «общечеловеческому» идеалу, но усугубил различия между Западом и не-Западом. Разумеется, Запад представляет собой очень пестрый калейдоскоп стран, но различие между ними меньше, чем отличие Запада от не-Запада, что и позволяет употреблять эти термины. (Характерно, что именно в России Запад был впервые обозначен и назван «Западом» в широком современном значении этого термина.)

Став «Западом», западноевропейский (точнее, североатлантический) регион колоссально ускорил темпы развития. Некоторые авторы полагают, что это ускорение поддается измерению и может быть оценено как трехкратное[32]. Подобные темпы присущи переходу Запада в фазу индустриального капиталистического развития. Появление ткацких станков, доменных печей, паровой машины, использование угля, а затем электричества в промышленности, изобретение двигателя внутреннего сгорания, производство автомобилей и развитие авиации характеризуют этапы индустриализации, изменившей в короткий срок облик мира.

Прежде всего резко возросло население Запада. В течение 12 веков население Европы оставалось приблизительно одинаковым и никогда не превосходило 180 млн человек, а с 1800 г. по 1914 г., т. е. немногим больше, чем за одно столетие, оно растет со 180 до 460 млн.[33]. Ныне в ареале Запада живет примерно 800 млн человек. Вместе с «примкнувшими» странами это тот самый «золотой миллиард» — одна пятая мирового населения, где средний доход надушу населения составляет примерно 30 тыс. долл, в год — более чем в десять раз больше, чем у остального мира. Именно здесь размещены основные промышленные мощности, валютные институты, «львиная доля» университетов, 74 процента перелива капиталов и товарообмена.

Век Просвещения фактически канонизировал неравные отношения представителей различных цивилизаций. Стало очевидным, что европейская наука не имеет себе равных, как не имеют себе равных европейское книгопечатание, почта, дороги, астролябии, государственное устройство, отношение к Богу и, главное, — мировосприятие. До эпохи Просвещения Россия, Турция и Китай еще казались некими сопоставимыми с Западом величинами, идущими по параллельным дорогам истории. Но уже к началу американской и французской революций стало ясно, что сопоставление этих стран с Западной Европой могло вызвать лишь удивление. Сравнение Москвы, Стамбула и Пекина с Парижем и Лондоном стало неправомочным.

Собственно понятие «европейская цивилизация» начинает возникать с оформлением идей «накопления богатства народов», формированием парламентарной формы государственной системы, укреплением деловой морали, громким обращением журналистики к обществу. С этих пор видение мира сквозь призму европейской, западной цивилизации устанавливается в сознании просвещенного слоя на столетия.

С момента появления в XVI в. первых общеевропейских фигур (Сервантес, Монтень, Шекспир) возникают и попытки объединения западной части континента. Испания предпринимает ее при короле Карле V, Франция — при Людовике XIV и Наполеоне, в то время как Англия строго блюдет внутриевропейское равновесие, борется (последовательно) с Испанией, Францией, Германией против враждебного ей объединения Запада. Наполеон, завоевавший Европу от Гибралтара и Корфу на юге до Швеции на севере, владевший всей Центральной Европой и даже захвативший на два месяца Москву на востоке, был фактически первым «европейцем». Он призывал к созданию «единой Европы». Впервые при французском дворе создается общеевропейская «сцена», которой от Людовика XIV до Наполеона III подражала вся Европа, нося те же одежды, говоря по–французски, повторяя идеи Просвещения и Революции.

Правомочно ли говорить о Западе как о целом? В определенном и главном смысле — да. Это та зона мирового сообщества, где господствует индивидуализм, где наличествует буржуазная демократия, где преобладает христианская религия и главенствует светская организация общества. Это общества, где живут преимущественно германская и латинская ветви индоевропейской расы, где сконцентрированы мировые исследовательские центры, лучшие в мире библиотеки, самая густая сеть коммуникаций, где наиболее высокий жизненный уровень, самая высокая продолжительность жизни, эффективная система социального и пенсионного страхования, обязательное образование до совершеннолетия, медицинское обслуживание от рождения до смерти. Жизненный уровень этого региона в 10–15 раз превышает уровень евразийских, латиноамериканских и африканских соседей. На границах этого региона — от Рио — Гранде до Одера — создана плотная контрольная сеть против представителей иных регионов, цивилизаций, религий. Запад живет в компактной зоне единого менталитета — его книги, фильмы, музыка, театр одинаково воспринимаются от Сан — Франциско до Берлина. Его политика объективным образом отделяет этот устремившийся сегодня в постиндустриальную эпоху мир от остальных девяноста процентов населения Земли.

Общее начало Запада — менталитет, основанный на рационализме, индивидуализме, предприимчивости. Проявлению общих цивилизационных черт содействует единое политическое кредо — частная собственность и частное предпринимательство, общее юридическое основание — равенство всех перед законом, общие этические представления, основанные на христианской этике. Житель Запада не будет чувствовать себя чужим, перемещаясь из одной страны североатлантического региона в другую. Около 700 млн человек считают себя принадлежащими к западной цивилизации. Английский язык скрепил эту общность, превратившись неофициально в язык межнационального общения.

Макс Вебер в предисловии к книге «Протестантская этика и дух капитализма» выделяет следующие особенности Запада: теологическая система, полным развитием которой Запад обязан христианству (находящемуся в свою очередь под влиянием эллинизма); наука — ее математические основания, экспериментальный метод; особое положение в обществе исторической науки; наличие канонов в юриспруденции; музыка с ее рациональной гармонией, полагающаяся на систему нот и наличие оркестра; архитектура, идущая от готики; живопись — рациональное использование линий и перспективы; печать, создающая массовую литературу; наличие государства как политического установления с писаной Конституцией, законами, администрацией, создаваемой на основе специального обучения и, самое главное, господство капитализма в экономике.

А англичанин Гарольд Ласки отмечает следующие черты: устремленность в будущее, страсть к величию, чувство достоинства, дух первопроходчества, индивидуализм, неприязнь к застою, гибкость, эмпирический подход, приоритет практических интересов, стремление к благополучию и преуспеванию, вера в собственные силы, уважение к истовому труду

Запад отличает от остального мира особая политическая система, покоящаяся на политическом плюрализме и разделении властей в управлении государством, на разделении функций между центральными и местными органами власти, которое имеет конституционную основу; на социальном плюрализме — сосуществовании классов, чья собственность и права исходят из общественного договора; на наличии частной собственности, владение которой обеспечивается законодательством; на существовании общепризнанных законов. Для него характерно наличие религиозной доктрины, утверждающей абсолютную ценность индивидуума. Его социально–психологическая парадигма может быть названа творческой, демиургической, преобразовательной. Эта парадигма дает Западу огромные созидательные возможности.

Именно Запад развил идеи народовластия, подняв из античного праха науку об управлении. Гоббс и Локк в Англии, Монтескье и Руссо во Франции, Джефферсон и Медисон в Америке сформулировали идеи, исполненные революционной силы. Три крупнейшие страны Запада своими революциями дали пример быстрых социальных трансформаций. Кромвель, Робеспьер и Джефферсон показали путь ускорения социального развития и демократического государственного устройства. За триста лет, последовавших за английской революцией, идеи суверенитета народа и народного представительства трансформировали Запад в социальном плане, вовлекая население в осмысленное общественное существование — вплоть до победы всеобщего избирательного права.

На вершине своего могущества Запад устами Адама Смита провозгласил принцип свободной торговли естественным и наилучшим состоянием мирового товарообмена. Теории философов Просвещения и практика промышленного развития Запада, нуждающегося в рабочей силе, превратили его в великий магнит для незападного мира — оттуда плыли, ехали и летели миллионы людей; Запад уже на раннем этапе санкционировал их свободное перемещение. Потом придет время запретительных законов, но с XVIII в. до 70‑х годов XX в. мир довольно открыто знакомился с Западом, посылая в западные страны своих наиболее активных представителей. А затем телевидение, телефон, Интернет, CNN создали уникальные новые возможности контактов большинства мира с Западом.

Революционизирующее воздействие на мир оказала свобода слова. Воспетая Т. Джефферсоном и Дж. Ст. Миллем, она стала символом свободы человеческого разума, борющегося с безразличием природы и косностью людей. Превращенная Западом в неотъемлемую человеческую ценность, свобода слова создала единое этическое поле для Запада, привлекая к нему людей из не-Запада. Свобода слова буквально взорвала общественную ткань остального мира в XX в., став начальным пунктом деятельности прозападных элит незападных стран по осуществлению модернизации, принявшей вид вестернизации.

ГЛАВА ВТОРАЯ ВЫЗОВ ЗАПАДА

Итак, термину «Запад» мы придаем содержательное значение. В отличие от марксистской социально–экономической трактовки, мы полагаем, что капитализм — лишь ядро западной жизни, сложившейся на базе уже существовавшего особого духа и ментальности. В отличие от веберовской интерпретации, мы видим в протестантской этике лишь центральную часть тех духовных преобразований, которые породили эффективный и развитой капитализм. Наш подход можно назвать культурологически–цивилизационным. Запад сформировался на основе нового демиургического духа, складываясь как особая культура, которая закрепилась в социальных и политических институтах, и стала новой цивилизацией, отличающейся от прочих уже не только своей духовной сущностью, но и множеством других конкретных различий.

Вызов Запада заключался в том, что его активность, успехи в науке, развитии сделали достоянием музеев множество коренных традиционных ценностей великих цивилизаций, могучих держав прошлого. Реальная жизнь потребовала от незападных держав отказа от сакраментальных обрядов, близких сердцу ценностей ради самосохранения и надежды на участие в будущей мировой истории.

Встретившие посланцев Запада государства Азии, Африки, обеих Америк имели немалый опыт общения с преобладающей силой. Время и терпение всегда давали надежду. Но не в этом случае. Важнейшей особенностью западного вызова миру было то, что Запад не требовал дан и и подчинения, гораздо более того — он организовывал незападный мир в единый рынок, в единое поле деятельности, не участвовать в котором можно было, лишь превратившись в безмолвных исполнителей его воли, т. е. в невольных участников. Формы вызова были многообразны: захват колоний; включение в сферы влияния; создание притягательного образа прозападного развития; разрушение традиционного уклада жизни; подрыв прежней экономической структуры; информационные потоки; создание международных организаций; включение в мировой рынок и формирование общего поля деятельности.

Любое участие предполагало принятие правил игры Запада и следование им, а значит, и принятие его ценностей, его видения мира, приобщение к западной мировоззренческой парадигме. Вызов Запада проявился и проявляется различным образом, прежде всего в том, что незападные страны не могут жить по–старому. Запад сделал невозможным для незападного большинства мира прежнее развитие. Многие могущественные государства противились жесткому натиску истории. Оттоманская Турция, Индия Великих Моголов, императорский Китай — и не счесть других — реагировали на проникновение разрушающих западных идей примерно одинаково: строили той или иной высоты «китайскую стену» и пытались отсидеться за ней. Но напрасно. Обобщая, можно сказать, что вызов Запада — это вызов современности тем народам, которые живут в настоящем времени, как в прошлом. Вызов Запада — это вызов истории, а не преднамеренная, спланированная и жестко осуществленная акция. Запад «не виноват» в своих успехах. «Не виноваты» в своих неудачах те народы, которые жили не на Западе и не виновны в собственной уязвимости.

Происходящая вестернизация теснейшим образом связала все континенты. Сначала Испания и Португалия послали поселенцев и вице–королей в обе Америки — от мыса Горн до Северной Калифорнии. Затем голландцы и португальцы обошли по морю Индостан, Китай, Индонезию, Филиппины, Японию. Позднее французы и англичане обосновались в Северной Америке и глубинах Индии, не обходя своим вниманием Африку. Своими поселениями и навязанными договорами Мадрид, Лиссабон, Амстердам, Париж и Лондон создавали не просто взаимозависимость, а зависимость периферии от центра, незападной периферии от западного Центра.

Обладающая самосознанием элита опекаемой, колонизуемой страны выражала общее стремление большинства человечества догнать группу стран–лидеров даже ценой потери своего культурного своеобразия в ходе собственной модернизации. Никогда в мировой истории не было ничего равного тому, что сделали галионы и фрегаты Запада уже в XVI в., навязывая волю, культуру, религию Запада, его видение происходящего огромному миру. Этот мир лишь в некоторой степени мог приспособить свое внутреннее своеобразие к действиям нового гегемона. Усилия Запада завершились тем, что у неисчислимого множества стран остался лишь один выбор — имитировать Запад как победителя во всем, начиная со вкусов и психологии и кончая формами литературной речи. Та или иная форма имитации Запада стала основой выживания для объектов пятисотлетней неукротимой революции Запада — для России, Индии, Китая, Японии…

Без сомнения, имитация имела свои положительные стороны. Продолжительность жизни даже в незападном мире утроилась. К незападному населению пришли медицина, наука, образование, транспорт, управление, торговля, средства коммуникации и многое другое. Но, тем не менее, даже эти безусловно положительные для незападных стран процессы вели к усилению Запада, ибо даже технически имитация требовала усвоения ключевых моментов западной культуры, а последнее создавало и создает глобальную зависимость мира от североатлантического региона. Даже те, кто называет вестернизацию модернизацией (или просто развитием), так или иначе, на том или ином отрезке исторического пути вынуждены были признать, что речь идет, по существу, о всемирно–исторической победе Запада.

Неизбежным результатом вестернизации, обычно замалчиваемым Западом, является подрыв и дискредитация незападных культур. Как признают западные конкистадоры, «победоносные представители Запада, гордые своим мировым успехом, оставили остальной мир униженным, вошедшим в эпоху кризиса своих культур». У не-Запада не хватало сил для подлинного сопротивления. При этом Запад, замыкая кольцо своего влияния в мире, осуществлял трансфер желательных ценностей, он пользовался достижениями изобретательности, труда и естественными ресурсами незападных народов. Но есть принципиальное различие между западным и незападным способами имитаций и заимствований. Запад смело и рационально использовал опыт других народов для укрепления своей системы и своего безусловного влияния. Незападные же элиты, воспринимая западный опыт, заведомо ставили себя в положение учеников, зависимых от Запада — с его университетами, технологией, духовным расцветом и пушками, организованной армейской тактикой.

Выделим главное: с трудом воспринимались остальным миром приносимые Западом принципы науки, равенства, судебной справедливости, уникальное свойство Запада — его дух всевластия над природой и вера в возможность оптимизации общественного устройства. Другая сторона западного прихода во внешний мир — жесткое, грубое принуждение к смене всех прежних традиций, обрядов, форм верований. Плюсы еще витали в воображаемом будущем, а минусы — почти неприкрытое насилие — захватывали всю жизнь жертвы, где бы она ни жила — в Азии, Африке или в России. В результате вестернизация принесла человечеству не только великие плоды, но и огромные несчастья. Главное среди последних — раскол внутри народов на прозападников и автохтонов, сторонников сохранения самобытности. Жертвой этого раскола стала культурная основа подавляющего большинства населения Земли.

Английский историк А. Тойнби указывал на «динамический процесс движения или прорыва — стремление создать нечто сверхчеловеческое из обычной человеческой породы». Для западной цивилизации это в течение пяти веков в высшей степени характерно — отринуть границы, смело устремиться в неведомое, установить собственные отношения со всеми, включая Бога. Исключительная глубина западной цивилизации сделала ее самым совершенным и эффективным инструментом экспансии по всем направлениям.

Не весь незападный мир был завоеван так быстро, что целые цивилизации (такие, как инки и ацтеки) исчезли с лица Земли вообще. Между фазами европейского вторжения лежали периоды относительно малой активности, но в общем и целом после 1492 г. процесс был неостановим, как волны прилива. «Европеизм» был синонимом «Запада» до тех пор, пока блестящая плеяда американцев во главе с Джефферсоном не показала практически, что этот термин слишком узок для обозначения всей западной цивилизации. Четыре века европейцы осваивали Североамериканский континент, сделав его частью Запада и так или иначе опекая его. В XX в. роли поменялись. Две мировые войны ознаменовали поражение Германии как главного на Западе конкурента Соединенных Штатов. Англосаксы повели за собой Запад, а вслед за ним и весь мир. Белые, протестанты, представители скорее германской, чем латинской, ветви индоевропейских народов стали лидировать в интеллектуальной, финансовой, военной, научной, промышленной, информационной сферах.

Активное воздействие на девять десятых мирового населения оказала выдвинутая Западом идея национального самоопределения. Царства, империи и племенные объединения четырех континентов не знали требования строить национальное общежитие в рамках одного языка и единокровной общности. Чаще всего религия была более важным обстоятельством, чем этническое родство. Для восточных правителей дань была важнее произношения и цвета кожи. Пристрастие Запада к этническим признакам при создании государств революционизировало не-Запад так, как, может быть, ничто иное. Но постепенно элита незападного мира усвоила франкобританские представления о возможности ускоренного материально–культурного процесса в рамках одной этнической общности. Революционное объединение Италии и Германии немедленно отозвалось в Восточной Европе, в Оттоманской империи.

Запад бросил вызов всем народам, и ответом на него была их попытка модернизации.

Экспансия Запада

Между 1500‑м и 2000 гг. вызов Запада выразился в гигантском по масштабам приобщении народов к западной поведенческой модели. К 1800 г. Запад контролировал 35 % земной суши, в 1878 — 67 %, а в 1914 г. — 84 %; в 1920 г. оказалась разделенной Западом Оттоманская империя, в 1945 г. — японская; в 1800 г. Запад производил 23,3 % мирового валового продукта, в 1860 г. — 53,7 %, в 1900 г. — 77,4 %. Пик был достигнут в 1928 г. — 84,2 % мирового валового продукта.

Никогда в мировой истории не было ничего равного тому, что сделали галионы и фрегаты Запада уже в XVI в., навязывая волю, культуру, религию Запада, его видение происходящего огромному миру. Этот мир лишь в некоторой степени мог приспособить свое внутреннее своеобразие к действиям гегемона. Усилия Запада завершились тем, что у неисчислимого множества стран остался лишь один выбор — имитировать Запад как победителя во всем, начиная со вкусов и психологии и кончая формами литературной речи. Та или иная форма имитации Запада стала основой выживания для объектов пятисотлетней неукротимой революции Запада — для России, Индии, Китая, Японии… Неожиданный подъем Западной Европы был воспринят внешним миром с ощущением, что этот процесс не может длиться долго.

В истории уже бывали взлеты отдельных народов, и все в конечном итоге, завершалось угасанием. Ответом древних цивилизаций (например, Китая) стала чудовищная ксенофобия. В основе этого чувства лежало представление о собственной цивилизованности, отказ признать культурную миссию Запада и отношение к западным европейцам, как к варварам. Возмущение вторжением иностранцев, ярость представителей древней культуры, уязвленная гордость, метания между возмущением и подчинением, стремление найти наилучшую тактику, стратегия натравливания одних представителей Запада на других, конечная неспособность понять природу неслыханного вызова — лишь неполный спектр эмоций и рассуждений, вокруг которых вращались дебаты князей, клириков и военных вождей повсюду — от Перу до Японии.

Незападные цивилизации меняли стратегию и тактику, стремясь, во–первых, сохранить себя, во–вторых, понять силу побеждающего Запада, в-третьих, осуществить мобилизацию ресурсов; в-четвертых, осуществить развитие по пути догоняющей Запад модели модернизации.

1. Классическим можно считать ответ китайской цивилизации — комбинация решимости сохранить свою идентичность, выиграть время, реализовать мобилизацию национальных ресурсов. Одним из элементов китайской стратегии было стремление подождать, пока «варвары» познакомятся с китайской цивилизацией, ощутят притягательность многотысячелетней и своеобразной культуры; ведь Китай пережил Чингисхана и маньчжуров благодаря большой территории, огромным природным богатствам, неисчерпаемым человеческим ресурсам, мощной армии, жертвенному патриотизму населения. Но этого оказалось недостаточно: перевес был на стороне Запада с его спонтанной организованностью, динамической энергией и использованием науки. На волне национального унижения китайская национальная буржуазия во главе с Сунь Ятсеном свергла в 1911 г. последнего императора Пу И. Начался период трансформации империи в республику. Новым китайским лидерам приходилось лавировать, менять союзников, разделять противников. В 1914 г. Китай, объявив о войне с Германией, заключил военный союз с Западом.

Верхушка Гоминьдана опиралась в 20‑е гг. вначале на коммунистическую Россию, а затем решила использовать противоречия России и Запада. Коммунисты на севере ориентировались на Советский Союз, а гоминьдановские националисты на юге — на Запад, прежде всего на США. В 1949 г. Мао Цзэдун провозгласил коммунистическую республику, и Китай подписал договор с Россией, т. е. две очень разные незападные страны объединили силы. Впервые Западу противостояла коалиция, едва ли ни равнозначная по мощи. И дело даже не в коммунистической, а в геополитической сущности союза Москвы и Пекина. Реакция более «молодой» — американской части Запада — была бурной: отправка к Тайваню седьмого флота, союз с Японией, военное вторжение от Кореи до Вьетнама. Более «мудрые» страны Запада, такие, как Британия, сохранили посольства в Китае в надежде на раскол противозападных сил (что в конечном счете и случилось).

В 1978 г. китайцы признали, что коммунистическая атака на будущее не дает необходимых результатов, что новая изоляция (как и в предыдущие столетия) лишь укрепляет зависимость страны от индустриального Запада. В то же время сотрудничество с Западом стало видеться в другом свете — завораживал пример Японии. Китайское руководство во второй раз после Чан Кайши рискнуло открыть путь на Запад. Сотни тысяч студентов получили возможность обучения в западных университетах, а западные фирмы открыли для себя китайский рынок. Стратегия изменилась, но цели — сохранить себя, найти потенциал диалога с Западом на равных — остались прежними.

2. Пример отчаянного и очень долгого — до 1917 г. — противостояния Западу дает Оттоманская империя. На определенном историческом этапе она даже претендовала на победу над Европой — когда ее воины дважды осаждали Вену, а флот сражался за господство в Средиземноморье. Оттоманская империя представляла огромный исламский мир, и ее столкновение с Западом было столкновением исламской и христианской цивилизаций. Оттоманская империя в период от своих первых контактов с Западом, в битвах с испанцами до краха в октябре 1918 г. приложила немало усилий, чтобы дать адекватный ответ вызову Запада. Султанов–обскурантов сменили правители–прагматики. Были предприняты серьезные попытки воспринять западный опыт, прежде всего военный.

Потерпев в 1830 г. поражение в битве при Наварине, верхушка османской Турции приходит к выводу, что без союза с Западом она исторически обречена. Британия и Франция получили особые права в Оттоманской империи. Позволив Франции стать протектором Магриба, а Британии закрепиться в Египте, турецкие султаны надеялись укрепить «остов» империи от Балкан до Персидского залива. Сменив чалмы на фески (заказанные в огромном количестве в Австрии), турки старательно учились ремеслам и наукам у западных учителей. В 1867 г. в Оттоманской империи была введена Конституция. Однако препятствия на пути сближения с Западом были огромны, и главным был абсолютно иной, своеобразный ментально–психологический склад мышления турок, имевших радикально отличные от западных традиции, стиль жизни и исторический опыт. В турецкую жизнь и в турецкий менталитет (лучшим отражением которого является литература) не смогла войти западная культура, как это произошло у северных соседей турок — восточноевропейцев: там западная культура проникла в глубины общества, формировалась прозападная элита, столь явственно проявившая себя в России, в Польше, а позднее в Сербии, Румынии, Болгарии. «Фаустовский комплекс» не проник в среду сердар–пашей и янычар. Турция, где сосуществовали греческая, еврейская, итальянская общины с различными культурами, сходившимися в некоторых случаях довольно тесно, так и не получила органической «завязи» западной культуры (сходной, скажем, с делом Петра в России). Показателем неудачного дрейфа Турции к Западу в плане модернизации и эффективности социальных структур стала война 1877 гг. с Россией и восставшими балканскими народами, в результате которой Турция была почти выдворена из Европы.

После Берлинского конгресса турки, имея перед глазами пример Магриба и Египта, ставших колониями западных государств, попытались имитировать лучшие западные образцы. Стамбул — стал ориентироваться на бисмарковскую Германию. Турецкую армию начинают обучать германские инструкторы, в страну проникает германский капитал, немцы помогают строить железные дороги в пределах сузившейся империи, появилась идея строительства магистрали Берлин — Багдад. Революция «младотурков» (1908) ускорила процесс «германизации». Но, вступив в Первую мировую войну на стороне Германии, Турция нарушила известное правило: догоняющим странам не следует вступать в борьбу с державами–моделями. Фактор отсталости сказался на всех незападных участниках войны — Сербии, Болгарии, Румынии, Турции. В 1916–1918 гг. все они пережили поражение. Для Турции последовала унизительная агония 1918–1922 гг., когда она потеряла империю, и ее малоазиатская часть была почти завоевана греками. Стамбул оккупировали западные войска. Еще одна империя ушла в небытие под ударами Запада.

Шанс на возрождение дал и реформы, приближающие страну к западной модели: женщины сняли чадру, был введен алфавит западного типа, начался перевод западных учебников, студенты направились на учебу в университеты Европы. Но главным в этих реформах первого президента Турецкой республики Кемаля Ататюрка была попытка привить нечто вроде «фаустовского комплекса» на турецком древе, сохраняя при этом независимость страны от Запада. В 20‑х гг. Ататюрк говорил, по существу, о том, что турки должны переменить свою идентичность, должны стать новыми людьми — энергичными, активными, не боящимися перемен. На основе форсированного патриотизма открыто ставилась задача построить новую психологическую модель для ввергнутой в кризис нации.

Наследники Ататюрка постарались сохранить нейтралитет во Второй мировой войне, чтобы не подвергнуть риску хрупкие достижения вестернизации. Холодная война укрепила прозападные элементы в Турции. Согласно «доктрине Трумэна» и «плану Маршалла» экономическая помощь Запада позволила стране создать инфраструктуру западного регламента жизни. Многие молодые турки уезжали в Германию, где становились квалифицированными индустриальными рабочими. Военные и бизнесмены также прошли западную школу (чаще в США). Университеты — англоязычный Босфорский и франкоязычный Мраморный — готовили прозападную элиту. При всем этом Турция, пытавшаяся подобно Польше или Мексике обрести западную идентичность, стать частью Запада, встретила в 90‑е гг. препятствия цивилизационного характера. Для турецких западников остался открытым вопрос: сможет ли секуляристская Турция присоединиться к западному блоку или последует по пути Египта и Алжира в направлении восстановления исламской идентичности?

3. Наиболее успешное противостояние Западу в отношении сохранения своей цивилизационной сути, традиций и идентичности неожиданно для всех оказала Япония. Возможно, здесь сказались тысячелетний страх перед Китаем, всегдашняя решимость отразить вторжение, внутренняя готовность к жертвам ради национального самосохранения, наличие особого патетического отношения к жизни, ценимой только как часть национального существования, как ступень коллективного жертвенного пути. Это не означает, что ответ Японии Западу был менее драматичным. Более двух столетий продолжалась самоизоляция Японии от Запада, прежде чем император Мэйдзи пришел к решительному выводу о пагубности «страусиной» политики. Японцы более других народов оказались способными встретить внешнее давление в позитивном плане, найти в чужой культуре полезный для себя опыт, не изменяя собственной идентичности, что и составило основу «японского чуда» второй половины XX в. Это — первый случай, когда Запад признал партнера равным по энергии, изобретательности и трудолюбию.

Весной 1945 г. на императорском совете принц Кидо заявил о совершенных роковых ошибках: страна вступила в борьбу с Западом, не имея достаточных ресурсов и полагаясь на «неудачного» партнера — Германию. Еще за несколько месяцев до капитуляции было принято решение в будущем ориентироваться на англосаксонский блок Запада. Сумев сохранить внутреннюю культуру и национальные особенности, Япония восприняла опыт самой развитой технической цивилизации мира. Трудности Запада (США) в Корее и Вьетнаме дали мощный толчок и исторический шанс Японии — единственной незападной цивилизации, которая, уважая мощь Запада, никогда не смотрела на него с завистью, не мечтала стать частью его и вступила с ним лишь в вынужденные отношения.

4. Восточная Европа уже в силу географической близости всегда находилась под влиянием культуры и революционных идей Запада. Взлет западной культуры в эпоху Ренессанса вызвал у части восточноевропейцев стремление приобщиться к ней. С этого времени мерилом уровня культурного развития считалась степень близости к Западу, а для правящих восточноевропейских элит похожесть на Запад стала едва ли не самым значимым фактором национального самосознания. Однако из восточноевропейских народов, пожалуй, лишь чехи обладают национальным сознанием, близким к западному, — рациональность, ориентация на результат, неприятие неадекватной эмоциональности, скептицизм в отношении пафоса всякого рода, прагматизм и, кстати, стремление к адекватной идентификации, достаточно реалистическое мнение относительно своей принадлежности к Западу. В остальных странах региона и Ренессанс, и Реформация и Просвещение, мягко говоря, не в полной степени затронули процесс формирования национального психологического склада.

Западное влияние, безусловно, проникало в эти страны. В Польше его проводником был преимущественно католицизм. На Балканы оно начало проникать после освобождения от оттоманского господства. В России западное влияние стало ощутимым после Петра Великого, и особенно в эпоху Екатерины II. В конечном счете в фактор политического звучания превратилось то, что страны Восточной Европы подчеркнуто и даже категорически заявляют о своем желании принадлежать к западной культурной традиции и чрезвычайно негативно воспринимают всякое незападное определение основ своей национальной жизни. Они всячески стремятся подчеркнуть свою устремленность к Западу и охотно переписывают историю на этот лад. Они следуют догоняющей модели модернизации. Но практически на каждом историческом этапе, при любом испытании историей у этих народов отсутствует западная парадигма жизни, требующая рациональности, индивидуализма, организованной эффективности.

Историческая жертвенность этого региона не требует выдуманных прикрас. Вопреки искусственным имитациям, «подсознание», а вернее, групповой менталитет народов этих стран действует по своему восточноевропейскому стереотипу. Именно это (а не пустое подражание) и делает их особенными, своеобразными, создает их культуру, литературу, музыку, способ восприятия жизни. Показательно, что и свое «я» они определяют как восточноевропейцы, а не как представители Запада, которым, в сущности, безразлично, каким образом другие определяют органический код их общественной психики. Народы действуют так, как направляют их история и география, как диктует обобщенный итог их социального развития, их выработанная веками общественная этика. Восточноевропейский набор традиций, обычаев, эмоционального опыта близок западному в той мере, в какой история заставила эти два региона взаимодействовать. Но он отдален от Запада в той мере, в какой история Запада была иной, чем история Восточной Европы.

Карта мира лишается своей пестроты

За столетие, которое отделяет Вестфальский мир (1648) от Французской революции (1789), на карте мира произошли значительные перемены, которые происходили после очередных послевоенных мирных конгрессов. После Вестфальского конгресса Швеция получила устья почти всех больших рек. Франция — часть Эльзаса. Самостоятельность германских княжеств была упрочена. Германия как великая держава исчезла, но укрепились Франция и Британия. Тому же служили Венский мир (1738), Ахенский (1748), Парижский (1763).

Утрехтский мир (1713) ослабил притязания на главенство в Европе Франции, укрепил Голландию, ослабил Испанию. Первый раздел Польско — Литовского государства (1773) укрепил Священную Римскую империю германского народа, Пруссию и Россию. Завершение Семилетней войны (1756–1763), которую можно назвать первой мировой войной, ибо велась она на нескольких континентах и в нескольких океанах, сокрушило французское могущество в Северной Америке и в Индии — что выдвинуло вперед Британию, которая отныне владеет морским могуществом и становится лидером наступления на незападный мир. Продвижение Франции к Рейну удалось лишь отчасти. Показали свою уязвимость слабые (слабеющие) державы: Испания, Священная Римская империя, Швеция и Польша.

Британия развивалась в направлении республики при Кромвеле, в направлении монархии при Стюартах. Европа, прежде мало знавшая о внешнем мире, становится сведущей и о не-Западе. В 1664 г. французы основали «Индийскую компанию», колонизовавшую часть побережья Индии — Пондишери и Карикал. В 1682 г. на Миссисипи была основана Луизиана со столицей с Новом Орлеане (1718). Англия консолидировала свои американские колонии, квакерскую колонию Пенсильвания и Джорджию (1733). В Индии Ост — Индская компания овладела Мадрасом, Бомбеем и Калькуттой. В Северной Америке она захватила Ньюфаундленд (1780).

Влияние Запада на внешний мир в эти годы и столетия невозможно переоценить. Прежде замкнутая в себе Европа открывает невиданные горизонты. Капитаны Бугенвиль и Кук совершают кругосветные плавания. Сведения об Индии и Китае стекаются в европейские столицы и в столицы североамериканских колоний. Первый европеец (И. Буркхард) побывал в Мекке, Дж. Тавернье объездил Персию. В мире стали читать первый популярный роман Даниэля Дефо.

Крупные европейские государства имели океанские флоты и базы по всему миру. Лучшими были флоты Британии и Голландии. В дипломатии руководствовались идеей равновесия сил в Европе. Сложившийся новый тип международных отношений был начисто лишен морального или религиозного пыла прежних времен. Запад содержал профессиональные армии. Колониальная торговля обогатила Ливерпуль, Глазго, Бристоль, торговавшие сахаром, табаком и рабами. Британцы создали Английский банк, Королевскую биржу, Национальный кредит — основания капитализма. В Париже был создан Королевский банк.

Аристократия перешла на государственную службу. Во Франции аристократию возглавляли члены королевской семьи, 50 герцогов и 7 епископов. Запад уже не мог представить равных себе народов. Теперь на Западе читали о путешествиях среди забавных или странных незападных народов. Европейские монархи фактически, владел и миром своего времени. Россия встретилась с Западом, находясь на качественно ином этапе исторического развития. Петр «осознал грозящую России опасность попасть в экономическую зависимость от передовых стран, превратиться в колонию или даже быть завоеванной соседями».

Первые проекты мирового единства

О них мы узнаем из мемуаров герцога де Сюлли (1560–1641), выдержавшие много изданий. Возможно, на Сюлли повлиял политолог Эмерик Крюссе с его книгой «Новая Кинея»(1623). Сюлли и Крюссе предложили по–своему объединить Европу. Постоянный мирный Конгресс должен был заседать в Венеции под председательством Римского папы. Западные государства создавали Лигу вечного союза.

Сходные предложения исходили от Эразма Роттердамского, Данте Алигьери и Компанеллы. Это были первые предвестники ООН и Европейского союза. В «Великом проекте говорится о международной стабильности, свободе торговли, о суверенитете в рамках своих границ, о международных силах по поддержанию мира. Сюлли утверждал, что мир есть функция силы. И у Сюлли с Крюссе членами мирового сообщества были лишь западные государства (с возможным исключением для России и Оттоманской империи)[34].

Но подлинно мировым событием для Запада была Великая Французская революция, которая, в конечном счете, чрезвычайно увеличила мощь Запада, его воздействие на незападное окружение. Это была не только французская революция, то была в полной мере западная революция. Революционеры унаследовали от эпохи Просвещения веру в универсальную абстракцию — человека[35]. Они считали, что, выступая против тирании, действуют от имени всех людей вообще. Эта революция огласила Декларацию прав человека (а не, в данном случае, француза). Даже иностранцы — может быть, в первый раз — почувствовали себя членами мировой семьи. Историк Мишле писал: «Суть революции я вижу в стремлении воскресить Закон, вернуть человеку его Права, и утвердить Справедливость»[36].

В геополитическом плане Великая Французская революция погрузила Запад в самый глубокий и продолжительный кризис[37]. Как пишет английский историк Норман Дэвис, «от берегов Португалии до внутренних районов России, от Скандинавии до Италии вслед за первоначальным шоком приходили солдаты в ярких мундирах с сине–бело–красными кокардами на головных уборах… Для Европы в целом революция стала наглядным уроком того, как опасно заменять одну форму тирании другой»[38].

Отметим демографический фактор. Население Франции, достигшее 20 млн человек, не увеличивалось на протяжении трех столетий. Ее главный противник — Англия — имел процветающих фермеров, подвижную рабочую силу, умелых ремесленников, запасы угля и железа, развитую торговую сеть, небольшие расстояния и политическую стабильность. Именно Англия стала главным элементом западного господства над миром в XIX веке. Основной ее соперник — Франция — вел продолжительную борьбу за контроль над мировым судоходством. При этом Европа впервые почувствовала вкус внутри–западного экономического единства. Статичные представления об общественном устройстве уступили место готовности изменять государственное устройство в соответствии с потребностями времени.

Наполеон фактически объединил Запад. Такие страны, как Нидерланды и Италия, были полностью объединены с Францией.

Наполеоновским походом в Египет Запад утвердился на Ближнем Востоке. Поход на Гаити вводит Запад в Карибский бассейн. Наполеон поддержал Персидскую империю, впервые выступив перед незападным миром критиком рвущегося в мировой экспансии Запада.

Запад обретает весь мир

Как пишет Норман Дэвис, «Европа в девятнадцатом веке источала энергию во власти, над другими континентами»[39]. Одновременно США между 1804–1870 годами овладели Североамериканским континентом, отняв половину территории у Мексики. В этот девятнадцатый век — «век силы и власти» — Запад пошел к вершине своего могущества. В 1830 г. был пущен первый поезд между Ливерпулем и Манчестером. Век железных дорог стал для Запада и веком напористого христианства. Вместе с инженерами в далекие страны отправлялись и миссионеры. Открытое в 1805 г. электричество стало страшной силой Запада на многие десятилетия вперед — являясь основой модернизации. А система Венского конгресса «исправляла ошибки мира» долгие годы после самого конгресса.

В те времена практически никто не задавался вопросом, почему сердцевиной промышленного прогресса является Запад. А если и задавался, то искал ответ в особом сочетании экологических, экономических, социальных, культурных и политических обстоятельств. Тогда впервые заговорили о «европейском чуде»[40]. В 1881 г. на Западе были созданы провода высокого напряжения. Триумф эры электричества отмечался на всемирной выставке 1900 г. в Париже. Но 92 процента электричества тогда добывалось из угля. Конвертер Генри Бессемера был создан в 1856 г. Самая густая сеть железных дорог появилась в Бельгии, Британии и Германии. Продолжался рост населения — с 150 млн в 1800 г. до 400 млн в 1900 г. Прирост населения в два раза превышал прирост предшествующих столетий. Большинство жителей Запада получили избирательное право между 1848 и 1914 гг. Появилось множество политических партий. Наступила «Прекрасная эпоха» — «Belle e'poque». Около двадцати городов Запада имели более чем миллионное население.

Ощущение ограниченности земных ресурсов ожесточило Запад и подвигло его на дележ еще не захваченных земель. Карта мира уже в значительной мере определилась, так что империалистические лидеры Запада имели уже ограниченные новые возможности. Большая часть Азии была покорена Западом. Целями становились Африка, Индокитай, Китай, тихоокеанские острова. В течение двух десятилетий после 1875 г. свыше четверти поверхности суши было захвачено Западом. Поставки из колоний сырья, дешевой рабочей силы и полуфабрикатов рассматривались как способ увеличения доходов метрополии. Произошел качественный скачок в интенсивности эксплуатации незападного мира. Британия захватила величайшую из империй, в значительной мере полагаясь на местных правителей. Так она управляла 400‑миллионной Индией.

На территориях, где в большом числе осели британские иммигранты, возникли британские доминионы: Канада в 1867 г., Австралия — в 1910 г., Новая Зеландия и Ньюфаундленд — в 1907 г., Южная Африка — в 1910 г., Франция проводила политику активной интеграции. Алжирский и тунисский департаменты были административно объединены с территорией метрополии. Официально поощрялась французская эмиграция в Северную Африку. Затем началась схватка собственно за Африку. Царства Западной Африки сопротивлялись не больше, чем инки или ацтеки. Китай был особым случаем.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ ЗАПАД И РОССИЯ

Государства–барьеры

Своеобразным барьером между Западом и Россией выступили три государства — Швеция, Польша и Оттоманская империя. Пик их могущества был достигнут на феодальной основе. Они (кроме Швеции) не участвовали в западном взлете, перенапряжение сил способствовало переходу этих государств в фазу стагнации. Уставшая Оттоманская империя и раздробленная Речь Посполитая невольно выступили щитом России против доминировавших в Западной Европе XVI–XVII вв. Испании, Франции, Британии. Фаза стагнации непосредственных западных соседей дала России передышку в период первоначальной послемонгольской слабости, когда ей трудно было выдержать новое (после монголов) противостояние. Это обеспечило благоприятные возможности для государственного строительства России, для процесса объединения восточных славян и освоения Сибири.

Запад рассчитывал на освободившуюся Русь как на союзника, способного нейтрализовать страшное давление оттоманов, сокрушивших Византию, овладевших Балканами и выходящих в Центральную Европу. Озабоченность западных стран опасностью турецкого нашествия исторически благоприятствовала формированию послемонгольской Руси. В условиях, когда Мадрид на море, а Вена на суше отчаянно бились с турками, приветствовалась всякая помощь европейским странам с востока. В западноевропейских столицах обсуждались планы привлечения к битве с турками даже Золотой Орды, но, конечно, более реальным здесь виделось присоединение молодой русской державы к антитурецкой оппозиции. В первых дипломатических контактах Запада с Русью обсуждалась именно эта животрепещущая проблема, и Запад выступил в необычной для себя роли просителя.

Католический Рим надеялся мирным путем ввести Русь в орбиту католического влияния. Так как греческая твердыня православия рухнула и можно было предполагать, что Москва будет искать религиозное покровительство нового «идейного патрона». Уже была заключена так называемая Флорентийская уния о подчинении греческого православия римскому католичеству, которая как бы передавала «завет православия» восточноевропейского мира католическому Риму. Особенность первых контактов — восприятие католическим Римом всякого обращения к себе как автоматического признания своего сюзеренитета, подчиненности папе. Царь Иван III послал в Рим посольство, надеясь на то, что Запад признает право Москвы на идейное наследство Константинополя и греческого православия. Присланное из Москвы посольство Ивана Фрязина папа Сикст IV расценил как жест подчинения, готовность встать под высокую руку римского первосвященника. Шагом в этом же направлении был брак Ивана III с наследницей греческого престола Софьей Палеолог.

Но римские первосвященники увидели и в этом просьбу об опеке, стремление к фактическому признанию главенства папства в христианском мире. В ответ на сватовство Ивана III папа Сикст IV хвалит русского монарха за якобы фактическое признание Флорентийской унии, полагая, что логически следующим шагом будет признание римского первосвященника главой мировой церкви. Папа посылает в Москву легата с поручением изучить на месте религиозные обряды, направить на путь истинный великого князя и его подданных. Это различие взглядов, которое вполне можно определить как историческое недоразумение, объективно содействовало подъему московской державы, воспользовавшейся иллюзиями и прямой заинтересованностью западного католического мира. Далеко не сразу духовные властители католической Европы обнаружили явную несклонность Руси к вассальной зависимости. Но пока в Риме питали иллюзии относительно возможности превратить Московию во вторую Польшу, русское царство избежало участи стать прямым объектом западной колонизации.

Движение Запада в русском направлении возглавила католическая Польша. В XIV–XVI вв. польская корона катализировала Литву, и соседняя Русь виделась логическим продолжением польского прозелитизма. Но слабо подверженная западному влиянию, лишенная западной рациональности и эффективности феодальная Речь Посполитая не генерировала энергии западного накала. Самоуверенность слабой державы, отдавшей иезуитам свою восточную политику, стала невольным барьером на пути вовлечения Руси в западное гравитационное поле.

Итак, пока испанский флот бился с турками за контроль над Средиземноморьем, пока римский папа направлял своих легатов в Москву, а поляки католизировали Великую Литву, Русь в силу этих благоприятных обстоятельств оказалась в известной мере предоставленной самой себе, способной следовать органике своего поступательного развития. Шаг за шагом Москва увеличивала радиус своего влияния, десятилетие за десятилетием свободно выработанные особые формы общественной и духовной жизни относительно свободно складывались в молодом и растущем государстве.

Силовой напор

С самого начала возникновения российской государственности в виде Киевской Руси особенностью российского развития была исключительная уязвимость — от первого государства на Днепре тысячу лет назад и до Российской империи — Советского Союза — Российской Федерации сегодня. Пять раз (только за последние четыреста лет) на Россию накатывались волны сил, намеревавшиеся не только радикально ослабить, но и покорить ее:

— в 1607–1612 годах католическая армия под водительством польского короля Сигизмунда Третьего захватила всю западную часть русского государства, включая Москву, установив прозападные режимы Лжедмитрия Первого и Второго;

— в 1707–1709 годах армия шведского короля Карла Двенадцатого направилась к Москве и была остановлена только в Центральной Украине;

— в 1812 году Наполеон во главе «великой армии» захватил Москву;

— в 1918 году войска кайзеровской Германии оккупировали треть территории европейской России;

— в 1941 году Гитлер дошел до Москвы, Ленинграда, Волги и Кавказа.

Россия пережила несколько волн целенаправленного западного воздействия. Наибольшее влияние оказали следующие: протестантизм (1717–1840), идеи Просвещения (1750–1824), технический модернизм — прибытие инженеров, строительство заводов (1890–1925), политический либерализм (1770–1917), марксизм (1860–1917), марксизм–ленинизм (1903–1991), идеи свободного рынка (1991–2002).

В середине века налаживаются морские связи России с Западом. Через перешедшую к русским Нарву западные купцы с 1558 г. начали осваивать русский рынок. Именно из Нарвы первые русские суда, построенные и укомплектованные англичанами, стали плавать по Балтике, на которой в это время шла борьба между Данией и Швецией. Не менее важно было и то, что англичане, пытаясь преодолеть фактическую монополию Испании и Португалии на торговлю с Китаем, предприняли экспедиции по северному пути. Как уже упоминалось, в 1553 г. в поисках арктического пути в Китай капитан Р. Ченселор с отрядом британских торговых кораблей бросил якорь на рейде северного Архангельска, который стал символом первых серьезных экономических контактов Запада и России. Хватка англичан осветила своей энергией северное небо, и русские поморы, ходившие в далекий морской путь на Грумант, увидели моряков не меньшей отваги, предприимчивости и мастерства. После превращения Архангельска в международный порту России образовались две «точки соприкосновения» с Западом — Нарва и Белое море.

Лидеры западного развития — Голландия и Британия — выступили главными соперниками в борьбе за торговлю с Россией. При этом Голландия начала движение как бы на периферии — с Новгородской земли, а англичане через Архангельск устремились к непосредственным двусторонним связям на самом высоком уровне. Голландцы основали в Великом Новгороде свою торговую контору. Боясь конкуренции, они прямо писали великому князю в Москву, что англичане — морские разбойники и их нужно задержать и заключить в тюрьму. На счастье англичан, великий князь «презрел клеветников». (Нетрудно предположить то, чего могли не знать купцы Запада: царь Иван Грозный видел в Новгороде соперника, боялся этого соперника и вовсе не одобрял контактов с ним; впоследствии он жестоко расправился с великим русским городом.)

В начале XVI в. Русь могла сблизиться с Западом по политическим мотивам — появился общий внешнеполитический противник, рвущиеся через Северные Балканы в Центральную Европу армии Блистательной Порты. В этом смысле первый подлинный интерес Запада к России был связан со стратегическими целями: в союзе с Россией ослабить давление Оттоманской империи на Священную Римскую империю, нанести по ней удар во фланг — с севера. Такой союз царю Василию ІІІ в 1519 г. предложил Римский папа через нунция Николаса фон Шенберга. Посол империи барон Герберштейн также был ревностным адептом этой идеи и призывал папу Клемента VII преодолеть оппозицию этому союзу со стороны Польши. Подобный стратегический союз, несомненно, мог бы решительно сблизить Москву и Вену, но Речь Посполитая решительно протестовала против такого военно–дипломатического союза.

Первые студенты, посланные в начале XVI в. в Англию, для прохождения учебного курса направились не к титанам механических наук, а к кембриджскому астрологу Джону Ди. Небольшим «островом Запада» в Москве становится дипломатическая колония. Здесь датский переводчик в начале XVII в. перевел с латинского на русский трактат «О высшей философской алхимии». Затем был переведен капитальный труд Реймонда Лалли «О всеобщей науке». Тематика переводов на русский язык явственно указывает на пристрастие русских к отвлеченным идеям. Особенно популярными в узком кругу русских, знакомых с западными идеями, становятся труды по астрологии.

Между тем русские открывали внешний мир со скоростью, сопоставимой с западным неукротимым движением к Тихому океану и глубинам Евразии. Если в первое послемонгольское столетие Россия, оторванная от морей, консолидировала пространство вокруг Москвы, то в XVII в., достигнув Тихого океана, она превратилась в самую большую по территории державу мира. Запад в лице своих проповедников, дипломатов, путешественников, капитанов и кондотьеров столкнулся в огромной Руси со своеобразием колоссального незападного государственного образования. Россия, указывает англичанин Хореи Западу, уже овладела Сибирью, бескрайними территориями на востоке. Держава русского царя столь огромна, что «едва может находиться под одним правителем. Слишком велика она и для соседних монархов». Она столь велика, что для организации трехсоттысячного войска ей было достаточно мобилизовать лишь молодых людей. Но Запад в лице британских капитанов уже ищет путь через верховья Оби с северо–запада к сердцу осваиваемой русскими Сибири. Хореи беседовал с несколькими шотландцами, встречавшими сибирского кучума; по их словам, дорога по северным рекам была очень сложна и далека от «трижды благословенной нашей Англии».

Но не сибирская рекогносцировка англичан, а концентрация враждебных сил на западной границе становится самой большой угрозой России. В 1592 г. польский король Сигизмунд III стал шведским королем, и тучи с Запада сгустились. Идейным вдохновителем вовлечения Руси в орбиту западной политики был римский католический престол, руководимый старыми идеями усиления католического влияния на Россию. Плацдармом этого движения на Восток должны были стать земли православного населения, попавшего в сферу влияния католической Польши. Католические стратеги расширения влияния Рима на Восток — прежде всего, Поссевино и отец Пирлинг — разработали план приобщения России к Западу, базирующийся на таком постулате: «Следует проникнуть в самое сердце славянского мира. Фактом является то, что уже несколько русских провинций находятся под польским господством. Их жители родственны московитам; у них та же кровь, та же вера, тот же язык, но политическое будущее связано с судьбой Польши. Эти соотечественники имеют контакты с двумя славянскими центрами: католическая церковь может легко распространить свое влияние среди них: как только они выйдут из схизмы и обретут истинную веру, силою обстоятельств они обратятся в апостолов новой веры, обращающих в нее московитов и через посредство последних выходящих на контакты с татарами Казани и Астрахани, горными народами Кавказа, мусульманами Азии»[41]. Этот не страдающий умеренностью план не остался только на бумаге. Папский престол формирует католические семинарии, в которых иезуиты стали тайно готовить проповедников для России. Влияние этой работы ощутимо на Западной Украине и многие столетия спустя.

Единственная сфера, где западное влияние постоянно усиливалось, военная; отставать от Запада в этой области означало сдать все позиции. Воспитатель будущего царя Алексея Михайловича В. И. Морозов настоял на создании в Москве военных канцелярий, задачей которых было знакомство с западным военным опытом и привитие его на Руси. Русская армия вооружалась мушкетами последней западной конструкции. В 1632 г. голландский купец Винниус по поручению российских властей начал строить военные заводы в Туле[42]. К середине XVII в. русская артиллерия с западной помощью была стандартизована, пушки отливали из бронзы. Периодически на Запад выезжали полномочные представители русского правительства для найма военных специалистов. Так, в 1641 г. шотландец полковник Александр Лесли был послан на Запад для рекрутирования компетентных офицеров. Западным военным специалистам в русской армии платили весьма большое жалованье, им раздавали поместья. Западные офицеры возглавляли пехоту и драгунов. Иностранные связи армии были очень крепки. Их престиж в Москве был чрезвычайно высоким. Во многом именно западные офицеры создали огромную русскую армию. В результате двухсоттысячная русская армия стала к 1681 г. самой многочисленной вооруженной силой в Европе (каковой она продолжает оставаться и поныне). На армию расходовалась половина государственного бюджета.

В январе 1629 г. король Густав — Адольф послал в Москву своего посла Антона Монье с задачей договориться о снабжении России шведским оружием. Монье был встречен с необычайной торжественностью, ему предоставили право свободной закупки зерна и минералов. На этом этапе Швеция была близка к получению монополии на торговлю России с Западом. В марте 1631 г. постоянным представителем Швеции в Москве стал Якоб Меллер. Это было первое постоянное и полномасштабное посольство западной страны в России.

Король Густав — Адольф был одним из первых западных государей, вплотную заинтересовавшихся той частью Земли, примыкавшей к Западу с Востока, которая называлась тогда Русью. Но в его интересе сквозил скепсис, он сомневался в потенциале встающей на востоке Европы державы. В этой ситуации спасительной для Руси оказалась первостепенная обращенность шведского военного гения к глобальному столкновению католиков с протестантами. Швеция бросила всю свою военную мощь в опустошительную тридцатилетнюю войну на полях Германии (что погубило две трети германского населения). Война между католиками и протестантами — первая гражданская война в масштабах всей Европы, в которой страны Западной и Центральной Европы (Англия, Франция, Австрия, Испания, Нидерланды, Швеция, все германские государства) потеряли значительную часть своего населения, поставив под вопрос едва ли не само выживание Запада.

Вестфальская система

В этой ситуации овладевающий миром Запад увидел главную опасность не на дальних горизонтах, а во внутризападных склоках. Именно тогда, в ходе подписания и реализации Вестфальского мира (1648), отношения между суверенными странами Запада впервые были приведены в систему. Впервые стали легитимными два главных понятия — «суверенитет» и «коллективная безопасность», они легли в основу международной системы, существующей и поныне. Патриархально–родовые начала (прежде всего религия) были поставлены на второе место после суверенного права каждого государства распоряжаться своей судьбой.

Мы видим, что Запад, заплативший колоссальную цену за религиозное безумие, отошел от традиционализма уже в середине XVII в. Национальный интерес, а не приверженность любой, пусть самой дорогой и священной догме, стал характерен для создаваемой Западом системы. Возвеличение принципов «абстрактного» права привело лидеров Запада к конституционной форме правления — в этом Запад на века обогнал соседние регионы. Рационализация управления дала внутри стран рост бюрократии, а вовне — систему договоров, позволившую сохранить всеми признаваемые (ради выживания) принципы. Впервые получили развитие организации, активно выходящие за пределы границ одного государства, такие, как банки и торговые компании. Была проведена кодификация международных отношений. (В тексте Вестфальского мирного договора мы видим титул Magnus dux Muscoviae — Россия присоединилась к Вестфальской системе с самого начала.) Суммируем: Запад из хаоса создал систему, и эта система обеспечила эффективность его внутреннего развития и внешней экспансии. С Вестфальской системой Запад сумел сохранить относительное единство фактически до первой мировой войны, каковой была Семилетняя война между Англией и Францией в середине XVIII в., до мирового самосокрушения Запада между 1914–1945 гг.

И все же Запад рос, не зная пределов. В Великой Земской думе 1642 г. была высказана озабоченность возрастающим торговым соперничеством немцев и персиян. К 1643 г. в Москве было 400 немецких дворов. Как определяет Г. Г. Шпет, «XVII век в Западной Европе — век великих научных открытий, свободного движения философской мысли и широкого разлива всей культурной жизни… Со второй половины века западное влияние пробивается в Москву все глубже с каждым десятилетием, если не с каждым годом. В ночной московской тьме стали зажигаться грезы о свете и знании. Одних, как Котошихина, эти грезы выгоняли из Москвы на Запад, другие, подобно Ртищеву, пытались как–то воплотить эти грезы на месте»[43].

Россия перед Западом

Две волны бились в стены России. Первая шла с юго–запада, из католического Рима через Австрию, Польшу, Украину. Католический мир в гигантском порыве контрреформации бросил в качестве своего десанта орден иезуитов. «Южная» волна был устремлена на восприятие австро–польско–украинского опыта (она была как бы следующий за краткой вестернизацией Лжедмитрия Первого), но его внедрению препятствовала политика одиозной католизации.

Вторая волна пробивалась через Скандинавию, Голландию, Англию, откуда купцы–пуритане приходили в Новгород и Псков — северо–западные ворота России. Обе волны несли общее западное качество: уверенность в способности человека разумным путем понять природу, подчинить ее себе; убежденность в способности человека значительно укрепить свои силы посредством самодисциплины, преодоления своей грешной природы и направления своей энергии в соответствии с правилами нарождающейся науки. Все это чрезвычайно отличалось от главных черт и постулатов русской культуры. Вторая волна наследовала еще более ранние «прототенденции», линию Бориса Годунова на утилизацию североевропейского опыта и тяготела к Швеции, Северной Германии и даже Англии (куда Годунов послал первых русских студентов). Значение этого типа знакомства с Западом с годами усиливалось, ибо протестантизм как бы способствовал «деидеологизации» межгосударственных отношений. Его проникновение в Россию было более осторожным и не вызывало негативной реакции православного сознания.

Российские историографы соглашаются, что к концу XVII в. представление о том, что Россия отстает от Запада, распространилось весьма широко, становясь частью национального самосознания. С. М. Соловьев признает это, возможно, убедительнее других русских историков: «Сознание экономической несостоятельности было тесно соединено с сознанием нравственной несостоятельности. Русский народ не мог оставаться в китайском созерцании собственных совершенств, в китайской уверенности, что он выше всех народов на свете. Уже по самому географическому положению своей страны: океаны не отделяли его от западных европейских народов. Побуждаемый силою обстоятельств, он должен был сначала уходить с запада на восток: но как скоро успел усилиться, заложить государство, так должен был необходимо столкнуться с западными соседями, и столкновение это было очень поучительно… Стало очевидно, что насколько восточные соседи слабее России, настолько западные сильнее. Это убеждение, подрывая китайский взгляд на собственное превосходство, естественно и необходимо порождало в живом народе стремление сблизиться с теми народами, которые показали свое превосходство, позаимствовать от них то, в чем они являлись сильнее; сильнее западные народы оказывались своим знанием, искусством и потому надобно было у них выучиться»[44].

Реальность была грубее и опаснее, ведь ничего нет мучительнее процесса рекультуризации. Еще грознее выглядел неудержимый западный экспансионизм. Партия противников России на Западе именно в это время получает своих идеологов. Довольно широко обсуждался на Западе «великий проект» французского политика Сюлли (1636), который предполагал исключение России (наряду с Оттоманской империей) из европейской семьи наций[45]. Британский журналист и политик уже тогда говорил о России как о «самой устрашающей по величине империи, распростершейся на поверхности Земли»[46].

Возможно, первым о готовящемся скоординированном наступлении Запада на Россию предупредил российский посол в Польше Тяпкин. Посол писал царю о «дивных замыслах французской фракции: французский король хлопочет о мире поляков с турками, чтоб можно было французские и польские войска обратить против цесаря и Пруссии; победивши цесарцев и пруссаков, обратиться вместе со шведами на Московское государство. Победивши Москву, все католические государи пойдут на Турцию, не соединяясь с православными государями, чтоб народы греческого православия обратились к римской церкви»[47].

В 1670 г. Г. Лейбниц, один из самых светлых умов современной ему Европы, опубликовал (под псевдонимом) трактат в защиту кандидатуры германского принца на польский престол, а русских конкурентов он подал в самом невыгодном свете: «Погрязшие в схизме, нетерпимые, не слушающие требований рассудка, жертвы невежества, хуже, чем турки, создавшие при этом слишком мощное государство и жестокую диктатуру»[48]. Предвидя политические перемены в Восточной Европе, Лейбниц предсказал, что в будущем Россия станет колонией Швеции[49]. Этот малообещающий России прогноз разделяли многие в Западной Европе.

Гений Петра

У молодого царя Петра вызрело непоколебимое желание «войти в Европу» как независимому самоуважающему свои особенности члену мирового сообщества, европейской семьи наций. В 1697 г. в составе Великого посольства царь посетил Запад (впервые после князя Святослава в 972 г. восточнославянский правитель вышел за пределы своей страны), и многое повергло его в недоумение. Увидев вокруг Вестминстерского дворца в Лондоне бесчисленные юридические конторы, Петр воскликнул: «И это все законники? У меня на все царство их двое, и одного я собираюсь повесить»[50]. Знакомство Петра с Голландией, Британией и Францией показало царю степень отставания России от Запада: у России не было флота, а Голландия строила сотни кораблей в год; в России никто никогда не видел справочников по сельскому хозяйству, а в Англии лишь за первую половину XVIII в. вышло более сорока агрономических трактатов; парижанин эпохи Людовика XV уже не мыслил себе жизни без газеты — а в Москве не знали, что это такое; западные страны устремились за океаны — Россия была замкнута в глубине континента. Россия встретилась с Западом, находясь на качественно ином этапе исторического развития. Петр «осознал грозящую России опасность попасть в экономическую зависимость от передовых стран, превратиться в колонию или даже быть завоеванной соседями»[51].

Как подчеркивает Н. Рязановский, «большинство исследователей Петра Великого и его правления отмечают тот факт, что он отвернулся от московского прошлого к новому миру Запада. Но они часто недооценивают страсти и психологической мощи его реакции и убеждений. Прошлое означало для монарха невежество, предрассудки, неэффективность и коррупцию — в политических терминах слабость и поражение[52]; Запад представлял собой знание, разум и спасение. «Западничество» Петра Первого тем более примечательно, что он не восхищался всем слепо, но всегда старался отделить как на Западе, так и дома здоровые зерна от плевел и всегда оставался убежденным русским патриотом»[53].

Творческий подвиг реформатора едва поддается описанию: тотальной трансформации была подвергнута система государственного управления. Отроки из глухих поместий отправились на Запад для освоения его опыта. В короткий срок было создано 200 мануфактур, 11 металлургических заводов. По приказу царя в Амстердаме переводили не отвлеченные трактаты, а технические и научные труды. В Москве основали Школу математики и навигации. Убеждением, личным примером и насилием Петр I сделал частью национального самосознания представление о том, что пассивное ожидание самоубийственно, что национальная гордыня в данном случае может обернуться лишь национальным несчастьем.

Оценив позиции России, восприняв Запад и как угрозу, и как надежду, великий реформатор России определил свою стратегию. Россия страдала, прежде всего, от бездорожья и отсутствия связей с внешним миром. При решении первой задачи он мог опереться лишь на зачатки экономической структуры страны. Безотрадная картина открылась первому западнику на троне: торговля в эмбриональном состоянии, одна аптека на всю страну, в России нет университетов, наука — национальная терра инкогнита. Несколько железоделательных заводов Тулы, Каширы, Москвы, Воронежа не шли в сравнение с мощью развивающейся индустрии Запада. Интеллектуальный уровень страны не шел в сравнение с уровнем региона, где уже совершили свой творческий подвиг Т. Гоббс и Б. Спиноза, Р. Декарти Дж. Мильтон. Следовало решить две главные задачи: увеличить материальную мощь своего государства; рекультуризировать свой народ, т. е. изменить его культуру, избавив его от косности и привить ему легкость в восприятии перемен как естественного процесса. Как пишет Н. Рязановский, «вся жизнь Петра I была одним интенсивным усилием нагнать Запад, как сказали бы современные ученые, модернизировать свою страну. Реальности, с которыми он столкнулся во время Северной войны, лишь еще больше укрепили его неоднократно выраженное убеждение в том, что промедление смерти подобно»[54].

Опираясь на растущее население России, на талант своего еще не вполне востребованного историей народа, император Петр предпринял тяжелую, временами отчаянную попытку приобщения страны к мировому, т. е. западному, потоку цивилизованного развития. По оценке А. Тойнби, «петровская политика ставила своей целью превращение русского универсального государства в одно из государств современного западного мира, с тем чтобы русский народ мог занять определенное место среди других западных наций. Стратегия Петра Великого была направлена на то, чтобы при включении России в западное сообщество в качестве равноправного члена сохранить ее политическую независимость и культурную автономию в мире, где западный образ жизни уже получил широкое признание. Это был первый пример добровольной самовестернизации незападной страны»[55]. Англичанин Уайтворт в 1707 г. писал из Москвы, что среди всех русских военачальников только двое могли бы рассчитывать на получение звания армейского капитана на Западе. Но при всех преимуществах Западу нужно было спешить: восточный гигант просыпался. Такие европейские специалисты по России, как Г. Нойгебауэр, видели опасность для Швеции в мобилизационных усилиях Петра. Чтобы гарантировать доминирование Швеции на севере Европы и обеспечить экспансию в восточном направлении, они рекомендовали Карлу не терять времени, не дожидаясь возможного укрепления «петербургской» России, отнять у Петра трон и передать его оппоненту вестернизма, наследнику престола — традиционалисту Алексею.

Накануне Полтавской битвы находившийся в шведском лагере Джеффрис считает необходимым признать: «Московиты стали учить свои уроки лучше, чем когда–либо после Нарвы и Фрауштадта, они уже равны (если не превосходят) саксонцам в дисциплине и доблести; правда, их кавалерия еще уступает нашей, но их пехота упорно держится за свои позиции и их теперь трудно сбить с толку»[56]. Из этого следует, что Россия впервые (и первой среди незападных стран) создала армию, равную по своим боевым качествам западной. «Они (русские. — А. У.) уже используют самые изощренные методы, они держат нас в состоянии постоянного напряжения»[57]. Полтавская битва произвела на Запад глубокое впечатление. По оценке американского политолога П. Кеннеди, «потрясающая победа России над шведами при Полтаве поставила все прочие державы перед фактом превращения когда–то отдаленного и в значительной степени варварского Московского государства в участника европейского расклада сил… Теперь Западу было исключительно трудно, может быть, даже невозможно завоевать ее»[58]. После поражения под Полтавой Карл XII уже не мог рассчитывать на достижение цели превращения Балтийского моря в шведское море, что оттеснило бы Россию от дороги на Запад, что могло привести Россию к положению, которое ей пророчил Лейбниц. Важнейшим для России обстоятельством явилось то, что независимость России была обеспечена на столетия. Новая Россия превратилась в страну, способную противостоять насильственному внешнему влиянию. Одним из косвенных результатов победы России над прославленным западным полководцем стало восстановление военного союза России с Данией и Саксонией. Петр немедленно двинулся к Риге и, базируясь на этом городе, постепенно ввел войска во все прибалтийские владения шведов. По Ништадтскому миру 1721 г. Россия получила широкий выход к Балтийскому морю и даже стала гарантом шведской Конституции 1720 г. Теперь Россия граничила с Прусским королевством и Австрийской империей. В конечном счете победы Петра в Приазовье и Финском заливе позволили России выйти из географической изоляции и войти в прямой контакт с внешним миром[59].

За четверть века фасад России приобрел западный облик. Что же касается глубины преобразований, то не будем предаваться иллюзиям: прямому западному воздействию подверглись не более полпроцента российского населения. Результаты реформ определяются соотношением внутренних потребностей развития и внешних факторов. В России внутреннее осознание необходимости развития объясняется влиянием западного примера и страхом перед будущим в условиях отсталости.

1 декабря 1705 г. был подписан Акт, разрешающий католикам свободу вероисповедания в России с позволением строить каменные костелы. Немецкие мастера «рудознатцы» нашли каменный уголь под Москвой, большое месторождение угля в Кузнецке, медь и серебро в Забайкалье (научная экспедиция Мессершмидта).

Осознав свое отставание от Запада, власть в России стала оппозицией (в той мере, в какой она ощущала свою ответственность) по отношению к собственному народу. Даже одежду, вкусы, способы разрешения основных жизненных проблем русская элита начиная с 1700 г. пыталась изменить на иностранные. Указом от 1701 г. вменялась смена одежды. Отныне мужчинам следовало носить в качестве верхнего платья саксонские и французские одежды. Нижнее белье предписывалось немецкое. Женщинам — также немецкие одежды (юбки, шапки, башмаки). Присяжные приставы у городских ворот взимали штрафы со всех, кто оставался в традиционных русских одеждах. Вольтер писал: «Искусства и ремесла были перенесены в земли, многие из которых были в те времена дикими… Законы, полиция, военная дисциплина, военно–морской флот, торговля, мануфактуры, науки, искусства — все это пришло в Россию»[60]. По мнению «отшельника из Вернэ», «создание Российской империи было величайшим событием после открытия Нового Света».

Самая сложная проблема русской истории заключается именно в этом. Своим талантом и трудом русские доказали, что они могут быть равными другим в культуре, литературе и науке, в освоении континента и космоса. Цифры говорят об этом лаконично и убедительно: в 1750 г. на Россию приходилось 5 % мирового валового продукта, в 1800 г. — 5,6 %; в 1900 г. начинает ощущаться индустриальный бросок — 8,8 %; в 1953 г. — 16 %, в 1990 г. — 21,1 %.

Как показал Г. П. Федотов, петровская реформа вывела Россию на мировые просторы, на перекресток всех великих культур Запада. «Появилась порода русских европейцев, которых отличали свобода и широта духа, причем отличает не только от москвичей, но и от настоящих западных европейцев… Простой русский человек, включая интеллигентов, был удивительно бездарен к иностранным языкам, как и вообще был не способен входить в чужую среду, акклиматизироваться на чужбине»[61]. Русский европеец, по словам Г. П. Федотова, был дома везде, куда бы ни забрасывала его судьба. Но модернизация окончательно разорвала культурное единство страны. Она усугубила культурный раскол в российском обществе. Россия после Петра Великого перестает быть понятной для значительной части русского народа, который отныне «не представлял себе ни ее границ, ни ее задач, ни ее внешних врагов, которые были ясны и конкретны для него. По словам А. П. Сумарокова, до Петра Россия не имела ясного понимания природы вещей, ее разум тонул в темноте. И эта темнота казалась привлекательной, а свет утомлял. Но пришел Петр и разогнал темноту невежества[62]. Петр требовал не столько служения царю, сколько служения Отечеству.

На Западе начинают по–новому относиться к России. Дипломат английского короля Георга Первого пишет в 1721 г.: «Русских следует бояться больше, чем турок. В отличие от последних, русские не остаются в прежнем невежестве, не отходят, получив удары, но, наоборот, приобретают все больше знаний и опыта в военных и государственных делах, начиная превосходить многие нации в трезвом расчете»[63].

Уже в 1720 г. две России смотрят друг на друга: с одной стороны Ф. Прокопович, Д. К. Кантемир, В. К. Тредиаковский, затем М. В. Ломоносов, А. П. Сумароков, С. С. Татищев, с другой — затерянная в лесах и полях Русь, которая еще не соприкоснулась с новым миром.

Итак, имеется несколько типов ответа на западный вызов: желание сохранить тысячелетние каноны жизни; отчаянное сопротивление; более или менее умелое лавирование; стремление использовать западную помощь в интересах национального развития; сознательный выбор прозападной ориентации и стремление сменить собственную национальную идентичность на западную; использование западного опыта для административно–технического прогресса при сохранении собственной идентичности и формирование на этой основе нового центра развития; симуляция западной идентичности как возможная предпосылка развития, но одновременно недооценка существующего собственного потенциала.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ АМЕРИКАНСКАЯ ЧАСТЬ ЗАПАДА

Америка — не провинция Запада

25 миллионов европейцев на протяжении девятнадцатого века эмигрировали в Соединенные Штаты, переживавшие эпоху бурного индустриального развития. Запад резко раздвинул свои границы. Новый мир не чувствовал себя второсортным: даже в старых университетах здесь не было места средневековой схоластике. Неграмотность отступила: 17 процентов неграмотных жили в США в 1880 г., 11 процентов в 1900 г. В 1860 г. в США было сто общественных средних школ, а в 1900 г. — шесть тысяч. Время было благоприятным для создания новых университетов. Гарвард, Йель, Корнельский, Колумбийский, Принстонский университеты становятся своего рода «фабриками науки», родильным домом нового класса специалистов прикладной науки и менеджеризма, людей широких взглядов, дерзкого полета мысли, умения решать как производственные, так и социальные проблемы, которые встали перед Западом на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков. Греческий и латинский языки уступали место физике, химии, биологии. К концу века получило популярность создание кафедр, специализирующихся на искусстве, литературе, музыке. В 1880 г. в Колумбийском университете был создан первый в Соединенных Штатах факультет политических наук.

Гражданская война оборвала зависимость США от европейских индустриальных центров, дала импульс развитию собственной промышленности. В год рождения Т. Рузвельта (1858) в Америке насчитывалось сто сорок тысяч промышленных предприятий, спустя десять лет их стало в два раза больше. К 1875 г. — через десять лет после первого литья в бессемеровском конвертере, осуществленного в штате Мичиган, в США было уже двенадцать сталелитейных заводов. Стальной магнат Э. Карнеги организовал в Питсбурге грандиозную компанию с капиталом в 700 тысяч долларов. Конкуренты яростно боролись за месторождения железной руды в Мичигане, строили конвертеры в Чикаго, Кливленде и Сент — Луисе. С середины 70‑х годов изобретение холодильника и появление консервной промышленности дали толчок развитию скотоводства и вывели американскую мясную промышленность на мировой рынок. Эмблемы мясных консервов Свифта и Армура появились во всех уголках земли. Мелкий предприниматель, фермер и владелец мясной лавки были сбиты с ног одним ударом.

Полковник Э. Л. Дрейк пробил в Западной Пенсильвании первую нефтяную скважину. В 1865 г. первый нефтепровод вывел пенсильванскую нефть к пароходам, курсировавшим по реке Аллегани. В это же время создана нефтяная железнодорожная цистерна. Крекинг нефти быстро вырос в целую индустрию, центрами которой стали Кливленд и Питсбург. Основанная в 1870 г. молодым дельцом из Кливленда Джоном Рокфеллером «Стандарт ойл компани оф Огайо» стала быстро поглощать конкурентов. В этой борьбе не на жизнь, а на смерть велика была роль железнодорожных компаний, и Рокфеллер сумел создать синдикат железнодорожных и нефтяных дельцов, доставлявших к океану дешевую нефть.

Два главных процесса радикально изменили лицо Америки. Первый — развитие транспортных средств, второй — рост городов.

По окончании гражданской войны (1861 — 1865) в США было тридцать пять тысяч миль железнодорожных путей, их стоимость приближалась к миллиарду долларов. Семью годами позже железнодорожная сеть удвоилась. Дороги связали два океана, окончилась историческая глава о необозримости Америки. Экспрессы сократили многомесячный путь Переселенческих караванов до нескольких суток движения стальных поездов. Строительство трансконтинентальных магистралей — веха в американской истории. Что вызвало их к жизни? В Вашингтоне боялись, что удаленные и растущие штаты, не будучи связаны с центрами страны, последуют примеру Южной Конфедерации и выйдут из федерального союза. Религиозные деятели в свою очередь сокрушались по поводу падения нравов среди грубых, оторванных от церковной службы пионеров Запада, их заботил сбор средств с паствы. А банкиры Северо — Востока видели прячущиеся за Скалистыми горами доходы — и это предопределило судьбу дорог. Миллионы долларов соединились с тысячами безымянных тружеников, проложивших полотно магистралей через долины и горы, над реками и каньонами.

Одно из высших достижений XIX в. — трансконтинентальная дорога от Атлантики до Тихого океана — была создана за несколько лет. «Сентрал Пасифик» с запада и «Юнион Пасифик» с востока решили встретиться в Промонтори Пойнте, знаменуя победу над пространством. Со стороны Калифорнии ветку тянули восточные рабочие, более десяти тысяч китайских кули. Они пробивали тоннели, строили мосты через горные реки, обходили снежные лавины. Навстречу им через бескрайние засушливые прерии тянули ветку переселенцы из Европы, преимущественно ирландцы. Уже 10 мая 1869 г. телеграф передал во все более или менее крупные города: «Раз, два, три, сделано!» Трехтысячекилометровая трасса связала американский Восток и Запад. В считанные годы Америка покрылась плотной сетью железных дорог. Знай строители тех лет об автомобиле и шоссе, которые через полвека обрекут железнодорожные станции на запустение, возможно, накал страстей не был бы таким яростным. Но в те времена прогресс виделся в образе локомотива, прорезающего девственные прерии.

Вдоль главных магистралей выросли города, вытесняя поселения пионеров. Аграрные демократы правили в 1800 г. пятимиллионной страной, где лишь пять процентов населения жило в похожих на европейские городах. К 1875 г. в сорокамиллионных Соединенных Штатах города стали средоточием экономического богатства и политической мощи. Мегаполис Нью — Йорк с его миллионным (в 1870 г.) населением один имел больше жителей, чем все американские города эпохи Джефферсона. Небольшая двухэтажная Филадельфия периода континентальных конгрессов стала колоссальным семисотпятидесятитысячным Вавилоном. Еще недавно в деревянном Цинциннати лошади тонули в грязи, а теперь это был каменный гигант с населением в четверть миллиона.

Мегаполисы Запада

Города восточного побережья становятся в эти годы подлинными посредниками общения Америки и Европы. Первый трансатлантический кабель был проложен в 1866 г. «Ассошиэйтед пресс» тотчас передала речь прусского короля, биржа узнала о стоимости ценных бумаг в Лондоне. Изобретаются телефон и печатная машинка. Их звуки вскоре станут самыми обычными среди городских шумов. Началась эра строительства мостов. Флагманом стал Бруклинский мост через Истривер. Для освоения Запада особое значение имели мосты через Миссури и Миссисипи. Канзас — Сити и Омаха гордились своими стальными великанами. Чикаго построил трехкилометровый тоннель под озером Мичиган. Нью — Йорк, однако, не потерпел конкуренции. Уже в 1867 г. здесь открылось движение по сабвею — поднятой на колонны городской железной дороге. Напрасны были жалобы коммерсантов (что шум разгонит покупателей), стенания ревнителей красоты, обличавших бездумное уродство, мольбы кебменов, видевших конец своей профессии. Сабвей имел поразительный успех, он разгрузил нью–йоркский даунтаун (центр города) и оказался экономически выгодным.

Устойчиво держалось предубеждение американцев в отношении асфальта. Хотя Париж и Лондон восприняли его благожелательно, янки долго считали его дорогим удовольствием, предпочитая каменное покрытие. Зато Нью — Йорк, Филадельфия, Бостон и Чикаго могли похвалиться бетонными тротуарами. Однако более перспективным оказалось иное употребление этого материала. В 1870 г. первые здания из бетона выросли в городе Белвилл, штат Нью — Джерси. Оригиналы стали делать огромные окна — стеклянные витрины на первом этаже.

В год чикагской выставки (1893) архитекторы М. Салливэн и Д. Адлер образцами новых сооружений, «нанизанных» на стальной каркас, породили новое слово — «небоскреб». В архитектуре появилась формула: «Форма следует за функцией». Обстоятельства требовал и максимального использования полезной площади в центре городов, и новаторы–архитекторы создали конструкции, в которых вертикаль решительно преобладала над горизонталью.

Строители еще украшали верхушки новых могучих зданий элементами классической архитектуры, а входы в них стилизовали под порталы готических соборов, но публика уже не могла с улицы оценить поднебесного благолепия, главным становился силуэт, его устремленность вверх. Учившийся в конторе Адлера — Салливэна в 1890‑е гг. молодой Фрэнк Райт скептически смотрел на неловкое украшательство бетонных громад. Его поражали необъятные возможности жидкого бетона, готового принять любые формы. Отлитые в бетоне здания Райта начала 1900‑х гг. смотрятся как модерн и по сей день. Отныне не распростерший крылья орел, а рваный силуэт небоскребов стал символом Америки.

Быстрому расширению производства и его централизации способствовали стандартизация, поток, конвейер. Даже такие сугубо «индивидуальные» предметы, как обувь и одежда, впервые начинают изготовлять массово и без традиционных предварительных примерок. В результате лишь одно предприятие в Массачусетсе стало производить обуви больше, чем все тридцать тысяч парижских сапожников. Удивление заграничных путешественников вызывали груды одинаковой одежды по относительно дешевым ценам. Европе переход к стандартизации еще предстоял. В Америке же все встало на поток — от очков до роялей. Но были изобретения, значение которых резко вышло за рамки обыденного. В конце 1860‑х гг. Дж. Пульман стал выпускать свои спальные вагоны, а компания Маккормика начала тысячами производить сельскохозяйственные машины. Центр инженерной мысли переместился в цеха заводов Нью — Йорка и Чикаго.

К концу девятнадцатого века страна заболела велосипедной лихорадкой. Завидным рекордом 1896 г. была доставка на велосипеде почты из Сан — Франциско в Нью — Йорк за одиннадцать дней — со скоростью трансконтинентального экспресса.

Входя в век безграничного индивидуализма и лихорадки накопления, Нью — Йорк периода Гражданской войны и последующих десятилетий стал тем, чем и остался поныне: лидером национального развития. В этом городе те, кто стал образцом преуспеяния, не прятались от соседей. Уильям Астор, о состоянии и земельных угодьях которого можно было говорить, лишь подняв к небу глаза, ежедневно появлялся в невзрачного вида одноэтажной конторе на Принс–стрит. Удачливому мультимиллионеру доставляло удовольствие пройтись мимо общественной библиотеки своего имени и других свидетельств «благодеяний», оказанных им городу. В хорошую погоду по аллеям Центрального парка неслись дрожки, и Нью — Йорк знал, что в руках возничего — Корнелиуса Вандербильта не только пара рысаков, но и сотни миль железных дорог. Третьим мультимиллионером Нью — Йорка был Александр Стюарт, владыка торговой сети. Его дом из мрамора на Пятой авеню долгие годы служил эталоном местного зодчества.

Сенатор от Индианы Альберт Беверидж призвал Америку услышать голос, зовущий к мировому могуществу. «Внутренние улучшения были главной чертой первого столетия нашего развития; владение другими землями и их развитие будет доминирующей чертой нашего второго столетия… Из всех народов Бог предназначил американский народ быть его избранной нацией для конечного похода (за завоевание мира. — А. У.) и возрождения мира. Это — божественная миссия Америки, она принесет нам все доходы, всю славу, все возможное человеческое счастье. Мы — опекуны мирового прогресса, хранители справедливого мира… Что скажет о нас история? Скажет ли она, что мы не оправдали высочайшего доверия, оставили дикость ее собственной участи, пустыню — знойным ветрам, забыли долг, отказались от славы, впали в скептицизм и растерялись? Или что мы твердо взяли руль, направляя самую гордую, самую чистую, самую способную расу истории, идущую благородным путем?.. Попросим же Господа отвратить нас от любви к мамоне и комфорту, портящими нашу кровь, чтобы нам хватило мужества пролить эту кровь за флаг и имперскую судьбу».

Наука и производство на службе Запада

Главным событием XIX в. следует считать применение электрической энергии. Буржуазии в зените ее могущества мир казался прекрасным, а XIX в. — лучшим периодом в истории человечества. Как писал доктор Хиллс, «законы стали более справедливыми, музыка — более приятной, книги — умнее, в домах больше счастья… Сердце каждого становится одновременно и более справедливым и более мягким… ибо сегодня искусство, промышленность, изобретения, литература, знания и управление — все движется в триумфальной Христовой процессии вверх по холму славы». Нужна была трагическая, перевернувшая все буржуазное миропонимание Первая мировая война, чтобы еще более оценить девятнадцатый век, сопровождая его такими восхвалениями.

Впрочем, и тогда имелось достаточно пессимистов. Уильям Дженнингс Брайан полагал: «Увеличивающееся влияние богатства приведет к росту безразличия в отношении неотъемлемых прав человека». Президента Корнельского университета Шермана тревожило то, что в будущем «экзальтация, поклонение и погоня за деньгами станут главными благами жизни». Профсоюзный босс Сэмюэл Гомперс более всего боялся конкуренции заграничной дешевой рабочей силы. Многие полагали, что самая большая опасность будущего — алкоголь. Президент Йельского университета Хедли предостерегал прежде всего от индивидуализма, епископ Глочестерский — от «самовосхваляющего тщеславия», писатель А. Конан — Дойль от «несбалансированной, экзальтированной, погрязшей в сенсациях прессы». Многие боялись растущей искусственности человеческих отношений, и только епископ Кентерберийский на вопрос, какие беды он ждет в будущем, ответил: «Не имею ни малейшего представления».

В начале двадцатого века небоскребы еще не затмили дома человеческих пропорций, а мода не стремилась к экстравагантности. Джентльмены не изощрялись в нарядах. Безраздельно царили темные тона. Добротные ткани говорили о принадлежности к бомонду. Непременным атрибутом одежды была тугая, не терявшая форму шляпа «дерби». Плотно набитые ватой плечи пиджака подчеркивали мужественность. Белая рубашка венчалась предельно накрахмаленным тугим воротничком. Некоторое разнообразие вносил лишь галстук, но и здесь гамма цветов была ограничена «респектабельным» набором. Сезонности в одежде не существовало. Различались лишь повседневная одежда (всегда немного потертая) и — с иголочки — воскресная. Колебания моды не делали представителей одного круга разномастными. Игривость и легковесность не поощрялись. Джентльмены делали деньги и политику, уважали себя сами и требовали этого от других. Снобизм и высокомерие были отличительной чертой поведения высшего круга в отношении «массы». Между собой джентльмены держались гораздо более непринужденно, здесь называли друг друга уменьшительными именами и похлопывали по плечу.

Нет нации на Земле более гордой, чем англичане, для них все английское — первоклассное, остальное — паллиатив. Но посмотрим на сегодняшнего англичанина, завершившего викторианскую эпоху и вступившего в новый век. Его будят американские будильники фирмы «Ингерсол», он бреется американскими лезвиями «Жиллет», закрепляет прическу американским вазелином, завтракает пшенкой, фигами и кофе с американских полей и плантаций, одевается в рубашки американской фирмы «Арроу», едет на работу на трамвае, поставленном американской фирмой «Вестингауз», поднимается на американском лифте «Отис», включает лампочку «Эдисона» и расписывается американской ручкой «Уотермэн». Как несколько грустно шутили в Лондоне, «осталось только завезти в Ньюкасл американский уголь». Не столь уж и фантастично: американцы уже поставляли апельсины в Валенсию и пиво в Баварию.

В результате поток иностранной валюты буквально заполонил американские фондовые биржи; американских капиталов теперь хватало для того, чтобы купить Британию вместе с ее национальным долгом. Знамением времени были займы «Английского банка» на Уолл–стрите. Нью — Йорк перенимал у Лондона положение мировой финансовой столицы. В первый год двадцатого века валовой национальный продукт Соединенных Штатов Америки вдвое превосходил валовой продукт Германии и России. Американская экономика на 25 миллиардов долларов обходила ближайшего конкурента — Британию. И Америка все производила сама, она не зависела ни от кого в этом мире. Более того, ее продукция грозила затопить все рынки мира. Как сказал стальной магнат Эндрю Карнеги, «нация, которая производит самую дешевую сталь в мире, может поставить на колени всех». Страна производила более половины нефти, пшеницы, меди и хлопка мира. Треть стали, железа, золота и серебра.

Страна преображалась. Частью пейзажа прерий стали огромные элеваторы, заменившие ветхие амбары прошлого. Грязь распутиц отступила перед свежеположенным асфальтом новых дорог. Электрический свет и ночью освещал новые кирпичные дома американцев. В целом нация физически была более здоровой, чем предшествующие поколения. Было изобретено производство искусственного льда, пастеризация молока, отопление домов. В Америке уже тогда было больше врачей и медсестер на тысячу человек населения, чем в Европе. В отличие от других стран в Соединенных Штатах любили ледяную воду, постоянно жевали жевательную резинку и всем видам спорта предпочитали бейсбол — игру, требовавшую быстрой умственной и физической реакции. Среди развлечений царил покер — карточная игра, требовавшая немалого психологического умения.

Покорители пространства

Но самой большой игрушкой взрослого населения Америки становится автомобиль. До 1905 г. это была забава фанатиков и богатеев. Позже увлечение это затронуло миллионы американцев. Затронуло до такой степени, что некоторые из наиболее спешащих продавали дома, чтобы сесть на колеса. «Повозки дьявола» — называли их недовольные. Но таких было все меньше. Лошади понуро брели рядом с новым хозяином улиц. Возникло выражение — «ориентация на количество»; речь идет о создании Генри Фордом конвейерного производства — и авто стал первым продуктом этого производства. Если в Европе автомашины делали «по заказу», то в Америке их производили для рынка. Соответственно, запасные части в Соединенных Штатах взаимозаменялись, а в Европе гордо и долго доставлялись фирмой–производителем. Еще в 1900 г. Англия имела автомобилей больше, чем Америка. Бросок был сделан за первое десятилетие XX в. — с 4 тысяч до 187 тысяч автомобилей. Уже в 1900 г. фирма «Олд мотор уоркс» создала в Детройте самый большой в стране автомобильный завод, производящий всего лишь одну марку автомобиля: фундаментальный прорыв в будущее. Братья Додж поставляли трансмиссии; «Леланд и Фолкнер» — моторы. Автомобиль стоил 600 долларов, и произвели их за первый год 400 единиц. За второй год — 1600 проданных машин, за третий — 4 тысячи. Далее — геометрическая прогрессия, которая в конечном счете посадила на колеса всю Америку.

Запад выходит в воздушный океан

В том месте, где Потомак становится широким, доходя в ширину до семи километров — место это называлось Вайдуотером, «широкой водой», — будущие авиаторы сделали официальную площадку для мира воздушных путешествий. За ней следила вся Америка. Воздушная лодка была поставлена на рельсы разгона. Белая борода профессора Лэнгли была видна отовсюду, и стремительное движение вверх должно было оправдать его теоретические расчеты. Но удовлетворенными оказались тогда, на испытаниях 1903 г. лишь скептики. Официальные испытания осенью и в декабре обернулись крахом главенствующих теорий воздухоплавания. Зря военное министерство выделяло деньги. Передовицы газет были полны назиданий тем, кто противится природе, не желающей видеть человека в воздухе.

Скептики поспешили. Если 8 декабря Лэнгли потерпел окончательное поражение, то для мировой истории важнее то, что 17 декабря произошло в местах, весьма далеких от переднего края науки. И довольно далеко от официозных испытаний — в Северной Каролине. Если Лэнгли был директором Смитсоновского института, то никому не известные братья Райт имели дело с маленьким магазином, продающим велосипеды. Лэнгли получил от американского правительства 50 тысяч долларов на свои опыты; у братьев Райт было несколько сот долларов. За опытами Лэнгли следил весь ученый мир, а о братьях Райт знали лишь соседи, за их действиями не следила даже местная газета. Между тем именно на песчаных дюнах Китти Хоук в глубине Северной Каролины вершилась мировая история. Человек полетел.

Вначале это было неловко и неуклюже. Вилбур Райт поделился соображениями со своим братом Орвилом: крыло должно забирать воздух под себя, сила встречного воздуха может быть использована для поддержки коробки с авиатором. Аналог с ньютоновым яблоком. Первый сезон испытаний (1900 г.) был неудачен. Зимой 1901 — 1902 гг. братья построили нечто вроде примитивной аэродинамической трубы, следя за поведением аппарата, противостоящего потоку воздуха. Теперь следовало найти двигатель. Он, решили братья, должен быть двигателем внутреннего сгорания. Но ни один автомобильный мотор их не устраивал, и они создали такой мотор сами. 23 сентября 1903 г. они начали крепить мотор к уже созданным плоскостям и завершили свое дело к 17 декабря. Газеты трубили о тщете попыток человеческого полета. А он, этот полет, произошел в этот день; он длился всего 12 секунд, но факт есть факт — механическая сила подняла человека в воздух во время четвертой попытки оторваться от земной поверхности. Предоставим слово Орвилу Райту: «Вилбур начал четвертую, последнюю согласно нашим планам попытку в 12 часов дня. И здесь крылья обрели свой желанный смысл. Неловкий аппарат оторвался от земли и пробыл в воздухе неслыханные 59 секунд, почти триста метров в воздухе».

Скромные братья не стали трубить во все трубы. Они сложили свой аппарат в две коробки и отбыли в свой Дейтон. Едва ли они осознавали, что мир стал другим. Дальнейшие испытания были развитием достигнутого успеха. Полет в воздухе длился уже 38 минут и покрыл расстояние в 35 километров. Почти четыре года человек летал, не оповещая об этом своих собратьев по разуму. Только четыре с лишним года спустя в «Нью — Йорк геральд» появился репортаж, достойный события: «Здесь, на одиноком берегу, был совершен один из величайших актов всех веков, но не было ни публики, ни аплодисментов; только рокот дюн и перепуганные крики морских птиц. Стада скота внизу в панике бежали, прячась в перелесках. Лишь стаи чаек и ворон осмеливались кружить над машиной, недовольные вторжением в их мир. Было нечто печально–поэтическое — одиночество, заброшенность, пустые просторы песка и океана в центре меланхолической картины, на которой двое одиноких людей создали одно из величайших чудес света».

Американская часть Запада меняет политику

Согласно переписи 1900 г. в США жили семьдесят семь миллионов человек. В их трудолюбивых руках был огромный континент, их умение и невероятная трудоспособность уже дарили чудеса, обещая в будущем еще больше. Т. Рузвельт много думал об иммиграции. В страну прибывают совершенно обездоленные люди. Многие, скажем, китайцы, приезжают в страну, совсем ничего не имея. Если предоставить их своей судьбе, они станут социальным динамитом. Богатая Америка не должна быть слепой в этом отношении, это прямым образом грозит ее благополучию.

Основой были 41 млн «местного белого населения» — потомки уже несколько поколений живших в Америке, в основе своей потомки англосаксов. 26 млн «нового белого» населения были недавними пришельцами, из них 30 процентов — англосаксы, 31 процент — немцы, 4 процента — шведы, 4 процента — русские, 4 процента — австрийцы, 3 процента — итальянцы. В стране жили миллион евреев. 9 миллионов были потомками африканских рабов, 124 тысячи представляли монгольскую расу (90 тысяч китайцев и 24 тысячи японцев). Местных индейцев осталось 237 тысяч человек. Уважение к немецкой науке было несомненным: главным в университетах языком был немецкий — он был изучаем большим числом учащихся, чем все остальные иностранные языки, вместе взятые. Популярна была идея импортировать большое число германских преподавателей и перейти на немецкую систему обучения.

Примерно до 1880 г. основная масса иммигрантов прибывала в Америку из Британии, Германии, Скандинавии. Но в последние два десятилетия девятнадцатого века (и в два первые двадцатого) источник иммиграции сместился в сторону Восточной Европы, славянских и латинских стран. Помещение в «плавильный тигель» новых ингредиентов вызывала опасения. Все это, в конечном счете, привело к новому законодательству, окончательно оформленному в иммиграционных законах 1921‑го и 1924 гг. После их принятия в США начали въезжать не 1,2 млн человек в год (стандартная цифра для 1880–1920 гг.), а всего 165 тысяч, причем каждая страна стала руководствоваться квотами — два процента от всех национальностей, уже существовавших в США в 1890 году. Это было очень важное решение, и многие думали, что проблема этнического взрыва в стране уже решена.

Христианство еще долгие годы будет декларируемой религией страны. Другие верования и даже мировые религии подавались как аберрация сознания. Об исламе наиболее популярный школьный учебник говорил следующее: «Мухамеданство, или исламизм, является религией, проповедуемой Мохаммедом, который записал свои доктрины в книге, называемой Кораном. Это учение состоит из смеси фантастически фальшивых идей, воспринятых у иудаизма и христианства… Большинство религиозных систем, провозглашающих то, что они культивируют ценности, на самом деле поощряют грехи; это умаляет их духовную и мировую значимость. Христианство является единственной системой, возвышающей человека до подлинного чувства моральных отношений и способствует его счастью».

Трест Моргана стоил миллиард тех, таких «тяжелых» в начале века долларов. В империю Моргана входили несколько банков и такие «сделавшие Америку» компании, как «Дженерал электрик», «Пульман кар компани», «Вестерн юнион телеграф компани», «Лейланд стимшип лайнз». И двадцать одна железная дорога. Дж. П. Морган был самым богатым человеком на Земле, он был способен нанести экономике своей страны сокрушительный удар. Или поднять ее на новую высоту. Его сила заключалась не только в деньгах, но и в удивительном характере — цельном, периодически жестоком, нетерпимом, знающем лишь одну страсть, контроль над всем окружающим. Пресса назвала его «наиболее влиятельной личностью на Земле».

Дж. Д. Рокфеллер владел девяноста процентами нефти в Соединенных Штатах. И всей нефтеперерабатывающей промышленностью. Точную цифру его доходов не знал никто, но ясно было, что она запредельна. Его адвокат Элиу Рут без труда стал военным министром. А в целом в Америке было около двухсот трестов с капиталом в несколько сот миллионов долларов, именно они и доминировали в экономической жизни страны. На них приходилось 65 процентов национального богатства. Рузвельт не испытывал к ним ненависти — за счет рационализации труда они одевали, обували и кормили Америку, производили все — от учебников до жевательной резинки. Но они же, добившись в своей сфере преобладающего положения, и эксплуатировали страну.

В Америке происходят грандиозная скупка и укрупнение земельных участков. Табачные и прочие тресты просто охотятся за небольшими земельными участками. Технический прогресс возможен лишь на больших земельных участках. Повсюду говорят о научном управлении. Журналы рекламируют невиданные прежде технические изобретения, революционизирующие труд. А Калифорния, судя по всему, вообще обогнала приверженцев старины с восточного побережья. Но основной житницей страны продолжает быть Средний Запад, где фермеры Канзаса покрывают все рекорды трудолюбия. Но и на Среднем Западе три четверти фермеров живут ниже черты бедности, на самом пороге выживания. Повсюду — особенно заметно это на Юге — сельская беднота неудержимым потоком устремляется в города. А у тех, кто остается, дети будут бегать босыми до конца ноября, их дома будут холодными зимой, их продукты едва ли найдут покупателя.

Отсюда и злость на иммигрантов, тоже наводняющих американские города и готовых работать за любую плату. Рузвельт знает это не понаслышке — он первый американский президент, родившийся в большом (самом большом) городе. Газеты завоевывают себе популярность обличением «прибывшей накипи европейской цивилизации». Рузвельт вполне испытал на себе воздействие этих взглядов; враждебные газеты с охотой цитируют доказательства его пренебрежения к национальным меньшинствам. Верит ли он в то, что Америка расплавит их всех в своем плавильном тигле, надеется ли на то, что все получат свой шанс? Он и сейчас, с одной стороны, несогласен с крайними взглядами Ассоциации защиты Америки, а с другой — поддерживает Л игу сокращения иммиграции. Он твердо стоит на следующем: первостепенная обязанность правительства — помочь рожденным в Америке бедным, но образованным гражданам.

Угроза раскола Запада из–за Латинской Америки

В годы выплеснувшегося на мировую арену империализма Америка по числу построенных и строящихся кораблей отставала от Британии, Франции и России. Соединенные Штаты лишь немного опережали Германию, бросившуюся вдогонку за Британией (действующие и строящиеся корабли водоизмещением 507 тысяч тонн против германских 458 тысяч тонн). Началось строительство двух линейных кораблей и двух тяжелых крейсеров. Без особой огласки была запущена программа уточнения мировой линии побережья — начиная с критически важной тогда линии побережья Венесуэлы. Соединенные Штаты начали набирать темпы. Уже вскоре американские верфи уступали по числу строящихся кораблей только Британии. В Атлантическом океане восемь американских линкоров уступали двенадцати германским, но они были более тяжелыми и оснащенными. В течение двух первых лет пребывания Теодора Рузвельта у власти его военно–морское ведомство решало задачу преодоления отставания от немцев.

В военно–морском колледже на огромных учебных столах американские офицеры разыгрывали умозрительные заочные сражения. Целлулоидные корабли синего цвета (США) выступали против черных целлулоидных броненосцев Германии. Пока результаты этих игр были неутешительны — германский флот имел шанс. Рассматривались значимость отдельных баз, скорость кораблей, удаленность баз снабжения. По мнению американских специалистов, Германия могла захватить главные порты в Карибском бассейне. Для того чтобы обеспечить американское преобладание, следовало, по мнению экспертов, создать еще одну крупную военно–морскую базу южнее острова Кулебра, тогда можно было рассчитывать на американское преобладание в регионе до устья Амазонки, а то и во всем Западном полушарии. Рузвельт настаивал на проведении крупномасштабных маневров — они, а не корпение над картами расставят все необходимые акценты в заочном споре морских гигантов. По крайней мере стало ясно, что без учета интересов США мировая военно–морская гонка надежных результатов дать уже не могла.

Южноамериканская политика США традиционно осуществлялась под флагом «доктрины Монро», согласно которой Западное полушарие рассматривалось как их заповедная зона. Президент Монро, выступая с указанной доктриной в 1823 году, взял на себя миссию доминирования Соединенных Штатов в Латинской Америке (одновременно не претендуя на вмешательство в дела европейских держав в других частях мира). Отступая от буквы «доктрины Монро» (захват Филиппин, например), Вашингтон сохранял ее основу: США отвечают за «порядок» в двух десятках латиноамериканских стран. Президенту Теодору Рузвельту принадлежит и довольно смелое утверждение, сделанное в 1904 г.: эти страны «будут счастливы лишь в том случае, если станут хорошо себя вести». Всем было ясно, кто будет судить об их поведении.

Государственный секретарь Хэй выступил с заявлением, что Соединенные Штаты «в высшей степени» не приветствовали бы любое вмешательство европейских держав в дела стран Западного полушария. Эти слова получили большую весомость, когда флотилия вспомогательных судов присоединилась к американской эскадре, стоявшей неподалеку от Кулебры. Новые американские торпедные катера производили впечатление. Южнее, к Тринидаду, вышли два линейных корабля и два крейсера европейских держав, к ним шли несколько кораблей латиноамериканских стран, решивших ориентироваться на Европу.

Европейский мир еще не привык к тому, что заморские Штаты способны к активным действиям на мировой арене, европейские столицы пока еще шли своим путем без особой оглядки на Вашингтон. 7 декабря 1902 г. Британия и Германия уведомили венесуэльского президента Кастро, что закрывают консулаты в Каракасе и других венесуэльских городах, одновременно призывая венесуэльского президента «мирными способами» урегулировать возникшие разногласия, сводившиеся прежде всего к выплате венесуэльского долга.

Но Америка расправляла крылья. В декабре 1902 г. Теодор Рузвельт готовил решительный выход Америки из сферы местнических интересов на просторы мировой политики. Адмирал Дьюи получил в командование американский флот, базировавшийся на Кулебре, и в течение часа направился на юг, к венесуэльским берегам. В привенесуэльских водах он увидел пятьдесят три американских военных корабля — немыслимую доселе военно–морскую армаду, способную в данном случае поспорить с двадцатью девятью кораблями англичан и немцев.

Новый Свет начал показывать свои мускулы на виду у Старого.

9 декабря 1902 г. немцы и англичане захватили четыре военно–морских корабля Венесуэлы. Немцы потопили три из них. Президент Венесуэлы Кастро предложил передать дело в арбитраж, одновременно обращаясь именно к Вашингтону с просьбой выступить международным арбитром. Государственный секретарь Хэй передал просьбу Кастро в Лондон и Берлин. Рузвельт оценил потопление венесуэльских судов как «брутальную и бессмысленную месть». Теперь президент был убежден в том, что немцы стремятся создать мощную военно–морскую базу поблизости от проектируемого межокеанского канала. Рузвельт думал о призвании в карибские воды американских кораблей, находящихся на патрульной службе в азиатских водах, поблизости от Манилы — он знал, что поход этих кораблей займет (огибая мыс Горн) около семидесяти дней. Значимость проектируемого канала возросла еще более.

Правительству сэра Артура Бальфура предстояло выбирать между сближением с Германией и сближением с Соединенными Штатами. Лондон вполне мог найти общий язык с Берлином. Механизм часов войны начал отсчитывать минуты и часы до истечения американского ультиматума. Посол фон Холлебен запросил о приеме: он знал о ключевом факте — недовольстве кайзера резким подъемом североамериканской державы, мешающей германскому мировому самоутверждению.

Возникла страшная угроза возможности войны — раскола Запада. Кайзер Вильгельм пока мог отступить, не теряя лица. Посол Холлебен лишился сна, размышляя над смертельной серьезностью американцев. Он давно замечал рост антигерманизма в Соединенных Штатах. Более того, он уже предсказывал военный конфликт между США и Германией — его причиной будет «доктрина Монро», за которую Вашингтон держался со всей решительностью. Кайзер пока не испытывал сомнений: «Мы будем делать все, что необходимо для нашего военно–морского флота, даже если это не нравится янки. Не бойтесь никого!»

Обозначился серьезный раскол Запада. Германия стояла перед страшным вызовом. Но Рузвельт правильно рассчитал особенность момента: германские военно–морские силы распылены по всему миру, и в короткое время их не собрать. Адмирал Дьюи в состоянии нанести в Карибском море серьезный удар по германскому престижу. Обеспокоенность посла Холлебена начала достигать пика.

Англичане проявили мудрость. Отражая позицию короля Эдуарда, министр иностранных дел лорд Ленсдаун склонился к мысли, что президент Рузвельт может в конечном счете оказаться полезным посредником в споре европейских держав с Венесуэлой. То было первое важное свидетельство готовности англичан избежать силового решения. Лондон фактически подорвал основание «оси» Лондон — Берлин, согласившись на американский арбитраж в принципе. Шифровальщики американского военно–морского флота готовили переход всех коммуникаций на особый код. Военно–морской министр Муди прибыл в свое министерство с приказом для Дьюи идти к Тринидаду, откуда просматривалась вся венесуэльская граница, где до нее было всего шестьдесят миль.

На своей секретной сессии рейхстаг 17 декабря 1902 г. проголосовал за принятие предложения об арбитраже. В Вашингтоне, Лондоне и Берлине сведущие люди вздохнули спокойно — Запад на этом этапе уладил свои дела.

Панамский канал

Запад широко пользовался подкупом. Солдат панамского гарнизона купили за 50 долларов каждого. Панамская хунта арестовала главу правительственных колумбийских войск генерала Тобара, затем и губернатора Обальдия. (Губернатор, чтобы облегчить свой арест, поселился в доме Амадора.) За решетку посадили несколько представителей центрального колумбийского режима. В Панама–сити Амадор сообщил, что «мир потрясен нашим героизмом», что вчерашние рабы Колумбии стали свободными гражданами, и провозгласил здравицу в честь новорожденной республики Панама.

Четыреста лет мечтаний Запада о сближении двух великих океанов завершились. Заговор панамских сепаратистов, финансированный и подготовленный США, был назван президентом «самой справедливой и достойной революцией». Американское правительство согласилось выплатить 10 млн долл, и ежегодно платить 250 тыс. долл. Варилья подписал соглашение, дававшее Соединенным Штатам право на сооружение межокеанского канала, контроль над важнейшей коммуникацией. Геостратегические позиции Запада окрепли еще более.

К концу XIX в. в США и Англии вызрели тенденции взаимного сближения. Англия искала альтернативу своей «блестящей изоляции», но при этом опасалась примкнуть к какой–либо из континентальных группировок. Ряд английских политиков, в том числе лорд Бальфур, начали пропаганду проамериканских взглядов в духе «единства англосаксов». Охотно цитировались слова историка Маколея о «могущественной нации, в чьих венах течет наша кровь, чье мировоззрение сформировано нашей литературой, которая разделяет нашу цивилизацию, нашу свободу и нашу славу». Эта группа политиков проявила свои симпатии в период испано–американской войны. Лондон блокировал усилия испанской дипломатии заручиться какой бы то ни было европейской поддержкой. В Гонконге английские власти снабжали всем необходимым эскадру Дьюи, а в Каире задерживали пропуск испанских судов к Филиппинам. Более того, британский флот своими маневрами близ Филиппин показал, что может сдержать германскую эскадру, если та присоединится к испанцам. Государственный секретарь Дж. Хэй официально признал, что Британия в ходе войны оказалась «единственной европейской страной, чьи симпатии были на нашей стороне».

Американские поклонники Англии отплатили той же монетой во время войны с бурами. Дело было не в простой солидарности. Рузвельт заметил в связи с неудачами англичан в Южной Африке: «Если Британская империя потерпит серьезное поражение, то это будет означать, что через пять лет, я полагаю, наступит война между нами и одной из воинственных наций континентальной Европы». Политикам он объясняет, что поражение англичан в Трансваале ослабляет всю англосаксонскую расу. Но главный аргумент был такой: Англия сражается на стороне цивилизации, ее поступательного движения, а буры, какие бы симпатии они ни вызывали, стоят на пути исторического развития, мешая ему. Поэтому буры обречены. Историческое развитие, полагал Рузвельт, идет по тропе колонизации.

В 1900–1904 гг. американо–английский союз рассматривался многими в Вашингтоне и Лондоне как залог доминирования США в Западном полушарии и преобладания Англии в остальных регионах. «С Англией в Суэце и США в Панаме мы будем держать мир в крепких объятиях», — писал Лоджв 1905 г. Рузвельту. Чтобы схема была выдержана строго, Рузвельт в частном порядке обсуждает даже вопрос об обмене Филиппин на английские владения в Америке. Речь идет прежде всего о Канаде, но разбирался также вариант обмена Филиппин на Ямайку и Багамские острова. Мысль о присоединении к Штатам Канады сопутствовала Рузвельту все годы его президентства, несмотря на то что дружба с Лондоном являлась одним из краеугольных камней его внешней политики.

Речь шла о стране, индустрия которой производила железа больше, чем Германия, Британия и Франция вместе взятые. Национальный продукт Соединенных Штатов был в три раза больше, чем национальный продукт Британии или Германии, он был в шесть раз больше, чем у Франции.

Если самый рьяный милитарист мира — германский кайзер — видит опасность внутренних междоусобиц европейских народов, то идея сплочения авангарда наиболее развитых капиталистических стран может оказаться ему нечуждой. Намечалось, что Германия получит специальную зону влияния в Малой Азии и в Иране. Американское руководство было готово предоставить Берлину значительную зону влияния в Латинской Америке, Южной и Центральной Азии. Во время аудиенции с императором кто–то сказал: Англия, Германия и Соединенные Штаты — единственная надежда победоносной христианской цивилизации. Теперь Америка вступает в мировую игру, она может быть полезной и для внутриевропейских контактов. Последовал совет англичанам разрешить Германии участвовать в экономической эксплуатации Ирана.

Стало понятно, что война стучится в ворота Европы: кайзер Вильгельм говорил, что лучшей гарантией безопасности Германии является ее способность быстро нанести поражение противостоящей коалиции. Надежда Германии заключается в очевидной неспособности Великобритании долгое время поддерживать постоянный союз с Россией и Францией. Хауз убедился, что основные политические силы Европы слишком завязаны на европейский конфликт. Он пишет Вильсону: «Положение — исключительное. Это милитаризм, дошедший до полного безумия. Если не добиться установления иных отношений, то произойдет ужасный катаклизм. Тут слишком много ненависти, слишком много подозрительности».

Немецкий историк Фридрих Майнеке писал другу: «Ужасное и отчаянное существование ожидает нас! И хотя моя ненависть к врагам, которые напоминают мне диких животных, сильна как никогда, столь же велика моя злость и возмущение теми германскими политиками, которые из–за своих предрассудков и глупости втянули нас в эту бездну. Несколько раз на протяжении войны мы могли заключить мирное соглашение, если бы не безграничные требования пангерманистско–милитаристско–консервативного комплекса, сделавшие такой мир невозможным. Ужасно и трагично то, что этот комплекс оказалось возможным разбить, только сокрушив само государство».

ГЛАВА ПЯТАЯ ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА НА ЗАПАДЕ

Первая мировая война является одним из важнейших рубежей мировой истории, изменивших мировое развитие в социальном, экономическом и военном отношении, по–новому определившие взаимоотношения Запада и окружающего его мира. Она вызвала поистине революционные изменения в индустрии, в технологии, в средствах массовой коммуникации, в организации национальной экономической жизни, в системе внутренних социальных отношений. Эта война с колоссальной силой «высветила» национальный вопрос, дала современную форму националистическим движениям. Она же в конечном счете вывела на арену истории те массы народа, которые как бы «спали до этого историческим сном». В то же время Первая мировая война представляет собой безумный европейский раскол, стоивший европейскому региону места центра мировой мощи, авангарда мирового развития. Запад поплатился за бездумное самомнение.

Берлин, загнавший в тень Францию и доминировавший в торговле с Россией, обогнал Лондон в качестве лидера экономического развития Старого Света. К 1914 г. Германия производила 17,6 млн т стали — больше, чем Россия, Британия и Франция, вместе взятые. Германский «Сименс» доминировал в западной электротехнической промышленности, «Байер» и «Хехст» производили 90 процентов мировых красителей, угля Германия добывала в 1914 г. 277 млн т, тогда как Россия — 36 млн, а Франция — 40 млн т. По доле в мировом промышленном производстве (14,8 %) Германия обошла Англию. Военный бюджет Германии достиг в 1914 г. 442 млн долл, против 324 млн у России и 197 млн у Франции. Складывается ситуация, ведущая к кризису: из европейского концерта выделяется лидер, что заставило остальные страны Запада объединиться ради самозащиты.

Возвышение Германии привело в конце концов к союзу против нее Франции, России и Британии. Устрашенная германским динамизмом, Россия выбрала европейский Запад против европейского Центра. Два наиболее талантливых государственных деятеля России начала века, два премьера — С. Ю. Витте и П. А. Столыпин резко выступали против участия России в коалиционном противостоянии. Столыпин просил 20 лет мира. В тон ему Витте полагал, что катастрофу влечет уже сама постановка вопроса, требующая выбора между Парижем и Берлином. Сейчас, с высоты нового века, довольно отчетливо видно, что великая страна нуждалась в безопасности, в гарантии от эксцессов германского динамизма, но она никак не нуждалась в территориальной экспансии, которая создавала для России лишь новые проблемы.

Горький урок России

Современная история России началась в 1914 г. Первая мировая война служит водоразделом между преимущественно эволюционным, упорядоченным развитием, приближавшем ее к Западу, и, с другой стороны, спазматическим — со взлетами и падениями — развитием нашей страны по собственному пути. Многое из того, что происходит сейчас в развитии нашего государства, представляет собой попытку сращивания с европейскими тканями, отторгнутыми в 1914–1918 гг.

Правящие круги России встали на путь, в конце которого они хотели сделать Россию таким же центром мирового развития, какими были Германия и Англия. Они хотели видеть в России полномочного участника западной технологической революции, главного будущего экономического гиганта Евразии, доминирующего в Китае и на Дальнем Востоке. Россия — от высших до низших сословий — верила в свое будущее. Никогда еще в России не было столько образованных людей, никогда еще книги, журналы и газеты не имели столь широкой аудитории. Примерно восемь тысяч русских студентов учились на Западе. Академия наук впервые стала общенациональным учреждением мирового уровня. В России создавалось рациональное сельское хозяйство, рос класс умелых промышленных рабочих, оформлялась прослойка промышленных организаторов, в стране существовал парламент, интересная, разноликая пресса, творили трудолюбивые и ответственные люди.

Беседуя с французским послом в начале 1914 г., Николай Второй говорил, что Россия безусловно разовьет свой громадный потенциал. «Наша торговля будет развиваться вместе с эксплуатацией — благодаря железным дорогам — ресурсов в России и с увеличением нашего населения, которое через 30 лет превысит триста миллионов человек». Царь не мог представить себе такого оборота событий, из–за которого Россия в XX веке потеряет 70 млн человек, обескровит цвет своего мужского населения и, почти достигнув отметки 300 млн, к концу века распадется на части. Ни царь, ни его окружение не проявили должной мудрости, понимания того, что находящейся в процессе модернизации России опасно перенапрягаться, что ей важнее внутреннее укрепление. Первая мировая война оказалась злосчастной войной, победитель в которой не получал желаемого даже в случае победы. Первая мировая война открыла новый пласт нашей национальной истории, создала предпосылки революции, гражданской войны, построения социализма и многих десятилетий разобщения с Западом.

Английский историк А. Тойнби отразил уверенность правящих кругов Запада в начале века в том, что будущее России связано с либерализацией ее политической системы и последующим вхождением в семью западных народов. «Главным препятствием на пути установления самоуправления в России, — считал Тойнби, — является краткость ее истории. Во–вторых, едва ли меньшим по значимости препятствием является безграничность ее территориальных просторов. До создания средств современной связи энергичный абсолютизм казался единственной силой, способной держать вместе столь широко разместившуюся людскую массу. Ныне телеграф и железные дороги займут место «сильного правительства» и отдельные индивидуумы получат возможность своей самореализации»[64].

Современные западные исследователи, более трезво (чем их предшественники в начале XX века) оценивающие возможности России, сходятся в том, что огромной рекультуризируемой стране более всего была нужна не война, а историческая передышка, время для активного реформаторства, культурного подъема и индустриализации. «Для России не было жизненно важным пытаться сравняться с Западом в качестве современной индустриальной державы, ей следовало выйти из международного соревнования на одно или два поколения для культивации своего огромного и почти что девственного сада… Печальным фактом является то, что Россия встала на гибельный путь тогда, когда в последние предвоенные годы Европа была буквально наэлектризована очевидной жизненной силой и интенсивностью творческого духа великой страны на Востоке»[65].

Россия страхуется

После ухода Бисмарка с поста канцлера объединенной Германии — индустриального лидера Европы — прервалась столетняя традиция ее дружбы с Россией, которая страховала нашу страну с запада, а Германии позволила стать мощным силовым центром. Берлин стал ориентироваться на слабеющую Вену в ущерб Петербургу.

Как пишет сведущий в данном отношении министр иностранных дел С. Д. Сазонов, «Европа начала мириться с мыслью о неизбежности своего превращения в германскую данницу. Если бы Германия, оценив истинное значение такой победы в настоящем и еще более в будущем, удовольствовалась громадным результатом, достигнутым трудолюбием своего народа и организаторским даром своих промышленников, и предоставила естественному ходу событий начатое дело, она в настоящую пору стояла бы по богатству и могуществу во главе государств Европы. Призрак мирового могущества заслонил в ее глазах эту, легко достижимую цель»[66].

На Западе речь вставала о дунайском наследстве. Повтор раздела Польши, столь скрепивший дружбу России и Германии, был уже невозможен. Россия, возможно, отдала бы Германии не только Австрию, но и Чехию. Германия, со своей стороны, видимо, достаточно легко согласилась бы на предоставление России Галиции, а также, возможно, Румынии и Трансильвании. «Но германское правительство, чьи границы простирались бы до Юлианских Альп, едва ли позволило бы России доминировать на восточном побережье Адриатики. И венгры не позволили бы никакой державе решать за себя свою судьбу. Раздел Австрии вызвал бы жестокие конфликты, которые вскоре же привели бы Германию и Россию к противоречиям. Партнерство Германии с Россией за счет Австрии было столь же невозможно, как и партнерство России с Австрией за счет Германии — на чем настаивали неославянофилы. Оставалась лишь третья комбинация — Германия и Австрия в роли защитников Германии от России»[67].

Устрашенная германским динамизмом, Россия выбрала европейский Запад против европейского Центра. Опасаясь изоляции, желая избежать зависимости от растущего германского колосса (на которого приходилась половина российской торговли), император Александр Третий в 1892 г. вступил в союз с Францией. Этот оборонительный союз страховал обе страны от германского нападения. Перед 1914 г. между русским и французским военными штабами была создана целая сеть взаимных связей.

Император Николай был уверен, что союз России и Запада остановит экспансионизм Берлина. «Германия, — говорил царь, — никогда не осмелится напасть на объединенную Россию, Францию и Британию, иначе как совершенно потеряв рассудок». В феврале 1914 г. царь Николай предложил английскому правительству провести закрытые военные переговоры. Во время аудиенции 3 апреля 1914 г. Николай Второй сказал послу Бьюкенену: «У меня более чем достаточно населения; такого рода помощь не нужна. Гораздо более эффективной была бы кооперация между британским и русским флотами»[68]. В Лондоне, опасаясь германского военно–морского строительства, думали как министр Грей: «Следует восстановить доверие России и сохранить ее лояльность»[69]. Британский кабинет согласился на ведение в августе 1914 г. тайных переговоров.

Предпосылки конфликта

Германия считала союз России с Западом неестественным. Она неустанно повторяла, что слепое единение Британии и Франции с Россией приведет к самым плачевным для Запада результатам. Казаки войдут в Копенгаген, Стамбул и Кувейт, и тогда Лондон и Париж пожалеют о крахе Германии. Запад отвечал приблизительно следующим образом: именно пруссизм прерывает плавную европейскую эволюцию, что же касается России, то она методично повторяет фазы развития Западной Европы.

Сближение с Францией (и в дальнейшем с Британией) вызвало ярость правящей элиты Германии. В 1912 г. германский император Вильгельм Второй записывает: «Германские народы (Австрия, Германия) будут вести неминуемую войну против славян (русских) и их латинских (галльских) помощников, при этом англосаксы будут на стороне славян. Причины: жалкая зависть, боязнь обретаемого нами могущества». Глава германского генерального штаба фон Мольтке был «убежден, что европейская война разразится рано или поздно, и это будет война между тевтонами и славянами. Долгом всех государств является поддержка знамени германской духовной культуры в деле подготовки к этому конфликту. Нападение последует со стороны славян. Тем, кто видит приближение этой борьбы, очевидна необходимость концентрации всех сил».

Посол Германии в США граф Бернсторф считал, что Германия, если бы она не бросила вызов Британии на морях, получила бы ее помощь в борьбе с Россией. В любом случае, при индустриальном росте Германии ей нужно было мирно пройти «опасную зону», а через несколько лете германским могуществом в Европе никто бы не рискнул состязаться. Ошибкой Германии было то, что она вызвала необратимый антагонизм Запада, Британии в первую голову. «Мы росли слишком быстро. Мы должны были быть «младшими партнерами». Если бы мы шли по их пути, у нас бы не перегрелись моторы нашего индустриального развития. Мы не превзошли бы Англию так быстро, и мы избежали бы смертельной опасности, вызвав всеобщую враждебность»[70]. Но в будущем, полагал Бернсторф, Германии все же пришлось бы выбирать между континентальным колоссом Россией и морским титаном Британией. Германия сделала для себя худшее — оттолкнула обеих, да еще и стимулировала их союз.

Со временем союз России с Францией стал тревожить Берлин как фактор окружения Германии. В марте 1914 г. начальник германского генерального штаба фон Мольтке–младший представил доклад о военных приготовлениях России: после поражения от Японии в 1905 г. Россия восприняла урок и укрепила военную мощь; ближайшей датой готовности России к войне будет 1916 г. Прусское министерство финансов представило правительству свои выводы о том, что Россия укрепляется в финансовом отношении. Россия становится мощнее, время работает на нее, Берлин должен предпринять необходимые меры.

Проправительственная «Кельнише цайтунг» (2 марта 1914 г.) писала: «Политическая оценка Россией своей военной мощи будет иной через три или четыре года. Восстановление ее финансов, увеличение кредита со стороны Франции, которая всегда готова предоставить деньги на антинемецкие военные цели, поставили Россию на путь, конца которого она достигнет осенью 1917 года». Цели России: захват Швеции, который сделает Россию хозяином Балтийского моря, захват Дарданелл, овладение Персией и Турцией. «Берлинер тагеблат» за 1 марта 1914 г. задалась вопросом, на чьей стороне время, на стороне «цивилизованной Европы, представленной в данном случае Германией и Австро — Венгрией, или на стороне России?» Ситуация рисовалась устрашающей: «Быстро растущее население Российской империи на фоне падения рождаемости на Западе, экономическая консолидация русских, строительство железных дорог и фортификаций, неистощимый поток денег из Франции, продолжающаяся дезинтеграция габсбургской монархии — все это серьезные факторы». Советник канцлера Бетман — Гольвега профессор Лампрехт так оценил ситуацию: «В Европе усиливаются разногласия между германскими, славянскими и латинскими народами, Германия и Россия превращаются в лидеров своих рас»[71].

Канун

Обозревая в июне 1914 г. перед адмиралом Битти мировой горизонт, царь указал, что распад Австро — Венгерской империи — вопрос лишь времени, и недалек день, когда мир увидит отдельные венгерское и богемское королевства. Южные славяне, вероятно, отойдут к Сербии, трансильванские румыны — к Румынии, а германские области Австрии присоединятся к Германии. Тогда некому будет вовлекать Германию в войну из–за Балкан, и это, по мнению царя, послужит общему миру.

В конце июня 1914 г. в Сараево сербский националист Гаврила Принцип убил наследника австро–венгерского престола эрцгерцога Фердинанда. Жесткий австрийский ультиматум был принят Сербией за исключением пункта, касающегося суверенитета страны. В четверг, 30 июля 1914 г., австрийский император Франц — Иосиф провозгласил полную мобилизацию Австро — Венгрии. Россия стояла перед выбором. В решающий момент министр иностранных дел Сазонов прямо сказал побледневшему царю в Петергофе: «Или мы должны вынуть меч из ножен, чтобы защитить наши жизненные интересы… или мы покроем себя вечным позором, отвернувшись от битвы, предоставив себя на милость Германии и Австрии». Грустный император согласился с этими доводами. Сазонов немедленно сообщил в Генеральный штаб генералу Янушкевичу, что он может отдавать приказ о мобилизации «и после этого разбить свой телефон». Аппараты Центрального телеграфа Петербурга разнесли во все концы империи роковой приказ. Приказ о мобилизации был серьезным обстоятельством, но германский генерал фон Хелиус докладывал из Петербурга в Берлин: «Мобилизация здесь осуществляется из–за страха перед грядущими событиями и не затеяна с агрессивными замыслами, издавшие приказ о мобилизации уже устрашены возможными последствиями»[72]. Видя военные приготовления Вены, император Николай объявил о всеобщей мобилизации. Кайзер Вильгельм ответил ультиматумом — если Россия не прекратит военных приготовлений, Берлин будет считать себя в состоянии войны с Петербургом.

Британский посол в России Бьюкенен приходит к следующему выводу: «Германия прекрасно знала, что военная программа, принятая Россией после нового закона о германской армии в 1913 г., будет выполнена только в 1918 г., а также и то, что русская армия недостаточно обучена современным научным методам ведения войны. В этом был психологический момент для вмешательства, и Германия ухватилась за него»[73]. Не 7 ноября 1917 г., а 1 августа 1914 г. — шаг в войну с Центральной Европой стал началом новой эпохи для России, которую только мирная эволюция могла привести в лагерь развитой Европы. Приказ о мобилизации французской армии поступил в тот же день. Что же, случилось худшее, словами Г. Ферреро, «государства западной цивилизации в конечном счете осмелились сделать то, что в предшествующие века посчиталось бы безумием, если не преступлением — они вооружили массы людей»[74].

Германский ультиматум Франции (с требованием отдать под германское командование приграничные французские крепости) истекал в час дня 1 августа. Через пять минут германский посол фон Шен потребовал ответа, и на Кэ д’Орсэ ему ответили, что «Франция будет действовать в соответствии со своими интересами»[75]. Через три часа поступил приказ о мобилизации французской армии. Тогда же Германия объявила войну Франции. Какова позиция Британии? «Нам, — докладывает после беседы с Сазоновым Бьюкенен своему министру иностранных дел, — придется выбирать между активной поддержкой России или отказом от ее дружбы. Если мы ее теперь покинем, то мы не сможем рассчитывать на дружественные отношения с ней в Азии, которые для нас столь важны»[76].

Вступление в войну, которая сокрушила миллионы судеб и не принесла желаемого ни одной стране–участнице, произошло необычайно легко. Словно мир решил забыть об ответственности. Английский историк Гордон Крейг пишет о начале войны: «Это была необычайная смесь нереализованного патриотизма, романтической радости по поводу возможности участия в великом приключении, наивного ожидания того, что тем или иным способом этот конфликт разрешит все прежние проблемы. Большинство немцев верило так же ревностно, как и большинство англичан и французов, что их страна стала жертвой брутального нападения; выражение «мы этого не хотели, но теперь мы должны защищать свое отечество» стало общей формулой и вело к впечатляющей национальной консолидации. Русская мобилизация разрешила сомнения тех, кто критически относился к довоенной политике Германии»[77].

Россия вступила в войну, не имея ясно очерченной цели. Она выполнила союзнические обязательства перед Францией, основываясь на желании ослабить германское влияние внутри страны и нейтрализовать «претензии Германии на военное и политическое доминирование»[78]. Ведь в случае победы Германии, полагал Сазонов, «Россия теряла прибалтийские приобретения Петра Великого, открывшие ей доступ с севера в западноевропейские страны и необходимые для защиты ее столицы, а на юге лишалась своих черноморских владений, до Крыма включительно, предназначенных для целей германской колонизации, и оставалась, таким образом, после окончательного установления владычества Германии и Австро — Венгрии на Босфоре и на Балканах, отрезанной от моря в размерах Московского государства, каким оно было в семнадцатом веке»[79]. Какими бы разными ни были цели России и Запада, в одном они были едины — следует подорвать силы германского империализма (именно этот термин употребили все три главных союзника — Британия, Франция и Россия).

Анализ взглядов царя и его министров приводит к выводу, что союз с Западом рассматривался ими как долговременная основа русской политики, а не только как инструмент ведения данной конкретной войны. Именно исходя из этого стратегического курса Россия не готовилась требовать от Германии, в случае ее поражения, многого. Петроград видел гарантии от германского реванша в тесном союзе с Западом.

В России 2 августа в громадном Георгиевском зале Зимнего дворца, перед двором и офицерами гарнизона, в присутствии лишь одного представителя Запада — посла Франции — император Николай на чудотворной иконе Казанской Божьей Матери (перед которой молился фельдмаршал Кутузов накануне отбытия к армии в Смоленск) повторил слова императора Александра I, сказанные в 1812 г.: «Офицеры моей гвардии, присутствующие здесь, я приветствую в вашем лице всю мою армию и благословляю ее. Я торжественно клянусь, что не заключу мира, пока останется хоть один враг на родной земле». Сазонов сказал в Думе третьего августа 1914 г.: «Мы не хотим установления ига Германии и ее союзницы в Европе»[80].

Военные кредиты были приняты единогласно, и даже социалисты, воздержавшиеся от голосования, призывали рабочих защищать свое отечество от неприятеля. Французский посол вынес из этого заседания впечатление, что русский народ вынесет бремя войны. Война сблизит все социальные классы, непосредственно познакомит крестьянина с рабочим и студентом, она выявит недостатки бюрократии, заставит правительство считаться с общественным мнением, в дворянскую касту вольется демократический элемент офицеров запаса. Судьба России отныне связана с судьбами Франции и Англии.

В присутствии царя Бьюкенен предложил тост за «две наиболее мощные империи в мире», которые после войны будут определять ход мировых дел, с чем Николай Второй «сердечно согласился». Англичане, французы, немцы не крушили посольств противника, они не переименовывали своих столиц, но они закусили удила надолго и мертвой хваткой. А в русских деревнях, откуда пришли на фронт миллионы солдат, никто не имел ни малейшего понятия, по какому поводу и за что ведется эта война. Фаталистическое приятие смерти не могло компенсировать энергичных и разумных долговременных упорных усилий, за «веру, царя и отечество» нужно было воевать не только храбро, но и умно, да что там крестьяне, вожди армии — ее генералы выделили из своей среды истинно талантливых полководцев только ко второму–третьему году войны, и процесс этого выделения был исключительно кровавым.

Германия кипела в расовой ненависти. 11 августа в Берлине профессор фон Харнак говорил об угрозе западной цивилизации со стороны «цивилизации Орды, которая созывается и управляется деспотами, монгольской цивилизацией московитов. Эта цивилизация не могла вынести уже света восемнадцатого века. А еще менее свет девятнадцатого столетия, а сейчас, в двадцатом веке, разрывает связи и угрожает нам. Эта неорганизованная азиатская масса, как пески пустыни, стремится засыпать наше плодоносное поле»[81].

Потенциальная количественная мощь германской армии была на сорок процентов больше французской (9750 тысяч против 5940 тысяч). Разумеется, российская живая мощь была более внушительной. Как пишет Б. Лиддел Гарт, «достоинства России лежали в физической сфере, а недостатки — в области интеллектуальной и моральной….Россия, чья вошедшая в поговорку медленность и недостаточная организация требовали проведения осторожной стратегии, оказалась готовой к тому, чтобы порвать с традицией и вступить в азартную игру, которую могла позволить себе лишь армия огромной мобильности и организации»[82].

Стратегию Германии в начавшейся мировой войне определяли идеи графа Шлиффена (начальника генерального штаба Германии в 1891 — 1906 гг.): в условиях войны на два фронта «вся германская мощь должна быть брошена против одного врага, сильнейшего, наиболее мощного, самого опасного врага, и им может быть только Франция». Это предполагало концентрацию германских войск на бельгийской границе, удар через Бельгию с выходом в Северную Францию, серповидное обходное движение во фланг укрепленной французской границе, взятие Парижа и поворот затем на восток, с тем чтобы уничтожить основные французские силы в районе Эльзаса.

От Франции генерал Жофр пообещал начать активные боевые операции полутора миллионами солдат на одиннадцатый день. Генерал Жилинский дал обещание выставить на тринадцатый день войны 800 тысяч русских солдат против одной лишь Германии.

Царь и его министры желали послевоенного доминировали на Западе Британии и Франции, а Россия в Восточной Европе. Немцы в случае победы предполагали уничтожить Францию как великую державу, ликвидировать британское влияние на континенте и фактически изгнать Россию из Запада, устанавливая в нем германскую гегемонию.

Возникший в короткие августовские дни Восточный фронт простирался на полторы тысячи километров между Мемелем на Балтике и Буковиной в предгорьях Карпат. Перед Россией стоял вопрос сохранения солидарности с Западом, и Россия принесла жертву. Вот мнение британского посла Бьюкенена: «Если бы Россия считалась только со своими интересами, это не был бы для нее наилучший способ действия, но ей приходилось считаться со своими союзниками»[83]. На следующий день после окончания мобилизации первая армия генерала Ренненкампфа и вторая армия Самсонова силой 410 батальонов, 232 кавалерийских эскадронов и 1392 пушек (против 224 батальонов пехоты, 128 эскадронов и 1130 пушек немцев) под общим командованием генерала Жилинского начали наступление на Восточную Пруссию. Оба генерала — Ренненкампф и Самсонов — были избраны по критерию компетентности, опыта и энергии, представляя собой лучшие кадры русской армии. Но их вера во всесокрушающую силу кавалерии, безразличие к постоянной разведке, неумение наладить снабжение наступающей армии, слепая жажда просто увидеть врага и броситься на него сыграли дурную службу.

На службу был призван отставной генерал Гинденбург. Начальником его штаба стал генерал–майор Э. Людендорф, оказавшийся лучшим германским стратегом этой войны.

В последовавшей битве горько обозначилось несчастье России — отсутствие координации, хладнокровного рационализма, научного подхода к делу. Жилинский, Самсонов и Ренненкампф недооценили возможности немецкой армии в Восточной Пруссии. У. Черчилль не мог удержаться от вопросов: «Почему стратегический русский план предусматривал наступление двух отдельных армий, что очевидным образом давало преимущества немцам, использовавшим разделительные свойства озер и фортификаций, равно как и густую сеть своих железных дорог? Почему Россия не увидела преимущества движения единой армией, продвижения к югу от Мазурских озер на более широком и мощном фронте? Один удар со стороны Варшавы — Белостока в направлении Вислы перерезал все коммуникации, все железные дороги, сминал все германские планы»[84].

Пять корпусов Самсонова шли без отдыха девять дней по песчаным дорогам в удушающую жару, не видя, что элитарные части завлекаются в западню. А Ренненкампф безмятежно отдыхал. «Благодаря сообщениям по радио клером, — пишет Гофман, — мы знали силу русских войск и точное назначение каждой из задействованных русских частей»[85]. И русская система снабжения оказалась абсолютно недостаточной: быстро движущаяся вперед армия резко оторвалась от своих баз. У солдат не было хлеба, у лошадей — овса.

Окружая армию Самсонова, наиболее ожесточенные бои немцы вели у деревни Танненберг. Цвет русской армии был уничтожен в самом начале войны. Неужели Ренненкампф «не видел, что правый фланг Самсонова находится под угрозой полного поражения, что угроза его левому флангу усиливается с каждым часом?» — изумляется Гинденбург[86]. «Естественным, — пишет Черчилль, — был бы приказ отступить. Но темный дух фатализма — характерно русского, — казалось, лишил сил обреченного командующего… лучше погибнуть, чем отступить. Завтра, может быть, поступят хорошие новости. Ужасающая психическая летаргия опустилась на генерала, и он приказал продолжать наступление»[87]. Германский командующий пишет о «героизме, который спасал честь армии, но не мог решить исхода битвы»[88]. «Русские сражались как львы». Но 30 августа окруженная армия Самсонова была разбита.

9 сентября, ощутив угрозу о кружения, Ренненкампф начал общее отступление. Две русские армии оставили всю свою артиллерию и огромное количество броневиков. В целом были потеряны 310 тысяч человек — цвет кадровой русской армии[89]. Встает вопрос: готова ли была Россия воевать с индустриальным и научным чемпионом Запада?

31 августа британский военный министр лорд Китченер телеграфировал командующему английским экспедиционным корпусом сэру Джону Френчу первое ободряющее сообщение текущей войны: «32 эшелона германских войск вчера были переброшены с Западного фронта на восток, чтобы встретить русских». Фактор России сыграл свою спасительную для Запада роль.

Марна

Германский, а не французский военный план стал схемой грандиозной военной битвы на Западе. Но несколько факторов стали работать против стремительно продвигающейся армии вторжения. Расплатой стали отставание припасов и физическая усталость. Мольтке решил «сократить дугу» — пройти мимо Парижа не с запада, а с востока, замыкая в кольце окружения основную массу французских войск.

6 сентября 1914 г. французы нанесли удар по этому флангу. В битве на Марне, которая длилась четыре дня, участвовали 1275 тысяч немцев, миллион французов и 125 тысяч англичан. Армии Клюка и Бюлова были вынуждены отступить за реку Марну — на сто километров восточнее. 11 сентября Мольтке отдал приказ об общем отступлении во Франции — «чудо на Марне».

Горестные вопросы встают перед всяким, кто пытается понять причины русской трагедии в XX веке. Разве не знал русский Генеральный штаб, что немцы в Восточной Пруссии будут, защищая свою землю, сопротивляться отчаянно и русской армии следует предпринять максимальные меры предосторожности? Почему немцы послали в небо свои «Таубе», а русских аэропланов–рекогносцировщиков над восточно–прусской равниной не было? Почему немцы лучше русских изучили итоги русско–японской войны, почему им были известны особенности русских командующих, как поступит Ренненкампф и Самсонов, знали о ссоре и личной вражде этих русских генералов, а русские ничего не знали о Людендорфе? Кто позволил Ренненкампфу и Самсонову клером сообщать о передвижении своих войск и даже о планах на будущее? Неужели в русских военных училищах не слышали о Каннах и не изучали уроков Мукдена, почему лучшие русские военные теоретики позволили разделить русские военные силы надвое и при этом лишили обе части взаимодействия, что поставило под удар обе эти части, дав Людендорфу единственный шанс, которым он не преминул воспользоваться?

Противостоящие армии застыли в обтянутых колючей проволокой окопах. Прибывшие на север немцы встретили посланные симметрично французские части. К концу сентября бег к Северному морю был завершен. Произошла стабилизация фронта от Швейцарии до Северного моря. Отныне более чем четыре года огромные армии стояли друг против друга, применяя отравляющие газы, используя в массовом количестве пулеметы, увеличивая армады аэропланов и закопавшись в траншеях. Согласно статистике в среднем в течение одного дня боев на Западном фронте по обе стороны фронта гибли 2 тыс. 533 человека, 9 тыс. 121 были ранены и 1 тыс. 164 человека исчезали безвестно. Несмотря на отражение фронтального наступления, Россия медленно, но верно теряла Польшу. С этого времени русские военачальники больше не рассматривали в конкретной плоскости выход к собственно германской территории.

Изоляция

Война герметически закрыла России ворота в западный мир, оборвала живительные связи. Министр иностранных дел Сазонов: «Падает то обаяние властью, без которого не может держаться никакая государственная организация, достойная этого имени»[90]. В дневнике посла Палеолога мы читаем: «Тысячи русских отправлялись за границу и привозили с собой новые идеи, некоторую практичность, более трезвое и более рациональное отношение к жизни. Давалось им это очень легко, благодаря способности к заимствованию, которая очень присуща славянам и которую великий «западник» Герцен называл «нравственной восприимчивостью». Но за время войны между Россией и Европой выросла непреодолимая преграда, какая–то китайская стена… Русские оказались запертыми в своей стране, им приходилось теперь вариться в собственном соку, они оказались лишенными ободряющего и успокаивающего средства, за которым они отправлялись раньше на Запад, и это в такую пору, когда оно им оказалось всего нужнее»[91].

Война показала, что к долговременному конфликту индустриального века Россия не готова. Представление о бездонности людских ресурсов России оказалось ошибочным. Уже среди первых пяти миллионов новобранцев 1914 г. было много квалифицированных рабочих, на которых держалась русская промышленность. Отток этих специалистов имел самые негативные последствия для русской индустрии.

Мировая война должна была дать ответ на вопрос, стала ли Россия за столетие между Наполеоном и кайзером экономической величиной западного типа. Помочь создать России такую промышленность могли лишь ведущие производители военного оборудования на Западе — английские «Виккерс», «Джон Браун», французский «Шнайдер — Кредо». Такие ведомства, как Главное артиллерийское управление, ощутили недостаточность предвоенных усилий. Именно в этом царизм прежде всего потерпел поражение. Он не обеспечил военную систему страны, и за это предстояла историческая расплата. Русская система управления народным хозяйством нуждалась, как минимум, в выделении и росте еще одного поколения инженеров, управляющих, индустриальных рабочих, чтобы встать на уровень, сопоставимый с германским, британским, французским, американским.

Неподготовленной к войне индустриального века оказалась система управления Россией, она не годилась для борьбы с отлаженным военно–промышленным механизмом Германии. Петр Первый, сконструировавший сверхцентрализованную систему управления империей, не нашел в своих потомках создателей более гибкой, более приближенной к основной массе населения, к провинциям и губерниям, более инициативной и мобилизующей местные ресурсы системы управления. Царю непосредственно подчинялся Совет министров, Имперский совет, министерства, суды, полиция, губернаторы и все прочее. Будь Николай Романов Наполеоном Бонапартом или Юлием Цезарем, он все равно не смог бы управлять эффективно империей от Балтики до Тихого океана из одного центра. При этом мечтающая о более современном уровне развития страны совещательная Дума думала, прежде всего, о борьбе за власть, а не о мобилизации национальных ресурсов — для чего она, собственно, не имела полномочий. Комитеты Думы могли жаловаться или выступать с остро критических позиций, но они не выступили генератором общественной энергии в великой войне на выживание. Усилия городских управ и земств заслуживают самых лучших слов, но они были лишь вспомогательным инструментом, не менявшим общей закостеневшей, не готовой к планомерным многолетним усилиям системы.

Русские военачальники основывали свои расчеты на опыте скоротечной русско–японской и балканских войн. Они не создали крупных военных запасов. Ее промышленность была еще в слишком отсталом состоянии; у нее не было достаточного количества фабрик и заводов, а на тех, которые существовали, не хватало необходимых машин и нужного числа квалифицированных рабочих. У России не было отлаженной системы сбора информации, не было системы гибкого реагирования в экономической сфере, того, что ныне назвали бы менеджеристским аппаратом, механизмов быстрого переключения на новые исторические нужды.

Царь Николай впервые лично признал страшное несовершенство русской военной машины: Россия могла бы поставить под ружье дополнительно 800 тысяч человек, если бы Запад мог вооружить эту массу. Каждая германская пехотная дивизия имела вдвое больше легкой артиллерии, чем русская. В области тяжелой артиллерии соотношение сил было еще менее благоприятным: 60 тяжелых орудий у русских, 381 — у немцев. Столь же велико было превосходство германской дивизии в пулеметах. Русская авиация была в фазе эксперимента, а немцы владели зрелой авиацией с опытными пилотами. Характерно наличие у немцев разведывательных самолетов, до которых русским было еще далеко[92].

Как оценивал ситуацию Черчилль, «безграничные массы покорных крестьян… России не хватало обученных офицеров, образованных руководителей и чиновников всех сортов, которые должны были управлять огромной массой солдат. Более того, не хватало орудий различных калибров, не было в достатке простых винтовок. Открылась страшная беда России — неумение использовать наличные ресурсы и неукротимое при этом стремление приукрасить ситуацию. Не желая видеть мир в реальном свете, русское правительство скрывало степень поражений».

Поражения 1915 г. стоили России 15 % территории, 10 % железнодорожных путей, 30 % ее промышленности. Одна пятая населения российской империи либо бежала, либо попала под германскую оккупацию. Общий отход русской армии сопровождался бегством масс населения, миллионы беженцев запрудили со своим скромным скарбом дороги. В плену у немцев уже находились 727 тысяч русских солдат и офицеров, в австрийском плену еще 700 тысяч — общее число составило почти полтора миллиона. Никакого сравнения с Западным фронтом: к этому времени в плену находились 330 тысяч французов, англичан и бельгийцев — несоизмеримо меньше массы русских военнопленных.

Началось падение удельного веса России в коалиции с Западом. В начале мирового конфликта Россия воспринималась как мощная самостоятельная величина, едва ли не способная собственными силами разделаться с Германией (уже упоминавшийся русский «паровой каток»). Гиганта наземных армий — Россию 1914 г. никто и не пытался сравнивать с практически ничего не значащей в наземной силе Британией. Русская армия еще стояла от Малой Азии до Скандинавии. По прошествии неполного года русские генералы начали просить о помощи в военном оборудовании и оснащении. У Лондона возникла двухмиллионная армия, а русский порыв на фронтах угас. К концу первого года войны Антанта уже не представляет собой союз равных.

Производство военного снаряжения и боеприпасов в значительной степени зависело от западных фирм. К примеру, в марте Петроград запросил 5 миллионов трехдюймовых снарядов, но британская фирма «Виккерс» не сумела выполнить контракт. Запад значительно расширил свои функции арсенала Востока. В начале войны русские закупки в Америке составляли довольно скромную сумму — 35 млн долл, в год, но давление военного времени быстро привело к их росту — до 560 млн долл, к лету 1917 г. В середине июня 1915 г. Китченер разместил в Соединенных Штатах заказ на 12 миллионов артиллерийских снарядов для России. Примерно таким же был масштаб увеличения американских инвестиций в России. В результате первого года войны Россия оказалась должна Британии 757 млн фунтов и 37 млн фунтов Америке.

Ожесточение

На Западе надежды перемежались с почти паническим восприятием происходящего. С одной стороны, в войну против центральных держав 23 мая 1915 г. выступила Италия. С другой стороны, Запад с тревогой наблюдал за кризисом на Востоке. Летом и осенью 1915 г. англичане гибли у Лооса (60 тысяч погибших), французы в Шампани (почти 200 тысяч погибших)[93]. Новую — грандиозную наземную армию англичан во Франции возглавил 19 декабря 1915 г. сэр Дуглас Хейг. В тот же день немцы использовали против британских войск фосген, в десять раз более токсичный, чем примененный прежде хлорин.

Восточный фронт переместился глубоко на русскую территорию, оставляя центральным державам крепости, железные дороги, оборонительные линии по текущим продольно рекам. Австрия была теперь способна не только играть свою роль против России, но и отразить итальянское наступление. На Западе баланс сил сместился в пользу Германии — примерно до 40 дивизий немецкого преимущества.

В Ковно в своей штаб–квартире Гинденбург и Людендорф старались не предаваться иллюзиям. Россия оставалась первоклассной военной державой, ее армия представляла собой грозную силу, кризис ее снабжения был смягчен, а ее тылом была самая большая территория мира, населенная жертвенным и терпеливым народом.

На Западном фронте 127 германским дивизиям противостояли 169 дивизий союзников (106 дивизий — французы, 56 дивизий — англичане, 6 дивизий — бельгийцы, одна русская дивизия). Треть миллиона немцев полегли за небольшой, изуродованный артиллерией клочок земли под Верденом. Французы посылали в Верден ежедневно 6 тысяч грузовиков с боеприпасами и 90 тысяч подкрепления еженедельно, и крепость держалась[94]. К концу марта 1916 г. французы потеряли под Верденом 89 тысяч человек, а немцы — 82 тысячи. Генерал Жофр прислал начальнику штаба русской армии Алексееву телеграмму: «Я прошу русскую армию начать наступление»[95]. Русские войска в марте 1916 г. предприняли наступление близ озера Нароч (к востоку от Вильнюса) силами восемнадцати дивизий. Десятая германская армия Эйхгорна отбила наступление. Потери русской армии были огромными[96]. Но свой союзнический долг перед Западом русская армия выполнила — немцы приостановили атаки на Верден.

В России оканчивался дефицит стрелкового оружия — только из США прибыло более миллиона винтовок, их производство для России наладили японцы и итальянцы[97]. Число производимых снарядов увеличилось с 80 000 в 1914 г. до 20 миллионов в 1916 г.; 1100 пулеметов в 1914 г. и 11 000 в 1916‑м. В начале войны Россия производила 1237 полевых орудий в год, а в 1916 г. — 5 тысяч[98].

4 июня 1916 г. русская артиллерия предприняла невероятную по масштабам артиллерийскую подготовку двумя тысячами орудий на фронте в 300 км от реки Припять до Буковины[99], создав не менее 50 прорывов в оборонительных сооружениях австрийцев. Русские войска вошли в Черновцы и теперь стояли на пороге Австрии. 8 июля русские войска взяли город Делятин, находившийся всего в неполных пятидесяти километрах от перевала Яблоница в Карпатах, открывающего путь на венгерскую равнину. Крайней точкой восстановившего славу русского оружия брусиловского прорыва стал город Станислав, взятый 7 августа 1916 г. Общее число захваченных в плен австро–венгерских солдат достигло 350 тысяч, взяты были 400 орудий, 1300 пулеметов. Царь Николай, ликуя, пишет царице Александре: «Наконец–то слово «победа» появилось в официальном сообщении»[100].

Фельдмаршал Гинденбург сменил Фалькенгайна в качестве начальника генерального штаба. «Рядом с ним находился все замечающий, использующий все возможности, неутомимый и склонный к риску генерал Людендорф. Новые лидеры полагали, что «решение находится на Востоке». Претерпев страшный брусиловский удар, коалиция центральных держав под водительством Германии — во второй раз за период войны — сумела восстановить свою силу. Как после Львова и Марны, Германия начала работать на пределе своих страшных возможностей и сумела восстановить свои силы к 1917 г. Численность австро–германских войск была увеличена с 1300 до 1800 батальонов.

В Британии премьер–министром стал Дэвид Ллойд Джордж. 7 ноября 1916 г. Вудро Вильсон был переизбран президентом. Но время определенно начало работать против связки Россия — Запад, тяготы войны подтачивали союз, росла внутренняя оппозиция. На Восточном фронте нехватка боеприпасов снова исключила масштабные действия. Полковник Нокс записывает в дневник 5 ноября 1916 г.: «Истиной является то, что без аэропланов, мощных орудий и снарядов к ним, а также умения все это использовать, посылать русскую пехоту против германских оборонительных линий представляет собой бойню, бессмысленную бойню»[101].

Под ружьем у России были более девяти миллионов человек, у Германии — семь миллионов, Австрии — пять миллионов. На Восточном фронте русская армия была вооружена 16 тысячами пулеметов — ровно столько, сколько было у немецкой армии на Западном фронте. Важным достижением России было завершение строительства железной дороги Петроград — Мурманск, связавшей Россию с Западом.

На Западе также признавали исключительные качества германской армии, но такая степень отчаяния была там неведома. Внутри Российской империи утомление, уныние и раздражение росли с каждым днем. Зима 1916–1917 гг. начиналась при самых мрачных предзнаменованиях.

Общая сумма военных расходов России между началом войны и 1 сентября 1917 г. составила 38 650 млн рублей[102]. Чтобы покрыть эти расходы, Россия между августом 1914 г. и сентябрем 1917 г. взяла займы на сумму 23 908 млн рублей, из которых 11 408 млн рублей составили внутренние займы, 4 429 млн — облигации и 8070 млн — внешние займы. Займы, как мы видим, составили 61,9 % всех фондов, мобилизованных для ведения войны, но только 20,9 % были получены от зарубежных кредиторов[103]. Безграничными ресурсы России быть не могли.

Падение царя было почти молниеносным. Как это могло произойти, не вызвав немедленно бурю? Только одно объяснение выдерживает критику: многие тысячи, миллионы подданных русского царя задолго до того, как монарх был вынужден покинуть трон, пришло к внутреннему заключению, что царское правление не способно осуществлять руководство страной в период кризиса. «Стало глупой модой рисовать царский режим как слепую, коррумпированную, некомпетентную тиранию. Но обзор тридцати месяцев ее борьбы с Германией и Австрией требует исправления этого легковесного представления, требует подчеркнуть доминирующие факты. Мы должны измерять мощь Русской империи по битвам, в которых она выстояла, по несчастьям, которые она пережила, по неистощимым силам, которые она породила, и по восстановлению сил, которое она оказалась в состоянии осуществить»[104].

Наступил черный час России. Еще недавно блистательная держава думала о мировом лидерстве. Ныне, смертельно раненная, потерявшая веру в себя, она от видений неизбежного успеха отшатнулась к крутой перестройке на ходу, к замене строя чем–то неведомым. Ставший министром иностранных дел лидер кадетов П. Н. Милюков писал позднее: «Мы ожидали взрыва патриотического энтузиазма со стороны освобожденного населения, который придает мужества в свете предстоящих жертв. Память о Великой французской революции — мысли о Вальми, о Дантоне — воодушевляли нас в этой надежде»[105].

Представители Запада стали отмечать — далее более — и ослабление мощи России, и ее меньшую надежность как союзника. Надежды первых дней Февральской революции довольно быстро сменились сомнениями. Двоевластие Временного правительства и Совета рабочих и солдатских депутатов лишало Россию того организующего начала, которое ей необходимо было более всего. Как сказал английский историк Лиддел Гарт, «умеренное Временное правительство взобралось в седло, но у него не было вожжей»[106].

В жесткой русской реальности «революционная военная доблесть» стала наименее привлекательным понятием, и Временное правительство зря искало Бонапарта. Талантливый адвокат Керенский был им менее всех прочих. Впервые мы видим, что послами Антанты (Бьюкенен в меньшей степени, Палеолог — в большей) овладевает сомнение в исторической релевантности дальнейшего союза Запада с Россией. В лучшем случае двадцать–тридцать дивизий, которые в случае краха России Германия могла бы снять с Восточного фронта, недостаточны, надеется Палеолог, для победы Германии на Западе.

Главным следствием подводного наступления Германии стало вступление в войну Америки. 4 апреля 1917 года сенат Соединенных Штатов проголосовал за вступление в войну. Речь шла о миллионной американской армии в Европе. Вопрос заключался во времени. Первые американские солдаты начали прибывать в Британию 18 мая 1917 г. 5 июня по всем Соединенным Штатам началась регистрация мужчин в возрасте между 21 и 30 годами.

Русское отступление продолжалось — 3 августа были потеряны Черновцы. Осенью 1917 г. наступает крах великой русской армии. В начале 1916 г. она насчитывала в своем составе 12 млн человек. Накануне Февральской революции число мобилизованных достигло 16 млн. Из этих 16 млн 2 млн человек были взяты в плен, а 2 млн погибли на поле брани или от болезней, что довело численность русской армии к концу 1917 г. до 12 млн человек. Это была самая крупная армия мира. Но ее распад был уже неостановим.

По мнению У. Черчилля, российский «корабль пошел ко дну, уже видя перед собой порт. Россия вынесла шторм, когда на чашу весов было брошено все. Все жертвы были принесены, все усилия предприняты. Отчаяние и измена предательски захватили командный мостик в тот самый момент, когда дело уже было сделано. Долгие отступления окончились; недостаток вооружения прекратился; оружие двинулось на фронт»[107]. Но Запад был не прав, всячески поддерживая сторонников «войны до победного конца». Позднее такие лидеры Запада, как Ллойд Джордж, признали, что недооценивали степень ослабления и изможденности России. Большевики как бы видели предел национальной жертвенности, их на этом этапе поддержали те, в ком сработал инстинкт национального самосохранения.

Генерал Людендорф пришел к выводу, что уголь, железная руда и нефть России должны были сделать Германию самодостаточной экономической величиной. На совещании в Кройцнахе 20 апреля 1917 года император Вильгельм и все высшее руководство рейха пришло к выводу: «Если произойдет задержка дезинтеграции России, ее следует ускорить с помощью оружия»[108].

Германские дивизии требовались на Западе. Исходя из этого, немцы высказались за переговоры. В Брест — Литовске 27 декабря 1917 г. немцы предоставили свои условия и «советская делегация выглядела словно она получила удар по голове» (пишет Гофман)[109]. Член советской делегации, известный историк Покровский открыто рыдал: «Как можно говорить о мире без аннексий, если Германия отторгает от России восемнадцать провинций»[110]. По свидетельству Гофмана, Иоффе был абсолютно поражен германскими условиями и разразился протестами. Каменев впал в ярость. Возникает вопрос: какова была степень реализма мышления лидеров большевистской России, если они не предполагали подобных требований от Германии[111]?

18 апреля 1918 г. истек второй срок перемирия немцев с Российской республикой, и Гофман немедленно обрушил на пустые окопы пятьдесят три дивизии, направляясь к Пскову, Ревелю и Петрограду на севере и к Украине на юге. Гофман 22 февраля: «Самая комичная война из всех, которые я видел, малая группа пехотинцев с пулеметом и пушкой на переднем вагоне следует от станции к станции, берет в плен очередную группу большевиков и следует далее. По крайней мере, в этом есть очарование новизны»[112]. К последней неделе февраля германские войска захватили Житомир и Гомель, дошли в Прибалтике до Дерпта, Ревеля. 27 февраля пала старая ставка царя — Могилев, а немецкие самолеты впервые бомбили Петроград. Немцы успели войти в Киев и находились в ста с лишним километрах от российской столицы. Передовые части немцев дошли до Нарвы и только здесь встретили сопротивление. Ленин отдал приказ взорвать при подходе немцев мосты и дороги, ведущие в Петроград, все боеприпасы увозить в глубину страны.

Под вопрос было поставлено само историческое бытие России. На месте величайшей державы мира лежало лоскутное одеяло государств, краев и автономий, теряющих связи между собой. Центральная власть распространялась, по существу, лишь на две столицы. Треть европейской части страны оккупировали немцы — Прибалтику, Белоруссию, Украину. На Волге правил комитет Учредительного собрания, в Средней Азии — панисламский союз, на Северном Кавказе — атаман Каледин, в Сибири — региональные правительства. Сто семьдесят миллионов жителей России вступили в полосу разгорающейся гражданской войны, включающей в себя все зверства, до которых способен пасть человек. Противоречия разорвали последние силы нации.

Германия продолжала крушение России. 5 апреля германские войска заняли Харьков. 13 апреля они вошли в Хельсинки, 24‑го — в Симферополь, 30‑го — в Севастополь. 12 мая два императора — Вильгельм Второй и Карл Австрийский — подписали соглашение о совместной экономической эксплуатации Украины. Немцы 27 мая стимулировали провозглашение грузинской независимости. На Кавказе Турция оккупировала Карс и дошла до Каспийского моря.

Людендорф ликовал: «Если в Брест — Литовске все пойдет гладко, мы сможем осуществить успешное наступление на Западе весной»[113]. Через неделю после ратификации Советской Россией Брестского мира немцы пошли на решительный приступ Запада. У Гинденбурга и Людендорфа появился шанс выиграть войну. Кошмар войны на два фронта для Берлина окончился. Германская система железных дорог позволяла быстро концентрировать войска на западном направлении, где удар следовало нанести до того, как американская армия примет боевое крещение.

Три раза Германия бросалась на Запад. 21 марта 1918 г. Западный фронт заревел шестью тысячами тяжелых германских орудий, им ассистировали три тысячи гаубиц. А на немецких складах готовились еще два миллиона снарядов с газовой начинкой. В небе 326 германских истребителей встретили 261 самолет союзников. Задача Людендорфа состояла в том, чтобы сокрушить французский фронт на реке Эн, а британский на реке Сомме и совершить бросок к Парижу. Семь километров были пройдены в первый же день, 20 тысяч англичан попали в плен. 23 марта немцы ввели в дело три особых крупповских орудия — они начали обстрел Парижа с расстояния чуть более ста километров.

Между 24 и 29 апреля немцы на Западном фронте предприняли отчаянные усилия сокрушить франко–британскую оборону. Состоялось первое сражение между танковыми колоннами; бомбардировщики устремились к территории противника большими группами; сконцентрированная на узком участке германская артиллерия нанесла страшные разрушения, но решающего результата не обеспечила. Высший военный совет союзников собрался на побережье Ла — Манша в Аббевиле 1 мая 1918 года. Клемансо, Ллойд Джордж и Фош требовали от генерала Першинга ускорения подготовки американской армии: «Если Франция и Великобритания вынуждены будут уступить в войне, их поражение будет почетным, поскольку они сражались до последнего человека — и это в то время, когда Соединенные Штаты выставили солдат не больше, чем маленькая Бельгия»[114]. Отныне Западный фронт антигерманской коалиции постоянно укреплялся американской армией (во Франции находилась уже тридцать одна американская дивизия), а бездонные ресурсы США все больше ставились на службу союзников. Каждый месяц на европейский материк стали прибывать 300 тысяч американских солдат.

Немцы еще примерно два с лишним месяца питали надежды. Но 17 июля 1918 г. Людендорф и его окружение пришли к выводу, что атакующие действия уже не могут дать желаемого результата. Германии следовало отойти от ставки на прорыв Западного фронта и приготовиться к оборонительным усилиям. Для этого следовало консолидировать имеющиеся немалые резервы. Ведь «Крепость Германия» летом 1918 г. стояла на грандиозном пространстве от Северного до Черного моря, от Грузии до Бельгии.

8 августа 1918 г. лидеры Германии пришли к выводу, что победить Антанту они уже никак не могут. Только 2 сентября 1918 г. император Вильгельм признал поражение: «Битва проиграна. Наши войска отступают без остановки начиная с 18 июля. Фактом является, что мы истощены… Наши армии просто больше ничего не могут сделать»[115]. Для России это означало, что Германия в мировой политике решила опираться на ее абсорбцию, на полный отрыв ее от Запада. «Нашими целями должна быть экономическая эксплуатация Украины, Кавказа, Великороссии, Туркестана». В поисках спасения Германия бросается на европейский Восток. 27 августа ее представители убедили абсолютно изолированных в международном плане большевиков подписать т. н. дополнительный мирный договор: Германии передавался контроль над остатками Черноморского флота и портовым оборудованием на Черном море. Было условлено, что если Баку будет возвращен России, то треть добычи нефти пойдет Германии. С Украиной в начале сентября было подписано экономическое соглашение. Будущий канцлер Г. Штреземан писал в эти дни: «Хороня свои надежды на Западе, мы должны сохранить наши позиции на Востоке. Возможно, в будущем Германия должна будет целиком обернуться на Восток»[116].

Финал войны

В самом конце августа Людендорф решил полностью эвакуировать Фландрию, отойти к заранее подготовленной «линии Гинденбурга». 2 сентября канадские войска нанесли удар по этой оборонительной линии в районе Дрокур — Кеана и пробили ее. Осмелевший Фош приказал активизировать боевые действия на всем протяжении Западного фронта. Людендорф приказал 8 сентября эвакуировать выступ Сан — Миэль. Тридцать семь французских и американских дивизий начали наступление вдоль реки Маас и Аргоннского леса. Звучали 4 тысячи орудий, союзники использовали газы и взяли в плен 10 тысяч немцев[117]. 28 сентября Хейг начал британское наступление против ипрского выступа. В воздухе были пятьсот самолетов. Пашендель — яблоко такого раздора год назад — на этот раз довольно быстро был взят бельгийскими войсками. Последовала серия последовательных поражений на всех фронтах коалиции центральных держав. Вести о начале конца пришли с юга. Немцы не знали, что их болгарские союзники 28 сентября начали переговоры с англичанами и французами в Салониках. 30 сентября бой на болгарском фронте прекратились.

Гинденбург и Людендорф, обобщив сведения о положении на фронтах, пришли к выводу, что война выиграна быть не может и не остается ничего другого, как обратиться к противнику с просьбой о перемирии. Вот описание этого момента в мемуарах Гинденбурга: «Чем хуже были вести с далекого Востока, тем быстрее таяли наши ресурсы. Кто заполнит брешь, если Болгария выйдет из строя? Мы могли бы еще многое сделать, но у нас уже не было возможностей сформировать новый фронт… Поражение в Сирии вызвало неизбежное разложение среди наших лояльных турецких союзников, которые снова оказались под ударом в Европе. Как поступят Румыния и могущественные фрагменты прежней России? Все эти мысли овладели мной и заставляли искать выход. Никто не скажет, что я занялся этим слишком рано. Мой первый генерал — квартирмейстер, уже приняв решение, пришел ко мне во второй половине дня 28 сентября. Людендорфом владели те же мысли. Я увидел по его лицу, с чем он пришел»[118]. Впервые за четыре с лишним года вожди Германии не видели впереди ничего, кроме неминуемого поражения.

2 октября 1918 г. новым канцлером Германии стал племянник императора Вильгельма Второго князь Макс Баденский. Решающими стали слова фельдмаршала Гинденбурга: «Армия не может ждать более сорока восьми часов». 4 октября Макс Баденский обратился в Вашингтон: «Германское правительство просит президента Соединенных Штатов Америки взять в свои руки дело восстановления мира, ознакомить все воюющие государства с этим нашим обращением и пригласить их послать своих полномочных представителей для переговоров»[119]. Обсуждению условий перемирия была посвящена встреча Фоша, Хейга, Петэна и Першинга 25 октября в Санлисе. Они настаивали на сдаче немцами всей артиллерии и железнодорожного состава. Першинг добавил: и всех подводных лодок.

Лучший стратег Германии Людендорф подал прошение об отставке. «Доведя Германию до предела истощения ресурсов, он предоставил гражданскому руководству, чье влияние он систематически ослаблял, тяжелую задачу спасения того, что можно еще было вынести из руин»[120]. Его наследник — генерал Тренер достаточно ясно ощущал, что Германия лишилась возможности вести войну. Тем временем Турция прислала своих представителей на остров Мудрое в Эгейском море для выработки условий перемирия (26 октября). На следующий день император Карл прислал телеграмму императору Вильгельму: «Мой народ не может и не желает более продолжать войну. Я принял решение начать поиски возможностей подписания сепаратного мира и немедленного перемирия»[121]. 28 октября Австро — Венгрия запросила перемирия. Переведенные с Восточного фронта германские войска подняли мятеж, отказавшись идти в бой.

7 ноября 1918 г. германская делегация во главе с лидером Партии центра Эрцбергером пересекла линию Западного фронта. Переговоры начались в Компьенском лесу 9 ноября в штабном вагоне генералиссимуса Фоша. Эрцбергер пытался сыграть на опасности завладения большевизмом всей Центральной Европы, на что Фош ответил: «Вы страдаете болезнью потерпевшего поражение. Я не боюсь этого. Западная Европа найдет средства защитить себя от опасности». Вечером 10 ноября Берлин принял условия западных союзников. Германия обязалась немедленно освободить Бельгию, Францию, Люксембург и Эльзас с Лотарингией; сдать 5 тысяч тяжелых орудий, 25 тысяч пулеметов, 1700 самолетов, 5 тысяч паровозов, 150 тысяч вагонов и 5 тысяч грузовиков. Соглашение о перемирии было подписано в пять минут шестого утра 11 ноября 1918 г.

Россия как жертва войны

Для стабилизации положения России абсолютно необходимо было прекратить бессмысленную войну — продолжать дренаж крови нации уже было противоположно инстинкту самосохранения. Тот или иной выход из войны для России 1917 г. предопределен.

В экономической сфере Россия к 1914 г. становилась мощной промышленной державой. Ее сельское хозяйство, хотя и отсталое по методам производства, сделало несколько шагов вперед и укрепило экспортные позиции России. В культурной области между Россией и Западом не было разрыва на высшем уровне, русские классики были общеевропейскими классиками. Россия могла с гордостью сопоставить себя в любой сфере творческого духа — ее мыслители, ученые и представители творческих профессий были авангардом и славой Европы. Но когда фокус смещается с элиты на общую массу населения, здесь Россия не выдерживает сравнения с ведущими странами Запада.

Для России Первая мировая война была испытанием, к которому страна не была готова. Многолетняя война была губительной для огромной неорганизованной страны с плохими коммуникациями, с недостаточно развитой индустрией, с малограмотной массой основного населения. Противник 1914 г. использовал возможности раскола многонациональной России[122]. В результате войны Россия потеряла Польшу, Финляндию, Эстонию, Латвию, Литву и Бессарабию, составлявших в совокупности 15,4 % ее населения. Потеря 817 тысяч квадратных километров территории и 28 млн подданных означала также потерю десяти процентов всех железнодорожных путей, трети всех индустриальных предприятий, использующих одну шестую часть всех индустриальных рабочих, производивших одну пятую всех индустриальных товаров[123].

Опыт мировой и гражданской войны отшатнул Россию от Запада. Поставщиком необходимого цивилизационно–технологического минимума до 1914‑го и после 1922 г. была Германия. Но в целом Россия, разочарованная в западном пути развития, после 1917 г. ушла в изоляцию. И до сих пор по существу не знает, как из нее выйти.

Напряжение войны имело губительные последствия для ориентированного на Запад общества, созданного Петром и непосредственно связанного — идейно, материально, морально — с Западной Европой. Изоляция и агония войны подорвали силы тонкого слоя европейски ориентированного правящего класса, вывели на арену истории массы, для которых Запад в позитивном плане был пустым звуком, а в непосредственном опыте ассоциировался с безжалостно эффективной германской военной машиной, с пулеметом, косившим русских и нивелировавшим храбрость, жертвенность, патриотизм. Фундаментальный, столетиями взлелеянный страх перед внешней уязвимостью был доведен Первой мировой войной до стадии морального террора. Сколь ни велика и обильна была

Россия человеческими и прочими ресурсами, количество не перешло в качество. Россия стала жертвой превосходной германской организации, технологии, науки. Порожденное массовое чувство уязвимости и создало ту почву, на которой процвел большевизм, обещавший социальный прогресс в условиях новой безопасности, построенной на основе самой передовой западной теории.

Союзники России не сделали ей ничего более того, что соответствовало их представлениям о собственном благе. Не они стали причиной ее несчастий. Россия так и не смогла найти ту дорогу, которая привела бы ее к созданию условий для ускоренного развития. Дело Петра потерпело поражение в 1917 г. Были ли для этого предпосылки? Отрицать наличие некоторых из них бессмысленно. Русская военная мощь не сравнялась с лучшими армиями своего времени — прежде всего с главным врагом — германской армией, что и было продемонстрировано в 1914–1917 гг. Русские полководцы одерживали победы в боях против австрийцев и турок, но на германской линии фронта результат всех кровавых усилий был обескураживающим. Тыл некоторое время работал не только жертвенно, но и слаженно. Однако по мере растущего напряжения сказалась незрелость общественного устройства и несформированность жителей как граждан, равных «прометеевскому человеку» Запада. Это и предвосхитило фатальную слабость России в час ее исторического испытания.

В результате Первой мировой войны произошла базовая трансформация российского сознания, и Россия ринулась прочь от единения с западными соседями — в поисках особого пути, особой судьбы, изоляции от жестокой эффективности Запада. Так был избран путь на семьдесят лет. Россия подошла к концу двадцатого столетия, перенеся немыслимые испытания, но так и не выработав систему противостояния ошибочному курсу своих правителей, мирной корректировки этого курса.

Напрашивается вывод, что России нужен был союз с обеими странами–антагонистами — с Францией (которая инвестировала в российский экономический подъем 1892–1914 гг. и геополитически гарантировала от германской зависимости) и с Германией, лидером европейского экономического развития, главным торговым партнером России. Наша страна нуждалась в германской технологии, в германских капиталах и в германских специалистах, в инженерах и организаторах науки и индустрии. Заключив обязывающий антигерманский союз, Россия, по существу, отдала свою судьбу в чужие руки.

Преступная гордыня погубила Россию. Ни при каких обстоятельствах ей не следовало вступать в войну с индустриальным чемпионом континента. Россия имела возможность избежать фатального конфликта с Германией. Россия нуждалась в германской технологии, в германских капиталах и в германских специалистах, в инженерах и организаторах. Однако в русском обществе победила линия противостояния «сверхзависимости» от Германии. Существовала ли угроза необратимой зависимости, если бы Россия продолжала так же успешно развиваться, как это было в 1900–1914 гг., это большой вопрос. Более ясно ныне то, что дипломатическое замыкание России на Францию в пику Германии делало ее заложницей неподконтрольных ей политических процессов. Россия, по существу, отдала свою судьбу в чужие руки.

Мы генетически наследуем стоицизм народа, жертвенность которого общепризнанна. Наши предки ценой неимоверных жертв сохранили нам драгоценную свободу исторического выбора. Этот выбор зависит сейчас только от нас.

Франция призвала под свои знамена восемь с половиной миллионов солдат — цвет населения метрополии, из них миллион триста тысяч погибли. 2,8 миллиона были тяжело ранены. Наиболее индустриально развитая северо–восточная зона страны оказалась под многолетней германской оккупацией. 230 тысяч предприятий были полностью разрушены, а 350 тысяч — частично. В 1919 г. промышленное производство Франции составило 60 % от уровня 1913 г. Общий экономический ущерб (в который входили займы, потерянные в России) составил примерно 160 миллиардов золотых франков[124]. Все это придавало основание признанию Клемансо, что Франция одержала в Первой мировой войне пиррову победу.

По сравнению с Францией (не говоря уже о России) Британия выдержала испытание Первой мировой войны достойно. Ее экономика в основе своей вынесла напряжение. Если во Франции инфляция за годы войны составила примерно 450 процентов, то в Британии она была многократно меньше. Стоимость жизни выросла только на 20 %. Ирландия еще не вспыхнула, и в Объединенном королевстве царил относительный национальный и социальный мир. Имперские владения переживали период бума[125].

В геополитическом плане самая большая угроза Западу стала видеться в том, что гонимые Антантой и Штатами Россия и Германия найдут некую форму сближения. Три лидера Запада — Америка, Британия и Франция — имели различное видение будущего России. Британский премьер, возможно, и согласился бы на более желаемый французами раздел России, но не на такой, как это было сделано с Африкой. В конечном счете он полагал, что большевики сами отделят «свою Россию» и своей политикой вызовут отчуждение «другой России» — Прибалтики, Украины, Польши, Сибири. Возможно, такой раздел и к лучшему, ведь в лице России терпел крах вековечный соперник Британии. Но одно Ллойд Джордж понимал ясно — великую державу нельзя унижать, нельзя антагонизировать ее, выходя за пределы определенного уровня. Был риск, что Россия восстанет, яростно бунтуя при этом против злостного посягательства на ее целостность со стороны Запада.

ГЛАВА ШЕСТАЯ ДОРОГА НА МЮНХЕН

Вооружение

Опасность новой германской агрессии против России и Запада возникла почти сразу после окончания Первой мировой войны. В Версале союзники определили цифру репараций, налагаемых на Германию, — 31,5 миллиарда долларов. При этом пять миллиардов немедленно — под угрозой возобновления боевых действий. Немцам следовало также выплатить компенсацию Бельгии. Великий английский экономист Дж. Мейнард Кейнс назвал Версальский мир «карфагенским». Даже Черчилль был далек от прославления условий этого мира, сумма репарации, по его мнению, была «устрашающей». Веймарские деятели предприняли усилия по выплате репараций, но довольно быстро пришли к заключению, что это нереально. В течение шести месяцев курс марки понизился до шести миллионов за один доллар.

Производство и импорт оружия запрещались. Любое нарушение этих условий рассматривалось как объявление войны союзникам. Разоруженная Германия находилась под прямым контролем победителей до 1926 г. В созданной в 1919 г. Межсоюзнической контрольной комиссии было 373 профессиональных военных. В следующем году она была увеличена до 383 экспертов и 737 наемных служащих. Из грандиозной штаб–квартиры, разместившейся в берлинском отеле «Адлон», контрольные группы инспектировали все «чувствительные» точки страны. Скажем, за шестилетний период в сентябре — октябре 1924 г. было осуществлено 800 инспекций на местах.

Весной 1922 г. во время обсуждения экономических перспектив европейского развития на конференции в Генуе министр иностранных дел Германии Вальтер Ратенау тайно встретился с советской делегацией в маленьком городке Рапалло. Две страны отказались от всех претензий военного времени и нормализовали свои отношения. И хотя преемник Ратенау Густав Штреземан заверил англичан, что Германия будет щитом против Советского Союза, в версальской системе образовалась трещина.

Идея реванша не умирала в Германии даже на нижайшей точке поражения, зависимости, надзора. Главным для немцев на этом этапе было сохранить кузницу оружия — империю Круппа. Над входом в крупповские заводы через четыре недели после поражения появился лозунг: «Мы делаем все». Реклама постоянно говорила о пишущих машинках и детских колясках.

Создалась основа будущего подъема — гласный и негласный союз военных и промышленников. Сразу же после подписания перемирия командующий рейхсвером генерал фон Сект указал, что «существует лишь один путь, который позволит нам вооружить огромные массы войск, — это заключение соглашения с руководителями индустрии страны». Круппу и его коллегам необходимо было прежде всего перевести производственные мощности за рубеж — в Голландию, Швецию и Данию. Дочерняя фирма Круппа в Голландии «Блесинг и К°» закупила 1500 крупповских орудий. Лучшие крупповские инженеры пересекли границу для работы в новых условиях. Вниз по Рейну плыли баржи, на одной из них была переправлена полностью фабрика по производству снарядов.

Генералы и инженеры Германии, поставленные в жесткие условия, постарались сохранить самое главное: наиболее перспективные модели и ту технику, которой, очевидно, принадлежало будущее. Разумеется, речь шла прежде всего об авиации. В конце войны самолеты в Германии производили тридцать пять фирм. Западные союзники–победители разрешили немцам иметь лишь 140 самолетов в чисто коммерческих целях. На 350 вагонах были вывезены 220 самолетов и 400 моторов. Двадцативосьмилетний Тони Фоккер возглавил новую нидерландскую фирму. Жалобы английского посла нидерландским властям ни к чему не привели. Двадцатилетний пилот из знаменитого «Летающего цирка» Рихтгофена Герман Геринг был занесен в состав фирмы Фоккера как «продавец».

Благодаря открытым в 50‑е годы архивам выяснилось, что Густав Штреземан, получивший в 1926 г. Нобелевскую премию мира, активно поддерживал скрытое вооружение Германии и видел в рейхсвере «единственный позитивный фактор» германской политической жизни 20‑х годов. Его мнение разделяли и президент Гинденбург, и двадцатидевятилетний ефрейтор Гитлер, считавшие, что германские армии не были разбиты на поле боя, они получили предательский удар «кинжалом в спину».

Глава рейхсвера генерал–полковник Ганс фон Сект тщательно отбирал состав позволенного Версальским договорам четырехтысячного офицерского корпуса рейхсвера. Половина офицеров этого корпуса состояла из потомственных военных — выходцев из старых юнкерских семей, воспитанных в военных традициях нескольких поколений. Критическим был вопрос о генераторе военного мышления и военной науки — запрещенном генеральном штабе.

Еще одним участком деятельности рейхсвера как эмбриона вермахта было продолжение внешнего шпионажа. Собственно, Версальский договор молчал по этому поводу. Главу известного имперского управления 1116 полковника Николаи сменил в 1919 г. майор Фридрих Темп. Служба разведки была значительно сокращена, она стала составной частью службы войск — закамуфлированного генштаба рейхсвера. Отдел разведки назывался Оборонительным отделом Службы войск. От первого слова «оборонительный» («Abwehr») этот отдел в дальнейшем стал известен как абвер. Тогда в подчинении у майора Темпа было лишь четыре офицера. Абвер собирал разведданные о ходе советско–польской войны, а затем переключился на Францию.

В Варнемюнде закладывалась основа германской авиации периода рейха. Созданные здесь пятьдесят истребителей были

в 1925 г. вывезены через Штеттин и Ленинград на секретную германскую военную базу в СССР. На столе у Хейнкеля уже были чертежи среднего бомбардировщика «Хе‑111», о котором мир узнает позже.

Прикрытием служил авиационный спорт. Соперник Хейнкеля Вилли Мессершмитт и Хуго Юнкере создавали здесь свои машины.

Отправная точка развития военно–морского флота заключалась для Германии в разрешенных ей шести старых линкорах, шести крейсерах, двенадцати миноносцах и двенадцати торпедных катерах. Уже в 1922 г. первый лейтенант флота Вильям Канарис создал цеха по производству подводных лодок и торпедных катеров за пределами Германии — в Нидерландах. Густав Крупп фон Болен прислал сюда тридцать своих проектировщиков. Здесь, на верфи Сидериус, создавались чертежи подводных лодок, которые продавались Японии, Испании, Финляндии, Турции. Отсюда в эти страны для строительства подводных лодок рассылались немецкие специалисты. В Финляндии строились двухсотпятидесятитонные подводные лодки (первые двадцать четыре), которые будут использоваться в следующей мировой войне. Но самые крупные — семисотсорокатонные подлодки строились в Испании.

Главная контора, специализировавшаяся на разработке наземных вооружений, размещалась в Берлине — в предместье Шпандау. С первых дней перемирия 1918 г. под вывеской «Кох и Кинцле» разместилась группа самых талантливых крупповских инженеров: «Никто не замечал нас, никто не беспокоил нас, в нашу дверь даже не стучал никто». Документация тоже с трудом позволяла осветить деятельность группы. Так, первый танк был обозначен как «сельскохозяйственный трактор»… с семидесятимиллиметровой пушкой. Еще одна дорого стоившая Круппу на Нюрнбергском процессе ошибка представляет собой упоминание о тракторах, которые «должны отвечать техническим требованиям перемещения на открытых железнодорожных платформах в Бельгии и Франции».

Фирма «Кох и Кинцле» спроектировала целую плеяду танков, восемь типов тяжелых артиллерийских орудий, гаубицы, автоматы. Критически осмысливая свой опыт, немецкие генералы и инженеры обратились к танкам. Вчерашние противники с большой неохотой расставались с тысячами танков старых моделей, а немцы меняли одну экспериментальную модель за другой, внося в них последние технические усовершенствования. В начале 20‑х годов в Швеции работал главный кайзеровский конструктор танков — Йозеф Волмер. В 1921 г. были созданы десять новых образцов. Капитан Хайнц Гудериан — теоретик и создатель танковых войск новой Германии — приложил силы к тому, чтобы новое поколение танков было готово в 1926 г. На следующий год спроектированный Фердинандом Порше «тяжелый трактор фирмы «Даймлер — Бенца» был испытан неподалеку от Казани. В 1929 г. сорокалетний майор Гудериан прибыл в Швецию для показа своей новинки.

Главные базы испытания германского оружия сместились на восток. Советское правительство уже в 1921 г. тайно обсуждало с германскими представителями возможности военного сотрудничества. Две страны, являвшиеся жертвами Версальского мира, нашли общий язык. Немцы помогали созданию индустрии вооружений. Юнкере построил авиационный завод в Филях, в Туле были возведены цеха по производству стрелкового оружия. К 1926 г. немцы получили с этих заводов 200 самолетов (100 было оставлено Красной Армии), 400 тысяч ручных гранат.

В России Германия готовила военные кадры — в военно–воздушной школе в Липецке (1924 г.), школе химической войны близ Саратова (1927 г.), танковой школе под Казанью (1926 г.). В период 1925–1930 гг. и СССР находилось приблизительно 200 немецких военных специалистов, после 1930 г. — 300 человек. Здесь было 50–60 военных самолетов. В Липецке немцы проходили годичный курс навигации, шестимесячный курс искусства бомбовых атак, ведения боя в воздухе и пользования радиотехникой. Ко времени закрытия этой школы Германия получила 120 пилотов–истребителей, 300 человек технического персонала и 450 прочих специалистов. Создатель германских воздушно–десантных войск капитан Курт Штудент испытал в Липецке 800 компонентов авиатехники. Среди получивших высшую квалификацию пилотов были три будущих маршала авиации — Альберт Кессельринг, Ганс Штумпф и Хуго фон Шперле. С приходом к власти Гитлера сотрудничество резко сократилось.

На чертежных досках закрытых технических контор Германии уже лежали чертежи новых линейных кораблей, танков, пушек, истребителей и бомбардировщиков. Теперь дело было за испытательными полигонами и конвейерами. Фирма «Кох и Кинцле» вернулась на главные заводы Круппа в Эссене. Здесь в 1927 г. был открыт Департамент артиллерийских проектов — началось производство самоходных орудий, труб для запуска торпед, приборов для морских орудий, перископов. Впоследствии в одном из германских документов можно будет прочесть: «Из всех орудий, использованных в 1939–1941 гг., самые ценные были уже полностью созданы к 1933 г.». То же самое можно сказать о танках. Их конвейерное производство началось в 1928 г. Крупп ввел автоматические станки, позволявшие создавать ручную гранату за 12 минут (в Первую мировую войну требовалось 220 минут).

В 1930 г. абвер начал планомерную фотосъемку территории потенциальных противников при помощи «Юнкерса W-34», установившего к тому времени рекорд высоты полета.

Автохтоны у власти

Поражение в Первой мировой войне учило трезвой оценке, способствовало рациональному самосознанию. Россия убедилась, сколь несовершенен ее экономический и социальный механизм, прогнувшийся (в отличие от западного) перед германской мощью. Этого большевики не забыли.

Как практически во всех странах, решающих задачу насильственной модернизации, лидер российской модернизации вышел из самых низов общества. В отличие от Ленина, человека с западным образованием, проведшего половину жизни на Западе, Сталин жил на Западе всего около четырех месяцев в 1906–1907 гг. Сведения о внешнем мире у него, самоучки, были в основном умозрительными. Строго говоря, это был типичный автохтон, умственно и эмоционально сформировавшийся в России, в условиях жесткого подполья. Но этот очевидный недостаток, который не позволил бы Сталину, в годы господства прозападной элиты, даже приблизиться к вершине власти, оказался его величайшим внутриполитическим козырем в борьбе за власть.

В 1925 г. окончательно разрешается спор автохтона Сталина и интернационалиста Троцкого. Ныне понятно, что исход их борьбы не мог быть иным. 170 млн человек не могли быть принесены в жертву «социальному поджогу» Запада, на алтарь восстания европейских пролетариев. Поставив задачу собственного общественного устройства, построения социализма в одной стране, опираясь на русское национальное чувство, Сталин выиграл бой. Одним из факторов победы автохтона Сталина, вступившего в послеленинский период борьбы за власть с более космополитически воспитанными претендентами на российское лидерство, было то обстоятельство, что практически растаял воспитываемый веками контактов прозападный слой России. Из почти 5 млн европейски образованных русских, составлявших элиту страны в предреволюционный период, в России после революции, гражданской войны и исхода интеллигенции на Запад осталось едва ли несколько сотен тысяч, решительно оттесненных от рычагов власти. Символом нового направления развития России, потерпевшей поражение в романовской попытке слияния с Западом, стал перенос столицы из петровского Петрограда в допетровскую столицу — Москву. Кроме того, это означало также физическое удаление жизненных центров России от границы с Западом.

Если отбросить идейный флер, то фактически он поставил ту же задачу, что и Петр, — догнать Запад. Но в отличие от императора Петра он хотел это сделать изолированно от Запада, на основе мобилизации собственных ресурсов. Именно о подобном варианте пишет Т. фон Лауэ: «Ориентированные на Запад местные (незападные. — И. У.) лидеры, находившиеся под впечатлением западной мощи, прилагали к своим собственным народам насилие, которое характеризует экспансию самого Запада. Они пытались обратить своих подданных посредством насилия в организованно–мыслящих граждан, столь же дисциплинированных, лояльных и способных к сотрудничеству, как граждане в западных демократиях. Они хотели совершить, торопясь и по предначертанному плану, то, чего Запад достиг на протяжении столетий, создавший в невиданных условиях особую культуру… Рассматриваемый в этом свете коммунизм… был не более чем идеализированной версией западного (или «капиталистического») общества, закамуфлированного так, чтобы воодушевить униженных и оскорбленных».

Большевики, совершившие своего рода «контрреволюцию» (по отношению к западной революции), фактически стремились извлечь западную силу из незападных народов. Результат, по определению, не мог быть стопроцентно успешным. Произошло то, что и должно было произойти, — столкновение (под огромным политическим давлением) двух культур, западной и автохтонной.

Новые лидеры не были способы даже подойти к проблеме культурной несовместимости. Многие из них получили образование в местных сельских школах, а не в прозападных университетах. Их героями в русской истории были такие революционеры, как Н. Г. Чернышевский, и такие вожди допетровской Руси, как Иван Грозный, а не фигуры романовского периода. Почвенник Н. А. Некрасов, а не западник А. С. Пушкин, стал главным поэтом новой эпохи. Музыканты «Могучей кучки» возобладали в национальной музыке над менее «почвенными» музыкальными гениями, художники–передвижники — над отвлеченно–космополитическими талантами.

Сталин и его сподвижники могли считать себя кем угодно, но для истории они — не более чем культурные колонизаторы, пытающиеся создать «нового человека», способного соревноваться с западным человеком, т. е. обладающего такой же энергией, предприимчивостью, прогнозируемостью действий, плановостью построения своей жизни, методичностью освоения природы, целенаправленностью всех жизненных усилий. Именно это было жесточайшей коллективизацией и героической индустриализацией. Народы России заплатили за эти усилия колоссальную цену. Но крайне неразумно было бы высмеять все эти усилия и попытаться начать все с начала — с первозданного хаоса, джунглей предкапитализма. Неудачи имманентно заключались в методе. Используя насилие, социальные революционеры закрепляли в человеке, прежде всего, незападные черты: покорность, сугубую лояльность, глубинное неверие в себя. Поэтому в час испытаний даже 20‑миллионная элитарная партия не смогла выделить из своих рядов вождей. Весь ряд: Ленин, Сталин, Хрущев, Брежнев, Горбачев, Ельцин — прекрасная иллюстрация отторжения средой лидера западного образца.

Бросок вдогонку

В 1926 г. сельское хозяйство в России достигло предвоенного уровня, в 1928 г. того же добилась и промышленность. Но в отсутствие массовых инвестиций будущее обещало только медленную эволюцию, а нужно было стремиться к обещанному властью чуду. Трудностей на этом пути было бесчисленное множество: не сравнимая с Западом потеря ресурсов в мировой войне, неорганизованность, волевая дряблость, безразличие, неспособность к самоорганизации, пренебрежение к талантам, лакейство, малая стоимость человеческой жизни.

На XV съезде ВКП(б) в 1927 г. было принято решение о необходимости «широчайшего использования западноевропейского и американского научного и научно–технического опыта». Сталин провозгласил цель — «догнать и перегнать технологию развитых капиталистических стран». Эту гонку за лидером предполагалось проводить в два этапа. На первом этапе (первый пятилетний план) за счет продажи даже хлеба голодающей страны была осуществлена закупка огромного количества западной техники и оборудования. Средства для ускоренного промышленного роста Сталин добыл там же, где Вышнеградский и Витте до него, — у огромной массы российского крестьянства. Битва русского большевизма с крестьянством была самой суровой. В 1933 г. она завершилась жесточайшей победой — доля бюджета, выделяемая на индустриальное развитие достигла феноменальной цифры — 25 %. В XX в. такого не добивалась ни одна страна. На втором этапе (второй пятилетний план) Советская Россия сделала акцент на развитии собственной технологии. На XVII съезде ВКП(б) в 1934 г. была поставлена задача — превратить Советский Союз «в технологически и экономически независимую страну, в наиболее технически развитое государство Европы» посредством коллективизация крестьянства и индустриализации.

В марте 1930 г. Сталин выступил со знаменитыми словами, ставшими едва ли не манифестом для целого поколения: «Нас били монгольские ханы и германские рыцари, польская шляхта и французы Наполеона, немцы и все, кто был сильнее нас. Били нас потому, что мы были слабы. Мы отстаем от развитых стран на 50— 100 лет. История дала нам лишь десять лет. Либо мы ликвидируем отставание, либо будем снова биты».

Для создания индустриального сельскохозяйственного производства Сталин использовал историческую склонность российского крестьянства к общинному землепользованию. Ценой огромных жертв в традиционную сферу национальной жизни были внедрены массовые промышленные методы, тем самым утвердился способ хозяйствования, абсолютно отличный от западного индивидуального фермерства. Столь же трагичным и героическим был процесс превращения России, потерпевшей поражение от индустриального гиганта — Германии, во вторую промышленную страну мира. Сталин никогда бы не добился этих целей (и даже не поставил бы их), если бы не глубинное убеждение народа в том, что дальнейшая потеря времени грозит России потерей исторического места в мировом развитии.

Между 1921‑м и 1940 гг. в стране произошли огромные перемены: доля городского населения повысилась с 29 до 50 %. Численность инженеров возросла с 47 тыс. в 1928 г. до 289 тыс. в 1941 г. За две пятилетки (1928–1937) валовой продукт страны вырос с 24,4 млн руб. до 96,3 млн. Выплавка стали увеличилась с 4 млн т до 17,7 млн, добыча угля — с 35,4 млн т до 128 млн. Страна пятикратно увеличила производство самолетов, прочно заняв первое место в мире (10 тыс. самолетов в 1939 г.). В течение одного десятилетия Россия сделала то, чего не смогла за предшествующие века, — обошла Италию, Францию, Японию, Британию и Германию по основным экономическим показателям.

Таблица 1

Доля мирового промышленного производства (в %)

Страна 1929 1932 19371938 СССР 5,011,514,117,6 США 43,331,835,128,7 Германия 11,110,611,413,2 Британия 9,410,99,49,2 Франция 6,66,94,54,5 Япония 2,53,53,53,8 Италия 3,33,12,72,9 Источник: Kennedy Р. The Rise and Fall of the Great Powers. L., 1988, p. 426.

Уровень науки в 30‑е гг. вызывает споры сейчас, вызывал полемику и в свое время. В 1936 г. академик А. Иоффе заявил, что Россия, прежде имевшая незначительные достижения в физических науках, в середине 30‑х гг. заняла четвертое место в мире, а в технической физике — третье. Более критичный директор Харьковского политехнического института А. Лейпунский указал, что если СССР и занимает четвертое место в мире (после Британии, США и Франции), то «между нами и европейской наукой существует качественный отрыв». Еще более скептически был настроен акад. П. Капица: «Мы, может быть, и сильнейшие в политике, но в науке и технологии мы подлинная колония Запада». Репрессии 30‑х гг. безусловно ослабили советскую науку. При острой нехватке специалистов, просто организованных людей тысячи специалистов испытали муки тирании. Был погублен Харьковский политехнический институт. Не менее ста физиков арестовали в Ленинграде в 1937–1938 гг. Можно найти позитивную сторону «броска вдогонку» — внедрение новой техники, создание целых отраслей современной индустрии, обретенный навык организованной части общества работать спонтанно; мобилизация героического начала; массовое освоение технического опыта; чувство единого народа. Американец Лауэ писал, что «в этой жестокости была своя логика. Замаскированная политическим инстинктом и цензурированная уже политикой террора, она заслуживает рационального анализа там, где мы касаемся ключевой проблемы насильственной рекультуризации. Как еще могли быть изменены углубленные убеждения народа, расширены устоявшиеся перспективы; как еще могла твердая человеческая воля — особенно упорная воля русских — быть приведена во флюидное состояние с тем, чтобы слить ее в общей воле крупных коллективов? Как еще столь своеобразные и самоутверждающие себя народы Советского Союза могли покорно приступить к решению задач, диктуемых людьми, машинами и организациями индустриального общества?». На Западе это слияние воль происходило в течение столетий в ходе становления наций–государств, в гораздо более благоприятных обстоятельствах.

Негативные стороны очевидны — уничтожение миллионов людей, паранойя в национальных масштабах, упрощение жизни на низком уровне, удушение свободной мысли, фантазии — основы дерзаний в науке и искусстве. Насилие и волевое бессилие порождали исполнителей, имитаторов, подчиненных, лишенных воображения, исторического чутья, но не людей западного типа, не волевых личностей, наделенных ответственностью.

А тем временем в Германии, в стране, больше всех других помогшей России к индустриальному приобщению — к власти пришли люди, параноидальный национализм которых не мог быть сразу даже реалистически оценен.

Гитлер у власти

Придя к власти, Гитлер начал откровенную военную подготовку на собственной немецкой территории. Выходом для него было и обращение к Муссолини — тот позволил осуществлять подготовку немецких пилотов на итальянских базах (итальянские ВВС тогда котировались в мире очень высоко). В 1933 г. одетые в южнотирольские одежды германские летчики были препровождены на различные аэродромы Италии. Среди этих курсантов нужно отметить 21-летнего Адольфа Галланда, будущего руководителя истребительной авиации люфтваффе.

Стремясь не нарушать пока букву Версаля, Гитлер не пошел сразу на превышение численности рейхсвера. Но он нашел другие формы массовой подготовки будущих солдат. Так, численность гитлерюгенда (включавшего в себя подростков от десяти до восемнадцати лет) увеличилась между 1932‑м и 1936 гг. со ста тысяч до трех с половиной миллионов. Членство в гитлерюгенде, обеспечивавшем спортивную и военную подготовку, стало с 1936 г. обязательным. Молодое поколение немцев вливалось в отряды Национальной рабочей службы, созданной в 1934 г. и обязательной для всех, достигших восемнадцатилетнего возраста. Немецкий солдат 1939 г. был подготовлен именно здесь. Отсюда его умение обращаться с рацией, компасом, палаткой, лопаткой, гранатой и автоматом. Параллельно с рейхсвером в Германии повышали свою военную подготовку 250 тысяч членов воинских формирований Национал–социалистской партии (СА) и отряды охраны фюрера (СС).

К началу 1934 г. созданные военно–воздушные силы насчитывали сорок четыре подразделения, рассредоточенных тайно на сорока двух аэродромах по всей Германии. Эскадрилья бомбардировщиков в Фассбурге называлась «Ганзейская летняя школа», соединение истребителей в Деберице — «Рекламное объединение».

Глава абвера капитан флота Патциг заявил аудитории: «Разумеется, мы продолжаем свою деятельность». В 1934 г. началась аэрофотосъемка территории СССР, прежде всего морских подступов к Ленинграду, районов Пскова и Минска. Одновременно высотные самолеты фотографировали фортификации Чехословакии и Франции.

Для координации разворачивавшихся усилий было создано Центральное бюро германского перевооружения. Нацистская пропаганда называла колоссальными 5‑миллиардные расходы на общественные работы, но тайно на нужды перевооружения был выделен 21 миллиард марок. Промышленникам, производившим вооружение, платили особыми финансовыми поручительствами, так называемыми чеками Мефо. Центральный банк принимал эти поручительства, производители получали деньги, не отраженные ни в одной строке бюджета. Между 1934‑м и 1937 гг. чеки Мефо составили 12 миллиардов марок — до 40 процентов военных расходов в критический период создания гитлеровской военной машины.

Фирменным оружием рейха стали танки. Крупп произвел первые сто танков к марту 1934 г. В следующем года произведено 650 танков. К Круппу возвращались его специалисты из Швеции и СССР. Из Берлина привезли чертежи новых машин, и крупповский конвейер в Краве был полностью модернизирован. К октябрю 1935 г. созданы три первые танковые дивизии.

По западным оценкам, лучшей разведслужбой, наблюдавшей за Германией, являлась французская. Британская разведка была довольно малочисленна. Чехословацкая военная разведка состояла всего из двадцати человек. Американцы полагались лишь на дипломатическую службу. Все эти разведки периодически достигали частных успехов, но в целом ни одна из них не сумела убедить при помощи документальных данных правительство своей страны в том, что главная угроза миру исходит от Германии.

Немцы после 1932 г. перестали публиковать списки офицеров действительной военной службы. Берлин зачислял на воинскую службу гораздо больше воинских офицеров, чем «разрешенные» четыре тысячи полевых командиров и полторы тысячи офицеров флота. Британская разведка не сумела подтвердить свои подозрения. Французы («второе бюро») конкретных выводов не сделала.

Был ли Запад слеп, если был, то почему? Дело, скорее всего, в том, что часть политиков и военных соседних стран считали, что в Версале союзники пошли слишком далеко, обвинив одну лишь Германию в развязывании Первой мировой войны. Послабления в контроле как бы компенсировали эту несправедливость.

В конечном счете, полагали многие на Западе, нельзя отрицать право Германии на самооборону и равенство в международном статусе. Этим объяснялось почти благосклонное отношение к перевооружению, к вводу войск в Рейнскую область и в Данциг. Многие западные бизнесмены получали прибыль от военного производства, они «не могли лишить такого права своих германских коллег» (а некоторые имели прямые прибыли от германского вооружения).

Западные страны на волне экономических трудностей, сопровождавших «великую депрессию», не были готовы увеличивать военные расходы и поэтому считали нецелесообразным в полный голос обсуждать германское перевооружение, для них это был дренаж средств.

И одно из наиболее важных соображений: правящие силы западных стран полагали, что в конечном счете Германия цивилизованная, христианская, европейская страна, которой суждено, в крайнем случае, стать заслонам перед варварством атеистического большевизма. В той или иной степени подобными идеями руководствовались, по меньшей мере, три премьера Британии, бывшие у власти входе германского перевооружения — Рамсей Макдональд, Стэнли Болдуин и Невилл Чемберлен.

Весной 1936 г. обозначились первые результаты бума в авиационном производстве. У Германии теперь на вооружении было 900 новых самолетов против, скажем, 480 у Великобритании. Все военные атташе были приглашены на первые широкомасштабные авиационные маневры 1937 г.

Бюджет германской авиационной промышленности вырос с 1933/34 по 1934/35 финансовый год почти в два раза, чтобы почти удвоиться в следующем финансовом году. Теперь проектировщики выходили к конвейерам со своими последними моделями, которым суждено было сыграть такую важную роль в предстоящей мировой войне. Э. Хейнкель поставил на поток средний бомбардировщик «Хе‑111» (первый испытательный полет состоялся 24 февраля 1935 г.). Ультрасовременный завод по производству модели Хейнкеля был заложен 4 мая 1936 г. в районе Ораниенбаума. Строительство шло быстро, и ровно через год с конвейера сошел первый самолет. Намечено было производить до ста «Хе‑111» в месяц. Руководство люфтваффе во главе с Герингом искало оптимальную модель истребителя для массового производства. В октябре 1935 г. в Травемюнде состоялись соответствующие испытания, и выбор пал на довольно простую в сборке модель В. Мессершмитта «Бф‑109». В Испании были испытаны истребитель «Бф‑109» и штурмовик «Юнкерс‑87», принесшие немцам небывалый успех в начальной фазе Второй мировой войны.

В январе 1933 г. рейхсвер состоял из 100 тысяч человек. Через год вермахт насчитывал уже 240 тысяч, в августе 1935 г. — 350 тысяч (плюс 48 эскадрилий люфтваффе), в сентябре 1938 г. (ко времени Мюнхенского соглашения) — 550 тысяч в сорока двух дивизиях и 243 эскадрильи самолетов (1230 боевых машин). К сентябрю 1939 г. в 117 дивизиях вермахта было 1,4 миллиона человек и 226 эскадрилий. К моменту решающего наступления на Западе немцы располагали 157 дивизиями (2,4 миллиона человек) и 2 574 танками. К роковому для нас часу, в июне 1941 г. вермахт насчитывал 180 дивизий (3,2 миллиона человек).

Процесс, начатый после поражения в Первой мировой войне, завершился. Его результатом была мощная, вооруженная новейшим боевым оружием армия, готовая к мобильной современной войне, хорошо подготовленная физически и тактически, воспитанная в духе расового превосходства, высокомерная и уверенная в успехе.

«Моя борьба» — это, по существу, немецкий вариант социал–дарвинизма, имеющего давние исторические корни в традиционной германской философии и политике. Смысл истории — борьба наций. «В конечном счете победит необходимость в самосохранении… Человечество достигло величия в вечной борьбе, и оно погибнет в случае вечного мира… Природа размещает живые существа на этой планете, все остальное — свободная игра сил. Она (природа) передает свое хозяйское право своему любимому ребенку, самому сильному в плане мужества и способностей… Наиболее сильный должен доминировать и не смешиваться со слабым, жертвуя тем самым своим величием. Только рожденный слабым может считать такой ход вещей жестоким. Желающие жить должны сражаться, а тот, кто не желает сражаться в этом мире вечной борьбы, не заслуживает права на жизнь. Если даже это звучит жестоко — такова природа вещей».

Кто же является избранным сыном природы, наиболее мужественным и способным, кому провидение дало «права хозяина» на этой земле? Арийской расе. «Вся человеческая культура, все шедевры искусства, науки и технологии, которые предстали перед нами сегодня, являются почти исключительно продуктом арийцев… — Прометея человечества, передающего божественную искру гения, горящую во все времена, освещающую ночь молчаливых тайн». Арийцы заняли это место авангарда человечества, силой отодвинув другие расы. «Первые проявления культуры были арийскими, и, встречаясь с другими более низкими народами, они подчиняли их своей воле… До тех пор, пока он (ариец) безо всякой жалости охраняет свое место хозяина, он остается не только верховным распорядителем, но и охранителем и распространителем культуры». Угрозой господству арийцев является смешение крови с другими расами. Особенно опасно такое смешение с евреями и славянами. (Напрасно учителя в школе говорили молодому Шикльгруберу, что в немцах в результате столетий общения течет, в частности, много славянской крови.) Низшей расе славян предназначено было в будущем валить лес для арийцев и добывать воду для херренфольк, расы господ.

Для Гитлера немцы — «высшие человеческие специи на этой земле», и они останутся таковыми, «если позаботятся не только о выращивании собак, лошадей и кошек, но и о чистоте своей крови». Народ, его чистота — превыше всего. «Народное государство должно служить охранителем будущего на тысячи лет вперед, в свете этой перспективы эгоизм и индивидуализм ничтожны и обречены на гибель». Неспособность прежних режимов на германской земле сохранить германскую расу чистой «похитила у нас мировое доминирование. Если бы германский народ обладал родовым единством, германский рейх сегодня безусловно был бы хозяином мира».

Во втором томе «Майн кампф» Гитлер снова подчеркивает мысль, что главной целью Германии должно быть «укрепление континентальной мощи посредством завоевания новых земель и территорий в Европе». Второй том вышел в свет 11 декабря 1926 г. Отношения с Россией названы здесь «самым важным вопросом внешней политики». Задача национал–социалистской внешней политики формулируется так: «…собрать силы нашего народа и бросить эту мощь вперед по дороге, которая выводит нас из прежних ограниченных пределов жизненного пространства нашего народа к новым землям и территориям».

Все остальное мелочи. «Восстановление границ 1914 г. — политический нонсенс такой грандиозной величины, что думать об этом почти преступление». Единственно, ради чего можно пролить германскую кровь, так это для «обеспечения германскому народу земли и территории, которая может быть ему дана на этой планете». Подобные грандиозные планы могут быть осуществлены лишь за счет России. «Гигантская империя Востока готова рухнуть». По мнению Гитлера, Октябрьская революция была не чем иным, как попыткой смены прежней элиты в 1917 г. славянской массой. Но оказалось, что эта масса не способна к политической активности ни в какой форме. В результате прежняя германская правящая группа была заменена новой элитой — еврейской группой. Однако евреи не могут ни организовать государство, ни сохранить его. Следовательно, делает вывод Гитлер, «мы избраны Судьбой быть свидетелями катастрофы, которая будет самым мощным доказательством правильности расовой теории».

Освальд Шпенглер, автор известной книги «Закат Европы», так прокомментировал их победу: «Эти шумные торжества лучше бы поберечь для дня реальных и определенных успехов во внешнеполитической области». В те дни третий рейх был еще дипломатически изолирован и в военном смысле беспомощен. В марте 1933 г. маршал Пилсудский предложил Франции осуществить превентивную войну против Германии.

В «Майн Кампф» Гитлер поставил задачу объединения Австрии и Германии. Включение Австрии в рейх служило предпосылкой всех прочих начинаний, а именно экспансии в юго–восточном направлении, о необходимости которой Гитлер заявлял с первых страниц своей книги. Объединение Германии

и Австрии «должно быть достигнуто всеми возможными средствами, ценой всех наших жизней». Новое государство, «Дойчостеррайх», открыло бы для Германии «как дверь в Чехословакию, так и более величественный портал в юго–восточную Европу», — писал наблюдавший за Гитлером Черчилль.

Ялмару Шахту было поручено планирование военной экономики, и тот в течение года вместе со своим штабом экономистов завершал подготовку перевода 240 тысяч предприятий на военные рельсы. В течение пяти лет была мобилизована германская индустрия и создано невиданное вооружение для разворачивающейся армии. Тем временем военные теоретики вырабатывали новую стратегию.

Ллойд Джордж сказал: «Я хотел бы видеть во главе нашей страны человека таких же выдающихся качеств». Даже группа англиканских священников выразила «безграничное восхищение моральной и этической стороной национал–социалистской программы, ее ярко выраженной поддержкой религии и христианства, ее этическими принципами, такими, как борьба с жестокостью в отношении животных, вивисекцией, сексуальной агрессивностью и т. п.». Английский журналист Вернон Бартлет, бравший у Гитлера интервью, буквально воспел его «огромные карие глаза — такие большие и такие карие, что поневоле становишься лиричным». И это при том, что у Гитлера были голубые глаза.

Но что там политики прошлого и увлекающиеся журналисты! Министр иностранных дел Джон Саймон отмечал в Гитлере «скромность и желание уединиться, определенно мистический темперамент, отсутствие всякого интереса к делам Западной Европы». Саймону нужно было обладать незаурядным воображением, чтобы описать Гитлера королю как «австрийскую Жанну д’Арк с усами». Ведущий историк эпохи Арнольд Тойнби был «убежден в искренности Гитлера, в его желании сохранить мир в Европе и крепкую дружбу с Англией».

Наиболее проницательный политический обозреватель своего времени Уолтер Липпман, прослушав по радио 19 мая 1933 г. выступление Гитлера, охарактеризовал его как «подлинно государственное обращение», дающее «убедительные доказательства доброй воли» Германии. «Мы снова услышали, сквозь туман и грохот, истинный голос подлинно цивилизованного народа. Я не только хотел бы верить в это, но, как мне представляется, все исторические свидетельства заставляют верить в это». Оказывается, преследование евреев служит «удовлетворению желания немцев кого–нибудь победить», это «своего рода громоотвод, который защищает Европу». И так писал Липпман!

Британская радиовещательная корпорация организовала в 1934 г. серию передач под общим заглавием «Причины войны». В двух первых передачах ораторы говорили о злой роли «торговцев смертью», о вреде национализма, о сети дипломатических соглашений, которыми соседи окружили Германию, «ранив ее гордость». Шестнадцатого ноября, когда у микрофона встал Черчилль, англичане услышали нечто новое. Дипломатические попытки изолировать третий рейх направлены на «обуздание агрессора», но — это должно особенно волновать европейцев — сдерживающие силы слишком слабы, им трудно будет выстоять против тевтонской мощи. А если эти силы ослабнут, серия кризисов приведет к войне. «Великие войны начинаются только тогда, когда обе стороны полагают, что у них хорошие шансы на победу». Черчилль призвал слушателей подумать о том, что всего лишь в нескольких часах полета от них находится семидесятимиллионная нация «самых образованных в мире, умелых, научно оснащенных, дисциплинированных людей, которых с детства учат думать о войне и завоеваниях как о высшей доблести и о смерти на поле боя как о благороднейшей судьбе для мужчин. Эта нация отказалась от всех своих свобод, чтобы увеличить свою коллективную мощь. Эта нация, со своей силой и достоинствами, находится в объятиях нетерпимости и расового высокомерия, не ограниченного законом… Можем ли мы в таких обстоятельствах повернуться спиной к Европе?.. У нас есть лишь один выбор, это старый мрачный выбор, стоявший перед нашими предками: либо подчиниться воле сильнейшей нации, либо показать готовность защищать наши права, наши свободы и собственно наши жизни».

9 марта 1935 г. Гитлер объявил о том, что в Германии уже существуют военно–воздушные силы, а затем о введении воинской обязанности и создании армии в 36 дивизий (550 тыс. человек). Прибывшему в Берлин министру иностранных дел А. Идену фюрер германского рейха заявил, что, вооружаясь, Германия оказывает огромную услугу Европе, защищая ее от зла большевизма. Тогда СССР и Франция в мае 1935 г. подписали договор о взаимопомощи, СССР подписал такой же договор с Чехословакией. Лига Наций словесно осудила действия немцев. Собравшись в Стрезе, Британия, Франция и Италия высказались против политики Германии, но никаких действий не последовало. Что ж, это поощрило Берлин.

Германское перевооружение

Двадцать первого мая 1935 г. Гитлер переименовал рейхсвер в вермахт, себя назначил верховным главнокомандующим вооруженных сил (вермахта), министра обороны Бломберга сделал военным министром, присвоив ему титул командующего вооруженными силами. В рейхстаге Гитлер выступил с одной из самых сильных своих речей, своеобразным шедевром демагогии: «Кровь, пролитая на европейском континенте за последние 300 лет, никак не соответствует национальным результатам событий. В конечном счете Франция осталась Францией, Германия — Германией, Польша — Польшей, а Италия — Италией. Все, чего удалось добиться династическому эгоизму, политическим страстям и патриотической слепоте в отношении якобы далеко идущих политических изменений с помощью рек пролитой крови, все это в отношении национального чувства лишь слегка коснулось кожи народов… Главный результат любой войны — это уничтожение цвета нации… Германия нуждается в мире и желает мира».

В ответ Британия, вместо того чтобы объявить блокаду Германии, сообщила о своей готовности подписать военно–морское соглашение, которое позволяло немцам построить флот тоннажем в одну треть британского. Это соглашение не ограничивало, а поощряло Германию — ее верфи были заполнены заказами на десять лет вперед. Гитлер заявил о своей готовности запретить тяжелые вооружения, тяжелые танки и тяжелую артиллерию, ограничить использование бомбардировщиков и отравляющих газов. Еще в «Майн кампф» Гитлер подчеркивал важность союза с Британией — «естественного союзника», обращенного к заокеанским колониям, не соприкасающимся с Германией на континенте. С его точки зрения, величайшей ошибкой кайзера было вступление в одновременный конфликт с Британией и Россией.

Члены британского кабинета министров встретились с послом Риббентропом 4 июня 1935 г. Их благожелательность распространялась настолько широко, что Германии было позволено иметь подводный флот в 45 % британского. Страшный опыт почти задушенной в блокаде страны был забыт напрочь. (В 1938 г. Германия достигла равенства с Британией по этому виду вооружений.) Лондон сделал свой шаг без совета и согласия Парижа и Рима. Оставленная в одиночестве Франция постаралась во второй половине 1935 г. достичь соглашения с Германией, премьер Лаваль стремился найти новую основу отношений с рейнским соседом.

Сталин усвоил урок. В Берлине его доверенное лицо Д. Канделаки начал завязывать контакты с высшими лицами рейха. И ответные действия не заставили себя ждать. Ялмар Шахт заявил о предоставлении России кредита в 500 млн рейхсмарок. Канделаки попытался перевести сотрудничество в область безопасности. В декабре 1935 г. советские представители предложили дополнить Берлинский договор 1926 г. пактом о ненападении; в следующем 1936 г. советские предложения были повторены, но дело завершилось лишь банальным торгово–платежным соглашением.

Муссолини использовал практику односторонних действий и 5 октября 1935 г. начал вооруженный захват Абиссинии, что привело немцев в ворторп если Муссолини споткнется об Абиссинию, это «вышибет» его из Европы и позволит Германии захватить Австрию. Если он победите Африке, то вызовет неотвратимое и непоправимое отчуждение Британии и Франции. Совершилось как по писаному. Муссолини перестал опекать Австрию и рассорился с западными демократиями. Новая обстановка позволила Гитлеру сделать следующий шаг: 7 марта 1936 г. германские войска вошли в демилитаризованную Рейнскую область.

Переводчик Гитлера П. Шмидт вспоминает, как тот говорил: «Сорок восемь часов после вступления войск в Рейнланд были временем самого большого напряжения для моих нервов во всей моей жизни. Если бы французы двинулись в Рейнскую область, мы должны были бы отступить, поджав хвост, поскольку военные ресурсы, имевшиеся в нашем распоряжении, были абсолютно недостаточны даже для слабого сопротивления».

Министр иностранных дел Франции П. Фланден вылетел в Лондон; 11 марта он просил британское правительство поддержать Францию в военном противодействии немцам в Рейнской области. Но британское правительство отказало в поддержке. Лорд Лотиан заметил: «В конце концов, немцы просто забираются в свой собственный задний дворик». Теперь Гитлеру стало ясно, что Париж и Лондон не готовы к серьезному сопротивлению Германии. Возможно, Гитлер в Берлине и Черчилль в Лондоне лучше других понимали, что возвращение немецких войск в Рейнскую область изменило баланс сил в Европе. Черчилль, чтобы побудить французов отреагировать на оккупацию немцами Рейнской области, изменил привычке всей жизни — встал на рассвете и выехал в Лондон для встречи с прибывшим сюда министром иностранных дел Франции Фланденом. Черчилль видел возможность мобилизации сил не только Франции и Англии, но и Польши, Чехословакии, Австрии, Югославии, Румынии. «Превосходящие силы будут в грядущей войне на стороне союзников. Для того чтобы победить, им нужно только действовать». Вечером перед комитетом по иностранным делам палаты общин он развернул карту, на которой показал все страны, готовые помочь англо–французам в борьбе против Германии. Невилл Чемберлен беседовал с Фланденом 12 марта 1936 г. Он сказал, что общественное мнение страны не поддержит энергичных санкций. Ради умиротворения Гитлера он готов был предложить ему африканскую колонию. Чемберлен ошибался: Гитлер не нуждался в колониях, он желал одного — господства в Европе.

Риббентроп объяснил молодому английскому министру иностранных дел Идену, что Германия заинтересована в «жизненном пространстве» Европы, причем преимущественно в восточной ее части.

Отчаявшийся Фланден на пресс–конференции в Лондоне предпочел забыть о дипломатическом языке. Обращаясь к журналистам, он сказал: «Сегодня весь мир, и особенно малые нации, смотрят на Англию. Англия, если она покажет способность к действию, поведет за собой всю Европу. Если нам четко обозначить курс своей политики, весь мир последует за нами, и мы предотвратим войну. Это наш последний шанс. Если вы не сможете остановить Германию сейчас, все кончено. Франция не сможет больше обеспечить свои гарантии Чехословакии, потому что это невозможно географически». Если Британия не выступит, Франция с ее небольшим населением и устаревшей промышленностью будет лежать у ног перевооружившейся Германии. Англия в состоянии сейчас достичь взаимопонимания с Гитлером, но оно не может быть продолжительным. Если Гитлера не остановить при помощи силы сегодня, война неизбежна.

Ему вторил посол СССР в Лондоне И. Майский 19 марта: «Есть люди, которые полагают, что война может быть локализована. Эти люди думают, что при определенных соглашениях война начнется, допустим, на востоке или на юго–востоке Европы, но обойдет стороной страны Западной Европы… Это величайший самообман… Мир — неделим».

В парламенте Черчилль посчитал момент подходящим, чтобы дать оценку всему происходящему. «Помня о гигантской силе и влиянии нашей страны, мы не можем испытывать удовлетворение, глядя на нашу внешнюю политику последних пяти лет. Безусловно, это были годы бедствия… Каков главный факт, который мы должны учитывать? Вот он. Невероятный триумф нацистского режима. Нарушение демилитаризованного режима Рейнской области является серьезным обстоятельством сточки зрения угрозы, которой подвергаются Голландия, Бельгия и Франция. Когда эта область будет укреплена, она станет барьером у центральной двери Германии, давая ей свободу продвижения на востоке и на юге через свой черный ход». В то же время вся Европа, а особенно СССР, Польша, Чехословакия, Румыния, Югославия, увидели, что Франция не готова дать отпор нарушителю Версальского договора. Европа вступила в новый период. Если сто дивизий Франции не осмелились противостоять трем батальонам в Рейнланде, на какую помощь могли рассчитывать ее союзники? В Германии Гитлер, действуя смело, укрепил свой контроль над военной кастой, которая почти вся была уверена в контрдействиях французов. На общенациональном референдуме 99 процентов немцев поддержали действия Гитлера, что упрочило его позиции и престиж.

Жалкое поведение западных союзников привело бельгийского короля Леопольда к заключению, что на таких союзников полагаться нельзя. Он денонсировал договор о военном союзе, подписанный двадцать лет назад. Теперь французские войска могли войти в Бельгию только после вторжения в нее Германии. По словам Алистера Хорна, британского военного историка, «стратегия «линии Мажино» (она простиралась от Швейцарии лишь до бельгийской границы) была разбита одним ударом.

Посол США Буллит сообщал в Вашингтон о своей беседе с германским министром иностранных дел фон Нейратом 18 мая 1936 г.: «Фон Нейрат сказал, что Германия ничего не предпримет во внешней политике до тех пор, пока Рейнская область не будет переварена». Он объяснил, что имеет в виду следующие обстоятельства: пока не создана система германских укреплений на французской и бельгийской границах, германское правительство сделает все возможное, чтобы предотвратить, а не поощрить выступления нацистов в Австрии, и будет придерживаться «тихой» дипломатии в отношении Чехословакии.

Программа развития германской армии, принятая в августе 1936 г., создала наступательную силу вермахта. Конфликт в Испании сблизил два фашистских государства. Германский посол в Риме фон Хассель сообщал в декабре 1936 г. в Берлин: «Роль, выполняемая испанским конфликтом в отношениях

Италии с Францией и Англией, подобна роли абиссинского конфликта, он ясно показал противоположность интересов этих стран и предотвратил сползание Италии в сеть западных держав. Борьба за доминирующее политическое влияние в Испании создала естественное противостояние Италии и Франции; в то же время позиция Италии как державы западного Средиземноморья пришла в столкновение с позицией Британии. Со все большей ясностью Италия осознает желательность противостояния западным державам плечом к плечу с Германией».

Гитлер сказал 24 октября 1936 г. зятю Муссолини — министру иностранных дел Италии Чиано в Берхтесгадене: «Дуче — лидирующий государственный деятель в мире, с ним никого нельзя сравнить даже отдаленно». Будучи вместе, Италия и Германия победят не только большевизм, но и Запад. «Германское и итальянское перевооружение протекает гораздо быстрее, чем перевооружение Англии… Через три года Германия будет готова». Выступая в Милане, Муссолини заявил, что германо–итальянские отношения образуют «ось», вокруг которой теперь будет вращаться европейская политика. В Испании немцы и итальянцы опробовали свое оружие, испытали своих пилотов. Отвлекающая внимание Испания помогала Германии перевооружиться. Немцы определенно сблизились с итальянцами.

Необходимость вооружиться

Великая страна на востоке Европы ощутила угрозу. 600-тысячная армия 1934 г. превратилась в 940-тысячную армию в 1935 г. Военные расходы голодного 1933 г. (1,5 млрд рублей) достигли к 1938 г. 23 млрд рублей. Вторая пятилетка создала военную промышленность на Урале и за ним. Плеяда начальника штаба Красной Армии М. Н. Тухачевского изучала передовой опыт ведения войны, совместные действия наземных и воздушных сил. За ними стояли самые большие людские ресурсы в мире и современная промышленность. Еще в начале 1930‑х годов Тухачевский создал общий план обороны страны, который пережил своего автора. Главной идеей этого плана было сосредоточение основных ударных сил на Украине с тем, чтобы угрожать правому флангу нападающей державы.

В соответствии с избранной схемой обороны в начале 1936 г. началось строительство оборонительных фортификационных укреплений. Тогда в мощь оборонительных сооружений беззаветно верили и на Западе («линия Мажино» во Франции, «линия Зигфрида» в Германии). Французы показали советским специалистам ряд секретов своей оборонительной системы. В результате была создана т. н. «линия Сталина» — местами более впечатляющая, чем французский прототип. Вот как описывала ее германская разведка: «Опасная комбинация бетона, полевых укреплений и естественных препятствий, противотанковых рвов, минных полей, болот вокруг фортов, искусственных озер, окруженных дефиле, с подрезанной растительностью полей, открывающей простор траектории пулеметного огня. Позиции защитников закамуфлированы с впечатляющим искусством… На фронте в 120 километров не менее чем двенадцать барьеров, тщательно закамуфлированных и защищенных от легких бомб и снарядов 75-и 100‑миллиметрового калибра. Тысячи надолбов и бревенчатых укрытий, которые атакующий обнаружит лишь тогда, когда будет поздно… Три ряда надолбов, покрытых колючей проволокой. Бетонные пирамиды…»

Несколько отрезков «линии Сталина» были действительно впечатляющими, особенно вокруг Пскова, Минска, Одессы. Но укрепленные районы не были в достаточной степени связаны между собой, не являлись сплошной оборонительной линией. Советская закупочная комиссия приобрела быстроходный американский танк «Кристи», а в 1932 г. был куплен британский шеститонный танк компании «Виккерс», положивший начало серии танков Т-26.

Находящемуся в пике своей популярности и власти маршалу Тухачевскому Сталин позволил длительную поездку на Запад и в Германию. Как пишет А. Кларк, «в этом туре вел себя особенно несдержанно — качество, если его энергично и постоянно не контролируют, составляющее часть национального характера». Может быть, самое важное из того, что сказал тогда словоохотливый военачальник, были слова, обращенные к немецкой аудитории: «Если дело дойдет до войны, то, что встретит Германия, не будет старой Россией… Но если Германия изменит свою позицию, ничто не помешает дальнейшему советско–германскому сотрудничеству, как это было тогда, когда в прошлом обе страны ощущали преимущества своей дружбы, ведь тогда они могут диктовать свои условия всему миру». Но в течение года по возвращении домой судьба Тухачевского оказалась трагически решенной Сталиным. Из восьмидесяти членов Военного совета состава 1934 г. в живых к 1938 г. остались лишь пятеро. Все одиннадцать заместителей наркома обороны были уничтожены. 40 тысяч высших офицеров Красной Армии — ее элита — были уничтожены в политических чистках 1936–1938 гг.

Как пишет А. Кларк, «в России офицерский корпус был не изолирован, а уничтожен. Когда чистки окончились, Красная Армия стояла покорной до точки потери сознания; готовой исполнять приказы, но без опыта; лишенной политического веса и амбиций за счет инициативы, склонности к экспериментированию и желания вводить новшества. Вставал вопрос: сможет ли их природный патриотизм, исконная любовь к России–матери, которая звала вперед их предков при режимах, еще более варварских и тиранических, чем сталинский, поднять их на отражение вторгшегося врага? Ибо это, и воля, и фатализм, и готовность принять страшные страдания — все, что представляют собой исконные русские качества, потребуется во всей полноте в первые ужасающие недели германского наступления».

В начале 1939 г. армия обратилась к танкам. Было решено создать тяжелый танк и средний танк. Две машины привлекли внимание. Первая модель — «Клим Ворошилов‑1», или КВ‑1, соответствовал лучшим стандартам: дизельный мотор, одна башня, мощная броня, исключительно мощная 152‑миллиметровая пушка. Красная Армия приняла этот танк на вооружение уже в 1939 г. После инспекции представленных образцов в августе основная задача танкостроителям была создать быстрый средний танк. Конструктор Кошкин создал модель Т-34, которая в конечном счете превзошла по своим данным все конкурирующие модели. Особая сталь защищала экипаж, мощный и легкий мотор вместе с широкими гусеницами делали машину быстрой и надежной. Народный комиссариат обороны в конечном счете признал Т-34 лучшей машиной. Пройдет время, и весь мир признает тридцати четверку лучшей машиной Второй мировой войны.

Проблема на рубеже 40‑х годов заключалась в том, что СССР имел множество устаревших моделей (общее число танков в СССР было больше, чем численность танков во всем остальном мире) и «смена поколений» происходила медленнее желаемой. В 1940 г. было произведено только 243 танка КВ и 115 танков Т-34.

Немцы создали «Мессершмидт‑109», а наши конструкторы были остановлены волной политических чисток. Конструктор бомбардировщиков Туполев оказался арестованным (что дало шанс Петлякову), конструктор Калинин был расстрелян, он строил тяжелые самолеты. Ведущим строителем истребителей стал Лавочкин. В результате Советская Россия подошла к мировой войне с огромным (5 000 единиц) самолетным парком, но современных машин было немного. Ситуация напоминала танковую.

Среди истребителей новые машины либо лежали в чертежах, либо совершали первые полеты. МиГ‑1, родоначальник славной династии, поднялся в небо в марте 1940 г. ЛаГГ‑1 уже был в воздухе с марта 1939 г., а в 1940 г. ему вдогонку взлетел ЛаГГ‑3. Испытания Як‑1 пришлись на лето 1940 г. — именно он пошел в массовое производство, хотя в 1940 г. было произведено лишь 64 машины. Лучший самолет Петлякова — легкий истребитель Пе‑2 показал превосходные качества, но в 1940 г. с конвейера сошли лишь две машины. А подлинно бесценная машина будущих боев — штурмовик «Ильюшин‑2» тоже был лишь в начальной стадии массового производства. Что являлось зияющим провалом, так это эквивалент немецкой «рамы» — самолета рекогносцировщика, способного руководить боем, обеспечивать данными о происходящем на поле боя и окрестностях.

Профессор Бонч — Бруевич в 1936 г. сумел создать прототип радара («Буря‑1»). «Буря‑2» и «Буря‑3», созданные в 1939 г., уже имели радиус 17 километров. Затем последовали «Русь‑1» и «Редут», ставшие основой современной противовоздушной обороны. К середине 1941 г. 30 радаров действовали в европейской части СССР, 45 — на Дальнем Востоке и в Закавказье.

Сохраненный и зачитанный на Нюрнбергском процессе документ ясно свидетельствует о том, что уже в конце 1937 г. нацистское руководство Германии было готово к войне. Следующий — 1938 г. — объявлялся Гитлером приемлемой датой европейской войны, которую следовало завершить не позднее 1943–1945 гг. В своей более чем четырехчасовой речи Гитлер сообщил, что намерен продлить войну в Испании помимо прочего потому, что это может привести Италию к вооруженному конфликту с Англией и Францией. Это откроет Германии путь к решению чешского и австрийского вопросов. Аннексия Австрии и Чехословакии резко улучшит стратегическое положение Германии.

Уже к марту 1938 г. он командовал 4 миллионами хорошо обученных и вооруженных солдат и офицеров. Пришло время реализации плана «Отто». Из Лондона Риббентроп докладывал: Англия не сделает ничего ради Австрии, даже если Германия прибегнет к силе, важно лишь, чтобы «решение» было быстрым.

Гитлер называл Чехословакию «авианосцем Советской России». Но умиротворители во главе с Чемберленом делали вид, что великой страны на Востоке не существует. По крайней мере все дипломатические демарши Литвинова были безуспешны. Обращаясь к французскому поверенному в делах в Москве, Литвинов предложил «немедленно начать штабные переговоры между советскими, французскими и чешскими экспертами». Министр иностранных дел Франции Бонне никому не сказал о советском предложении. Более того, через два дня он заявил британскому послу в Париже, что Румыния не позволит русским военным самолетам нарушать воздушное пространство. И это при том, что у англичан уже были точные сведения от румын, что допуск советских самолетов гарантируется.

В конце июня 1938 г. Литвинов выступил с речью, которую немецкий посол незамедлительно передал в Берлин: «Последние пять лет в дипломатических кругах Запада все сводится к попыткам не замечать откровенно агрессивной политики Германии, к соглашательству на ее требования, а зачастую и капризы, из опасения вызвать малейшее недовольство… Мы намеренно воздерживаемся от непрошеных советов чехословацкому правительству… Советское правительство не несет ответственности за дальнейшее развитие событий. СССР не ищет для себя никакой выгоды, также не желает он никому навязывать себя в качестве партнера или союзника, но готов согласиться на коллективное сотрудничество». По соглашению с командующим чешскими ВВС генералом Файфром Советский Союз обещал прислать 700 истребителей. Румыния согласилась на высотный пролет советской авиации.

Кризис зрел все летние месяцы и начал приближаться к кульминации в сентябре. В начале сентября 1938 г. посол Майский сообщил Черчиллю, что в случае нападения Германии на Чехословакию СССР применит силу. Десятого сентября Геринг обратился к ревущей толпе Нюрнбергского партайтага: «Малый сегмент Европы оскорбляет человеческую расу… Эта жалкая раса пигмеев (чехословаки) угнетает культурный народ, а за ними прячутся Москва и вечная маска еврейского дьявола». 21 сентября в Женеве Литвинов дал положительный ответ на вопрос чехов, могут ли они рассчитывать на поддержку СССР в случае германского нападения. Советская мобилизация (согласно мемуарам маршала Захарова) началась 21 сентября. 10 дивизий во главе с маршалом Тимошенко разместились вдоль польской границы. Французы были уведомлены (об этом стало известно в 1958 г.) о ходе успешной мобилизации советских войск.

Фюрер попросил Чемберлена довести до сведения чехов, что их эвакуация уступаемых территорий должна начаться 26 и завершиться 28 сентября. «Чтобы доставить вам удовольствие, мистер Чемберлен, я готов уступить. Вы — один из немногих, которым я когда–либо делал одолжение. Если это облегчит вашу задачу, я готов удовлетвориться 1 октября в качестве дня эвакуации чехов». Чемберлен вспоминал, что ощутил «растущее между ним и фюрером доверие», и по возвращении сказал кабинету, что он убежден, что «герр Гитлер не будет изощряться, обманывать человека, которого уважает и с которым ведет переговоры».

Когда Гитлер и Чемберлен прощались 23 сентября, окружившие их журналисты были поражены сердечностью расставания. Переводчик Шмидт подтвердил сближение. «Чемберлен обратился сердечными словами прощания к фюреру. Он сказал, что ощущает рост чувства доверия между ним и фюрером в результате бесед последних дней… По прошествии текущего кризиса он будет рад обсудить другие проблемы с фюрером в том же духе».

Гитлер, получив согласие англичан, немедленно повысил ставки. Он потребовал согласия на оккупацию Судетской области до октября. Кризис обострился вновь. Могла ли Чехословакия сражаться в конце сентября 1938 г. В вооруженные силы был мобилизован один миллион человек. Франция объявила о своей частичной мобилизации. Вместе с французами чехословаки превосходили вермахт в отношении два к одному. В случае помощи СССР (а она была гарантирована) соотношение сил менялось еще больше. 25 сентября советское правительство также предприняло шаги по мобилизации своих войск. Согласно воспоминаниям маршала Захарова, если бы СССР, Франция и Англия действовали сообща, соотношение сил было следующим: 51 немецкая дивизия на трех (!) фронтах против 90 русских, 65 французских и 38 чешских дивизий. Шансы Германии при всем престиже ее войск были невелики.

Премьер объявил: «Герр Гитлер согласился отложить мобилизацию на двадцать четыре часа, а также встретиться со мной, синьором Муссолини и месье Даладье в Мюнхене». Молчание продолжалось лишь мгновение, затем зал утонул в приветствиях. Но ликовали не все. Иден не смог этого вынести, он вышел. Гарольду Никольсону потребовалось немалое мужество, чтобы остаться. Макмиллан вспоминает: «Я увидел одного человека, сидящего молча, втянув голову в плечи, всем своим видом демонстрирующего нечто среднее между отчаянием и возмущением. Это был Черчилль».

Чемберлен немедленно ответил Гитлеру: «После прочтения Вашего письма я определенно чувствую, что Вы можете получить все существенное, не обращаясь к войне, и вскоре. Я готов прибыть немедленно, чтобы обсудить все обстоятельства с Вами и представителями чешского правительства совместно с представителями Франции и Италии, если Вы того желаете».

Характерно, что даже Форин–офис напомнил премьер–министру сложности исключения других стран из работы конференции. Речь шла, разумеется, о Советском Союзе. Но Чемберлен не имел никакого желания приглашать СССР на такую конференцию. Ненависть к большевизму была у него, пожалуй, не меньше неприязни к нацизму. Чемберлен поступал иррационально, исключая страну, которая, собственно, одна в Европе могла гарантировать выживание Британии.

В лондонской квартире Черчилля 26 сентября собрались политические соратники времен Первой мировой войны и послевоенных колебаний европейской политики. Это были Ллойд Джордж, Бонар Лоу, лорд Сесиль, Брендан Бракен — старшее поколение английских политиков XX века. Все они полагали, что в интересах Великобритании необходимо привлечь к европейскому конфликту Советский Союз. В этот критический для Европы час старые вожди британского империализма более ясно понимали интересы своей страны, чем их самонадеянные наследники, которые в Мюнхене вместе с Даладье уступили нажиму Гитлера, поддерживаемого Муссолини.

Мюнхен

На состоявшейся конференции лишь Муссолини был единственным, кто изъяснялся на иностранных языках и кому доверили составление основы соглашения. В результате Мюнхенского соглашения Чехословакия была вынуждена передать Германии значительную часть своей территории, где жили 2,8 миллиона немцев и 0,8 миллиона чехов. Внутри этой территории находились крупные чешские фортификации. Немцы были поражены их мощью. Чехословакия потеряла 66 процентов угольных месторождений, 80 процентов металлургической промышленности, 70 процентов источников электроэнергии. Йодль торжествующе записал в дневнике: «Чехословакия как держава скончалась…» Потеря тридцати пяти чехословацких дивизий ослабила позиции стран, являвшихся потенциальными жертвами Германии. Англия и Франция отдавали Судетскую область немцам, но не ограничивали германских притязаний. И напрасно Чемберлен размахивал листком, подписанным Гитлером в Мюнхене, говоря: «Это мир в наше время». На Нюрнбергском процессе фельдмаршал Кейтель объяснил: «Целью Мюнхена было изгнать Советский Союз из Европы», вершить германское перевооружение.

После заключения мюнхенской сделки президент Бенеш выступил по радио: «Не ожидайте от меня ни единого слова упрека. Но вот что я скажу: жертва, которую нас заставили сделать, огромна и бесконечно несправедлива». Он проследовал в Лондон, чтобы там создать правительство в изгнании. А новое чешское правительство было озабочено исключительно умиротворением Берлина: Гитлер выдвигал все новые и новые требования. Польша получила район Тешина, часть Словакии была отдана Венгрии.

Затем выступил Черчилль: «Я хочу сказать самые непопулярные и самые нежеланные слова… Мы потерпели полное и безусловное поражение… Грабитель, грозя пистолетом, потребовал один унт. Получив его, он потребовал два». Где же выход? Франция и Британия, особенно если они будут поддерживать тесные связи с Россией, смогут воздействовать на малые страны Европы и на политику Польши. Но это возможно в будущем. А пока «…все кончено. Молчаливая, скорбящая, покинутая, брошенная Чехословакия отступает в темноту. Она претерпела это все, будучи связанной западными демократиями… Через некоторое время, не через годы, а через месяцы, Чехословакия будет включена в нацистский режим, мы присутствуем при катастрофе гигантского масштаба, в которую попали Великобритания и Франция. Давайте не обманывать себя в этом. Но не думайте, что это конец. Это только начало подведения счетов. Это только первый глоток — первое предвкушение горестной чаши, которую нам предстоит пить год за годом, если — посредством высшего акта восстановления нашего морального здоровья и воинской доблести — не восстанем снова и не выступим в защиту свободы, как в старые времена».

В этом последнем мирном году Германия создала втрое больше военных припасов, чем Англия и Франция вместе взятые. Потеря Чехословакии лишила западных союзников 21 отборной дивизии, 15 или 16 дивизий второй линии, а также тех чешских крепостей, которые в дни Мюнхена приковывали к себе не меньше 30 германских дивизий. Кроме того, чешские заводы «Шкода» представляли собой второй по величине военно–индустриальный комплекс в Европе, который произвел между сентябрем 1938‑го и сентябрем 1939 г. почти столько же военной продукции, сколько вся военная промышленность Англии.

Советник германского посольства в Москве Вальтер фон Типпельскирх 3 октября 1938 г. передал в Берлин свою оценку влияния происшедшего в Мюнхене на советское руководство. «Типпельскирх считал само собой разумеющимся, что Советскому Союзу придется пересмотреть свою внешнюю политику, «посуроветь» в отношении Франции и быть «более позитивным» в отношении Германии. Он полагал, что «сложившиеся обстоятельства дают благоприятные возможности для нового и более широкого германского экономического соглашения с Советским Союзом». Это было первое указание на процесс, который в конечном счете привел к августу 1939 г.

Что должен был принести новый, 1939 год? Английская разведка давала самые пессимистические прогнозы. Министр иностранных дел лорд Галифакс 28 января секретно уведомил президента Рузвельта, что «начиная с ноября 1938 года появились признаки, со временем становившиеся все более определенными, что Гитлер наметил дальнейшие внешние авантюры на весну 1939 года… Донесения показывают, что Гитлер, поддерживаемый Риббентропом, Гиммлером и другими, рассматривает возможность нападения на западные державы в качестве предварительной операции, за которой последуют действия на Востоке».

В январе 1939 г. Гитлер утвердил план «Z», согласно которому к 1943 г. строились четыре линейных судна, а к 1944 г. — 6 линкоров водоизмещением 60 тысяч тонн каждый. «Если мне удалось за шесть лет создать Третий рейх, то флот вполне может выстроить зато же время шесть кораблей». Авиационная промышленность, по наметкам фюрера, должна была выпускать 20–30 тысяч самолетов в год, в том числе 2 тысячи тяжелых бомбардировщиков стратегического назначения, способных достичь Англии, России и США. Число бронетанковых и моторизованных дивизий должно было к середине 1940‑х гг. увеличиться с 6 до 20. Предстояла всеобщая модернизация железных дорог рейха.

Немцы эффективно использовали возникшие возможности. В Германию были привезены 40 тысяч квалифицированных чешских рабочих. Три бронетанковые дивизии вермахта были оснащены танками, пушками и грузовиками, собранными на чешских заводах. Два самых крупных чешских завода — «Шкода» в Праге и государственный Чешский оборонный завод — были включены в собственность рейха. Французское экономическое влияние в Восточной Европе быстро было заполнено германской мощью.

Теперь, после крушения системы европейской безопасности, Сталин без прежней охоты шел на контакте западными державами. Английские попытки улучшить отношения с СССР не получили поддержки. Обращаясь к XVIII съезду ВКП(б) 10 марта 1938 г., Сталин заявил о начале новой империалистической войны, о «переделе мира, пересмотре границ, сфер влияния, колоний — при помощи военных действий». В Европе, по его мнению, уже сложились два блока империалистических держав. С одной стороны страны Антикоминтерновского блока, а с другой — Запад, возглавляемый Британией и Францией. «Франция и Англия отвергли политику коллективной безопасности, коллективного сопротивления и заняли позицию нейтралитета… А политика невмешательства означает молчаливое согласие, попустительство агрессии, потворство в развязывании войны… Это опасная игра, равносильная погружению всех воюющих держав в трясину войны… с тем, чтобы ослабить и измотать друг друга, подстрекающая немцев идти на восток, обещая легкую наживу и внушая: «Только начните войну с большевиками, и все будет в порядке».

Разбитые армии хорошо учатся — это прописная истина. Испытав унижение в Первой мировой войне, страна, жертвуя всем, создала предпосылки отмщения. Она согласилась на диктатуру ради силы, ради избежания повтора, унизительной капитуляции.

В стране удивительно мало памятников тем самоотверженным воинам, что беззаветно хранили страну. Две триумфальные арки в честь победы над Наполеоном, часовни на поле Бородинском* скромные «вечные огни», гипс общих постаментов, фанерные звезды и тихое забвение. Удивительно — ни одного монумента в честь Великой — Первой мировой войны, обильно усеявшей западные границы костями наших воинов. В далеком Сен — Женевьев–де–Буа стоит надгробие над генералом Алексеевым; но большинство его соратников по мировой и гражданской войнам упокоились без знаков поклонения. Ничего похожего на западные некрополи, на потрясающий монумент Лейпцигской битве народов, львам Ватерлоо, огромному кресту над участниками (с обеих сторон) гражданской войны в Испании, не говоря уже об огромных по площади, тщанию в уходе полях солдатских кладбищ двух мировых войн в Европе, о бесчисленной «кавалерии» конных статуй полководцам гражданской войны в США.

Понятно, страна постоянно выходила из кровавых конвульсий, и сыновьям было не до мраморно–бронзового великолепия в честь предшествующих поколений. Но частью объяснения является то, что жизнь человеческая на Руси ценится недорого. А сами воины видят естественной участью лечь жертвой начальственного порыва, непродуманных действий, порыва добиться победы любой ценой. И они нам молчаливый укор.

Да, Россия представляет собой незападную страну, и эгоистический индивидуализм — в реальной жизни, а не на уроках литературы и истории, — чужд ее эмоциональному коду. Более того, Россия — это единственная незападная страна, которая сумела противостоять натиску с Запада шведа Карла XII, француза Наполеона, немцев Людендорфаи Гитлера. Она избежала участи обеих Америк, Индии, Китая, Оттоманской империи и полтысячи лет не знает над собой владыки или опекуна. В этом гордость России. Жертвенная патриотическая любовь безвестных солдат стала стеной на пути всех, кто избирал Россию своей мишенью.

Немцы сумели научными методами своей армии, великолепной организацией, осмысленностью своих действий, сочетанием воображения и стойкости, превосходством стратегии, тактики и техники довести обессилевшую Россию до позора Брестского мира. Россия потеряла тогда два миллиона своих солдат на поле боя, шла от поражений к поражению, дважды сменила государственный строй и все же была вынуждена покориться неизбежной судьбе. По Брестскому мирному договору она потеряла треть европейской территории страны: Украину, половину Белоруссии, Прибалтику, Молдавию, Закавказье.

Невозможно понять смысл русского коммунизма, не учитывая затаившееся в национальном русском сознании представление о том, что внешне находящаяся на подъеме романовская Россия дискредитировала себя неспособностью отстоять независимость и целостность страны. Государственное дело Петра оказалось в ненадежных руках, открылась бездна цивилизационного отставания России от индустриальной цивилизации Запада. И она согласилась на гигантскую социальную трансформацию ради того, чтобы никогда более не испытать брестского позора. 20–30‑е гг. были временем насильственной модернизации, стимулируемой (по меньшей мере, отчасти) желанием избежать бессилия 1914–1917 гг. К Голгофе 1941 г. Советская Россия вышла более оснащенной, индустриальной, организованной — уплатив за этот рывок тяжелую социальную цену.

Ну а можно л и было сравнивать блестящих генералов русской императорской армии, этих стратегов ранга генерала Алексеева, с доморощенными маршалами в обмотках? Большевики казались западным и германским политикам мастерами строить домны в тайге и пускать пыль в глаза доверчивым западным писателям. Выражение «потемкинская деревня» вошло в западный лексикон еще двести лет назад. Теперь Сталин с точки зрения Запада создал в России самую фантастическую по масштабам «потемкинскую деревню». В этой деревне было много танков и самолетов, но еще больше было в ней страха, темени, безалаберности и бездумного послушания. Так полагали немецкие генералы 1940 г., столь великолепного для Германии.

Бедой и горем страны стали ее изоляция, оторванность от внешнего мира и его опыта. Страх самого Сталина оказаться «поклонником Запада» обернулся фактически преступлением перед своей страной: армия не сумела извлечь уроки из западноевропейской и польской кампаний германской армии. Скованность догмами не позволила прямо указать на самое слабое место наших войск — отсутствие надежной связи и координации (а это подразумевает наличие радио-и телефонной связи, постоянной авиационной разведки, действенной службы тыла).

На унижение 1914–1917 гг. ответили первоклассными талантами наших инженеров и рабочих — они сказались в создании танков и самолетов, заметно превосходящих по боевым характеристикам западные.

Многие различия двух обществ проистекали даже не из идеологии, а из контрастных особенностей цивилизационного опыта, западного и восточноевропейского. Индивидуализм с одной стороны и коллективизм — с другой, рациональность и эмоциональность, протестантская трудовая этика — и энтузиазм самоотвержения, опыт реформации и традиции православия. Эти различия существовали задолго до петровской эпохи, сохранились в советское время и долго еще будут существовать после нас. Пять столетий подряд демонстрировал Запад победу качества над количеством, победу западной рациональности над фатализмом незападных народов. Вот почему человеку Запада всегда было трудно осмыслить особый случай России, подлинный источник русской силы.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ ВТОРАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА

Вторая мировая война явилась продолжением Первой, т. е. гражданской войны на Западе. Неслыханным образом Запад сам сокрушил свою несказанную мировую мощь. Германия бросилась на западного соседа — Францию, не ожидая, что Британия склонна воспользоваться случаем для того, чтобы поставить на место претендента на европейскую гегемонию. Свое поражение в мировом конфликте Германия фактически не признала и при первом же резком повороте истории — Великой депрессии, начавшейся в 1929 г., к власти в стране устремились силы, утверждавшие, что причиной поражения в Первой мировой войне был «удар в спину» малодушного меньшинства, предателей социал–демократов и ненемецких элементов населения. Соседи Германии, едва пришедшие в себя от Первой мировой войны с ее массовыми потерями, с откровенным ужасом смотрят на процесс восстановления фантастической германской военной машины, оказавшейся способной в 1914–1918 гг. воевать на равных едва ли не со всем миром.

Из Первой мировой войны Германия — индустриальное сердце Запада, почти выдержавшая давление едва ли не всего мира, вышла озлобленной, с подспудной решимостью взять реванш. Версальская система, гарантами которой на континенте были Франция и малые страны Восточной Европы, не могла быть эффективной, потому что ее прямыми и косвенными жертвами были две крупнейшие державы континента — Германия и Советская Россия. Малейшая степень взаимопонимания между этими двумя странами, ощущение параллельности интересов сметали Версальскую систему. Первый удар колокола по ней прозвучал в итальянском городке Рапалло, где представители Советской Росеии нормализовали отношения с Германией.

Вторым ударом колокола был приход к власти в Германии национал–социалистов. Они изолировали страну, поощрили национальную экзальтацию, сплотили коллективную волю и предложили в качестве национальной идеологии худший вариант социал–дарвинизма: сильные выживают, слабые погибают. Нацисты исказили психологию страны «гневом за предательство» 1918 г., посеяли в умах молодого поколения веру в безусловное превосходство германской расы, объявили исторической миссией народа необходимость взять реванш за поражение в Первой мировой войне. (А на самом деле это был призыв к самоубийству Запада.)

Третий удар колокола истории прозвучал, когда окружающие Германию народы в бессилии, слепом эгоизме, страхе, гонимые страшной памятью о прежней мировой катастрофе и надеждой умиротворить агрессора, пошли на уступки, равные капитуляции перед ним. Этим они укрепили национал–социализм и подорвали союз Запада и Востока как единственный противовес агрессивным устремлениям немцев. Польша, Англия, Бельгия, Франция, СССР в 1934–1939 гг. в той или иной степени предпочли компромисс с агрессором силовому противостоянию и обрекли себя на военное испытание в худших условиях.

Цивилизационные и социальные различия главных европейских государств — Советского Союза, Британии и Франции — встали на пути формирования новой Entente cordiale, направленной на самооборону европейских жертв германского динамизма, тевтонской ярости, принявшей в Третьем рейхе Гитлера причудливые и страшные черты. Войны могло не быть, но для этого западным народам нужно было отказаться от итогов Первой мировой войны и согласиться на ту или иную степень зависимости от германского рейха. Дольше всех иллюзию ограниченности германских притязаний питали Лондон и Париж, трепетавшие перед опасностью повторить недавний разрушительный опыт, что и сказалось в Мюнхенском соглашении 1938 г., начавшем процесс ревизии послевоенных границ.

Ведущий американский историк Г. Вайнберг исходит из того, что «какими бы ни были конфликтующие между собой амбиции и идеологии мировых держав в 1920‑е и 1930‑е годы, будет справедливым утверждать, что, за единственным исключением Германии, ни одна европейская нация не считала еще одну мировую войну приемлемым ответом на всевозможные стоявшие перед ними проблемы. Без германской инициативы еще одно мировое кровопролитие было немыслимо для всех стран, оно немыслимо для историка»[126].

Япония никогда бы не превратила свою войну с Китаем, ведущуюся с 1937 г., в более широкий конфликт, если бы не феноменальные победы Германии в 1940 г., позволявшие Токио надеяться на создание огромной азиатской империи. Нападения Германии на СССР и Японии на США превратили европейский конфликт в мировую войну. Главным полем разрешения второго мирового конфликта был советско–германский фронт. Именно здесь решилась судьба мировой войны.

Представьте себе поражение СССР в 1941 г., смыкание Германии с Японией, превращение Евразии в контролируемую «осью» Берлин — Рим-Токио мировую крепость. Внутри этой крепости, где часть индийцев восстает против англичан, где Турция и арабский мир присоединяются в «оси», где живут более двух третей мирового населения и размещено 70 процентов индустриальных мощностей мира, германская и японская зоны влияния наверняка сумели бы внушительно противопоставить себя Соединенным Штатам, имевшим в начале конфликта армию меньше бельгийской. Гейзенберг создает ядерное оружие; нефть Персидского залива, в руках далеких от англосаксонских; в Пенемюнде Вернер фон Браун завершает создание того, что позже будет названо межконтинентальными баллистическими ракетами; в Пилау и Бременсхафене завершаются работы над самыми совершенными в мире подводными лодками «шноркель» — лучшими в мире — они изолируют военно–морской флот США, даже в случае его самого широкого развития; авиационная промышленность Германии создает реактивную авиацию, способную (бомбардировочный вариант, на котором настаивал Гитлер) наносить удары и по «нереактивной» Британии, и по далеким Соединенным Штатам. Разве фантастическими видятся планы мирового господства страны, имеющей — единственной в мире — такой набор военного могущества: ядерное оружие, МБР, сверхзвуковая стратегическая авиация, лучшие в мире (до 1955 г.) подводные лодки? Не говоря уже о традиционно самом эффективном — наземном компоненте вермахта с его «Тиграми», «Пантерами» и «Фердинандами», поддерживаемыми с воздуха штурмовиками «Юнкерс‑88».

Великая коалиция Советского Союза, Соединенных Штатов Америки и Великобритании после нескольких лет отчаянной борьбы одержала верх над союзом Германии, Японии и Италии. Обе стороны мобилизовали огромные ресурсы, но антигитлеровская коалиция превзошла своих противников в материальном отношении и, главное, в решимости и готовности пойти на любые жертвы ради защиты своей национальной свободы. Обращение к статистике сразу же показывает, чей индустриально–научный потенциал оказался выше, чьи ученые и рабочие сумели быстрее и убедительнее создать предпосылки в индустриальной войне, в войне моторов и огневой мощи.

Но для окончательной демонстрации своих преимуществ коалиции требовалось время, а его–то и не хватало в мобильных операциях Второй мировой войны, на которой в течение нескольких дней в боевые операции оказывались задействованными огромные люде кие ресурсы. Поэтому, несмотря на общий превосходящий потенциал, союз Москвы, Вашингтона и Лондона в первой половине войны пережил несколько критических фаз, когда чаша весов могла склониться в противоположную сторону. Ради исторической истины отметим, что подобное стечение обстоятельств происходило не на западных или тихоокеанских фронтах. Судьба Запада решалась в центре России.

Красная Армия, выйдя из страшных подвалов Сталинграда, обрела не только новое дыхание, ной новый внешний вид.

Гвардия получила особый знак. Офицеры надели новые кителя с золотыми погонами, те самые погоны, которые революционные солдаты 1917 г. срывали с офицеров русской армии. Единоначалие в войсках уже было введено 9 октября. Осененные знаменами своей истории, полки и дивизии связали воедино историю и современность, дали солдату и офицеру чувство гордости за тех, кто создавал нашу державу, кто творил нашу культуру, кто породил гениев во всех проявлениях человеческого духа.

Иностранные наблюдатели — доброжелатели и недруги — начинают писать о стране и армии по–новому, иначе оценивая то, что части из них казалось «колоссом на глиняных ногах». Несимпатизирующий Курцио Малапарте: «Посмотрите на этих мертвых, на этих погибших татар, на убитых русских. Это новые тела… только что доставленные с великих строек пятилетки. Посмотрите, как сияют их глаза. Обратите внимание на их низкие лбы, на их толстые губы. Они что, крестьяне? Рабочие? Да они рабочие — специалисты, ударники… Они символизируют собой новую расу, эти тела убитых рабочих в индустриальной войне». Армия 1914–1917 гг. была, несомненно, армией крестьян. К эпохе изобретения индустриальных способов борьбы — танки, самолеты — Россия породила поколение своих граждан, способных справиться с современной техникой. Их судьба была тяжелой, но они сохранили доблести отцов и прадедов: упорство, мужество, беспредельную жертвенность, фаталистическую небоязнь смерти. И добавили новые черты — владение техникой, самостоятельный расчет, ориентация в большом и малом мире». Без этого Сталинград вошел бы в германскую, а не в нашу историю. Английский историк А. Кларк отмечает, что «начиная с этого времени Красная Армия владела инициативой, и, хотя немцы еще старались во многих случаях (и преуспевая в ряде этих операций) изменить баланс сил, их усилия могли иметь лишь тактический успех. Начиная с ноября 1942 г. позиция вермахта на Востоке была в фундаментальном смысле оборонительной»[127].

Германия была ориентирована нацистской пропагандой на «лишь слегка затянувшийся» блицкриг. Берлин решил завоевать Запад и Восток одним махом, не готовя адекватные силы. И только после поражения под Москвой, фактически потеряв два года, Шпеер начинает налаживать организованную силу среднеевропейского гиганта — по нарастающей до конца 1944 г.

Нацисты сами навязали Советскому Союзу войну на истребление. Красная Армия набирала мастерства с каждым месяцам, а вермахт параллельно терял уверенность в своих вождях, приведших элитную армию на волжские утесы и замершую в упоении, — именно тогда, когда ощущение смысла, цели стало фактором решающего значения. Весь многолетний опыт, впитанный немцами с августа 1914 г. — гибели армии Самсонова — и до высокомерного Брест — Литовска, где генерал Гофман продиктовал России карфагенский мир, убеждал население Германии, что эти азиатские недочеловеки просто неспособны ни на что перед тевтонской изобретательностью и эффективностью. Тем сильнее был эффект советского Танненберга — Сталинграда, где новоиспеченному германскому фельдмаршалу не хватило даже человеческого мужества Самсонова.

Весы истории в последний раз заколебались близ деревни Прохоровка, где 12 июля 1943 г. вермахт дал свой последний наступательный бой. 18 часов длилась невиданная танковая битва, когда военное счастье переходило с одной стороны на другую много раз. За полночь семьсот танков застыли в самом необычном виде, с башнями и без оных. В русской степи стояли остовы трехсот немецких танков, и среди них были семьдесят «Тигров». Между ними искореженными лежали 88 орудий, 300 грузовиков и сотни, тысячи солдат. Наши танкисты гибли нещадно, но немцы уже никогда не пробовали испытать советские танки на мужество в непосредственном танковом столкновении. Немцы решили не продолжать лобовое столкновение. Наступательная фаза войны на Восточном фронте для вермахта окончилась. И в наступление на всех фронтах перешла антигитлеровская коалиция, союз СССР с США и Великобританией. Вплоть до Берлина и Эльбы, вплоть до Маньчжурии и крейсера «Миссури».

Надо отдавать себе ясный отчет в том, что идеология нацистской Германии и Советской России не имели между собой ничего общего. Первая основывалась на экзальтированном, фанатичном национализме. Вторая — на социальном восстании масс. Немецкого школьника учили, что мировая культура и наука происходят от германского корня, что «Германия превыше всего», и задачей живущего поколения является обеспечить ей самое лучшее место под солнцем. Советские школьники учили наизусть Гете и Шиллера, их воспитывали в безусловном уважении к великой германской культуре и науке. Невозможно представить себе советского учителя, который возвещал бы органическое превосходство советского народа над прочими. При любом отношении к социализму невозможно опровергнуть тот факт, что он не провозглашал национальной исключительности, не ставил соседние народы рангом ниже, не взывал к темным инстинктам крови, не порождал спесивого высокомерия. В годы отчаянной битвы за спасение страны от вторгшегося в нее врага в России издавали немецких мыслителей и поэтов. Пытаться сегодня поставить знак равенства между двумя полярными системами ценностей можно, лишь предавая историческую истину в пользу политической злобы дня.

Запад шел своим путем. Здесь после 1944 г. выделились США. В Вашингтоне полагали, что подъем левых сил в Италии, Франции, Бельгии — да и повсюду в Западной Европе — происходит не без помощи Москвы. И это в условиях введенного американцами военного положения! Что же будет, когда военное положение будет снято и право голосования возвращено? Англичане считали, что во Франции они нашли ответ в лице де Голля, но американцам этот националистический, с их точки зрения, ответ не нравился. В конечном счете здесь, размышляли американские стратеги, повсюду к власти придут левые. В Греции англичане не могут вечно полагаться на силу. (Англичане полностью оценили пассивность Советского Союза в Греции, но американцы ее не чувствовали и не могли оценить.) Новый гегемон думал так: «старый порядок» так или иначе в Европе пойдет на историческое дно, и новый лидер мира не хотел, чтобы у него сразу же появились соперники.

Американцы стали подозрительными. Теперь они считали русских ответственными за каждую резкую статью в местной прессе, за забастовку, за пикет или демонстрацию. В каждой голодной толпе они начинали видеть «руку Москвы». Вашингтон считал, что, если бы не Москва, он смог бы просто продиктовать малым европейским народам оптимальный для них порядок. Американцам не приходило в голову, что не Москва начинает раздел Европы; что именно приказы западных держав, их жесткая политическая линия подталкивают Советский Союз действовать аналогично.

Американцев начало беспокоить и то обстоятельство, что, вопреки все более растущей зависимости, британцы постоянно пикируются, не желая демонстрировать союзническую покорность. Это раскалывало Запад, это ослабляло тех, кто хотел прийти в Европе на смену «старому режиму», но не с коммунистической альтернативой. Наиболее острыми были американо–английские противоречия в экономической сфере. Споры из–за ленд–лиза, долларового баланса, господства на отдельных рынках и т. п. происходили постоянно. При этом союзники шли своими путями и поддерживали именно своих сателлитов во Франции, в Италии, в Греции.

Рузвельт читал те объяснения, которые давал советской позиции в отношении ооновского права вето посол Гарриман: у них есть резонные опасения в отношении других стран. Президент поставил задачу уменьшить эти подозрения. Большая дипломатия началась с встречи Рузвельта со Сталиным, крепко пожавших друг другу руки и улыбавшихся друг другу подобно старым друзьям. Первыми же своими словами Рузвельт задал тон: кто добьется своей цели первым: американцы, войдя в Манилу, или русские, войдя в Берлин? Сталин ответил, что, без сомнения, первой падет Манила: немцы за Одером сражаются отчаянно.

Право вето. Противоречия американцев с русскими и англичанами возникли по поводу права вето на решения Совета Безопасности ООН. Американцы полагали, что право вето не относится к обсуждениям международных вопросов, а только к конкретным наказуемым и прочим мерам. Уже в первый вечер конференции Сталин сказал, что СССР готов участвовать в совместных операциях с США и Британией, но он никогда не позволит малым державам вмешаться в русские дела.

С нашей точки зрения, справедливы слова американского историка Д. Йергина, который обобщил конференцию так: «В общем и целом, русские сделали больше уступок, чем Запад; и когда они представляли свои предложения, они, по существу, просто возвращали предложения, переданные им ранее западными державами». Приведем слова британского историка Овери: «Сталин не обманывал Запад, они обманывали себя сами. Ничто в Сталине не позволяло предположить, что он отойдет от политического оппортунизма и защиты собственных национальных интересов… Его приоритетом была советская безопасность, вот почему Польша так много значила для него».

Китай

В Потсдаме у членов американской делегации возникают новые заботы: если Советская армия войдет в Северный Китай, то покинет ли она его? Особенно активно развивали эту тему военный министр Стимсон и посол в Москве Гарриман. Генри Стимсон поднял этот вопрос перед президентом сразу же после своего прибытия в Потсдам. Целью стало не позволить Советской армии надолго остаться в Маньчжурии, не превратить Северный Китай в свою зону влияния. Министр убеждает президента защищать «наши ясно обозначенные и растущие интересы на востоке»[128]. Стимсон настоял на повторении четырехстороннего соглашения по Корее, которое должно было гарантировать американское присутствие на Корейском полуострове. России не будет позволено занять здесь доминирующий позиции.

Сталин объяснил, что перед военным вхождением на китайскую территорию Советский Союз заключит соглашение с Китайской республикой, значительные шаги по этому пути уже сделаны, Дайрен (Дальний) станет открытым международным портом. Мы ощущаем прежде неслыханную, своего рода навязчивость Трумэна, объясняющего в этом месте Сталину, что такая открытость и есть политика «открытых дверей». В конце данного обсуждения и Трумэн, и госсекретарь Бирнс еще раз подчеркнули, что «главный интерес Соединенных Штатов заключается в свободном порте»[129].

Вечером Черчилль отправился в гости к Сталину. Он взял с собой подарок — коробку сигар. Два политика обедали вдвоем. Переводчик втайне записал их беседу. Черчилль: Россия должна стать морской державой. Он сравнил Россию с гигантом, у которого перехвачены ноздри — узкий выход в Черное и Балтийское моря. Он готовился поддержать Россию в пересмотре Конвенции Монтрё, «выкинув из нее Японию и дав России свободный выход в Средиземное море». Речь может идти также о Кильском канале и о теплых водах Тихого океана. «Это не вид благодарности за содеянное Россией, это наша твердая политика».

Черчилль при этом сказал Сталину: создается впечатление, что «Россия устремилась в западном направлении». Сталин ответил, что у него нет таких намерений. Напротив, он выводит с оккупированных территорий войска. «Два миллиона будут демобилизованы в течение следующих четырех месяцев. Дальнейшая демобилизация зависит лишь от работы железных дорог». Сталин извинился перед Черчиллем за то, что не поблагодарил официально Великобританию за материальную помощь в ходе войны. Это будет сделано. Курс на улучшение отношений с Западом определен тоже на тридцать лет вперед.

Сталин все более проникался значением атомного оружия, но он был исключительно высокого мнения о Германии и Японии — при любых обстоятельствах. «Япония не будет разорена, даже если она подпишет безоговорочную капитуляцию, как Германия. Обе эти нации очень сильны. После Версаля все думали, что Германия не поднимется. 15–20 лет — и она восстановилась Нечто подобное случится и с Японией, даже если ее поставят на колени. Советскому Союзу нужны Курильские острова. «Мы закрыты. У нас нет выхода. Нужно сделать Японию уязвимой со всех сторон: с севера, запада, юга и востока — тогда она будет смирной. Нам нужны Дальний и Порт — Артур на 30 лет. На случай, если Япония восстановит силы, мы могли бы ударить по ней оттуда. Япония поднимется снова, как и Германия»[130].

США на вершине

Новая доминирующая сила Запада должна была подкосить мощь европейского колониализма с его военными анклавами и деловой импотенцией. Новый экономический опекун — Соединенные Штаты — готовились занять позиции прежних европейских опекунов и владельцев. Объектам американской политики было обещано дарование национальной независимости, но только после значительного подготовительного периода. Речь могла идти о десятилетиях.

Соответствовало ли такое видение чаяниям азиатских народов, ожиданиям новой эры, когда самый большой азиатский хищник — Япония — потерпел сокрушительное поражение? Азия была слишком велика, чтобы осуществлять над ней контроль. Значительная часть американских политиков осознала это значительно позже. А пока, восстанавливая довоенный статус кво, американцы стремились на текущем этапе воспользоваться остаточными силами колониализма и остаточного консерватизма для создания стартовой площадки американского вхождения в Азию, где до войны США доминировали только на Филиппинах. Эта стратегия Вашингтона объективно входила в противодействие с мыслями, надеждами и чаяниями азиатских народов, не желавших отдавать американцам своего будущего. Эти народы только что сражались с японскими агрессорами, они были вооружены, воодушевлены и вовсе не хотели попадать в новую опеку.

Главной проблемой Соединенных Штатов было то, что они хотели перехватить своеобразную «пальму первенства» в Азии, не меняя при этом общего порядка вещей, не круша «старого порядка». Это было невозможно. Высвобождение от японского гнета вызывало невероятные по мощи силы, меняющие прежний строй азиатских государств. Особенно это сказывалось в Китае. Старый колониальный порядок получал смертельный удар. Подъем левых (и часто антизападных) сил был очевиден в Китае, Корее, Индокитае, на Филиппинах, в голландской Ист — Индии. Только сама Япония, жестко взятая в оккупационный оборот генералом Макартуром, не колебалась в левом направлении, остальные страны региона встали на грань социального взрыва. С целью предотвратить этот взрыв президент Трумэн 14 августа 1945 г. издал «Общий приказ № 1». Это был очень значимый документ, порожденный в недрах военного министерства США и рассчитанный на получение американцами контрольных позиций во всем регионе.

Смысл этого приказа был в том, что японские войска должны были в строгом порядке сдаваться именно американцам во главе с генералом Макартуром, а не всевозможным силам сопротивления. Этот приказ должен был помочь Вашингтону овладеть всей огромной сферой японского колониального влияния. Трумэн и окружающие его военные хотели вырвать территории, сдаваемые китайцам (особенно китайским коммунистам) и русским, под контроль нового претендента на безусловное могущество в Азии. Многое в этой ситуации зависело от Советской России, которой и в этом случае американцы не уделяли даже вежливого внимания. Степень выполнения «Общего приказа № 1» должна была показать степень готовности русских занять подчиненное положение в новой, америкоцентричной системе. Особенно в Корее, в Северном Китае, там, где сильны были левые силы.

Разведка — ОСС — занялась прогнозированием. Среди проблем будущего на первое месте ставилась Япония, за нею следовал Китай. Юго — Восточная Азия стояла на пятом месте «как источник сырья и потенциальный рынок для американских товаров и инвестиций». Американцев не беспокоили Ахмед Сукарно и Мохаммед Хатта (ОСС оценило их как «первостепенных лидеров–коллаборационистов»). Японцам в будущей Индонезии американцы приказали оставаться на контрольных позициях до присылки американских войск. Несклонность Сукарно к связям левого толка привлекла к нему американцев.

Американцы и их союзники

Британские геополитики боялись, что русские воспользуются обнаружившейся очевидной слабостью Британской империи и самого Объединенного королевства и постараются перехватить заморские позиции своего традиционного соперника.

Так или иначе, но советская делегация все более ощущала свое одиночество и изолированность. Враждебность англичан не была новостью. Еще в Потсдаме Молотов жаловался Джозефу Дэвису, что британский Форин Оффис убежден в том, что «Советский Союз посягает на их империю. Ничто, что Советский Союз может сделать или сказать, не может убедить их в том, что русские не желают больше того, что они имеют, за исключением безопасности»[131]. Что, англичане забыли о «процентном» соглашении 1944 г.? Или русские не соблюли своего обещания отстоять от греческих дел? Русские очень хорошо помнили заявление президента Трумэна на второй день начала работы Потсдамской конференции: «Мы не позволим вмешательства какого–либо неамериканского государства в дела наций Северной, Центральной и Южной Америки». Это канон. Но тут же Соединенные Штаты объявили острова Тихого океана необходимыми для их безопасности и взяли на себя исключительные права по контролю над Японией. Пока союзные министры иностранных дел заседали в Лондоне, президент Трумэн объявил о контроле генерала Макартура над Японией. Сам Бирнс осудил этот жест, «потому что Сталин думает, что мы действуем в Японии точно так же, как он действует в Восточной Европе»[132].

СССР без скандала и сопротивления отдал Италию Соединенным Штатам и Британии. Почему же США и Британия столь недружественны по отношению к России в Румынии и Болгарии? Русские осознавали мощь ядерного оружия. На банкете в Лондоне Молотов сказал: «Конечно, мы должны с великим вниманием слушать то, что говорит мистер Бирнс, потому что Соединенные Штаты являются единственным народом, производящим атомные бомбы». Но уважение не означает сервильность.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ ПОЗИЦИЯ СИЛЫ

Глобальная экспансия

Запад обрел безусловного лидера — США. Американская глобальная экспансия середины XX в. стала опираться на две существенные, приобретенные в ходе войны основы. Первая, европейская: оккупация значительной части Германии — империалистического соперника, который бросал вызов Америке и в Первую, и во Вторую мировые войны. Вторая основа — азиатская. Это разгром и оккупация территории тихоокеанского противника — Японии. 10 августа 1945 г. государственный секретарь Дж. Бирнс заявил членам кабинета, что в Японии не будут повторены ошибки, допущенные при создании оккупационного режима в Германии. Г. Трумэн писал: «Мы хотели, чтобы Япония контролировалась американским командующим… Я был полон решимости не повторить — в случае с оккупацией Японии — нашего немецкого опыта. Я не хотел совместного контроля или раздельных зон»[133].

По мнению американского руководства, Советский Союз должен был признать право США на мировой контроль, на определение тех внешних и внутренних условий, в которых он должен развиваться. Если же Советский Союз не признавал этого права за США, то, по логике трумэновского окружения, он автоматически становился врагом Америки. НАТО, блоки и базы вокруг СССР — это было уже производным.

Для подрыва изнутри антигитлеровской коалиции было необходимо создать ситуацию, при которой один из трех главных участников этой коалиции — США — предъявил другому — Советскому Союзу — абсолютно неприемлемые условия. В данном случае это и произошло — быстрое расширение сферы американского влияния смело барьеры осторожности и осмотрительности. Выступая на словах за равенство всех наций в новом послевоенном мире, Соединенные Штаты на самом деле боролись за утверждение собственного главенствующего положения на мировой арене. Нет никаких, ни прямых, ни косвенных, доказательств того, что советское руководство в те годы стремилось к конфликту с США.

Президент отвечал, что «даже самые энергичные контрмеры американцев не могут принести стопроцентный успех. Но можно рассчитывать, что СССР при определении нового положения дел в Восточной Европе уступит не менее чем на 85 процентов».

Для характеристики внешней политики США после 1945 г. как нельзя лучше подходят слова Г. Киссинджера, который писал (исследуя, правда, иную политическую ситуацию): «Как только держава достигнет всех своих целей, она будет стремиться к достижению абсолютной безопасности… Но, поскольку абсолютная безопасность для одной державы означает абсолютное отсутствие безопасности для всех других, она… может быть достигнута лишь посредством завоевания»[134]. По этому пути и устремились Соединенные Штаты.

Национальное богатство США (стоимость всего, чем владеют американцы, — строения, оборудование, дома, товары, земля) увеличилось с 0,5 трлн долл, в 1942 г. до 12,5 трлн долл, в 1982 г.[135]. Валовой национальный продукт США увеличился с 211,9 млрд долл, в 1945 г. до 14 трлн долл, в 2008 г.

В стране был создан устойчивый общественный консенсус по поводу американского лидерства в мире и готовности платить за это лидерство. Одна часть истеблишмента говорила об охране «факела свободы», о защите ценностей западной цивилизации (Дж. Кеннеди, Дж. Ф. Даллес, Д. Ачесон, Р. Рейган, Дж. Буш–младший). Для не склонных к высокопарной риторике деятелей движущими мотивами внешней политики США были «осуществление мировой ответственности», исполнение выпавшей на долю США «миссии управления миром» (Г. Трумэн, Д. Эйзенхауэр, Л. Джонсон, У. Клинтон). Лидеры, заявлявшие о своей приверженности «политическому реализму», считали основной идеей американской политики создание некоего «мирового порядка», «стабильности», упорядоченной эволюции (Р Никсон, Г. Киссинджер, Дж. Картер).

При этом США — лидер, у него есть союзники, ни один из которых не равен им. Это — первый ряд государств. У США есть союзники, которые полностью зависят от них. Это — сателлиты, находящиеся во втором ряду. Есть державы, которые не имеют формальных связей с США, но жаждут американской помощи, займов, инвестиций. Это — третий ряд. Таким образом, налицо иерархия.

Территориальный контроль

По мере расширения зоны американского влияния в мире увеличивалась значимость аппарата федеральной власти, готового теперь к решению не только американских проблем. Государственная машина США за годы Второй мировой войны превратилась в гиганта. Расходы по федеральному бюджету увеличились с 9 млрд долл, в 1940 г. до 98 млрд долл, в 1945 г.

В ходе Второй мировой войны Соединенные Штаты приобрели датскую Вест — Индию — ставшую американскими Вирджинскими островами. Во Второй мировой войне американской территорией стали острова тихоокеанской Микронезии и многие другие тихоокеанские острова. Вашингтон выступил с инициативой создания мировой организации — Организации Объединенных Наций. Соглашения, подписанные в Ялте в феврале 1945 г., фактически дали Советскому Союзу контроль над третьей частью мира, а Соединенным Штатам — над остальными двумя третями. Этот статус кво подвергался серьезному испытанию за неполные полсотни лет лишь трижды: берлинская блокада 1948–1949 гг.; Корейская война 1950–1953 гг.; Карибский кризис 1962 г.

Политолог Арнольд Вольферс указал, что «наиболее чувствительными к угрозам нациями являются те, которые в недавнем прошлом перенесли нападение или, пройдя долгий период сравнительной безопасности, внезапно нашли себя уязвимыми»[136]. Вольферс говорил об Америке после Второй мировой войны. Не повторять ошибки 1919 г., не уходить из внешнего мира, из Восточного полушария, откуда пришли две мировые войны, — этот лозунг имел свои привлекательные для американского капитала черты и пользовался известной популярностью в деловых и политических кругах страны. Но он предполагал не просто присутствие в нескольких критически важных районах, но и контроль над происходящими в них процессами. Взять на себя ответственность за порядок в этих районах означало как минимум следующее: собственные американские представления о порядке в мире возводились в абсолют; проблемы данных регионов рассматривались с меркой их соответствия американским интересам.

После победы над военными противниками в Европе и Азии следовало обеспечить контроль над территорией поверженных врагов, предвоенных конкурентов, достичь доминирования в лагере «западных демократий», противопоставить друг другу СССР и Китай. Новый президент воспринял эти цели и привнес свои методы в их достижение. Его восприятие мира зиждилось на том, что у всех международных кризисов есть вполне определенный источник — СССР, неуправляемая и непредсказуемая страна. Второй «кит» внешнеполитического кредо Г. Трумэна — абсолютная уверенность в том, что все мировые и региональные процессы имеют прямое отношение к Америке и могут получить из ее рук справедливое решение. Находясь на перекрестке двух дорог: либо продолжение союза пяти стран — главных участников антигитлеровской коалиции, — при котором США пришлось бы считаться с мнением и интересами своих партнеров, либо безусловное главенство как минимум над тремя из них (Великобританией, Францией, Китаем), Г. Трумэн без долгих колебаний избрал второй путь, обещавший ему эффективное руководство западным миром и дававший надежду на то, что силовое преобладание Запада склонит к подчинению обескровленный войной Восток.

Необходимо отметить, что в это же время на политическую арену выдвигается плеяда профессиональных военных. Никогда — ни до, ни после — в США не было такой тесно сплоченной когорты высших военных и военно–морских чинов, решивших всерьез взять опеку над внешней политикой страны. Это были «пятизвездные» генералы (высшее звание в американских вооруженных силах, введенное во время Второй мировой войны) Дж. Маршалл, Д. Эйзенхауэр, О. Брэдли, Д. Макартур, Г. Арнольд, адмиралы флота У. Леги, Э. Кинг, Ч. Нимиц. Один из них впоследствии стал президентом США, другой — госсекретарем, а Д. Макартур фактически был губернатором Японии. Это были люди с необычайными амбициями, немалыми способностями, с уверенностью в том, что пришел «век Америки». Слава военных героев помогала им.

Колоссальный бросок из Западного полушария в Восточное в результате двух войн потребовал формирования новой плеяды глобально мыслящих проводников новой политики, и они появились в лице трех президентов — Франклина Рузвельта, Гарри Трумэна и Дуайта Эйзенхауэра и их помощников Дж. Маршалла, Д. Ачесона, Дж. Кеннана. Ни в один период американской истории — за исключением времени отцов–основателей республики — американская политическая арена не формировала столь глубоких характеров, такой утонченности, такого знания европейской цивилизации. Опыт этих людей, прошедших две мировые войны, Великую депрессию, колоссальные социальные сдвиги первой половины XX в., позволил им подняться над обстоятельствами, сформировать характер, способность обобщать разномастные явления, увидеть дальние горизонты.

В 1945 г. идея необходимости для США взять в свои руки управление значительной частью мира охватила государственный аппарат, деловые круги, лоббистов Вашингтона, верхушку реформистских профсоюзов, академическую элиту, прессу. Идея Америки, «вознесшей факел над погруженным во мрак миром», была привлекательна для многих. Президента–демократа поддерживали влиятельные республиканцы, такие, как братья Даллесы и У. Макклой, влиятельный на Капитолийском холме сенатор А. Ванденберг, представлявший элиту северо–восточного истеблишмента Г. Стимсон, лидеры республиканской партии во главе с Т. Дьюи.

В государственном департаменте Джозефа Грю сменяет в качестве заместителя государственного секретаря Дин Ачесон, менее антисоветски настроенный, но уже полагавший, что войны, видимо, не избежать. Гарриман, как бы отшатнувшийся от призрака войны, говорит следующее: «Мы должны признать факт проживания на той же планете, что и русские, нравится нам это или нет; мы должны найти способ ладить»[137]. Некий мирный просвет виден и во взглядах Джона Фостера Даллеса: «Для обеспечения единства необходимым бывает идти на компромисс в достижении идеалов. С другой стороны, достижение идеалов бывает иногда возможно только за счет раздела мира на зоны влияния. Выбор между двумя альтернативами нелегок. Но я не думаю, что мы идем к этой альтернативе, поскольку мы еще не дали нашим принципам наиболее благоприятного шанса для достижения успеха». Даллес отказывался соглашаться с тезисом, что раздел мира на зоны влияния неизбежен. Нота надежды слышна в его выступлении перед Советом по внешней политике в конце октября 1945 г.: «Россия испытывает подлинный страх, подозревая Соединенные Штаты в планах окружения России. Если мы сможем убедить русских в том, что у нас нет планов такого окружения, они могут пойти на заключение мира на общих условиях»[138]. Даллес выдвинул три причины разочарования русских в ходе лондонской сессии Совета министров иностранных дел. 1. У русских появились «подозрения в отношении Запада» в свете не только прежней истории, но и совсем недавних событий. Некоторые из их нынешних подозрений оправданы, если иметь в виду, скажем, доклад Отдела стратегических служб, в котором описывается деятельность лондонско–польского радиоцентра, базирующегося в американской зоне оккупации Германии и работающего на Польшу. 2. Русские — упорные переговорщики, и в Сан — Франциско они получили впечатление, что американцев можно «додавить». 3. Советские лидеры не только «желают тесных отношений с Западом», но и стремятся к сближению с Западом, чтобы не раздражить свой собственный народ[139].

Но в настроении главного лица — президента Трумэна — уже чувствуется ожесточение. После Лондонской сессии он пишет Бирнсу: «Делайте все, что считаете необходимым для продолжения диалога, но, в конечном счете, если чувствуете свою правоту, пошлите их к черту». В октябре 1945 г. Трумэн многократно обращается к оценке военного арсенала Америки. 5 марта 1945 г. при обсуждении планов сокращения американских вооруженных сил на два миллиона он говорит Гарольду Смиту: «Не слишком ли быстро мы демобилизуемся?» 8 октября президент Трумэн развил тему американского превосходства в научном знании, инженерном ноу–хау и «ресурсы совместно с индустриальной основой». Последний секрет, сказал Трумэн, является главным. Чтобы догнать последний фактор, «чтобы поймать нас на этом, должны проделать всю нашу работу так же, как это сделали мы». И президент полагал, что это едва ли возможно.

На следующий день к Трумэну приехал один из его старых миссурийских друзей с вопросом: «Означает ли сказанное гонку вооружений в будущем?» И президент ответил: «Да». Мировое правительство будет создано еще, может быть, через тысячу лет, а пока оно «в настоящее время всего лишь одна из многочисленных теорий». Земляк вспоминает: «Было впечатление, что президент решил для себя что–то важное и теперь был в высшей степени полон решимости относительно правоты принятого им решения».

Еще более важное заявление президент Трумэн сделал 27 октября в День Военно–морского флота, когда Трумэн точно знал, что его услышат в Москве. «Соединенные Штаты не признают на Балканах правительств, навязанных извне иностранной державой». Разделение мира на зоны влияния — ложный принцип. Что касается атомной бомбы, то она будет «священным образом» доверена Америке на неисчисляемое время. Стало окончательно ясно, что интернационализация атомного оружия невозможна.

Чтобы как–то смягчить выпад против Советской России, президент Трумэн сказал, что две возникающие супердержавы страдают из–за языкового барьера и что «Россия плохо представлена в нашей стране». Он сказал Стеттиниусу, что «практически неизбежно иметь противоречия с СССР, но не следует воспринимать их слишком серьезно… Проблемы можно разрешить, хватило бы времени… У русских огромные проблемы внутри их страны. Это частично объясняет происходящее». По мнению Трумэна, Сталин «оказывает смягчающее влияние» внутри Кремля. «Было бы подлинной катастрофой, если бы Сталин умер в текущее время»[140].

В центре разворачивающегося дипломатического тайфуна стоял государственный секретарь Джеймс Бирнс. На внутри–американской арене на него оказывали давление самые разнообразные силы. «Рижская аксиома» получала преобладание внутри государственного департамента. Оттуда исходило требование перестать «умиротворять» русских. Возглавивший Ближневосточный отдел госдепа Ллойд Гендерсон в особом меморандуме требовал перейти к политике, «не исключающей риск», в противном случае, мол, линия Вашингтона в мире будет попросту слабой. Эл бридж Дерброу вспоминает 8 декабря 1945 г., что его жизнь «становится одним сплошным АДОМ… Советы проникают в Маньчжурию, Корею, Иран, равно как в восточную и юго–восточную Европу и другие районы советских махинаций… Мы все же пытаемся приготовиться к хорошей схватке»[141].

Но имели влияние еще и умеренные силы. Автор речей Бирнса и его доверенное лицо — Бен Коэн, деятель «Нового курса», призывал к терпимости, полагая, что не в интересах США начинать дипломатическую паузу. Две сверхдержавы еще поддерживали контакты, беседовали между собой, прилагали усилия по смягчению противоречий. Из этих усилий может возникнуть и общий язык[142]. Бывший посол в Москве Дэвис проводил во встречах с Бирнсон свою обычную линию: русских следует понять. Бирнс ответил, что «Молотов непереносим». Если он расскажет, что ему говорил Молотов, ситуация в американо–советских отношениях ухудшится значительно.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ ХОЛОДНЫЙ МИР

Итак, в 1945 г. Запад возглавили Соединенные Штаты Америки — единственная западная страна, для которой Первая и Вторая мировые войны не были самоубийством, а напротив — средством постоянного мирового возвышения. Между. 1945‑м и 2005 г. лежит шестидесятилетний период последнего безусловного доминирования Запада на планете Земля.

«Мы должны осознать, — убеждал президент Г. Трумэн американский конгресс, — что мир необходимо строить на силе». Выступая на церемонии спуска на воду нового авианосца «Франклин Д. Рузвельт» 27 октября 1945 г., президент заявил, что, несмотря на текущую демобилизацию, США сохранят свою мощь на морях, на земле и в воздухе. Готово было и объяснение политики милитаризации. «Мы получили горький урок того, что слабость республики (США) провоцирует людей злой воли потрясать самые основания цивилизации во всем мире»[143]. Президент имел в виду уроки предвоенного изоляционизма США.

Консулы империи и местные правители

Без таланта плеяды администраторов и политиков подъем Соединенных Штатов не был бы таким стремительным и повсеместным. Трудно не согласиться с оценкой американского исследователя Дж. Курта: «В этом первом поколении над центром Американской империи возвышалась группа исключительных по качествам деятелей, которые определили структуру этой империи, направление приложения ее энергии. Среди них выделялся Джеймс Форрестол, всегда гордившийся перебитым на боксерском ринге носом в незаконченном Принстонском университете. Неизвестно, когда он стал интересоваться коммунизмом, но уже в августе 1944 г. он спрашивал де Голля о коммунизме. Он размышлял в письме Гарриману: «Существует едва ли не всеобщее представление о том, что в мире будущего Англия, Россия и мы будем в одной упряжке; чтобы это реализовать, необходимо слишком большое терпение». Форрестол неукротимо проводил идею первенства США в мировом сообществе. Любые самостоятельные действия других стран он воспринимал как препятствие социальному прогрессу и почти как личное оскорбление (отсюда то переутомление, которое довело его до самоубийства. В Госдепартаменте выдвинулись Джордж Маршалл, Дин Ачесон и Джордж Кеннан, руководитель американской администрации в Германии Макклой, фактический диктатор Японии Дуглас Макартур, в ЦРУ — Ален Гувер.

Одновременно выдающаяся группа талантливых людей выдвинулась в главных регионах этой империи, эта группа адаптировала и прилагала американскую имперскую политику к местным реальностям своих наций». В последнем случае речь идет о Конраде Аденауэре в Германии, Сигеру Йосида в Японии, Альциде де Гаспери в Италии, Уинстоне Черчилле в Британии, Шарле де Голле во Франции. «С приходом холодной войны, — пишет Курт, — американская мощь и присутствие распространились по всему свободному миру (особенно очевидно в Западной Европе, Северо — Восточной Азии, в Латинской Америке) — да и по всему миру. Но еще больше мощь и присутствие Америки распространились после окончания холодной войны»[144].

Созданные в 1944 г. Международный валютный фонд (МВФ) и Международные банк реконструкции и развития (МБРР) закрепили уникальное положение доллара в мире, усилили зависимость ориентирующихся на мировой капиталистический рынок стран от США, превратившихся в гаранта этого рынка. Валюты этих стран теперь непосредственно были связаны с долларом, стабильность их зависела от стабильности американского доллара. МВФ, МБРР и доллар давали ключи для воздействия на дружественные Соединенным Штатам и подчиненные им страны. Существовали, однако, государства, не затронутые экономическим «притяжением» Вашингтона. Прежде всего, разумеется, это относилось к Советскому Союзу, в значительной мере это также относилось к удаленным от мирового капиталистического рынка странам.

5 января 1946 г. Г. Трумэн подготовил послание госсекретарю Дж. Бирнсу. Оно не было отправлено, но свидетельствует о взглядах президента на самую важную внешнеполитическую проблему, препятствующую абсолютному господству США в мире, — характер взаимоотношений с СССР. «У меня нет сомнений в том, что Россия намеревается вторгнуться в Турцию и захватить черноморские проливы, ведущие в Средиземное море… Если России не противопоставить железный кулак и язык сильных выражений, мы будем на пороге еще одной войны…»[145].

Парадокс: правительство США, заполняя огромный «политический вакуум», образовавшийся после поражения Германии, Японии, Италии (и резкого ослабления Англии и Франции), приписывало «стремление к экспансии» ни более ни менее как своему недавнему союзнику — СССР, хотя в это время американские, а не советские войска находились в Париже, Лондоне, Токио, Вене, Калькутте, Франкфурте–на–Май не, Гавре, Сеуле, Иокогаме и на Гуаме. Стремление к созданию мировой зоны влияния сопровождалось ростом яростного антисоветизма. Таким образом, эти два направления американской внешней политики были отныне взаимосвязаны, фактически дополняли друг друга. Для создания проамериканского порядка в мире, для его поддержания Соединенным Штатам был необходим предлог, оправдывавший их действия в этом направлении. Он был найден в надуманной «коммунистической агрессии».

30 января 1946 г. президент Г. Трумэн направил запрос конгрессу о предоставлении Англии займа в 3750 млн долл. От Лондона потребовали открытия рынков ослабленной английской империи для американских компаний. Система имперских преференций Лондона канула в Лету. Заместитель госсекретаря У. Клейтон с удовлетворением писал: «Мы внесли в переговоры о займе англичанам все необходимые условия»[146].

О займе Советскому Союзу не было сказано ни слова. А всего лишь год назад, в те дни, когда западные союзники, не оправившиеся еще от шока, вызванного германским наступлением в Арденнах, посол США в СССР А. Гарриман обещал предоставить Советскому Союзу на послевоенное восстановление 6 млрд долл. В Вашингтоне министр финансов Г. Моргентау называл другую цифру — 10 млрд долл. Но уже в 1945 г. государственный департамент потребовал прекратить рассмотрение вопроса о помощи СССР до тех пор, пока советская политика «не будет полностью соответствовать нашей официальной международной экономической политике»[147]. Говоря об экономических средствах воздействия (обещание займа и др.), Г. Трумэн подчеркивал, что «все козыри находятся в наших руках, и русские вынуждены будут прийти к нам»[148]. 23 января 1946 г. И. В. Сталин задал послу Гарриману вопрос об американском займе. Посол США ответил, что возникшие в отношениях двух стран трения осложняют этот вопрос[149].

Попытки анализа

В феврале 1946 г. США осваивались на горных вершинах мира. Но президент Трумэн выразил «резкое недовольство умиротворением Советского Союза: Соединенные Штаты «должны без промедления занять более жесткую позицию».

Президент полагался на нового американского посла в Москве генерала Смита. «У него правильное направление мысли», — сказал Трумэн[150].

Запад в последний раз в своей истории собрал в единый кулак практически все силовые центры мира. Вместо коалиции военных времен на горизонте оформлялась возглавляемая Западом группировка, которую не восприняла покорно лишь Россия. В связи с этим западные лидеры впервые призвали к росту военных сил, чтобы «встретить угрозу с Востока». И противостояние более не ограничивалось Восточной Европой; весной 1946 г. в центр противоречий встал Иран.

Возникает острая нужда в осмыслении и прояснении для всей американской элиты характера и смысла внешней политики СССР. Министр военно–морского флота Форрестол жалуется, что при всех усилиях, не может найти адекватного объяснения. Вначале он мобилизует профессора Эдварда Уиллета для «решения загадки России». Вопрос: «Мы имеем дело просто с национальной единицей или мы имеем дело с национальной единицей плюс философия, доходящая до высот религии?»[151] Виллет пришел к выводу, что советские лидеры привержены глобальной пролетарской революции, входе которой «столкновение между Советской Россией и США кажется неизбежным»[152]. Форрестол был настолько удовлетворен выводами профессора, что разослал копии его доклада президенту и членам кабинета, ведущим политическим деятелям и даже папе римскому. Издателю Генри Люсу Форрестол писал: «Я понимаю, что подобные доклады легко высмеять, но среди громкого смеха давайте вспомним, что мы смеялись и над Гитлером»[153].

В это же время раздавал свои меморандумы специалист по СССР Чарльз Болен; они были более умеренными. Он видел задачу в том, чтобы «интегрировать политику диктатуры, исключительно направленной на удовлетворение интересов советского государства, с интересами международного сотрудничества». Но Болен категорически выступал за переговоры, особенно узкие — трехсторонние». Объединенный комитет разведки при Объединенном комитете начальников штабов в феврале 1946 г. пришел к сходным выводам. Цель русских — безопасность, а не мировая революция. Указанная постановка вопроса привела к тому, что объектом изучения стала русская национальная психология. И на этом военная разведка споткнулась: «Точного определения и рационального объяснения не может быть дано — по меньшей мере нерусскими»[154].

С ревностью неофитов американские аналитики начали изучать то, что в русской национальной стилистике мало походит на западный аналог — советские выборы, вернее, предвыборную кампанию января–февраля 1946 г. в Верховный Совет СССР. Страшная война оставила отвратительные следы. Члены политбюро говорили о восстановлении, 1946 г. был назван «Годом цемента». Обращаясь к внешней арене, Молотов и Маленков заверяли, что Советский Союз невозможно запугать. Россия «стала важным фактором международной жизни». Союзники и Россия нуждаются в длительном периоде мира и гарантированной стабильности. Самая важная речь была произнесена, естественно, Сталиным 9 февраля 1946 г. в Большом театре. Он восславил антигитлеровскую коалицию, давшую общую победу. Главная задача страны на грядущие годы — реконструкция. В речи Сталина была выражена озабоченность развитием международной обстановки. Не полагаясь более на помощь из–за границы, СССР принял пятилетний план восстановления, при осуществлении которого приходилось рассчитывать лишь на собственные силы. Представители Запада, неспособные увидеть, сколь невелики русские возможности, интерпретировали речь Сталина как идеологию возврата к изоляционизму. Хуже: как знак приверженности ремилитаризации. Судья Верховного Суда США Уильям Дуглас сказал министру военно–морского флота, что «это объявление третьей мировой войны»[155].

Трезвомыслящие американцы верно поняли разочарование советского руководства, его опасения. «Я сказал У. Буллиту (бывшему послу США в СССР. — А. У.), — писал в дневнике 12 февраля 1946 г. министр торговли Г. Уоллес, — что речь Сталина отражает очевидность для него того, что наши военные готовы к войне с Россией, что они создают базы на всем пути от Гренландии, Исландии, северной Канады и Аляски до Окинавы… Я сказал, Сталин явно знает, что означают эти базы… Мы бросаем им вызов, и эта речь говорит о том, что они принимают этот вызов»[156].

Речь Сталина (строго говоря, заурядный советский документ эпохи) породила череду дискуссий в государственном департаменте. Директор Европейского отдела Фримэн Мэтьюз предсказал, что эта речь будет «Библией для коммунистов по всему миру». Лучше знавший Сталина Гарриман пытался объяснить, что речь предназначена для внутреннего потребления. «Русские устали. Они принесли невероятные жертвы во время войны. Сейчас их просят с энтузиазмом принять очередной пятилетний план, а он означает очень тяжелую работу. Он означает станкостроение и оборудование для страны, в которой минимум потребительских товаров. Этих людей просят с энтузиазмом принять огромные жертвы ради своей страны»[157]. Русские на протяжении многих столетий подозрительно относятся к иностранцам. И не без основания.

Вдохновители американской внешней политики, находясь на вершине западного могущества, искали необходимое идейное основание для пересмотра форм американо–советских отношений. И оно было найдено. Именно в эти дни в Вашингтон начинают поступать получившие широкую известность телеграммы от американского поверенного в Москве Дж. Кеннана.

Весь в зимних хворях, он засел за учебник «для тех, кто имеет дело с русскими»: «Не затевай высокопарный обмен взглядами с русскими, если инициатива хотя бы на 50 процентов не исходит от их стороны. Не колеблясь используй «орудие главного калибра» даже во второстепенных вопросах. Не бойся неприятностей и публичного выяснения противоречий». Получив запрос из госдепартамента, Кеннан в вышеприведенном духе написал то, что явилось самой длинной (и наиболее важной) телеграммой в истории госдепартамента.

Кеннан писал о «традиционном и инстинктивном чувстве уязвимости, существующем у русских»[158]. Советские военные усилия он оценивал как оборонительные. Но в прогнозировании этих оборонительных усилий Кеннан проявлял немалые вольности. Он, в частности, допускал возможность таких действий со стороны СССР, как захват ряда пунктов в Иране и Турции, попытки овладеть каким–либо портом в Персидском заливе или даже базой в Гибралтаре (!). Показ СССР в качестве «неумолимой враждебной силы», с которой можно разговаривать лишь языком силы, способствовал неверным выводам Вашингтона.

Два пункта геополитического видения Джорджа Кеннана выявили (убедительно для окружающих) телеграммы Кеннана, когда он размышлял, находясь в архитектурно вычурном здании американского посольства на Манежной площади — напротив Кремля.

Первое. Геополитический мир не равнозначен; есть зоны первостепенной важности и менее важные. Джордж Кеннан пришел в конце 1945 г. к выводу, что двумя самыми важными странами для Соединенных Штатов в XX в. были Германия и Япония. Именно останавливая их движение к мировому господству, Америка участвовала в двух мировых войнах. Соединенные Штаты использовали твердое основание — массовый страх перед Германией в Европе и перед Японией в Азии. «Германия и Япония, — писал Дж. Кеннан, — являют собой две главные фигуры на шахматной доске мировой политики»[159]. Ни при каких обстоятельствах нельзя допустить попадания в руки русских трех регионов Земли: Соединенного Королевства, долины Рейна и Японских островов[160].

Второе. Кеннан убедительно для пребывающего в недоумении Вашингтона объяснил внешнюю политику России. Основной смысл (в этом отношении) знаменитой «длинной телеграммы» 1946 г. Дж. Кеннана можно выразить его одной фразой: «Мы имеем дело с политической силой, фанатически приверженной идее, что не может быть найдено постоянного способа сосуществования с Соединенными Штатами; желательно и необходимо содействовать подрыву стабильности американского общества, уничтожению традиционного образа жизни американского общества, ослаблению внешнего влияния Америки — для того, чтобы обеспечить безопасность советской власти»[161]. (Сейчас историки склоняются к мысли, что это было некоторое преувеличение.) И добавил: «Мировой коммунизм — это злокачественный паразит, который живет только на больной ткани»[162].

Кеннан не считал, что в Кремле есть некий план завоевания всей Европы и мира. Он считал Сталина и его окружение своего рода оппортунистами, использующими благоприятное стечение обстоятельств. Россия распространяет свою мощь там, где ей нет сопротивления — «как вода течет, подчиняясь законам гравитации». Ей можно поставить препятствие — и не обязательно военное.

Т. н. «длинная телеграмма» Кеннана дала лидеру Запада обоснование глобального распространения влияния.

(В своих мемуарах, вышедших в свет в 1968 г. Кеннан прямо говорит, что был неправильно понят, что он никогда не призывал к строительству сети военных союзов вокруг Советского Союза. Понадобилось несколько десятков лет, чтобы многие американские политологи наконец пришли к выводу, что Советская Россия в послевоенные годы была намеренно представлена ими экспансионистской державой и что доказательства этого экспансионизма были надуманны.)

Своей «длинной телеграммой» Кеннан фактически «похоронил Ялту» как способ международного сотрудничества. Реакция Вашингтона была исключительно быстрой и действенной. Не речь Сталина, а «длинная телеграмма» Кеннана стала Библией своего времени, по крайней мере Библией творцов американской внешней политики. Бирнс назвал ее «превосходным анализом». Мэтьюз охарактеризовал ее как «великолепную». Военно–морской атташе США в Москве Стивенс: «Я не могу преувеличить ее значение для нас». Военно–морской министр Форрестол не расставался с этим документом. Он сделал сотни его копий и раздавал всем желающим[163].

Для правящего класса США было важно то, что Кеннан дал «рациональное» объяснение поспешному созданию американской зоны влияния. После «длинной телеграммы» Кеннана проводники экспансионистской политики получили желанное моральное и интеллектуальное оправдание своей деятельности на годы и десятилетия вперед. Повторим: в это время американские, а не советские войска находились в Париже, Лондоне, Токио, Вене, Калькутте, Франкфурте–на–Майне, Гавре, Сеуле, Иокогаме и на Гуаме.

Популярный журнал «Тайм» поместил на всю страницу статью, являвшуюся, по существу, пересказом «длинной телеграммы», и снабдил ее выразительной картой под заглавием «Коммунистическая эпидемия». Иран, Турция и Маньчжурия, поданные в выразительном розовом цвете, были названы «зараженными». Открытыми «заражению» подавались Саудовская Аравия, Египет, Афганистан и Индия. Текст не имел кеннановской элегантности: «Россия жаждет влияния. Россия желает безопасности. Россия хочет престижа. Россия рассматривает мир как возможность и поступает в этом отношении эффективнее, чем цари, лучше, чем большевики десятилетием–двумя ранее… Придавая идеологический характер болезни, Россия чувствует себя в безопасности, только одев халат врача»[164]. «Сдерживание», термин из этой телеграммы, надолго стало популярнейшим символом в американской внешней политике. Чтобы «сдержать» СССР, Соединенные Штаты буквально окружили советскую территорию базами и военными плацдармами, позади которых оставался зависимый от США мир.

Изоляционизм в лице таких талантливых своих сторонников, как сенатор Роберт Тафт, отступал. Вильсонизм нового разлива побеждал в массе американского населения — они верили теперь в ООН, направляемую Соединенными Штатами. Значительная часть республиканцев склонна была поддержать самоутверждающегося Трумэна. Сенатор Смит писал Тафту: «Президент и Бирнс обязаны расколоть несколько твердых орехов и, как мне кажется, жизненно важно для них иметь широкую национальную поддержку»[165].

Голоса умеренных звучали все глуше. Скажем, сенатор Тоби осудил «попытки мобилизовать общественное мнение против Советского Союза… Я считаю такие попытки опасными и непродуманными… Главные национальные интересы наших двух стран не противоречат друг другу. У нас были противоречия, у нас будут новые противоречия, но они никогда не будут важнее наших общих целей»[166]. Золотые слова.

Советник Люшиуса Клея — главы американской оккупационной администрации в Германии — Роберт Мэрфи выступил против концепции Кеннана. Ведь американцы продуктивно сотрудничают с русскими в самом важном, критическом месте, в Германии. Его руководитель из госдепа Фримен Мэтьюз постарался поставить Мэрфи на место: «У вас искаженная общая картина». Нетрудно представить, что было бы, если бы Советский Союз решил в эти годы сдерживать США, их очевидную экспансию. Несомненно, что Америка восприняла бы это как эквивалент начальной стадии третьей мировой войны.

Запад — Левиафан на мировой арене

Государственная машина США за годы Второй мировой войны превратилась в гиганта. Расходы по федеральному бюджету увеличились с 9 млрд долл, в 1940 г. до 98 млрд долл, в 1945 г. Американскую правящую элиту тревожил вопрос о демобилизации армии. Президент Трумэн принял решение ввести в стране всеобщее военное обучение. Все лица мужского пола в возрасте от 18 до 20 лет призывались на годичное военное обучение. В истории США не было прецедентов подобного рода. Имперская политика с ее идеологией, пафосом экспансии и обещаниями «мира по–американски» способствовала массовой милитаризации.

Предусматривалось в качестве основы военной мощи США содержать вооруженные силы, состоящие из трех компонентов: 1) регулярная армия, военно–морские силы, морская пехота; 2) усиленная национальная гвардия и так называемые организованные силы резерва; 3) общие силы резерва, состоящие из лиц, получивших годичное военное образование. Выступая на церемонии спуска на воду авианосца «Франклин Д. Рузвельт» 27 октября 1945 г., президент заявил, что США сохранят свою мощь на морях, на земле и в воздухе. Готово было и объяснение политики милитаризации. «Мы получили горький урок того, что слабость республики (США) провоцирует людей злой воли потрясать самые основания цивилизации во всем мире»[167]. Президент имел в виду уроки предвоенного изоляционизма США.

Отметим, что первый набор целей для атомной бомбардировки Советского Союза был подготовлен Объединенным разведывательным штабом при Объединенном комитете начальников штабов 3 ноября 1945 г. Хороши союзники, готовые применить атомное оружие в год победы против того, кто сберег им миллионы жизней.

Чтобы централизовать управление всеми вооруженными силами страны, президент Г. Трумэн в специальном послании конгрессу 19 декабря 1945 г. создал министерство национальной обороны, которое объединило бы под своим командованием наземные, военно–морские и военно–воздушные силы США[168]. К концу 1945 г. новые нужды потребовали реорганизации военных, разведывательных и планирующих органов. Были выдвинуты проекты создания совета национальной безопасности и главной разведывательной организации глобального охвата — Центрального разведывательного управления (ЦРУ).

Что же касается СССР, то в начале 1946 г. были проложены дороги к Челябинску‑40, а позднее началось рытье котлована. Не менее 70 тыс. заключенных работали в несколько смен.

Иран

В начале 1946 г. Генеральная Ассамблея ООН начала рассматривать вопрос о выводе советских войск из поделенного Москвой и Лондоном в 1941 г. на зоны влияния Ирана. Иран был готов к решению великих держав, и не он диктовал условия. Иранский премьер Кавам провел три недели в Москве в феврале и марте 1946 г., и казалось, что обстановка нормализуется. СССР пообещал вывести войска и выразил готовность к совместным нефтяным разработкам. Иран соглашался на некоторую долю автономии для иранского Азербайджана. В Тегеран Москва обещала послать самого вежливого из своих дипломатов. Кавам был особенно доволен разрешением нефтяных противоречий. Но Бирнс приказал ему даже не упоминать о нефтяных сделках при слушаниях в Совете Безопасности ООН[169].

И все же в воздухе запахло порохом. Американский консул в Северном Иране ездил с инспекциями: как готовится уход советских войск. В здании госдепартамента была приготовлена большая карта Северного Ирана, и стрелы показывали движение советских войск. Трумэн открыто говорил, что не потерпит «советизированного Ирана».

5 марта 1946 г. государственный департамент послал министерству иностранных дел СССР ноту, предупреждающую, что «Соединенные Штаты не могут оставаться индифферентными к положению в Иране». США угрожали силой по поводу событий в этом регионе, отстоявшем от США на расстоянии, почти равном половине экватора. (Можно вообразить эффект, который имела бы советская нота, пытающаяся регулировать отношения США с Мексикой!) Согласны большинство американских историков: СССР был настроен искать компромиссное решение. Даже генеральный секретарь ООН Трюгве Ли советовал американцам предоставить инициативу советско–иранским переговорам и не вмешивать ООН в решаемое дело. Советский представитель в ООН Громыко заявил, что СССР выведет войска к 10 апреля. Американцы оказывали невиданное давление на Тегеран, требуя от того жесткости в отношении СССР. Бирнс лично приехал в Нью — Йорк и далеко не дипломатичным языком требовал ухода русских из Ирана. (Интересно, как американцы восприняли бы советское требование покинуть, скажем, Гуантанамо?) Находясь под невиданным психологическим давлением, Громыко покинул Совет Безопасности. Первый в череде случай.

В апреле 1946 г. советские войска покинули иранскую территорию. (Говоря объективно, это был результат советско–иранской договоренности, а не давления США.) Но американская дипломатия уже закусила удила. Эта акция Советского Союза стала подаваться как «уступка американской твердости, которой ничто в мире не могло противостоять»[170]. 4 апреля 1946 г. американский посол Уолтер Беделл Смит навестил Кремль. Сталин долго говорил об Иране. У него было лишь одно пожелание: правительство в Тегеране не должно быть настроено против Советского Союза. Он критически оценил жесткую позицию Америки. «Если бы этого попросили Соединенные Штаты, Советский Союз всегда пошел бы навстречу». Он заверил посла Смита, что СССР не собирается покидать ООН. Сталин назвал речь о «железном занавесе» недружественным жестом. Россия никогда не позволила бы такой жест в отношении США. Смит спросил: полагает ли Сталин, что США и Британия находятся в сговоре? «Да», — ответил Сталин.

Начинающуюся в Париже Мирную конференцию американцы использовали для консолидации Запада.

Военный аспект

В эти месяцы президент США или его доверенные лица могли достаточно легко облететь весь мир — воздушная техника уже позволяла. И везде их встретили бы американские проконсулы. Эта планета становилась обжитым местом для американских военных. Американский проконсул в Германии Маклой уже осенью 1945 г. сказал: «Мир смотрит на Соединенные Штаты как на единственную державу, способную обеспечить безопасность всего мира»[171].

Между 1940‑м и 1945 годами численность персонала одних только военно–морских сил США выросла со 161 тысячи чел. до 3,4 млн чел. За это время США произвели стали больше, чем весь остальной мир[172]. Послевоенная система отвергла мир, охраняемый армиями великих держав. Суверенитет остался единоличным, и коллективные усилия не возобладали. Запад продлил многовековую систему своего господства.

Трумэн в послании конгрессу «О положении страны» отметил, что продлит акт о выборочной службе в армии, срок которого истекал 16 мая 1946 г. За месяц до этого Г. Трумэн «предупредил Америку»: «Либо мы должны будем задержать наших людей в далеких странах, …либо мы повернемся спиной к врагу как раз перед тем, как будет обеспечена окончательная победа»[173]. А в июле 1946 г. Соединенные Штаты взорвали две атомные бомбы на атолле Бикини — над водой и под поверхностью океана.

Кого же считал американский президент врагами Запада, когда американская элита начала строить «мир по–американски», совершенствование которого продолжалось (испытания на атолле Бикини были произведены в июле 1946 г.). Под давлением президента и военных конгресс продлил акт о выборочной службе в армии до 31 марта 1947 г. Речь шла о сохранении сухопутных армейских частей. К тому же Соединенные Штаты в тот «роковой» период усилили военно–морской флот (авианосец класса «Мидуэй» был спущен на воду в 1945 г.) и военно–воздушные силы. Надо всей этой пирамидой военной мощи Запада возвышалось ядерное оружие.

Непримиримые

Нарождающийся маккартизм сделал невозможной даже обычную практику буржуазных парламентских дискуссий. Америка ринулась на роль лидера всевластного Запада. Осенью 1946 г. представители Уолл–стрита, банкиры и адвокаты Форрестол, Патерсон, Ловетт, Макклой разработали новую, более централизованную систему управления вооруженными силами США. Был учрежден пост министра обороны, стоявшего над военным, военно–морским и только что созданным министерством ВВС. Для помощи президенту в осуществлении глобальных имперских функций был создан Совет национальной безопасности.

На выборах 1946 г. победила республиканская партия, оказавшая Г. Трумэну энергичную поддержку в ориентации на глобальное возвышение. Особенно влиятельной была роль председателя сенатской комиссии по иностранным делам А. Ванденберга, ведущего специалиста по внешнеполитическим вопросам республиканской партии, который стал одним из наиболее видных идеологов укрепления господства западного мира.

В конце 1946 г. восходит звезда заместителя госсекретаря Д. Ачесона, бывшего юриста одной из крупнейших юридических фирм Нью — Йорка, скрытного, замкнутого человека. Он значительно отличался от президента происхождением, воспитанием, образованием, пройдя все обязательные для традиционной элиты северо–востока ступени: школа Гротон, Йельский университет, Гарвардская школа права, учеба у знаменитых американских юристов Ф. Франкфуртера и Л. Брендайса. В то время когда государственные секретари Бирнс (1945–1947 гг.) и Маршалл (1947–1949 гг.) были заняты встречами министров иностранных дел четырех великих держав, он фактически овладел контролем над госдепартаментом. Тесный контакте президентом укреплял позиции Д. Ачесона, ставшего идейным вождем имперских кругов США с того момента, когда он провозгласил на заседании Ассоциации гарвардских клубов Бостона в августе 1946 г., что моральная, экономическая и военная мощь Соединенных Штатов фундаментально важна для мира, что восстановление прочих государств должно происходить «по линии, существенно близкой нашей собственной системе»[174].

В 1946 г. Г. Трумэн ввел в правительство сторонников господства США на Западе — Дж. Стилмена, К. Клиффорда, Дж. Элси, Ч. Мэрфи. Хозяин Белого дома стремился предотвратить оппозицию своему курсу. Вашингтоном овладели весьма безликие люди, девизом которых была лишь оперативная эффективность. Что касается философского обрамления курса, то события говорили сами за себя: впервые в своей и мировой истории Соединенные Штаты в условиях резкого ослабления своих конкурентов осуществляли почти полную гегемонию в капиталистическом мире и надеялись определять ход мировой истории на долгие годы вперед.

Правда о соотношении сил

В мае 1945 г. Советская армия достигла пика своей численной мощи — 11 365 000 человек в униформе. Демобилизация началась сразу же после окончания войны — 23 июня, и демобилизация осуществлялась быстро. К началу 1948 г. в вооруженных силах СССР служили 2 874 000 человек. Учитывая то обстоятельство, что немалая часть вооруженных сил СССР служила в зонах оккупации, осуществляли полицейские функции, эта цифра не видится огромной и чрезмерной.

В вооруженных силах Соединенных Штатов в 1947 г. служило сопоставимое число военнослужащих — 1 070 000 в сухопутных силах, 558 000 — во флоте, 108 000 — в военно–морской пехоте. При этом у США были атомное оружие и поразительная по мощи бомбардировочная авиация. Соединенные Штаты при этом могли рассчитывать на союзников. Скажем, в британских вооруженных силах служило более миллиона человек. Разве у Советского Союза не было оснований для беспокойства?

Что касается американской стороны, то, как выражается Д. Йергин, «американцы сверхперепугали себя. Они верили, что им придется отвечать на удар всей советской мощи»[175]. При этом фактом является то, что Советский Союз не обладал подавляющим военным превосходством в Европе в эти первые послевоенные годы. Западные державы имели 375 тысяч солдат оккупационных войск в Германии и Австрии в 1947–1948 гг., в то время как другие страны в Западной Европе (исключая Британию) насчитывали около 400 тысяч[176]. В 1948 г. разведка США считала, что Советский Союз мог иметь 700–800 тысяч солдат для внезапного нападения на Западную Европу. Нет никакого сомнения в том, что это не обеспечивало советским вооруженным силам желаемого соотношения сил для осуществления крупномасштабных наступательных операций[177]. Если примером может служить Берлинская операция, то в ее ходе Советская армия имела превосходство 5,5:1.

Между тем напряжение, лишавшее американцев сбалансированных оценок, росло как снежный ком. К бдительности призвал журналист Хэнсон Болдуин в статье, напечатанной в органе вооруженных сил США — журнале «Вооруженные силы»: печальная история о пастухе, который кричал «Волк!», когда волка не было, подчеркивает ситуацию, сложившуюся к лету 1947 г. Слишком много военных и их гражданских представителей преуменьшали военную силу Соединенных Штатов… И все же мы и теперь потенциально самая могучая держава на Земле, мы имеем огромные элементы военного превосходства, но у нас есть и заметные слабости»[178]. Подобные публикации готовили почву к резкому росту военного бюджета США. И это тогда, когда США владели атомной монополией.

Советская сторона сумела воспользоваться наличием на советской территории четырех американских бомбардировщиков (впервые произведенных в США в 1944 г.). Это были весьма совершенные машины, и они помогли СССР создать Туполеву, Ильюшину и Мясищеву для подготовки проекта четырехмоторного бомбардировщика с дальностью полета 3000 км. Одновременно, используя частично германские моторы, создавались истребители Як‑15 и МиГ‑9.

В январе 1947 г. Центральная разведывательная группа привела примеры восьми случаев, когда Советский Союз предпочел пойти на уступки — сократил оккупационные силы в Восточной Германии, ослабил напор за право вето в Совете Безопасности ООН, пошел на подготовку мирных договоров с Австрией и Германией.

Не переставая трудились за ограждением труженики Челябинска‑40. В апреле 1947 г. здесь были получены два образца плутония.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ АМЕРИКА НА ВЕРШИНЕ ЗАПАДА

Доктрина Трумэна

В середине февраля 1947 г. специалисты госдепартамента описали восемь потенциальных кризисов. Собрав эти данные, Дин Ачесон обратился к государственному секретарю Джорджу Маршаллу в конце февраля 1947 г.: «Левый тоталитарный режим придет к власти в Греции», если Соединенные Штаты не вмешаются всей своей мощью[179].

Могущество США в послевоенные годы возросло не только благодаря необычайному броску, осуществленному экономикой страны, но и ввиду того, что остальной капиталистический мир переживал тяжелый экономический спад. Наиболее весомый потенциальный конкурент в капиталистическом мире — Великобритания, центр некогда величайшей империи, находилась в состоянии упадка. Из орбиты ее имперских прерогатив выходили Индия, Бирма, Египет, Палестина, из–под политического влияния — Греция и Турция. На форпосты прежнего английского присутствия заступали Соединенные Штаты. Наиболее драматическим образом это начало проявляться в Восточном Средиземноморье.

21 февраля 1947 г. английский посол в Вашингтоне лорд Инверчепел передал Дину Ачесону две британские памятные записки. Их смысл сводился к следующему: ресурсы Англии не позволяют ей оказывать помощь Греции и Турции после марта 1947 г.[180]. Гарри Трумэн и Джордж Маршалл оценили ситуацию следующим образом: «Мы должны принять наиболее важное за период после окончания Второй мировой войны решение»[181]. Было решено «предпринять незамедлительные шаги по предоставлению всей возможной помощи Греции и, в меньших масштабах, Турции»[182]. В Америке формировалась элита, готовая взять на себя активную политику во главе Запада в глобальных масштабах.

Речь шла не о судьбе двух средиземноморских государств, а об изменении американской политики на западноевропейском направлении. США уже закрепились в Западной Европе, проникли во многие колониальные владения европейских держав Задача–минимум к 1947–1948 гг.: западноевропейский регион сделать зависимым от США, колониальные империи европейских стран превратить в поле деятельности американских монополий, в ряде из них расширить американское военное присутствие. Запад получил колоссального по мощи лидера, которого у него не была со времен полуторастолетнего лидерства Британской империи.

США открыто намеревались упрочить структуру своего мирового преобладания. Предстояло укрепить экономику западноевропейских стран и при их помощи установить желаемый порядок в мировых делах. Закрепление позиций в западноевропейских странах помогло бы США контролировать Средиземноморье, Ближний Восток и Африку. Опираясь на оккупированную Японию и Южную Корею, США надеялись контролировать развитие Китая при посредничестве гоминдана, то есть выступать «арбитром» Азии. «Договор Рио–де–Жанейро» о межамериканской обороне логически продолжал «доктрину Монро», обеспечивая американское доминирование в Латинской Америке. Оставалось лишь изолировать Советский Союз, окружить его сетью баз, воздействовать на него, добиваясь либо его зависимости, либо «ухода во внутренние пространства» — своеобразного оттеснения СССР от главных мировых процессов и его изоляция.

На встрече с ведущими представителями конгресса в Белом доме 27 февраля 1947 г. госсекретарь Маршалл нарисовал устрашающую картину того, как СССР при помощи греческих партизан овладеет средиземноморским форпостом, что сразу поставит Турцию в положение страны, «окруженной со всех сторон». По словам госсекретаря, «доминирование Советского Союза таким же образом распространится на весь Ближний Восток до границ Индии. Влияние России на Венгрию, Австрию, Италию и Францию невозможно преувеличить. Мы стоим перед кризисом, который может распространить советское доминирование на Европу, Ближний Восток и Азию»[183]. Ачесон заявил, что со времен борьбы Рима и Карфагена мир не знал такой поляризации сил. «Если СССР преуспеет в своих замыслах, то в его руках будут две трети мировой суши и три четверти мирового населения»[184]. Напомним, что речь шла о стране, делавшей чрезвычайные усилия, чтобы обеспечить выживание своего народа в условиях голода 1946–1947 гг., создать приемлемые жизненные условия своему населению, восстановить пораженное войной народное хозяйство, залечить раны.

Сенатор А. Ванденберг посоветовал обратиться к стране и конгрессу с чрезвычайным заявлением, чтобы, по его словам, «вывести прижимистый конгресс из апатии»[185]. Представляя собой госдепартамент, Джон Хикерсон потребовал «наэлектризовать американский народ». Президент Трумэн принял предложение.

Главная идея имевшей особое значение речи Трумэна — показать, что существует задача глобального «сдерживания коммунизма» и США готовы взять на себя соответствующие обязательства. Приготовленный текст был показан Дж. Кеннану: авторы хотели, чтобы речь президента несла тот же пропагандистский заряд, что и печально знаменитые телеграммы Дж. Кеннана. Текст напугал его: шла речь о масштабном обязательстве Соединенных Штатов помогать «всем свободным народам» в глобальном масштабе. Глобальный интервенционизм США объявлялся официальной американской политикой. Дж. Кеннан, предвидя неисчислимые проблемы в будущем, выступил против глобализации греческой и турецкой ситуации.

Последний предохранительный клапан попытался открыть Дж. Элси, главный автор президентских речей. Он писал: «За последнее время со стороны СССР не было открытых действий, которые служили бы соответствующим предлогом для речи в стиле «карты на стол»[186]. Но лидер Запада уже избрал предлог. 12 марта 1947 г. президент обратился к объединенной сессии конгресса с «доктриной Трумэна» — манифестом американского империализма. Глава американского правительства оговаривал перед законодателями право вмешиваться в любые процессы, происходящие в мире, если это вмешательство целесообразно с точки зрения правительства США. Оправдывалась военная помощь тем политическим силам внутри любой страны мира, взгляды и политика которых импонировали Вашингтону. Выступление послужило обоснованием массовой военной помощи проамериканским режимам. Ныне, говорил президент, появилась страна, стремящаяся навязать миру свой образ жизни, что вынуждает США создать условия, при которых «мы и другие страны были бы способны обеспечить образ жизни, свободный от принуждения»[187]. По существу же речь шла о навязывании другим американского видения мира, то есть «мира по–американски».

«Доктрина Трумэна» провозглашала, что «политикой Соединенных Штатов будет поддержка народов, сопротивляющихся попыткам подчинения вооруженным меньшинствам или внешнему давлению»[188]. Этот постулат стал основой американской политики на грядущие десятилетия. Широковещательное провозглашение новых задач нужно было американскому правительству, помимо прочего, для того, чтобы получить поддержку общественного мнения и конгресса: сохранение глобальной зоны влияния, создание новых структур, мобилизация военных сил и резкое увеличение экономической помощи (становившейся в то время важнейшим рычагом внешнеполитического воздействия) требовали новых бюджетных расходов.

Даже в написанной в апологетическом по отношению к президенту духе биографии Г. Трумэна говорится, что «доктрина Трумэна» означала, по существу, «декларацию войны против любого влияния России за пределами границ, установленных в 1945 г.». И далее: «В тексте доктрины был описан кризис, которого не было в природе, в ней описаны злые люди в Кремле, готовые нанести удар по слабой Америке… позднее американцам удалось убедиться, что… слова Трумэна — преувеличение»[189].

Отметим: к моменту провозглашения «доктрины Трумэна» США были единственной страной в мире, владевшей ядерным оружием, они не имели конкурентов на морях — у США был самый большой военно–морской флот и несомненно наиболее мощные военно–воздушные силы. Флот и ВВС пользовались базами, расположенными во всех районах земного шара. Алармизм, содержащийся в «доктрине Трумэна», был рассчитан на расширение и без того огромного для мирного времени военного строительства. Речь шла о помощи проамериканским режимам в сумме сотен миллионов, чуть позже масштаб был увеличен, потребовались миллиарды долларов. На установление контроля над Грецией и Турцией Г. Трумэн запросил 400 млн долл.

В 1947 г. США находились в зените своего материального превосходства над партнерами в капиталистическом мире (те были еще далеки до достижения даже предвоенного уровня и просто «мерзли той зимой от холода»). В Китае Чан Кайши еще удерживал контроль над большей частью страны. Советский Союз был занят восстановлением народного хозяйства. Еще не все из восточноевропейских стран стали «народными демократиями». В 1947 г. Соединенные Штаты экспортировали в Европу в семь раз больше, чем импортировали из нее. У европейских стран не было средств оплачивать закупки в США.

Греция и Турция уже попали в орбиту американского влияния, что в значительной степени относилось и к шахскому Ирану. США владели монополией на ядерное оружие. Они производили половину мировой промышленной продукции, обладали половиной мировых богатств (при 6 % мирового населения). Говоря о необходимости восстановить баланс в Европе и в Азии, Джордж Маршалл имел в виду закрепление благоприятного для США положения на максимально долгий период. Это была программа расширения и укрепления влияния США в мире. Начиналось упорядочение американского имперского господства.

«План Маршалла»

Идеологическое обоснование американских притязаний на мировой контроль было старо как мир. Следовало найти антагониста и представить его виновником мировой напряженности, а собственный диктат представить как вынужденный или как благожелательное покровительство. Выступая 12 июня 1948 г. перед 55 тыс. слушателей на университетском стадионе в Беркли, Г. Трумэн заявил: «Великие проблемы мира иногда изображают как спор исключительно между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Это не так… Мы не ведем «холодную войну». Противоречия существуют не между Советским Союзом и Соединенными Штатами. Противоречия существуют между Советским Союзом и остальным миром»[190]. Заявление по существу лживое, учитывая, что СССР не имел экономических, политических и военных интересов в «остальном мире». США, напротив, уже повсюду создавали опорные пункты своего влияния, й госсекретарь Маршалл предложил оказать им экономическую помощь («план Маршалла»).

Шестнадцать стран Европы приняли американскую помощь. Первым пожеланием правительства Трумэна было видеть их более тесно сплоченными между собой — это облегчало задачу прямого и косвенного контроля над ними. Страны западноевропейского региона образовали Комитет европейского экономического сотрудничества. В него вошли Англия, Франция, Италия, Голландия, Бельгия, Люксембург, Дания, Греция, Португалия, Норвегия, Австрия, Ирландия, Исландия, Турция, Швеция и Швейцария. Именно в эти дни Европу разделил, используя лексику У. Черчилля, «железный занавес», и опущен он был американской дипломатией. Ибо «план Маршала» предрешал судьбу Германии.

ЦРУ

Летом 1947 г. было создано Центральное разведывательное управление (ЦРУ), в функции которого входило проведение тайных операций на самом широком уровне. В годы войны против держав «оси» действовало относительно небольшое Управление стратегических служб (УСС). В мирное время разведывательные функции традиционно осуществлялись дипломатическими представителями США. Новый этап, этап резкого расширения внешнеполитической деятельности США как авангарда Запада, потребовал поставить разведку на гораздо более масштабную основу.

Задачу ЦРУ американские законодатели определили как помощь Совету национальной безопасности в деле сбора зарубежной информации и ее оценки. Но уже в этом первоначальном определении функций ЦРУ были весьма зловещие оговорки. «Осуществлять функции и обязанности, связанные с разведывательными данными, затрагивающими национальную безопасность, защищать источники разведывательных данных и методы их получения»[191]. Период развертывания тайной заграничной деятельности ЦРУ пришелся на 1949–1952 годы. Расходы на тайные операции возросли с 4,7 до 82 млн долл, в год. За это время численность служащих увеличилась с 302 до 2812 человек в Соединенных Штатах и до 3142 агентов за пределами страны[192]. Запад опутывал мир системой осведомителей.

Список лишь тех из закулисных действий ЦРУ, которые, были названы в 1976 г. официальной комиссией сената США по расследованию его деятельности, свидетельствует о глобальном характере активности главной американской тайной службы. В первое послевоенное десятилетие это была борьба с повстанцами Хукбалахап на Филиппинах; поддержка чанкайшистских войск, нашедших убежище в Бирме; свержение премьер–министра Ирана Мосаддыка; свержение президента Гватемалы Арбенса. А впереди были гораздо более громкие дела, о которых рядовой американец узнает значительно позже — после расследований специальной сенатской комиссии: участие в покушениях на жизнь Лумумбы и Ф. Кастро, содержание 30-тысячной армии в Лаосе, свержение правительства Альенде в Чили и многое другое.

Как оценивают «план Маршалла» современные американские историки? По их мнению, он «служил национальным интересам Соединенных Штатов… Европа (Западная. — А. У.) стала зависимой от американской помощи, менее способной сделать свой собственный выбор. Часть американских фондов была использована для продления западноевропейского доминирования над колониальными владениями. Программа была осуществлена, минуя механизм ООН и созданной в рамках ООН Экономической комиссии для Европы, где ее осуществление дало бы менее антагонизирующий эффект. «План Маршалла» образовал глубокую пропасть между соперниками. Он породил ограничения на торговлю между Востоком и Западом»[193]. В конечном итоге экономическая помощь уступала место военной, и уже к 1952 г. на 80 % помощь США Западной Европе носила военный характер.

Военное строительство

Создавая самый большой в мировой истории Североатлантический союз, Соединенные Штаты формировали зону угрозы на самом стратегически важном для безопасности СССР направлении. Стратегическое военно–воздушное командование США находилось в самой середине процесса массового строительства бомбардировщиков. В феврале 1949 г. бомбардировщик нового типа совершил полет вокруг Земли.

Американский атомный арсенал увеличился до 298 бомб к июню 1950 г., до 438 бомб к 1951 г.; до 832 — к 1952 г., до 1161 — к 1953 г.[194]. К декабрю 1948 г. численность самолетов, способных нести атомные бомбы, возросла до 60, а к июню 1950 г. — до 250. К концу 1953 г. их численность достигла 1000 единиц[195].

15 июля 1948 г. Совет национальной безопасности принял решение о посылке двух групп бомбардировщиков Б-29 — 60 самолетов (самолеты этого класса бомбили Хиросиму и Нагасаки) для размещения в Англии. Министр обороны США Дж. Форрестол в своих дневниках пишет о трех целях, которые преследовала отправка американских самолетов Б-29 в Англию. Во–первых, американской общественности хотели показать, «насколько серьезно правительство оценивает текущий ход событий». Во–вторых, эта операция должна была «приучить англичан» к присутствию на их земле американских военно–воздушных сил. Третья цель — приучить и всю Западную Европу к американскому военно–воздушному присутствию[196].

Советские газеты не писали о бомбардировщиках Б-29, но это не значит, что в Кремле и генштабе не думали о них. Советское посольство летом 1948 г. выразило официальный протест по поводу опубликованной в журнале «Ньюсуик» статьи начальника штаба командования стратегической авиации США, который открыто писал о планах атомного удара по советским городам[197].

Итак, первым из непосредственных последствий создания НАТО было размещение в Европе американских бомбардировщиков — носителей атомных бомб. Вторым — перевооружение Западной Германии. В кратчайший срок, за шесть недель сентября — октября 1949 г., отдел операций и планирования американской армии разработал программу перевооружения Западной Германии, а объединенный комитет начальников штабов одобрил ее. Закрепление США в Западной Европе с 1947‑го (провозглашение «доктрины Трумэна») до 1952 г. (завершение «плана Маршалла» и создание интегрированной военной системы НАТО) — первостепенное по значимости мероприятие в «холодной войне». Военная зависимость от США навязывалась Западной Европе как гарантия от несуществующей «угрозы с Востока».

Каким был советский ответ? На острове Городомля в Калининской области советские и немецкие ученые в 1946 г. изучали «Фау‑1» и «Фау‑2». В апреле 1947 г. Сталин потребовал создать ракету, способную достичь Соединенные Штаты. «Представляете ли вы стратегическую важность машин такого типа? Они могли бы стать эффективной смирительной рубашкой для этого шумливого лавочника Гарри Трумэна. Проблема создания трансатлантических ракет является крайне важной для нас»[198]. Ракета Р-1 была принята на вооружение Советской армии. Системы наведения новой ракеты Р-2 была значительно точнее, а радиус действия вдвое превосходил Р-1. Примечательно, что Сталин вызвал Королева на совещание совместно с Курчатовым. В Капустином Яре шли новые и новые испытания. Р-3 уже была рассчитана (1947 г.) на дальность 3000 км. Встал вопрос о межконтинентальной баллистической ракете.

На советской стороне шли поиски подходящего авиационного мотора, и после того как Туполев признал мотор Микулина удовлетворительным, был создан бомбардировщик Ту‑16, развивавший скорость до 1000 км/ч и несший атомные бомбы до трех тысяч килограммов на дистанцию 5750 км.

Китай

Победа революции в 1949 г. и выход Китая из–под американского контроля нанесли мощный удар по позициям США в «холодной войне». Реакция правящих кругов Запада на это напоминала реакцию на создание в СССР атомного оружия: кто виноват, кто допустил? Имперская психология в США взошла уже на такие высоты, стала столь всеобъемлющим общенациональным явлением, что на вопрос, почему США не могут осуществлять влияние в Польше и почему они потеряли влияние в Китае, ответ был однозначным: из–за ошибок, некомпетентности, а то и злого умысла тех, кто представляет внешнеполитическое ведомство, из–за скаредности законодателей, недодавших нескольких миллиардов чанкайшистам, из–за «спячки» в Пентагоне. Атмосфера поддержки глобальной экспансии стала в США таковой, что в Вашингтоне не возникал вопрос о том, а могли ли США в принципе контролировать события в той же Польше и Китае, был ли контроль над этими странами возможен для США вообще? До конца 60‑х годов, до вьетнамского фиаско, этот подход — «если постараться, то все возможно» — господствовал в американской столице.

Численность ядерного оружия в Соединенных Штатах увеличилась с 832 единиц в 1952 г. до 1161 единиц в 1953 г., до 1630 — в 1954 г. и до 2280 — в 1955 г.[199]. Основными носителями, начиная с лета 1955 г., стали бомбардировщики Б-52.

Чтобы привести в действие программы глобальной активизации и мирового контроля, американской администрации срочно требовалось обострение международной обстановки — лишь это преодолевало оппозицию внутри страны, заставляло конгресс раскошелиться. Как писал американский исследователь С. Амброуз, «в июне 1950 г. президент Трумэн отчаянно нуждался в кризисе, который позволил бы доказать американскому народу, что он (президент. — А. У.) и Демократическая партия вовсе не «мягки» по отношению к коммунизму, что они готовы к распространению сдерживания на Азию, к укреплению позиции Чан Кайши на Тайване, сохранению американских баз в Японии и, главное, готовы перевооружить Америку и НАТО»[200].

В июне 1950 г. Г. Трумэн приказал 7‑му флоту США занять позиции в проливе, отделяющем Тайвань от материка. Это означало, что Соединенные Штаты при определенном повороте событий готовы принять вооруженное участие в Китае на стороне чанкайшистов. Одновременно президент США официально дал обещание предоставить помощь контрреволюционным силам на Филиппинах и в Индокитае. Оплотом американского влияния на азиатском континенте была Южная Корея, целиком зависимая от Соединенных Штатов. Объединение Кореи было приемлемо для США только в виде перехода Северной Кореи под юрисдикцию южнокорейского режима. На выборах весной 1950 г. сторонники Ли Сын Мана получили 48 из 120 мест в южнокорейском парламенте. Тем не менее США, презрев волю южнокорейцев, полностью поддержали Ли Сын Мана — им нужен был покорный режим.

Какую цель преследовали США в Корее? Трумэн заявил 4 октября 1952 г.: «Мы сражаемся в Корее для того, чтобы нам не пришлось воевать в Уичите, в Чикаго, в Новом Орлеане или в бухте Сан — Франциско»[201]. Так получал грандиозное распространение миф о тотальной «коммунистической угрозе». Фантастичность американских умозаключений не нуждается в комментариях. Это был первый случай, когда глобальное распространение политического влияния и сопутствующих политических обязательств США вызвало необходимость в крупномасштабных военных действиях. США пошли на такой шаг, они показали готовность заплатить высокую цену за беспрецедентное расширение зоны своего влияния. В Корее же на самом деле шла гражданская война за объединение Кореи.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ АДМИНИСТРАЦИЯ Д. ЭЙЗЕНХАУЭРА

Глобальный риск

Период 1953–1960 гг. был временем, когда структурно оформленное господство США на Западе достигло глобальной стадии. США наращивали военный потенциал и укрепляли уже имеющиеся структуры — НАТО, американо–японский договор. Лишь опираясь на внутреннее согласие, американское руководство могло планировать те или иные международные комбинации, обеспечивающие укрепление мощи Америки. В рассматриваемый период еще только зарождалась (Уильям Уильямс, 1961) ревизионистская историческая литература, которая обретет убедительность и влияние через 10 лет, способствуя порождению сомнений в верности курса конфронтации с СССР.

Генерал Д. Эйзенхауэр баллотировался на пост президента США, опасаясь, что этот пост займет «изоляционист» — сенатор Тафт. «Айк» некогда был одним из столпов «великой коалиции», а затем стал главнокомандующим войсками НАТО в Европе (с февраля 1951 г.). Он надеялся заменить подорванную западноевропейскую мощь американской на периферии, на огромных территориях западноевропейских колоний, вступивших в борьбу за независимость, ставшей частью «холодной войны»[202]. Главой государственного департамента был назначен кумир правых республиканцев — Джон Фостер Даллес, обещавший изменить течение «холодной войны» в пользу США. Эйзенхауэру и Даллесу претила «любая мысль о возвращении в пределы наших границ, это безусловно повело бы к катастрофе для США» (из письма Эйзенхауэра Даллесу 20 июня 1952 г.)[203].

Во время предвыборной кампании 1952 г. Д. Эйзенхауэр обещал миллионам американцев восточноевропейского происхождения распространить принципы западной демократии на территорию Восточной Европы, было обещано «освобождение порабощенных народов». В инаугурационной речи Эйзенхауэр сказал 20 января 1953 г.: «Воспринимая защиту свободы в качестве единого и неделимого понятия, мы с одинаковым вниманием и уважением относимся ко всем континентам и народам». Новоизбранный президент спешил сообщить всему миру, что не оставит никого своим вниманием — он обещал не останавливаться на достигнутых результатах и продолжать проникновение во все новые области «политического вакуума». Элите было определенно и твердо сказано, что всякие идеи о сокращении обязательств, об определении ограниченной зоны влияния, о возвращении к концепции «крепость Америка» являются химерой и диаметрально противоположны курсу, которым намеревался идти первый президент–республиканец после 20 лет пребывания на этом посту демократов.

На государственного секретаря Джона Фостера Даллеса глубокое впечатление произвела мысль известного английского историка А. Тойнби о том, что без наличия внешней угрозы цивилизации клонятся к упадку и умирают. Во время первого же телевизионного выступления государственный секретарь показал карту, на которой от Восточной Европы на западе до Камчатки на востоке и Вьетнама на юге очертил территорию «открытых врагов Америки». Пик «холодной войны»: «Соединенные Штаты не могут быть пассивным созерцателем того, как варвары захватывают и бесчестят колыбель нашей христианской цивилизации».

При этом Даллес признавал: «При проведении наших программ через конгресс мы должны демонстрировать очевидность международной коммунистической угрозы. Страх делает задачу дипломатов легче». Эйзенхауэр опасался, что основная масса американского населения посчитает неправомочными расходы, которые несете собой «холодная война». При любом удобном случае президент Эйзенхауэр доказывал, что назад пути нет, что от доминирования, от лидерства не отказываются, что история не простит, если американцы упустят свой шанс на лидерство в «хаотическом» мире.

Летом 1953 г. была проведена серия встреч стратегов и идеологов республиканцев в «соляриуме» Белого дома. Специально созданные группы специалистов разработали четыре варианта политики США в отношении СССР и внешнего мира в целом. Первая группа, которую возглавил Дж. Кеннан, моделировала продолжение стратегии «сдерживания» примерно в том варианте, в котором его осуществляла администрация Г. Трумэна, то есть создание военных блоков, применение силы в кризисных ситуациях уже на ранней стадии, отказ от диалога с нарочито обозначенными противниками. Вторая группа предлагала такой вариант «сдерживания», при котором Соединенные Штаты не оставляли «белых пятен», туманных неясностей и самым четким образом проводили границу своего влияния в мире с одновременным уведомлением всех, кого это интересует, что нарушение этих границ будет наказано вплоть до применения ядерного оружия.

Третья группа прорабатывала вариант «освобождения», то есть расширения пределов американского влияния за счет подрыва, ослабления и свержения правительств в Восточной Европе и Азии. Здесь речь шла о выборе и сочетании средств психологической войны, экономических санкций, политических инициатив и прямых подрывных действий с целью вернуть вышедшие из–под влияния страны. Четвертая альтернатива, получившая минимальное внимание, предлагала переговоры с СССР, поиски путей договоренности, возможности компромисса. Группе, которая разрабатывала этот вариант, указали на то, что время в данном случае работает против Америки.

США могли рассчитывать, указывал Дж. Ф. Даллес, на гарантированное преобладание над СССР в стратегической сфере лишь на протяжении ближайших двух лет. Избранная в результате сравнения проектов и предложений линия поведения США в мире получила название «Нью лук» («Новый взгляд»). Она представляла собой своеобразный гибрид первых трех вариантов.

Администрация Эйзенхауэра определила наиболее значимые глобальные интересы США: сохранение лидирующего экономического положения США (1) и обеспечение экономических интересов американской промышленности во всем огромном внешнем мире (2). «Новый взгляд» отражал стремление сочетать два элемента: сохранение мирового контроля и проведение «более здравой» бюджетной политики. То есть мировая империя при меньших расходах. На эйзенхауэровскую концепцию «холодной войны» воздействовали, с одной стороны, традиционная политическая философия республиканской партии, а с другой — корейская война. Философия республиканизма учила, что нужно, прежде всего, поддерживать порядок дома (что понималось как отход от расточительности, от неоправданно раздутых бюджетных расходов демократов). Корейская война учила, что наземные сражения в Азии отличаются от прежнего, преимущественно европейского, опыта США. В частности, роль выигрыша пространства и значение коммуникаций здесь резко отличались от хрестоматийных представлений американских военных, воспитанных на опыте двух мировых войн.

При Эйзенхауэре бюджет министерства обороны был немыслимо огромным для Америки мирного времени. Он увеличился за восемь лет пребывания республиканцев в Белом доме с 40,2 млрд долл, в 1953/54 фин. году до 47,4 млрд долл, в 1960/61 фин. году. Доля военных расходов в общих доходах федерального правительства также уменьшилась. В то же время американский экспорт увеличился с 15 млрд долл, в 1953 г. до 30 млрд долл, в 1960 г.[204].

К вершине могущества на Западе

Военный моряк Редфорд был поклонником авиации, которую считал главной ударной силой в конфликтах будущего. Став при Эйзенхауэре председателем Объединенного комитета начальников штабов, адмирал внес в стратегическое видение Вашингтона убеждение в том, что относительно недорогим путем — «перемещением расходов с нужд армии на нужды авиации, стратегической и авианосной, более решительной угрозой использования несомого стратегической авиацией ядерного оружия — Соединенные Штаты обеспечат эффективный рычаг воздействия на весь мир». Взгляды Редфорда соответствовали и базовым посылкам республиканизма, и опыту корейской войны. В эти годы в США главным средством доставки ядерного оружия стратегического назначения становятся бомбардировщики межконтинентального радиуса действия — Б-52.

Президент Эйзенхауэр имел в руках немыслимое прежде оружие. Ядерный арсенал США за несколько лет был увеличен многократно, ядерное оружие 50‑х годов было в тысячи раз мощнее атомных бомб второй половины 40‑х годов. К 1955 г. число стратегических бомбардировщиков достигло 1350 единиц[205]. Боевой груз атомных бомб стандартного бомбардировщика стратегической авиации во времена Эйзенхауэра был эквивалентен по разрушительной силе совокупному объему всех боеприпасов, сброшенных союзной авиацией на Германию за Вторую мировую войну[206].

Казалось, что создание межконтинентальных носителей ядерного оружия — стратегических бомбардировщиков — может привести к изменению взгляда на смысл баз, расположенных за тысячи и десятки тысяч километров от США. Однако наряду с созданием огромного воздушного флота стратегической авиации Вашингтон интенсифицировал в 50‑х годах строительство военно–воздушных баз по всему свету. Очевиднее, чем прежде, стало и то, что для Вашингтона вовлечение государств в американскую зону влияния было важно само по себе, а не только как создание плацдарма для воздействия на противника. Привязывание к себе десятков других стран стало методом увеличения сферы влияния, источников сырья, рынка сбыта, места приложения капиталов.

Президент Эйзенхауэр, как стало известно позднее, 8 сентября 1953 г. писал государственному секретарю Даллесу: «В нынешних обстоятельствах мы должны были бы рассмотреть, не является ли нашей обязанностью перед грядущими поколениями начать (подчеркнуто президентом. — А. У.) войну в благоприятный, избранный нами момент»[207]. Согласно секретному стратегическому плану Эйзенхауэра — меморандуму Совета национальной безопасности 162/2, в случае конфликта с СССР или с КНР «Соединенные Штаты будут рассматривать ядерное оружие пригодным к использованию наравне с другими вооружениями»[208]. Не было в истории США периода, когда возможность обращения к атомному оружию обсуждалась бы в столь конкретной плоскости. Администрация Эйзенхауэра демонстративно послала в 1953 г. бомбардировщики — носители атомного оружия — в Корею. В 1954 г. Эйзенхауэр, выступая перед лидерами конгресса, говорил, что разрабатываются планы «нанести по противнику удар всеми средствами, имеющимися в нашем распоряжении»[209]. (Весной 1954 г. американцы предложили французам применить атомную бомбу против вьетнамских войск, окруживших в Дьен — Бьен-Фу французские войска.) Наиболее близко Эйзенхауэр и его окружение подходили к идее использования атомного оружия во время двух кризисов в 1954–1955 гг. и в 1958 г. Согласно логике государственного секретаря Даллеса, в 1958 г. следовало применить атомное оружие ради сохранения за чанкайшистами островов Куэмой и Матцу.

В январе 1954 г. в связи с инцидентами на находящихся в прибрежной полосе КНР двух небольших островах Куэмой и Матцу конгресс предоставил президенту полномочия «использовать вооруженные силы Соединенных Штатов таким образом, каким президент посчитает необходимым»[210]. (409 голосами против 3.) В сенате эта резолюция была принята 85 голосами против 3. Пожалуй, никогда в американской истории конгресс не вручал президенту таких полномочий, которые могли означать военные действия против великой державы — Китая, у которого был договор о взаимопомощи с СССР. Утрата этих островов якобы грозила США потерей влияния во всей западной части тихоокеанского бассейна — в Японии, на Окинаве и Филиппинах, а также якобы повлечет за собой вхождение в зону «чужеродного» влияния Южного Вьетнама, Лаоса, Камбоджи, Таиланда, Бирмы, Малайи и Индонезии[211]. По поводу предлагаемой атомной бомбардировки островов Куэмой и Матцу госсекретарь Даллес сказал: «В случае применения ядерного оружия возникнет сильная массовая неприязнь к США в большей части мира… и даже риск всеобщей войны должен быть принят» (Даллес — Эйзенхауэру 4 сентября 1958 г.)[212]. Президент Эйзенхауэр считал, что применение атомного оружия наилучшим образом разрешит берлинский кризис 1958–1959 гг.[213]. Тем не менее фактом остается, что ни одна предшествующая и ни одна последующая администрации США не выражали публично такой готовности защищать свои позиции, используя столь страшное и разрушительное оружие. В высшей степени секретном документе «Базовые основы политики национальной безопасности», принятом американским руководством в начале 1955 г., говорится: «Пока Советы не уверены в своей способности нейтрализовать воздушные ядерные силы возмездия, имеющиеся у США, мало смысла предполагать, что они начнут всеобщую войну или действия, которые, с их точки зрения, подвергнут опасности политическую власть и безопасность СССР» (СНБ‑5501, 7 января 1955 г.)[214].

С одной стороны, Вашингтон в случае возникновения конфликтной ситуации готов был прибегнуть к крайним мерам — применить ядерное оружие. С другой стороны, он хотел бы пойти на это лишь в последний момент и в самом ограниченном объеме — по возможности используя не самые крупные ядерные боезаряды. Военная политическая верхушка США приняла решение о создании атомного оружия помимо стратегического еще и менее мощного — тактического назначения. Так начался спор теоретиков американского могущества о шкале применимости ядерного оружия[215]. США начали в массовом порядке производить тактическое ядерное оружие.

При президенте Эйзенхауэре США встали на путь своего рода интеллектуальной игры с воображаемым противником, на путь рационализации заведомо иррационального: проецирования своих действий в условиях чисто гипотетических представлений о реакции противоположной стороны. Создание и крупномасштабное развертывание тактического ядерного оружия ознаменовало тот этап эволюции стратегии, когда вера в возможность повсеместного присутствия достаточного числа американских «легионов» от Арктики до тропиков в свете корейского опыта потускнели, и было отдано предпочтение концепции замены воинских контингентов самым изощренным и страшным оружием, мощность которого подбиралась к проецируемым обстоятельствам регионального конфликта. США перешли к массовому производству тактического ядерного оружия как удобной замене крупного военного присутствия и как средства бюджетной экономии. Разделяя взгляды многих представителей правящих кругов, президент Д. Эйзенхауэр склонялся к мысли, что миниатюризация атомного оружия, по меньшей мере, служит целям повышения удельного веса США на Западе — в среде союзников, где основу союзных войск НАТО могло бы составить тактическое ядерное оружие, и тогда не понадобилось бы увеличение контингента американских войск[216].

За восемь лет пребывания Д. Эйзенхауэра у власти возрос темп ядерных изысканий, создания ядерного оружия на стратегическом и тактическом уровне. В октябре 1960 г. президент Эйзенхауэр пришел к мысли, что «мы, к сожалению, прикованы к ядерному оружию — единственной практически осуществимой мерой стало использование его с самого начала, без проведения разграничительной линии между ядерным и обычным оружием»[217].

Блокостроительство периода пика господства Запада

Вторым важнейшим элементом американской «холодной войны» 1953–1960 г. был упор на блокостроительство — организационное оформление западного господства в мире. Вывод, сделанный Д. Эйзенхауэром из корейского опыта, состоял в признании более выгодным не непосредственное вмешательство вооруженных сил США для защиты своих имперских интересов, а действий с помощью союзов. Содержание одного американского солдата в течение года обходилось в 3515 долл., в то время как содержание одного пакистанского солдата стоило 485 долл., одного греческого — 424 долл.[218]. И мело ли смысл держать «дорогие» американские войска там, где их функцию могли осуществлять пакистанцы? Вашингтон стал в значительно большей, чем прежде, мере полагаться на систему союзных связей.

В меморандуме Совета национальной безопасности СНБ‑162/2 открыто говорилось, что Соединенные Штаты должны «оплачивать свои чрезмерные военные расходы с помощью союзников». Соединенные Штаты нуждаются в людских и экономических ресурсах союзников. «Отсутствие союзников, или утрата их, привели бы США к изоляции и изменили бы мировое равновесие до такой степени, что поставили бы под угрозу способность Соединенных Штатов к победе в случае всеобщей войны»[219]. Государственный секретарь Даллес в программной статье в журнале «Форин афферс», поставил военные союзы в списке приоритетов выше стратегических ядерных сил[220].

Уже существовала система военных союзов, привязавших к США сорок одну страну. Это — Договор Рио–де–Жанейро (1947 г.), Североатлантический договор (1949 г.), пакт АНЗЮС (1951 г.), договоры с Японией и Филиппинами. Эйзенхауэр проявлял особый интерес к Азии. Он считал, что для администрации Трумэна был характерен некий «атлантический перегиб». В этом сказалось типично республиканское обвинение в адрес администрации Г. Трумэна в «потере» Китая, в неудачной стратегии в Корее. Как объяснил своим слушателям в Миннеаполисе Эйзенхауэр 10 июня 1953 г., «не существует арены слишком отдаленной, чтобы ее игнорировать, не существует свободной нации слишком скромной, чтобы о ней можно было позабыть»[221]. Это пик западного всемогущества в мире.

Не должно быть упущено ни одной возможности распространить и закрепить американское влияние в мире, из орбиты этого влияния не должна быть выпущена ни одна страна, сколь бы малой она ни была. Основной упор дипломатии Эйзенхауэра — Даллеса делался на Азию. К сентябрю 1954 г. удалось сформировать региональный блок СЕАТО — Организацию Юго — Восточного договора в составе Англии, Франции, Австралии, Новой Зеландии, Пакистана, Таиланда и Филиппин. Сенат США проголосовал за вступление США в эту организацию большинством голосов — 82 против 1. Предполагалось, что СЕАТО станет «охранителем» Юго — Восточной Азии. США стали членом военного союза СЕАТО, а также подписали двусторонние договоры с Южной Кореей (1953 г.), Тайванем (1955 г.) и Ираном (1959 г.). «Холодная война» охватила огромные новые районы. Сам факт создания мощного европейско–азиатского блока под руководством США в те годы увеличивал возможности Вашингтона для удержания под своим влиянием этого самого удаленного от него региона.

Итак, после Северной и Южной Америки, Европы и Дальнего Востока зоной «жизненных интересов» США в «холодной войне» объявлялась Азия. Создав СЕАТО, США имели крупный региональный блок, дополняющий НАТО и пакт Рио–де–Жанейро. Лишенные союзников (кроме США), обязанные всем Вашингтону, Тайвань образовал своего рода форпост[222]. Ситуация, когда США бросили всю свою мощь на поддержку тайваньского режима, вызвала немало вопросов. В частности, президента Эйзенхауэра однажды спросили, что предприняли бы Соединенные Штаты, если бы в 1865 г. руководители Южной конфедерации и остатки ее армии переправились бы на Кубу, откуда под прикрытием британского флота осуществляли бы рейды против Флориды. Д. Эйзенхауэр отказался отвечать на вопрос, сославшись на то, что аналогия не точна.

Американская дипломатия оказывала особое давление на нейтральные страны. Напомним, что освободившиеся страны (такие, как, скажем, Индия и Египет) вовсе не склонны были менять одних опекунов на других. Нейтрализм, провозглашенный этими странами как основа их внешней политики, вызвал яростное сопротивление США. Государственный секретарь Даллес объявил, что нейтральность в условиях «холодной войны» является «устаревшей концепцией», что нейтральное поведение в мире возможно «лишь в совершенно исключительных обстоятельствах», что нейтрализм «аморален и является близорукостью»[223].

Была поставлена цель утвердиться не только в «предрасположенных» к сотрудничеству с США странах, но и в тех, чье неприятие американской опеки было активным, сопоставляя зачастую суть национальной политики. В теории все казалось гладким: Англия, Франция и другие метрополии уходят из своих разбросанных по миру колоний, а США, используя свои экономические и военные возможности, берут под свою опеку местную элиту и заручаются влиянием в этих странах. В реальной жизни все было сложнее. Самый больший урок нес в себе Вьетнам.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ ЗАПАД ТЕРЯЕТ ВОЕННУЮ НЕУЯЗВИМОСТЬ

Если в 1946–1956 гг. пропагандистским обоснованием внешней экспансии Запада была борьба с предполагаемой «коммунистической угрозой», то после 1957 г. (напомним читателям, что 4 октября 1957 г. СССР вывел на околоземную орбиту первый искусственный спутник) в западном мире стал звучать рефрен об отставании в развитии науки и техники, об опасности поражения из–за самоуспокоенности и политической слепоты. Создание в Советском Союзе в середине 1950‑х гг. межконтинентальных баллистических ракет подвело черту под исторической особенностью американской имперской политики — неуязвимостью территории США.

С этого времени браваде начала 50‑х гг., легкости манипулирования ядерным оружием, мышлению, опирающемуся на возможность «массированного возмездия», был положен конец. Пока у Вашингтона — на заре ракетно–ядерной эры — отсутствовало желание договориться об ограничении производства качественно новых видов оружия. Не слышно было в США и предложений заморозить ракетно–ядерное соревнование.

И все же это был критический момент военного могущества Запада. Появление в Советском Союзе сил сдерживания нанесло психологическую травму западному истеблишменту[224]. Если внутриполитическая обстановка в США в первой половине 50‑х годов характеризовалась поисками внутреннего врага (каковым маккартисты видели любого реалиста), то во второй половине десятилетия в стране широкое хождение получают утверждения об отставании Запада в различных сферах. Психологически это объяснимо — США не привыкли (а в климате тех лет и не могли) признавать кого бы то ни было в мире равным себе. Нужно было пройти через немалые испытания, приобрести нелегкий исторический опыт, прежде чем сделать вывод, что мирные отношения двух сверхдержав — здравая основа, что безопасность будет больше обеспечена в случае хотя бы частичного ограничения безостановочной гонки с непредсказуемым концом.

Правящая элита обратилась к исследовательским центрам, стремясь точнее определить параметры новой ситуации. Во множестве случаев рекомендации центров лишь нагнетали тревогу. Типичным в этом отношении был широко рекламировавшийся доклад Фонда Форда, подготовленный группой экспертов во главе с Р. Гейтером в 1959 г. «Доклад Гейтера», обсуждавшийся в самых высоких сферах американского правительства (вплоть до президента), утверждал, что Советский Союз обладает 4500 реактивными бомбардировщиками, 300 подводными лодками дальнего радиуса действия, системой противовоздушной обороны. Утверждалось, что в СССР имеется потенциал расщепляющихся веществ для 1500 ядерных зарядов и что к 1959 г. Советский Союз будет иметь 100 межконтинентальных баллистических ракет, каждая из которых будет оснащена мегатонной боеголовкой[225].

Главный вывод «доклада Гейтера» состоял в том, что к концу 60‑х годов военные расходы СССР «вдвое превысят американские». В документе рекомендовалось так укрепить западное могущество: 1) резко увеличить производство шахтных межконтинентальных баллистических ракет; 2) значительно ускорить создание стратегических ракет на подводных лодках; 3) создать ракеты среднего радиуса действия и разместить их в Европе; 4) рассредоточить базы стратегической авиации; 5) обеспечить эффективность систем раннего оповещения; 6) создать общенациональную сеть бомбоубежищ. Комиссия Гейтера оценила стоимость всей программы в 44 млрд долл., ее осуществление должно было быть завершено через пять лет[226]. Было положено начало стойкой иллюзии поздней «холодной войны» — якобы на дополнительные миллиарды можно «купить безопасность». Речь идет о своего рода психологической западне, в которую попали творцы стратегического оружия и теоретики внешней политики.

Запад с его армадой бомбардировщиков, базами вокруг границ СССР, мощными и разветвленными политическими союзами, крупнейшей индустриальной базой вовсе не был похож на обессиленного глиняного колосса, чьи дни — «если не обратиться к героическим усилиям» — сочтены. На этом «перекрестке» «холодной войны» окружение Д. Эйзенхауэра твердо придерживалось принципа, что если бороться по всем предлагаемым направлениям, не считаясь со стоимостью новых программ, то можно перенапрячь западную экономику.

Сточки зрения Д. Эйзенхауэра, аналитики типа Р. Гейтера и Г. Киссинджера недооценивали значение систем передового базирования, окружавших советские границы со всех сторон. Д. Эйзенхауэр вместе с Даллесом полагали, что создание национальной сети бомбоубежищ может ударить по атлантическим связям, заставит натовских союзников думать, что последствия своих внешнеполитических авантюр США попытаются пережить в бетонированных бункерах, принося в жертву союзников в Западной Европе.

Возникает «незападный мир»

Но в двери истории уже стучались новые факторы. Рост численности независимых, суверенных государств объективно ослабил прежние уникальные позиции Америки. В начале 60‑х гг. десятки новых государств лишь «стучались в двери» ООН, а через десятилетие возникли их мощные организации — «Группа 77», движение неприсоединения и Организация стран — экспортеров нефти (ОПЕК). По логике противостояния соседи в Африке, Азии и Латинской Америке обращались за опекой либо к Америке, либо к России. У Москвы появилась зона влияния, значительно выходящая за пределы Восточной Европы. В то же время Советская Россия стала слабее в Азии из–за крепнущего конфликта с КНР, пиком которого были бои на о. Доманском в конце 1960‑х гг.

Америка не стала слабее, напротив, она стала в абсолютном весе сильнее. Но не в относительном. Исчезли «пиковые приметы» американского всесилия: США потеряли ядерную монополию, СССР добился к концу 60‑х гг. примерного стратегического паритета, асами Соединенные Штаты после 1965 г. уже не могли говорить о помощи «всем и повсюду» — они стали постигать ту истину, что тотальный интервенционизм не только чреват опасностями, но попросту невозможен: еще одного Вьетнама Америка уже вынести не могла.

К концу пребывания у власти администрации Д. Эйзенхауэра возникло направление, требовавшее трезвее взглянуть в резко меняющийся мир. Кеннеди стремился обрести национальную известность путем обоснования необходимости новых усилий. Вместе с Кеннеди выдвинулось целое политическое направление в демократической партии, которое утверждало, что США многое «растеряли» в 50‑е годы, не сумели подготовиться к «новым вызовам американскому могуществу». Сенатор Л. Джонсон делал упор на интенсификацию американских усилий по освоению космического пространства. Сенатор Г. Джексон утверждал, что мощь Америки зависит от количества атомных подводных лодок; сенатор С. Саймингтон стоял за увеличение числа стратегических бомбардировщиков Б-52. В конечном счете Дж. Кеннеди выдвинул программу перевооружения на всех участках стратегической мириады.

Дж. Кеннеди постарался противопоставить эйзенхауэровскому «патерналистскому» видению мира свое — предполагающее активизацию внутренних и внешних сил для обеспечения решительного лидерства США в «холодной войне». Сорокалетний Дж. Кеннеди призвал изменить мышление страны, отойти от «сонного самолюбования» к активным инициативам. Осевая идея бесчисленных выступлений Дж. Кеннеди — мобилизация ресурсов для движения вперед: «Я начал эту кампанию (борьбы за пост президента) на том единственном основании, что американский народ испытывает недовольство нынешним ведением нашего национального курса, народ обеспокоен относительным спадом в проявлении нашей жизненной силы и падением престижа, наш народ имеет волю и силу сделать так, чтобы Соединенные Штаты начали движение вперед»[227]. Кумирами Кеннеди были президенты Вильсон, Ф. Д. Рузвельт и Трумэн, «потому что они привели нашу страну в движение, поскольку только так может Америка видеть наблюдающий за ней мир». «Мы находимся, — говорил Кеннеди (цитируя Э. Берка), — «на самой видной сцене», Западу принадлежит волна будущего, ибо «это будущее и Запад — одно и то же»[228].

Отличительной чертой либералов группы Э. Рузвельт — Э. Стивенсон — Ч. Боулс было признание, что не имперское могущество, а выживание Америки является целью № 1 национальной политики; что в мире существует сила, более мощная, чем все секреты Пентагона, — национально–освободительное движение, способное изменить политическую картину мира; что Соединенным Штатам следует признать реалии в китайском вопросе; что не менее опасной угрозой, чем коммунизм, являются для Соединенных Штатов и сдвиги в освобождающихся от ига колониализма странах.

Противники этой группы, возглавляемые Д. Ачесоном, усматривали в ее взглядах предательство американских идеалов в жестоком мире «холодной войны». С их точки зрения, люди типа Эдлая Стивенсона предпочитали ООН Соединенным Штатам, гуманные благоглупости — национальным интересам США, «банальную идеалистическую морализацию» — здоровому чувству американизма, сомнительную благожелательность новорожденных наций — связям с сильными западно–европейскими союзниками, «мировое общественное мнение» — реальным интересам США в мире.

Правая волна идеологов «укрепления Запада» начала подниматься в США примерно с 1957 г. Главной отличительной чертой ее программы было требование привести западное влияние в мире в соответствие с колоссальным западным потенциалом. Эти новые стратеги глобальной вовлеченности вышли из цитаделей северо–восточного истеблишмента, университетов, традиционно поставлявших лидеров правящей элиты, исследовательских центров — «фабрик мысли» Северо — Востока США. Они были уверены в себе, в своей компетентности и не сомневались в своем превосходстве над консерваторами маккартистского периода, над республиканскими политиками–бизнесменами администрации Эйзенхауэра, которым приходилось туго в споре со светскими, энергичными и эрудированными представителями клана Кеннеди. Близко наблюдая «новых людей», скептически настроенный заместитель государственного секретаря Ч. Боулс позже писал: «Они ищут случая показать свои мускулы… Они полны воинственности»[229].

Для плеяды, возглавляемой Дж. Кеннеди, неверие в способность Америки решить любую проблему и направить развитие мира в нужное русло означали измену главным западным принципам. Соображения по поводу ограниченности американских возможностей не принимались в расчет. Это был зенит относительной мощи США (военной, экономической, политической) и внутренней стабильности метрополии, основанной на национальном консенсусе, отсутствии реальной оппозиции политике глобальной экспансии, на вере в особое предназначение Америки. Американской элите осторожное маневрирование, свойственное политике Д. Эйзенхауэра, стало казаться преступным пораженчеством. По мнению сторонников Кеннеди, правительство республиканцев внутренне не верило в возможность возобладать над противником, не верило в победу в «холодной войне». Тем самым оно (с точки зрения Кеннеди) как бы ставило предел распространению американской мощи в мире. Президент Кеннеди считал, что пассивность, свойственная республиканской администрации, может лишить США стратегической инициативы, вызвать у союзников и подопечных стран волю к самоутверждению.

В своем послании «О положении страны» 30 января 1961 г. Дж. Кеннеди указывал на чрезвычайность переживаемого периода: «Поток событий, выдвинувших Америку (на Западе и в мире в целом — вперед. — А. У), иссякает, и время перестает быть нашим союзником»[230]. Мощь Америки должна была быть использована быстро, активно, эффективно и немедленно. Поражение даже в отдельном регионе означает удар по престижу США и их влиянию повсюду. Поэтому даже при решении задач местного значения следует непременно добиваться успеха ценой привлечения всехресурсов, находящихся в западном распоряжении.

Распространение американского влияния в мире «просвещенные интервенционисты» 60‑х гг. (так называли сторонников Дж. Кеннеди) поставили на новое и весьма солидное, с их точки зрения, основание. Выдвижение в качестве национальной задачи лишь замены западноевропейских имперских центров им претила. Их привлекала более широкая перспектива мирового господства[231]. Президент Кеннеди выразил кредо своей администрации в инаугурационной речи: «Пусть каждая нация вне зависимости от того, желает она нам добра или зла, знает, что мы заплатим любую цену, вынесем любое бремя, перенесем любые трудности, поддержим любого друга, выступим против любого врага ради обеспечения торжества свободы»[232]. Даже делая скидку на пристрастие к высокопарной риторике, следует сказать, что это было опрометчивое обещание. Ни одна страна не может вынести «любое бремя» и «заплатить любую цену».

Администрация Дж. Кеннеди хотела видеть своих соотечественников не нейтральными и самодовольными обывателями, а активными защитниками американской политики. Годы правления Эйзенхауэра порицались за самодовольство, за отсутствие чувства ответственности, за массовый уход в собственные мелкие проблемы, за безразличие к «всемирным задачам» США. С точки зрения Кеннеди, обязанность идеологов его администрации — «выработать убедительное идейное обоснование делу поддержки и укрепления нашего общества в критическое время»[233]. Поэт Роберт Фрост во время инаугурации Джона Кеннеди объявил, что наступают великие новые времена, аналогичные эпохе римского императора Августа. Даже поэт–демократ не остался безразличен к пафосу имперского блеска и желанию видеть Вашингтон «великим Римом новейшего времени». «Волнение охватило страну, — писал журналист и историк Д. Хальберштам, — волнение охватило, по меньшей мере, ряды интеллектуалов, разделявших чувство, что Америка готова к переменам, что власть будет отнята у усталых, мыслящих как представители торговой палаты людей Эйзенхауэра и передана в руки лучших и самых способных представителей нового поколения»[234].

Двумя характерными чертами практической реализации более активной политики были: 1) концентрация власти в самом близком окружении президента (а не делегирование ее министрам, как это было, скажем, в годы Эйзенхауэра); 2) повышение значимости военного фактора в решении политических, экономических и социальных проблем эпохи. Президент Кеннеди не верил в способ правления путем долгих заседаний и принятия расплывчатых меморандумов. С его точки зрения, бюрократия могла погубить даже такую великую идею, как «американская империя». Разросшийся штат Совета национальной безопасности его не удовлетворял. В начале 50‑х гг. в государственном департаменте служили 150 чиновников. Когда Дж. Кеннеди пришел в Белый дом, внешнеполитическое ведомство засчитывало 20 тыс. человек. Кеннеди полагал, что главные решения эйзенхауэровского периода были приняты не в ходе многочасовых заседаний СНБ, а в ходе коротких встреч ведущих политиков в Овальном кабинете президента. Поэтому штат госдепартамента и СНБ он посчитал необходимым сократить. Госдепартамент лишался своего прежнего значения[235]. Центр дискуссий и принятия политических решений бесповоротно сместился в Белый дом. Дж. Кеннеди, принимая важнейшие политические решения единолично, в то же время рассредоточил их выработку в четырех основных институтах: Белом доме, где этим занимался аппарат советника по национальной безопасности М. Банди; госдепартаменте, там был задействован традиционный штат госсекретаря Д. Раска; министерстве обороны, где готовились разработки стратегами во главе с Р. Макнамарой; объединенном комитете начальников штабов, где председательствовал генерал М. Тэйлор. (Именно эта «команда» оставалась на своих постах и при президенте Л. Джонсоне, формулируя основные политические концепции для правительства на протяжении всего восьмилетнего периода пребывания у власти демократов.)

Специальный помощник президента по проблемам национальной безопасности МакДжордж Банди выдвинул свой план реализации мирового лидерства США. Бывший декан Гарвардского колледжа, М. Банди олицетворял веру в то, что хорошо налаженное управление политикой — хладнокровный скрупулезный анализ, учет всех действующих факторов, осведомленность, проницательность и интуиция, воображение и логика — поднимет американское лидерство в мире на неслыханную дотоле ступень[236]. Одним из наиболее видных идеологов той поры стал У. Ростоу. Именно он дал периоду «холодной войны» 1960‑х гг. популярный лозунг: «Давайте приведем эту страну в движение снова»[237].

Дж. Кеннеди убеждал американцев, что США способны повести Запад к новым горизонтам. «Без Соединенных Штатов блок СЕАТО падет завтра же. Без Соединенных Штатов не будет НАТО. И постепенно Европа сползет к нейтрализму и апатии. Без усилий Соединенных Штатов по осуществлению проекта «Союз ради прогресса» наступление враждебных сил на материк Южной Америки давно бы уже имело место»[238]. Дж. Кеннеди неустанно говорил о США как об оплоте мирового статус–кво. Ослабление после Второй мировой войны германского и японского центров мощи «вытолкнуло» США на авансцену мировой истории, позволило распространить свое влияние в глобальном масштабе. С тех пор главной внешнеполитической целью США стало сохранение такого положения в мире, когда «ни одна держава и никакая комбинация держав не могли бы угрожать безопасности Запада во главе с Соединенными Штатами. Простой центральной задачей американской внешней политики является сохранение такого положения, когда никакой блок не может овладеть достаточной силой, чтобы, в конечном счете, превзойти нас»[239].

Такая цель означала, что США не могут допустить возникновения силы (или комбинации сил), равной американской, что США готовы пойти на крайние меры ради удержания такого порядка в мире, каким он сложился к 1960‑м гг. У. Ростоу подготовил в 1962 г. теоретическое обоснование американской внешней политики под названием «Базовые цели национальной безопасности»: «Крупные потери территории или ресурсов сделают более трудным для Соединенных Штатов осуществление задачи создания благоприятного для себя окружения в мире. Такие потери могут генерировать пораженчество среди правительств и народов в некоммунистическом мире или дать основание для разочарований внутри страны (тем самым, увеличивая страхи, что США могут в панике начать войну); и это сделало бы более сложным поддержание баланса военной мощи между Востоком и Западом». Отсюда прямая постановка задачи: «Американским интересам отвечает такое развитие международных отношений, когда страны Евразии, Африки и Латинской Америки развиваются по линиям, в целом соответствующим нашим собственным концепциям»[240].

Дж. Кеннеди и его советники не были удовлетворены системой блоков, созданных во времена Д. Ачесона и Дж. Ф. Даллеса. Администрация придавала большее (чем ее предшественники) значение миллионной американской армии, обеспечивавшей влияние США за пределами страны. Она призывала дополнить военное влияние «дипломатическими усилиями, деятельностью органов информации, программами обмена всех видов, помощью в образовательном и культурном развитии, контактами с другими народами на неправительственном уровне, помощью в программировании экономического развития, технической помощью, предоставлением капитала, использованием дополнительных средств, новой политикой в отношении торговли и стабилизации цен на товары, а также множеством других мер, способных в значительной мере затронуть ориентацию людей и общественных учреждений»[241] (из меморандума У. Ростоу «Базовые цели национальной безопасности»). Предлагалось особое внимание обратить на Аргентину, Бразилию, Колумбию, Венесуэлу, Индию, Филиппины, Тайвань, Египет, Пакистан, Иран и Ирак. В случае «закрепления» американских позиций в этих странах США контролировали бы территории, на которых проживало 80 % населения Латинской Америки и половина населения всех развивающихся стран. (У. Ростоу — Дж. Кеннеди, 2 марта 1961 г.)

Важным отличием Кеннеди от Эйзенхауэра было отсутствие осторожного отношения к государственным расходам. Его экономический советник П. Сэмюэлсон пришел к такому выводу: «Расширение государственных программ может только помочь, а не помешать здоровью нашей экономики». Другой советник президента — У. Хеллер — убеждал, что США имеют «достаточно ресурсов, чтобы создать великое общество внутри страны и осуществить великие проекты за ее пределами»[242]. Президент Кеннеди в марте 1961 г. заявил конгрессу: «Наш арсенал должен быть таким, чтобы обеспечить выполнение наших обязательств и нашу безопасность; не будучи скованными спорными бюджетными потолками, мы не должны избегать дополнительных трат там, где они необходимы»[243]. (Л. Джонсон сделал последний логический шаг в этом направлении. Он говорил в июле 1964 г.: «Мы — самая богатая нация в мировой истории. Мы можем позволить себе расходовать столько, сколько необходимо… И мы именно так и будем поступать»[244].) Итак, Америка готова была «заплатить любую цену» за возобладание на мировой сцене.

Администрация Дж. Кеннеди выдвинула несколько региональных экономических проектов, наиболее заметным среди которых был план помощи Латинской Америке «Союз ради прогресса»: помощь в размере примерно 20 млрд долл, на период 10 лет. Для оказания воздействия на другие развивающиеся страны создавались так называемый «Корпус мира», который стал инструментом экономического и идеологического воздействия, и Агентство международного развития, располагавшее фондами для финансирования региональных проектов.

Вашингтон на этом этапе «холодной войны» полагал, что Россия и ее союзники в Европе и Азии представляют собой долгосрочное историческое явление, едва поддающееся воздействию. Другое дело — огромный развивающийся мир, представляющий собой угрозу зоне влияния США. Кеннеди готовился встретить многочисленные конфликты в зоне развивающихся стран, где, по его мнению, решалась судьба «холодной войны»[245]. Проект меморандума Совета национальной безопасности от 18 февраля 1963 г. аргументирует необходимость «контролируемого и постепенного применения совокупной политической, военной и дипломатической мощи»[246]. Главными элементами ведения «холодной войны» при президенте Дж. Кеннеди стали ускоренное военное строительство (1), консолидация союзников (2), стремление закрепиться в развивающихся странах (3), мобилизация средств дипломатии, предполагавшая начало диалога с потенциальными противниками (4).

Военный аспект

Концепция Кеннеди предусматривала быстрое наращивание ракетно–ядерных вооружений, с тем, чтобы оставить далеко позади СССР и еще многие годы действовать, не опасаясь стратегического вызова потенциальных противников. Стратегическое превосходство должно было стать твердым основанием всей внешней политики США. Соединенные Штаты пошли на колоссальное развитие стратегических сил. Военный бюджет был увеличен на 13 % за период между 1961‑м и 1964 гг. (с 47,4 млрд до 53,6 млрд долл.[247]). Военное ведомство США получило за первую половину 60‑х гг. невиданные дотоле средства. К 1967 г. число межконтинентальных баллистических ракет было увеличено в пять раз (с 200 единиц, имевшихся во времена Эйзенхауэра, до 1000). При Кеннеди был построен подводный флот, состоявший из 41 атомной подводной лодки типа «Поларис», способный осуществить запуск 656 ракет стратегического назначения. 600 стратегических бомбардировщиков составили военно–воздушные силы созданной при Кеннеди стратегической триады[248].

Уже осенью 1961 г. американские спутники–разведчики подтвердили, что Соединенные Штаты значительно опережают СССР по числу межконтинентальных баллистических ракет. Тем не менее исключительный по масштабам рост стратегических вооружений был начат и осуществлялся с невиданной интенсивностью. Политику администрации Кеннеди можно понять, лишь учитывая тот факт, что во время его президентства создавалась гигантская военная машина, происходил грандиозный стратегический бросок, опираясь на который этот американский президент хотел окончательно возобладать на Западе — а через его посредство в целом мире.

Видели ли проводники американской имперской политики, что стратегический рывок Америки не окажется безнаказанным, что он не пройдет бесследно, что он вынудит к развитию вооружений огромный мир за пределами Запада, только что вышедший из колониального подчинения и не желающий признавать всемогущество Запада? Карл Кейзен, сотрудник Совета национальной безопасности, близкий к М. Банди, убеждал президента Кеннеди, что «отсутствие великодушия будет иметь неизбежным следствием вынесение гонки вооружений на более высокий уровень. В мире ракет и термоядерных боеголовок больший арсенал оружия не добавляет больше безопасности». Политика США заставляла тех, против кого была направлена, сделать необходимые оборонные усилия. В 1967 г. Макнамара признал, что Советский Союз не имел намерения вступать в ракетно–ядерную гонку и, с его точки зрения, удовлетворился бы соотношением сил 1960 г. (когда США имели значительное превосходство).

Готовность воздействовать на процессы в Евразии, Африке и Латинской Америке предполагала более широкий выбор средств, чем эскадрильи стратегической авиации и авианосцы. Уже в 1961 г. президент Кеннеди увеличил вооруженные силы США на 300 тыс. человек, мобилизовал 158 тыс. резервистов и солдат национальной гвардии, создал шесть дивизий резерва, готовых к быстрой мобилизации[249]. В наиболее важную зону влияния — Западную Европу — были посланы дополнительно 40 тыс. американских военнослужащих. Дж. Кеннеди желал иметь полный набор средств мирового контроля — от стратегических ядерных сил до эффективных тайных служб. В конечном счете Кеннеди увеличил число регулярных армейских дивизий с 11 до 16. Разрабатывалась стратегия «двух с половиной войн» — когда США могли бы вести две полномасштабные войны в Европе и Азии и одну, «половинную», в любом другом месте[250]. Для решения последней задачи создавались специальные части, готовые вести боевые действия скрытно и в самых необычных условиях, на отдаленных рубежах «холодной войны».

В военных колледжах страны для лучшего знакомства с потенциальным противником здесь стали изучать книги Мао Цзэдуна и Че Гевары. В докладе Пентагона от июля 1962 г. говорилось о необходимости выработки «программы действий, рассчитанных на поражение коммунистов без обращения к опасностям и террору ядерной войны; программы, направленной на подавление подрывных действий там, где они уже возникли, и, что еще более важно, на предотвращение возможного их возникновения. Другими словами — это стратегия как терапии, так и профилактики»[251]. Соединенные Штаты бросали вызов всем, противостоящим им в мире силам, в том числе национально–освободительным движениям, обучая для этого специализированные группы войск.

Готовность администрации Кеннеди пойти на риск ядерной войны должна была предполагать, что установка этих ракет меняет стратегический баланс между США и их главным оппонентом — СССР. Но как согласовать с этой оценкой мнение ЦРУ и Объединенного комитета начальников штабов, выраженных еще до начала карибского кризиса, что американские ракеты среднего радиуса в Турции (непосредственно примыкающие к советской территории) и в Италии не влияют на общий стратегический баланс? Даже тайно созванный совет — «исполнительный комитет» Совета национальной безопасности пришел к выводу, что появление советских ракет на Кубе не меняет стратегического баланса в мире, между США и остальным миром[252].

Советник Кеннеди — Т. Соренсен оценивал ситуацию таким образом: «Не вызывает сомнений, что эти размещенные на Кубе ракеты, взятые сами по себе, на фоне всего советского мегатоннажа, который мог бы обрушиться на нас, не меняют стратегического баланса фактически… Но баланс мог бы существенно измениться по своей видимости; в вопросах национальной воли и мирового лидерства такие видимости влияют на реальность»[253]. Как пишет по этому поводу американский историк С. Амброуз, «самый серьезный кризис в истории человечества разразился по вопросу о видимости. Мир подошел вплотную к тотальному уничтожению из–за вопроса о престиже»[254].

Запад проигрывает первую войну — Вьетнаму

Стоимость войны во Вьетнаме увеличивалась быстро и вскоре стала ощутима для бюджета богатейшей страны капиталистического мира. Военные расходы на операции во Вьетнаме составили: 9,4 млрд долл, в 1965/66 фин. году; 19,7 — в 1966/67 фин. году; 22,4 млрд долл, в 1967/68[255]. Социальные программы «великого общества» (системы внутренних реформ, предусматривавшихся Л. Джонсоном) были принесены в жертву вьетнамской войне, результатом чего явились невиданный разлад в стране в конце 60‑х гг. и инфляция, которая за период 1968–1978 гг. увеличила вдвое стоимость жизни в США.

К 1967 г. на Вьетнам было сброшено больше взрывчатых веществ, чем в ходе всей Второй мировой войны в Европе. В 1965 г. американская авиация сделала 25 тыс. бомбовылетов, оставив на вьетнамской земле 63 тыс. т бомб, в 1967 г. — 108 тыс. вылетов, 226 тыс. т бомб. Начиная с июня 1965 г. американские войска вели войну против патриотических сил в Южном Вьетнаме. Численность армии США во Вьетнаме достигла 125 тыс. На пресс–конференции, проходившей 10 июля 1965 г., президент Джонсон заявил, что предела количеству американских войск, необходимых для победы во Вьетнаме, нет. Вьетнам нельзя было терять потому, считали в Вашингтоне, что это якобы могло повлиять на целостность глобальной американской зоны влияния и систему зависимых от США стран. При самых различных обстоятельствах президент Л. Джонсон не уставал напоминать соотечественникам, что «мы с 1959 г. не потеряли ни одной союзной нации»[256]. Американская элита в порыве самоослепления действительно решила «заплатить любую цену» за свои позиции на узкой полоске азиатского материка. Заметим, что до второй половины 60‑х гг. расширение зоны американского влияния, американских обязательств рассматривалось Вашингтоном как естественное и практически не встречало оппозиции внутри страны. Начиная со второй половины 60‑х гг. в правящих кругах стало созревать убеждение в необходимости различать существенное и второстепенное, выделить действительно первостепенные по значимости для США регионы, форпосты и отделить их от зон, значение которых менее существенно. Вьетнам способствовал развитию этого процесса, как ничто иное. Уже в 1968 г. государственный департамент начал «неблагодарную» работу по определению более и менее важных для США районов мира.

Америка бросила на решение вьетнамской проблемы огромные материальные силы. Численность войск в 1968 г. значительно превысила 500 тыс. Главный вопрос, вставший перед американским руководством, состоял, по определению известного американского историка Р. Такера, в выборе — «империя или обычная нация»[257]. Л. Джонсон выбрал первое, и в середине 60‑х гг. с ним было согласно большинство американцев.

Это большинство еще верило в имперскую роль Америки, в необходимость охранять все аванпосты. Сомнения охватили президента Л. Джонсона в феврале 1968 г., когда главнокомандующий американскими войсками во Вьетнаме генерал Уэстморленд в дополнение к находящейся в его распоряжении более чем полумиллионной армии запросил еще 206 тыс. солдат[258]. Лишь с помощью семисотгысячной армии обещал Уэстморленд «усмирить» Вьетнам. Но для этого нужно было призвать на действительную службу резервистов. Возникла необходимость в мобилизации, когда непосредственно территории США никто не угрожал.

Важно отметить, что в середине 60‑х гг. Соединенные Штаты стали «охранять» свою безмерно растянутую зону влияния с отчаянной решимостью. Наиболее наглядным образом это проявилось во время событий в Доминиканской Республике весной 1965 г. Здесь произошел политический переворот, в результате которого к власти пришли силы, которые в Вашингтоне рассматривались как враждебные. Оценив ход политических событий в этой стране как неблагоприятный для американского влияния, президент Л. Джонсон 28 апреля 1965 г. отдал приказ американским войскам высадиться в Санто — Доминго. Это было нарушением международных правовых норм, в частности устава Организации американских государств. Но это была защита имперских интересов США, какое бы пропагандистское прикрытие ни выдвигал Л. Джонсон[259].

Годы вьетнамской войны способствовали политическому отрезвлению широких масс американского народа. Но отрезвление шло медленно. Большинство американского общества поддерживало войну во Вьетнаме по меньшей мере до февраля 1968 г. (На протяжении нескольких месяцев, до национального вьетнамского праздника Тет, вооруженные силы США прилагали огромные усилия по овладению контролем над Южным Вьетнамом. В США возникла уверенность, что перелом наступил, «дело сделано». Однако с наступлением праздника Тет Фронт национального освобождения Южного Вьетнама широким наступлением опрокинул все надежды интервентов и их пособников.) Парадокс, но президент Джонсон считал, что в проведении своей вьетнамской политики он нажимает на тормоз, а не на акселератор[260]. Лишь потери, понесенные во Вьетнаме, фиаско 1968 г. да потрясающие свидетельства очевидцев, журналистов и политиков, выступивших критиками вьетнамской авантюры, вызвали крах экспансионистской психологии. В умах ряда американских стратегов просветление началось уже в 1966 г. Выступая перед комиссией по иностранным делам американского сената, Дж. Кеннан утверждал: «Наш престиж в глазах мира будет больше в том случае, если мы решительно и мужественно отойдем с неразумных позиций и не будем упорно преследовать экстравагантные и ничего не обещающие цели»[261].

По мере того как США все больше увязали во Вьетнаме, круг политиков и советников, поддерживавших президента Джонсона, уменьшался. Один за другим уходили наиболее приближенные советники Кеннеди, либералы, профессора северо–восточных университетов. За ними потянулись старые приверженцы Джонсона. Даже у таких самоуверенных и хладнокровных деятелей администрации, как Р. Макнамара, война во Вьетнаме начала вызывать в 1966–1967 гг. серьезную озабоченность[262]. За безоговорочное продолжение войны во Вьетнаме выступали только «ястребы» типа братьев У. и Ю. Ростоу. К марту 1968 г. Л. Джонсон оказался изолированным в собственной партии, в кругу прежних единомышленников, и вынужден был 30 марта 1968 г. заявить о своем выходе из политической игры, об отказе баллотироваться на президентский пост во второй раз. Он совершил ошибку, направив огромные американские ресурсы к цели, достижение которой не укрепляло, а ослабляло США.

Исходя из опыта войны во Вьетнаме, конгресс США принял Акт о прерогативах в военной области, обязавший президента США давать отчет о действиях в срок, не превышающий 30 суток после вовлечения вооруженных сил США в военные действия[263]. Так сработал инстинкт самосохранения, так более дальновидные идеологи американской экспансии хотели обезопасить себя.

Почему американцы не пришли к выводу о необходимости выхода из Вьетнама раньше? Почему в американской политической стратегии исчезла гибкость? Ответ сложен, если обращаться к деталям, и относительно прост, если указать главное. В Вашингтоне откровенно боялись, что поражение США во Вьетнаме будет означать непоправимый удар по американскому влиянию во всем мире, потрясет всю систему внешнеполитических связей США. Со слепым упорством лучшие умы американской правящей элиты поставили себя, свои политические судьбы и огромный американский арсенал на защиту простой идеи. В страх перед нисхождением, закатом, перед эпохой исторического отступления вызывал у вашингтонских стратегов готовность идти на немыслимые усилия.

Следует сказать также следующее. Никогда американская дипломатия не отличалась такой стойкой верой в то, что в основу внешней политики США положены научные методы, как в 60‑х гг. В Пентагоне в 1966 г. был создан отдел системного анализа, целью которого было учесть все возможные факторы, избежать непредвиденного поворота событий, держать процесс проведения внешней политики под постоянным контролем. Наукообразная фразеология о математически точном восприятии мира и выборе оптимальной реакции на перемены в нем чрезвычайно характерна для времени Кеннеди и Джонсона. Технократы типа Р. Макнамары обращались к компьютерной технике. Образ ученого–дипломата, доктора наук–министра, известного историка–советника стал приметой тех лет. Президенты Кеннеди и Джонсон, несомненно, гордились образованностью своих министров. Питомцы Гарварда и Массачусетского технологического института относились к «простецким» методам анализа своих предшественников, людей Трумэна и Эйзенхауэра, как к топорным. Имперская политика в 1961 — 1968 гг. приобрела вид упражнения в интеллектуальной игре, требовавшей учета всех факторов, качественных параметров и количественных оценок, нахождения оптимального и беспроигрышного решения.

Сложные методы подсчета в главных своих выводах по существу затемняли простой факт: мир не удовлетворен существующим положением, народы требуют справедливости, своего права на самостоятельное развитие и готовы ради торжества этого права пойти на жертвы. В случае с Вьетнамом Вашингтон недооценил значение международной солидарности с борьбой вьетнамского народа за независимость. Ошибкой дипломатии Вашингтона в 60‑х гг. была переоценка американских возможностей в мире. Формально США готовы были ради обороны своей мировой зоны влияния вести «две с половиной войны» — одну в Европе, против СССР, одну в Азии, против КНР, и «половинную войну» в любом другом месте земного шара. На практике даже война во Вьетнаме (та «половинная» война) оказалась для Запада непосильной.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ ОКОНЧАНИЕ «ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ»

Договоры ОСВ‑1 и ПРО

По прошествии полугода пребывания у власти представители администрации Ричарда Никсона заявили о готовности начать переговоры с СССР, и они начались 17 ноября 1969 г. в Хельсинки. После двух с половиной лет переговоров удалось найти почву для обоюдовыгодного компромисса. Обе стороны, согласно бессрочному Договору об ограничении систем противоракетной обороны (подписан в Москве 26 мая 1972 г.), отказались от дорогостоящего и дестабилизирующего строительства систем противоракетной обороны по периметру своих границ. Договор от 26 мая 1972 г. оказал важнейшее стабилизирующее влияние на советско–американский военный баланс. Впервые в послевоенный период США отказались развертывать крупную, имеющую стратегическое значение систему.

Вторым важнейшим шагом, сделанным в мае 1972 г., было заключение Договори об ограничении стратегических вооружений — ОСВ‑1. СССР и США зафиксировали примерный паритет центральных стратегических систем в Договоре ОСВ‑1 (1972). То был первый договор об ограничении ядерных вооружений, согласно которому ограничивалось число стационарных пусковых установок межконтинентальных баллистических ракет (МБР) и пусковых установок баллистических ракет на подводных лодках. Договором и временным соглашением (сопутствующим договору) юридически закреплялся принцип равной безопасности в области наступательных стратегических вооружений. Поистине капитальные изменения произошли в ходе «холодной войны»: США признали равными себе по силе и статусу другую державу — Советский Союз. А в более широком смысле Запад признал, что существует сила, эквивалентная ему. То была дань реализму, и она сразу же оказала оздоровляющее влияние на всю систему отношения мира к Западу.

Москва в 1971 г. подтвердила свою приверженность идеям мирного сосуществования как альтернативы «холодной войне»: «Мы исходим из того, что улучшение отношений между СССР и США возможно. Наша принципиальная линия в отношении капиталистических стран, в том числе США, состоит в том, чтобы последовательно и полно осуществлять на практике принципы мирного сосуществования; развивать взаимовыгодные связи, а с теми государствами, которые готовы к этому, сотрудничать на поприще укрепления мира, придавая максимально устойчивый характер взаимоотношениям с ними»[264]. Отход от политики конфронтации привел к материализации климата «разрядки»: десятки соглашений по вопросам торговли, судоходства, сельского хозяйства, транспорта, мирного использования атомной энергии и т. п. Казалось, что возникает новый мир с более обнадеживающими перспективами, где богатый Запад окажет финансовую и технологическую помощь страдающему от жестокостей жизни миру.

При этом Р. Никсон и Г. Киссинджер видели в политике разрядки, пользуясь определением американского историка Дж. Гэддиса, попытку «сдержать мощь и влияние Советского Союза на основе комбинации давления и соблазнов, которые должны были в случае успеха убедить русских, что в их собственных интересах быть сдерживаемыми»[265]. Администрация Никсона (1969–1974 гг.) стремилась в своей деятельности осуществить синтез стратегической цельности эйзенхауэровского подхода с тактической гибкостью линии Кеннеди — Джонсона. Целью ее были концентрированные усилия по созданию структурно оформленной системы связей с пестрой совокупностью нескольких десятков стран, зависимых в той или иной степени от США. Но Вашингтон пытался организовать зависимый от США мир в тот исторический период, когда возможности американского воздействия значительно ослабли и когда исчезли навсегда как стратегическая неуязвимость США, так и стало ослабевать их исключительное экономическое превосходство, позволявшее им активно применять экономические рычаги воздействия в отношении союзников, сателлитов и противников.

Развивающиеся страны

Движение неприсоединения и «Группа 77» сплотили пестрый лагерь развивающихся стран, а Организация стран — экспортеров нефти стала лидером наступления «третьего мира», когда объявила в 1973 г. эмбарго на поставки нефти ряду развитых капиталистических стран, прежде всего США. Целью многих развивающихся стран стала борьба за установление нового международного экономического порядка (НМЭП), на что Соединенные Штаты отреагировали выдвижением тезиса о том, что руководители развивающихся стран требуют экономических улучшений не для своих народов, а для удовлетворения своих политических амбиций[266]. В январе 1976 г. министр финансов США У. Саймон обрушился на «фальшивых богов тех, кто желает установления нового международного экономического порядка», — экспроприацию иностранной и вообще частной собственности, объединение экспортеров однородных продуктов. В обсуждении стратегической линии взаимоотношений с развивающимися странами судьба международного экономического обмена была прямо связана с судьбами главенства в мировой системе США. Заместитель министра финансов Дж. Парски объявил об этом публично в речи перед сан–францисским советом по мировым проблемам: «Если по политическим мотивам пойти на уступку с требованиями о создании новой экономической системы, то будет совершенно невозможно, исходя из экономических оснований, оправдать наше желание сохранять нашу систему в будущем»[267].

Противники уступок развивающимся странам по существу объединились вокруг тезиса, что «неимущие нации хотят равенства с имущими нациями, не собираясь при этом проходить весь процесс развития». Их главные аргументы против соглашений с развивающимися странами были основаны на том положении, что уступчивость этим государствам будет означать крах всякой системы международной законности, растущий неоправданный волюнтаризм со стороны правительств развивающихся стран, готовых якобы порвать все прежние экономические соглашения и действовать сугубо в эгоистической манере. Новый экономический порядок будет, по их мнению, означать по существу беспорядок.

Большинство в правящих кругах Соединенных Штатов не устраивал сам подход, когда целью развивающихся стран объявлялось производство к 2000 г. 25 % мировой промышленной продукции. Представители США официально заявляли, что они против подобных наметок, что они «настроены скептически в отношении полезности ставить перед собой формальную цель», потому что «не существует надежного, научно обоснованного базиса, согласно которому может быть определена конкретная цифра, определение глобальной цели лишь затемнит особые нужды большинства серьезно заинтересованных стран… Правительство Соединенных Штатов не имеет возможностей гарантировать, что их частный сектор может достичь определенной цели. Наше правительство не имеет — и не желает иметь — подобного вида контроля над нашим частным сектором»[268].

Соединенные Штаты возглавили усилия Запада по «отражению» натиска развивающихся стран с первых месяцев 1974 г., когда Вашингтон взялся за задачу координации общей позиции стран — членов Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР). Пример тому — вашингтонская энергетическая конференция, созванная в феврале 1974 г.

В Западной Азии крупнейшей ошибкой администрации Р. Никсона была исключительная опора на «самый стабильный режим» — шахский Иран, которому с 1972 г. стали продаваться все виды оружия, за исключением стратегического. Ошибка этой ориентации стала очевидной для всех с падением режима шаха в 1979 г. На Среднем и Ближнем Востоке США не сумели занять более или менее прочных позиций в среде арабских стран (за исключением таких стран, как Саудовская Аравия), что осложнило реализацию американских интересов в этом районе после войны 1973 г. В Восточном Средиземноморье поддержка, оказывавшаяся американцами правительству «черных полковников» в Греции, стимулировала в 1974 г. волнения на Кипре, следствием чего были высадка на острове турецких войск и общее ухудшение греко–турецких отношений.

Республиканская администрация оказалась «не готовой» к распаду португальской колониальной империи, что привело к потере американских позиций в бывших португальских колониях — Анголе и Мозамбике, образованию линии так называемых «прифронтовых государств», расположенных на границах с ЮАР, готовых оказать помощь черному населению ЮАР в борьбе против режима апартеида в Южной Африке и враждебных американскому влиянию.

Указанные события стали проявлениями таких революционных преобразований в мире, которые никак не соответствовали схеме «раздела обязанностей» между пятью мировыми политическими полюсами — схеме, лелеемой теоретиками во главе с Г. Киссинджером. Полагаем, что емкую и в целом верную оценку курса республиканцев дал американский историк Дж. Геддис: «Киссинджер стремился к философскому углублению» американского–подхода к мировым делам: концентрироваться на строительстве стабильного международного порядка между сверхдержавами, а уже потом приступать к различным кризисам повсюду… Только на этом пути, думал он, могли быть достигнуты необходимая пропорция и чувство направленного движения, исчезнувшее из недавней американской внешней политики. Оказалось, что достижение перспективы требует жертвы в отношении деталей: сверхупрощение является платой за более широкое видение»[269].

Итогом правления республиканцев Никсона — Форда была беспрецедентная со времен Ф. Рузвельта концентрация власти в руках президента и его ближайшего окружения за счет принижения роли таких традиционных центров влияния, как аппарат госдепартамента и Пентагон. С точки зрения внешнеполитических позиций США была заплачена большая цена: значительное отчуждение ключевых союзников, потеря контрольных позиций в зоне «потенциальных вьетнамов» — освободившихся государств, которые были ранее объектом, а теперь становились субъектом мировой истории.

Президент Картер

Начиная с 1973 г., в США получает все большее влияние идеология трилатерализма (союза трех центров капиталистического мира — США, Западной Европы и Японии). Стратегия трехсторонности противопоставила «пятиугольную» структуру мира, нереалистичную с точки зрения трилатералистов, «естественному» союзу развитых буржуазных демократий, посредством которого США на десятилетия вперед смогут продлить свое преобладание, сохранить свои позиции в мире. В 1973 г. создается главенствующее звено трилатерализма — так называемая «трехсторонняя комиссия», в которую вошли по 70 представителей от США, Западной Европы и Японии. С точки зрения этой влиятельной группы политиков в США, увлечение Р. Никсона и Г Киссинджера схематизмом, худшим сортом «реальполитик», привело к ослаблению важного элемента, на котором зиждется внешнеполитическое влияние США, — идейной солидарности развитых буржуазных демократий. Дж. Картер построил свою критику кисеинджеровской дипломатии именно на основе осуждения «аморальности» тайной дипломатии 1969–1976 гг. Выступая в чикагском Совете по международным сношениям 15 марта 1976 г., Дж. Картер призвал отойти от практики вручения прерогатив ведения государственной политики одному изолированному лицу, от сверхцентрализации в проведении американской внешней политики: «Наша внешняя политика стала тайной, все ее детали и нюансы ныне известны, возможно, лишь одному человеку (имелся в виду Г. Киссинджер. — А. У.)… Поскольку мы передоверили осуществление нашей внешней политики, мы утратили нечто критически важное в нашем подходе к другим народам мирa»[270]. В наиболее детализированном виде теоретическая основа стратегии мирового доминирования Запада во главе с США администрации Джимми Картера представила в документе, подготовленном для президента в апреле 1977 г. Все члены мирового сообщества были разделены на три категории по степени интереса, который они представляли для США. В первую группу вошли «ближайшие друзья в индустриальном мире». Во вторую — образовавшиеся после деколонизации государства, в третью — страны, социальная система которых противоположна западной.

Новый президент выделил двух экспертов–трилатералистов — С. Вэнса и З. Бжезинского, поручил им руководство двумя ведущими центрами выработки стратегии (госдепартамент возглавил С. Вэнс, Совет национальной безопасности — З. Бжезинский) и в дальнейшем стремился найти равнодействующую идей этих двух своих помощников. Разумеется, в ряде важных положений два эти деятеля были едины, но по существенным пунктам конкретной политики обозначились разногласия, и тогда президент выступал арбитром. Такая система просуществовала почти до конца правления демократов, лишь за несколько месяцев до этого С. Вэнс вышел в отставку (из–за несогласия с посылкой вооруженного отряда в Иран).

Пришедшие к власти демократы принципиально не верили в возможность успеха за счет неожиданного маневрирования и рискованных комбинаций. «Мир, в котором США диктуют свою волю большинству развитых и развивающихся стран, — писал З. Бжезинский, главный идеолог администрации Картера, — приходящийся на 50‑е годы, неповторим». Глобальное всемогущество уже невозможно, целью Америки становится не абсолютное доминирование в нем, а «сделать мир более близким по взглядам к нам» и «предотвратить создание положения, когда Америка оказалась бы в одиночестве»[271]. З. Бжезинский стремился определить оптимальную стратегию для Америки путем обращения к более широкой исторической панораме. Он напоминал, что если в 1900 г. среди 12 крупнейших по населению стран мира значились шесть европейских держав (Россия, Германия, Австро — Венгрия, Великобритания, Франция и Италия) и две колонии (Индия и Индонезия), то к 2000 г. среди 12 наиболее населенных стран мира развитый капитализм будет представлен лишь Соединенными Штатами и Японией[272].

З. Бжезинский считал главной задачей американского руководства устранение негативных для мирового капитализма последствий ослабления Западной Европы, что помогло бы сохранить на долгое время уникальные условия, так возвысившие Соединенные Штаты после окончания Второй мировой войны. Было бы исторической слепотой, полагал он, ставить во главу угла отношения США с СССР. Не отсюда исходит угроза Америке. «Угроза, перед которой стоит человечество, — это не советская угроза, а глобальная анархия»[273]. Эпицентр явлений, ослабляющих относительное могущество Америки в мире, подрывающих американскую имперскую систему, по мнению Дж. Картера и З. Бжезинского, сместился в развивающиеся страны, и главной линией мирового противодействия стала ось Север — Юг[274].

Американская политика, направленная на сохранение влияния Америки, должна быть инициативной и энергичной. «Нет никакой возможности избежать принятия активной, широкомасштабной американской внешней политики, направленной на решение проблем, внутренне присущих возникшему деколонизованному и политически пробудившемуся миру. В то же время именно ввиду того, что американская мощь относительно уменьшилась, становится все более необходимым, чтобы Америка все более тесно сотрудничала со своими главными друзьями вопреки политически привлекательному внутреннему давлению в пользу протекционизма и односторонности»[275], — утверждал З. Бжезинский. В этом тезисе заключается сущность политической стратегии администрации Дж. Картера. У США, взятых отдельно, недостаточно сил, чтобы справиться с исторической тенденцией, уменьшающей относительную мощь США, да и Запада в целом. Способ для сохранения их влияния был усмотрен администрацией Картера в объединении сил трех центров — США, Западной Европы и Японии. Сущность подхода нового правительства к американской, внешнеполитической стратегии заключалась в более конкретном, чем при республиканцах, определении жизненно важных зон для США.

Доктрина «трехсторонности» — трилатерализм представляет собой попытку американского руководства разработать ответ на вызов, брошенный им коренными процессами мирового развития.

Степень приоритетности внешнеполитических задач была определена по следующей шкале:

— наладить координацию развитых западных стран для выработки общего подхода к негативным для Запада явлениям международной жизни (прежде всего в вопросе выработки экономических связей Север — Юг);

— ослабить скорость распространения средств обретения могущества: замедлить процесс передачи атомных электростанций, реакторов и прочих ядерных объектов, сократить экспорт вооружений из зоны развитых государств в сферу развивающихся стран;

— ускорить решение проблемы «потенциальных вьетнамов»: вывести американские войска из Южной Кореи, добиться договоренности с правительством Панамы по вопросу о статусе Панамского канала и американского присутствия в его зоне, наметить пути ослабления конфронтации ЮАР и соседних африканских стран, попытаться добиться контроля над кризисом на Ближнем Востоке.

Дж. Картер призывал переместить американские усилия со «сверхвовлеченности» в диалог Восток — Запад на те направления, где США могут эффективнее использовать свои внешнеполитические возможности, прежде всего на сплочение развитых западных демократий, объединение сил Запада.

Обмен ядерными ударами будет означать уничтожение трех четвертей экономики каждой из сторон. Людские потери, по приводимым расчетам, составят в СССР 113 млн, в США — 140 млн.[276]. Всеобщая ядерная война будет означать конец исторического развития для обеих стран. Во втором упомянутом документе, послании Г. Брауна конгрессу за три дня до ухода его с поста военного министра, указывалось, что возможность достижения одной из сторон стратегического превосходства — опасная фикция, ситуация взаимного гарантированного уничтожения — сохранится на весь обозримый период[277].

При таком подходе (базовая идея которого гласит, что от ситуации равенства никуда не уйти) создавались предпосылки договорной фиксации военно–стратегического паритета. К лету 1979 г. был достигнут компромисс, зафиксированный в Договоре ОСВ‑2, подписанном советской и американской сторонами в Вене 18 июня 1979 г. Подписание этого договора означало, что администрация Дж. Картера считала исторически необходимым найти определенные ограничения в ходе гонки стратегических вооружений, что она потеряла веру в возможность силовым путем или путем технологических прорывов обойти СССР, поставить его перед ситуацией преобладающей мощи, заставить его корректировать свой внешнеполитический курс ввиду стратегического превосходства США. Договор ОСВ‑2, каким он был подписан в Вене, мог бы стать отправной точкой изменения самоубийственных силовых основ внешнеполитического планирования.

США вынуждены были ограничить себя в численности баллистических ракет (с разделяемыми головными частями не более 1200 единиц), в численности крылатых ракет (не более 3000 авиационных крылатых ракет, новые носители не могли переоборудоваться из существующих транспортных самолетов). Общее число носителей ядерного оружия фиксировалось цифрой 2250. Согласно протоколу к Договору ОСВ‑2, запрещалось развертывание крылатых ракет наземного и морского базирования дальностью свыше 600 км. Встреченная администрацией Дж. Картера оппозиция, а затем и изменение соотношения сил в самой администрации воспрепятствовали ратификации Договора ОСВ‑2, он так и не получил силы закона. Однако договор не стал фикцией, обе стороны — СССР и США — заявили о том, что будут соблюдать его положения до тех пор, пока на нарушение его положений не пойдет противостоящая сторона.

2. Примирение с идеей равенства с кем бы то ни было всегда было сложной задачей для США, где все послевоенное поколение выросло в обстановке безусловной веры в неограниченное американское превосходство во всем, не говоря уже об области технологии. Поэтому признанию реальностей в мире сопутствовали попытки выйти из «заколдованного круга», суметь получить первенство, достичь недостижимых граней, обеспечить превосходство на любом рубеже. В годы президентства Картера эти попытки шли параллельно с признанием факта примерного равенства. В самом начале деятельности администрации Дж. Картера было принято решение о создании средств поражения космических объектов — спутников. Известно, что спутники обеспечивают информацией СССР и США, что позволило, помимо прочего, выработать соглашения ОСВ‑1 и ОСВ‑2, проверяемые национальными средствами. Подготовка к поражению этих критически важных контрольных устройств не могла интерпретироваться иначе, чем подготовка к созданию ситуации возможности первого удара. В июне 1977 г. президент Дж. Картер принял решение о переоснащении межконтинентальных баллистических ракет «Минитмен‑3» новыми многозарядными боеголовками МК‑12А, что сразу значительно увеличивало стратегический потенциал США. Эта сторона политики Дж. Картера в области ядерных вооружений нашла наиболее полное выражение в определяющем цели ядерного поражения в СССР так называемом «Едином интегрированном плане распределения целей» (СИОП‑5Д). Согласно этому плану, число целей в СССР увеличивалось с 25 до 40 тыс.

Первый годовой военный бюджет при Картере равнялся 113 млрд долл., последний — 180 млрд долл. Администрацией Картера были ускорены работы над новыми стратегическими и обычными вооружениями. Наиболее существенные среди них: качественно новые по своим боевым данным ракеты подводных лодок «Трайдент‑2», новые межконтинентальные баллистические ракеты MX. Первый же военный бюджет демократов (на 1977/78 фин. год) давал дополнительные 450 млн долл, на разработку крылатых ракет и самолетов–носителей. Было запланировано создание 14 подводных лодок типа «Огайо» до 1989 г. (три лодки в два года).

Продолжалось наращивание обычных вооружений. Согласно заданию, данному президентом Картером 20 февраля 1977 г. межведомственной группе по анализу советско–американских отношений и существующего глобального стратегического баланса, президентская директива № 18 определила рост обычных вооруженных сил США на последующие годы: число сухопутных дивизий было увеличено с 13 до 16. США постарались укрепить свои военные позиции прежде всего в развитых западных странах. Впервые почти за 20 лет произошло увеличение американского контингента в Западной Европе (на 20 тыс. человек), увеличены были и силы, расположенные в США и предназначенные для переброски в Западную Европу. На сессии совета НАТО в мае 1978 г. была принята пятнадцатилетняя программа военного роста НАТО. Речь шла, прежде всего, о примерно 100 программах общей стоимостью около 90 млрд долл.[278].

Итак, с одной стороны, администрация Картера признала стабильность стратегического паритета и пошла на подписание Договора ОСВ‑2, его фиксирующего. С другой стороны, наращивание обычных и ядерных вооружений не могло быть интерпретировано иначе, как стремление изменить этот паритет в свою пользу. В период президентства Картера советско–американские отношения еще определенное время развивались как бы «по инерции», но лишенные трилатералистами прежнего внимания (1977–1979 гг.), а затем, в последний год правления Дж. Картера — после вхождения советских войск в Афганистан, — эти отношения значительно ухудшились.

Объединить Запад

Одной из главных идей военно–объединительной стратегии Вашингтона между США и Западной Европой стало обеспечение взаимодополняющего производства оружия, а также движение в направлении стандартизации вооружений в рамках Североатлантического союза. Экономия военных бюджетов требовала прекращения дублирования при разработке и производстве одинаковых по назначению видов вооружения, так как «отсутствие стандартизации в НАТО вело к потере 30–40 % эффективности программы вооружений натовских армий и 10–15 млрд долл, ежегодно из–за параллельности научно–исследовательских и опытно–конструкторских работ»[279].

Атлантической консолидации было придано особое значение ввиду резкого расширения и американского, и западноевропейского рынков оружия, появления в связи с этим возможностей сблизить военно–промышленные комплексы США и западноевропейских стран. Стоимость производства вооружений к моменту прихода Дж. Картера к власти у западноевропейских членов НАТО составила в 1976 г. примерно 40 млрд долл. Расходы на закупку вооружений в США были в том же году в два раза больше — 77 млрд долл.[280].

Основой второго, экономического, компонента политики сближения США с Западной Европой и Японией было снижение взаимных барьеров на пути торговли в ходе крупномасштабных переговоров, так называемого «раунда Токио», в рамках Генерального соглашения по тарифам и торговле (ГАТТ). Цель — создание более тесной экономической взаимозависимости. Администрация демократов придавала особое значение намеченному на 1977–1979 гг. финальному этапу «раунда Токио» (так назывались переговоры между США, Западной Европой, Японией по вопросу товарообмена капиталистического мира, достигшего 1,3 трлн долл., которые начались в 1973 г. в Токио — отсюда название — и были направлены на сокращение взаимных препятствий торговле, таких, как тарифы и др.). Интерес к нему был обусловлен тем, что американская экономика все больше ориентировалась на внешний рынок.

В начале 70‑х гг. доля торговли в валовом национальном продукте США составляла всего 4 %, а в конце 70‑х годов — около 10 % ВНП. К тому времени восьмая часть занятых в американской промышленности рабочих производила продукцию, которая шла на экспорт, третья часть обрабатываемых земель давала сельскохозяйственную продукцию, которая продавалась за границами США, и в целом вклад экспорта в валовой национальный продукт страны стал составлять в конце 70‑х гг. 200 млрд долл.

Администрация Картера стремилась к тому, чтобы использовать это расширение торговли между развитыми западными странами и сблизить экономику всех трех центров. Ради достижения этой цели США пошли на компромисс с Европейским экономическим сообществом. США в марте 1979 г. согласились с требованиями западноевропейских стран в отношении большего «открытия» рынка США западноевропейским товарам, а также дали обещание отказаться от автоматического ввода компенсационных пошлин в случае открытого субсидирования западноевропейскими странами своего экспорта. Вашингтон в результате подписанного в 1979 г. соглашения предоставил льготы наиболее уязвимым отраслям экономики ЕЭС, таким, как электроника, телекоммуникации, железнодорожное оборудование.

Достигнутый компромисс заключался в том, что после введения новых, выработанных в ходе «раунда Токио» правил США с 1 января 1980 г. снизят к 1988 г. свои тарифы на 30 %, а ЕЭС — на 25 %. США согласились с тем, что ЕЭС будет иметь более высокие тарифы — 9,8 % по сравнению с 8,3 % у США.[281]. Главным были не отдельные детали соглашения, а то, что была отодвинута угроза взаимного ожесточения: «Соглашение увело нас с дороги разрушительного протекционизма на путь больших экспортных возможностей».

Одним из наиболее важных элементов построения глобальной зоны влияния для США с 1944 г. (бреттон–вудсские соглашения) было положение доллара. Напомним, что на этапе ослабления своих позиций, в 70‑х гг. Соединенные Штаты манипулировали долларом, перейдя от состояния его твердого соотношения с золотом (до 1971 г.) к плавающему курсу. Правительство Дж. Картера в известной мере поощряло падение курса доллара в 1977–1978 гг., так как это улучшало торговые позиции США на внешних рынках и ослабляло позиции конкурентов, которые в 70‑х гг. начали активнее осваивать американский рынок. Однако такая политика не укрепила в результате американских позиций, более того, она вызвала объединение между собой конкурентов США против доллара.

Тормозом в распространении американского глобального влияния стал и сепаратизм ЕЭС в области валютной политики. В Брюсселе 4–5 декабря 1978 г. на сессии Европейского совета было принято решение о введении Европейской валютной системы (ЕВС) и в будущем единой расчетной единицы. Созданная в марте 1979 г. ЕВС предполагала определенные потолки колебаний обменного курса валют стран «Общего рынка». С тех пор основные валюты западноевропейских стран (кроме английского фунта) оказались связанными единым курсом колебаний. Этим заложена основа создания в будущем валютной зоны, конкурирующей с американской. Впервые в послевоенный период доллару был брошен практический вызов. В США создание Европейской валютной системы вызвало значительное беспокойство.

Одна из главных причин неудачи трилатералистской политики Дж. Картера, целью которой было укрепление экономического влияния Америки в зоне развитого капитализма, состояла в серьезном отставании США от других развитых капиталистических стран в области повышения производительности труда, темпы прироста которой в 1968–1978 гг. составили в среднем за год только 1,5 %, почти в два раза меньше, чем в предшествовавшие 20 лет[282].

Крайности американской внешней политики, принявшей глобальный размах в 40‑х гг., уже тогда ощущались в Западной Европе, которая не пошла за Соединенными Штатами ни в Корее, ни во Вьетнаме. Карибский кризис 1962 г. оказал на нее глубокое воздействие и показал, с какой легкостью США идут на конфликт. В этих трех исторических эпизодах западноевропейские страны трижды столкнулись с опасностью возникновения ядерной войны и осознали, что в любом из этих кризисов первой жертвой была бы Европа.

Запад и развивающийся мир

Правительство демократов увеличило ассигнования на программы помощи и другие мероприятия, направленные на увеличение влияния в «третьем мире». Показательна программа бюджета 1978 г. Президент испросил ассигнования на сумму 8,4 млрд долл. Из них на двустороннюю помощь — 1,7 млрд, для международных финансовых институтов — 3,5 млрд, для так называемой «помощи по обеспечению безопасности» — 2,7 млрд, для Программы развития ООН и Организации американских государств — 282 млн долл.[283]. Эти цифры говорили о возросшем внимании Вашингтона к проблеме развития «третьего мира». При этом была видна тенденция к увеличению значимости контролируемых Западом международных финансовых институтов — туда пошла почти половина выделенной суммы. Акцент был сделан на политическом аспекте: вторую по величине статью занимает «помощь по обеспечению безопасности», а иначе — «привязка» развивающихся стран к военным блокам Запада и американской военной промышленности.

Те же ассигнования, которые без обиняков называются военной помощью, составили в 1979 г. 838 млн долл.[284]. Они безвозмездно предоставлялись на чисто военные цели. В США была принята новая программа подготовки военных кадров для развивающихся государств. По этой программе готовились офицеры из 40 стран, на которых Вашингтон возлагает надежды как на оплот своего влияния в развивающемся мире. Согласно этой новой программе, акцент сознательно был перенесен с целей чисто военной подготовки на более широкие задачи — управление ресурсами данной страны, формирование тесных идейных связей с США. Так готовился дополнительный рычаг американского влияния в «третьем мире», пригодный к использованию в ситуации социальных сдвигов.

Доведя свои субсидии международным финансовым институтам, занимающимся помощью развивающимся странам, до 3,5 млрд долл., американское правительство решительно отбросило видимую беспристрастность середины 70‑х гг. Так, оно решительно выступило против займов семи конкретно названным странам — Кубе, Вьетнаму, Лаосу, Камбодже, Анголе, Мозамбику и Уганде, что явилось разительным контрастом с декларативными заявлениями американских государственных деятелей (в данном случае С. Вэнса) о том, что «Соединенные Штаты должны избегать попыток навязывать этим институтам политику, могущую подорвать их международный характер»[285].

Американские законодатели выделили дополнительные ассигнования в поддержку Международного банка реконструкции и развития на 1977/78 фин. год — 1,9 млрд долл.[286], увеличив их на 70 %. Такова была демонстрация приверженности США этим институтам как инструментам влияния на «третий мир». Способствовали ли американские программы сближению с «третьим миром»? В ноябре 1977 г. после четырехнедельных заседаний, в которых участвовали 106 стран, развивающиеся страны решили прервать переговоры о создании международного фонда для стабилизации международных рынков сырья, поскольку, как они заявили, некоторые богатые страны не хотят соглашаться с основными их предложениями об этом фонде. Так закончилась крупнейшая при президенте Картере инициатива в отношении развивающихся стран в целом. Развитые и развивающиеся страны резко разошлись по вопросу о форме и функциях указанного фонда — главного пункта «интегрированной программы по сырью», предложенной Конференцией ООН по торговле и развитию (ЮНКТАД) для регулирования продажи основных видов сырья и цен на них. Стороны, Север — Юг, не сошлись по главным вопросам: источникам создания указанного фонда; должен ли этот фонд финансировать программы разностороннего развития экономики и повышения производительности труда, а также буферные запасы сырья.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ РЕЙГАН–БУШ–СТ.: НЕОЖИДАННЫЙ ВОЗВРАТ ПОЗИЦИЙ ЗАПАДА

Администрация Р. Рейгана: возвращение к биполярности

Из избирательной кампании 1980 г. победителем вышел кандидат в президенты от Республиканской партии, бывший губернатор штата Калифорния Р. Рейган. Первые шаги в политике он сделал в 1964 г. — в том году, когда в США сформировалась консервативная группировка, возглавляемая сенатором–республиканцем Б. Голдуотером, считавшая, что президент Л. Джонсон слишком мягок по отношению к коммунистическим странам, к союзникам, к поднимающим голову развивающимся странам. Р. Рейган лучил известность, пропагандируя идеи Голдуотера. В борьбе за президентское кресло в 1968 г. Р. Рейган, тогда уже губернатор крупнейшего штата Калифорния, уступил Р. Никсону.

Губернатор Рейган стал объединять вокруг себя политические силы, стоящие на правом фланге Республиканской партии. Сторонники Рейгана опирались на разработки нескольких «мозговых трестов». Главные «фабрики мысли» правых, как уже говорилось, — «Фонд наследия», а также Американский предпринимательский институт, Гуверовский институт войны, мира и революции при Стэнфордском университете, Центр международных и стратегических исследований при Джорджтаунском университете. Неоконсерваторы с Запада нашли связи с консерваторами в столичных кругах и на Атлантическом побережье. «Консервативная тяга» способствовала выдвижению идеологически однородного состава для выполнения наиболее ответственных миссий[287].

Годы борьбы Р. Рейгана за власть пришлись на время войны США во Вьетнаме. Он и его единомышленники никогда не соглашались с признанием вины Америки, не признавали ошибочности «сверхвовлеченности» США в Юго — Восточной Азии и активно боролись со взглядами «пораженцев». Если практики в лице Никсона, Форда и Картера и теоретики в лице Киссинджера и Бжезинского признали (в той или иной степени) поучительность вьетнамского опыта как подтверждающего «неправомочность усилий США на периферии», то группа Рейгана полагала, что о поучительности этого опыта можно говорить только в том смысле, что 700 советников в 1961 г. и 500 тыс. солдат в 1968 г. было мало. Нужно было в 1961 г. сразу же обрушиться на Лаос и партизан в Южном Вьетнаме всей мощью. При этом, с их точки зрения, полезно было бы выдвинуть ультиматум тем странам, которые оказывали помощь Демократической Республике Вьетнам.

Начиная с середины 60‑х гг. Р. Рейган был и апологетом той политики Америки, которую она проводила во Вьетнаме. Еще будучи претендентом на пост президента, он заявил: «Мы осуществляли во Вьетнаме благородную миссию»[288]. Уже став президентом, он объявил, что пораженцы «не дали американским войскам добиться победы»[289]. В инаугурационной речи 20 января 1981 г. президент Р. Рейган не преминул почтить память тех, «кто пал на рисовых полях Вьетнама».

Сторонники Рейгана по принципиальным соображениям отказываются признать «аксиомы» политики Никсона — Форда — Картера: факт ограниченности американских ресурсов, важность переговоров, пользу диалога с потенциальными противниками на основе равенства. Президент Рейган принадлежит к тем, кто, в отличие от большинства правящей элиты США, не прошел «вьетнамский урок», не согласился признать ограниченность мощи США в быстро изменяющемся мире. «Его мир — это мир 1952 г., — писал обозреватель X. Смит о Рейгане. — Он видит мир в черно–белых тонах»[290].

В администрации Р. Рейгана сплотились те, кто хотел бы за счет наращивания жесткости в отношении потенциальных противников и игнорирования интересов развивающихся стран создать альтернативу «сползающей» с вершины могущества Америки, возродить стратегию, основанную на увеличении военного арсенала США и силового курса на международной арене. Часть стратегов республиканской администрации вышла из созданного в середине 70‑х гг. Комитета по существующей опасности — правой организации, поставившей своей задачей борьбу против процесса разрядки, Договоров ОСВ‑1 и ОСВ‑2, за новое американское самоутверждение в мире. Члены комитета заняли до 50 % вакансий в высшем эшелоне администрации.

В формировании внешнеполитической стратегии Р. Рейган выработал свой собственный стиль. В отличие от своих предшественников, он не стремился вникнуть в детали политического курса, он определял лишь общую стратегию, давал подчиненным общую «философию». При этом он не доверил конкретную реализацию этого курса одному из своих помощников. Напротив, отличительной чертой президентства Р. Рейгана стало отсутствие деятельного творца внешнеполитического курса страны, роль которого при Р. Никсоне и Дж. Форде играл Г. Киссинджер, а при Дж. Картере — З. Бжезинский.

При отсутствии «проводника» стратегического курса шла борьба между несколькими центрами планирования — государственным департаментом (возглавляемым А. Хейгом, а затем Дж. Шульцем), министерством обороны во главе с К. Уайнбергером, Советом национальной безопасности (утратившим часть своего прежнего престижа), кругом ближайших советников президента (Э. Миз, У. Кларк, М. Дивер, Д. Риган, Р. Аллен, Р. Макфарлейн). Президента устраивало это распыление прерогатив и власти. В целом на посты, имеющие решающее значение для выработки и реализации внешнеполитической стратегии, были назначены люди, ключевым качеством которых стала степень приверженности Рейгану, лояльности по отношению к президенту. Президент лично возглавил процесс пересмотра внешнеполитических концепций.

Сторонники Рейгана полагают, что из–за «демагогических трюков» демократов и либералов всех мастей американская капиталистическая система утратила свой былой ореол достойного подражания примера и стала чуть ли не обличаемым злом. Р. Рейган и его окружение подчеркнули ту мысль, что именно бизнес, сектор частной собственности, дал Америке атрибуты мировой державы. Р. Рейган нарочито «идеологизировал» место Америки в мире и указал развивающимся странам, что только повторение пути капиталистического развития означает прогресс[291]. С точки зрения консерваторов рейгановского толка, ложная самокритичность вашингтонских космополитов привела к дискредитации государственного устройства, конституционной системы США, а это нанесло удар по международному влиянию Америки[292]. Между тем, несмотря на все недостатки, именно политическая структура США, считает окружение Рейгана, является высшим достижением политического прогресса, образцом общественного устройства. Государства, не склонные видеть в Соединенных Штатах образец для подражания, стали изображаться Вашингтоном враждебными.

По мнению правых республиканцев, так называемый «вьетнамский синдром», многолетняя разоблачительная деятельность либералов привели к застою внешнеполитической деятельности США. Особенно энергично была обыграна правыми республиканцами неудачная авантюрная попытка, предпринятая предшествующей администрацией, по освобождению американских заложников в Иране 24 апреля 1980 г. Было организовано мощное психологическое давление на американский народ с целью изменить его восприятие мировых событий, дать власть тем деятелям, которые обещали ликвидировать бессилие Америки. Второй психологический прием, примененный сторонниками Р. Рейгана, — широковещательное утверждение о том, что возникла якобы опасность разрыва в уровнях стратегических вооружений. По их мнению, если позволить обстоятельствам развиваться своим путем, то возникнет «окно уязвимости» — бессилие США перед советской военной мощью[293]. Дальнейшая пассивность, утверждали они, приведет к быстрой потере Соединенными Штатами престижа мирового лидера, ответственной державы, покровителя своих союзников.

Были поставлены две крупные задачи: увеличить экономический потенциал США и увеличить их военную мощь. В соответствии с этим в экономике был выдвинут ряд инициатив, получивших название «рейганомики» (мероприятия по «высвобождению» резервов американского капитализма, по стимуляции американского экономического потенциала). Во внешней политике были осуществлены отход от картеровской «уважительности» к союзникам, поворот к опоре на «собственные возможности». Ради достижения американского превосходства администрация Р. Рейгана предпринимала попытки возродить «холодную войну», встала на путь ужесточения международных отношений до степени двусторонней поляризации мира.

Главное отличие взглядов президента Р. Рейгана от его предшественников — Дж. Картера, Дж. Форда и Р. Никсона — заключается в оценке возможностей США в мире. Предшественники придерживались точки зрения, которую можно назвать «пессимистической». Они полагали, что процесс уменьшения внешнеполитических возможностей США объективный процесс, который можно замедлить, но не повернуть вспять. Р. Никсон и Г. Киссинджер, Дж. Картер и 3. Бжезинский не только отмечали падение относительного веса США в мире, но и признавали неизбежность продолжения этого процесса в будущем. Их кредо было сходно со следующей оценкой положения, данной госсекретарем С. Вэнсом: «Наша относительная экономическая мощь в мире неизбежно уменьшилась частично вследствие восстановления и процветания пораженных войной индустриальных стран, частично потому, что другие страны либо проделали трудный экономический подъем в мире современной экономики, либо они обладают редкими и важными естественными ресурсами. Мы тоже внесли лепту в наш относительный экономический упадок, растранжирив часть своего экономического капитала, позволив нашим заводам и оборудованию в ключевых отраслях стареть по мере того, как мы во все возрастающей степени стали обращаться к экономике сферы обслуживания. Мы пренебрегли фундаментальными исследованиями и разработками как в военной, так и в гражданской сферах»[294].

Для сторонников Р. Рейгана подобный пессимизм был неприемлем. Отличительная черта находящихся ныне у власти правых республиканцев заключается в том, что они верят в перелом указанной тенденции, в то, что падение международного веса Америки можно остановить, что можно значительно укрепить американские позиции в мире. Для достижения этой цели, с их точки зрения, необходимы планомерные и сознательные усилия, и прежде всего отказ от фаталистического восприятия ослабления американской мощи. В инаугурационном заявлении Р. Рейган поклялся крепить экономическую мощь США: «Перефразируя Уинстона Черчилля, можно сказать, что я не для того дал клятву сейчас, чтобы председательствовать при распаде сильнейшей экономики мира»[295].

Для увеличения внешнеполитических возможностей США нужно следовать двум основным, с точки зрения сторонников Рейгана, положениям.

1. Не следует излишне полагаться на понимание, благожелательность и склонность к сотрудничеству внешних сил. Можно использовать помощь союзников, но видеть в этом лишь вспомогательный фактор: у союзников немало эгоистических интересов, и прежний опыт говорит, что в решающих испытаниях они предпочитают отсидеться в стороне (Корея, Вьетнам, Ближний Восток и т. п.). Можно идти по пути договоренностей с потенциальными противниками, но нельзя на этих договоренностях основывать глобальную политику страны.

2. Военно–политическая мощь США огромна, для ее активизации требуется ослабить сдерживающий «вьетнамский синдром». Нужно, чтобы нация поверила во всемогущество своей страны, до Вьетнама никогда не знавшей военных поражений. «Эра сомнений в себе окончена. Американцы снова желают быть первыми, — заявил президент Рейган, — мы действуем с целью восстановить уверенность в американском руководстве посредством более энергичной защиты американских идеалов и интересов»[296]. Увеличение доли военных расходов в валовом национальном продукте всего лишь на 2–3 % позволит обновить стратегические силы, вернуть военно–морскому флоту возможности контроля над Мировым океаном, модернизировать контингент обычных сил. Согласие на паритет с СССР означает пораженчество. Переговоры с Советским Союзом можно действенно вести лишь по завершении «броска» в стратегических вооружениях, что практически означало паузу в несколько лет.

Эти два постулата легли в основу курса, которому администрация Р. Рейгана упорно следовала все годы пребывания у власти. Правые силы заявили о своей готовности еще один раз испытать «исторический шанс» Америки: полагаясь на мощь страны, попытаться изменить условия внешнеполитической задачи — не приспосабливаться к меняющимся обстоятельствам, а сконцентрировать усилия на увеличении собственной мощи и попытаться изменить негативные внешние факторы.

Руководство США выдвинуло программу базовых стратегических целей, достижение которых должно было привести к укреплению позиций США в мире в целом — как в противоборстве с миром социализма, так и внутри капиталистической системы:

— нарушить стратегическое равновесие в мире посредством интенсивных усилий в военном строительстве; обеспечить вооруженным силам США возможность ведения продолжительного ядерного конфликта с реализацией американского преобладания на всех уровнях;

— отойти от принципов равенства в отношениях с Советским Союзом, занять положение «диктующей» стороны, сделать переговоры ареной конфронтации; постараться ослабить позиции СССР в «стратегическом уравнении»; консолидировать все имеющиеся силы; постараться оказать давление на советскую экономику; восстановить гегемонию в военных союзах, укрепить единовластие США в них, добиться приобщения союзников к открытому антисоветскому курсу Вашингтона;

— содействовать дифференциации развивающихся стран, поддерживать страны, представляющие собой опору США в «третьем мире»; закреплять связи с основными поставщиками сырья, активнее используя для этого продажу обычных вооружений и экономическую помощь;

— найти возможность сближения с КНР, не подрывая при этом связей с Тайванем, не ослабляя союза с Японией и «стимулируя» Китай на внутреннюю трансформацию в сторону капиталистического пути развития.

Последние годы биполярности

Утрированная враждебность к СССР «упростила» стратегическое видение Вашингтона в годы пребывания Р. Рейгана в Белом доме. Критерием дружественности той или иной страны по отношению к США стала не степень приближенности ее строя к идеалам буржуазной демократии, а степень антисоветизма ее политики. Р. Рейган и его окружение с января 1981 г. начали выводить на первый план анализа любой региональной ситуации фактор советско–американских отношений. Рейган утверждал, что «Советский Союз стоит за всеми происходящими беспорядками. Если бы не он, в мире не было бы конфликтов»[297].

Американское руководство стало внедрять антагонистическое видение мира, резко противопоставлять США и СССР. Как пишет американский исследователь Р. Шиэр, «на поверхность всплыла целая клика сторонников «холодной войны» из числа неисправимых «ястребов» и «новых ястребов», чьи симпатии никогда не были на стороне усилий в области контроля над вооружениями*при правительствах Никсона, Форда и Картера. Члены этой группы категорически отвергают мирное сосуществование с Советским Союзом… Вместо этого они ищут возможности конфронтации»[298]. Страны социализма характеризовались в необычайно мрачных даже по американским стандартам тонах. Никогда со времен Г. Трумэна в Белом доме не делали столь много резких заявлений в адрес СССР.

Создание ситуации стратегического преобладания над СССР занимало центральное место в стратегии и военном строительстве администрации Р Рейгана. Ломка стратегического паритета и достижение Соединенными Штатами военного преобладания виделись предпосылкой оказания политического давления на социалистические страны. Предприняв значительное увеличение своего военного потенциала, республиканская администрация попыталась решить несколько задач:

— достижение превосходства по основным показателям в военной области;

— укрепление позиций американской дипломатии на двусторонних переговорах с СССР и на многосторонних форумах с целью реализации внешнеполитических целей США за счет уступок со стороны противников и за счет целенаправленного ужесточения своих позиций;

— втягивание Советского Союза в процесс гонки вооружений с целью отвлечения ресурсов в непроизводительные сферы, ослабление советской экономики, затруднение связей СССР с союзными и развивающимися странами, создание возможностей для экономического давленая на СССР (программа наращивания американской стратегической мощи была рассчитана также на оказание воздействия на советское стратегическое строительство, ставила целью навязать СССР выгодные для США темпы и направления этого строительства, помешать принять меры по противодействию новым шагам США в области наступательных систем, усложнить для СССР выбор перспективных направлений оборонного строительства, в частности определения баланса между его стратегическими силами и силами обычного назначения);

— укрепление американских позиций на Западе за счет усиления позиций США в качестве гаранта статус–кво: защитника общих классовых интересов правящих группировок западных стран, за счет нагнетания напряженности в международных отношениях и их милитаризации, что позволило бы перенести центр взаимоотношений в западном союзе из сферы экономико–политической, где США теряют позиции, в сферу военно–политическую, где они доминируют.

Программа значительного наращивания военной мощи США имела целью создание в мире американского военносилового «фона» — потенциальной военной угрозы со стороны США всем противостоящим силам. Используя политическое давление на развивающиеся государства, администрация Р. Рейгана рассчитывала, во–первых, усложнить возможность проведения ими независимой политики; во–вторых, затруднить принятие развивающимися странами помощи со стороны социалистических стран. Таким образом, была поставлена задача ослабить политические позиции социалистических стран, особенно СССР, в развивающихся странах и, напротив, восстановить возможности для навязывания Соединенными Штатами своей воли этим странам.

О поворотных моментах в разработке стратегических идей и военном строительстве лучше всего говорят принятые в Белом доме директивы о решениях по национальной безопасности (ДРНБ) № 13, № 32, № 85 и № 119. Подписанная президентом Р. Рейганом в октябре 1981 г. директива о решениях по национальной безопасности № 13 (ДРНБ № 13) поставила перед вооруженными силами США, во–первых, задачу планирования применения ядерного оружия на ранней стадии конфликта, во–вторых, задачу создания условий для преобладания над противником на любой — от применения обычных вооруженных сил вплоть до начала ядерной войны — стадии конфликта[299].

Подписанная президентом в мае 1982 г. директива ДРНБ № 32 представляет собой весьма детализированное изложение поведения США в случае начала войны с СССР. Планировалось безусловное и незамедлительное применение всех видов оружия массового уничтожения, в том числе ядерного. Предусматривался быстрый переход — в случае неудачи на более ранних ступенях — к быстрой эскалации конфликта. Реакцией Пентагона на ДРНБ № 32 явился представленный уже в августе 1982 г. Совету национальной безопасности развернутый план ведения полномасштабной ядерной войны продолжительностью до шести месяцев[300]. Таким образом, уже летом 1982 г. стратегическое планирование в Вашингтоне обрело определенную цельность: вооруженным силам США была поставлена задача не исключать возможности начала конфликта первыми, лидирования по лестнице эскалации. Этим был завершен определенный этап в стратегическом планировании; на его исходе было решено применять имеющиеся средства неожиданно в максимальном объеме. После этого стратегическое планирование пошло по линии поиска новых участков борьбы с потенциальным противником, расширения фронта, переноса военных действий в космическое пространство.

ДРНБ№ 85, как и ее идейное продолжение — ДРНБ № 119 (подписана президентом 6 января 1984 г.), посвящена вопросам милитаризации космоса. Две последние директивы знаменуют собой значительный отход от линии 70‑х гг., когда американским руководством было решено отказаться от системы противоракетной обороны. Р. Рейган и его окружение сочли и этот подход пораженческим, отражающим неверие в способность США безусловно контролировать внешние обстоятельства. По существу, это крупнейший поворот в стратегическом планировании США. Перед американскими вооруженными силами была поставлена задача, во–первых, защитить территорию США из космоса, создать «космический щит», во–вторых, создать возможность «ослепления» противника, быстрого уничтожения космических коммуникаций СССР.

Темпы роста расходов на все виды вооружений были значительно увеличены и доведены до 8,5–10 процентов в год. В ходе стратегического строительства Р. Рейган резко увеличил ассигнования на ядерные вооруженные силы (за период с 1980‑го по 1984 г. они возросли более чем в два раза). В предшествующие шесть лет, с 1975‑го по 1981 г., расходы на развитие стратегических вооружений увеличились на 76 %, а на силы общего назначения — на 144 %. В следующие пять лет (с 1981‑го по 1985 г.) Р. Рейганом было намечено увеличить расходы на развитие обычных вооружений в два раза, а на развитие стратегических — в 2,6 раза[301]. За пятилетие 1981 — 1985 гг. на производство новых видов стратегических вооружений израсходовано 222 млрд долл.[302]. Эти показатели дают представление о количественной стороне дела.

Главным качественным ориентиром рейгановского военного строительства стало превращение прежней триады стратегических вооруженных сил в стратегическую систему, состоящую из пяти компонентов. К прежней триаде (межконтинентальные баллистические ракеты, баллистические ракеты подводных лодок и стратегическая авиация) были добавлены еще два вида военных средств — крылатые ракеты морского, наземного и воздушного базирования и предназначенные для выполнения стратегических функций ракеты средней дальности. Кратко рассмотрим эти пять компонентов.

1. Создание нового поколения межконтинентальных баллистических ракет двух видов. Первые из них — сто ракет MX — предположительно разворачивались в 1986–1990 гг. Вторые — мобильные моноблочные межконтинентальные ракеты «Миджитмен» числом от трех до пяти тысяч — к началу 90‑х гг.[303]. Каждая из боеголовок ракет MX имеет десять мощных индивидуально направляемых боезарядов; изучались возможности увеличения их числа до 12 и более. Это означало, что прирост числа стратегических боезарядов за счет ракет MX составит как минимум 1000.

2. Осуществление программ строительства десяти–двенадцати подводных лодок–ракетоносцев «Трайдент» с ракетными системами «Трайдент‑2» говорит о том, что главная тенденция в размещении основных стратегических сил в океанских просторах не будет нарушена, напротив, она будет продолжена. Каждая из атомных подводных лодок типа «Трайдент» имеет 24 ракетные шахты, каждая из ракет несет четырнадцать ядерных боезарядов.

Администрация Р. Рейгана внесла качественно новый момент в строительство военно–морского компонента своих стратегических сил. Он заключается в резком увеличении точности стратегических ядерных зарядов подводных лодок. На восьми первых подводных лодках типа «Трайдент» установлены ракеты С-4, гораздо более точные, чем прежние. Начиная с девятой, подводные лодки типа «Трайдент» будут вооружены ракетными системами «Трайдент‑2» с ракетой Д-5 (дальность полета 11 тыс. км), столь же мощными и, пожалуй самое главное, столь же точными, как и ракеты MX.

3. Администрация Рейгана осуществила первое крупное обновление военно–воздушных стратегических сил США за более чем 20 лет. В первый же год своего президентства Р. Рейган принял решение о создании флота тяжелых бомбардировщиков Б-1Б, а на втором году президентства — решение о создании наиболее усовершенствованных бомбардировщиков «Стеле». Сто тяжелых бомбардировщиков Б-1Б должны были быть вооружены большим числом (до 5 тыс.) крылатых ракет[304].

4. Четвертым элементом стратегических сил США становится колоссальная армада крылатых ракет. Планировалось довести их суммарную численность до 12 тыс. единиц[305]. Эта программа стратегического строительства удваивала современный стратегический арсенал США. Такие характеристики крылатых ракет, как исключительная точность и трудность обнаружения, придают качественно новое значение этому виду стратегических сил. В министерстве обороны США крылатые ракеты были определены как «идеально подходящие для осуществления ограниченного ядерного удара».

5. В пятый компонент стратегических сил США превращаются исключительно точные ракеты средней дальности. Между 1983‑м и 1988 гг. в Западной Европе предполагалось разместить 108 ракет «Першинг‑2» и 464 крылатые ракеты наземного базирования. Это только начальные цифры. В дальнейшем в Европу, по уже имеющимся планам, предполагается доставить не менее 384 ракет «Першинг‑2».

Стратегия США в 80‑е годы преследовала цель обеспечить военное превосходство. Это попытка выйти вперед, изменить ситуацию ракетно–ядерного паритета двух великих держав. После утверждения в 1981 — 1982 гг. основных наметок стратегического строительства и проведения их через конгресс администрация Р. Рейгана, как уже говорилось, приступила к расширению сферы действия стратегических сил США, к перенесению этих действий в космическое пространство, а именно:

1) создание противоспутникового оружия;

2) разработка противоракетной системы, дислоцированной в космическом пространстве.

Программа создания противоспутникового оружия предполагала разработку и развертывание таких систем, которые позволяли бы уничтожить находящиеся в космосе средства слежения потенциального противника, сделать для него невозможным наблюдение за перемещением вооруженных сил США, корректировку собственных оборонительных систем. В сентябре 1982 г. в военно–воздушных силах США было создано специализированное космическое командование. В июне 1983 г. космическое командование было создано в ВМС США. В 1984 г. начались испытания противоспутниковой системы АСАТ — качественно нового шага в космической технике. АСАТ представляет собой оружие, запускаемое с истребителя Ф-15, поднимающегося на значительную высоту. Это двухступенчатая ракета, несущая специальную боеголовку, созданную для уничтожения спутников. Намечалось создание 112 противоспутниковых боеголовок, что примерно достаточно (в случае попадания каждой из запущенных ракет) для уничтожения всех спутников слежения и оповещения, которые вращаются вокруг Земли. Арсенал антиспутникового оружия может быть быстро увеличен, так как истребители Ф-15 являются стандартной боевой единицей ВВС США, а для подготовки их к космической миссии требуется всего лишь 6 часов. Помимо системы АСАТ в США велась разработка иных методов борьбы со спутниками, в частности с применением лазерного оружия.

Военная сфера и Западная Европа

В военной области США стали преследовать цель замедлить тенденцию падения относительного веса Америки в блоке НАТО. (За предшествующее десятилетие произошло укрепление западноевропейской части блока, который стал поставлять 90 % наземных сил НАТО и 75 % ВВС и ВМС на европейском ТВД.) Западноевропейские военные расходы за это время росли быстрее, чем американские, они более чем удвоились, достигнув примерно 100 млрд долл. Западная Европа стала производить собственные самолеты, вертолеты, танки, бронетранспортеры, военные корабли и подводные лодки на техническом уровне, сопоставимом с американским. Администрация Р. Рейгана попыталась изменить соотношение сил. Военный бюджет США, превышавший в 1981 г. бюджет западноевропейских членов НАТО примерно вдвое, в 1984 г. превосходил их бюджет уже почти в 3 раза (бюджет Пентагона за четыре первых года правления Рейгана увеличился на 63 %, с 178,4 млрд долл, в 1981 г. до 291,1 млрд долл, в 1985 г.)[306]. Поставленные на поток танки М-1 «Абрамс» рассчитаны на восстановление «танкового» преобладания США (поколебленного созданием западноевропейскихтанков типа «Леопард‑2»), в авиации то же самое призваны сделать самолеты Ф-15, Ф-16, Ф-18, которые должны были превзойти западноевропейские Торнадо, Альфа — Джет, Мираж. Последовательная линия Р. Рейгана на размещение 572 ракет средней дальности в пяти странах Западной Европы между 1983‑м и 1986 гг. призвана закрепить военное присутствие США здесь, повысить значимость американской военной мощи в Западной Европе, лишить основы местные сепаратные схемы типа создания европейских ядерных сил и т. п.

Американское руководство летом 1982 г. выдвинуло так называемую «доктрину Роджерса», которая нацелена на создание таких вооруженных сил общего назначения, которые были бы способны к ведению длительной войны обычными средствами. «Доктрина Роджерса», которая якобы отодвигает перспективу использования ядерного оружия, требует ежегодного четырехпроцентного прироста военных бюджетов стран НАТО. В натовской политике Р. Рейгана стало заметно предпочтение, отдаваемое контактам на двусторонней основе с избранным кругом союзников. Англия в этом отношении снова сыграла роль проводника американской политики в блоке, а поведение США в ходе конфликта из–за Фолклендских (Мальвинских) островов было «благодарностью» за союзническую лояльность Лондона. Великобритании будет предоставлена возможность закупить стратегическую ракетную систему «Трайдент‑2».

Итак, ставка на отдельные страны Западной Европы, на развитие двусторонних контактов, расширение географического фронта действий НАТО за пределы сферы действия Североатлантического пакта — такими стали ключевые особенности нынешней политики США в этой организации. При этом Вашингтон сохранил за собой право на односторонние (подобные решению о производстве нейтронного оружия) действия, хотя они касались прежде всего других членов этого блока. Одновременно выросло желание не «растворять» американскую военную помощь в натовской, а, наоборот, выделить американский компонент в блоке, приостановив падение его относительного веса, сделать американское военное влияние не менее, а более заметным и весомым. Тем самым Североатлантический союз прекратил прежнее движение к уравниванию веса и роли США и западноевропейской части. Напротив, проявилось желание американцев хладнокровно и твердо восстановить свои командные позиции, не прельщая союзников предложениями «разделить ответственность», а требуя от них лишь лояльности.

В экономической области задачи американской политики были сориентированы на приостановку перемещения центра экономического могущества капиталистического мира в западноевропейском направлении. Администрация Р. Рейгана проводит курс на восстановление позиций, утраченных Соединенными Штатами в 70‑х гг., путем активного наступления на западноевропейских конкурентов. В этом плане американская сторона осуществила следующие шаги:

— поощрялось повышение банковских учетных ставок в США; это привело к оттоку в Америку капиталов из Западной Европы, подстегнув там снижение уровня капиталовложений, усугубив экономические трудности, увеличив безработицу; повышение учетных ставок привело также к искусственному завышению курса американского доллара, что заставило Западную Европу нести дополнительные расходы за импорт нефти и других видов сырья;

— были введены новые таможенные барьеры, ограждающие интересы американских сталелитейных корпораций и ставящие серьезные проблемы, в частности для металлургической промышленности западноевропейских стран;

— осуществлялось давление на страны — члены ЕС с целью обеспечения для США более широких возможностей на западноевропейском сельскохозяйственном рынке.

Международный фон во многом благоприятствовал проведению американской внешней политики в среде союзников. Сложились особые экономические и, частично, политические условия, при которых своекорыстный, направленный на новое возвышение Америки курс Р. Рейгана не встретил организованного противодействия со стороны партнеров и соперников США в капиталистическом мире. Если примерно с 1950 по 1973 г. в условиях перманентного бума западной экономики происходило отчетливое возвышение Западной Европы и Японии, то в последующий период картина изменилась. Для десятилетия 1974–1984 гг. в общем и целом характерна депрессия западной экономики. Высокие темпы развития японской экономики сократились вдвое, темпы экономического роста в странах ЕС также значительно уменьшились. Интеграционный процесс в Западной Европе замедлился, задача создания политического союза к 1980 г. не была выполнена, внутренние разногласия ослабили западноевропейский центр.

В эти годы особенно обнажилась сырьевая уязвимость соперников США. Фактор военной мощи Соединенных Штатов приобрел новое измерение: американская сторона получила возможность убеждать союзников в Западной Европе, и особенно в Японии, что в случае критического развития событий на международной арене (образование новых объединений развивающихся стран — поставщиков сырья, резкое ужесточение в отношениях с Советским Союзом) лишь американская мощь, американский флот могут обеспечить жизненно важные торговые пути, обеспечить жизнедеятельность западноевропейской и весьма уязвимой японской экономики.

Запад и развивающийся мир

Соединенные Штаты пригрозили, что, встретив «непонимание» со стороны стран «третьего мира», они могут блокировать деятельность таких организаций, как МВФ и МБРР. Напомним, что в МБРР процедура принятия решений и принцип распределения голосов позволяют Соединенным Штатам собрать достаточное число голосов, чтобы добиться отлучения любой непокорной страны «третьего мира». С точки зрения администрации Р. Рейгана, МИФ, ужесточая условия предоставления ссуд и повышая свою роль в качестве контролера, должен был бы создавать в развивающихся странах атмосферу, способствующую привлечению частных инвестиций и иностранных кредитов. С той же целью МБРР мог бы заниматься финансированием совместно с коммерческими банками. В результате такого подхода ссуды будут предоставляться только тем развивающимся странам, которые неукоснительно выполняют условия МВФ, то есть американские условия, условия страны, доминирующей в МВФ.

Используя свое преобладание в ряде международных организаций, Соединенные Штаты прибегли к шантажу: высказали сомнения в отношении того, смогут ли они в дальнейшем выполнять принятые обязательства в отношении предоставления фондов МВФ и МБРР. Встал вопрос об увеличении взносов развитых стран. В известной степени это был критический для начала 80‑х гг. момент. Западной Европе, решись она на реформу представительства в МБРР, пришлось бы оказывать давление на своего самого мощного союзника и нынешнего лидера западной валютно–финансовой системы, так что западноевропейские страны не осмелились на открытое размежевание. Американская сторона подтвердила свое господствующее положение в обеих международных организациях.

Более открытую форму протеста против линии Рейгана в отношении развивающихся стран заняла Франция. В своей первой же речи в Елисейском дворце в день вступления на пост президента Франсуа Миттеран отметил: «Франция должна решительно заявить, что подлинного международного сообщества не будет до тех пор, пока две трети планеты будут получать взамен своих людских и материальных ресурсов голод и презрение»[307].

Существовало и определенное ослабление фронта развивающихся стран, не сумевших сохранить столь необходимое единство, позволившее им в середине 70‑х годов занять более влиятельные позиции на мировой арене. Во–первых, ослабли их экономические позиции вследствие ухудшения конъюнктуры на мировом капиталистическом рынке. Товары из развивающихся стран стали с еще большим трудом проникать на рынки развитых стран капиталистической системы, спрос на их сырьевые ресурсы сократился. Во–вторых, увеличилась задолженность этих стран, она составила на конец 1984 г. сумму в 800 млрд долл. Экономика наименее развитых из развивающихся стран (32 страны) зависит от займов, 82 % которых предоставляются за счет официальной двусторонней или многосторонней помощи, то есть эти государства во многом зависят от доброй вол заимодавца, что ставит их в особо уязвимое положение.

В-третьих, большая группа государств существует, производя одну–две монокультуры или один–два вида сырья как источник своей иностранной валюты. Финансирование этих стран приходится на главные банки «Севера», где главный кредитор — Всемирный банк и его филиал — Международная ассоциация развития. Стремление получить займы и экономические программы делают эти страны менее активными в отстаивании своих интересов.

Как показывает опыт 80‑х гг., рейгановская администрация предприняла несколько попыток убедить Европейское экономическое сообщество добиться отказа в помощи «тем странам «третьего мира», которые вызывают у США тревогу по политическим или стратегическим соображениям»[308]. Вашингтон, к примеру, специально командировал в штаб–квартиру ЕС в Брюсселе своего представителя, чтобы попытаться помешать оказанию Европейским сообществом экономической помощи Гренаде. (О том, как США в конце концов «решили» эту свою проблему, широко известно: в октябре 1983 г. американский десант оккупировал Гренаду.) Самое главное: перенося «рейганомику» (упор на частный бизнес) на мировую арену, США столкнулись не только с противодействием развивающихся стран, но и с ясным неодобрением своих партнеров по западному блоку.

Наиболее драматическим полем приложения политики Р. Рейгана в отношении стран «третьего мира» стала его политика в Центральной Америке. Для координации интервенционистской политики США против неугодных им режимов здесь в декабре 1981 г. было создано новое региональное военное командование. Американское правительство сделало все возможное для дестабилизации положения в Никарагуа. Противники законно избранного никарагуанского правительства, базирующиеся в Гондурасе и Коста — Рике, получили военную помощь, в то время как экономическая помощь Никарагуа была прекращена. Произошло вмешательство Вашингтона в гражданскую войну в Сальвадоре. В 1982 г. президент Р. Рейган выдвинул так называемую «карибскую инициативу», предусматривающую предоставление странам Карибского бассейна и Центральной Америки торговых льгот и финансовой помощи на сумму 350 млн долл. Из этой суммы почти половина предназначалась для сальвадорского режима, а такие страны, как Никарагуа и Гренада, были исключены из этой программы «как не имеющие частного сектора». И тем не менее беспрецедентное давление на Никарагуа не дало желаемых Вашингтону результатов. Именно в этом случае, когда колосс Северной Америки бросил свои силы против небольшой центральноамериканской страны, проявился подлинный характер отношения республиканской администрации к развивающемуся миру: против стран, не склонных полагаться на частое предпринимательство и не желающих быть послушным объектом американской внешней политики, Вашингтон готов был применять силу.

Отличительной чертой американской политики в 80‑х гг. стала демонстративная поддержка расистской ЮАР (президент Р. Рейган назвал ее «верным союзником»). Вашингтон стал фактически единственным союзником той страны, что особенно ярко выразилось летом 1985 г., когда Южно — Африканскую Республику потрясли массовые проявления неприятия черным большинством страны режима апартеида. В этом случае ни ЕС, ни Япония не поддержали обреченный режим и его американского покровителя. Остались США в одиночестве и по вопросу о предоставлении независимости Намибии. Исключительной одиозностью отличалась политика Р. Рейгана в отношении Ливии — Вашингтон пообещал помощь любому африканскому государству, которое выступит против правительства Каддафи. В Южной Азии опорой США продолжал оставаться Пакистан, с территории которого они начали открыто помогать антиправительственным силам в Афганистане. Трехмиллиардная помощь Пакистану означала также и давление на Индию, следующую самостоятельным внешнеполитическим курсом.

На коротком историческом этапе обстоятельства частично благоприятствовали республиканской администрации. К началу 80‑х гг. ослабли усилия сторонников единства развивающихся стран, активного противопоставления огромного «третьего мира» эксплуататорам из развитых капиталистических стран. Прежде всего произошла дифференциация в сфере «Группы 77», объединившей развивающиеся государства мира и столь активной в начале 70‑х годов. Выделились обогатившиеся страны ОПЕК, динамично развивающиеся страны Азии (Южная Корея, Тайвань, Гонконг, страны АСЕАН), далеко назад оказались отброшенными лишенные ресурсов десятки стран Африки и Южной Азии. Из–за отсутствия единства менее концентрированной стала ударная сила «Группы 77» и движения неприсоединении, менее убедительными стали их требования по созданию нового международного экономического порядка (поддержанные социалистическими странами, большинством мирового сообщества), по глобальному пересмотру отношений с развитыми капиталистическими странами. Кризис сузил сферу рынка, на который рассчитывали поставщики сырья из развивающихся стран. У США появилась возможность игнорировать требования и претензии этих стран.

Итак, Соединенным Штатам постарались возвратить утраченный мир 50‑х гг., доминирование в военной сфере, в сфере мировой экономики, в процессе принятия важнейших политических решений, касающихся проблем мирового развития.

1. Ради изменения стратегического равновесия в свою пользу администрация Р. Рейгана увеличила долю военных расходов в ВНП США с 5,7 до 7,1 %. Было начато осуществление программ модернизации стратегических сил, создания новых сил стратегического назначения и милитаризации космоса.

2. США продемонстрировали готовность к силовому вмешательству в дела других стран, это подтверждает их агрессивная политика в отношении ряда центральноамериканских государств.

3. Администрация Р. Рейгана увеличила стратегический нефтяной запас до 50-дневной нормы импорта.

4. В экономической области был несколько понижен уровень инфляции и начался экономический подъем.

Республиканская администрация противостояла главным долгосрочным причинам современного относительного упадка веса США — децентрализации экономической мощи, переходу ее к союзникам (1) и возросшей сложности мировой политики, делающей контроль над ней все более сложной задачей (2). Достигнув некоторого продвижения в воздействии на краткосрочные факторы, республиканская администрация постаралась воздействовать на долгосрочные процессы, определяющие будущее — усложнение мира, на его колоссальную социальную трансформацию. Именно они стали определять характер международных отношений в последние полтора десятилетия XX в. в мире 160 (тогда) суверенных государств. Это была активная попытка одной страны, США, контролировать ход мирового развития.

Редчайший шанс: добровольный уход второй сверхдержавы

На мировом горизонте Америке был неподвластен только коммунистический Восток, с которым Вашингтон собирался соперничать долгие десятилетия. Изумление от добровольного ухода Советского Союза сохранилось в США и ныне, полтора десятилетия спустя. Как оказалось, незападные цивилизации если и могли держаться, то в условиях раскола внутри

Запада, союза с одной из западных сил. Совокупной же мощи Запада противостоять было трудно, если не невозможно. Изоляция от Запада действовала как самое мощное разрушительное средство. При попытках опоры на собственные силы живительный климат Запада (идеи, разумная энергия, наука, технологические новации) оказался скрытым от населения, традиции общения с Западом в XVIII–XIX вв. были забыты. В СССР произошла определенная деградация умственной жизни, наступила эра вымученных посредственностей, эра холуйства вместо лояльности, смешения всего вместо ясно очерченной цели, время серости, самодовольства, примитивного потребительства, всего того, что вело не к Западу, а в «третий мир».

Внутри страны основной слабостью стало даже не репрессивное поведение правящей партии, потерявшей свою жизненную силу, внутреннюю устремленность, а утрата механизма приспособления к современному миру. Порок однопартийной системы в конечном счете стал сказываться в одеревенении ее структур, взявших на себя ни более ни менее как цивилизационное руководство обществом. Покорные партийные «колесики и винтики» почти полностью преградили выделение наверх лучших национальных сил, постыдно занизили уровень национального самосознания, примитивизировали организацию современного общества, осложнили реализацию глубинных человеческих чаяний как в сфере социальной справедливости, так и в достижении высоких целей самореализации.

Все это дало невероятный шанс Соединенным Штатам. Пораженный, следил президент Буш–старший за битвой двух лишенных исторического чутья партократов, в своей схватке позабывших проблемы, выходившие за пределы их личных амбиций. История, как любил говорить В. О. Ключевский, «наказала за свое незнание».

Америка получила последний ключ к мировой истории на саммитах с советскими руководителями. Этого шанса американский политический класс, вначале не поверивший в неслыханное везение, постарался не упустить.

С чего начал Горбачев свою первую встречу с вице–президентом Бушем и государственным секретарем Дж. Шульцем?

Говорил ли он о национальных интересах своей страны? Оказывается, он видел свою задачу в том, чтобы «помочь всем странам». Широким жестом он пообещал американским руководителям не требовать обратно Аляску и Сан — Франциско[309]. Зато перед приездом американской делегации улицы близ Спасохауса (резиденции посла США в Москве) были заасфальтированы за одну ночь (ноябрь 1985 г.).

Любопытно, какими были информационные источники Горбачева об администрации Рейгана? Он и не пытался скрыть эти источники. С торжествующим видом он заявил пораженному Шульцу, что «знает все наши идеи», и произвел на свет стандартный политологический сборник «Соединенные Штаты в 1980‑е гг.», созданный в стенах Гуверовского института группой консервативных специалистов, которые никогда не мечтали, что их труд будет назван ключом к идейному кредо республиканской администрации Рейгана. Горбачев толковал американским политикам о военно–промышленном комплексе США и многое другое, что Шульц при всей его сдержанности называет в мемуарах «чушью». При первой же встрече Горбачева с Шульцем мы слышим такую браваду: «Вы думаете, что находитесь впереди нас в технологии и сможете воспользоваться своим превосходством против Советского Союза? Это иллюзии…» «Я обеспокоен, — пишет Шульц, — насколько невежественны или дезинформированы Горбачев и Шеварднадзе»[310]. Приехав первый раз в Вашингтон, Шеварднадзе не нашел ничего лучше, как обвинить правительство США в травле черных и воздвижении препятствий на пути продвижения по службе женщин. Именно в этот момент за столом напротив него по две стороны от Шульца сидели заместитель госсекретаря Роз Риджуэй и председатель КНШ темнокожий генерал Колин Пауэл.

Важнее всего понять реакцию этих загадочных «западников». «Он (Горбачев) складывал подарки у наших ног — уступка за уступкой», — пишет безо всякой благодарности тот же Шульц[311]. Вместо слов благодарности Шульц отмечает, что эти уступки — «результат нашего (т. е. американского. — А. У.) пятилетнего давления на них»[312]. Конгрессмен Э. Марки оценил согласие СССР уничтожить свои ракеты средней дальности как «лучшее, что русские предложили нам со времен продажи Аляски». (Стоит напомнить, что и Аляска была продана так же: госсекретарь Сьюард от волнения не спал всю ночь, а посол России без всякого волнения зашел с деньгами в госдепартамент.) Периодически «просыпаясь», Горбачев обиженно говорил, что «американская политика заключается в выколачивании максимума уступок», на что Шульц с улыбкой отвечал: «Я утру вам слезы»[313].

Познакомившись ближе с Шеварднадзе и его семьей, государственный секретарь Дж. Бейкер был поражен тем, что министр великого Советского Союза более всего думает о своей закавказской родине, не скрывая этого от своих важнейших контрпартнеров. «Я находился, — пишет Бейкер, — в московских апартаментах советского министра иностранных дел и беседовал с энергичной и интеллигентной его женой, которая безо всякого провоцирования открыла мне, что в глубине души она всегда была грузинской националисткой». И, пишет Бейкер, я еще много раз слышал вариации этих взглядов из уст советского министра[314]. Дж. Шульц тоже многократно обыгрывал эту тему и однажды лично исполнил популярную американскую мелодию «Джорджия у меня в думах» тронутому сопоставлением «двух Джорджий» министру.

Нащупав чувствительную струну советского министра, американский госсекретарь лично выбирал для него часы, затем кресло с символом госдепартамента. В том ли кресле сидел могущественный министр на Смоленской набережной? Нужно ли удивляться, когда советская делегация яростно отстаивала свой вариант решения афганской проблемы, Шеварднадзе по секрету сообщает госсекретарю об уже принятом на Политбюро решении. Шутки в такой ситуации приобретали невеселый оттенок. Маршал Ахромеев после принятия решения об уничтожении ракет средней дальности пошутил: «Не придется ли нам просить убежище в нейтральной Швейцарии?»[315].

Горбачев, хотя и жаловался многословно (американцам!) на трудности перестройки, о Швейцарии не упоминал. Когда Шульц посетил Москву 22 февраля 1988 г., Горбачев «напомнил мне, что я просил назвать дату вывода войск (из Афганистана) и они сделали это»[316]. А как вам нравится горячность Шеварднадзе 20 марта 1988 г. в Вашингтоне? «В самых сильных, эмоциональных выражениях он напомнил нам, что Советы сделали все, что мы просили»[317]. А вот что в реальности думал степенный госсекретарь Шульц, далекий от ламентаций своего советского коллеги: «Соединенные Штаты укрепили свою военную мощь и экономическое могущество, они вернули уверенность в себя; наш президент получил народный мандат на активное лидерство. Советы, по контрасту, стоят перед лицом глубоких структурных трудностей и окружены беспокойными союзниками; их дипломатия перешла в оборону»[318].

Готовность услужить сказывалась и в мелочах. Можно ли представить смену восьми (!) блюд во время часового ланча советской и американской делегаций на берегу Байкала 1 августа 1990 г.? Западные виртуозы банкетов с такой скоростью просто не работают. Для полета в Москву Шеварднадзе предоставил американским дипломатам свой самолет. Был ли аналог на американской территории? Встретившись в первый раз с государственным секретарем Бейкером (март 1989 г.), Э. Шеварднадзе первым делом указал довольно чопорному новому главе американской дипломатии на «важность личных контактов. Они очень важны для создания атмосферы доверия, если не подлинной дружбы, которая облегчает обсуждение даже самых сложных вопросов»[319]. Как видим, два мира живут вовсе не в едином политико–эмоциональном пространстве.

Что делала американская сторона, не предлагавшая вечной дружбы? В течение большого — четырехмесячного — периода, когда формировалась позиция администрации Буша, президент решал для себя (февраль–май 1989 г.), что такое «перестройка» — временная «передышка» или «переход» — фундаментальное изменение. Перед президентом Бушем прошла череда всех известных советологов из различных идейных лагерей. И, закончив мыслительную работу, сделав свой выбор, команда Буш — Бейкер начала капитализировать новые возможности. Цинизм или реализм?

Начиная осуществление своего курса, американские руководители постарались составить собственное впечатление о своих советских партнерах. Горбачев поразил Бейкера неистребимой любовью к метафорам — то он рисовал ледокол, то яблоко, которое скоро упадет (СССР глазами американцев), то «заглядывал за горизонт». «Временами такая манера, — пишет Бейкер, — выводила меня из себя»[320]. Но самое большое удивление госсекретаря вызвало сделанное как бы между прочим заявление о том, что СССР выводит из Восточной Европы 500 единиц ядерного оружия. Внезапно. Чтобы поразить. Чтобы видели русскую щедрость без мелочного обсуждения и жалкого торга. А американец немедленно зафиксировал уступку и тут же, в Кремле, не сходя с места, начал самый что ни есть торг, направленный на максимальное уменьшение советского арсенала. Никаких благодарностей, никаких «ты мне, я тебе».

И уж совсем фантастическими слышатся теперь сентенции, которые излагал советский министр иностранных дел Бейкеру: «Представим себе, что механизм сотрудничества между Восточной Европой и Советским Союзом рухнул. Это будет означать анархию. Однако двусторонние экономические отношения не могут исчезнуть в одночасье; чтобы их заменить, потребуется 10–15 лет»[321]. Верх провидения. Внезапно (и как всегда без «малейшего торга») Шеварднадзе соглашается в Вайоминге с Бейкером и переходит на американскую позицию, состоящую в том, что запускаемые с морских кораблей крылатые ракеты не должны подпадать под действие Договора СНВ‑1. В Белом доме Шеварднадзе приятно удивляет президента Буша: «Мы больше не будем слать оружие в Никарагуа»[322]. Заканчивая рыбалку в Вайоминге, Бейкер подарил Шеварднадзе ковбойские сапоги, а член Политбюро КПСС достал свой подарок — икону с Христом, просвещающим народы. Подлинно значимые символы.

Оказывается, в контактах с Бушем и Бейкером Горбачева больше всего беспокоило выражение «западные ценности». Советскому президенту было обидно, что бывают ценности, к которым он не приобщен. Идя навстречу этому предубеждению, президент Буш предложил впредь употреблять выражение «демократические ценности»[323]. Горбачев был счастлив. Именно в это время президент Буш (20 февраля 1990 г.) пишет канцлеру Колю: «У нас появились шансы выиграть эту игру, но нужно вести дело умно». Речь, разумеется, шла о воссоединении Германии.

30 мая 1990 г. президент Горбачев прибыл в Вашингтон с государственным визитом. Президент Буш произнес почти дежурные слова: «Соединенные Штаты выступают за членство Германии в НАТО. Однако, если Германия предпочтет другой выбор, мы будем его уважать». — «Я согласен»[324], — сказал Горбачев. Несколько его помощников были буквально шокированы тем, что являлось практическим эквивалентом согласия на вступление объединенной Германии в НАТО. На съезде КПСС Горбачев и его команда подверглись весьма жесткой критике по германскому вопросу. И тогда Буш послал Шеварднадзе проект натовской резолюции по изменению обстановки в Европе — набор мягких слов. Шеварднадзе отвечает: «Без этой декларации для нас было бы очень трудно принять решения по Германии… Если вы сравните то, что мы говорили прежде и теперь, то это как день и ночь. Действительно, как небо и земля»[325], — отмечает в своей книге Бейкер.

Сразу же после августовских событий 1991 г. глава американской дипломатической службы говорит президенту СССР: «Время разговоров ушло. Мы нуждаемся в действиях. У вас сейчас большие возможности для действий… Важно действовать решительно»[326]. Как вам нравится слово «мы»? В ноябре 1991 г. Горбачев решил снова назначить Шеварднадзе министром иностранных дел. Собственные аналитики доложили Бейкеру цель этого назначения — «заставить нас играть более активную роль в сохранении Союза». «Нам все это уже надоело, — думает Бейкер, — потому что наша цель — защищать собственные интересы»[327]. Особенно дикой казалась задача «помочь в сохранении Союза» министру обороны Р. Чейни. «Дик хотел развала Советского Союза, он видел в Украине ключ к этому и полагал, что, если Америка поспешит с признанием, украинское руководство будет более настроено в пользу положительных отношений с нами»[328]. За пять дней до украинского референдума о независимости Шеварднадзе убеждал Бейкера, что «у центра есть мощные рычаги воздействия на республики»[329].

Это была уже полная политическая слепота. И ее полностью разделял Горбачев, когда за день до референдума в обычной своей манере магического оптимизма убеждал президента Буша, что любой исход голосования не обязательно будет означать развал Союза. Разумеется, донесения американского посла Страуса были бесконечно далеки от этого дикого оптимизма. Американцы были безусловно поражены тем, что Ельцин сообщил о Беловежских соглашениях президенту Бушу раньше, чем Горбачеву. Но Горбачев был больше огорчен другим — тем, что госсекретарь Бейкер «слишком поспешил сказать «Советского Союза больше не существует». Ситуация быстро меняется. Мы пытаемся навести порядок, а Соединенным Штатам кажется, что они уже все знают! Я не думаю, что это лояльно»[330].

Сумбур в умах устроителей Содружества независимых государств вызвал у американцев шок. «Вы говорите, что предусматриваете создание центрального военного командования, — спрашивает Бейкер российского министра иностранных дел А. Козырева, — но кто будет контролировать отдельные части на отдельных территориях?» Козырев, как утверждает Бейкер, был в замешательстве. Это разозлило госсекретаря: «Мы что, должны проводить десять раундов дискуссий?» Обращаясь к Шеварднадзе, глава американской дипломатии жалуется: «Я обеспокоен тем, что члены нового Содружества не знают, что делают»[331].

На развалинах прежней страны Шеварднадзе признается американцам: «Когда мы с Горбачевым начинали, мы полагали, что государство, в котором мы жили, не могло выстоять. Но у нас не было ни расписания действий, ни повестки дня… Нашей ошибкой было то, что мы не действовали постепенно и не установили ясно очерченных сроков. Во–вторых, мы не понимали наших людей — этнической и национальной лояльности. Мы недооценили национализм»[332]. Президент Ельцин был обращен в будущее. Он хотел, чтобы военная система Содружества независимых государств «слилась» с НАТО: «Важной частью безопасности России является вступление в ассоциацию с единственным военным союзом в Европе». Беспрецедентным для Бейкера было то, что российский президент объяснил ему, как работают системы запуска стратегических сил: «Руководители Украины, Казахстана и Белоруссии не понимают, как все это работает, вот почему я говорю это вам»[333]. Через 30 минут в том же кабинете Горбачев к вящему изумлению Бейкера объявил, что «процесс еще не закончен». Это прозвучало так неубедительно, что госсекретарь стал доставать веламинт и, видя взгляды Горбачева и Шеварднадзе, дал и им по таблетке. Пожалуй, это было единственное, что они могли получить от американской дипломатии.

«У нас не было никакого интереса продлевать жизнь Советского Союза, — пишет Дж. Бейкер. — Но мои встречи убедили меня, что никто и не собирается оживлять тело коммунизма, рухнувшего перед нами. У нас был явственный интерес в определении вида и поведения стран–наследииков. Дипломатическое признание было самой большой «морковкой», которую мы могли использовать, и я хотел максимально укрепить этот рычаг»[334].

А тем временем (15 декабря 1991 г.) Шеварднадзе жалуется Бейкеру, что его квартира заставлена припасами на случай грядущих нехваток. Бейкер думал в это время о том, что только «дружба, основанная на доверии, позволила Шеварднадзе и мне сделать то, что мы сделали»[335]. Он интуитивно не верил в долгожительство СНГ, но полагал, что Содружество может быть форумом разрешения локальных конфликтов. В течение нескольких дней государственный секретарь США повстречался с лидерами России, Украины, Белоруссии. Казахстана. «Во всех моих встречах на этой неделе одна тема была постоянной: интенсивное желание удовлетворить Соединенные Штаты». Они желают, говорит Бейкер по телефону президенту Бушу, «получить наше одобрение — они жаждут нашей помощи. Наша помощь может быть использована для определения направления того, что они делают». Для себя Бейкер записал, что эксперимент, начатый Марксом и Лениным, продолженный Сталиным и последователями, провалился.

Пожалуй, наиболее впечатляющим было поведение Горбачева накануне, возможно, важнейшего решения его как лидера своей страны — о воссоединении Германии. Он повез канцлера Коля в родной Ставрополь, провел по самым дорогим его сердцу улицам, вылетел вертолетом в маленькую горную резиденцию, говорил о детстве и сокровенном. Говорил ли он о будущем Европы, о будущем Организации Варшавского договора, о связях Восточной Европы с СССР? Нет. Ему, как и предшественникам, важно было «заглянуть в глаза», получить моральный кредит, удостовериться.

На западных собеседников эмоциональный натиск Востока не производил ни малейшего впечатления. Достаточно прочитать, с одной стороны, мемуары государственных секретарей Шульца и Бейкера, ас другой — Горбачева и Ельцина, чтобы усомниться, об одном ли событии говорит и мучается Восток и Запад. Есть холодное удивление по поводу спешки Шеварднадзе и Горбачева, есть собственный анализ советских намерений, но нет того, чему те же Шеварднадзе и Горбачев придавали такое огромное значение: рыбалка в Вайоминге, горячие речи за полночь, обмен авторучками при подписании. Как сказал Киплинг, Запад есть Запад, а Восток есть Восток, и им не сойтись никогда.

Возьмем самую острую проблему второй половины 90‑х гг. — расширение НАТО на восток. Любой западный юрист, будь он на месте русских, вспомнил бы о Парижской хартии 1990 г., о твердом обещании североатлантического союза «не воспользоваться ситуацией ослабления Востока» (копенгагенская сессия Совета НАТО 1991 г.). Современные российские руководители даже не подумали вспоминать о таких тривиальностях. Но они хорошо помнят, что в ответ на самый щедрый жест Горбачева, давшего в ноябре 1990 г. обещание уничтожить десятки тысяч российских танков, Запад спустя всего четыре года решил разместить свои танки на польской границе.

В результате победы в «холодной войне» ведомый Соединенными Штатами Североатлантический союз стал доминировать на северо–западе евразийского континента. Между классическим Западом и СНГ Америка начала излучать влияние на девять прежних союзников СССР и на тринадцать бывших республик почившего Союза. В самой России опасность сепаратизма вышла на первый план, за нею следуют демонтаж экономики, распад общества, деморализация народа, утрата самоидентичности. Безусловный американский триумф 1991 г. дал Вашингтону шанс — при умелой стратегии на долгие годы сохранить столь благоприятный для заокеанской республики статус кво.

Но почему так быстро исчезла вторая в мире держава, что подкосило ее внутреннюю силу, обрекло на распад? Сложилось несколько стереотипов подхода к процессу, лишившему Америку единственного подлинного геополитического соперника.

Перенапряжение в гонке вооружений. Президенты Р. Рейган и Дж. Буш увидели искомую причину в неспособности СССР быть на равных с США в гонке стратегических вооружений. СССР не мог более расходовать на военные нужды 40 % своих исследовательских работ и до 28 % внутреннего валового продукта. Когда Рейгана спросили о величайшем достижении его президентства, он ответил: «Я выиграл «холодную войну»»[336]. Во время президентских дебатов 1992 г. Буш утверждал, что «мы не согласились с мнением группы лиц, требовавших замораживания ядерной гонки. Президент Рейган сказал этой группе нет, мира можно добиться только за счет увеличения нашей мощи. И это сработало». В результате, не увидев позитивных перспектив в соперничестве с непревзойденной экономической и военной машиной США, «советским лидерам ничего не оставалось, кроме как отвергнуть коммунизм и согласиться на распад империи»[337].

Когда президент Буш объяснял крушение Советского Союза, то он обращался прежде всего к тому тезису, что «советский коммунизм не смог соревноваться на равных с системой свободного предпринимательства… Его правителям было губительно рассказывать своему народу правду о нас… Неверно говорить, что Советский Союз проиграл «холодную войну», правильнее будет сказать, что западные демократии выиграли ее»[338]. О решающем значении гонки вооружений писал министр обороны К. Уайнбергер: «Наша воля расходовать больше и укреплять арсенал вооружений произвела необходимое впечатление на умы советских лидеров… Борьба за мир достигла своего результата»[339].

Бывший министр обороны и глава ЦРУ Дж. Шлесинджер назвал окончание «холодной войны» «моментом триумфа Соединенных Штатов — триумфа предвидения, национальной решимости и твердости, проявленных на протяжении 40 лет»[340]. Сенатор X. Ваффорд считал причиной американской победы в «холодной войне» решимость «конгресса и большинства американцев израсходовать триллионы долларов на системы ядерного сдерживания, огромные конвенциональные вооруженные силы, расквартированные по всему миру, и субсидирование глобальной сети союзных государств»[341]. На национальном уровне не возникло никаких дебатов, смысл чего был ясен: именно политика Рейгана — Буша привела к крушению коммунизма[342]. Эту идею выразил, в частности, ведущий республиканец в сенатском комитете по международным делам — сенатор Р. Лугар: «Рональд Рейган выступил за увеличение военных ассигнований и за расширение военных исследований, включая Стратегическую оборонную инициативу. Эти программы оказались основой достижения Рейганом поразительных внешнеполитических целей, таких, как откат коммунизма советского образца, переговоры об уничтожении ракет среднего радиуса действия в Европе и сокрушение берлинской стены… Достижение целей Рейгана продемонстрировало неопровержимую мудрость его политики»[343]. Этого же объяснения придерживается длинный список правых, бывших деятелей рейгановской администрации, таких, как К. Уайнбергер и Р. Перл, такие идеологи правых, как И. Кристол.

Слегка меняя оттенок, главный редактор «Форин Афферс» У. Хайленд утверждал, что Горбачев поддался давлению западных военных инициатив на фоне делегитимации советской системы, дискредитированной гласностью[344]. Как и президент Картер до него, Р. Рейган интенсифицировал западную политику в отношении СССР и добился ожидаемых результатов. Собственно говоря, такое видение является продолжением долговременного стратегического замысла Г. Трумэна: «России следует показать железный кулак»[345]. Американцы так и поступали на протяжении сорока с лишним лет. Решающее испытание пришлось на 80‑е гг., когда к власти на Западе пришли более склонные к самоутверждению лидеры — М. Тэтчер (1979), Р. Рейган (1981), Г. Коль (1982). Теперь надежды Москвы на мир с Западом ослабли окончательно, и напряжение жесткого соревнования стало более ощутимым. Речь шла о победе или поражении в самой большой идеологической войне двадцатого века. К приходу Горбачева «Соединенные Штаты ясно показали Советскому Союзу свою приверженность делу соревнования — и победы в гонке вооружений. Рейган обращался с Советским Союзом как с «империей зла» и его администрация была гораздо более убеждена в правильности своей антикоммунистической политики, чем администрации Никсона и Форда в 1970‑х гг.»[346]. В результате Рейган выдвинул такие дорогостоящие инициативы, как создание оборонных систем в космосе (1983) — СОИ, стоимость которой была велика даже для огромной экономики Америки. Часть советского руководства представила отставание в этой сфере чрезвычайно опасным, и у американцев появился необходимый им крючок. Возможно, СОИ и явилась той соломинкой, которая сокрушила спину верблюда. «Рональд Рейган выиграл «холодную войну», показав свою твердость… Четыре года жесткой политики Рейгана произвели необходимое коренное изменение в сознании советского руководства»[347].

Согласно анализу Бжезинского, Советский Союз стал подаваться, когда США резко восстали против размещения ракет среднего радиуса действия СС‑20, противопоставив Советскому Союзу свою программу размещения «Першингов‑2». «Массивное американское военное строительство в начале 1980‑х плюс выдвижение Стратегической оборонной инициативы шокировали Советы и привели к напряжению на их ресурсы»[348]. В Кремле, считает Бжезинский, знали, что в середине десятилетия СССР будет уже неспособен выдержать соревнование. Именно поэтому пришедший к власти в 1985 г. М. С. Горбачев «с величайшим желанием ухватился за оливковую ветвь, протянутую ему администрацией Рейгана, в надежде ослабить давление гонки вооружений»[349].

Ирония истории заключается в том, что СССР имел в космосе более софистичные, чем американские, системы. В августе 1993 г. администрация Клинтона не сочла нужным скрывать, что первые результаты реализации Стратегической оборонной инициативы были просто сфабрикованы. Но важен результат. Такое объяснение крушения СССР немедленно встретило контраргументы. Сами же американцы отмечают, что выход советских войск из Афганистана и Восточной Европы был осуществлен значительно позже пика рейгановских усилий в области военного строительства, пришедшихся на 1981 — 1984 гг., значительно позже того, как стало ясно, что сверхвооружение не делает советскую переговорную позицию мягче[350]. Критики уверенно указывают на неубедительность тезиса о «переутомлении Советского Союза», напоминая о том, что в 80‑е гг. СССР был гораздо сильнее, чем в 50‑е или 60‑е гг., что индустриальная база Советского Союза за послевоенные десятилетия выросла многократно — и непонятно, как могла подорваться его экономика в конце 80‑х гг., если она выстояла в 40‑х[351]. Никто ведь так и не смог доказать, что «бремя оборонных расходов в Советском Союзе значительно возросло за 1980‑е гг., более и важнее того, никто еще не смог доказать связь между рейгановским военным строительством и коллапсом советской внешней политики»[352].

По мнению американского исследователя Э. Картера, никто не может доказать, что именно действия американской администрации подвигли Советский Союз на радикальные перемены. М. Мандельбаум прямо говорит, что главная заслуга Рейгана и Буша в грандиозных переменах 1989 г. заключалась в том, что «они спокойно оставались в стороне»[353]. Ведь еще в 1989 г. Р. Пайпс, один из главных идеологов рейгановской администрации, утверждал, что «ни один ответственный политик не может питать иллюзий относительно того, что Запад обладает возможностями изменить советскую систему или поставить советскую экономику на колени»[354]. Сторонники жесткой линии на Западе были ошеломлены окончанием «холодной войны» именно потому, что коллапс коммунизма и распад Советского Союза имели очевидно меньшее отношение к американской политике сдерживания, чем внутренние процессы в СССР. Настоящее улучшение двусторонних отношений началось не в пике рейгановского военного строительства и неукротимого словоизвержения, а к Рейкьявику (1986), когда Вашингтон смягчил и риторику, и практику: «Чудесное окончание «холодной войны», — пишет Д. Ремник, — было результатом скорее сумасшедшего везения, а не итогом осуществления некоего плана»[355].

Запад снова на высоте

Горбачевский идеализм стал предпосылкой национального самоопределения народов Советского Союза, ушедших в пятнадцать национальных квартир. Запад никогда бы не смог это сделать своими силами. Просторы, погубившие Лжедмитрия, Наполеона и Гитлера стали терять свою спасительную для России функцию. Понадобился внутренний развал сверхдержавы, деградация марксистской идеологии, менеджеристская импотенция Госплана, фейерическая деградация ЦК КПСС, ликвидация силовых и материальных стимулов советской системы, отвращение интеллигенции, абсурд корыстного распределения, чтобы народы Советского Союза стали безразличны к марксистско–ленинскому эксперименту, все острее ощущая, «где пышнее пироги».

Почти столетием спустя, после того как воинственное крыло российской социал–демократии взяло политическую ответственность за судьбы России, власть в стране оказалось у относительно немногочисленной политической силы, выступившей под знаменем либерализации, политической свободы и рыночного капитализма, решая, по существу, ту же задачу модернизации экономической и социальной системы страны, но другим путем — посредством мобилизации творческой функции капитала и возврата в мир технически зрелых, финансово обильных, могущественных государств Запада.

По существу в России воцарилось новое издание Орвелла: стране, обществу, человеку становилось все хуже, паруса демократии за спиной Ельцина начали совсем исчезать за горизонтом, принципы народоправления попирались все гнуснее, рынок потерял всякую творческую функцию, а наши добрые западные друзья, в частности, хорошо знавший Москву Тэлбот, говорили удивительные вещи о свершившемся феноменальном прогрессе. Гладкопись милого козыревского вестернизма постепенно стала сводиться к более сложной картине.

Огромна помощь американцев, приведших больного Ельцина ко второму президентскому сроку. Причастный (или просто сведущий) русский оченъ хорошо помнит, кто с упорством, достойным лучшего применения, буквально навязывал несчастной стране Гайдара, Козырева, Чубайса, Коха и иже с ними. Кто сказал в Ванкувере в апреле 1994 г.: «Речь идет о том, чтобы помочь Ельцину совладать с превосходящими силами у него дома»? Кто после октября 1993 г. «восхитился тем, как он (Ельцин) ведет борьбу с политическими противниками»? Кто увидел в Черномырдине «пример благоразумия и самоотверженности»? Кто категорически советовал Клинтону не разжигать ревности Ельцина и не обращаться к более широким слоям российского общества? Кто принял «танковый» способ «разделения исполнительной и законодательной властей»? Президент США и его помощники пели гимны отцу русской демократии, первому российскому президенту, тому самому, которого, не моргнув глазом, в конце десятилетней истории Строуб Тэлбот показывает в мемуарах столь жалким («чудаковатый, безрассудный, себялюбивый старик»)?

Клинтон живо интересовался происходящим в России. (А как иначе, ведь это единственная сила на земле, способная на ядерное уничтожение любого противника.) Но учтем и то, что губернатор Арканзаса знал об этой стране значительно меньше своего друга студенческих лет, профессионального советолога, долгие годы проведшего в Москве. Но даже Клинтон, повинуясь здоровому чувству реализма, вскричал: «В чем Россия нуждается, так это в проектах огромных общественных работ… Они находятся в депрессии, и Ельцин должен стать их Франклином Рузвельтом»[356].

Мудрость государственного человека заключается не в том, чтобы с бездонно холодным тщанием добивать ослабевшего партнера. Предметом гордости Тэлбота и других «ответственных за Россию» в демократической администрации является то, что Россия, при всех потугах ее часто неловких представителей, нигде — ни в Косово, ни в вопросе об экспансии НАТО, ни в попытках сохранить Договор 1972 г. по ПРО — не получила ни йоты американских уступок. Но благодаря стараниям хладнокровных новых друзей России начала исчезать та бесценная материя, которая называется любовью и уважением к Западу.

И когда Клинтон с великой серьезностью, разделяемой в данном случае и мемуаристом, говорит Ельцину: «У тебя внутри огонь настоящего демократа и настоящего реформатора… России повезло, что ты был у нее», то возникает неловкое чувство, что это уже слишком. Наверное, и далекий от рефлексивности Ельцин внутренне сжался от подобных «преувеличений». При этом Тэлбот признает, что в Москве ему постоянно говорили те, кого инстинкт суицида не поглотил полностью: «Вы только подливаете нам яд и при этом говорите, что нам этот яд полезен». В Вашингтоне много переживали относительно создания российского сектора с целью спасти тысячи сербов в Косово от головорезов Тачи.

Какая внешнеполитическая стратегия виделась Клинтону и Тэлботу оптимальной? Став фактически империей (а какие еще аргументы после крушения коммунизма объясняют военное присутствие США в 45 странах мира?), Америка должна решить для себя, какой стратегией она намерена руководствоваться в мире. Что для нее значит Россия, буквально оседлавшая Евразию. Нет сомнений, что практически непредсказуемое будущее способно преподнести Вашингтону сюрпризы. Стоит ли так ослаблять Россию? Верный ли это путь для имперского гегемона в мире, где не сказали еще своего исторического слова такие гиганты, как Китай? Не обернется ли ликование по поводу бесконечного ослабления России очередной «иронией истории»? В быстро меняющемся мире будущего Россия еще очень может пригодиться Америке, осознает она это или не осознает. И маниакальное ломание ей хребта может при определенном повороте событий оказаться весьма близорукой политикой.

Но самонадеянное вмешательство в дела других стран редко дает позитивные результаты. Ставить на сикофантов, всегда знающих, какая риторика ласкает слух «дяде Сэму», и игнорировать живые силы (равно как и интересы другой страны) в конечном счете контрпродуктивно. Во–вторых, если Соединенные Штаты решили взять на себя глобальную ответственность, то они просто обязаны не просто подбирать все то, что плохо лежит, а сформировать стратегическое видение, где крупнейшие державы современности могли бы найти достойное место, а не оказываться в положении презираемых сателлитов. На презентации мемуаров лучшего американского знатока России в Фонде Карнеги Тэлбота спросили: вы много пишете о том, чего добились Соединенные Штаты в России. А что получила сама Россия? Совпадают ли ее интересы с американскими или Вашингтон действовал в ущерб Москве? Не велика ли цена, не вспомнит ли страна с такой историей, как российская, все то, что с улыбкой делал с ней заокеанский колосс, нимало не заботясь о производимом впечатлении?

Пресловутая «химия общения» — не более чем «потемкинская деревня» великой гармонии, которой на самом деле нет. Тэлбот указывает на причину «химии» в возлияниях, безжалостно зафиксированных на страницах книги. Здесь же фиксируется и жесткое презрение таких лиц, как Уоррен Кристофер и Энтони Лейк. Сэнди Бергер говорил о «высокой бессмыслице» ельцинских речей[357]. Клинтон успокоил своих помощников своеобразно: «Ельцин все же не безнадежный пьяница»[358]. Речь шла о пристающем к телохранителям президенте России. «Только когда два президента встречались с глазу на глаз, Ельцин расставался с позерством, и тогда Клинтон мог продолжать работать над ним»[359]. Возможно, что за тысячелетнюю историю России у нее были слабые правители, но, думаю, даже над ними не «работали» иноплеменные вожди.

Но американский президент решительно считал, что «пьяный Ельцин лучше большинства непьющих альтернативных кандидатов». Вот как Тэлбот описывает поведение кремлевского владыки на публике и в узком кругу американского руководства: «Когда по обе стороны стола переговоров сидело много людей, он (Ельцин) играл роль решительного, даже не допускающего возражений лидера, который знает, чего он хочет, и настаивает на том, чтобы это получить; в ходе частных бесед он становился из напористо самоуверенного внимательным и восприимчивым, уступая обольщению и уговорам Клинтона; затем на завершающей пресс–конференции он из кожи вон лез, чтобы теми способами, которые сам придумал, излучать уверенность в себе и маскировать, насколько податливым он был за закрытыми дверями»[360]. Нам всем должно быть стыдно от этих строк.

В 1945 г. потерпели поражение Германия и Япония, в последующие годы ослабевшие западноевропейские метрополии постепенно теряли свои позиции. Все это объективно способствовало возвышению США. В 1990 г. довольно неожиданно затормозился экономический рывок Японии, уже достигшей уровня половины колоссального американского ВНП. Соединенные Штаты при населении, составлявшем менее 5 % мирового, владели примерно 50 % мировых богатств — и это питало иллюзии о незыблемости международных позиций крупнейшей страны капиталистического мира, казалось ей естественным положением вещей.

Запад

С крушением Востока окончился полувековой период баланса на мировой арене стратегических сил. В начале XXI века ВНП Запада достиг двадцати четырех триллионов долларов. У Америки появились беспрецедентные инструменты воздействия на мир, в котором ей уже не противостоял коммунистический блок. Именно в это время американцы как бы заново обозрели мировой горизонт и убедились в том, что перед Америкой открываются невероятные, немыслимые прежде материальные, политические и культурные возможности. Они увидели, что даже те, кто боялся Америки и противостоял ей (множество голосов от Парижа до Багдада и Пекина), ныне определяют будущее исходя из факта глобального преобладания американской мощи. «Момент» однополярности превратился в десятилетие однополярности и может продлиться намного дольше. У Америки есть все, кроме конкурентов.

В течение первого десятилетия после крушения СССР существовала своего рода инерция. И только в сентябре 2001 гг. на развалинах Международного торгового центра в Нью — Йорке преисполненные скорби и желания мщения американцы окончательно осознали, что у Америки нет противовеса, нет сдерживающего начала на этой планете, что геополитический баланс окончательно ушел в прошлое. Российская держава вошла в возглавляемую Соединенными Штатами коалицию. Руководствуясь желанием отомстить неспровоцированному нападению, американское общество обратилось к «сиренам» имперской опеки над всем миром.

По четырем показателям — подоле своего валового национального продукта в общемировом производстве, по сумме военных расходов, по размерам стратегических сил и по относительной независимости Сырьевой базы от внешнего мира — США достигли апогея своего могущества. Сегодня Соединенные Штаты владеют 4500 единиц стратегического ядерного оружия[361]. Глядя в будущее, американские футурологи видят возможное появление полнокровного глобального конкурента примерно через четверть века. Речь идет о самой бурно развивающейся стране — Китае, с которой у США складываются все более сложные отношения. США уже ввели ограничения на импорт из Китая тканей, одежды, цветных телевизоров, полупроводников, мебели из древесины, креветок. Но обнаружилось и слабое место Америки — ее финансовый дефицит. У США дефицит по текущим статьям платежного баланса приближается к 800 млрд долл, и продолжает быстро расти[362].

Со времен первых пуритан–поселенцев и, конечно же, со времени бурной деятельности отцов–основателей республики в СШАукоренился миф об исключительной миссии Америки в мире. Задача создания глобальной зоны влияния буквально не могла бы быть решена без переносимого из поколения в поколение американцев представления о том, что Америка — это «лаборатория прогресса», что Соединенные Штаты имеют право и даже обязанность «поделиться» своим прогрессом с «менее удачливыми» районами мира. Те, кто планирует американский внешнеполитический курс, воспевали «моральный пример» североамериканской республики, поучительность эксперимента свободы на североамериканском континенте. Энергичность национального характера стала связываться с императивом миссионерской деятельности в глобальных масштабах. Предприимчивость подавалась как предпосылка разрешения всех проблем.

Вторая черта экспансионистской практики — безапелляционная вера правящих кругов в существование американского решения для любой из мировых проблем. Здесь мы имеем дело с феноменом исключительной исторической устойчивости. Несмотря на многочисленные примеры тяжелейших провалов, неудач политики США на мировой арене, поколение за поколением американских политических деятелей предлагают собственные варианты решения любых международных и локальных споров в различных частях земного шара. За таким глобализмом стоит вера его авторов в эталонную сущность буржуазной демократии американского образца. Вера в универсальную приложимость догм буржуазно–демократической модели парадоксально незыблема в американской идеологии.

Третий «столп» американской стратегии — неукротимое стремление найти противника, того «козла отпущения», против которого необходимо мобилизовать все ресурсы. Какой бы экзотической, отдаленной, уникальной ни была арена конкретных действий проводников американской внешней политики, неизбежно находился тайный, закулисный враг, тот скрытый махинатор, который коварно нарушал американские планы. На протяжении четырех послевоенных десятилетий таким врагом считался мировой коммунизм, причина неудач американской внешней политики усматривалась в вездесущей «руке Москвы». Позднее таким манихейским образом стали воинственный ислам и огромный Китай.

На краткий исторический период пало время необычайного могущества Запада. Экс–глава Европейской комиссии Марио Монти удрученно заметил, что даже могучая Европа (владевшая миром полтысячи лет) в один прекрасный день может оказаться всего лишь «предместьем Шанхая».

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ АМЕРИКАНСКАЯ ИМПЕРИЯ

Своим падением империи обязаны самоубийственной политике своих государственных деятелей.

А. Тойнби,1937

Обычно аналогия с блистательными и всемогущими римлянами и британцами бывает лестной. Но не в данном случае. История при анализе американского имперского подъема едва ли будет хорошей советчицей — такой степени преобладания одной страны над окружающим миром не существовало со времен античного Рима. Параллели с подъемом Франции (конца семнадцатого и начала девятнадцатого веков) и Британии в девятнадцатом веке «хромают» в том плане, что обе эти страны были все же частью единой европейской констелляции сил. Париж и Лондон были первыми среди равных. Чего о современном Вашингтоне не скажешь — даже совокупная мощь потенциальных конкурентов не дает им всем шансов равного противостояния. Короче говоря, современную американскую империю не с чем сравнивать»[363]. В пик могущества Pax Britannica — между крушением Наполеона и Франко–прусской войной (т. е. между 1815‑м и 1870 гг.) — на Британию приходилось лишь 24 процента совокупного валового продукта шести мировых великих держав; и даже в этот период население и армии Франции и России превосходили ее численно.

Для периода 1945–1990 гг. всегда существовала гипотетическая возможность того, что Советский Союз сумеет использовать свое превосходящее положение в Евразии. Сегодня же ситуация иная — у Соединенных Штатов есть все, кроме достойных их мощи конкурентов. «Никогда еще в мировой истории не существовало такой системы суверенных государств, в которой одно государство владело бы столь неоспоримым превосходством»[364]. Издатель английского журнала «Экономист» У. Эммотт заключает: «Впервые у Америки есть и возможности, и мотивация для перестройки всего мира»[365].

Более того, у Америки имеется инструмент построения такого мира, в котором американское преобладание приобретает надежный фундамент. Речь идет о факторе привлекательности демократических институтов и о системе воздействия на экономическое развитие мира, создающих достаточно прочную основу для продолжительного доминирования единственной сверхдержавы. Вместо того, чтобы попросту восстановить классический баланс сил, как это сделала Великобритания в 1815 г. и сами Соединенные Штаты в 1919‑м и 1945 гг. (когда победители «постарались ограничить применение силы, успокоить слабых потенциальных соперников, закрепить взаимосвязи посредством создания различного типа обязывающих институтов»[366]), гегемон XXI века стремится замкнуть другие страны в систему ориентации на формируемую в Вашингтоне политику, которая понижает вероятие того, что несогласные с существующим порядком бросят вызов существующему неустраивающему их состоянию международных дел. Метрополия «стремится создать легитимный порядок, формирующий обязывающие институты, которые ослабляют действие фактора неравномерности распределения мощи, сдерживает автономные действия в мировой политике, открывает внутренние процессы для внешней оценки и обеспечивает успокаивающее «право голоса» слабым членам мирового сообщества»[367].

Искомый механизм поддержания единовластия — требование распространения демократических институтов (вне всякого внимания к степени релевантности и осуществимости их прогрессивного утверждения). Транспарентность демократических государств, вечная борьба системы «сдержек и противовесов» делают практически невероятным посягательство этих стран на усилия по радикальному изменению мирового статуса кво, по замене имперской системы. Американские теоретики сознательно полагаются на «неразделимую взаимосвязь между демократической формой правления и стабильным порядком, основанным на гегемонии… Вот почему Соединенные Штаты были таким яростным экспортером демократии на протяжении прошедшего столетия — и особенно после окончания «холодной войны»[368]. Хладнокровное калькулирование национальных интересов породило прежде маскируемую откровенность. Ведущие американские теоретики международных отношений признают, что «американские действия на внешней арене мотивируются не моральными ценностями, а материальными интересами, американская поддержка демократии является не «идеалистическим» крестовым походом, а имеет «материалистические» цели»[369].

Новое время породило новые термины: «либерализм национальной безопасности» (Г. Нау); «либеральная великая стратегия» (Дж. Айкенбери); «американская культура национальной безопасности» (Т. Смит). Такие современные интерпретаторы внешней политики, как С. Смит, У. Робинсон, Б. Гилз, характеризуя имперский характер складывающейся мировой системы, отвергают как наивное представление о том, что «распространение демократии было целью (и даже единственной целью) внешней политики США… Вашингтон стремится экспортировать в качестве универсальной этноцентричную, а не исключительно либеральную модель»[370]. Побудительным мотивом внешней политики США является не моральный импульс распространения представительного правления, а «экономические императивы капиталистической элиты, которая желает консолидировать свою гегемонию над мировой экономикой. Не желая подвергать опасности неолиберальную экономическую глобализацию, американцы распространяют в развивающихся странах демократию низкой интенсивности (или «полиархию») посредством защиты сотрудничающих с Западом элит, формирования общественных институтов, которые обеспечивают молчание подчиненных классов и создают преграду на пути реформ, имеющих целью большую степень равенства»[371].

Получил новое рождение силовой фактор, пользующийся рычагом демократических преобразований. Как формулирует английский политолога. Ливен, «комбинация экспансии американского геополитического влияния, поддержка военных интервенций и в высшей степени селективное продвижение демократических ценностей сделали Соединенные Штаты исключительно грозным противником любого государства, в котором они готовы увидеть противника»[372].

Геополитическая практика дала яркие примеры этого постулата. Едва выйдя из «холодной войны», американцы в 1994–1995 гг. повели за собой войска миротворцев в Боснии; в 1999 г. Вашингтон мобилизовал еще одну массированную экспедицию на Балканах — на этот раз против Сербии; в ответ на исламский фундаменталистский террор Вашингтон создал феноменальную по численности «антитеррористическую коалицию» (144 страны мира). Последовавшие за окончанием «холодной войны» годы характерны большим числом вооруженных американских интервенций, чем за весь полувековой период «холодной войны». Америка энергично воспользовалась своим могуществом и в других сферах международной жизни — установление торговых правил, противостояние финансовым кризисам, международное посредничество, защита гражданских прав.

И когда президент Буш призывает на бой ради нового мира, он имеет в виду «упорядоченный мир, дружественный по отношению к американским компаниям, близкий американским ценностям, увековечивающий статус Америки как единственной сверхдержавы»[373]. В 2004 г. один высокопоставленный советник президента Буша заметил в разговоре с журналистом Роном Зюскиндом: «Мы теперь — империя, и своими действиями мы формируем рукотворную реальность… Мы движем историю».

Подобное отношение Америки к внешнему миру «имеет глубокие корни в американском опыте, в американском понимании истории, экономики, в американском понимании источников порядка»[374]. Это отношение приобрело черты, которые одобрили бы теоретики и певцы имперской мощи, такие, как поэт Редьярд Киплинг, политик Теодор Рузвельт и капитан Альфред Мэхэн: Соединенным Штатам не следует отказываться от бремени всемирного могущества, им следует твердо и надолго взять на себя руководство хаотически развивающимся миром, навести имперский порядок, заставить отступить все силы, руководствующиеся иными ценностями. В общем и целом идеологи мирового курса президента Дж. Буша–мл. вырабатывали его в русле интервенционистского подхода, пусть и со значительными оговорками. Идеологи XXI столетия сделали жесткий вывод из актов громкого терроризма: «Опыт показывает, что выбор неимпериалистического подхода ненадежен»[375].

В двадцатом веке США оккупировали Панаму 74 года, Филиппины — 48 лет, острова Палау — 47 лет, Микронезию и Маршалловы острова — 39 лет, Гаити — 19 лет, Доминиканскую Республику — 8 лет. Официальная оккупация Западной Германии и Японии после Второй мировой войны продолжалась, соответственно, 10 и 7 лет, а в Южной Корее до сих пор дислоцируются американские войска.

Банкротство коммунизма и коллапс ряда азиатских стран, претендовавших на роль конкурента либеральной идейной модели в 90‑е гг., необычайно укрепил «американский фундаментализм». Скажем, конгрессмен Дж. Кемп провозгласил «наступление 1776 года для всего мира». Потомки пилигримов восприняли миссию серьезно: «Представление об американской исключительности вдохновляет современный американский подход к внешней политике, который направлен на всемирное распространение американского либерально–демократического опыта посредством морального убеждения и политической кооптации — когда это возможно, или посредством насилия, если это необходимо»[376].

Термины имеют относительную ценность, и все же. Америка не была империей, когда цели ее были ограниченными, а фокус внимания был направлен на внутреннюю арену. Ничего подобного нельзя сказать о державе, чьи вооруженные силы расположились в 120 странах, которая контролирует Мировой океан и космическое пространство, тратит на разведку в глобальных масштабах более 40 млрд долл., которая как на подчиненные смотрит на международные организации, которая вела три войны за последние пять лет против стран, расположенных на расстоянии пол–экватора от американской территории (и чьи жители, к слову, не причинили вреда собственно Соединенным Штатам). Если пирамида централизованной мощи в глобальных масштабах, построенная после окончания «холодной войны» — не империя, то какая степень контроля над миром удовлетворяет определению империи?

Империя держит марку — держит войска в долине Рейна («чтобы замкнуть Германию в ограничительных структурах и не позволить разрушить существующий политический порядок на европейском континенте»[377]), на Окинаве («против возвращения Японии к практике 1930‑х гг.»[378]), с недавних пор в Центральной Азии, Закавказье, контролирует Ближний Восток, умиротворяет Балканы, разрешает конфликты в Карибском бассейне и в Колумбии, в Тайваньском проливе и на Корейском полуострове. «Ни одна нация, — напомнил urbiet orbi (городу и миру) президент Дж. Буш–мл., — не может себя чувствовать вне зоны действия подлинных и неизменных американских принципов свободы и справедливости… Эти принципы не обсуждаются, по их поводу не торгуются»[379].

Применение силы в межгосударственных отношениях, характерное для начала ХХІ в., придало Соединенным Штатам уверенности; влиятельный американский журнал «Форин афферс» так пишет о наглядной эффективности применения американской мощи: успех военной операции в Афганистане продемонстрировал способность Америки проецировать свою мощь на нескольких направлениях одновременно и без всякого напряжения; при этом она увеличила военные расходы до 476 млрд долл. У Америки воистину уникальное положение. Если скепсис кому–то не позволяет видеть формирование современными Соединенными Штатами жесткой однополярной системы, тогда этих скептиков уже ничто не сможет убедить. Сомнения отставлены. Идеологи гегемонии органически не выносят критики «единоначалия»: со времен Геродота однополярность в мире приносила не только печали, но и порядок, своего рода справедливость, сдерживание разрушительных сил. Не стоит казнить себя. «Соединенные Штаты, — убеждает американский исследователь М. Гленнон, — делают то, что делала бы любая держава в сходных обстоятельствах, — ставят собственные национальные интересы выше неясно очерченных «коллективных» интересов, когда эти интересы сталкиваются между собой; они делают это с меньшим лицемерием и с более очевидным успехом… В реальном мире нации защищают прежде всего свои собственные интересы»[380]. Действовать во имя неких абстрактных общих интересов — будь то интересы Запада или всеобщего братства людей — просто иррационально. Не следует гоняться за химерами, следует хранить и защищать свои собственные национальные интересы. В международной системе, где жизнь жестока, грязна и коротка, ставить предполагаемые коллективные интересы над конкретными национальными интересами могут лишь сумасброды, погрязшие в иррациональности.

Унаследовав от «холодной войны» масштабные союзы, военную мощь и несравненную экономику, Америка имеет все основания верить в однополярный мир. Помогают глобализация и взаимозависимость. «Создавая сеть послевоенных институтов, Соединенные Штаты сумели вплести другие страны в американский глобальный порядок… Глубокая стабильность послевоенного порядка, — резюмирует известный социолог Дж. Айкенбери, — объясняется либеральным характером американской гегемонии и сонмом международных учреждений, ослабивших воздействие силовой асимметрии… Государство–гегемон дает другим подопечным странам определенную долю свободы пользоваться национальной мощью в обмен на прочный и предсказуемый порядок»[381].

Единственный подлинно дебатируемый вопрос: «насколько долго будет существовать америкоцентричная система»[382]. Трехнедельный блицкриг весной 2003 г. в Ираке вызвал (по крайней мере вначале) подлинную эйфорию; скорость и эффективность силового воздействия породили еще «менее скованное» отношение к применению фантастической военной мощи Америки. Разве военные расходы, составляющие всего 3,5 процента валового национального продукта США, не стоят феноменального имперского влияния?

Парадокс эволюции американской демократии: Пакс Американа изживает (по крайней мере, для американцев) свой негативный подтекст.

Посетившие Вашингтон после Сентября иностранцы в один голос указывают на новую ментальность страны, где главное общественное здание — Капитолий, где римские ассоциации сенат вызывает не только как термин, но и как архитектурное строение, где по одной оси расположены пантеон Линкольна, обелиск Вашингтона и ротонда Джефферсона. Менталитет «римских легионов» проник даже в Североатлантический союз (жалуются англичане) ради жестких односторонних, имперских действий. Вольно или невольно готовилась Америка к этому звездному часу своей исторической судьбы. Посмотрите на архитектуру основных зданий Вашингтона, обратите внимание на название государственных учреждений: сенат, Верховный Суд; не упустите факта колоссальных прерогатив принцепса, именуемого в данном случае президентом. Не упустите того факта, что согласно американской Конституции внутреннее законодательство и конгресс стоят выше международного законодательства и международных институтов.

Создается «неомперское» видение, оставляющее за Соединенными Штатами право определять в глобальном масштабе стандарт поведения, возникающие угрозы, необходимость использования силы и способ достижения справедливости. В такой проекции суверенность становится абсолютной для Америки по мере того, как она все более обуславливается для стран, которые бросают вызов стандартам внутреннего и внешнего поведения Вашингтона. Такое видение мира делает необходимым — по крайней мере в глазах его приверженцев — видеть новый и апокалиптический характер современных террористических угроз и обеспечить беспрецедентное глобальное доминирование Америки. Радикальные стратегические идеи и импульсы, как это ни странно, могут изменить современный мировой порядок так, как того не смогло сделать окончание «холодной войны»[383].

«Мыслительные центры» столицы новой империи — Вашингтона с готовностью обсуждают стратегию односторонних действий по всему мировому периметру. Прежде республикански сдержанная «Уолл–стрит джорнэл» находит благосклонную аудиторию, когда пишет: «Америка не должна бояться свирепых войн ради мира, если они будут вестись в интересах «империи свободы»[384].

Самое большое превращение произошло со словом «империя». Несколько лет (даже месяцев) тому назад очень немногие осмелились бы (1) произнести это слово; (2) придать этому термину позитивный смысл. В конце лета 2001 г., готовя свою книгу к печати профессор, Э. Басевич, за плечами которого военная карьера, написал название: «Необходимая нация». Но уже к осени 2002 г. книга готовилась к печати в Гарвардском университетском издании под более точным названием «Американская империя». Об американских командующих под разными широтами говорится как о «проконсулах», а «обязательства» и угрозы Америки находят обильные аналогии с прежними мировыми империями. Вашингтон устанавливает правила, которым с неизбежностью подчиняется весь мир. И особо подчеркивается, что только сама Америка способна сделать эти правила дееспособными и обязательными для всего мира. К примеру, речь открыто идет о превентивных военных акциях, скажем, против Ирака — соответствует или не соответствует это нормам ООН, оказывается, не так уж и важно.

«Особенность нашей империи, — пишет Э. Басевич, — заключается в том, что мы предпочитаем право доступа и возможность оказывать воздействие непосредственному владению. Наша империя является как бы «неформальной», состоящей не из сателлитов и владений, а из номинально равных друг другу стран. Главенствуя в империи, мы предпочитаем пользоваться нашей властью не непосредственно, а через промежуточные институты, в которых Соединенные Штаты играют преобладающую роль, но не осуществляют неприкрытый откровенный прямой контроль (например, Организация Североатлантического договора, Совет Безопасности ООН, Международный Валютный Фонд, Мировой Банк)[385]. В военных делах Америка предпочитает «соблазн принуждению».

Все это означает, что Америка действует самостоятельно и без оглядки на других. Международные соглашения типа «протокола Киото» являются жертвами представления о неподсудности американцев никому, кроме собственных национальных учреждений. Сенат США отверг, в частности, не ратифицировал «Ковенант экономических и социальных прав», «Конвенцию искоренения дискриминации в отношении женщин», «Конвенцию прав детей», участие в «Международном уголовном суде». (Даже в высшей степени лояльные к американцам англичане с великим сожалением говорят о том, что «жаль, если Америка не участвует в Международном уголовном суде. Военная власть необходима для проведения международной политики». И приходят к заключению «Исключение делается для сильных»[386]). При голосовании против «протокола Киото» вместе с президентом Бушем выступили 95 американских сенаторов. Многие проводят линию на наличие в американской истории давней и неистребимой традиции «американской исключительности». Гарвардский профессор Э. Моравчик склонен отбросить сложные объяснения и обратиться к более простым: Америка, стабильная демократическая, идеологически консервативная и политически децентрализованная, является сверхдержавой и может обходить обязательные для всех правила и законы[387].

Империя

После целого десятилетия осторожного словесного манипулирования в необычайно короткое время — за несколько месяцев после сентября 2001 г. — в американском общественном лексиконе созданы новые аксиомы политической корректности. Даже самые осторожные среди американцев отошли от прежних эвфемизмов типа превосходство, доминирование, лидерство, преобладание, единственная сверхдержава и, ничтоже сумняшеся, пришли к более корректному и адекватному определению места своей страны в мире: империя.

Империя — это форма правления, когда главенствующая страна определяет внешнюю и, частично, внутреннюю политику всех других стран. Кто будет спорить, что современная индустриальная Америка не похожа на аграрный Рим античности? Но оба центра стали осуществлять обе указанные функции. А осуществление обеих этих функций неизбежно ставит задачу создания иерархического порядка, системы организованного подчинения. И опыт истории неизбежно предлагает известные формы соподчинения.

Непосредственные предтечи еще испытывали внутреннее ограничение при сравнении с империями. Многие американцы и сейчас еще испытывают дискомфорт, когда их роль в мире определяется как имперская. Соблазн легализации термина «империя» казался им порочным (хотя односторонность и гегемония сумели войти в оборот) — они склонны были видеть в глобальной экспансии «манифест дестини» своего рода божественное предназначение, а не имперский подъем.

Вакуум словесного определения помогли заполнить американские историки, указавшие на то, что империю особого типа пытались создать уже организаторы первых поселений на американской земле. Со времен пилигримов, считавших себя избранными людьми Бога, чьей миссией в этом мире является построение нового общества — модели для всего человечества, исходит миф об американской исключительности. На борту корабля, стоявшего на рейде Бостона, первый губернатор Массачусетса Джон Уинтроп сделал в 1630 г. знаменитое определение страны (которую еще предстояло населить, создать и развить) для остального человечества: «Город на холме», идеал человеческого развития и общежития. «И если мы не сможем сделать этот город маяком для всего человечества и фальшь покроет наши отношения с Богом, проклятие падет на наши головы».

Мессианское рвение с тех пор очевидным образом проходит сквозь все течение американской истории. Отцы–основатели американской республики истово верили, что новорожденная страна, эта, по их выражению, «растущая империя», явит собой образец для всего человечества. Александр Гамильтон в первом же параграфе «Федералиста» назвал Америку «самой интересной империей в мире». Томас Джефферсон говорил об «империи свободы». Джеймс Медисон пишет в 1786 г. о задаче «расширить пространство великой, уважаемой и процветающей империи»[388]. Успех Америки в «строительстве континентальной империи прочно укрепило американскую уверенность в том, что Америка всегда может рассчитывать на полную свободу действий. Гордость за свои ценности и идеалы убедила американцев в том, что они всегда правы»[389]. Великий американский писатель Герман Мелвилл размышлял в 1850 г.: «Мы, американцы, — особенный, избранный народ, Израиль нашего времени. Мы несем на себе бремя свободы мира»[390].

Вначале это были отвлеченные мечтания. Но с освоением континента, выходом на первую позицию в мировой экономике глобальная претензия начинает подтягиваться к реальности. На волне победы адмирала Дьюи над испанским флотом первую волну строителей империи возглавил президент Теодор Рузвельт. Отнятые у Испании Филиппины вопреки обещаниям не получили независимость, а стали американской колонией. Ставший осенью 1898 г. государственным секретарем Джон Хэй поставил задачу христианизации 1200 островов Филиппинского архипелага. Америка превратилась в мировую державу, и решение международных проблем без ее участия стало практически невозможным.

В январе 1900 г. на подиум сената поднялся сенатор от Индианы Альберт Беверидж, и Америка услышала голос, позвавший ее к мировому могуществу. «Внутренние улучшения были главной чертой первого столетия нашего развития; владение и развитие других земель будет доминирующей чертой нашего второго столетия… Изо всей расы Бог избрал американский народ как свою избранную нацию для конечного похода и возрождения мира. Это божественная миссия Америки, она принесет нам все доходы, всю славу, все возможное человеческое счастье. Мы — опекуны мирового прогресса, хранители справедливого мира… Что скажет о нас история? Скажет ли она, что мы не оправдали высочайшего доверия, оставили дикость ее собственной участи, пустыню — знойным ветрам, забыли долг, отказались от славы, впали в скептицизм и растерялись? Или что мы твердо взяли руль, направляя самую гордую, самую чистую, способную расу истории, идущую благо родным путем?.. Попросим же Господа отвратить нас от любви к мамоне и комфорту, портящими нашу кровь, чтобы нам хватило мужества пролить эту кровь за флаг и имперскую судьбу».

В октябре 1900 г. Теодор Рузвельт делился своими «желаниями»: «Я хотел бы видеть Соединенные Штаты доминирующей державой на берегах Тихого океана». Пока Дьюи брал Филиппины, конгресс объявил об аннексии Гавайев и всего Филиппинского архипелага; одновременно военно–морской флот США овладел контролем над островами Уэйк и Гуам. Верхний предел этой волны зафиксировал в январе 1917 г. президент Вильсон, когда заявил, что американские принципы — это принципы всего человечества. Вильсон предложил нациям мира «принять доктрину президента Монро в качестве доктрины для всего человечества»[391].

Вторая волна накатила столетием позже. Подобно тому, как победа над Испанией в 1898 г. сделала Соединенные Штаты неоспоримым хозяином Карибского бассейна, победа в 1989 г. сделала США неоспоримым мировым гегемоном. «Отныне, — пишет американский политолог Э. Басевич, — американские интересы уже не знают пределов в планетарном масштабе»[392]. Конечно, при желании можно представить дело так, что и Луизиана, и Техас, и Калифорния были навязаны (судьбой, соседями) Соединенным Штатам. Немало адвокатов той трактовки, что и в Первую и во Вторую мировые войны Америка была вынуждена вступить. Виноват, мол, в 1898 г. кровавый кубинский диктатор генерал Валериано Вейлер, столетием позже — Милошевич, а в 2001 г. — мулла Омар. Это если считать историческую истину служанкой господствующей сегодня исторической схемы.

Миф о «неохотно принявшей на себя миссию сверхдержавы» Америки популярен. Начальник отдела планирования государственного департамента при президенте Дж. Буше–мл. Ричард Хаас так и назвал свой «опус магнус» — «Неохотная сверхдержава». Но в свое время такие творцы (и историографы) американской истории, как Теодор Рузвельт, признавали (в 1898 г.), что «конечно же, вся наша национальная история была историей экспансии». И конечно же, великой наивностью звучат слова американского историка Э. Мэя о том, что «некоторые нации достигали величия, — но на Соединенные Штаты это величие просто свалилось».

Такие определения звучат неуважением к многочисленным и талантливым строителям американской империи, таким, как госсекретарь Хэй, Т. Рузвельт, сенаторы Лодж и Беверидж, У. Тафт, Вудро Вильсон, полковник Хауз, генерал Леонард Вуд, Генри Стимсон, плеяда политиков вокруг Франклина Рузвельта, государственные секретари Маршалл и Ачесон, треугольник Ловетт — Маклой — Форестол, генерал Эйзенхауэр, камелот Кеннеди, «ястребы» Рейгана, готовые к выходу за пределы «холодной войны» технократы Дж. Буша–ст. («люди действия, а не размышлений», как называл их государственный секретарь Дж. Бейкер[393]), глобалисты Клинтона, планетарные политики Дж. Буша–мл.

6 марта 1947 г. президент Трумэн в колледже Бейлор (штат Техас) формулирует свое кредо: «Мир должен перенять американскую систему… Сама американская система может выжить в Америке, лишь став системой всего мира».

Миф имперской невинности Америки пережил «холодную войну» не потому, что он исторически убедителен, а потому, что он оказался чрезвычайно полезным для эпохи бесспорного глобального преобладания США. Если это не так, то пусть кто–нибудь объяснит, что или кто угрожает стоящей на вершине современного мира Америке, выдвинувшей свои вооруженные силы в 45 стран мира, ключевых стран. Поневоле приходится делать вывод, что внешние факторы никогда не объясняли внешнеполитической экспансии Соединенных Штатов. Побудительными были внутренние причины. Президент Дж. Буш–ст. дает наилучшую иллюстрацию мемуарным утверждением, что главным итогом войны против Ирака в 1991 г. было «низвержение вьетнамского синдрома»: «Превосходно проявившие себя войска не только заслужили общественное восхищение, но и сделали бессмысленным предположение, что окончание «холодной войны» может быть основанием для опасной демобилизации. Скорее напротив, Соединенные Штаты без лишнего шума сделали своей политикой постоянное военное доминирование. Наконец, операция «Буря в пустыне» сделала бессмысленными предсказания, что либо Япония, либо Германия могут вскоре обойти Америку. Соединенные Штаты вышли из этой войны как единственная сверхдержава, не имеющая более конкурентов на этот титул… Возникает новый мир, и обозначились перспективы нового мирового порядка»[394].

Как представляется, республиканская администрация Дж. Буша–мл. зря «смущается» термина «империя». Ее предшественники не испытывали особого смущения при его употреблении. И речь идет не об одиозных идеологах империи, таких, как президент Теодор Рузвельт, но о гораздо более близких по времени творцах внешней политики США.

Государственный секретарь администрации Д. Эйзенхауэра Джон Фостер Даллес в середине прошлого века утверждал, что все империи «насыщены великими идейными системами, они излучают такие символы веры, как «Явное предназначение», «Бремя белого человека». Мы, американцы, нуждаемся в символе веры, который делает нас сильнее, в символе веры такой силы и убедительности, которая заставила бы нас почувствовать, что нами владеет миссия всемирной убедительности, влекущая нас распространить ее по всему свету»[395].

Как и давний разгром устаревшего испанского флота в бухте Манилы (1898), освобождение Кувейта в 1991 г. было явлением периферийным по сравнению с теми вопросами, что неизбежно встали перед американскими лидерами в Вашингтоне. В 1898 г. президент Маккинли должен был думать не о судьбе «маленьких коричневых братьев», а о том, как защитить завоеванное, как охранить глобальные позиции Запада.

Сразу после 1991 г. имели место эвфемизмы. Государственный секретарь США в администрации президента Клинтона М. Олбрайт ответила на приобретший актуальность вопрос своим определением Америки: «Нация, без которой невозможно обойтись. Она остается богатейшим, сильнейшим, наиболее открытым обществом на Земле. Это пример экономической эффективности и технологического новаторства, икона популярной культуры во всех концах мира и признанный честный брокер в решении международных проблем»[396]. Место Америки, объясняла американскому сенату государственный секретарь Олбрайт, «находится в центре всей мировой системы… Соединенные Штаты являются организующим старейшиной всей международной системы». Ее заместитель С. Тэлбот в том же ключе подчеркнул: «Если мы не обеспечим мирового лидерства, никто не сможет вместо нас повести мир в конструктивном, позитивном направлении».

Правящей республиканской администрации Дж. Буша–мл. также не хотелось бы сразу расставлять акценты и однозначно называть свою политику имперской. Характеризуя современную Америку, невозможно говорить об империи в классическом виде — эмфатически утверждает советница президента Буша по национальной безопасности Кондолиза Райс. Ее отрицание принуждения других сводится в конечном счете к утверждению, что «у Соединенных Штатов нет территориальных амбиций и нет желания контролировать другие народы»[397]. (Это сказано после Войны в Заливе, Косова и Афганистана — и непосредственно перед вторжением американских войск в Ирак.) Подобным же образом и президент Буш, выступая в День ветеранов, открещивался от неизбежного лозунга: «У нас нет территориальных амбиций, мы не стремимся создать империю».

От эпитета «имперский» открещивается ряд представителей либеральной профессуры. Так, Филип Желиков из Вирджинского университета предлагает увидеть различие: «В империях метрополия контролирует другие нации, она пишет им законы и все тому подобное. Даже если у нас «неформальная» империя — такая, какую англичане имели в случае с Афганистаном, вы все же обнаружите, насколько иную роль играют Соединенные Штаты». Читающей публике объясняется, что термин «империя» в новое время приобрел особую популярность во время войны англичан с бурами. Потом термин совершенно запутали марксисты, а их эпигоны совсем потеряли точку отсчета. «На протяжении жизни последнего поколения люди стали определять как империализм любое влияние одной страны на другую. В этом случае термин теряет смысл, но приобретает значительное негативное звучание». Может, Соединенные Штаты просто выглядят «излишне амбициозными»? Советник президента Буша–мл. Кондолиза Райс аргументирует в наступательном духе: «Что было сверхамбициозного в том, что Соединенные Штаты сделали демократию нормой в Японии, помирили Францию с Германией? Америка распространяла ценности, которые ценила сама. Трумэн и его люди понимали, что Америка не может позволить наличие вакуума в мире».

Примечательный уход от проблемы «И» — определения империи — никак не разделяется теми, кто не считает зазорным иметь смелость и называть явления своими именами, кто энергично и открыто обеспечивает идейную подоплеку односторонней политики, кто никоим образом не смущен этим термином, воспевавшимся в Америке 1900 г., уничижительным в Америке 1950 г. и вернувшим былое обаяние в Америке после 2001 г. Для таких идеологов, как Чарльз Краутхаммер, для издателя неоконсервативной «Уикли стандарт» Уильяма Кристола, для популярного ныне аналитика Роберта Кэгена — и даже для заместителя министра обороны Пола Вулфовица — в имперских орлах, в имперском влиянии, в самом слове «империя» нет ничего, что заставляло бы опустить глаза. Как написал Уильям Кристол, «если кто–то желает сказать, что мы имперская держава, ну что ж, очень хорошо, мы имперская держава»[398].

В августе 2007 г. ВВС США получили сотый Ф-22 «Раптор» — самолет пятого поколения.

И что дурного в слове «гегемон»? По–гречески это просто лидер. Однополярность гарантирует мир от неожиданных взрывов насилия, регламентирует прогресс, обеспечивает стабильность. В самой Америке понимание уникальности момента и несказанных американских возможностей стало всеобщим. Вашингтон ощутил себя подлинной столицей мира, имеющей свое видение оптимальной структуры мира и свое предназначение осуществлять эту миссию.

Как пишут американские политологи Дж. Чейз и Н. Ризопулос, «имперская модель — будьте Римская, Византийская, Габсбургская, Оттоманская или Британская империя — идеально обеспечивали не только безопасность для своих собственных граждан, но гарантировали и осуществляли упорядоченный мир, в котором живущие за пределами собственно империи также пользовались благом существующего порядка — политического, законодательного, экономического, — навязанного имперским гегемоном»[399].

Исследователи классической античности «могут возмущаться сравнением демократической Америки с тираническим Римом Августа и Нерона. Но сформировавшийся имперский лагерь указывает, что, как ни неожиданно это сравнение, Америка ведет себя подобно побеждающей империи»[400]. Идея империи «стала лейтмотивом редакционных статей и общим мнением специалистов на страницах американских газет»[401]. Главный редактор журнала «Ю. С. ньюсэндуорлд рипорт» М. Закерман с великой гордостью объявил не только о пришествии второго американского века, но и о том, что человечество стоит на пороге новой американской империи — novus imperio americanum[402].

Открытые идеологи империи указывают на то, что термин «империя» не имеет значения антонима понятиям «республика» и «свобода». Среди тех, кто все более свободно оперирует этим термином, есть и умудренные историки, прежде едва ли бы согласившиеся на столь легкое употребление этого термина. К примеру, иельский историк Джон Льюис Геддис пишет: «Мы (США) — определенно империя, более чем империя, и у нас сейчас есть мировая роль»[403].

Теоретики могут выступать за или против империи, но все они уже свободно пользуются этим термином — от политического правого фланга до левого, от Майкла Игнатьева и Пола Кеннеди до Макса Бута и Тома Доннели. Именно это и наиболее примечательно: все участники дебатов знают, о чем идет речь. А речь идет не о традиционных темах распространения капитализма по всему миру и не о новой глобальной консьюмеристской культуре. Речь совершенно определенно идет о принуждающей внешней политике, об использовании вооруженных сил США на глобальных просторах, на всех материках и на всех океанах, о защите Соединенными Штатами своих интересов в глобальных масштабах.

В послесентябрьской Америке понятие «имперское мышление» сменило негативно–осуждающий знак на позитивноконструктивный. И ныне даже такие умеренные и солидные издания, как «Уолл–стрит джорнэл» и «Нью — Йорк тайме», впервые за сто лет заговорили об империи, имперском мышлении, имперском бремени не с привычным либеральным осуждением, а как о реальном факте исторического бытия. Изменение правил политической корректности ощутили на себе редактора бесчисленных газет и журналов повсюду между двумя океанскими побережьями. Ведущие американские политологи триумфально возвестили, что «Соединенные Штаты вступили в XXI век величайшей, благотворно воздействующей на глобальную систему силой, как страна несравненной мощи и процветания, как опора безопасности. Именно она будет руководить эволюцией мировой системы в эпоху огромных перемен»[404].

Открытие перестает быть открытием. Широко известный американский политолог Дж. Чейс вопрошает: «Кто смог бы отрицать, что Америка — имперская держава?»[405]. Идеальный мир, как открыто говорят американские теоретики, это такой мир, где «Соединенные Штаты доминируют в дипломатической, экономической, военной сфере и в области пользования ресурсами окружающей среды»[406]. И в сфере массовой культуры — вот впечатления американского профессора Дж. Курта от посещения им очаровательного богемского городка Кутна Гора (50 км от Праги): «Над городом и над всей Чешской республикой распростерла крылья Американская империя со своей «мягкой мощью» — поп–культурой. По мере того, как солнце пробивается над старинными крышами и шпилями соборов, видевших еще империю Габсбургов, воздух наполняют звуки рэпа из приемников подростков, на головах которых бейсбольные кепки и которые одеты в джинсы «багги»… Соединенные Штаты — самая гегемонистская и имперская держава за все пять столетий, прошедших со времени открытий Колумба»[407].

Страстной апологией исторической миссии американской империи является вышедшая в 2002 г. книга редактора газеты «Уолл–стрит джорнэл» М. Бута «Войны с целью достижения мира: малые войны и взлет американской мощи»[408]. Квинтэссенция этой апологии американской империи: мы, американцы, не мечтали об империи, не строили ее, не проектировали ее контуры — она упала на американские плечи достаточно неожиданно, когда рухнул «второй мир», а затем когда в условиях послесентябрьской (2001 г.) общемировой мобилизации главные регионы планеты — Западная Европа, Россия, Китай, Индия (всего 144 государства) — предпочли войти в формируемую Америкой коалицию.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ ЗАПАД ПОСЛЕ «ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ»

Случайный бой в Афганистане,

В ущелье гор сырой рассвет,

В две тысячи образованье

Свалил джелайл за пять монет —

Краса и гордость эскадрона

В седле подстрелен как ворона.

Р. Киплинг

Идеи, завоевавшие Америку (и Запад)

Библейское «в начале было слово» относится к Америке, может быть, больше, чем к какой–либо другой стране. Подготовка «неоконсервативной фалангой» нового идейного обоснования американской внешней политики (и фиксация этого обоснования в сентябре 2002 г. в виде «доктрины Буша») свершились не вследствие некой аберрации американского сознания, некоего восстания глобалистов против привычного отрицания осевой тенденции идейной истории Соединенных Штатов. Напротив, все основные предпосылки поворота к жесткому самоутверждению, действиям самостоятельно и желание опередить потенциального противника имеют в американской политической жизни долгую и последовательную историю. Как нам представляется, наиболее внушительный обзор этой истории сделал историк из университета

Пенсильвании Уолтер Макдугал во впечатляющей книге с «говорящим» названием: «Земля обетованная, государство крестоносцев»[409].

Имперское мировидение и «доктрина Буша» никоим образом не возникли на некой голой почве, как некий уход с идейной магистрали Америки. Напротив, долгая и богатая традиция питала подходы к ней, и мы постараемся проследить главные среди идейных предпосылок. Таковыми для Америки, которую мы увидели в Югославии, Афганистане и Ираке, являются восемь базовых долгосрочных тенденций американской истории и развития ее политической мысли.

Исключительность. Со времен отцов–основателей Америка никогда не сравнивала себя с другими государствами в твердой уверенности, что такое сравнение неправомочно по определению. Джефферсон мог быть смертельным внутриполитическим противником Гамильтона, но оба они свято и безоговорочно верили в образ своей страны как библейского «Града на холме». Живущие в этом граде люди разительно отличаются от всего остального человечества своей политической и религиозной свободой. Этот град растет и однажды, согласно предсказанию Джефферсона, превратится в «империю свободы». Приведем исторически достоверный пример. 4 июля 1821 г. президент Джон Куинси Адамс обратился к американской нации как стремящейся к «установлению свободы и независимости для всех на Земле». Словеса витиеватые? Но немного найдется на планете государств, которые бы так открыто и вдохновенно готовили свое видение мира «для всех на Земле».

Односторонность. Прощаясь (как президент) с согражданами, президент Вашингтон говорит, что «подлинной политикой для Америки должно быть твердое отстояние от постоянных союзов с любыми частями чужих земель». А золотое перо Томаса Джефферсона отпечатало запоминающуюся фразу: «Никаких обязывающих союзов с другими странами». Даже когда Соединенные Штаты начали в 1812 г. войну с Британией, они не пошли на казавшийся логичным союз с противостоявшей Британии Францией. Традиция жива во всей полновесности. В этом можно убедиться, когда президент Дж. Буш–мл. говорит на заседании Совета национальной безопасности, что не стоит долго разводить дипломатию с союзниками. «На некой точке мы можем остаться в одиночестве. Меня это устраивает. Ведь мы — Америка»[410].

«Доктрина Монро», провозглашенная в 1823 г., запрещала создание европейскими державами новых колоний в Западном полушарии. Едва ли Америка тех лет могла бы противостоять великим европейским державам, но принцип есть принцип: Америка провозглашала «руки прочь» всякому, кто попытался бы приблизиться к окружению растущих Соединенных Штатов, и эта традиция, это отношение к Латинской Америке как к своему заднему двору сохранилось до двадцать первого века во всей своей первозданной силе.

Экспансия. Уже в 1843 г. журналист Джон Салливэн «отчеканил» популярную фразу «Явное предназначение», имея в виду территориальное распространение североамериканской республики на Запад «с целью продолжения великого эксперимента свободы и федерального самоуправления». Президент Полк, в частности, видел в доктрине «очевидного предназначения» оправдание войны с Мексикой, удвоившей территорию Соединенных Штатов. Вслед за покупкой Луизианы, войной с Мексикой и выходом к Тихому океану Соединенные Штаты оказались самым растущим в мире государством, постоянно расширяющим зону своего влияния — от покупки Луизианы до нефтяных полей иракского Киркука.

Империализм. Сенатор Альберт Беверидж призвал в 1900 г. Америку услышать голос, зовущий ее к мировому могуществу. Поколение Бевериджа, Теодора Рузвельта, Лоджа объединило свои убеждения с теоретизированием Альфреда Мэхэна, требовавшего создания военных баз в Карибском бассейне, на Панамском канале, на островах Тихого океана. Эта тенденция никогда не обрывалась, менялась лишь ее интенсивность. И ныне респектабельные «Уолл–стрит джорнэл» и «Нью — Йорк тайме» спокойно и уравновешенно обсуждают блага имперской роли Америки.

Интернационализм. Великими носителями этой тенденции были президенты Вудро Вильсон и Франклин Рузвельт. Вильсон ощутил сложность задачи переустройства мира в соответствии с американскими идеями сразу же после начала Парижской мирной конференции. Его партнеры отнюдь не разделяли пафоса мироустройства. «Президент, — писал Ллойд Джордж, — смотрел на себя как на мессию, чьей задачей было спасти бедных европейцев от их стародавнего поклонения фальшивым и злым богам». Европейские политики смотрели на американского президента не как на обладателя сверхъестественной мудрости, а как на распорядителя колоссальной мощи Соединенных Штатов. Стремясь искоренить изоляционизм в США и привязать страну к мировой политике, Вильсон сделал решающие шаги в направлении интернационального международного сотрудничества. Сенат США не поверил в то, что Лига наций может быть эффективным орудием американского воздействия на мир, потому–то в этот решающий момент Вильсон лишился внутреннего политического кредита.

Современный американский историк Т. Паттерсон полагает, что президент Франклин Рузвельт ясно определил свои цели на основе либерального интернационализма: «Восстановление мировой экономики согласно принципам многосторонности и открытых дверей; помощь жертвам войны; предотвращение прихода к власти левых сил; обеспечение безопасности Соединенных Штатов посредством создания системы глобальной обороны; комбинация дружественного подхода к Советскому Союзу и сдерживания его. От образования Организации Объединенных Наций до основания Мирового Банка, от создания заморских американских баз до займов по восстановлению, от пересмотра границ до изменения состава чужих правительств мы можем видеть, как американцы хотели реализовать свои послевоенные планы посредством применения силы… Американские планировщики надеялись создать капиталистический, демократический мировой порядок, в котором Соединенные Штаты, занимая патерналистскую позицию, стали бы моделью и доминирующей нацией в системе разделения мощи и сфер влияния».

Сдерживание. Основной смысл знаменитых телеграмм Дж. Кеннана можно выразить одной фразой: «Мы имеем дело с политической силой, фанатически приверженной идее, что не может быть найдено постоянного способа сосуществования с Соединенными Штатами»[411]. Кеннан дал «рациональное» объяснение поспешному созданию американской зоны влияния. После так называемой «длинной телеграммы» (февраль 1946 г.) Кеннана проводники экспансионистской политики получили желанное моральное и интеллектуальное оправдание своей деятельности на годы и десятилетия вперед. «Сдерживание», термин из этой телеграммы, надолго стало популярнейшим символом американской внешней политики. Чтобы «сдержать» СССР, Соединенные Штаты окружили советскую территорию базами и военными плацдармами, позади которых оставался зависимый от США мир. В это время американские (а не советские) войска находились в Париже, Лондоне, Токио, Вене, Калькутте, Франкфурте–на–Майне, Гавре, Сеуле, Иокогаме и на Гуаме.

Стремление улучшить всю планету. Герберт Гувер в начале 1920‑х гг. раздавал продовольствие в Поволжье, президент Франклин Рузвельт в 1944 г. создал Мировой Банк и Международный валютный фонд. Трумэн выступил с «планом Маршалла». Американцы строили «лучший Вьетнам». Президент Буш–ст. обещал странам Персидского залива «гуманитарные интервенции». Президент Билл Клинтон в 1998 г. не посрамил мелочностью подхода: «В наших силах поднять миллиарды и миллиарды людей на планете до уровня глобального среднего класса». Все это было обещано с самых высоких трибун и сделано в порыве «сделать мир безопасным для демократии» (президент Вильсон) — а не какую–то часть этого мира.

Вот на таком идейном основании строила неоконсервативная администрация Дж. Буша–мл. свою мировую политику после того, как в 2001 г. сентябрьские террористы подвигли их к более активной внешней политике. Президент Дж. Буш–мл. призвал на Совете национальной безопасности через три дня после террористической атаки 11 сентября: «Это новый мир. Генерал Шелтон должен дать генералам все необходимые цели. Смотрите на часы. Я хочу видеть план — стоимость, время. Все варианты на стол. Я хочу, чтобы решения были приняты быстро»[412].

Впервые со времени окончания «холодной войны» в Вашингтоне формируется новая глобальная стратегия ответа на вопрос, как Америка должна расположить и генерировать свои силы с тем, чтобы создать устойчивый мировой порядок. Вашингтон создал военную доктрину, дающую возможность применения Соединенными Штатами атомного оружия в нарушение всех договоренностей. Администрация Буша–мл. не ограничилась просто пересмотром ряда стратегических принципов, таких, как паритет в военной сфере и взаимное сокращение ядерных арсеналов. Известный американский военный теоретик (и практик) Р. Перл так изложил новые стратегические принципы: «США имеют фундаментальное право на необходимую защиту. Если какой–нибудь договор мешает нам воспользоваться этим правом, следует выйти из этого договора». США отвергли конвенцию по биологическому оружию, отказались ратифицировать договор о полном запрещении ядерных испытаний, не признали юрисдикции Международного уголовного суда.

Запад: три президента

Хотя во многих отношениях (прежде всего, в военном) западная мощь в 2007 г. значительно больше, чем в 1991 г., способность США мобилизовывать, воодушевлять, указывать на общее направление и определять глобальные реальности стала ослабевать.

Сказался элемент неудачного лидерства. Воспользуемся оценкой бывшего советника по национальной безопасности Збигнева Бжезинского трех последних американских президентов (по пятибалльной системе).

Таблица 2

Глобальное лидерство трех американских президентов

Проблема Буш I Клинтон Буш II Атлантический союз 552 Постсоветское 44–4-пространствоДальний Восток 3+4–3+Ближний Восток 3+4–3+Распространение ОМП 422 Сохранение мира—4+3 Защита окружающей среды 34–1 Мировая торговля/борьба с бедностью 4–5-3-Общая оценкаТвердое 4 КолебПролющеесявальная 31 КомментарийТактическоеРазрывУпро–умение, номеждущенноепотеряпотенци–совер–стратегических целейалом ишенныммирови–дениемИсточник: Brzezinski Zb. Second Chance. New York: Basic Books, 2007, p. 185.

Одна в океане могущества

Америка прилагает огромные усилия по консолидации своего главенствующего положения как лидера Запада: «Соединенные Штаты сознательно встанут на путь империалистической политики, направленной на глобальную гегемонию.

Они (США) умножат усилия, выделяя все более растущую долю ресурсов на амбициозные интервенции в мировом масштабе»[413]. Свернуть с этой дороги пока не сможет ни один ответственный американский политический деятель, любой президент должен будет опираться на массовое приятие страной своего положения и миссии. Уже сейчас высказывается твердое убеждение, что «еще не одно поколение американцев будет готово идти этой дорогой: тяжело отказываться от всемогущества»[414].

Ч. Краутхаммер имеет все основания утверждать, что «в грядущие поколения, возможно, и появятся великие державы, равные Соединенным Штатам. Но им это не удастся. Не в эти десятилетия. Мы переживаем момент однополярности»[415]. Будет ли безусловный лидер стремиться к отчетливо заявленной гегемонии? Причиной неприкрытого самоутверждения мог бы быть некий внешний вызов (скажем, массовый всплеск международного терроризма). Катализатором демонстративного гегемонизма могли бы стать несколько интервенций типа афганской — если они будут краткосрочными, малокровными и успешными. В пользу своего рода институционализации гегемонизма могло бы действовать давление американских и транснациональных корпораций, банков и фондов на правительство США с целью получения доступа к новым инвестиционным рынкам, рынкам сбыта, источникам сырья; эти организации по своей природе стремятся расширить зону предсказуемости, зону упорядоченности прав собственности, стандартов оценки банкротства, разрешения конфликтов, унификации гражданских и профсоюзных прав, женского равноправия, демократии и защиты окружающей среды — готовя тем самым благоприятную для контрольных позиций США почву.

Существуют внутри– и внегосударственные группы, выступающие против распространения наркотиков, терроризма, геноцида, преступлений против человечности и так далее. Эти группы оказывают давление на правительство США с целью активизации внешней политики, расширения зоны воздействия на законодательство иных стран с целью изменения их, законов, конституций, правил поведения в соответствии с американскими стандартами[416].

В современном Риме определяется «ось зла», откровенно обсуждаются операции, поручаемые проконсулам. Проконсулы докладывают из провинций о завершении военной операции в Афганистане, крахе Талибана (хотя Аль — Каида и сохранила свои тайные структуры), разрушении основных палестинских структур и росте европейской оппозиции силовым действиям в Ираке. Тацит, крупнейший историк имперского Рима, почувствовал бы себя в своей тарелке. Сенаторы Маккейн (республиканский претендент в президенты США в 2000 г.) вместе с сенатором Либерманом (демократический претендент в вице–президенты США в 2000 г.) готовы обсуждать имперское строительство и всемерно помогать президенту Бушу–мл. в полицейских функциях, распространяющихся на весь мир.

Наилучшим образом гегемонистский реализм характеризует увидевший свет в конце 1992 г. меморандум Пентагона, который поставил задачу «всеми силами противостоять стране или группе стран, препятствующих реализации американских интересов». Этот документ со всей прямотой призвал «не только воспрепятствовать возникновению еще одной угрозы из Москвы, но сделать так, чтобы американские союзники, особенно Германия и Япония, остались в зависимом состоянии»[417]. Несколько смущенная откровенностью постановки вопроса, ушедшая с национальной арены в 1992 г. администрация Буша–ст. постаралась представить меморандум американских военных как проходной рабочий документ. Возможно, это и так. Но идеи воспользоваться историческим шансом имеют не только отвлеченно–теоретическую, но и практическую сторону, говорящую о реальной значимости идей. А в этом — практическом отношении релевантность меморандума 1992 г. очевидна.

В конкретной практике начиная с конца 2002 г. главной целью антитеррористической борьбы стал Ирак, руководство которого изображалось как ничем не сдерживаемое, как находящееся на финальной стадии овладения ядерным оружием, как готовое поделиться этим оружием с террористами всех мастей. Война с диктатором Саддамом Хусейном завершится (в свете ненависти к нему населения Ирака) быстро, ворчащие союзники в ситуации начавшейся войны быстро присоединятся к возглавляемой Вашингтоном коалиции — как это было в Афганистане. Ирак станет примерной демократией, весь арабский мир будет в конечном счете благодарен Соединенным Штатам.

Примечательно, что в своих выступлениях, ратующих за дарование президенту Бушу чрезвычайных полномочий в отношении Ирака, абсолютное большинство сенаторов упоминало сентябрьскую драму Америки. Не все говорили, что правительство Саддама Хусейна — террористическое и подобно Аль — Каиде, но почти все так или иначе отразили разительные изменения в американской психике после Сентября. Ответный удар видится в такой ситуации верным ответом, если даже самоубийцами были не иракцы, а саудовские аравийцы и египтяне, если даже багдадская Баас и Аль — Каида ненавидели друг друга. Соответствующий эмоциональный настрой и чувство всемогущества породили «доктрину Буша».

Неоконсервативная революция

Опускаясь на порядок ниже указанных ведущих теоретиков, имперская Америка опирается на взгляды тех, кто получил национальную известность в рядах правых организаций, в строю тех неоконсерваторов, которые идейно обеспечили в свое время избрание президентом Рональда Рейгана. С тех пор такие организации, как Комитет по существующей угрозе, Фонд наследия, Американский институт предпринимательства, опираясь на такие газеты, как «Уикли стандарт», и журналы типа «Нэшнл интерест», «Комментари», «Ю. С. ньюс энд Уорлд рипорт» заняли влиятельное место на правом фланге американского академической) и экспертного сообщества.

Речь идет прежде всего об идеях П. Вулфовица, Р. Перла и У. Кристола, развивающих теоретическую базу имперского правления Америки. Первый из них — Пол Вулфовиц — еще один признанный поклонник сэра Халфорда Макиндера. Вулфовиц еще в администрации Дж. Буша–ст. выдвинул ту «аксиому», что первостепенной задачей Соединенных Штатов является всемерное противостояние любым попыткам сформировать в Евразии державу или блока сил, способного когда–либо бросить вызов «островной» Америке. По его мнению, после коллапса Советского Союза Соединенные Штаты обязаны предпринять все возможное для предотвращения подъема конкурентов в Европе и Азии. 1990‑е гг. позволили Америке несколько отложить решение этой задачи в свете того, что Америка и без того росла быстрее своих потенциальных оппонентов. Но сегодня целью должно стать увековечение полученных преимуществ, лишение конкурентов всякого шанса уже при начале гонки. При этом Америка должна закрепить за собой все свои технологические преимущества в создании роботов, лазеров, спутников, точных приборов. Сделать так, чтобы ни одно государство, никакая коалиция государств не смогли бросить вызов мировому лидеру. Став в 2001 г. первым заместителем министра обороны, Вулфовиц приступил к практической реализации силовых основ военной политики США в глобальном охвате.

Базируясь на Американском предпринимательском институте (Вашингтон), Р. Перл возглавил Совет оборонной политики — совещательный орган при министре обороны США, пользовавшийся всемерной поддержкой министра обороны Д. Рамсфелда. (В этот Совет входят, в частности, Г. Киссинджер и бывший спикер палаты представителей Ньют Гингрич — вождь так называемой консервативной революции; У. Крис–тол — издатель газеты «Уикли стандарт», органа неоконсервативной революции, авангарда откровенно имперского мышления.) Столичная американская «Вашингтон тайме» пишет о существовании «огромного неоконсервативного заговора поклонников Кристола» внутри администрации Дж. Буша–мл.[418]. Газета называет в качестве членов этого «заговора» заместителя государственного секретаря Дж. Болтона, министра энергетики С. Абрахама, заведующего канцелярией вице–президента Л. Либби, нескольких спичрайтеров Белого дома. Особенно активны в разработке неоконсервативного мировидения вышеупомянутый У. Кристол, Дж. Муравчик и Р. Каган — один из ведущих деятелей фонда Карнеги. Они обосновывают традиции мирового лидерства Америки со времен отцов–основателей и особенно после «прикладного интернационализма» президента Вудро Вильсона. Базовый обсуждаемый этими идеологами вопрос: как распорядиться редчайшей исторической возможностью практически глобального контроля? Как приложить грандиозную американскую мощь к блокированию опасных для американского превосходства тенденций в глобальном масштабе?

Сторонники закрепления американской гегемонии утверждают, что самая опасная система — биполярная: «Жесткая биполярная система обычно возникает на закате исторического цикла, и в любом случае она ведет к конфликту, изменяющему саму систему. Биполярность — не единственная причина конфликта, но она создает такую совокупность обстоятельств, которые почти неизбежно ведут к конфликту»[419]. Из этого следует, что движение к восстановлению биполярности (с любыми действующими лицами в качестве соперника США) или к монополярности следует остановить и заблокировать.

Пожалуй, до сих пор идейную схему американской империи полнее всего — и открыто — изложил 1 апреля 2002 г. теоретик и практик — директор Отдела планирования государственного департамента Р. Хаас во влиятельном американском журнале «Нью — Йоркер». Для Р. Хааса, «очевидной реальностью является то, что Соединенные Штаты — самая могущественная страна в неравном себе окружении»[420]. Суть доктрины видна даже из названия статьи — «Ограниченный суверенитет». Так обозначается доля прежних суверенных стран, вошедших в орбиту Америки. Лидер строит «новый мировой порядок», он относится к независимости субъектов мировой политики так: «Суверенитет предполагает обязательства. Одно из них — оградить свое собственное население от массовой гибели. Другое обязательство — никоим образом не поддерживать терроризм. Если некое правительство не может выполнить эти обязательства, тогда оно само подрывает одну из основ своего суверенитета. Тогда другие правительства, и прежде всего американское, получают право вмешаться. В случае с терроризмом это ведет к праву на превентивную самооборону»[421].

Мэйнстрим склоняется к империи

В самом влиятельном американском журнале «Форин Афферс» еще один идеолог новой — имперской касты С. Моллаби пишет (в статье с характерным названием — «Вынужденный империализм»): «Может ли имперская Америка пойти на то, чтобы заполнить вакуум? Логика неоимпериализма слишком убедительна для администрации Буша, которая не может сопротивляться этой логике… Хаос в мире является слишком угрожающим, чтобы его игнорировать, существующие методы обуздания этого хаоса оказались недостаточными… Пришло время империи, и логикой своего могущества Америка просто обязана играть лидирующую роль»[422]. Моллаби призывает создать под руководством США некий всемирный орган, мировое агентство (следуя модели Мирового банка и Международного валютного фонда), который заменил бы неэффективную Организацию Объединенных Наций. В распоряжении этого органа имелись бы вооруженные силы, которые, борясь с хаосом, контролировали бы всю планету. Этот орган «мог бы разместить силы там, куда бы их направил руководимый американцами центральный совет».

Идея полыхнула по всему политическому горизонту. Адепт имперского активизма Р. Каплан устроил в Белом доме президенту Бушу и его окружению брифинг на тему мирового лидерства Америки и ее гегемонии. Эти идеи Р. Каплан обнародовал в опубликованной в 2002 г. книге «Политика воинов: почему лидерство требует языческого этоса». В этой работе, подлинном гимне Римской и Британской империям, одна из глав посвящена «восхитительному» императору Тиберию, чей проконсул Понтий Пилат санкционировал распятие Христа. Автор согласен, что Тиберий иногда мог быть деспотом, но он «умело сочетал дипломатию угрозы применения силы ради сохранения мира, благоприятного для Рима… В империи была положительная сторона. Она была, в определенном смысле, наиболее благоприятной формой мирового порядка»[423]. Обращаясь к современности, Р. Каплан с одобрением пишет, что Соединенные Штаты стали «более безжалостны в решении задач экономической турбулентности», равно как и в вопросах демографического роста развивающихся стран, в отношении к природным ресурсам этих стран[424].

Весной 2002 г. газета «Нью — Йорк тайме» поместила серию статей «с мыслью об империи». Редакция поправила старинную констатацию «Все дороги ведут в Рим» на более современную и верную: «Все дороги ведут в Округ Колумбия». Наиболее впечатляющей представляется статья Э. Икин: «Сегодня Америка не является ни сверхдержавой и ни гегемоном; она является полнокровной империей на манер Римской и Британской империй. Таково общее мнение наиболее заметных комментаторов и ученых нации». Ч. Краутхаммер анализирует ситуацию в том же ключе: «Американский народ выходит из замкнутого пространства к мировой империи. Со времен Римской империи в мире не было подобной мировой силы, которая доминировала бы в культурном отношении, экономически и в военном смысле»[425]. Ч. Краутхаммер предлагает зафиксировать исключительность момента: «Никогда еще за последнюю тысячу лет в военной области не было столь огромного разрыва между державой № 1 и державой № 2… Экономика? Американская экономика вдвое больше экономики своего ближайшего конкурента»[426]. А в «Уолл–стрит джорнэл» М. Бут под заголовком «В защиту Американской империи» констатирует: «Мы привлекательная империя», — и дает практические советы — Вашингтону следует оккупировать не только Афганистан, но Ирак и «другие беспокойные страны, которые вопиют о просвещенном руководстве».

Дождавшиеся своего часа сторонники имперской внешней политики полагают, что Америка должна вести себя как активный гегемон в силу двух главных соображений: 1) она может себе это позволить; 2) если Вашингтон не обратится к силовым методам и не навяжет свое представление о международном порядке, тогда воспрянут соперники, и Америке не избежать судьбы постепенной маргинализации[427].

Американское лидерство, с точки зрения идеологов гегемонии, существенно для разработки и сохранения процедур, обеспечивающих многостороннее международное сотрудничество, без которого едва ли можно говорить о продолжении экономического прогресса. Так полагают идеологи обеих ведущих политических партий США — республиканцев и демократов[428]. Еще совсем недавно — в 1997 г. один из представителей влиятельного исследовательского Брукингского института Р. Хаас назвал свою широко обсуждавшуюся книгу о роли Америки в мире «Неохотный шериф». А ныне автор, став директором отдела планирования Государственного департамента, признается, что, печатай он свою работу сейчас, он убрал бы с обложки слово «неохотный».

Новым является не то, что Америка — единственная «сверхдержава» мира (таковой она является со времени окончания «холодной войны»), а то, что в Вашингтоне начали ощущать, осознавать отсутствие препятствий, свое неслыханное превосходство, возможность пожинать плоды своего успеха.

Сторонники, апологеты и вожди однополюсной гегемонии призывают американскую элиту воспользоваться редчайшим и бесценным историческим шансом. «Соединенные Штаты совершенно явственно предпочли бы однополюсную систему, в которой они были бы гегемоном»[429]. Поборники имперских прав энергично призывают Вашингтон возглавить мировое сообщество, прозвучало напоминание о том, что США являются «величайшим получателем благ от глобальной системы, которую они создали после Второй мировой войны. Как держава несравненной мощи, процветания и безопасности, США должны и сейчас возглавить эту систему, претерпевающую время разительных перемен»[430].

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ ОСНОВАНИЯ МОГУЩЕСТВА

Экономика

США в начале третьего тысячелетия не только самая мощная, но и самая эффективная экономика мира. Начавшийся в 1992 г. десятилетний подъем закрепил лидирующее положение американской экономики в мировом взаимообмене, в мировых финансовых учреждениях, в осуществлении международной экономической помощи. Между 1990 и 2001 гг. американская экономика выросла на 27 %, тогда как западноевропейская — на 15 %, а японская — лишь на 9 %[431]. Доля США в мировом валовом продукте (составляющем в 2002 г. 31,4 трлн долл.) увеличилась между 1996 и 2002 гг. с 25,9 до 31,2 %[432]. На пороге нового века уровень безработицы упал до фантастически низких 4 %. Не будем заблуждаться, говорит президент одной из крупнейших коммуникационных компаний мира англичанин М. Соррел, «мир не глобализируется, он американизируется. Во многих отраслях индустрии на Соединенные Штаты приходится почти 50 % мирового рынка. Что еще более важно, более половины всей деловой активности контролируется или находится под влиянием Соединенных Штатов. В области рекламы и маркетинга эта доля доходит до 2/3. В сфере инвестиций доминируют огромные американские компании: Меррил Линч, Морган Стенли Дин Уиттер, Голдмен Сакс, Соломон Смит Барни и Дж. — П. Морган»[433]. Индустриальная и финансовая активность мировой экономики в той или иной степени находится под воздействием этих гигантов американского делового мира.

Абсолютная и относительная мощь Америки достигла невиданных высот, о чем свидетельствует таблица 3.

Таблица 3

ВВП ведущих стран мира в 2007 г. в трлн долл. (Запад + КНР и РФ)

СШАЯпонияГерманияБританияФранцияИталияКНРРФ 13,985,293,282,572,522,093,011,14 Источник: The World in 2007. London. The Economist Publications, p. 97–103.

США более чем вдвое превосходят в экономической сфере своего ближайшего конкурента Японию. Одна только отдельно взятая экономика штата Калифорния равна по валовому показателю Франции или Британии.

Никто не использует лучше других охватившую мир глобализацию. Именно в США идет более трети мировых прямых иностранных инвестиций. Между 1991 и 2005 годами общий объем мировых инвестиций составил 10 трлн долл.; из них на американскую экономику пришлось более 20 процентов — американская экономика оказалась самой привлекательной для инвестирования (на идущий на втором месте Китай приходится 7 процентов инвестиций). На исследования и разработки в США идут суммы, превосходящие подобные расходы у семи других богатейших стран взятых вместе.

Еще в 1990 г. опасения в отношении зарубежной конкуренции испытывали 41 % американских производителей, а в начале следующего столетия страх почти исчез — лишь 10 % опрошенных выразили свои тревоги. Страх в отношении объединенной Европы и неудержимой Японии ослаб. Теперь 85 % лидеров американского бизнеса приветствуют европейскую конкуренцию[434]. Годовой доход в расчете на каждого американца составил 38 тыс. долл. Американский бюджетный дефицит в 2007 фин. г. составил более 6 процентов ВНП.

Экономика Соединенных Штатов оставила далеко позади потенциальных соперников, и ныне, спустя более полувека после окончания Второй мировой войны, ее превосходство над поверженными тогда Германией и Японией убедительнее, чем когда бы то ни было. Восстановившие свою мощь страны не смогли приблизиться к показателям Америки, о чем свидетельствует таблица 4.

Таблица 4

Степень доминирования. Соотношение валового внутреннего продукта гегемона и ближайших конкурентов (гегемон = 100)

ВВП США Британия РФЯпонияФРГФранцияКНР 187010810090–4675–19501002435111515–198510017393821184619971001593822165320001001513352115522005100151434201553 Источник: «Economist», June 29 July 5 2007. A Survey of America’s World Role, p. 8.

И американский гигант не останавливает своего движения. В 1980 г. на научные исследования и разработки на Западе в целом расходовалось 240 млрд долл., из которых на долю министерства обороны США приходилось 40 млрд долл. В 2000 фин. г. расходы на исследования и разработки стран Запада составили 360 млрд долл., и доля США в них составила 180 млрд долл.[435]. В 2006 г. из общей суммы мировых расходов на исследования и разработки в 752,7 млрд долл, на США приходилось 40,6 процента[436]. Величайшая экономика мира является основным источником мирового технического прогресса — на США приходится 36,8 % мировых расходов на производство новых технологий. Америка инвестирует в высокотехнологичные области больше, чем вся Европа, взятая вместе. Общие американские расходы на исследования и внедрение равны совокупным расходам богатейших стран мира — остальных стран «большой семерки». (А «семерка» расходует на эти цели 90 % общемировых расходов на исследования и разработки. На занимающую второе место Японию приходится — 17,6 %, на Германию — 6,6 %, Британию — 5,7 %, Францию — 5,1 %, Китай — 1,6 %)[437]. И эти расходы дают весомые результаты: не менее половины новых технологий мира создается в начале XXI в. в Америке (что детально показывает Совет по конкурентоспособности — аналитический центр американской индустрии, расположенный в Вашингтоне[438]).

Более 40 % мировых инвестиций в компьютерную технологию приходится на американские компании — более 220 млрд долл. Соотношение числа компьютеров к работающим в США в пять раз выше, чем в Европе и Японии. Это дает американскому бизнесу внушительное превосходство над конкурентами. Компании «Интел», IBM и «Моторола» производят существенно важные компоненты собственно компьютерной техники. В то же время «Майкрософт», «Оракл» и «Нетскейп» обеспечивают главные мировые программы, и все они основаны в Америке, где располагаются их штаб–квартиры. Экспорт «Виндоуз» и «Лотус 1,2, 3» постоянно растет. Основанный министерством обороны США Интернет стал глобальным феноменом, но большинство включенных в Интернет 15 000 телевизионных сетей базируются в Соединенных Штатах[439].

США расходуют вдвое больше средств на душу населения на информационно–технологические нужды, чем западноевропейские фирмы. Более 90 процентов сайтов в Интернете являются американскими. Американские компании являются главными поставщиками «кремниевых мозгов». В стране находится 40 % от общего числа компьютеров в мире. Наличие наиболее эффективного экономического организма; организационные, технические и идеологические инновации (более трети мировых патентов), совершенство индустриальной организации, доминирование в мировой валютной системе, главенствующие позиции в мировой торговле, обладание самыми мощными ТНК, возможность оказывать массированную экономическую и гуманитарную помощь внешнему миру — все это позволило Америке установить первенство в основных отраслях современной экономики. Университеты США и американский бизнес легко абсорбируют в американскую экономику талантливых иностранцев — как когда–то Римская империя.

Фактом является то, что все сторонники расширения мировой торговли, снятия барьеров, расширения экономического поля деятельности так или иначе входят под мантию американской технологии, американской промышленности и торговли. Сень американского орла — залог приобщения к самому богатому и софистичному рынку мира. В этом гигантский фактор американского могущества. Торговля и финансы сплачивают то, что быстро становится имперским доменом. При этом существенно следующее благоприятствующее Америке обстоятельство: там, где она нарушает каноны свободной торговли — скажем, в области поощрения своего сельского хозяйства, защиты текстильной промышленности, сталеплавильной отрасли, — их главные конкуренты–западноевропейцы нарушают правила либерализма сами, и это как бы нейтрализует активную американскую торгово–промышленную самозащиту. На этой основе трудно предвидеть формирование некоего антиамериканского альянса.

Еще более жестко, чем прежде, проявил себя тот факт, что производительные силы современного мира принадлежат крупным компаниям–производителям, тем многонациональным корпорациям (МНК), полем деятельности которых является вся наша планета. В современном мире насчитывается около двух тысяч МНК, которые распространяют свою деятельность на шесть или более стран. Среди них пятьсот крупнейших имеют совокупный продукт в 21,9 трлн долл. (61 процент мирового валового продукта). Они контролируют капиталы в 35,6 трлн долл. Их ежегодные доходы равняются 810 млрд долл. На этих пятистах многонациональных компаниях заняты 84,5 млн человек. 93 процента их штаб–квартир расположены в США, Западной Европе и Японии. Среди 50 самых больших МНК двадцать семь — американского происхождения[440].

Предоставим слово «Нью — Йорк таймс»: «Только одно можно сказать об альтернативах — они не работают. К этому выводу пришли даже те люди, которые живут в условиях отрицательных последствий глобализации. С поражением коммунизма в Европе, в Советском Союзе и в Китае — с крушением всех стен, которые защищали эти системы, — эти народы, испытывающие жестокую судьбу в результате дарвиновской брутальности свободнорыночного капитализма, не выработали цельной идеологической альтернативы. Когда встает вопрос, какая система сегодня является наиболее эффективной в подъеме жизненных стандартов, исторические дебаты прекращаются. Ответом является: капитализм свободного рынка. Другие системы могут более эффективно распределять и делить, но ни одна не может больше производить… Или экономика свободного рынка, или Северная Корея»[441].

В практическом плане глобализация означает прежде всего уменьшение барьеров между различными экономиками, что способствует торговому взаимообмену. Еще три десятилетия назад торговля давала Соединенным Штатам примерно 10 % их валового национального продукта — а к новому тысячелетию эта цифра перевалила за тридцать процентов.

Штаб–квартиры большинства многонациональных корпораций находятся в Соединенных Штатах. Американские компании, пользуясь уникальными геополитическими позициями своей страны, смотрят на мир как на огромное поле приложения своих капиталов, как на расширяющийся и практически бездонный рынок, как на кладовую сырья и дешевой рабочей силы. Уже сейчас удивительно большое число американских компаний переместило более половины своих мощностей заграницу: «Мэнпауэр Инк.» — 72 процента мощностей за рубежом, «Жилетт» — 66 процентов, «Мобил» — 63 процента, «Диджитал эквипмент» — 61 процент, «Экссон» — 56 процентов, «Шеврон» — 55 процентов, «Бэнкерс Траст» — 52 процента, «Ситикорп» — 51 процент[442]. Такие компании, как «Дюпон де Немур», перенесли штаб–квартиру своих научно–технических исследований и разработок за границу (в Японию). Возник новый тип международного бизнеса — совместные исследования и разработки, общее промышленное производство, обмен лицензиями, технологическое сотрудничество, совместные научные исследования.

Наибольшие прибыли от открытия мировых границ, от глобализации мирового хозяйства получили (и получают) Соединенные Штаты. В 2007 г. на США приходилось 1,1 трлн долл, мирового импорта и 959 млрд долл, мирового экспорта. Производство товаров, продуктов и услуг на экспорт дало работу 17 с половиной миллионам американцев — каждому восьмому из работающих в США. Американцы владеют акциями и финансовыми обязательствами иностранных компаний на 1,5 трлн долл.[443].

Основой выхода глобализации в качестве главной объясняющей мировую эволюцию схемы стало бескризисное десятилетие в когорте наиболее развитых капиталистических стран, базирующееся на беспрецедентном 130‑месячном росте американской экономики. Кажется, мировая экономика в данном случае нашла способ преодолеть цикличность своего развития. Америка между 1992 и 2001 гг. стремительно увеличила свою треть мирового валового продукта.

Представляющий «Нью — Йорк тайме» Т. Фридман говорит о Соединенных Штатах как о стране, «получающей наибольшие возможности сформировать коалицию, которая проводит глобализацию в глобальном масштабе… Соединенные Штаты, к примеру, решают, куда следует направить капитал, информацию и военную мощь для спасения косоварских албанцев, изгнанных из Югославии в 1999 г. Именно Соединенные Штаты определяют правила, по которым работает Всемирная торговая организация, и условия, на которых в нее может быть принят Китай. Именно Соединенные Штаты сформулировали ответ Организации Объединенных Наций на действия иракского президента Саддама Хусейна. Другим странам НАТО, китайцам и русским остается лишь подчиняться, иногда очень неохотно. Соединенные Штаты и Великобритания были главными создателями правил «золотого корсета» и системы мировых информационных супермаркетов… «Золотой корсет» создал такую систему глобальных ценностей, которые принесли таким странам, как Соединенные Штаты и Великобритания, огромные прибыли… Америка говорит другим странам: «Вы должны принять правила «золотого корсета» и открыть свою страну свободной торговле. Как только вы это сделаете, мы начнем экспортировать в вашу страну практически все и вам позволим экспортировать некоторые товары в Америку». Такие обещания служат стимулом для восприятия правил «золотого корсета»[444].

Главной чертой глобализации, как это формулируют идеологи последних американских администраций, является открытость, характеризующая новое состояние мирового сообщества, нового порядка в мире. Вашингтон открыто декларировал, что «рост на внутреннем рынке зависит от роста за рубежом».

Военный аспект

Мощь Америки покоится на колоссальном военном основании, о котором американские теоретики пишут, что «военная мощь на протяжении последних 60 лет была доминирующим элементом во внешней политике США»[445]. На долю США с уходом в небытие соперницы–сверхдержавы в конце XX в. выпала феноменальная удача. Как пишет М. Уокер, «Соединенные Штаты обрели военное доминирование, равное совокупной океанской мощи Паке Британники и военной мощи имперского Рима периода его расцвета[446]. Армия Рима в пик имперского влияния при императоре Траяне (начало второго столетия нашей эры) имела численность менее 400 тысяч воинов. Пик численности имперской армии викторианской Британии — 356 тысяч солдат (вместе с индийскими сипаями) в 2007 г. Вашингтон контролирует гораздо более обширные пространства — он размещает 100 тысяч своих солдат в Европе, 37 тысяч — в Южной Корее, 150 тысяч — в Персидском заливе, 20 тысяч — в Японии, по нескольку тысяч — на Балканах, в Центральной Азии, в Афганистане, отдельные контингенты в Закавказье и на Филиппинах, в Латинской Америке.

На протяжении шестидесяти лет Америка расходовала на военные нужды от 5 до 14 процентов своего огромного валового национального продукта. США создали триаду стратегических ударных сил, самый большой в мире военно–морской флот, превосходную авиацию и мощные сухопутные силы, размещенные в более 40 странах на всех континентах.

Окончание «холодной войны» и разговоры о «мирном дивиденде» не ослабили этого основания. Как отмечает профессор Бостонского университета Э. Басевич, «для американских мужчин и женщин в военной униформе десять с лишним лет, которые прошли со времени падения Берлинской стены, были временем интенсивной занятости». Некоторое время Вашингтон продолжает расходовать пропорционально столько же средств на военные нужды, сколько он расходовал в 1980 г. — в пике «холодной войны». А в последние два года увеличил военные расходы на 27 процентов и довел их до 512 млрд долл. В 2007 фин. году Соединенные Штаты израсходуют на военные нужды больше, чем 30 следующих за ними по значимости держав. Из общего объема мировых военных расходов в 971,5 млрд долл, на долю США приходятся 46,3 процента[447].

Таблица 5

Структура вооруженных сил США

АрмияДивизии на действительной службе 10 Резервные дивизии 8 Резервные бригады 15 ВМСАвианосцы 12 Атакующие подводные лодки 50 Надводные корабли 311 Военно–воздушные силыКоличество самолетов–истребителей 12 Резервные истребители 8 Бомбардировщики–носители обычных зарядов 96 Военно–морскаяЧисленность дивизий 3 Резервные дивизии 1 пехотаСтратегические ядерные силыБомбардировщики 71 В-52; 21 В-2 МБР 50 °Cтратегические подводные лодки 18 Источник: Smith D., Corbin M, Heilman Ch. Reforging the Sword. W., Center for Defense Information, 2005, p. 62.

Но более, чем количество, важно в данном случае качество американского оружия, которым, помимо США, оснащаются многие страны Запада. Американская экономика осуществила в 80–90‑х гг. широкомасштабную модернизацию, подготовившую расширение бремени военных расходов. На фоне сокращения военных расходов другими странами (скажем, Россией в 1990‑е гг.) военные усилия США видны особенно рельефно. Обоснование весьма просто: «Сильный имеет гораздо больше способов справиться с противниками, чем слабый, при этом сильный независим. Соединенные Штаты являются единственной страной, способной создать глобальную военную коалицию, как это было в случае с войной против Афганистана, Ирака и на Балканах»[448].

Сформировались силовые возможности глобального масштаба на основе многочисленных и квалифицированных вооруженных сил, на основе широких и мощных союзов, разветвленной разведывательной сети, эффективной индустрии производства вооружений и воли использовать свои силовые возможности. Американская военная промышленность, поддерживавшаяся десятилетиями щедрых военных бюджетов, безусловно превосходит любые страны, стремящиеся сохранить свое военное производство, по способности быстро мобилизовать, привести в боевую готовность и переместить на огромные пространства значительные воинские контингенты. На военные исследования и разработки США расходуют в три с лишним раза больше средств, чем семь следующих за ними в военной иерархии стран, — больше, чем Великобритания и Германия на все свои военные нужды.

Администрация Дж. Буша–мл. наследовала Национальную военную стратегию, содержащую три компонента: «Сформировать международное окружение… Дать ответ на весь спектр кризисов… Приготовить страну к неведомому будущему»[449]. Забота о военной мощи после некоторой паузы снова вышла на первое место американской политики. Военные расходы США снова значительно увеличились и составили 40 процентов от общемировых расходов. На 2008 ф. г. запланирован военный бюджете 512 млрд долл. — больше, чем взятый вместе суммарный военный бюджет 20 крупнейших стран мира.

На любом историческом фоне Соединенные Штаты выглядят самым впечатляющим образом. Они вырвались вперед в сфере ядерных вооружений; мощь глобального масштаба включает в себя стратегическое и тактическое ядерное оружие, атакующие подводные лодки наряду со спутниками в космосе, флот двенадцати тяжелых авианосцев и несравненные силы быстрого развертывания. Никто в мире не может сравниться с военно–воздушными силами Америки, оснащенными истребителями пятого поколения и бомбардировщиками Б-2 «Стеле». Только эта страна имеет флот всех четырех океанов. Ее военные спутники наблюдают за планетой из космоса. Соединенные Штаты, безусловно, лидируют в приложении к коммуникационной и информационной технологий к оснащению своих вооруженных сил. Революция в военной технологии дала Соединенным Штатам несравненную военную мощь, основанную на спутниковом и прочем слежении за миром, новом поколении средств доставки, — точечном использовании ударной силы. Технологии C3I (информационные системы поддерживания командования, контроль, коммуникации, разведка) держат первенство в мире.

Посмотрим на соотношение обычных, конвенциональных сил США и других субъектов мировой политики.

Таблица 6

Военная мощь США, их союзников и потенциальных противников

Вооруженные Танки БМП СамолетыВертолетыКрупныесилыкорабли США 13844008303240759030677920 °CША и союзники 49303303083964679186501199766 °Cтраны, дружественные США Израиль 172500390059009452952 Пакистан 6120002285100066518718 Сауд.126500105547105742068 АравияТайвань 370000739208073329737 Потенциальные противники Куба 800090075020890—Иран 513000113411452697188 Ирак 42900022004400350500—Ливия 76000221026205942024 Сев. Корея 108200035003060116732029 Судан 1055001704884628—Сирия 316000485047856402212 Общ. число 226250014965172483274207942 Другие крупные страны КНР 2470000706055003632497125 Индия 130300034141697149843142 Россия 1004100223002966553972788102 Источники: International Institute for Strategic Studies; US Department of Defense, 2006.

И перспективы буквально завораживают американских военных и политиков: в XXI в. «Соединенные Штаты, учитывая их человеческие и естественные ресурсы, их мощь и размеры, способны играть доминирующую дипломатическую и военную роль в мировых делах, хотя это может породить недовольство и сопротивление многих стран и внутринациональных групп населения. Это недовольство может повести к противодействию, влекущему насилие… Соединенные Штаты обязаны крепить и расширять свои силы, где и когда это возможно… Все рекомендации на будущее основываются на продолжении американского вовлечения в дела других наций, на том, что американская мощь будет решающим фактором в мировом прогрессе в течение следующей четверти века»[450].

Разумеется, содержание первоклассных вооруженных сил обходится американской казне в значительную сумму. В мире нет ныне страны, которая расходовала бы в военной сфере средства, сопоставимые с американскими, о чем говорит таблица 7.

Таблица 7

Соотношение расходов на военные нужды относительно гегемона

СШАБританияРоссияЯпонияГерманияФранцияКНР 187268100120–65113–195010016107—10–198510010109588101996100132617141713200010011201510121420051001022.16101315 Источник: «Economist», June 29 July 5, 2006. A Survey of America’s World Role, p. 8.

Мы видим, что разрыв в военной мощи между Америкой и всем остальным миром после 1989 г. вырос феноменально. И количественно, и (самое главное) в качественном отношении. В 2000 г. окончилась фаза стагнации военных расходов США, связанная с окончанием «холодной войны», и начался подъем военных расходов. Кривая, характеризующая рост американских военных расходов, достигла 300 млрд долл, в 2001 ф. г., достигла 350 млрд долл, в 2002 г., 400 млрд долл, в 2003 г. и 512 млрд долл, в 2007 г.[451]. Планы ведут в заоблачные дали — 700 млрд долл, в 2009 ф. г. Прежние великие европейские страны и Япония на данном историческом этапе также значительно увеличивают свои военные расходы. Но они даже не пытаются сократить безнадежно для них расширившийся разрыв в степени вооруженности с лидером Запада.

Эти военные расходы тем легче переносятся экономикой США, чем шире объем американского военного экспорта — превышающего военный экспорт всех остальных продающих оружие держав, вместе взятых. В новый век Америка вошла как величайший производитель и торговец оружием — среднегодовые продажи американского оружия превышают 15 млрд долл. (50 % всей мировой торговли оружием — по сравнению с 26,7 % десятилетием ранее)[452]. Стимулирующим фактором является государственная программа Иностранной военной помощи (FMA). За вторую половину двадцатого века по настоящее время внешний мир получил американского оружия примерно на 0,5 трлн долл.[453]. Получатели американского оружия, так или иначе, становятся клиентами США не только в военной области, это мощный рычаг воздействия на экономику и внешнюю политику получателя военной помощи или ее импортера.

Запад: контроль в ключевых регионах

Силовые возможности США трудно переоценить. В настоящий момент «Америка оказывает большее влияние на международную политику, чем какая–либо другая держава в истории»[454]. Популярная теория, что № 2, 3,4 неизбежно так или иначе на определенном этапе начнут группироваться против № 1 пока не срабатывает. Основные нации мира в настоящее время не предпринимают усилий по созданию антиамериканского союза. Фактически ни одна из ключевых сторон — ЕС, Япония, Россия и даже пока Китай не вышли на тропу подлинного военного соперничества. Несмотря на все споры с Европейским Союзом и КНР, «силы порядка сегодня явно мощнее сил хаоса в современном мире. За последнее десятилетие коллапс финансовых рынков произошел несколько раз, но глобальная экономика выстояла. Антиглобализационные протесты дошли до ярости, но система свободного рынка сохранилась. Терроризм сокрушил Международный торговый центр, но столкновения цивилизаций не последовало»[455].

Основные действующие на мировой арене силы пока предпочитают прильнут к гегемону. Если некоторые из стран и наращивают степень своей вооруженности, то имеют в виду, прежде всего, не всемогущие Соединенные Штаты, а собственных соседей: Индия и Пакистан, Индия и Китай, Китай и Тайвань, Израиль и арабский мир. Пока почти всеобщая мудрость базируется на тезисе, что «лучше бытье сильнейшим, чем против него». Даже самые упрямые сторонники теории баланса сил, изменяя основе своего учения, признают, что в мире происходит преимущественно блокирование вокруг, а не против сильнейшей державы.

В Южной Азии в качестве посредника призывают Соединенные Штаты, а не, скажем, соседние Китай или Японию. Пакистан поддерживал Талибан до тех пор, пока против него не выступили США. И сейчас, в первые годы XXI в., движение под крылья американского орла превосходит тенденцию сформировать лагерь обиженных Америкой.

Первый способ контролировать неведомое будущее — физически присутствовать в ключевых точках. Две из них были определены шестьдесят лет назад в ходе формирования доктрины «сдерживания» — долина Рейна и Японские острова. Исключительно благоприятствующим для распространения влияния США являются контрольные позиции их вооруженных сил в этих двух экономически могущественных регионах, способных бросить Америке вызов: Японии и Германии. На территории этих стран находятся американские войска, эти государства связаны с Вашингтоном обязывающими отношениями и не могут сейчас и в ближайшие десятилетия оказать реальное противодействие. Соответственно, 7‑я армия США стоит на Рейне, а Японский архипелаг контролирует огромная американская база на Окинаве.

В начале XXI в. Соединенные Штаты владеют крупными военными базами и большим числом мелких баз в 45 иностранных государствах в 2007 г. Соединенные Штаты владеют примерно 700 военными базами за пределами своих границ (438 — в Канаде и Европе, 186 — в Юго — Восточной Азии и Тихом океане, 14 — в Латинской Америке, 7 — на Ближнем Востоке и в Африке, 1 — в Южной Азии, 3 — в Центральной Азии). Английский журнал «Экономист»: «Америка располагает 725 военными установками за пределами своей территории, из которых 17 являются полномасштабными базами, где из общего числа 1,4 млн военнослужащих 250 тысяч расположены на заморских базах»[456]. Распространение американских военных баз стало элементом глобализации горизонтов американских государственных интересов, ибо, по оценке американского политолога, «как только американские войска располагаются на иностранной территории, эта территория немедленно включалась в список американских жизненных интересов»[457].

В Европе находятся 113 тыс. американских военнослужащих (4 тыс. на военно–морских кораблях) (сенатор Мойнихен: «Они стоят, как римские легионы»), такое же число в Азии (согласно т. н. Докладу Ная, этот уровень будет поддерживаться в Азии еще как минимум 20 лет). В Азии размещаются 77 тыс. американских военнослужащих (плюс 33 тыс. на флоте). Основные силы здесь расположены в Ираке (145 тыс. чел.). 13 тыс. американских военнослужащих размещались в районе Персидского залива (5 тыс. на флоте)[458]. «Армейские дивизии с огромным тылом в виде систем снабжения горючим, продовольствием и боеприпасами остаются твердой основой приготовления к ведению боевых действий на суше, равно как авианосные боевые группы и амфибийные соединения являются основой военно–морских сил, а эскадрильи самолетов — для авиации».

За последние 15 лет численность войск для специальных операций увеличилась с 38 тыс. в 92 странах (стоимость 2,4 млрд долл.) до 47 тыс. в 143 странах (стоимость 3,4 млрд долл.)[459]. «Никогда со времен Древнего Рима, — пишет Ч. Мейнс, — отдельно взятая держава не возвышалась над международным порядком, имея столь решающее превосходство»[460].

145 тыс. стоят (в ходе Иракской войны) на Ближнем Востоке, 20 тыс. — в Боснии; в состоянии постоянной боевой готовности 12 авианосных групп, на патрулировании в нефтяной кладовой мира — Персидском заливе и в проливе, отделяющем Тайвань от материка; на авиационном патрулировании Северного и Южного Ирака, края Косово.

НАФТА обеспечивает их преобладание и растущий вес в Западном полушарии. Североатлантический Союз (6,5 млн военнослужащих) не имеет конкурентов на нашей планете. Американские расходы на исследования и создание новых образцов военной техники превышают 36 млрд долл, (следующие за ними европейские члены НАТО расходуют, вместе взятые, на эти цели 11,2 млрд долл.)[461].

Страна, которая сама признает, что ей никто не угрожает, содержит огромную сеть баз по всему миру и в 2007 фин. г. расходовала на военные закупки на 86 млрд долл, больше, чем военный бюджет любой другой державы. Гордон Адамс — заместитель директора Лондонского института стратегических исследований без колебаний приходит к заключению, что «ни одна страна не способна иметь (военный) бюджет, вооруженные силы, технологию, военную организацию, равную американским. Даже для взятых воедино европейских военных структур понадобились бы десятилетия, чтобы достичь американского уровня; горазд.0 большее время требуется Китаю для реструктурирования своей военной системы и для России для восстановления своего прежнего военного могущества»[462].

Даже самые осторожные пессимисты признают, что несказанно благоприятное стечение обстоятельств гарантирует Америке как минимум двадцать лет безусловного мирового лидерства. Что будет далее, не смеет предсказать ни один футуролог, но нет оснований не верить тому, что не прошедший, а наступающий век будет подлинно американским. Каждые 2–3 года американские военные планировщики создают аналитический обзор под названием «Планы единого командования», в котором очерчиваются задачи, полномочия и ответственность важнейших органов военного руководства США.

В 2002 г. военные планировщики США решили «последнюю» важную задачу — ввели в зону американской военной ответственности все остававшиеся неохваченными регионы Земли. Впервые в истории больше не окажется ни пяди земли, которая не находилась бы в компетенции одного из региональных командований министерства обороны США — от Арктики до Антарктики. 1 октября 2002 г. в Пентагоне создан новый центр военного контроля — Верховное командование, курирующее системы раннего обнаружения, спутники системы противоракетной обороны, а также стратегические средства наступательного характера с применением как обычного, так и ядерного оружия. Создается глобальный по охвату объединенный командный центр, задачей которого является нанесение превентивных ударов, в том числе и стратегических. С созданием этого интегрированного командования наступает новая эпоха в военном контроле США над планетой.

В поделенном на секторы американской ответственности мире создано Главное военное командование для организации обороны Северной Америки (НОРТКОМ) вплоть до Мексики на юге и Аляски на севере. Это командование курирует также прилегающую акваторию по 500 миль в Тихом и Атлантических океанах, зону вокруг Кубы и в целом бассейн Карибского моря.

Расширены полномочия Главного командования в Европе (ЕВКОМ). К уже отнесенной к полномочиям этого командования северо–востоку Африки, Израилю, Сирии и Ливану, Закавказью и части Атлантики добавлены остающаяся Северная Атлантика, большая часть Южной Атлантики и — это важное новое — Россия. Россия впервые оказалась «в зоне ответственности» специального регионального американского командования. «Подобный подход, — пишет германская «Франкфуртер рундшау», — со всей очевидностью свидетельствует о том, что Вашингтон больше не считает Москву сверхдержавой, но и одновременно и не рассматривает в качестве исключительно враждебного государства»[463].

К зоне ответственности Главного командования помимо Тихого океана (ПАКОМ), помимо прежних, Китая, Индии, ЮВА, Японии и Австралии, отнесена Антарктида, прежде в силу своего особого статуса не входившая в чью–либо зону опеки. Командование ПАКОМ должно оказывать поддержку ЕВКОМ в вопросах сотрудничества с Россией в Дальневосточном военном округе.

Южное командование (САУСКОМ) вводит в зону своего контроля Южную и Центральную Америку. Центральное командование (СЕНТКОМ) контролирует Персидский залив, Центральную Азию, Пакистан. Сюда обращено особое внимание Пентагона, отсюда видятся наиболее реалистические угрозы. Снабжением региональных командований будут заниматься Единое командование специальных сил (СОКОМ) и Транспортное командование (ТРАНСКОМ). Специальное Объединенное командование вооруженных сил (ДжЭфСи) будет заниматься разработкой стратегии на случай вовлечения американской мощи.

Американское руководство приняло решение об объединении двух важнейших специальных главных командований — Командования космических сил (СПЕЙСКОМ) и Командования стратегических сил (СТРАТКОМ). Централизация глобальной зоны контроля получила свое завершение. Под одну крышу на базе в Офшуте (Небраска) сведены все военные компоненты новой стратегической триады США, а также контроль над спутниковой системой, над ранним обнаружением и защитой США от ракетных ударов, ответственность за организацию наступательных операций на большом удалении с применением как обычного, так и ядерного оружия. Это колоссальная концентрация военной силы.

Запад не желает пассивно отдавать позиции. Всемерной разработке подвергся пересмотр возможности превентивных ударов не только по недружественным странам, но и по враждебным организациям. Речь открыто идет о нанесении упреждающих ударов. Даже с применением ядерного оружия (указывается, что ряд объектов типа бункеров не могут быть поражены конвенциональным оружием). Создан и своеобразный термин: оборонительная интервенция. Права выбора рода применяемого оружия принадлежит единственно Верховному командованию США. Стирается грань между обычным и ядерным оружием.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ КУЛЬТУРНЫЙ АСПЕКТ

Запад получил в наследство античность и поставил себе на службу мировую науку. Культура (включающая на Западе в себя религию) стала средством приобщения, возвышения, покорения и унижения. Так было пять веков.

Это стремление к идейно–моральному владычеству не было случайным. Запад поставил перед собой соответствующую цель. Лютер: «На том стою я, и не могу иначе». Как уже отмечалось, первый губернатор Массачусетса Джон Уинтроп на корабле в бурную штормовую погоду в 1630 г. определил миссию Америки как города на холме, идеала для всего человечества. Он говорил, что проклятие падет на идеал человеческого развития и общежития, если мы не сможем сделать этот город маяком для всего мира.

Культура как рычаг управления

Наиболее существенным в жизнедеятельности империи является не то, как она обустраивает внутреннюю территорию, а то, как она определяет свое внешнее окружение, какие стандарты жизнедеятельности она диктует всему миру, какой она создает «дух времени».

Весь мир волей или неволей обращает внимание на то, какой видит доминирующая держава нормальное течение политического процесса, экономического развития, культурной жизни, какой она видит значимость основных жизненных ценностей. Так римская имперская идея выразила себя прежде всего в системе законодательства, в латинском языке, в патриархальном порядке римской семьи. Базис британской империи — в моральных нормах протестантизма, в политической лояльности трону и парламенту, в миссионерских обществах, в принципах «честной торговли на благо всем», в кодексе чести воина–администратора, в свободе мореплавания, в фритрейде, в либеральной культуре.

Главной силой Америки в этом отношении является то, что, как пишет М. Бут, «мы — привлекательная империя». Базирование CNN в г. Атланта, штат Джорджия, обеспечивает Соединенным Штатам благоприятное для них освещение основных мировых событий. Сами американские специалисты указывают, что, владей арабы каналом CNN, события вокруг Кувейта и Ирака (как и многое другое) получили бы иной мировой резонанс[464]. Имей катарская «Аль — Джазира» доступ к мировой аудитории, события вокруг Афганистана виделись бы иначе.

Запад говорит на английском языке — хотя английский язык является родным языком лишь 440 миллионов жителей планеты. На нем выходит львиная доля книг, исследований, газет и журналов. Это является практическим отражением того, что страны, говорящие на английском языке, производят 40 % мирового валового продукта. Более 80 % материалов в Интернете созданы на английском языке, который является средством международного общения в большинстве сфер: от мировой дипломатии до воздушного сообщения. Знание английского языка стало условием службы в крупнейших корпорациях и банках мира. Соединенные Штаты, безусловно, лидируют в критически важных секторах информационной индустрии[465]. Электронная почта и Всемирная паутина позволяют Западу доминировать в глобальном перемещении информации и идей. Спутники переносят западные телевизионные программы (ББС и пр.) на все широты. Информационное Агентство США использует эти технологии подобно тому, как прежде использовало «Голос Америки». Получая доступ к Интернету, мир получает доступ к западным идеям.

Запад закрепил свое господство в мировой науке. Британские Оксфорд, Кембридж и Лондонский университет входят в двадцатку лучших университетов мира, где остальные семнадцать мест принадлежат американским университетам.

Не будет преувеличением сказать, что мировая наука пока принадлежит преимущественно Западу. За последние пятьдесят лет американцы 66 раз получали Нобелевскую премию за работы в области физики, 68 раз в области медицины и 42 раза — химии. Мировая элита воспитывается в американских университетах, где многие тысячи иностранцев получают образование. В США учатся примерно 450 тысяч иностранных студентов, еще несколько сот тысяч — в европейских университетах. Возвратившись домой, многие из них займут влиятельные позиции в своих политических системах, облегчая возможности для распространения западных идей. Из расходуемых в мире на посещение кинотеатров в год 18,2 млрд долл. (2001) на Запад приходится более 90 процентов. Одно из определений американского «культурного империализма» дал известный американский исследователь Р. Стил: «Не Советский Союз, а Соединенные Штаты всегда были революционной державой… Мы построили культуру, базирующуюся на массовых развлечениях и массовом самоудовлетворении… Культурные сигналы передаются через Голливуд и «Макдоналдс» по всему миру — и они подрывают основы других обществ… в отличие от обычных завоевателей, мы не удовлетворяемся подчинением прочих: мы настаиваем на том, чтобы нас имитировали»[466].

Даже Древний Рим с завистью смотрел на оазис культуры — Грецию, на Парфию и Персию. Америке до последнего времени не на кого смотреть- пока в Индии не вырос Голливуд, а Катар не создал «Аль — Джазиру».

Культурное влияние Голливуда пока повсеместно. В 22 наиболее развитых странах более 85 % наиболее посещаемых фильмов являются американскими (а в таких странах, как Британия, Бразилия, Египет, Аргентина, — 100 %)[467]. 44 из 50 самых успешных фильмов, когда–либо демонстрировавшихся в Германии, сняты в Голливуде. «Родители всего мира без всякого шанса на успех борются с волной T-shirt и джинсовой одежды, музыки и фильмов, видео и компьютерных дисков, идущих из Америки и желанных для их детей. Такова массовая культура. Она рождается сейчас, и она определенно рождена в Америке. Даже интеллектуальная и коммерческая дорога будущего — Интернет — основана на нашем языке и наших идиомах. Все говорят по–английски. Дипломатия? Ничего значительного в мире не может быть создано без нас»[468].

Значительная часть мира читает западные книги, смотрит западное телевидение, носит западную одежду, ест в «Макдоналдсах» и «Фиш энд чипе» — это явление англо–саксонский политолог С. Хантингтон назвал «кока–колонизацией»[469]. Примером может служить «макдоналдизация» мира. В 1996 г. в США располагались 14 тысяч «Макдоналдсов», а во внешнем мире — 9 тысяч. С тех пор зарубежные филиалы «Макдоналдса» превзошли собственно американские — ныне американская пищевая фирма «Макдоналдс» дает работу 16 тысячам ресторанов в более чем семидесяти странах.

Кто важен Западу?

Таблица 8

Ответ на вопрос: «Какие страны наиболее важны для Запада?»

В 1999 г. %В 2010 г. %Восточная Азия 35,4 Восточная Азия 48,8 Западная Европа 25,0 Западная Европа 14,6 Латинская Америка 9,8 Латинская Америка 10,4 Северная Америка 8,5 Воет. Европа/Центр. Азия 8,5 Северная Африка/ Бл. Восток 7,3 Северная Америка 7,9 Центральная Европа 6,1 Сев. Африка/Бл. Восток 4,3 Воет. Европа/ Центр. Европа 6,1 Южная Азия 4,3 Южная Азия 1,8 Центральная Европа 1,2 Африка южнее Сахары 0,0 Африка южнее Сахары 0,0 Источник: «Orbis», Fall 1999, р. 628.

Мы видим, что волнующая сегодня жителей Запада Восточная Европа уйдет на задний план, что сократится доля внимания Америки к Западной Европе. Но возрастет внимание к происходящему в Восточной и Южной Азии. Американцы обратятся к непосредственному североамериканскому окружению.

Наполеоновские войны и две мировые войны говорят о потенциале европейского сопротивления. Но, заметим, и столетием после Наполеона и между мировыми войнами большинство европейцев считало, что последняя война позади. И за последние 60 лет европейцы, так сказать, денационализировали свою психику, сблизились экономически и подошли вплотную к европейской конституции — как бы возвращаясь к ситуации, существовавшей до Реформации. Но история сделала крутой поворот, и немыслимый прежде исламский вызов начал закрывать горизонт европейского будущего.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЗАПАД: ПУТЬ ВНИЗ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ РЕВОЛЮЦИОННАЯ ДЕМОГРАФИЯ

«Биологические факторы» оказались решающими в падении Римской империи. «Серьезная нехватка населения обнаружилась на Западе после императора Адриана… Законы Септимия Севера говорят о penuria hominum — нехватке мужчин. В Греции депопуляция продолжалась уже на протяжении столетий. В Александрии население сократилось к 250 году вдвое… Только варвары и восточные народы увеличивали свою численность как за пределами империи, так и внутри»[470]. По мнению историка У. Дюранта, «Рим был завоеван не варварскими нашествиями извне, а варварскими манипуляциями изнутри… Быстро растущие германские племена не имели представления о классической культуре, они ее не принимали и не передавали другим; быстро растущие восточные народы не имели других целей, кроме как уничтожить римскую культуру; владеющие этой культурой римляне пожертвовали ею ради стерильного комфорта»[471].

Дж. Дюрант, 1995

Когда население Запада увеличивалось

Общины христиан жили большими семьями, и предупреждение рождаемости рассматривалось как грех. Рост населения, помимо прочего, принес им историческую победу

Долгие столетия после катастрофического четырнадцатого века (когда в результате войн и эпидемии чумы Западная Европа потеряла более трети своего населения) западное население держалось на весьма стабильном уровне в 180 млн человек. И только в восемнадцатом веке население Запада начало быстро расти. В 1900 г. на Европу, Северную Америку и тогдашнюю Российскую империю приходилось 32 процента мирового населения — пик демографического подъема. Демографический взрыв сопровождал индустриальную революцию. К середине XX в. население Запада достигло 750 млн человек, то есть более одной четверти мирового населения, составившего 3 млрд человек. Но уже вскоре начался более быстрый рост незападных регионов мира.

Обозначилась тенденция, неведомая в прошлом: Запад стал демографически уменьшаться на фоне роста других регионов. Между 2000 и 2050 гг. мировое население увеличится минимум на три миллиарда человек. Но при этом население Азии, Африки и Латинской Америки увеличится на 50 процентов, а население Европы уменьшится как минимум на сто миллионов человек. Если в 1900 г. население Африки и Латинской Америки равнялось 13 процентам мирового, то в 2000 г. эта доля увеличилась до 21 процента, а в 2050 г. увеличится до 29 процентов. В 1900 г. «северяне» превосходили «южан» как 2,5 к 1; в 2050 г. соотношение между ними станет прямо противоположным.

Напомним, что для воспроизведения существующего уровня населения требуется уровень рождаемости в 2,1 ребенка; на современном Западе этот уровень составляет 1,4 ребенка, то есть население Запада резко сокращается. Рождаемость в Европе сегодня ниже уровня 2,1 ребенка на женщину, средний показатель по ЕС составляет 1,5 ребенка на женщину. Тенденция к снижению рождаемости развивается по принципу «снежного кома»: в дальнейшем количество женщин репродуктивного возраста в Европе будет все время сокращаться. Второй тезис состоит в том, что, в отличие от белого населения, количество мусульман в Европе резко увеличивается. Пессимисты по противоположную сторону океана утверждают, что это со временем приведет к социальным потрясениям, «если не к чему–то худшему»[472]. Некогда составлявшее треть мирового населения, нынешнее население Запада приблизилось к 16 процентам земного населения.

Данная тенденция вызывает тревогу у руководства Европейского союза. Еврокомиссия выступила с предупреждением: в отсутствие необходимых реформ, из–за старения населения в странах ЕС экономический рост к 2030–2050 гг. снизится до 1 процента в год. А приток иммигрантов–мусульман усиливается. Ныне население ЕС составляет 456 млн (16 млн мусульман). Во Франции арабы составляют 10 процентов населения, 1,7 процента населения Италии.

За последние пятьдесят с лишним лет население Земли удвоилось (до шести с лишним млрд человек), а Запад по существу прекратил даже воспроизведение уже достигнутого уровня своего населения. В 1950 г. доля индустриального мира упала до 29 процентов от всего населения планеты. В дальнейшем ритм этого падения ускорился: 25 процентов в 1970 г., 18 процентов в 2000 г. В 2000 г. население Запада составило уже одну шестую населения планеты. Совсем малообещающей является проекция на будущее. На 2050 г. проецируется цифра в 10 процентов[473], доля западного населения снизится до одной десятой мирового населения.

Почему падает рождаемость на Западе?

Как пишет американский политолог Дж. Курт, «величайшим движением населения девятнадцатого века явилось движение мужчин из деревень в города. Величайшим движением второй половины двадцатого века явилось движение женщин из домов в офисы… Семья заменилась «несемейным образованием»[474]. В 1950 г. 88 процентов с детьми до шести лет оставались дома; уже через тридцать лет 64 процента американских женщин с детьми до шести лет работали на производстве или в офисе[475].

При этом, заметим, Запад феноменальным образом избежал многих предрекаемых ему бед. Мальтузианская теория вымирания оказалась ложной. Пролетарии, вопреки Марксу, не сомкнули руки против буржуазной цивилизации. Великая депрессия 1929–1933 гг. так или иначе была преодолена. Римские доклады, предрекавшие всяческие беды, оказались не совсем точны в описаниях обеднения природных ресурсов. Не сгущают ли страхи сегодняшние алармисты–демографы? Увы, оптимизму на Западе в этом отношении уже нет места, хотя бы потому, что фактическое сокращение и практическое исчезновение Запада произойдет не когда–то. Оно активно происходит сегодня. Сегодня незападный мир превосходит западный по численности в пять раз; и будет превосходить в 2050 г. в десять раз. Из этого процесса Западу уже не вырваться — нет на то никаких предпосылок. Процесс потери Америкой и Европой своего населения настолько усугубляется, что это население уменьшается не только относительно, но и абсолютно.

Почему Буш, Мергель и Саркози не отвергают предсказаний в адрес Запада? Да потому что они «в глубине сердца верят, что обвинения справедливы и что Запад виновен. Если бы все было иначе, Клинтон не отправился бы в Африку просить прощения за рабство»[476]. А победа в «холодной войне» лишила Запад очевидного объединяющего начала. И как пишет американский политолог Патрик Бьюкенен, во времена Великой французской революции англичанам хорошо было иметь философа Эдмунда Берка, но еще лучше было иметь адмирала Нельсона и генерала Веллингтона. Они олицетворяли динамическую энергию Запада, как и противостоящий им Наполеон. Где же военный дух Запада сегодня? Он завяз в плоскогорьях между Тигром и Евфратом, которые Александр Македонский перешел в один день.

Видно, здорово изменился боевой дух Запада, думающего о выходе из второго Вьетнама.

Новое лицо Америки

В культурном и политическом отношении Америка сегодня, при всем ее колоссальном могуществе, находится в мире практически в состоянии своего рода осады. Переварит ли американский «плавильный тигель» 40 процентов инородного материала, поступающего в США едва ли не ежедневно? В лице президента Буша–мл. Америка собирается предоставить права американского гражданства от 8 до 14 млн незаконным иммигрантам, пришедшим с юга. Стало быть, верит в «плавильный тигель». И очень нуждается в рабочей силе.

Эта рабочая сила очень несведуща. В 2000 г. конгресс США принял резолюцию, требующую меры по устранению невежества в изучении национальной истории. В 2001 г. департамент образования получил большие дополнительные дотации для указанных целей. В 2002 г. президент Буш, выступая перед двумястами деятелями образования, предложил серию мер по созданию единого курса национальной истории. В 2003 г. сенатор Ламар Александер внес законопроект о создании в Соединенных Штатах сети летних школ для преподавателей, специально занимающихся проблемами американской истории. Предпринимается попытка возродить национальный пафос.

При этом никто в огромном американском государственном аппарате не берет нынче на себя смелость указать на поток фактической дезинтеграции страны. Одиноким голосом прозвучал голос члена конгресса Барбары Джордан (возглавляющей Комиссию по реформе интеграции), выдвинувшей рекомендации по базовой «американизации» иммигрантов. Ее предложения были фактически проигнорированы. В американском обществе доминирует совсем другое отношение к этому вопросу. Вместо осмысления культурных последствий «разжижения» американской национальной идентичности превалируют более скромные дебаты о положительных и отрицательных сторонах прибытия новых иммигрантов с точки зрения экономических выгод и потерь. Что же касается последствий нового типа иммиграции для социального единства американского общества, то об этом современная американская элита, увлеченная решением злободневных проблем, предпочитает молчать.

И все же. Президент Дж. Буш–мл. назвал решение суда в пользу мультикультурализма «смехотворным», демократический лидер сенатского большинства Т. Дэшл определил это решение как «малозначащее», губернатор штата Нью — Йорк Дж. Патаки определил его как «суррогатное выражение правового решения». Битва между сторонниками «плавильного тигля» и приверженцами цветения всех «национальных культур» продолжается. От ее исхода зависит лицо, идентичность самой могущественной державы современности: будет Америка монолитной или «многоцветье» сломает ее национальную цельность. Тогда лидер Запада лишится единой идентичности, единого понимания американизма. В авангарде Запада возникнет опасность смятения.

И все же главной опорой Запада, чье население в ближайшие полвека станет не уменьшаться, а расти, будут Соединенные Штаты. С нынешних 300 млн американцы вырастут до 400 млн в 2050 г. и 570 млн жителей в 2100 г. Но будет ли эта страна единой? Около ста лет тому назад И. Зангал написал свою знаменитую пьесу «Плавильный тигель». Метафора оставалась релевантной еще долгое время, но постепенно ее фактическая точность стала ослабевать. Прежде всего ослаб главный — европейский ингредиент резко меняющей свое лицо американской нации. В 1996 г. президент Клинтон с примерным душевным спокойствием оценил это явление так: «Сегодня, благодаря прежде всего иммиграции, уже не существует главенствующей расы на Гавайях, в Хьюстоне и в Нью — Йорке. В течение следующих пяти лет не станет главенствующей расы в самом большом штате — Калифорнии. Менее чем через пятьдесят лет в Соединенных Штатах не будет расового большинства. Ни одна нация в истории не подвергалась демографической перемене такого масштаба в столь короткое время»[477].

Этнический характер страны изменится радикально. Еще в 1930 г. на 110 млн белых в США приходилось 12 млн афроамериканцев и 600 тысяч «других» (азиаты и индейцы). В 2000 г. 35 млн американцев определили себя как американцы испанского происхождения; 12 млн — выходцы из Азии. Азиаты и испаноязычные совместно составляют сегодня 15 процентов всего населения. Но это только начало. К 2050 г. их будет 33 процента всего американского населения — 100 млн американцев будут подчеркивать свое испаноязычное происхождение — третья в мире латинская конгломерация после Бразилии и Мексики.

Первой нацией Запада, сознательно превратившей прежнее большинство в меньшинство, будут Соединенные Штаты Америки, это случится к 2050 г.

В 1960 г. только шестнадцать миллионов американцев вели свою родословную не от европейских предков. В 2002 г. таких американцев восемьдесят миллионов. В 3500 приходах сегодня в США молятся по–испански. Как справедливо исправил Б. Клинтона П. Бьюкенен, «ни одна нация в истории не подвергалась таким гигантским переменам, оставаясь при этом самою собой — все той же нацией… Будущие американские студенты проведут свои золотые годы, живя в третьем мире»[478].

В Америке зазвучали голоса, что прежние герои сброшены с пьедесталов, что прежняя культура унижена, что ценности прежних лет осмеяны, что новое поколение повели вперед вовсе не представители традиционной культуры. «Не мы покинули Америку, Америка покинула нас». В последней трети двадцатого века «иудео–христианский моральный порядок оказался отвергнутым миллионами жителей Запада»[479]. На президентских выборах 2000 г. Буш и Гор представляли собой просто разные культуры. Произошла культурная революция. Доминирующие черты этой культуры могут быть названы, по мнению П. Бьюкенена, «постхристианскими или антихристианскими, ибо ценность этой новой культуры является антитезой всему тому, что является христианским»[480].

С наступлением ночи на трехтысячекилометровой границе между США и Мексикой начинается движение к северу, в котором принимает участие даже мексиканская армия. Растущее ежегодно на миллион жителей мексиканское население движется к более богатым землям севера. Защищающие границы Кореи, Кувейта и Kocова американские войска не могут защитить собственную границу. За 1990‑е г. численность американцев мексиканского происхождения увеличилась на 50 процентов — до 21 миллиона; еще шесть миллионов дают незаконные иммигранты. Мексиканцы, в отличие, скажем, от немцев, с трудом ассимилируются в США — сказываются глубокие различия в культуре, в менталитете. Они не желают изучать английский язык. Собственно, их родной дом не США, а Мексика. Они создают свои радиостанции, газеты, каналы телевидения.

Англосаксы стали меньшинством в Калифорнии в 2000 г. и станут таковым в Техасе в 2005 г. На протяжении 1990‑х гг., когда Америка так стремительно развивалась макроэкономически, подрывная сила, бомба истории начала тикать в крупнейшем американском штате — Калифорнии. Население штата выросло за десятилетие на три миллиона, но численность англосаксов уменьшилась на полмиллиона. Графство Лос — Анджелес потеряло полмиллиона белых. Теряя сто тысяч англосаксов каждый год, увеличивая за десятилетие азиатское население на 42 процента, имея среди молодежи моложе 18 лет 43 процента испаноязычных, крупнейший штат Америки прямо движется к превращению в регион третьего мира. И вполне возможно, что Калифорния превратится в американский Квебек со всем вытекающим сепаратизмом.

Идея мексиканского президента В. Фокса о фактическом объединении США, Канады и Мексики получила весьма благожелательный отклик таких столпов общественного мнения, как «Уолл–стрит джорнэл». При этом мексиканский жизненный уровень (пять тысяч долларов в год) значительно ниже американского. Половина мексиканцев живет в невиданной бедности, восемнадцать миллионов жителей страны существуют на менее чем два доллара в день. В США же минимальная ежедневная заработная плата равна 50 долларам в день. Естественно предположить, что открытие границы вызовет неслыханный поток мексиканцев, направляющихся в США. В Калифорнии треть населения уже принадлежит к латинской расе, четверть населения родилась не в США. В Техасе город Эль Сенизо объявил испанский язык официальным языком городских властей. Легислатура штата Нью — Мексико выдвинула предложение именовать штат Нуэво Мексико. Латинские студенческие организации американских университетов выступают за возвращение юго–западных американских штатов Мексике. Столицей новой мексиканской провинции называют Лос — Анджелес. Президент Лиги объединенных граждан латиноамериканского происхождения М. Обледо указал, что «Калифорния станет мексиканским штатом». Бывший мексиканский президент Э. Цедильо провозгласил, обращаясь к американцам мексиканского происхождения: «Вы — мексиканцы, живущие к северу от Мексики»[481].

Америка более не является обществом 1960 г., имеющим две расы, с 90 процентами белых. В стране 31 млн человек, родившихся за ее пределами, половина из которых пришла из Латинской Америки, а четверть — из Азии. Именно иммигранты на 100 процентов, так сказать, «ответственны» за родившихся после 1990 года. При этом треть прибывших в США за последнее десятилетие легальных иммигрантов не имеет среднего образования. Треть прибывших живет за чертой бедности. У американцев уже нет прежней признанной череды героев — Вашингтона, Джефферсона, Джексона, Линкольна. Все эти личности подвергаются критическому переосмыслению даже у WASP (белых, англосаксов, протестантов), не говоря уже об афроамериканцах и латинос. Незнание исторического опыта ведет к апатии, в результате чего половина нации в 2000 г. не удосужилась даже проголосовать.

Белое население составляло в США в 1960 г. 88,6 процента; в 1990 г. — 75,6 процента; к 2020 г. белые составят 61 процент американского населения[482]. Известный американский политолог С. Хантингтон пишет: «Вторжение (ежегодно) более чем миллиона мексиканцев является угрозой безопасности американского общества… Это угроза нашей культурной цельности, нашей национальной идентичности и потенциально нашему будущему как страны»[483].

Авангард Запада изменил свое лицо и меняет свой характер, весьма уже далекий от стальной воли пуритан. Сходный процесс набирает силу и в Соединенных Штатах. Возникает проблема, которую бывший министр торговли США П. Петерсон подает так: «В течение следующих тридцати лет правительства большинства развитых стран должны будут израсходовать дополнительные от 9 до 16 процентов валового внутреннего продукта только на то, чтобы выполнить данные пожилым гражданам обещания. Для этого нужно будет изыскать немыслимые 25–40 процентов из зарплат работающих. И это в странах, где у работающих уже отнимается не менее 40 процентов заработанного. Если же мы прибегнем к дефицитному финансированию, то быстро израсходуем все накопленное в развитом мире»[484].

Рабочая сила Германии уменьшится за грядущие полвека с 41 до 27 млн человек. Выбор невелик: огромные новые налоги; увеличение рождаемости; импорт рабочих из–за пределов региона. На увеличение рождаемости надежды невелики. Собственно, выбор один. О нем англичанин Дж. Стил пишет так: «Чтобы предотвратить падение жизненных стандартов, страны ЕС обязаны будут произвести 60-кратное увеличение потока иммигрантов»[485].

Помимо всего прочего, иммиграция, безусловно, подтолкнет уже обозначившийся сепаратизм в Италии, во Франции (прежде всего Корсика), в Испании (Баскония и Каталония), в Британии (Шотландия в первую очередь, но и Уэллс), в Германии (Бавария), в Швеции (Скания), в Бельгии (противостояние валлонов и фламандцев на севере и юге страны). Европа, как известно, состоит из государств–наций, имеющих относительно гомогенное население и (в отличие от США) не имеющих традиции массового прибытия иностранцев. Даже наиболее хладнокровные англичане признают, что «в Европе, в которой уже 40 тысяч лет живет белое население, возникновение небелого меньшинства может вызвать неодобрение»[486]. Это неодобрение уже стало знаменем Национального фронта во Франции (Ле Пен), Народной партии в Австрии (Йорг Хайдер), Народной партии в Швейцарии (Кристофер Блохер). Велика вероятность того, что и самые большие партии в европейских странах обратятся к проблеме иммиграции, что уже наблюдается частично в подходе Эдмунда Штойбеля, возглавившего христианских демократов в Германии. Один из руководителей христианских демократов — Анжела Меркель — пишет в «Нью — Йорк тайме»: «Идея объединенной Германии как мультикультурного общества с населением почти в 80 миллионов человек, принимающей более 7 миллионов иностранцев, порождает беспокойство»[487].

Канцлер Меркель возмущена давлением в пользу приема в Европейский союз Турции, что позволит миллионам турок свободно перемещаться по Европе. «Мы не требуем от них, чтобы они перестали быть мусульманами. Но мы страна с христианским прошлым, и турки должны понять это. Приглашение Турции в Европейский союз было ошибкой. Существуют различия в ценностях. Мы различно понимаем гражданские права. Попытайтесь открыть в Стамбуле христианскую церковь»[488]. В Германии уже полторы тысячи мечетей. В Европейском союзе пятнадцать миллионов мусульман. Ислам потеснил иудаизм на третье место, став второй религией Европейского союза.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ ТИХОЕ ВПОЛЗАНИЕ В КРИЗИС

Прежде Запад был островом нововведений и растущих доходов — магнитом для мирового капитала и мировых талантов. Валюта Запада стала мировой валютой, и все лучшие умы хотели работать у нас. Эту ситуацию мы считали гарантированной. Другие страны не имели этих преимуществ. Эта ситуация подходит к концу»[489].

Томас Фридман, 2006

Классическая триада — рассказ о трех поколениях одной семьи. Первое поколение, не щадя себя, вставало с зарей, трудилось не покладая рук, прилагая умение, выдумку и старание. Второе поколение постаралось сохранить нажитое. Но третье поколение потеряло самодисциплину и мускулистость своих предков, окунулось в лень и стало просаживать дедовско–отцовские богатства.

Это бесшабашное прожигательство обнаружилось в Америке в момент пиковых успехов как внутри страны, так и за ее пределами — в 1990‑е гг. Информационный бум, сотни миллиардов долларов Билла Гейтса фантастически подействовали на третье (после окончания Второй мировой войны) поколение. Корпеть над инженерными проектами? Отдать лучшие годы жизни университетской зубрежке? Отдать магистерской степени светлый зенит бытия? Предшествующие полстолетия были американскими, и нет оснований сомневаться в грядущем полустолетии. Отдадимся же быстротекущей радости бытия. Тем более что китайцы, индусы или восточноевропейцы — с радостью выполнят прежнюю американскую работу, ведь им так нужны доллары.

Был момент, когда страну можно было призвать засучить рукава и заглушить ростки гедонизма: обновить исконно американские доблести — трудолюбие, бережливость, страсть к образованию. Но было страшное утро 11 сентября 2001 г. Президент Буш призвал американцев ни более ни менее как «продолжать шопинг». Вовсе не клич готовиться к жестокой конкуренции. Всех успокаивает еще отсутствие подлинных раскатов, не блеснула еще молния, зато все крупные торговые центры ломятся от уникальных соблазнов, порожденных наукой и индустрией.

Мягкое движение вниз

Сейчас мы видим даже уменьшение численности иностранных студентов в США на 14 тысяч. Все меньше шансов на то, что президенты азиатских стран выйдут из американских университетов, как, скажем, нынешний президент Филиппин Глория Аройя (окончившая Джорджтаунский университет).

Быстрота происшедших изменений не позволила Вашингтону нащупать верную стратегию. Взобравшиеся на вершину мировой пирамиды американцы оказались неспособными дать ясный анализ того, что им несет бурный подъем Китая. При этом «культура, — как формулирует один из ведущих социологов нашего времени И. Валлерстайн, — всегда была орудием сильнейшего»[490]. Как и информация в целом. Определяемые Западом современные капиталистические ценности получили преобладающую идейную значимость. «С падением коммунизма, — пишет английский исследователь А. Ливен, — альтернативные модернизации идеологии были попросту элиминированы… Экономические элиты России формируют мощный классовый интерес в мирном поддержании мировой рыночной экономики. В случае с Китаем это связано с зависимостью новых отраслей китайской индустрии от доступа на американский рынок»[491].

Образование всегда было основой национальной мощи Соединенных Штатов как лидера Запада. Выйдя в первой трети XX в. на первое место по индустриальным показателям, Америка занялась устройством своей образовательно–культурной системы. Именно в это время начальная стадия образовательного процесса оказалась переданной местным властям, местным школьным советам. Локальным «комъюнити» было позволено создавать школы по своему желанию; свободен был свой собственный подход организации школьной системы. В отличие от большинства стран, основывающихся на национальной системе или на системе отдельных «земель–штатов» (как в Германии), «внутренняя» Америка сама выбирала школьное расписание, обязательные учебники, характер оплаты учителей. Все это росло в объеме по мере переезда основной массы американского населения в ближние и дальние пригороды. После Второй мировой войны вокруг мегаполисов сформировались огромные пригородные районы.

И что же это значило для образования? Фактически это означало, что богатые люди отдельных графств, стремившихся поселиться рядом друг с другом, «облагали друг друга» сравнительно небольшими налогами и поддерживали образовательный процесс на приличном уровне. Богачи приглашали талантливых преподавателей, умелых школьных менеджеров, которые создавали внушительное расписание, солидный список предметов.

Но уже тогда обнаружился дефект, который с годами был все более ощутим: в бедных углах Америки школьная система отражала скудный доход местного населения. Приглашались самые нетребовательные учителя, перед всеми стоял вопрос социальной несправедливости и общего выживания, что обостряло социальные проблемы и зарождало у учеников «роковые вопросы».

И если в других индустриально развитых странах создавалась единая общеприемлемая система школьного образования со стандартным расписанием, то в вольнолюбивых штатах богач учил своих детей лучше, чем наемные рабочие. Это неизбежно отразилось на социальном аспекте образовательной системы. Примиряющим фактором было укрепившееся массовое производство. Элита училась осуществлять новации, дети наемных рабочих работали на конвейере. Знания распределялись соответствующим образом: творческие начала в богатых школах, примитивные начальные знания в обшарпанных школах бедняков. Все это было допустимо и казалось приемлемым, пока конвейерные рабочие получали весьма приличную заработную плату и стали подъезжать к своим заводам на собственных автомобилях.

Но промышленного производства, прогресса не остановить, и автоматизация стала вытеснять носителей примитивного труда. Хорошо оплачиваемые места все больше нуждались в знаниях. В Америке немало городов, где дымившие полвека назад заводы сейчас представляют собой своеобразный музей индустриализации. А бедные школы лишились смысла своей работы — они отстали, выпускников никто не брал, работа перемахнула в Мексику или в Китай, впереди социально–культурный тупик. Если местная община не улучшала образования, то многие выпускники располагались между пособием по безработности и тюрьмой.

Сложилась система, «живая» по сию пору: начальное и среднее образование в США отстает от высшего образования и того, что мы называем аспирантурой.

Пенсионеры

Уходящее на пенсию поколение весьма отчетливо видит, что все меньше и меньше американцев ощущают жизнь как своего рода вызов, как то, что воспринималось в 1957 г. «вызовом спутника», а в 1961 г. «вызовом Гагарина». Американцев уже не захватывает с прежней силой способность страны высадиться на Луне, они без особого энтузиазма наблюдают продвижение своих иностранных сверстников в математике, естественных науках, в инженерном деле. В огромных американских университетах запись на естественные науки и инженерные специальности долгое время постоянно росла, пока не достигла пика в 1993 г. — после чего начался неумолимый спад, продолжающийся по сию пору.

Поколение инженеров, посадивших Нейла Армстронга на Луну, стало терять позиции. Оно теряет в глазах все большего числа американцев привлекательность. Словно психологическая природа дает американскому обществу сигнал о реальной долговременной опасности, грозящей экономическому здоровью Соединенных Штатов.

В действие вступили многочисленные, сложные по своему определению силы — демографические, политические, экономические, культурные, социальные. Старшее поколение с грустью замечает: «Впервые за период более продолжительный, чем столетие, Соединенные Штаты обнаруживают себя находящимися позади других стран по способности к научным открытиям, инновациям и экономическому развитию»[492].

Знания всегда ценились высоко, но сегодня их значимость абсолютно особенная. По мнению экономиста Джеффри Сакса, до начала научной революции в семнадцатом столетии практически все отдельные страны жили на грани выживания. Но после столетий технологического и научного прогресса собственно выживание перестало быть нормой как таковой. Энергия пара, хитроумные машины, электричество и, наконец, компьютеры и Интернет дал и отдельным индивидуумам возможность проявить большую продуктивность. Время индустриального броска и информационная эпоха уступают место эре талантов. Отныне победителем будет тот, кто с наибольшей скоростью привлекает к себе таланты. Америка прежде славилась этой особенностью, но теперь иммиграционная служба США и прочие службы склоняются к изоляционизму а-ля Патрик Бьюкенен.

По мнению Томаса Фридмана, богатство в век глобализации тяготеет к тем странам, которые преуспевают в трех отношениях: 1) создание совершенной инфраструктуры; 2) эффективная образовательная программа, при которой знания служат общеполезному обновлению общества; 3) продуманная налоговая политика, обоснованные инвестиции, благоприятные торговые законы, поддержка исследований и, главное, вдохновляющее руководство.

Увы, Соединенные Штаты испытывают сложности во всех трех случаях. Америка не сумела измениться на крутом историческом повороте. Противостоя в «холодной войне» Советскому Союзу, американское общество испытывало угрозу извне и не было готово встретить угрозы изнутри — правильное налогообложение, оптимальное инвестирование, взаимовыгодные торговые законы, поддержка научных исследований, защита интеллектуальной собственности.

Значимость чисел

Первая слабость Америки заключается в том, что взрывное поколение тех, кто ответил на советский вызов «Спутника» и вдохновляющие речи президента Кеннеди, подходит к своему пенсионному периоду, а на смену ему едет менее (количественно и качественно) ощутимый поток, что никак не гарантирует американского лидерства. Согласно данным Национального фонда науки, половина американских ученых и инженеров уже перешагнула за сорок лет, и их средний возраст быстро растет. Примером может служить Национальное агентство исследования космоса и воздухоплавания: почти сорок процентов из 18 146 сотрудников НАСА достигли пятидесяти лет[493]. Двадцать два процента сотрудников НАСА старше 55 лет. Тем, кому за шестьдесят, превосходят не достигших тридцати лет в соотношении три к одному. Только 4 процентам служащих НАСА не исполнилось еще тридцати лет.

Национальная Комиссия по математике и наукам XXI в., во главе которой стоял астронавт и сенатор Джон Гленн, определила, что две трети математиков страны и учителей естественных наук выйдут на пенсию до 2010 года. Национальный совет по науке пришел к выводу, что «наблюдается вызывающий беспокойство упадок численности американских граждан, готовящихся овладеть естественными науками и стать инженерами, в то время как потребность в них постоянно увеличивается»[494].

Численность американцев от 18 до 24 лет, получивших научные степени, опустилась на семнадцатое место в мире (тридцать лет назад США были по этому показателю на третьем месте). Из 2,8 млн студентов, получивших в 2003 г. степень бакалавра в естественных науках и инженерном деле, 1,2 млн были азиатскими студентами, получившими свою степень в азиатских университетах, 830 000 азиатов обрели эту степень в европейских университетах — и только 400 000 обрели эту степень в США.

Заметим при этом, что степени в естественных науках и инженерном деле составляют 60 процентов всех степеней бакалавра, полученных в Китае, 33 процента — в Южной Корее, 41 процент — на Тайване и только 31 процент — в Соединенных Штатах. Произошел перелом, последствия которого можно исправить лишь за 10–20 лет. Если ситуацию не исправить до 2020 г., то положение в целом изменится в противоположном американским интересам направлении. Число инженеров и специалистов в естественных науках растет примерно на 5 процентов в год.

В ближайшие 20 лет начнут уходить на пенсию дети «беби–бума», а их дети вовсе не собираются избирать инженерное дело и естественные науки своей профессией. За двадцать лет интерес к инженерным специальностям упал почти на 20 процентов. Америку спасали лишь образованные иностранцы, обладающие необходимыми степенями. Но и здесь у США не все гладко. Численность желающих окончить американские вузы по указанным специальностям уменьшилась на 12 процентов[495]. (При этом следует отметить рост записавшихся на указанные специальности в Англии, Германии и других странах.) Численность китайцев, записавшихся на указанные профессии в американские университеты, уменьшилась на 45 процентов.

Разрыв в образовании на самом верху

Наиболее серьезная проблема среди всех — проблема ухудшающегося американского образования. Молодое поколение не только не получает необходимого образования, ему не прививается даже минимальный интерес к наукам — к высшей математике, естественным наукам, инженерному делу Выставку достижений в естественных науках посетили в США 65 тысяч человек. В Китае же за право посещения выставки участвовали шесть миллионов молодых людей. Китай получил на этой выставке в 2004 г. 35 наград, включая одну из трех самых главных. Специализированная американская пресса отметила, что «60 процентов лучших участников выставки, 65 процентов наиболее эффективных математиков — являются детьми недавних иммигрантов… Их родители поощряют детей изучать математику и естественные науки… Американские политики, которые поддерживают исключительно запретительную иммиграционную политику, рискуют блокированием технологических и общенаучных подходов»[496].

И ситуация не обещает разрядиться. Каждые четыре года Соединенные Штаты оценивают учащихся между четвертым и восьмым классами. В последнем обзоре принимали участие полмиллиона учащихся из сорок одной страны — на тринадцати языках (самое большое контрольное предприятие в мире). Выяснилось (согласно агентству «Ассошиэйтед Пресс»), что в математике и естественных науках тон задают азиатские страны. Самые высокие оценки получили восьмиклассники в Сингапуре (44 процента). За ними следовал Тайвань с 38 процентами. Школьники Соединенных Штатов получили лишь 7 процентов.

Следующий конкурс, который последовал в декабре 2004 г., обнаружил, согласно Программе международной ученической оценки, что пятнадцатилетние американцы опустились значительно ниже срединной черты международного уровня. Журналисты назвали преподавание математики в американской средней школе «черной дырой» американского образования.

Сами американские студенты признают, что «их культура направлена на развлечения». Даже в таком университете, как Йельский (звезда «университетов, увитых плющем» — наиболее старых и престижных), «йельская школа бизнеса выдвигает из своих рядов президентов университета, и они великолепны в этом качестве. Но университет не производит ученых. Президенты университета не представляют собой университета для науки, потому что ими не овладела любовь к ней в их студенческие годы — и кто олицетворяет эти качества лучше, чем президент Буш?.. Американцы, которые желают быть адвокатами начали глушить все посягательства тех, кто хотел быть инженерами и учеными в 1970‑е и начале 1980‑х гг. Затем с бумом информатики поднаторевшие в электронных программах и желающие поступить в школы бизнеса — чтобы получить магистерскую степень, стали оттеснять студентов инженерных специальностей и юристов в 1990‑е гг.»[497].

Да, американская культура еще производит творчески продуктивных ученых и инженеров, хотя другие культуры сокращают отставание от США с примечательной скоростью, поскольку они обращены к технически фундаментальным дисциплинам и их «новорожденный» интерес способствует созданию более творческих подходов к образованию в их собственных государственно–социальных системах.

Америка совершила существенную ошибку, когда общественные школы изгнали из своего расписания искусство и музыкальное образование. Разумеется, немалое число семей сохраняет духовную обстановку, но общий климат общества все более противится серьезному творчеству. Трудовая этика — вот в чем Азия начала догонять и обгонять Америку. Получается так, что проблема даже не в утере интереса к математике и естественным наукам, проблема в значительной утрате прежней знаменитой протестантской трудовой этики.

Общенациональный американский тест показал, что начитанность в англоязычной литературе за последнее десятилетие упала значительно. Чрезвычайно упал интерес к английской литературе среди испаноязычного населения. Только 40 процентов населения в 1992 г. показали способность читать сложные английские тексты. Эта цифра упала до 31 процента в тесте 2003 г. «Специалисты считают, что образованность выпускников колледжей упала из–за того, что растущее число молодых американцев в последние годы проводит свободное время за телевизором и блуждая по Интернету. Мы наблюдаем серьезный упадок в чтении для удовольствия, и это негативно сказывается на нашем уровне образованности и начитанности»[498].

Амбиция молодежи

Ответственные американцы признают, что, передавая рабочие места за границу, они не только экономят 75 процентов на зарплате, но получают 100-процентный выигрыш в производительности труда. Секрет не только в том, что индийский оператор работает дешевле. Дело все больше в том, что резко увеличиваются качество и производительность труда. Индус из Бангалора делает работу двух или трех европейцев, и он не просит шестинедельного отпуска. Огромный по важности факт: индус на сложной работе действует эффективнее.

Преподаватель из Сан — Антонио признает, что на всем огромном курсе согласился бы взять одного, максимум двух американских студентов. Иностранцы, особенно индусы, делают работу, которая раньше была доступна лишь американцам. «Мощь мозга против мощи мозга — вот где иностранцы выигрывают. Если конгресс примет закон, запрещающий прибытие индусов, мы (американцы) будем иметь программы, которых никто не знает, с которыми никто не может обращаться»[499].

Иммигранты из Восточной Европы удивляются тому, что их дети не имеют в домашней библиотеке научной литературы, почему в школе не изучают базовые дисциплины индустриального века. А родители стопроцентной Америки жалуются на сложность учебников. Их больше интересуют футбол, гимнастика, пикники на природе. Их кредо: «Дети должны иметь fun, дети должны иметь удовольствие». Но критично настроенные американцы отвечают, что «мы оглупляем самих себя. Мы самонадеянны, и нас ждут испытания». Напомним, что штаты Канзас и Джорджия запретили преподавать учение Дарвина об эволюции.

В Азии приобретает сторонников другая мудрость: «Мы никогда не сможем жить как американцы и канадцы. У нас нет ресурсов. Мы должны упорно учиться, упорно трудиться, упорно экспортировать свои товары».

Чего боится Америка?

Она боится того, что через десять лет Китай резко повысит уровень преподавания в своих средних школах и в университетах. «Мы не можем повесить замок на хранилище передовых идей», — говорят американские профессора. Страны, которые бросят все силы на образование молодежи и на подъем общего уровня культуры, получат невиданный шанс — если Америка не напряжется снова, если она не бросит свои огромные резервы на физические науки. Пока этого нет. Федеральная комиссия 2004 г., старавшаяся определить «Будущее американских инноваций», пришла к неутешительному выводу: расходы на физические, математические науки и инженерное дело уменьшились между 1970 и 2004 гг. на 37 процентов[500]. Худшее случилось далее. В финансовом 2005 г. конгресс урезал расходы Национального научного фонда (ответственного за образование и исследования на 1,9 процента (105 млн долл.). Отдел науки Министерства энергетики получил в 2006 г. прибавку: 0,9 процента.

Дальше дело не могло идти прежним путем, и в январском послании конгрессу 2006 г. «О положении страны» президент Буш–мл. пообещал серьезно подойти к делу образования и культуры американцев. Ученые немедленно подсказали: для того чтобы Америка была готова к вызовам XXI в., она должна увеличивать федеральные расходы на исследования на 10 процентов в год в течение семи лет[501]. Было рекомендовано увеличить гранты — по полмиллиона долларов на протяжении пяти лет двумстам тысячам исследователей. Дело отложено в будущее. Сенатор Эллере (Мичиган): «Мы не можем надеяться на успешную борьбу за рабочие места на международной арене, не имея хорошо образованной рабочей силы».

Пока ситуация только ухудшается. Согласно оценке Национального научного совета США, процент научных работ, написанных американцами в международных изданиях, сократился с 1992 г. на 10 процентов. Процент американских работ, опубликованных в ведущем физическом журнале «Фи–зикал Ревью», упал после 1983 г. с 61 процента до 29 процентов. А конкуренты не дремлют. Между 1980 и 2003 гг. доля Японии в общей массе мировых промышленных патентов возросла с 12 до 21 процента. Доля Тайваня возросла с 0 до 3 процентов. За то же время доля Соединенных Штатов уменьшилась с 60 до 52 процентов.

Интернет

За первое президентство Дж. Буша–мл. Соединенные Штаты опустились с четвертого на тринадцатое место в мировом списке пользователей Интернета. Сегодня большинство домов в США имеют доступ только к «базовым» функциям Интернета. Американский Интернет — один из самых медленных, в то же время — самых дорогих, самый ненадежный среди развитых стран мира. И Соединенные Штаты падают еще ниже в использовании для^целей Интернета мобильных телефонов. «Это отставание — результат неумения администрации Буша придать приоритет развитию этих сетей. Фактически Соединенные Штаты являются единственным индустриальным государством, не имеющим отчетливо выраженной национальной политики в сфере Интернета»[502].

Придя к власти в 2001 г., президент Буш и его окружение ясно определили, что их приоритетом будут снижение налогов, ракетная оборона и война с терроризмом — а вовсе не удержание Соединенных Штатов на передовом краю улучшений Интернета.

В 2005 г. Америка была уже на шестнадцатом месте среди пользователей Интернета. Число пользователей Интернетом в США ныне почти вдвое меньше, чем в Южной Корее. (В Корее 24,9 пользователя на 100 человек населения, а в США — 11,4 пользователя.) Америку впервые обошли такие страны, как Норвегия, Израиль и Финляндия. «И агрессивная политика в данном вопросе Франции, которая увеличила своих 5,61 пользователя почти вдвое к концу 2003 г. — и до 11,2 пользователя к концу следующего года, поставила страну на семнадцатое место — всего на одну строку ниже Соединенных Штатов»[503].

За свое первое президентство президент Буш–мл. помянул Интернет лишь два раза, да и то почти случайно. В Японии пользователи платят всего 10 ам. долл, за месячное пользование Интернетом, который в Японии в сорок раз быстрее, чем в США. Рано или поздно, но Америка будет вынуждена заплатить за это отставание.

«В современном Китае Билл Гейтс — это Бритни Спирс. В современной Америке Бритни Спирс — это Бритни Спирс, и в этом заключается наша проблема»[504].

В университете Джонса Гопкинса около 60 процентов выпускников являются иностранцами, преимущественно из Азии. Периодически все сто процентов студентов–математиков являются китайцами из КНР. В Пекине здание министерства образования — самое новое и современное. В Вашингтоне редкий прохожий знает, где находится американское министерство образования. Нет сомнения в том, что китайское развитие жестко меняет святые обычаи предков, оно бьется о китайскую культуру и политическую систему, которые прославляют конформизм. Но Китай меняется. Культуры меняются. Творцами перемен часто становятся сотни тысяч, вернувшиеся с Запада, тысячи преподавателей, посещающих Запад.

Неприглядные черты лидера

Запад выделил безусловного лидера в лице США и ослабил значимость союзов типа НАТО. История же учит, что односторонние действия не спасли колоссальную Испанскую империю в семнадцатом веке, не помогли Людовику Четырнадцатому сохранить французское преобладание в Европе в начале восемнадцатого века, не укрепили мир Наполеона, не помогли кайзеру и фюреру («план Шлиффена» и «Барбаросса»). И не помогут стратегии Вильсона — Кеннана — Рамсфельда — Гейтса, поскольку заместившая «холодную войну» попытка геополитического контроля над пятью миллиардами неудовлетворенного населения Земли обречена изначально. Закрепляя под прикрытием «холодной войны» свою мировую гегемонию, Соединенные Штаты вышли к прямому контролю над миром. Благодарная ли эта задача, готов ли американский народ платить долларом и кровью за всевластие?

Запад характерен удивительным эгоизмом, базирующимся на пяти веках всемогущества. Возьмем не самый значительный пример: согласно опросам, лишь 19 процентов американцев взяли на себя труд подумать о глобальном потеплении. В Японии эта цифра обеспокоенных равняется 66 процентам населения; в Индии — 65 процентам, в России — 34 процентам.

Выступая, с одной стороны, против вмешательства государства в экономику страны, американцы, с другой стороны, щедро субсидируют из государственных фондов свое сельское хозяйство при помощи 34 млрд долл. (Япония тратит по этой статье 47 млрд долл., Европейский союз — 134 млрд долл. Как пробиться на западный рынок бедным, у которых есть лишь сельское хозяйство — ведь это единственная отрасль, где бедные страны могли бы конкурировать на самых богатых западных рынках? «Глядя на&gt;эти цифры неудивительно отчуждение Запада и остального мира», — пишут сами американцы[505].

Западная элита, несомненно, понимает, чем грозит стране технологическое отставание. Одна из заглавных попыток ликвидировать отрицательные процессы была предпринята 15 декабря 2004 г., когда в здании Рональда Рейгана в Вашингтоне встретились Совет по конкурентоспособности и Организация по национальной инновационной инициативе. Обе они предприняли долговременное исследование «Обновление Америки: Процветание в мире вызовов и перемен», предпринятое при помощи обеих политических партий. Тема: как придать новую энергию американской конкурентоспособности посредством исследований, образования и инноваций.

Доклад был создан через несколько месяцев. Именно в эти дни с Советом по конкурентоспособности вступило в контакт китайское посольство. В Вашингтон прибывал вице–министр науки и технологии, и он хотел бы принять в посольстве членов Совета для ланча. Американцы во главе с Деборой Винс — Смит, энергичным председателем Совета по конкурентоспособности, не без удовольствия приняли это приглашение. Им не терпелось поделиться своими мыслями, но это было уже не нужно.

Китайский гость уже имел переведенный на китайский язык доклад. Китайская сторона сообщила, что она намерена включить указанный доклад в двадцати летний план развития Китая. У Винс — Смит появилось чувство, что Китай намеревается побить Америку ее же собственным планом.

Это чувство усилилось оттого, что президент Буш наотрез отказался придать плану государственную важность, отказался привлечь к идеям плана общенациональное внимание. Даже пяти минут президентского времени не добились устроители. Президент Буш действовал по принципиальным соображениям: он не хотел иметь нового рузвельтовского «Нового подхода» в XXI в., хотя даже представители большого бизнеса и ведущие деятели науки (президент ИБМ Сэм Пальмизано и президент Джорджийского политехнического университета Вэйн Клаф) призывали нацию к концентрации плановых усилий. Буш отвергал, а китайцы внимательно изучали. Правящие силы еще не чувствовали того «тихого» кризиса, который охватил могущественную Америку.

Именно тогда президент одного из лидеров современной технологии — глава компании «Интел» Крейг Баррет сказал, что его компанию с большим радушием и пониманием принимают в России, Китае, Индии и, в меньшей степени, в Малайзии и Израиле. Именно на рынках этих стран «Интел» продает свои полупроводники, свои мощные чипы. Заместитель президента Трейси Кун напомнил, что их продукт — полупроводники, мощные чипы — делаются из двух компонентов: песка (из которого делается силикон) и человеческих мозгов. «И ныне мозги стали проблемой… Нам нужна более серьезная, содержащая большую поддержку иммиграционная система, если мы желаем нанимать людей, которые желают жить у нас. Каковы альтернативы? Я говорю о специализированных инженерных знаниях. Мы только что начали функционировать в России, где инженеры получают прекрасное образование — и где их услугами не полностью пользуются! Мы должны это использовать. А почему бы и нет?»[506].

Да, сегодня важно то, что «Майкрософт» имеет штаб–квартиру в Редмонде, штат Вашингтон. Важно то, что «Гугль» располагается в Монтана Вью, штат Калифорния. И важным будет то, что они уйдут из этих мест. А они могут уйти, если не будут ощущать государственную помощь, если общественный климат будет неблагоприятным, если американские школы перестанут создавать математически талантливых людей. Почему конгресс месяцами рассматривает проблему потребления стероидов бейсболистами, но не слушает нужды своего хай–тека? Невольно встает вопрос: почему каждая великая цивилизация, умирая, оставила после себя — как символ упадка — огромное спортивное сооружение в центре своей столицы?

Немедленно после своего назначения китайский премьер Вень Жибао посетил соседнюю Индию — но не столицу страны, а центр высокой технологии Бангалор, где американский президент никогда не бывал. И в этой части мира популярной становится идея, что все высшие политики должны иметь техническую степень.

Судьба Запада может быть несколько иной, если западные страны сумеют исправить систему своего образования. Либо деньги и таланты обновят американскую научную систему, противостоя Китаю, Индии и Южной Корее, либо кризис шаг за шагом поглотит американскую культуру.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ ЧУЖОЙ «ДОМ НА ХОЛМЕ»

Как глобальный лидер, Джордж Буш–мл. не понял смысла переживаемого им исторического момента.

З. Бжезинский, 2007

Самая верующая страна

Из глубины семнадцатого века рождается заглавная тра–диция американской жизни — религия как главенствующая часть общественной жизни. Корни уходят в Реформацию Англии, Шотландии, Голландии. Многие из американцев приехали на свой континент именно ради свободы вероисповедания. Фактом является то, что ныне 93 процента американцев регулярно посещают церкви, и США сегодня — самая верующая страна в мире. Ведущий американский внешнеполитический журнал признает: «Религия всегда была главной силой в политике США, в определении идентичности страны, ее культуры и политики. Религия определяет национальный характер, помогает формированию американского представления о внешнем мире, влияет на то, как американцы реагируют на происходящее за их границами. Религия определяет американское самовосприятие как избранного народа и определяет их веру в то, что у американцев есть обязанность распространять свои ценности по всему миру»[507].

Огромное значение имеет изменение отношения Запада к религии. В 1948 г. президент Трумэн в письме римскому папе имел основание заявить: «Мы — христианская нация»[508]. То был последний раз, когда американский президент так определял свою страну Затем были палиативы в виде «иудео–христианской цивилизации». При президенте Эйзенхауэре американцы удовлетворились почти безликим «В Бога мы верим» на долларе.

При этом в Соединенных Штатах, как известно, нет доминирующей конфессии, здесь нет главенствующей религиозной организации. В стране, где нет доминирующей веры мирового значения, функционируют более 250 религиозных деноминаций[509]. При этом истовость веры здесь такова, что (в отличие от Англии, Франции и многих других стран) американцы в основной своей массе пришли к выводу, что наука не только не сокрушила религию, а, наоборот, подтвердила все библейские истины.

И ныне, в первом десятилетии XXI в., большинство американцев отрицает теорию эволюции и отвергает дарвинизм. В то же время нация науки и техники дает приют самым туманным космогоническим теориям — так, в университетах штатов Алабамы, Миссисипи и Южной Каролины изучают «религиозную космологию» (в то же время со времен пуритан в Гарварде отказываются изучать коперниковскую космологию). Особое негодование значительная часть американских христиан испытывает в отношении теории эволюции, оставляющей, с их точки зрения, мало пространства для существования и деятельности сотворившего мир в семь дней Бога.

Действие рождает противодействие. Религиозный фанатизм произвел на противоположном общественном полюсе стремление ограничить силу и власть церковных убеждений и силу несущих их организаций. Еще в семнадцатом веке возникло идейное течение, задачей которого была демифологизация религии — отделить суть морального вдохновения от наслоения легенд.

Секуляристы

Весьма стойким во времена войны за независимость было убеждение, что ciecle de lumiere — век Просвещения «остудит» фундаменталистский раж наследников пуритан. Президенты Джефферсон и Медисон были далеки от фундаментализма. Более того, эти мыслители Просвещения заложили немеркнущую секулярную традицию в мире, недавно лишь оправившемся от «охоты за ведьмами» в массачусетском Сейлеме. Главными противником религиозного первенства церкви в общественной жизни стали так называемый секуляризм (представители которого категорически отрицают свое тождество с атеизмом[510]), который видит в религии, прежде всего, моральное основание существования гражданского общества.

Сторонники секуляризма полагают, что религию не следует впутывать в мирские дела: выбор тех или иных моральных ценностей — дело совести и ума каждого гражданина, и этот выбор не должен зависеть от гражданского правительства[511]. Американский секуляризм не отрицает существования Бога; главной особенностью секуляризма является призыв анализировать сегодняшнее положение в мире и в душе, а не возможное будущее, полагаться на эмпирические знания, а не на теории, которым нет доказательства. Секуляристы утверждают, что представляют собой разумную суть протестантизма, выступая против догматов о непогрешимости пап, продажи индульгенций, веры в троицу, в первородный грех, существование ада — основополагающие принципы протестантизма с классических времен.

У секуляризма внушительная история пасторства в Америке. Одним из лидеров секуляризма выступила Унитарная церковь, основанная в США в 1794 г. английским ученым и теологом Джозефом Пристли (другом Бенджамина Франклина, находившимся под значительным влиянием Томаса Джефферсона). Если обратиться к отцам–основателям, то нетрудно увидеть, что во времена становления, во времена революции и создания американских государственных институтов верил народ, а правящие вожди–философы были едва ли не атеистами. Эти «почти атеисты», блестящее поколение мыслителей, со всей ясностью видели, что религия — самый удобный инструмент скрепления социальной солидарности и введения в покорность потенциальных бунтовщиков.

Секуляристы полагались на историю. В те годы восемнадцатого века великий английский историк Эдвард Гиббон лучше и красноречивее всех оценил Римскую империю: «Различные формы поклонений воспринимались народом как одинаково верные; философы воспринимали их как одинаково ложные; правители смотрели на них как на одинаково полезные»[512]. Гиббон говорил о Риме, но все современники достаточно ясно понимали, что он говорит о современности.

Наряду с Унитарной церковью столпами секуляризма в Америке на протяжении веков являются Методистская церковь, Американская баптистская церковь, Конгрегациональная церковь, Епископальная церковь, Лютеранская церковь. Именно в эти церковные учреждения ходила, либеральная элита Америки — от Томаса Джефферсона до Билла Клинтона, от Бенджамина Франклина (Епископальная церковь) до Рейнгольда Нибура («Христианские реалисты»).

Значительная часть политического мэйнстрима Америки шла за «отцами–основателями», следовавшим за европейским Просвещением. Секуляристы неизменно обращаются к наследию Джефферсона и Мэдисона: символы религии — частное дело граждан, они не должны касаться правительственной системы США. Тем, кто выражает сомнения в их национальном чувстве, секуляристы указывают, что отстояние друг от друга государства и церкви на протяжении 230 лет способствовало, а не препятствовало территориальной и прочей экспансии американского государства. Секуляристы решительно отказываются видеть Десять заповедей поданными так, словно это вердикт Верховного суда.

В XIX в., в условиях приближающейся гражданской войны и роста иммиграции, секуляристы довольно скептически относились к возможности сохранения единства США: страна ощущает себя христианской страной, однако очень существенная часть американцев христианами не являлась. Чем больше приезжало в страну разнообразных иммигрантов, тем сильнее были эти сомнения. Секуляризм теоретически окреп в последней четверти XIX в. благодаря таким трактатам, как «Воинственность науки» Эндрю Диксона (1876), «История конфликта между религией и наукой» Джона Дрепера (1876). Обе монографии были обращены к образованной элите и ставили своей целью укрепить просвещенное чувство веры знанием о мире и науке. Указанные книги выдержали множество изданий, знаменуя собой попытку соединить веру с наукой, взгляд на государство как на секулярную машину, отдающую церкви дело духовного спасения, а государству — дело материального развития.

В XX в. либеральный протестантизм доминировал в США в ходе Второй мировой войны и в годы «холодной войны». Речь идет о Франклине Рузвельте, Гарри Трумэне, Дине Ачесоне, Дуайте Эйзенхауэре. Обратившись к федеральным судам, секуляристы пережили время своего преобладания примерно в течение тридцати лет, последовавших за Второй мировой войной. Секулярные фонды — Форд, Рокфеллер и Макар–тур — оказались мощнее: 833 млн долл, в 2003 г. (против 68 млн долл, неоконсервативных, фундаменталистских фондов).

Неоконсервативные журналы имели меньший тираж, чем откровенно секулярные «Нэшнл ревью», «Нэйшн», «Нью Ри–паблик», «Нью–йоркер» (не говоря уже о «Тайме» и «Ньюсвике»). Секуляризм правил бал в 1960‑е гг. Последним словом американского интеллектуала тогда были (и есть) «Нью — Йорк тайме» и «Вашингтон пост».

Американские секуляристы, отражающие взгляды либерального христианства, видят в христианстве преимущественно этическое учение, а не некую классическую доктрину. Секуляристы отвергают многие библейские эпизоды — создание мира в семь дней, райское начало человечества, Великий потоп. На все это секуляристы смотрят как на литературное повествование. Их скептическое отношение распространяется на физическое оживление Иисуса, на все удивительные библейские чудеса. Иисус Христос рассматривается ими как высший моральный учитель, как безусловный жизненный пример, которому нужно следовать на протяжении всего жизненного пути.

Либеральные секуляристы сумели несколько сгладить воинственность римско–католической церкви, наладить отношения с растущим еврейским населением Америки, которые постоянно увеличивают свое влияние в стране. И оптимизм секуляристов в планах создания рационального и мирного мирового порядка исходит во многом из этого позитивного опыта межконфессионального сближения в самих Соединенных Штатах. Но затем маятник пошел в противоположном направлении.

Пик секулярного влияния

Важным оказался и следующий процесс. «Христианство долгое время было неофициальной государственной религией Америки. В послевоенный период новым важным фактором стали американские евреи, которые предстали как граждане с равными претензиями на американскую идентичность. Впервые появилось влиятельное меньшинство, которое публично потребовало модификации в риторике относительно Америки как христианской нации». Конгрессмен от Массачусетса Барни Франк сказал, что Америка была построена на иудео–христианских основаниях[513]. Объясняя происхождение термина, Марк Силк пишет: «После вскрытия правды о нацистских лагерях определение «христианская цивилизация» стало недостаточным»[514]. В Америке 1955 г. было 66 процентов протестантов, 26 процентов католиков, 3,5 процента иудеев. С тех пор Америка официально определяет себя принадлежащей к иудео–христианской цивилизации.

Секуляризм достиг пика в 1960‑е гг. Секуляристские либеральные христиане достаточно «мягко» относятся к различиям между христианами и нехристианами. Секуляристы верят в то, что этические начала едины для всего мира. С их точки зрения, евреи, мусульмане, индусы, буддисты — также как и христиане, так же как и неверующие, могут найти общую точку зрения в вопросах о том, что правильно, а что ложно. С их точки зрения, моральной основой каждой религии являются сходные этические ценности.

В церквях секуляристов молилось большинство протестантской Америки. С тех пор численность верующих в США росла, но новообращенные шли не в гигантские храмы либералов–секуляристов. Между 1960 и 2003 гг. произошли существенные перемены — численность верующих в «головных» протестантских церквях уменьшилась на 24 процента — с 29 миллионов человек до 22 миллионов[515]. Если в 1960 г. более четверти протестантов — членов всех религиозных деноминаций принадлежали к семи ведущим протестантским церквям, то теперь в эти церкви ходят лишь 15 процентов верующих. Еще в 1988 г. 59 процентов американских протестантов идентифицировали себя с основными традиционными протестантскими церквями, а к 2003 г. их численность упала до 46 процентов. После пика влияния в 1960‑е гг. секуляристы потеряли: Епископальная церковь США — с 3,6 миллиона в 1965 г. до 1,9 процента в 2005 г.; Объединенная методистская церковь — с 11 миллионов прихожан до 8,2 миллиона за то же время; Пресвитерианская церковь — с 3,2 миллиона прихожан до 2,4 миллиона. В Объединенной церкви Христа посещаемость упала вдвое.

Религиозный «салат» привел к тому, что в 1992 г. все церковные церемонии при окончании средней школы были отменены. В 2000 г. запрещены молебны в средних школах при помощи громкоговорителей, особенно в случае спортивных состязаний. Рождественские хоралы и празднование Пасхи ушли в прошлое. Конгресс не осмеливается противостоять судам в их наступлении на традиционные догмы.

При всем этом секуляризм вызвал во второй половине XX в. мощное противодействие.

Смена пастырского караула

Вся история Соединенных Штатов — это сплошная битва между либеральным секуляризмом и консервативным фундаментализмом евангелистов. Те и другие знали моменты триумфа и периоды ослабления. Идеологи евангелизма–фундаментализма ведут свою разновидность воинственного христианства от голландского теолога шестнадцатого века, носителя «мягкого кальвинизма» — теолога Якоба Арминиуса, от работ таких английских евангелистов, как Джон Уэсли, от традиций религиозного подъема в США в XIX в.

Фундаменталисты–евангелисты восприняли божественный текст как заглавный для государственных учреждений; они ссылаются на традиции отцов–основателей, на то положение, что вся политическая система Соединенных Штатов покоится на основании иудео–христианских ценностей, на Библии. Не население некой части континента, а совокупность людей, разделяющих одинаковые ценности, являет собой (подчеркивают евангелисты) американскую нацию. Л ишь общая идентичность и общий проект будущего сохранят целостность страны и гарантируют ее уникальное лидирующее положение.

В 1859 г. Чарльз Дарвин опубликовал «Происхождение видов». В следующем году труд Дарвина был опубликован в Соединенных Штатах, подрывая библейское описание процесса сотворения мира. Никто в мире не схватился с дарвинизмом с такой яростью, как американские евангелисты–фундаменталисты. Мир стал критически изучать Библию, а американцы подверстали к ней все достижения современной науки. Среди ученых битву с Дарвиным возглавил профессор Гарвардского университета Луис Агассиз[516]. Именно тогда евангелисты–фундаменталисты призвали верующих покинуть те церкви, которые показали склонность к секуляризму и плюрализму в культуре.

Евангелизм–фундаментализм

На горизонте снова показался евангелический фундаментализм, который уже казался многим похороненным в американской истории, где якобы уже воцарился легальный секуляризм. Наиболее активным борцом с секуляризмом стала Национальная ассоциация реформ, которая потребовала так называемой «христианской» поправки к преамбуле американской Конституции, которая утверждала бы авторитет христианского Бога и Священного Писания как основополагающих основ американской нации. Ассоциация была создана в 1864 г.: было очевидно стремление воспользоваться смятением Гражданской войны и перехватить инициативу в руки евангелистов–фундаменталистов, пока секуляризм не пришел в себя (он создал в пику фундаменталистской ассоциации Национальную либеральную лигу).

«Объять верным пониманием» ошибающийся мир американские фундаменталисты решили задолго до президента Буша–мл. «Собственно фундаменталистское движение возжелало вторжение в весь громадный внешний мир», — пишет известный американский политолог Уолтер Рассел Мид о периоде полуторастолетней давности. В 1863 г. фундаменталисты перевели и напечатали миллион Библий на арабском языке и основали в столице Оттоманской империи — Стамбуле первый американский университет за пределами США (ныне Босфорский университет), стоящий в самом узком месте Босфора.

Съезд Национальной ассоциации реформ в Цинцинатти (1872) потребовал формального, конституционного признания христианства, определения его как «единственно верной дороги»[517]. Этот съезд потребовал упоминания Бога в Конституции, как это имеет место в Декларации независимости. Библия для школы и мораль для нации — так фундаментализм в последние десятилетия XX и особенно в начале XXI в. вышел вперед в национальном самосознании американцев. Особенно упорны были американские фундаменталисты в Китае, где еще один миллион Библий был переведен на китайский язык. У американских евангелистов–фундаменталистов XIX в. сложилось особое представление о роли США в мире.

Первый шанс простереть длань над всем миром появился у Соединенных Штатов в ходе Первой мировой войны, когда президент Вудро Вильсон (сын пастора и сам глубоко верующий протестант) задумал организовать весь мир по плану, корреспондирующему с «Божьим замыслом».

Прежде чем охватить весь мир, собственно периферийное движение возобладало в университетах и в государственных учреждениях. Предпосылкой было создание в 1918 г. в Филадельфии Всемирной христианской фундаменталистской организации. Финансировали предприятие два брата — христианских филантропа — Лайман и Мильтон Стюарты. Во главе новой волны фундаментализма в самом конце XIX в. встал ведущий деятель демократической партии (трижды выдвинутый ею в президенты) — Уильям Дженнингс Брайан, талантливо связавший религиозный фундаментализм с политическим популизмом, эффективно призвавшим противопоставить единство верующих современной ереси. Брайан многим памятен процессами против учения Дарвина. Лидер фундаменталистов проиграл эти процессы (1925), но выиграл более важную битву — он сумел ослабить позиции секуляристов на американской политической арене.

Сенат обрушил в 1919 г. вильсоновскую фундаментальную идею Лиги наций, уводя американский протестантизм с мировых горизонтов на построение «Храма на холме» в пределах собственно американского государства. (Секулярный изоляционизм господствовал в Соединенных Штатах до 1945 г.).

Протестантский фундаментализм обрел исключительную силу с приходом в Белый дом Гарри Трумэна — своеобразного воплощения протестантской воли, при котором фундаменталисты особенно упорно верили в «фундаментальные ценности» протестантской веры, такие как буквальное следование истинам священной Библии. Верховная судебная власть — Верховный суд США вынес в 1952 г. безапелляционный вердикт (хотя и умолчал о собственно христианстве): «Мы — религиозная нация, чьи государственные институты предполагают существование Высшего Существа». Под давлением фундаменталистов американский-Конгресс в 1956 г. сделал национальным лозунгом «В Бога мы верим».

Спор между теми в Америке, кто безоговорочно согласен с этим суждением, и теми, кто оспаривает его, — сердцевина национального раскола страны, антагонисты в котором яростно отстаивают свои позиции. Совсем недавно — в 2003 г. — Верховный судья штата Алабама Рой Мур воздвиг во дворе Верховного суда штата стеллу, весящую две с половиной тонны, на которой высечены Десять заповедей, символизируя связь политической системы США с Божьим провидением. Страна и ее политическая система по этому поводу раскололись надвое.

О чем спор?

Спор идет не о том, чей бог прав, а по вопросу роли веры в американской системе управления. Проблемы однополых браков, использования стволовых клеток, абортов, эвтаназии, смертной казни, по мнению одной половины американцев, должны решаться мнением правительственной системы, а по мнению другой части американцев — без участия юридически–силовой структуры государства. Являются ли слова «по воле Бога» в государственной официальной клятве признанием религии как основы государства?

Тут же встает вопрос: следует ли государству финансовыми средствами помогать религиозным школам? Это вопрос исключительной важности, от его решения зависит целостность американского государства, готовность или неготовность Соединенных Штатов сплоченно проводить устойчивый политический курс в мире. Ведь речь, что ни говори, идет о взаимоисключающих подходах.

Только к концу века, в 1980‑е гг., довольно неожиданно для многих секуляристы начали терять свое влияние в стране. Почему? Либеральный секуляризм стал терять привлекательные либеральные ценности, начиная со свободы. Окончание «холодной войны» ликвидировало даже словесное основание ярых приверженцев «Билля о правах». Как защитники гражданских прав и как охранители окружающей среды, секуляристы оказались активистами внутри западного мира, но не в громадном большинстве бедного мира. Секуляристы, прежде усиливавшие влияние благодаря растущим связям с католиками и иудеями, теперь начали противоположный процесс ввиду заметного отчуждения по вопросам гомосексуализма, абортов и других краеугольных камней схватки с поздними носителями пуританизма.

Число верующих в «либеральных» деноминациях стало уменьшаться едва ли не на глазах. Либеральный протестантизм (довольно неожиданно — после того как он победил в «холодной войне»!) уступил место консервативному крылу как протестантизма (первая по массовости в США конфессия) и фундаменталистов–католиков (вторая по численности американская конфессия). Вперед вышли такие организации, как «Моральное большинство» и «Христианская коалиция», у которых обнаружился новый взгляд на взаимоотношения церкви и государства — и новый идеал моральных ценностей, базирующихся на моральных основах. Евангелисты достаточно отчетливо поняли, что финансирование государством отдельных конфессий «может генерировать раздоры, может взорвать национальное единство»[518]. Телеаудитория евангелистского проповедника Билли Греэма стала составлять десятки миллионов верующих.

Между 1984 и 2004 гг. к евангелистам–фундаменталистам перешли миллионы — с 41 процента протестантов до 54 процентов. На этом и покоится новое могущество протестантского фундаментализма в США. Южный баптистский конвент за те же годы обрел более 7 миллионов прихожан. В отличие от прежних фундаменталистов эти, новые, современные евангелисты отстаивают не свою особенную веру, а некие ценности, которые (по их мнению) могут разделять все верующие американцы и таким образом сохранить главное — национальное единство. Ведущая евангелическая деноминация в США — Южный баптистский конвент, который насчитывает 16,3 миллиона прихожан (крупнейшая протестантская христианская конфессия в США). За ней следуют евангелическое объединение Афроамериканской церкви, Национальный баптистский совет (примерно по пять миллионов прихожан); Церковь пятидесятников (2,7 млн верующих); Лютеранская церковь Миссурийского Синода (2,5 млн верующих). Фундаменталисты–евангелисты предпочитают относительно небольшие локальные приходы. Благожелательно относятся они и к парацерковным организациям типа «Поход во имя Христа», «Держащие обещание», «Переводчики библии Уиклифа».

Фундаменталисты твердо полагают, что доктринальные основы христианства — суть веры, а вовсе не некие этические правила. Они четко делят христиан на «спасенных» и тех, кто начинает свой путь к спасению. Умерший без приобщения к Христу — потерян для спасения. Они верят в то, что перед возвращением на Землю Бога наступит тысячелетнее царство мира.

Для фундаменталистов–евангелистов секулярное обращение к этике является предательством Христова учения. Ввиду изначального греха человечество неспособно жить согласно моральным законам. Фундаментальным посланием миру от фундаментального христианства является неверие в то, что человеческие попытки, усилия умилостивить Бога соблюдением высоких этических стандартов имеют смысл. Только Вознесение Спасителя на крест освободит человека от его греховного опыта. Признавая греховную природу человека и принимая Божественную жертву, фундаменталисты–евангелисты верят во «второе рождение» заново наладившего свою связь с Богом человека. Именно таким «заново рожденным» фундаменталистом является президент Джордж Буш–младший. Именно этим «зановорожденным» фундаменталистская церковь в США поручает ответственность за спасение мира.

Протестантские фундаменталисты в целом представляют собой весьма пеструю группу политиков, идеологов, журналистов. И в этом плане американский «фундаментализм» являет собой децентрализованное движение, отражающее сектантство религиозных общин. Здесь нет некоего координирующего центра, строгой дисциплины, системы соподчинения. Сам термин «фундаментализм» в США имеет три характеристики: 1) высокое уважение к библейским текстам, неудержимое воодушевление, порождаемое этими текстами; 2) жесткая решимость защитить исторический протестантизм от римско–католической религии и всех современных новых религиозных веяний, от секулярных учений, от нехристианского влияния; 3) убежденность в том, что верующие обязаны отделить себя от нехристианского мира[519].

40 процентов голосовавших за Джорджа Буша–младшего идентифицировали себя как фундаменталисты–евангелисты. Среди белых евангелистов Буш получил 68 процентов на национальных выборах в 2000 г. и 78 процентов в 2004 г.

Фундаменталистский переворот

Фундаменталистское оживление было определенно ощутимо в середине XX в. При президенте Эйзенхауэре упоминание Бога было введено в государственную клятву, произнесенную во всех школах. Но лишь при президенте Рейгане фундаменталисты же стали центром притяжения. Фундаменталисты по–настоящему начали пробовать свои «политические мускулы» во время президентских выборов 1984 года, с выходом вперед Рональда Рейгана, в пользу которого евангелисты удвоили свои усилия.

Фундаменталисты занимают главенствующее место среди консервативного протестантского христианства, среди деноминаций, определенно именуемых евангелическими. (Особенно в этом плане выделяются ультра-Кальвинистская ортодоксальная пресвитерианская церковь, Южные баптисты, Миссурийские синодальные христиане.) В целом фундаменталисты предпочитают относительно небольшие церкви, доктринально жестко очерченные — меньше либеральных клерикальных образований (которые иногда собираются в колоссальных церковных зданиях). Отчасти это происходит оттого, что многие фундаменталистские конгрегации предпочитают сохранить независимость от крупных религиозных структур.

Немалое число наблюдателей не без основания полагают, что фундаментализм является эмоциональным и антиинтеллектуальным движением. Сами фундаменталисты не отрицают эмоционального и личностного элемента духовного опыта. Фундаменталисты исключительно заинтересованы в создании у своих прихожан довольно четкого собственного «христианского взгляда на мир», систематически прилагаемого к складывающейся международной обстановке. К таким организациям, как ООН, американские фундаменталисты прилагают слова пророка Исайи: «Мы можем иметь дело со смертью, и с адом мы можем заключить соглашение». В религиозной литературе фундаменталистов конец света подается с особой фундаменталистской точки зрения — в ней Антихрист достигает власти Генерального секретаря ООН.

Фундаменталисты привержены апокалипсической точке зрения на конец света. Они верят темным пророчествам иудейских и греческих священных книг (особенно книге Откровений), верят в мрачные события, предшествующие концу мировой истории. Сатана и его земные союзники восстанут в последней битве против Бога и богоизбранных. Верующим предстоят ужасные преследования, но Христос сокрушит своих врагов и возглавит землю и небеса.

Фундаменталисты сумели дискредитировать сторонников резкого сокращения военного бюджета, неоизоляционистов всех сортов, «не желающих воспользоваться уникальным геополитическим шансом». При Рейгане военные расходы выросли на 80 процентов, а при президенте Буше–младшем взмыли с 290 до 476 миллиардов долларов.

На ключевое место — министра образования — Рейган назначил лидера фундаменталистов Уильяма Беннета. Не менее важным было назначение Уильяма Ренквиста, Сандры О’Коннор и Антонина Скалиа в Верховный суд (который Ренквист возглавил). О’Коннор потребовала от правительства признать, «поддерживает или не поддерживает оно религию»[520].

В результате фундаменталистского натиска как минимум два результата очевидны: 1) США должны отстаивать в мире свое видение гражданских прав; 2) по мере того, как секуляристы отошли от Иерусалима, фундаменталисты выступили за углубление американской поддержки государству Израиль[521]. Довольно неожиданно для многих Верховный суд в 2000 г. потребовал от школ молебна перед занятиями и даже перед спортивными играми. В 2002 г. Верховный суд потребовал от правительства поддержки церковных школ. Общественные фонды, прежде закрытые для религиозных организаций, ныне мощным потоком снабжают религиозные установления.

Неоконсерваторы на политической высоте

«Звездный час» политического всемогущества настал для лидеров фундаментализма в трагический для Америки час. Когда потрясенная страна в сентябре 2001 г. растерялась в поисках утраченного равновесия, фундаменталисты молниеносно вышли на национальную арену и предложили президенту и администрации в целом серию активных действий, отвечавших тогдашнему паническому сознанию страны, полтораста лет не знающей войны на своей территории. Войны в Афганистане и Ираке вывели «неоконов» из идеологических пещер в главные кабинеты. Как пишет едва ли не самый активный «неокон» Макс Бут, «после крупнейшей в истории США террористической атаки президент Буш–мл. пришел к выводу, что администрация не может более позволить себе «скромной» внешней политики».

Фундаменталистов XXI в. обычно называют неоконсерваторами. Ныне — впервые за столетие оплот фундаментализма — республиканская партия во второй раз подряд завладела Белым домом, сенатом и палатой представителей. (Так было только во времена после победы Севера над Югом в гражданской войне, когда фундаменталисты на более, чем полустолетие овладели политической властью в стране.) Прежний секулярный истеблишмент ныне оттеснен от власти. В 1998 г. конгресс США принял Международный акт о свободе религий и создал Офис международной религиозной свободы в Государственном департаменте. В начале XXI в. произошла немыслимая прежде концентрация колоссальной власти в руках руководства именно одной партии — республиканской, ее фундаменталистской основы.

Ведущую роль играют бывший первый замминистра обороны, долго возглавлявший Всемирный банк, — Пол Вулфовиц; замминистра обороны по выработке политики Дуглас Фейт; начальник штаба вице–президента Льюис «Скутер» Либби; ведущий в Совете национальной безопасности Ближний Восток, Юго — Западную Азию и Северную Африку Элиот Эбрамс; член Совета по выработке оборонной политики Ричард Перл. Остальные «неоконы» судят и рядят о политике, но не формируют ее, они ее «философы» — Макс Бут в «Уолл–стрит джорнэл», Уильям Кристол в «Уикли стандарт», Чарльз Краутхаммер в «Паблик интерест» и «Комментари». Философ Сидни Хук, Ирвинг Кристол и Роберт Кейган пишут книги. Джин Киркпатрик преподает. Экс–директор ЦРУ Джеймс Булей размышляет о мемуарах, Майкл Новак ударился в теологию. «Неоконы» сильны в таких аналитических центрах, как Американский предпринимательский институт, Проект Нового Американского Века, в таких фондах, как Бредли, Джон Олин, Смит Ричардсон.

Фундаментализму были привержены самые близкие президенту Бушу–младшему политики — вице–президент Ричард Чейни, государственный секретарь Кондолиза Райс, министр обороны Доналд Рамсфелд. «Неоконы» стоят за «демократическое строительство» на Ближнем Востоке, не желая сокращать американское военное присутствие.

Особое ликование «неоконов» вызвала принятая администрацией Буша в 2002 г. амбициозная «Стратегия национальной безопасности», главной мыслью которой было продекларированное право федерального правительства США наносить «предваряющие удары» в случае, если государственные органы страны посчитают политику государства X грозящей антиамериканскими действиями. Это наиболее лелеемый американскими неоконсерваторами — религиозными фундаменталистами — документ.

Внешняя политика фундаменталистов

Консервативный евангелист Ричард Ленд обращается к «Богом избранной Америке: Мы не имеем права предоставить мир в его жалком состоянии самому себе»[522]. Американскому фундаментализму внешний мир кажется податливым и склонным к внешнему руководству. Фундаменталистам свойственен оптимизм в отношении построения по американской схеме стабильного, мирного и просвещенного мирового порядка. Пессимизм протестантские фундаменталисты проявляют только в отношении возможности «наладить мосты» между верующими и неверующими (на этот счет оптимистичны как раз секуляристы–либералы, они верят в конечный союз между верующими и неверующими, если на кону будет мировое выживание).

Неоконсерваторы еще в 1990‑х гг. начали жестко утверждать необходимость более активного, энергичного и быстрого вмешательства в «национальное строительство» в таких странах, как Афганистан и Ирак. Они уже обвиняют деятелей типа и класса Рамсфелда в неповоротливости, в скепсисе по отношению к участию американцев в создании новых государств на Большом Ближнем Востоке. Они выступают за расширение американского военного присутствия здесь. Современный американский фундаментализм — мощная и сплоченная сила, искусная в идеологическом споре и в трактовании оптимального американского курса в огромном внешнем мире.

«Неоконы» отметали всякие аналогии с Вьетнамом, они напоминали, что во время покорения иракского восстания в 1920 г. англичане потеряли более 500 солдат — гораздо больше, чем сначала было в Ираке. Но если потери в Ираке не прекратятся, а миллиарды долларов, выделенных Ираку, не стабилизируют там обстановку, если ценой борьбы с горцами будет кризис НАТО, если вместо демократии в новом Ираке воцарится режим шиитских аятолл, когда престижу Соединенных Штатов в мире будет нанесен жестокий урон, тогда Америка будет искать «козла отпущения».

Кредо фундаменталистов: открытое провозглашение первенства США в международных делах, снижение роли международных организаций, предваряющие удары по потенциальным противникам, любые действия, предотвращающие распространение оружия массового поражения, подозрение в отношении даже старых союзников (не говоря уже о таких новых доброхотах, как РФ), сокрушение «оси зла» (Иран, Сирия, Северная Корея), активное использование уникального факта американского всемогущества («история не простит бездействия»). Мантра «неоконов»: величайшей опасностью для Америки сегодня является возможность создания одним из «rogue states» («агрессивных государств») ядерного оружия, которым оно может снабдить диверсионные группы, стремящиеся проникнуть в Соединенные Штаты.

Исчерпал ли себя фундаментализм «неоконов»?

Создается ситуация, в которой победившая в 2000–2004 гг. сила уже в значительной мере исчерпала себя. Еще в 2003 г. на призыв президента Буша распространить демократические цены по миру едва ли не каждый американец отвечал: «Где мое место?» Но вера в возможность победного решения войны в Ираке начала ослабевать — и довольно резко. До вторжения в Ирак и бездействия федеральных властей перед ураганом «Катрина» президент Буш–младший пользовался поддержкой примерно 60 процентов населения страны. Но преступная бездеятельность государственных властей в Новом Орлеане и после битв в Фаллудже фундаменталистские лидеры Америки стали терять массовую поддержку. Теперь за Бушем, как говорят опросы, идут менее 40 процентов жителей страны.

Выходящие из–под тяжелой пяты фундаментализма, секуляристы опираются на свои успехи, достигнутые в десятилетия после окончания Второй мировой войны: религиозные символы и акты были вынесены из стен общественных школ; в этих школах закрепились неизбалованные федеральным и штатским правительствами меньшинства, на которые секуляристы могут опираться.

Но и альтернатива еще не сформировалась или сформировалась не полностью. Как обращаться с религиозными конфессиями, уже получившими статус полуофициальных? Католики в США помнят, насколько хуже было отношение американского государства к католикам (если сравнивать с методистами, англиканами и т. п.). И ныне секуляристы хотели бы предотвратить обиды и взаимную вражду по поводу общественных ресурсов, по поводу налогообложения отдельных конфессий. Речь идет о миллиардах долларов, о долговременных программах, связанных со школами, с церковным образованием, церковными теле-и радиостанциями, колоссальными по вместимости церковными центрами.

Обречена ли Америка жить в тени наиболее параноидальных мнений, грозящих в конечном счете распылением мощи американского гиганта, потерей им наиболее важных союзов, невозможной попыткой осуществить полицейские функции «по всем азимутам»? Даже сейчас видно, что внутри Белого дома, Капитолия, Пентагона идет жесткая внутриведомственная схватка. Если бы «неоконы» были в ней побеждающей стороной, то мы бы уже видели силовые действия против Ирака и Афганистана гораздо раньше. Сейчас мы наблюдали бы за ударами по Северной Корее и Ирану. Напротив, мы видим первые попытки контактов республиканской администрации с обеими этими странами.

Глядя на то, как складывается ситуация, приходишь к выводу, что конфессиональная проблема сейчас поворачивается в Америке на 180 градусов. Религиозно–политический процесс начинает идти в противоположном недавно господствовавшему направлении.

Рассуждая о потере евангелистами своих позиций, американцы начинают говорить ни более ни менее как о новой гражданской войне[523]. Речь идет о самом глубоком расколе, временная победа одной из сторон не принесет решения проблемы ввиду чрезвычайной потребности в национальном единстве на фоне растущего религиозного разнообразия.

Долгое время американцы были истовыми христианами. (И сейчас главенствующей силой в США являются различные ответвления протестантизма, среди которых доминируют фундаменталисты–евангелисты.) Но это время заканчивается. Первыми проявили осторожность «отцы нации» — федеральные власти — и сделали это довольно давно, более полустолетия тому назад. Как уже было отмечено, Трумэн в последний раз посчитал возможным заявить: «Мы — христианская нация». (Никогда более с тех пор глава исполнительной власти в США не смел повторить эти слова — американскую национальную арену начали заполнять носители нехристианских верований, и президенты в Белом доме умолкли о своей христианской приверженности).

Чей «Храм на склоне холма»?

Теперь США не говорят о себе как о христианской стране. Теперь недостаточно сказать даже иудео–христианская страна, и главы исполнительной власти уже более полувека молчат на эту тему. На долларе написано «В Бога мы верим», но представление об этом Боге разнится все более.

Ни секуляризм, ни евангелизм — две ведущие попытки сплотить американцев на фоне колоссальной религиозной разобщенности, подталкиваемой прибытием в Америку мусульман, индуистов и буддистов, не дали убедительных результатов. Конфликт на наших глазах переходит в политическую и конституционную сферы. Речь идет об установлении барьеров на пути церковных притязаний, посягательств религиозных сообществ и организаций на общественные ресурсы, направляемые на образование, содержание школ, радиостанций и т. п. Главными назвали в 2004 г. моральные ценности 18 процентов сторонников Керри и 80 процентов сторонников Буша. Признак относительно прост: чем чаще американец ходит в церковь, тем более вероятно то, что он сторонник Буша. Четыре пятых евангелистов голосовали за Джорджа Буша–младшего в 2000 и 2004 гг.[524]. Секуляристская и космополитическая Америка Клинтона, Гора, Керри пытается взять реванш за поражение от фундаменталистов в 2000 и 2004 гг.

В результате сложился своеобразный политический пат: ни одно из двух движений не сумело осуществить искомое примирение религиозного разнообразия с национальным единством. Противостоя фундаменталистам, секуляристы начинают утверждать, что, отделяя религию от общества, правительство вовлечет в американское единство гораздо большее число жителей страны (это ответ на опросы, говорящие ныне о том, что значительное число граждан сегодня чувствуют себя исключенными из работы государственной машины США). Речь идет о национальных меньшинствах. О тех, кто хотел бы ослабить позиции религии в общественных школах и судах.

В этой «самой верующей нации» во всей очевидности проявился идейный, психологический, политический раскол, грозящей расколом страны в свете бесшабашной внешней политики фундаменталистов. «Полный вперед» — это девиз нынешней администрации, поскольку если они ослабят темп, то будут выглядеть очень глупо, а поражение позже кажется менее болезненным, чем крах сегодня».

Лучшие умы делают прискорбные выводы: американская нация «разделена Богом. Хотя все мы верим в религиозную свободу и почти никто не жаждет официально установленной религии, мы не можем прийти к согласию относительно вопроса, какими должны быть отношения между религией и правительством»[525].

Что таит будущее? Достаточно обратиться к таким известным авторам, как Сэмюэль Хантингтон и Патрик Бьюкенен, чтобы услышать стенания англосаксонских протестантов, еще недавно абсолютно владевших страной, а теперь печально глядящих на демографические показатели.

Растущая численность нехристианских религиозных меньшинств уводит в прошлое протестантскую идентичность «головной» Америки. Недалек тот час, когда протестанты, взятые в целом, не будут представлять собой большинства американского населения. А в более отдаленном будущем наступит время маргинализации потомков тех пуритан, которых мы долгое время представляли сутью Америки.

В страну приезжают, увы, не пуритане. Звучат предупреждения, что «дядя Сэм берет на себя адский риск, импортируя гигантскую диаспору в десятки миллионов граждан нации, столь радикально отличной от их собственной. Мы делаем фатальную ошибку… Наши дети пожнут последствия в виде балканизации страны и конца той Америки, которую мы знали»[526].

Признаки контрнаступления: ныне 72 процента американцев хотели бы сократить поток иммигрантов, а 89 процентов предпочли бы объявить английский язык официальным языком Соединенных Штатов. Американская элита не готова к таким действиям — она опасается вызвать гнев «неанглосаксов». Но часы истории стучат. Сэмюэл Хантингтон предупреждает: «Если ассимиляция не удастся, Соединенные Штаты окажутся разделенной страной, создающей все возможности для внутренней борьбы и последующего разъединения»[527].

За десятилетие 1990‑х гг. население США увеличилось за счет иммиграции на более, чем 9 млн человек. Если в 1960 г. доля рожденных за пределами США граждан составляла относительно незначительные 5,4 процента, то к 2004 г. эта доля увеличилась до гораздо более весомых 11,5 процента[528]. Раньше большинство иммигрантов прибывало из европейских государств, имеющих сходную с американской культуру. Те иммигранты были готовы заплатить немалую «цену» за приобщение к американскому обществу — они хотели быть американцами. Они прибывали из разных стран — ни одна страна и ни один язык не были преобладающими среди иммигрантского потока. Они расселялись по всей широте огромной страны, не составляя заведомое большинство ни в одном крупном городе, ни в одном отдельно взятом штате. Те из них, кто не сумел приспособиться к американской реальности, возвращались в свои страны. Новая волна иммиграции в США отличается не только массовостью и своего рода неукротимостью, но и местом происхождения. На этот раз в своем большинстве иммигранты прибывает из Латинской Америки и Азии.

В отличие от прежних волн иммиграции, данная вовсе не гарантирует, что второе и третье поколения сольются в «плавильном тигле» — столь различны культуры новоприбывших. «Многие новоприбывшие американцы теперь (2004 г. — А. У.) не уверены в достоинствах главенствующей культуры и вместо приобщения к единому руслу предпочитают доктрину многообразия и равной ценности всех культур в Америке»[529]. Теперь иммигранты, замечает М. Уотерс, «не входят в индифферентную монолитную культуру, но скорее вливаются в сознательно плюралистическое общество, в котором существует множество субкультур, расовых и культурных идентичности»[530]. Пришельцы отныне выбирают среди конфессий ту, которая более всего соответствует их прежнему историческому и психологическому коду. Важнейшая особенность: они ныне могут ассимилироваться в американское общество, не ассимилируясь при этом в головную американскую религию. Определенно выделились испаноязычные иммигранты и мусульмане, вера которых отличается от других иммиграционных потоков. «Отмена школами, одной за другой, прежних преференций на заменяющие их на новые — протестантские, еврейские, мусульманские или католические — произойдет в свете того, что партикуляризм такого рода естественен для всех основных религий»[531].

Главное явление американской демографии — сокращение «неиспанского» белого населения в США, которое составляло 75,6 процента всего населения в 1990 г. и 69,1 процента в 2000 г. В Калифорнии, на Гавайях, в Нью — Мексико и в округе Колумбия они уже являют собой меньшинство населения. Особенно ощутимо ослабление позиций этого отряда населения в крупных городах. В 1990 г. белые–немексиканцы были меньшинством в 30 из 100 крупнейших американских городов. В 2000 г. они были меньшинством уже в 48 из 100 крупнейших городов и составляли всего 44 процента населения этих городов. Демографы предсказывают, что к 2040 г. белые неиспаноязычные будут меньшинством среди всех американцев. Зато растет ныне сорокамиллионное испаноязычное сообщество, твердо придерживающееся католицизма. Католическая страна менее терпима к иным религиям — посмотрите на Польшу.

Реакция Америки

Между концом 1918 г. и 7 декабря 1941 г. большинство американцев считали наиболее приемлемой политикой изоляцию. Пусть Гитлер овладевает Европой, Америка сильна в своей континентальной крепости. Лишь немногие наравне с президентом Франклином Рузвельтом считали, что американцам в будущем все же придется сражаться с нацизмом, поскольку американская культура не сможет выжить в мире, где господствует нацизм.

Сможет ли Америка жить в мире, где основные правила диктует радикальный ислам? «Экзистенциальное одиночество», несомненно, негативно подействует на Соединенные Штаты. Изоляция никогда не содействовала ни внутреннему прогрессу, ни внешнему усилению внимания. Америка станет значительно более параноидальной, духовно деформированной. Речь зайдет о выживании, а это всегда воспринимается болезненно — если даже Америке, используя ее колоссальный потенциал, удастся ограничить потери и отбиться от сил радикального исламизма. Новый мир заставит Соединенные Штаты обратиться вовнутрь, к внутренним нуждам. «Война с террором» примет значительно более широкий характер, потому что опасность будет таиться не в отдельных взрывах и ограниченном ущербе, а в явлениях более широкого характера.

Перед Америкой во всей остроте встанут проблемы общенационального характера — новый характер иммиграционного давления на США, культурная агрессия, конфликт чрезвычайно отличных между собой ценностей, религий, жизненных стилей. И война будет иметь особенный характер, весьма далекий от Второй мировой войны и даже от конвенциональных конфликтов в Афганистане и Ираке. За последнюю четверть века Америка вела войны против переедания, рака, бедности, наркотиков и т. п. Слово «война» потеряло свой прежний смысл.

Многое поставило американцев в состояние ступора, так как в стране адвокатов так и не было сделано определение того вызова, который явственно приближается к Штатам. Клише «Война с террором» у многих американцев уже вызывает циничное отношение. Объявить войну терроризму? Это потребует изменения Конституции, поскольку такая война не похожа на прежние войны, которые вела Америка.

Американские военные называют ведомую ныне в долине Тигра и Евфрата войну войной «четвертого поколения», в которой «боевые действия разбросаны и неясно очерчены, различие между миром и войной размыто до крайности. Военные действия будут вестись нелинейно — возможно, до точки отсутствия четко очерченных битв или фронтов. Различия между «гражданским» и «военным» исчезнут. Военные действия будут вестись по всей глубине фронта участников, включая само общество — как культурное, а не чисто физическое понятие»[532].

Почти четыреста лет вызревал между Атлантикой и Тихим океаном протестантский гигант. Но на последнем историческом этапе он стал терять свою прежнюю веру как основу своего национального пафоса. Правый республиканец Патрик Бьюкенен: «Немыслимо существование без веры. Какова же, после христианства, вера Америки?.. В сумерках закрываются сады Запада» [533]. Индекс рождаемости нехристианских иммигрантов многократно превосходит роковые огненные «цифры на стене» — 1,4 — современная численность детей в протестантских семьях (определяющая судьбу протестантизма в мире). Через сто лет в Соединенных Штатах будут жить 600 миллионов человек (единственная растущая страна Запада), но прежних законодателей и лидеров, ведущих свою родословную от пуритан и англикан, в ней почти не будет заметно. Sic transit Gloria mundi (так проходит мирская слава).

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ СЛАБЫЕ СТОРОНЫ ИСПОЛИНА

«Человеческое общество свободно в выборе либо великого проявления энергии, либо в пользовании сексуальной свободой. Невозможно иметь и то, и другое на протяжении жизни более чем одного поколения»[534].

Дж. Анвин, 2006

Растущая американская задолженность (США берут взаймы 80 процентов мировых сбережений) способна привести лидера Запада к еще более крупному финансовому дефициту и вызвать масштабный финансовый кризис в атмосфере растущего противостояния Западу.

Уязвимость исполина

Феноменальная мощь Соединенных Штатов как единственной сверхдержавы (военной, экономической, информационной) не нуждается в детальном аргументировании. Два обстоятельства — крах Советского Союза и невиданный экономический рост 1990‑х гг. — вознесли Америку на недосягаемую высоту могущества. Но даже имперский блеск не способен скрыть или закамуфлировать те слабые стороны огромного американского военного и экономического организма, которые дают отнюдь не лестную картину страны, претендующей на мировую гегемонию.

Во–первых, в 2001 г. прекратился этап бурного экономического подъема. Достигнув цифры 14 трлн долл, валового национального продукта, экономика США значительно ослабила свой бег, вступив в фазу депрессии. Индекс Насдак — индекс развития высоких технологий — ослаб, развевая мифы о якобы преодоленном экономическом цикле на основе информационной технологии. В ту, клинтоновскую Америку из внешнего мира шли 200–300 млрд долл, в год, а в 2000‑е гг. только 20–30 млрд долл.

Во–вторых, по мнению растущего числа экономистов, «упадок и падение американской империи произойдет не из–за стоящих у ворот террористов и не в свете помощи террористам государств–изгоев, но из–за фискального кризиса современного американского государства»[535]. В ближайшие пять лет 77 млн американцев, родившихся в эпоху демографического бума, начнут получать пособия по социальному обеспечению. Через восемь лет они станут пользоваться системой «Медике–эр». К тому времени, как все они выйдут на пенсию в 2030 г., пожилое население США увеличится вдвое, а число обеспечивающих их благосостояние — только на 18 процентов. Рождающиеся сегодня американцы должны будут платить налогов вдвое больше, чем их отцы. Военные и прочие федеральные расходы после сентября 2001 г. заставили Бюджетную службу конгресса предсказать рост бюджетного дефицита в ближайшие десять лет до 2,3 трлн долл. Долг американского государства за это время увеличится на 9,1 трлн долл.[536]. За последние 5 лет 44 процента международных долговых обязательств оплачиваются в евро, а 48 — в долларах. Ослабление финансовой системы страны не может не влиять сдерживающим образом на ее внешнюю политику.

В-третьих, программа международной финансовой глобализации не удалась. Япония застыла в своем развитии с 1990 г., а в 1998 г. обнажилась уязвимость тихоокеанских «тигров», Мексики, Аргентины, Индонезии и, конечно, России. Выдвигаемый в качестве схемы мировой финансовой либерализации т. н. «вашингтонский консенсус» оказался губительным для возникающих и растущих экономик Азии и Латинской Америки. Ведущие страны начали очередной виток протекционизма. Одна только «стальная» война вызвала резкое отчуждение Соединенных Штатов и Европейского союза, России, Японии, Южной Кореи и Бразилии. Китай стал чрезвычайно притягательным направлением японских капиталов и товаров, и здесь на наших глазах возникает восточноазиатское экономическое сообщество, которое в будущем способно бросить новый вызов Америке. В результате есть немало оснований утверждать, что США сегодня пользуются меньшим влиянием, чем десятилетие назад, и этот баланс продолжает меняться не в пользу Америки — в основном из–за того, что американский рынок ослабляет свою значимость для ряда стран и в свете растущей зависимости Америки от иностранного капитала.

В-четвертых, ныне более 50 процентов готовых товаров и продуктов, потребляемых Соединенными Штатами, импортируются (рост с 31 процента в 1887 г.). США ныне нуждаются в 600 млрд долл, ежегодно, чтобы оплатить этот импорт и покрыть дефицит внешней торговли. Америка как бы повторяет судьбу имперской Британии, которая в 1913 г. экспортировала огромные объемы капитала — 9 процентов своего валового продукта, финансируя Соединенные Штаты, Канаду, Австралию, Аргентину, а после Первой мировой войны превратилась в их должника. Подобным же образом США после Второй мировой войны инвестировали во весь мир. А ныне Америка импортирует 6 процентов своего валового внутреннего продукта, черпая капитал не только из богатых Западной Европы и Японии, но даже из относительно бедных экономик. В текущее время Центральный банк Китая стал крупнейшим покупателем ценных бумаг министерства финансов США и совместно с Японским центральным банком обеспечивает покрытие почти 45 процентов текущего дефицита расчетов США. Международный долг США дошел до 30 процентов внутреннего валового продукта. Такой уровень внешнего долга обычно характерен для слаборазвитых стран — он делает страну–должника зависимой от экономических решений, принимаемых другими. (А Западная Европа увеличивает экспорт капитала, обретая все большее влияние на такие страны, как Россия, Бразилия, Турция).

В-пятых, геополитики в Вашингтоне преувеличивают значение военной силы. Развитые страны мира не видят сегодня на горизонте военной угрозы. Электронно–космическая мощь США заставляет вспомнить поговорку: «не стреляй из пушки по воробьям». Трезвые американцы вспоминают удары миллионных (по стоимости) крылатых ракет по старым и пустым палаткам афганских кочевников. При этом, инвестируя в свою военную мощь, Соединенные Штаты объективно подрывают другие элементы своего могущества. Вооруженные силы могут сражаться, но им не под силу полицейские функции или меры по полномасштабному поддержанию мира. При этом огромный развивающийся мир никак не ощущает блага американского доминирования или желания выразить благодарность.

В-шестых, среднее образование на Западе переживает кризисную эпоху. Только 1 процент американских студентов учится за пределами США, а большинство студентов не имеет ни малейшего представления о мире, в котором они живут. Согласно опросу Национального географического общества США, 85 процентов молодых американцев не могут найти Ирак или Афганистан на карте мира, 60 процентов не могут обозначить Великобританию, а 29 процентов не в состоянии указать на Тихий океан[537]. В державе, претендующей на мировое лидерство, мало кто изучает китайский или арабский языки.

В-седьмых, Запад не проявляет милосердности и солидарности с обиженными нашего мира. Напомним, что богатейшие США находятся на последнем месте среди стран–членов Организации экономического сотрудничества и развития по доле средств, выделяемых на экономическую помощь другим странам. По этой статье расходуется лишь одна семнадцатая доля военного бюджета США. И американская помощь четко концентрируется всего на нескольких странах: Израиль, Египет, Колумбия и Иордания. Богатейшая страна мира, США сегодня не могут предложить ничего подлинно существенного многим стратегически важным странам. Результат: Вашингтон в начале 2003 г. не смог «уговорить» голосовать в СБ ООН за свой проект по Ираку даже такие относительно близкие себе страны, как Мексика и Чили, не говоря уже о Гвинее и Камеруне.

В-восьмых, центром приложения американской силы, вопреки американским национальным интересам, стали не Западная Европа и не Восточная Азия (бывший и будущий силовые центры мира), а прежде маргинальный Средний и Ближний Восток — от Бишкека до Йемена, от Каира до Исламабада. По существу это означает, что Америка взваливает на себя цивилизационно непомерную ношу, которая никому не по плечу (демократизация арабского мира, индустриализация кочевых народов, построение наций на месте племенных союзов и т. п.). При этом американцы, узко глядя на свои цели, помогают регионально важным Египту и Иордании с непосредственной целью предотвратить их помощь палестинцам, сокрушить демократическое движение в этих странах, обеспечить их связи с дружественными к американцам феодалами Персидского залива. Может быть, в этих усилиях и можно увидеть позитивную цель, но едва ли реалистически значимую. Ведь большая стратегия — это всегда создание шкалы приоритетов; а такая шкала, на которой исламский Восток в первом десятилетии XXI в. значит для Америки больше Европы, едва ли делает честь глобальным стратегам в Вашингтоне.

Мудрое ли это приложение американской мощи? Не важнее ли Ближнего Востока достижение дружественности с Россией, Китаем, Индией (не говоря уже о Европейском союзе)? Попытку укрепить глобальное лидерство посредством активизации на Ближнем Востоке можно убедительно оценить как иллюзию или неверный расчет. Имперские увертюры в арабском мире способны лишь ослабить США в ключевой, критически важной, евро–восточноазиатской зоне. Общественное мнение Запада обязано следить за развитием Китая, России, Индии, Бразилии.

Отметим, что переориентация Америки происходит в то время, когда Западная Европа — после окончания «холодной войны» — все меньше нуждается в американской военной защите, даже на Балканах — в Боснии, Косово, Македонии. Объединенная Европа создает вооруженные силы ЕС вопреки очевидному сопротивлению Америки.

В-девятых. Ярость 11 сентября 2001 г. исключила резонный, обстоятельный и уравновешенный анализ терроризма как явления прошлого и будущего. Неоконсерваторы неистово, республиканцы энергично, демократы вольно–невольно обязаны в сложившейся морально–психологической обстановке стремиться к почти спонтанным силовым решениям, придавая Саддаму Хусейну некие дьявольские черты. Одно дело быть настороже, трезво–обеспокоенным, а другое — сводить стратегию к тяжбе с практически невидимым врагом. Именно в этом и заключается сила терроризма — в подталкивании государственной машины к иррациональным решениям, к эмоциональному всплеску вместо хладнокровного анализа.

В результате чем дольше и больше сражаются американские вооруженные силы на таких театрах боевых действий, как безжизненные плато Афганистана, тем враждебнее «суннитский» треугольник в центральном Ираке, число нападений близ мечетей шиитов. Боевая мощь Пентагона (оптимизированное ядерное оружие, система П РО, «пятое поколение авиации» и т. п.) может на фоне иракского бессилия очень многим в нашем мире показаться неэффективной, дутой силой. События в Ираке играют ключевую роль в оценке американского вооруженного Голиафа, оказавшегося неспособным покорить арабского Давида.

При этом американцы, судя о других, с легкостью относят чеченский терроризм к сепаратизму, а своих противников — к неисправимым террористам. Если это так, то нечто другое, чем терроризм, можно без особого труда увидеть в колумбийской гражданской войне, в палестинской интифаде, в столкновении племен Афганистана, в иракском котле противоречий. И «перенос войны на территорию противника» (слова президента Буша–мл.) а Центральной Азии легко поддается критике: военное присутствие вооруженных сил здесь (как и в Ливане, Саудовской Аравии, Ираке и др. местах) увеличивает степень угрозы и американским интересам, и американскому военному персоналу. Заметим, что многим американцам неясно, как «расширение системы американских военных баз может предотвратить террористические атаки на США»[538]. Американцу Уильяму Пфаффу, в частности, непонятно, «уязвимы ли базы Аль — Каиды с баз в Центральной Азии?»[539].

По мере ожесточения непрекращающегося кровопролития в Ираке, в американском обществе росла значимость вопроса: могут ли США позволить себе боевые действия не против Ирака (23 млн жителей), а против Ирана (60 млн жителей)? (Не говоря уже об одновременных действиях.) Все более становится ясным, что изоляция Ирана в текущей ситуации может лишь стимулировать усилия Тегерана по обретению собственного ядерного оружия. Американцы «простили» мусульманский Пакистан за ядерное вооружение. Почему же предполагать американский удар по иранским исследовательским центрам, когда на это без одобрения смотрят Россия и Китай?

* * *

Если стратегия «сдерживания» более полувека назад, «дисциплинируя» две трети мира, помогла Америке стать «осью» мирового развития, то неоконсервативная стратегия (которую уязвленные среди американцев нередко называют «мускулистой политикой») грозит расколом Запада, вступлением Вашингтона в безвыигрышную гражданскую войну мусульман, отчуждением России и Китая, что не может, в конечном счете, не грозить истощением ресурсов гиганта Запада как минимум по двум причинам: американский рынок становится все менее значимым; растет зависимость США от внешнего капитала.

Обречена ли Америка жить в тени наиболее параноидальных мнений, грозящих в конечном счете распылением мощи американского гиганта, потерей им наиболее важных союзов, невозможную попытку осуществить полицейские функции «по всем азимутам»?

По мере того как администрация Буша все больше увязает в иракской «трясине», делая победу 2003 г. пирровой победой, сомнения все больше охватывают Белый дом. Внутри Белого дома, Капитолия, Пентагона начинается жесткая внутриведомственная схватка. Намечается глубокий раскол между двумя фракциями — доминирующей фракцией сторонников односторонних американских действий (1) и сторонниками благотворных единых для всех правил и противостоящими им сторонниками противоположной точки зрения — опереться на потенциальных союзников — Запад и, возможно, Россию (2). Пока альтернативная точка зрения в Вашингтоне отметается, она подается как воплощение наивности, идеологической зашоренности и неверия в американскую мощь.

Первая точка зрения исходит из того, что миропорядок, основанный на либерализации торговли, губителен. Он разрушает имперскую мощь США; мирное и либеральное экономическое устройство порождает внутриполитические конфликты, неизбежное международное соперничество, ведущее к войне. Вторая точка зрения буквально боготворит глобализацию: мировая торговля рассматривается как инструмент построения стабильного, процветающего и взаимосвязанного международного сообщества.

Неоконсерваторы уже сейчас (на всякий случай) жестко утверждают, что они стояли и стоят за более активное, энергичное и быстрое вмешательство в «национальное строительство» в Ираке и Афганистане. Они уже обвиняют деятелей типа и класса Рамсфельда в неповоротливости, в скепсисе по отношению к участию американцев в создании новых государств на Ближнем и Среднем Востоке. Они выступают за расширение американского военного присутствия здесь. Современный американский неоконсерватизм — мощная и сплоченная сила, искусная в идеологическом споре и в трактовании оптимального американского курса в огромном внешнем мире.

Если корень угрозы — в недовольстве последствиями модернизации, то питательной средой для терроризма являются нищета и обездоленность. Если же, напротив, все дело в глубочайших культурно–цивилизационных различиях, то единственной адекватной реакцией становится имперская завоевательная политика «Вопрос ставится так: что делать промышленно развитым странам с «варварами», вставшими у ворот: откупиться от них или подавлять?» Оба эти варианта представляют собой разные элементы старого и неэффективного «древнеримского» рецепта: покорить «варваров» или соблазнить их минимальным процветанием. Первый элемент символизирует «воинственное высокомерие», второй — корыстное покровительствование. И в том, и в другом случае средство достижения цели — усилить модернизацию «золотого миллиарда». Во втором случае — создать благожелательную гегемонию.

Но, если бы стоящие на первой позиции «неоконы» были в развернувшейся долговременной войне побеждающей стороной, то мы бы уже видели бы силовые действия против Ирака и Афганистана гораздо раньше. Сейчас мы наблюдали бы за ударами по Северной Корее и Ирану. Напротив, мы видим первые попытки контактов республиканской администрации с обеими этими странами.

Это два типа западного ответа на вызов времени. Отвечая на этот вызов, политики промышленно развитого мира уже начинают отказываться от убежденности в том, что будто технический прогресс автоматически несете собой процветание, а значит, как по волшебству, и решение проблемы ценностных разногласий. Им необходимо обдумать вопрос о ценностях и традициях и четко высказаться по этому поводу.

Но не все уже зависит — как это было пять столетий — от воли Запада. Подъем Китая и Индии сместил акценты, породил вероятие столкновения цивилизаций. Авантюра на Месопотамской равнине — один из последних эпизодов американского всевластия.

Она началась лихо и с полной убежденностью в способность Америки творить мир по своему желанию. Прибывшему в Пентагон генералу Уэсли Кларку знакомый генерал сказал: «Война против Ирака рассматривалась как часть кампании, рассчитанной на пять лет. За Ираком последуют Сирия, Ливан, Иран, Сомали и Судан»[540]. Но уже через три года столь лихой подход обнаружил свою цену, и Вашингтон перестал озвучивать подобные планы.

В Америке достаточно трезвых людей, не опьяненных положением единственной сверхдержавы. Быстро выигранная война (против армии Саддама) обратилась в Ираке (да и в Афганистане) — в теряемый мир (против Ирака как общества шиитов, суннитов, курдов). Уже сегодня Иммануил Воллерстайн спрашивает, почему «нашим главным военным ответом на акты террора было вторжение в страну, которая не имела ничего общего с атакой 11 сентября?»

Сектантское насилие, разгоревшееся между шиитами и суннитами, грозит тем, что Ирак вместо достойной внимания и повторения демократии превратится в государство, охваченное тотальной гражданской войной и хаосом. Генерал Кейси сказал корреспонденту СНН, что конфликт будет долгим. «У повстанцев нет проблем с вербовкой новых рекрутов, в их распоряжении постоянно есть множество оружия и амуниции, которые ранее находились на бывших армейских складах, расположенных на территории всего Ирака».

Стратегическая усталость

Только на седьмом году правления президент Джордж Буш–младший вымученно сказал, что реализация внешней политики «тяжелая работа». В Вашингтоне наконец заговорили о том, что «сократившийся торговый вес Соединенных Штатов в ВТО ныне исключает успешный односторонний курс этой страны в ней»[541]. Киотский протокол к концу правления Буша–младшего стал обсуждаемой темой. То же можно сказать и об Оттавской конвенции о запрете полевых мин, статуте Международного уголовного суда (МУС). Всем стало очевидно, что американское игнорирование этих договоренностей «не убило» их. Обозреватель римских переговоров по Международному суду заметил: «Прочие делегации ощутили, что надо остановить практику уступок Соединенным Штатам — те никогда не будут полностью удовлетворены и в конечном счете так и не подпишут международный договор о МУС. Решено идти вперед самостоятельно»[542].

При этом стало заметно, что государственный секретарь Кондолиза Райс в определенной степени отошла от недавней очевидной черты — презрительного отношения к международным организациям.

В Вашингтоне стало приемлемым говорить об уходе из Ирака и Афганистана, даже если повстанческое движение не будет задавлено ни в одной из этих стран. Давление на Северную Корею, Иран, Сирию, Венесуэлу ослабло. В правительственную политику США возвратился традиционный упор на государственный департамент, как на заглавного проводника внешней политики страны.

Мир оказался упорнее и самостоятельнее, чем думали либеральные американские империалисты пять лет назад. А американская готовность «покончить с тиранией в нашем мире» оказалась не беспредельной. Америка продолжает быть экономическим гигантом, но обнаружились грозные черты: огромный внутренний долг, разбалансированность внешней торговли, растущий разброс социального фронта — различия в состоянии богатых и бедных — невероятное различие, не похожее на социальные проблемы других развитых стран; растущий перевод целых профессий вовне, в страны со значительно более низким жизненным уровнем; усиление и ожесточение международной конкуренции.

Но наиболее ощутимой для США является «сегодняшняя политическая стоимость имперской экспансии — именно она приводит к усталости американской государственной машины, более ощутимой даже, чем начала ощущаться экономическая стоимость имперских предприятий»[543]. Вашингтон не ожидал, что самостоятельность, обернувшаяся одиночеством, окажется столь болезненной. Стратегическая задача «доминирования по всему спектру» оказалась изнурительной. Почти инстинктивно реализации этой цели воспротивились Европейский союз, Китай, Россия, Индия, Бразилия; они воспротивились мировому диктату.

Несколько обстоятельств «работают» против продолжительного имперского всемогущества гегемона.

1. К власти в обеих палатах конгресса США в ноябре 2006 г. пришли демократы, доминирующий элемент их внутриполитической философии — повышение уровня налогов в стране — ведь империя требует жертв, в том числе и финансовых. Не собираются ли они доминировать в мире «бесплатно», пользуясь просто ослаблением (последовательно) мусульманского мира после 1700 г., Китая после 1850 г., Западной Европы после 1914–1945 гг., России после 1991 г.? Ведь все поименованные силы прилагают старания восстановить свою мощь — военную в том числе — и настроены на координацию своих усилий.

2. Встает вопрос: как могут Соединенные Штаты контролировать огромный внешний мир, если расходы двух главных внешнеполитических механизмов — Государственного департамента и Американского агентства международного развития — совокупно составляют всего 1 (!) процент федерального бюджета? Американское правительство тратит 16 процентов на военные нужды, но ведь империя не может жить одним лишь покорением непокорных.

3. Изменить функции военных? На этот счет внутри республиканской администрации идет борьба, и похоже, что побеждают те, кто, словами политолога Джозефа Ная, предназначает военному ведомству ограниченную функцию: «Вломиться в дверь, избить диктатора и возвратиться домой, а не приступать к тяжелой работе создания демократического общества»[544].

Главное. Даже если Соединенные Штаты произведут более серьезную (чем просто создание Министерства внутренней безопасности) внутреннюю мобилизацию — и идеологическую, и материальную, все равно жестким фактом реальности будет то, что все более растущий объем процессов в мире остается за пределами контроля даже самого могущественного государства. У Соединенных Штатов нет инструментов, воли и психологического настроя на постоянной основе вмешиваться во внутренние дела бесчисленного множества государств, заниматься постоянным мониторингом происходящих в этих государствах внутренних процессов, неблагодарным силовым вмешательством на постоянной основе.

Не нужно быть пророком, чтобы в данном случае предсказать будущее: не входящие в НАТО страны так или иначе начнут координировать свои силы, и это поставит предел возвышению части над целым, региональной военной организации Североатлантического союза над международным обществом. Площадкой испытания сил НАТО сегодня является Афганистан, где повстанческое движение так и не было поставлено на колени. И весь мир смотрит на Ирак — чем заплатит он за утерю суверенитета. И уже ужасается.

Феноменальный период, последовавший за крахом коммунизма в 1991 г., характерный неукротимым ростом американской экономики, когда США добавили в свой национальный продукт ВНП Германии (первый срок Клинтона) и ВНП Японии (второй срок Клинтона), очевидным образом был ориентирован на глобализацию. Коммуникационный бум, давший Интернет, мобильные телефоны и спутниковое телевидение, обещал стереть национальные границы, подорвать ценность государственных механизмов, создать надежную международную систему глобальной безопасности.

Огромная проамериканская зона включила в себя половину человечества. В нее вошли «старые союзники» — соседи по Северной Америке, Западная Европа, Япония Южная Корея, Австралия и Новая Зеландия и многие страны Латинской Америки. В благословенное для американцев десятилетие 1990‑х гг. к «старым союзникам прибавились так называемые «новые союзники» — Восточная Европа, Россия, Китай, Индия, Бразилия. Теперь в эту зону входили более четырех миллиардов человек, более половины человечества, достигшего численности в шесть с половиной миллиардов.

Огромность исторической трансформации завораживает, оставляя в ступоре даже многих идеологов американского глобального преобладания. «Придя в себя», они разворачивают настоящий общенациональный спор относительно оптимальной стратегии гегемона. Среди дебатируемых вопросов определение того, какую степень мирового контроля Соединенные Штаты посчитают достаточной; как и в какой форме Америка намерена провести революционные преобразования в целях упорядочения мира по–своему, может ли (и когда) занятие доминирующих мировых позиций превратить Америку в «удовлетворенную» сверхдержаву, решительно охраняющую статус кво[545].

Итак, в Вашингтоне решили на первом этапе гнать в пустыни «террористов» — всех несогласных, на втором этапе постараться трансформировать политический ландшафт Ближнего Востока в духе, близком к обществу массового потребления Запада. А на третьем этапе «вписать» Ближний Восток в общемировую экономику.

Война в Ираке обходится американскому народу в 5,6 млрд долл, в месяц, здесь уже погибли более 4 тысяч американцев, а конца кровопролитию не видно. США завязли в песках Месопотамии тогда, когда их мощь должна показать себя визави Китая и Европейского Союза. Аналогия с Вьетнамом напрашивается все больше. Бывший военный министр Мелвин Лэйрд пишет в «Форин Афферс», что «во Вьетнаме и Ираке наши противники действуют сходным образом. Они хотят ослабить нашу волю продолжать борьбу и внушить как можно большему числу американцев мысль, что продолжение войны не стоит потерянных жизней американцев и затраченных на нее денег». Но не все согласны. Много цивилизаций видели берега Тигра и Евфрата, их подъем и падение. Впервые здесь видят попытку принести новую цивилизацию на броне танков. Слоны, верблюды, танки. Но цивилизационный код — это нечто покрепче брони и поддается пересмотру только при помощи времени и благоприятных перспектив. Имперский наскок грозит обернуться провалом.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ ПАДЕНИЕ ЕВРОПЫ

В 2005 году Лондон и Мадрид подверглись суровому нападению воинствующих мусульман. Испания немедленно вывела войска из Ирака. Поезда и автобусы были взорваны, и множество жизней потеряла Европа. Газеты были полны гордых слов вызова. Мы можем только надеяться, что преобладающее самодовольство изменит ситуацию в Европе в этот раз — что непохоже. Но если возобладает ставшая обычной покорность, новые удары последуют, и Европа не успеет мобилизоваться[546].

Тони Блэнкли,2005

Мусульмане ненавидят нас за наши действия, а не за наши ценности, и они возобладают в этой войне[547].

М. Scheuer, 2004

Когда Франция и Голландия отвергли Конституцию ЕС, то Европа потеряла рычаг, на который очень надеялась, — консолидированную мощь континента. Шок был таким, что ЕС не обратился даже к вопросу о следующем туре. Ситуация была осложнена тем, что Европейский совет не пришел к необходимому единству относительно бюджета ЕС на 2007–2013 гг. Французы и англичане показали самые жесткие стороны своего характера. Под угрозу поставлены евро и единый рынок. Запад ослабел в том самом месте, где надеялся ангажировать новых приверженцев.

Европейский новый мир

Быстро падает демографическая значимость второй половины Запада — Европы. В 2000 г. ее население составило 728 млн человек. Согласно прогнозам на 2050 г. европейское население не превысит 600 млн человек, а скорее всего опустится до отметки в 556 млн человек[548]. Ныне только одна из пятидесяти североатлантических наций — мусульманская Албания — продолжает демографический подъем, обеспечивающий ее выживание и даже рост. Из двадцати наций мира, имеющих самый низкий уровень рождаемости в мире, восемнадцать находятся в Европе. Между 2000‑м и 2050 гг. население Европы сократится минимум на одну шестую. К 2050 г. Европа потеряет население, равное населению современной Германии, Нидерландов, Бельгии, Швеции, Дании и Норвегии.

В Германии, уровень рождаемости которой равняется 1,3, к 2050 г. исчезнут 23 млн немцев и современное население в 82 млн человек опустится до уровня в 59 млн (при этом треть населения будет старше 65 лет). К 2100 г. население Германии составит 38,5 млн (уменьшение на 53 процента). В Италии (уровень рождаемости 1,2 ребенка) население к 2050 г. составит 41 млн; население Испании (1,07 ребенка) сократится на четверть[549].

При сохранении современных демографических темпов население Европы к концу XXI в. составит 207 млн человек — треть нынешнего. Европа пошла навстречу своей судьбе, возможно, бессознательно (если говорить об отдельных людях), но сознательно, если обратиться к коллективной воле народов. Оценки здесь звучат как эпитафии: это «статистика исчезающей расы… Колыбель западной цивилизации становится ее могилой»[550].

При этом европейский «плавильный тигель» перестал работать вопреки пышной фразеологии слепых поклонников западноевропейской интеграции. Даже суверенные государства с тысячелетней историей подвергаются сокрушительному удару. Не плюрализм, пишет знаток западной культуры Ж. Борзун, а сепаратизм стал сильнейшей тенденцией рубежа тысячелетий. Идеал плюрализма дезинтегрировал, и сепаратизм занял его место. Возобладала идея, что «салат лучше, чем «плавильный тигель»[551].

В Великобритании прежние королевства, Шотландия и Уэллс, обрели собственные парламенты. Во Франции бретонцы, баски и эльзасцы борются за региональное самоутверждение. Корсика желает независимости и введения собственного языка. В Италии Север рвется отделиться от Юга, а венецианцы борются за независимое существование. В собственно Англии традиционный «Юнион Джек» заменен флагом с крестом святого Георгия. В Германии празднуют тысячелетие Пруссии. (Та же участь не миновала и Канаду. Помимо Квебека, в канадских провинциях Альберта, Саскачеван и Британская Колумбия созданы партии, борющиеся за их независимость).

Получается так, что военная организация Североатлантического союза защищает блок стран, чей внутренний стимул, если свести сложное к простому, — максимум удовольствий и минимум забот. Будет ли американцам резон защищать отрекшийся сам от себя европейский регион? «Что предлагается американцам защищать в Европе? Христианство? Оно мертво в Европе. Западную цивилизацию? Но европейцы своими решениями сами обрекли себя на исчезновение к двадцать второму веку»[552].

Когда германский канцлер Бетман — Гольвег накануне Первой мировой войны прибыл из Австро — Венгрии в Берлин, его оценка Вены кайзеру была потрясенной: «Мы имеем в качестве союзника труп». Примерно это же говорят американцы сегодня о Европе.

Американцы почти не скрывают своего скепсиса в отношении волевых и силовых возможностей своих европейских союзников в будущем. Им понадобится несколько лет, чтобы создать объединенные европейские вооруженные силы. «Что–то жизненно важное ушло из Европы, — пишет американский автор. — Некогда западные нации были готовы приносить жертвы за прах предков и за храмы своих богов». Но европейцы сегодня, более богатые и многочисленные, чем в 1914‑м или 1939 гг., не готовы приносить жертвы. Время Европы ушло»[553]. Оно ушло, если страны — члены ЕС совершат каждая в отдельности культурное самоубийство, передав все права безликим наднациональным органам.

Иммиграция как средство поддержания жизненного уровня

Согласно статистическим данным ООН в 2000 г. в европейской части Запада жили 494 млн человек в возрасте от 15 до 65 лет. К 2050 г. их численность сократится до 365 млн. В то же время нынешние граждане числом в 107 млн превратятся в еще более многочисленное сообщество — до 172 млн человек. Треть населения Европы будет старше 65 лет. За пятьдесят лет соотношение работающих и пенсионеров изменится с пяти к одному до двух к одному.

Это создаст напряжение при реализации обширных социальных программ. Имея на четверть меньшее трудящееся население и почти удвоенную численность пенсионеров, Европа задумается над привилегиями, от которых никто не собирается отказываться. Нынешние социал–демократы ищут (Браун, испанские социалисты и др.) «третий путь» экономически–социального развития — тропу между дирижизмом и либерализмом. Их потомки могут стать частью третьего мира. Европа станет, по словам французского демографа А. Сови, «континентом старых людей, живущих со старыми идеями в старых домах»[554].

Этот процесс берет свое начало в 1960‑х гг., ограниченные «холодной войной» западноевропейские страны не могли черпать рабочую силу из восточноевропейских источников. Британия обратилась к Ямайке и Пакистану, французы — к Алжиру и Западной Африке, немцы — к Турции. Между 1993‑м и 1999 гг. численность одних только незаконных иммигрантов в ЕС увеличилась в десять раз. В одном только 2000 г. Британия приняла 185 тысяч иммигрантов. Автор многократно переизданной на Западе книги «Пока Европа спала» Брюс Бейвер указывает, что «игнорируя угрозу радикального ислама, Европа совершает замедленное самоубийство, и все, что мы можем сделать, — это с бессильным ужасом наблюдать за происходящим»[555]. А Тони Блэнкли на страницах «Последнего шанса Европы» предостерегает: «Угроза, которую представляет для Соединенных Штатов захват Европы радикалами–исламистами, по масштабу не уступает угрозе захвата Европы нацистами в 1940‑х годах». Джордж Вейгель говорит «о совершаемом Европой суициде», вторя Пэту Бьюкенену: «К 2100 г. население Европы сократится на 70 процентов, в результате чего колыбель западной цивилизации превратится в ее могилу»[556].

Африканцы и азиаты стали частью западноевропейской структуры, базируясь, прежде всего, на крупных городах. И ныне половина Лондона — не белые люди. К концу XXI в. их в британской столице будет большинство. По минимальным оценкам, мусульмане составляют 3 млн в Германии, 2 млн во Франции, миллион в Британии и 750 тысяч в Италии.

Для многих западных стран массовая миграция представляет собой единственное средство сохранить производительное общество, избалованное высоким жизненным уровнем[557].

Значимость мусульманского фактора

Именно в 2004–2008 гг. гордая Европа погасила свои огни. Неудавшаяся Конституция лишила ее надежд на создание единого государства, а отчаянный напор 30 миллионов мусульман, уже заселивших крупнейшие европейские города, изменил сам характер прежнего центра мира. На горизонте появилась Ерабия.

Вот как описывает ближайшее будущее американец Тони Блэнкли: «Мусульманские советы Британии, Франции, Германии и Голландии соберутся на встречу в Лондоне. Прежде в них преобладали умеренные мусульмане. Но молодые мусульмане Европы видели в такой тактике откровенную сдачу европейским крестоносцам. Желание сотрудничать с европейскими правительствами стало рассматриваться как признание того, что они далеко не верные мусульмане. Главным средством общения мусульманских радикалов стал Интернет, превратившийся в основного мусульманского организатора. Они потребовали от брюссельского парламента введения шариата как официальной судебной системы мусульман»[558].

Убийство в ноябре 2004 г. Тео ван Гога, дальнего родственника художника и автора сценариев к фильмам, брутально «казненого» прямо на улице за фильм, повествующий о судьбе мусульманских женщин, всколыхнул всю Европу. Полтора десятка мусульманских школ и общественных центров были сожжены в отчаянном стремлении к отмщению. Правые депутаты получили дополнительную поддержку населения. И все же все большее число европейцев считает, что большинство среди европейских элит, несмотря на то что «волки собираются в лесу», можно продолжать business as usual (свой обычный бизнес).

Может ли Европа стать мусульманским доменом? А верил ли царь Дарий в 333 г. до рождения Христа, что через три года потеряет и царство, и жизнь? Верили ли миллионы американцев в 1860 г., что их ждет четырехлетнее кровопролитие? Думали ли европейцы в 1939 г., что они вступают в эру фантастической схватки, которая лишит жизни 50 миллионов человек?

Природа угрозы

Смертельная угроза исходит не от Усамы бен Ладена и его нескольких тысяч членов «Аль — Каиды». Против Европы встает громадный исламский мир, целая цивилизация, пятая часть человечества. Соотношение сил было неравным в 1900 году —

12 процентов приходилось на мир ислама и 30 процентов на уверенный в своем могуществе христианский мир. Но войны и падение рождаемости привели в тому, что мусульман в мире стало примерно столько же, как и христиан, — двадцать с лишним процентов от мирового населения.

Мощь подъема ислама трудно переоценить. Все усилия выделить «Сторонников джихада» и отделить их от всего мира ислама — бессмысленны. Опасно бессмысленны. Первый порыв исламского напора на Европу приходится на оттоманских турок в пятнадцатом веке, а затем их энергия захватила Болгарию, Сербию, Адрианополь, Косово, а затем и весь Балканский полуостров — Константинополь, Будапешт, Трансильванию, Валахию, Молдавию, Персию, Египет, Сирию, всю Грецию. Этот поток был остановлен только под Веной в 1683 г. И ныне мы видим поток исламской страсти, в чем–то напоминающий Европу, вышедшую из Ренессанса, устремившуюся на Запад, в век географических открытий, в век завоевания всего мира, империализма и капитализма. И, как считают сегодня западные специалисты, качество людского материала Европы XV в. напоминает современный поток исламского извержения.

Сегодня мы видим поток человеческой страсти, сходный с магмой ренессансной Европы, Европы эпохи географических открытий. Но не кривые сабли сегодня являются оружием ислама. Таковыми сегодня являются глобализация и Интернет. Последний служит исламу так, как станок Гутенберга служил протестантам и Европе в целом полтысячи лет назад. Сегодня такие проницательные наблюдатели ислама, как Майкл Шойер, утверждают, что подъем ислама был бы невозможен без Интернета[559]. Интернет создал виртуальное сообщество общих интересов. Для исламских террористов — это форум подготовки ко всем аспектам терроризма. Интернет делает сеть подготовительных лагерей (подобных тем, которые Усама бен Ладен создал в Афганистане начиная с 1991 года) ненужными. Каждый боец джихада получает образование и инструкции благодаря специальным интернетовским программам. Численность интернетовских сайтов, поддерживающих террористов, выросла за короткие несколько лет с двенадцати до более чем двух тысяч.

И это не говоря о веб–сайтах, которые просто поддерживают исламскую линию в мировой политике, — их невозможно сосчитать. Особенно активна исламская диаспора в секулярной Европе, где наличие подобных сайтов попросту осложняет любые виды ассимиляции. Этнически гомогенные европейские нации просто не могут ввести иммигрантов с Востока в ассимиляционный тигель — это не Америка, не нация иммигрантов. Но и в Соединенных Штатах культурная самозащита от исламского медиа–напора на удивление невнушительна.

Слабость Европы

Фантастическое снижение уровня рождаемости заставляет даже европейских финансистов задумываться над тем, кто будет платить налоги в странах, теряющих рабочие единицы. «В умах европейцев происходит рассвет идеи, что комбинация сокращения европейского коренного населения с расширяющимся и настаивающим на своих принципах мусульманским населением может привести к краху европейской цивилизации в течение одного столетия»[560].

Огромное число европейцев уже фаталистически смотрит на явление, именуемое Еврабией. Но обозначили себя и очаги сопротивления. Так, вся Голландия буквально «вспыхнула» после убийства мусульманина Тео ван Гога в ноябре 2004 г. Глубокий страх породил не только жажду мщения, но и желание «построить европейский редут». Инстинкт самосохранения проявил себя в одной из наиболее мирных европейских стран.

Но против этого инстинкта в Европе выступают важные общественные явления:

1) Мультикультурализм.

2) Правила политической корректности (влиятельные в медиа–сфере Европы и в академических кругах).

3) Полустолетняя практика европейских организаций, координирующих интеграционные процессы.

4) Шестидесятимиллионные потери во Второй мировой войне, нацистские лагеря смерти ослабили христианскую веру во всемогущего Бога.

5) Друг на друга наложились два противоположных по направленности течения. С одной стороны, сверхогромные программы социальной помощи, утеря религиозной веры, культурная пассивность, слепое безразличие к внешним угрозам. А с другой стороны — восстанавливающий свои силы поднимающийся ислам.

6) При этом нельзя сказать, что Европа безгрешна — она колонизовала в свое время исламские страны, разделила после Первой мировой войны Ближний Восток. Она дала примеры социализма и фашизма исламским странам. Строго говоря, не ее вина, что история наложила европейские и исламские процессы друг на друга в период их почти противонаправленного развития.

Эти явления делают самозащиту Европы вялой и не скоординированной. Против активной национальной самозащиты выступает неистребимая память о двух мировых войнах, повергших Европу с положения центра мира, унесших с собой цвет европейской молодежи. Национализм утонул в морях пролитой крови. Сознательно борясь с национализмом, европейцы создали Европейский союз. А гитлеровская мания об арийской расе отвратила европейцев от поисков новых изгоев.

Еще поколение назад Европа была готова встретить любую угрозу с решимостью и стойкостью. Но нынешнее поколение, как и грядущее поколение, лишено энергии, смелости и твердости защитить свою культуру, свой строй и быт. Совсем немногие из европейцев готовы пойти на то, что сделала поколение назад Америка: вернулась к более свободному рынку, к религиозному возрождению, к традиционным ценностям, увеличенному деторождению, к увеличению военной мощи, обновленной гражданской гордости.

Теперь, когда ислам в третий раз оказывает чрезвычайное давление на Европу, Старый Свет не демонстрирует качеств, которые выдвинули его в авангард мирового развития после Ренессанса, в годы географических открытий. Если Европа не найдет в себе сил остановить исламское наступление, если исламский вызов не встретит силы для адекватного ответа, прежняя Европа уйдет в прошлое. В историческую реальность выйдет Еврабия. Старая Европа перестанет быть союзником Соединенных Штатов. Более того, она постепенно станет базой операций против Америки.

Запад потеряет свою лидирующую роль, разочарованная Америка поневоле примет ту или иную форму изоляционизма, превратив США в малый остров Запада в достаточно враждебном мире.

Отмщение индейцев

Американские теоретики сравнивают нынешнюю ситуацию с той, когда американские индейцы встретили на побережье первых европейцев. От Южной до Северной Америки индейцы многократно превосходили белых пришельцев. Но европейцы не были собственно только солдатами, и отношения между двумя расами не являли собой сплошную битву. На самом деле обе стороны находились друг с другом едва ли не в дружеских отношениях и немало сотрудничали друге другом. Если бы индейцы увидели в европейцах врагов, они истребили бы их, и довольно быстро, — несколько сот европейских ружей не смогли бы справиться с многими сотнями тысяч индейцев. Только постепенно европейское вторжение начало выглядеть как вторжение, движимое частично исследовательскими целями, и стремление расширить торговлю. Европейцы создали плацдармы в глубине, и вторжение изменило свой характер в мощи движения, в прибытии новых поселенцев. И постепенно пришельцы обошли аборигенов.

Индейцы потерпели в этой войне поражение, несмотря на огромное материальное и численное превосходство, более точное знание географии местности, которая превратилась в поле битвы. А дело было в том, что в историческом опыте индейцев не было подобного и ничто не предвещало им столь печальный конец.

Сегодня весь Запад испытывает на себе прибытие мусульман, часто очень полезное для западной индустрии. И у западных народов нет опыта — чтобы при таком своем материальном и военно–техническом преобладании он стал чувствовать смертельную угрозу. Все, что происходит, является новым и для европейцев, и для американцев. Поток переселяющихся к ним мусульман — это новое в истории западных народов. То, что происходит, не похоже и на более ранние исламские вторжения.

Ввиду того, что происходит нечто новое, западные традиции, законы, этические нормы не приспособлены к тому, чтобы обнаружить смертельную угрозу. Заново ощущается правота великого американского юриста Оливера Уэндела Холмса: «Жизнь закона заключается не в его логике, а в его опыте». Культурные институты Запада попросту не приспособлены к своего рода культурному восстанию глобализированного, интернетизированного, основывающегося на биологическом, химическом и ядерном оружии вызове. Может быть, лучшую характеристику происходящему дал президент Абрахам Линкольн: «Догмы спокойного прошлого неадекватны штормовой современности. Новые события насыщены сложностями. И, поскольку для нас происходящее внове, мы должны думать по–новому и действовать по–новому»[561].

Угроза

Первые признаки контрнаступления видны в 1928 г., когда Хасан аль-Банна основал в Египте общество «Братья–мусульмане» — первое современное массовое движение политического ислама, безоговорочно ориентированное на поражение западного империализма и секуляризма. «Братья–мусульмане» призывали вернуться к временам раннего ислама, к десятилетиям пророка Мухаммеда и последовавшему фантастическому расширению исламского мира. Между 1940‑м и 1960 гг. ведущим теоретиком воинственного ислама стал Саид Кутб, чьи основные идеи были изложены в работе «Сигнальные огни на дороге». Именно эта книга заложила теоретическое основание для джихада и террора, якобы необходимых для изменения условий, приведших к падению мусульманского мира. Тогда на Ближнем Востоке и в Центральной Азии вызрело течение, полное ненависти к тем мусульманским лидерам, которые вели себя как пленники Запада, противостоящие подлинному исламу.

Стало ощущаться и влияние возникшего в 1744 г. ваххабизма, который увлек на свою сторону родоначальников саудовской династии в Саудовской Аравии. С этого времени саудовцы встали на путь распространения аскетического ислама с явно выраженным антизападным элементом. Особую силу ваххабиты Саудовской Аравии представили собой после того, как в 1970‑х гг., полагаясь на финансовую силу резко подорожавшей нефти, саудовцы стали главными инвесторами и опекунами антизападных учений, распространившихся по всему миру исламом. Именно тогда возникает понятие об «индивидуальном джихаде», одним из «героев» которого становится Усама бен Ладен[562].

Это радикальный отход от прежней концепции джихада как движения всей уммы. Подоспел и Интернет, позволивший установить индивидуальные связи радикалов со своими союзниками. Теперь расположившиеся в небогатых комнатах западных городов самозванные мученики ислама с необычайной ловкостью могли связываться с единомышленниками в резко растущей среде ислама в Западной Европе — перевалившей за 20 млн человек.

Они ведут примечательные беседы: интегрировать ислам в западные общества, отгородиться от Запада или обратить Запад в ислам. Израильтяне менее многих верят в возрождение энергии Запада. Бат Еор недавно издал книгу «Еврабия: Евро–арабская ось». Те, кто панически воспринимает европейскую неготовность остановить волну джихада, требуют, чтобы эта книга стала обязательным чтением на Западе.

Отчуждение от европейской культуры

Несомненно, можно найти арабов, которые в принципе согласны признать достоинства европейской культуры. Но цифры опросов и исследований, оценки специалистов говорят определенно о том, что растущее количество мусульман чувствует растущее отчуждение от Европы, куда устремился поток арабской эмиграции. Тому есть две причины. Первая — европейцы очевидным образом охладели к мусульманской иммиграционной волне (в этом их трудно сравнить даже с несколько более умеренными американцами). Во–вторых (и это наиболее важно), изменяется характер дебатов внутри мира ислама. Многие мусульмане начинают приходить к выводу, что их религиозной обязанностью является не интегрироваться в европейское общество.

Начинается нечто новое в жизни исламской общины: массовый отход мусульман от устоев той локальной культуры, в лоно которой они попали. Растет стремление бросить европейской секулярной иудео–христианской культуре вызов, противопоставить европейцам исламскую культуру. И уже значительная группа мусульман перешла от идей мирного конфессионального сосуществования в мир жесткого межрелигиозного противоборства. Этот переход делается убежденно, основой перехода становятся личный опыт, личный джихад, а не некие мудрствования исламских дидактов, теоретиков и трактователей Корана.

Постоянно растущей питательной средой отчуждения двух цивилизаций является растущее движение салафизма, интегрирующее радикальный, реформистский, очистительный элемент ислама. Как миролюбивое, так и радикальное крыло салафистского движения не усматривает возможности компромисса с не–исламскими правительствами.

В результате исламский поток в Европе готов воздействовать не только на внутреннюю, но и на внешнюю политику европейских стран. На удивление большая доля приверженцев ислама сегодня готова убить значительную долю неисламкого населения в Европе[563]. Салафисты искренне полагают, что компромисс ислама и неисламских правительств невозможен. Но еще более подействовало на главные европейские политические партии создание и быстрое распространение Исламской партии освобождения (Хизб ут-Тахрир аль-Исламийя). Здесь тип и форма исламского неофундаментализма сделала значительный шаг вперед, если сравнивать даже с «Исламским братством». ИПО требует создания халифата, который охватывал бы все мусульманские народы (всю исламскую умму).

Исламская партия возрождения создала отделения в сорока странах. Антивестернизм этой исламской партии превосходит прежние антизападные объединения. Перед Европой впервые встал вопрос, как противостоять политической партии, не выходящий из своих келий. Ведущие исследователи ислама пришли к выводу, что ИПО ставит цели, равнозначные целям террористических организаций. «Исламская партия освобождения требует замены «иудео–христианского доминирования системой независимых государств–наций», в которой ощутимо было бы мнение наднациональной и межнациональной уммы. Как полагает Зейно Баран, «показательно, что насилие никогда не осуждалось Партией освобождения. Это партия элегантного разделения работы исламского освобождения на теоретическую и практическую».

И как это сказывается в современной Европе? Живущий в Канаде теоретик ислама Ирхад Манджи так высказался на Международной Аспеновской конференции: «То меньшинство мусульман, которые решили прибегнуть к террору, плотно прикрыты огромным большинством умеренных мусульман, которые далеки от искусства дискуссий… Коран пришел после Торы и Библии исторически и хронологически и потому является безупречным манифестом Божьей воли… Аллах запрещает редактировать его — это вершина священных книг. Мы не задаем вопросов в Европе — это то, чего европейцы не понимают»[564]. Наличие иерархии, в которой исполнителей–террористов «братья мусульмане» не спрашивают о мудрости их смертоносных решений, придает силу исламским общинам, постепенно обволакивающим Европу.

Американские авторы сравнивают складывающуюся ситуацию с нацистским периодом, когда вначале НСДАП была относительно небольшой партией, но была хорошо организована и агрессивна, претендуя при этом, что она говорит от имени древней и аутентичной германской культуры[565].

Мусульмане сегодня — в традиционно мусульманских землях и особенно в Европе находятся в схожем положении. Радикальные исламисты призывают своих более умеренных единоверцев вспомнить славные подвиги ислама в восьмом веке, в годы Оттоманской империи и т. п., добиваясь гордости за исламскую религиозную культуру. Радикальные муллы призывают молодежь гордиться своим прошлым и не обращаться к покорным родителям с просьбами о советах, вставая на путь индивидуального джихада. Создается особая — европейская версия ислама, все более отходящая от ближневосточных основ[566]. Она своим острием обращена против либеральной и секулярной Европы, уступающей поле битвы традиционному исламу.

Ради джихада идеологи нового завоевания Европы позволяют своим послушникам употреблять алкоголь, брить бороды и делать многое из того, что считалось бы аморальным в поведении любого мусульманина. Вожди джихада действуют (по мнению американских теоретиков) как лидеры нацизма на рубеже 1920–1930‑х гг.: они обращаются сугубо к молодежи, говоря, что старшее поколение «предало Германию». Даже самые разумные среди старших тогда оказались физически и интеллектуально запуганными, они вынуждены были замолчать. Сначала их молчание, затем сотрудничество и, наконец, полная поддержка привели к тому, что германское общество оказалось в объятиях нацистов. По мнению американских трактователей происходящего, идеологи джихада так же поступили с умеренными среди старшего поколения мусульманами. И теперь многим из них кажется, что ветер истории дует им в спину и что первое поле битвы онемевшая после Мадрида, Лондона и Парижа старая Европа, усомнившаяся в собственных силах, уже проиграла.

Европа не может жить без притока исламской рабочей силы

Напомним, что самым населенным регионом Запада пока является Европа. За ближайшие пятьдесят лет соотношение работающих и пенсионеров изменится с пяти к одному до двух к одному.

Чтобы сохранить общество «благоденствия», западные страны будут вынуждены повышать налоги. Это болезненно, особенно для «стран, где у работающих уже отнимаются не менее 40 процентов заработанного. Если же мы прибегнем к дефицитному финансированию, то быстро израсходуем все накопленное в развитом мире»[567]. Выбор невелик: огромные новые налоги плюс увеличение рождаемости. На увеличение рождаемости надежды невелики. Что более реалистично — импорт рабочих из–за пределов региона. Таков неизбежный выбор.

К 2050 г., если Европа пожелает сохранить свой нынешний уровень населения, она будет нуждаться в 169 млн иммигрантов. Разведывательное сообщество США: «Европейская и японская популяции быстро стареют, что требует более 110 миллионов новых рабочих к 2015 г. для поддержания текущего уровня между работающими и пенсионерами». Цифры на 2050 г. будут, разумеется, значительно больше[568].

Недавно опубликованный секретный доклад французского правительства приводит весь набор аргументов относительно того, что у Европейского союза нет альтернативы призванию 75 млн иммигрантов. Англичанин Дж. Стил пишет так: «Чтобы предотвратить падение жизненных стандартов, страны ЕС обязаны будут произвести 60-кратное увеличение потока иммигрантов»[569]. Если же Европа пожелает сохранить нынешнее соотношение работающих и пенсионеров, то она будет нуждаться в 1,4 млрд иммигрантов. Для многих западных стран массовая миграция представляет собой единственное средство сохранить производительное общество[570]. (При этом французские эксперты признают, какие это породит проблемы в создаваемом расовом обществе–гибриде, но не видят иной дороги, подлинной альтернативы «взаимному культурному оплодотворению».)

Скорее всего, новые рабочие придут из Африки и с Ближнего Востока.

Поддержание своих семей и друзей является одним из стимулов миграции из Азии, Латинской Америки и Африки в богатые регионы Запада. И не только из предельно бедных. Так из Малайзии ежегодно выезжают на заработки около полутораста тысяч человек. Эти посланцы Юга отправляют домой около ста миллиардов долларов ежегодно — сумма, совместимая с прямыми инвестициями в бедные страны. Десятая часть филиппинцев работает за пределами страны, добывая почти 10 процентов валового национального продукта Филиппин.

В странах, никогда не бывших (в отличие от Соединенных Штатов) «плавильными тиглями», нашествие иностранцев может вызвать культурный и политический шок. Африканцы и азиаты стали частью западноевропейской структуры, базируясь прежде всего на крупных городах. Марсель, собственно, уже не французский город, а Франкфурт заметно теряет немецкие черты (30 процентов иммигрантов, 27 мечетей). Мусульмане составляют пятую часть населения Вены.

Этот поток неостановим хотя бы потому, что его фактически требуют предприниматели, им нужна рабочая сила. И прибывающие из Северной Африки и Ближнего Востока арабские иммигранты везут с собой в Европу свою собственную религию и политические взгляды; речь идет, прежде всего, об исламе. Массовая миграция из исламского мира настолько изменит этнический и конфессиональный состав Европы, что у европейцев уже никогда не будет волевых ресурсов вмешиваться в дела Северной Африки, Персидского залива, Ближнего Востока. (Показательно, что европейцы уже сегодня игнорируют американские санкции в отношении Ирана, Ирака, Ливии.)

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ЗАПАДУ БРОШЕН ВЫЗОВ

Растущая значимость Китая и восстановление России создали новое геополитическое перегруппирование — не столь прямо направленное против Запада как прежний советско–китайский союз, но движимое региональными интересами и желанием подрезать Америке крылья.

З. Бжезинский, 2007[571]

Римская империя владела миром полтора столетия. Британская империя главенствовала полтора столетия. Запад, безусловно, доминировал в мире более пяти веков начиная с 1500 г. Против лидеров выступили страждущие и соперники. Запад теряет свое феноменальное могущество по следующим причинам:

1. Демографический закат — от 32 процентов до нынешних 16 и 10 процентов в 2050 г.

2. Гражданская война в Европе (1914–1945 гг.), которая ослабила силу европейских метрополий, вывела вперед две «сверхдержавы» и породила антизападное движение в Китае и колониях Запада.

3. Создание ядерногоюружия незападными странами: СССР, КНР, Индия, Пакистан (КНДР и Иран — потенциально).

4. Глобализация, допуск незападных стран на самый богатый — американский — рынок дали экономический шанс Китаю, Индии, Южной Корее, Тайваню, Бразилии, Сингапуру, Таиланду и др.

5. Учеба на Западе, опыт работы в западных компаниях дали шанс незападным средствам массовой информации (Мумбай — Боливуд в Индии; газеты типа сингапурской «Стрейтс тайме»; гонконгских журналов; телестудия «Аль — Джазира» в Китае).

6. Накопление Китаем, Россией и другими незападными странами огромных денежных средств, решивших задачу инвестирования в страны с низкой заработной платой, дающую возможности закупки передовой технологии.

7. Революция в военном деле, позволившая незападным странам начать развитие с высокого старта, с технологически сложных средств атаки и обороны.

8. Согласование Россией, Индией и Китаем (40 процентов мирового населения) своей глобальной стратегии и сотрудничества, начало чему было положено на встрече руководителей этих стран во Владивостоке в июне 2005 г.

9. Резкий рост цен на нефть и газ, на электроэнергию, что дало РФ, Ирану и ряду других стран возможность не зависеть от западных инвестиций.

10. На долю стран с развивающейся рыночной экономикой сегодня приходится более половины общемирового ВВП в пересчете на покупательную способность — более половины прироста мирового ВВП. Развивающиеся страны поглощают более половины потребляемых на планете энергоносителей и владеют большей частью мировых золотовалютных резервов. В 1970 г. их доля в общемировом экспорте составляла 20 процентов, а сегодня она увеличилась до 43 процентов. Они втрое опережают Запад по экономическому развитию.

А тем временем «безнадежные» прежде Китай и Индия перевернули представление о себе — продемонстрировали поразительное искусство имитации, мобилизации многомиллионных масс на то, чтобы воспользоваться шансом глобализации.

Генри Киссинджер открыто озвучил свое мнение, что следующий мировой конфликт начнется между США и КНР по поводу нефти[572].

Джон Бернхэм задался актуальным вопросом: «Каковы причины чрезвычайно быстрого упадка Запада, который характеризуется потерей лидерами Запада веры в себя и утратой уникальных свойств их цивилизации? Являются ли причинами эксцессы материального процветания и усталости, изношенности, которых не избежать всему временному на Земле?»[573]. Фактом является, что ныне христианский Запад убеждает развивающиеся страны и в особенности мусульман «использовать, подобно западным народам, контрацептивы, аборты и стерилизацию. Но почему они должны пойти на самоубийство вместе с нами именно в то время, когда после нас они наследуют планету?»[574].

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ КТО РАСТЕТ?

Народонаселение

Огромный незападный мир стал прилагать все возможные усилия ради того, чтобы избежать необратимого отставания традиционных обществ. Чтобы не стать прямым пленником Запада, он стремился сохранить свою культуру и традиции.

Во–первых, пораженный и озадаченный незападный мир пытается воспользоваться техническими плодами порожденного на Западе прогресса и прилагает все силы, чтобы сократить дистанцию отставания. Во–вторых, незападному миру помогает фантастический рост населения. По мере того, как Запад фактически вымирает, в то время как Европа превращается во все менее значимую величину, бедный мир Азии, Африки и Латинской Америки растет бурными темпами. В 2000 г. население восьми «южных» стран — Нигерии, Эфиопии, Демократической Республики Конго, Южной Африки, Судана, Танзании, Кении и Уганды составляло 400 млн человек, а к 2050 г. оно перевалит за миллиард.

Каждый год этот мир прибавляет к своей массе численность населения весьма крупной страны — Мексики. К 2050 г. он прибавит к своим нынешним пяти с половиной миллиардам более сорока таких Мексик. За это же время население восьми крупнейших стран Южной Америки увеличится более чем на 40 процентов. Самый быстрый рост населения наблюдается в африканской Уганде, на Мадагаскаре, в Демократической Республике Конго и в азиатских странах — Саудовской Аравии, Йемене, Кампучии. Самый большой темп прироста населения (показатель от 6,8 до 7,3) наблюдается в Йемене, Уганде, Афганистане, Анголе. За ними следуют Чад, Ирак, Боливия[575].

Демографически Запад и Юг развиваются взаимопротивоположными путями. В 1950 г. население Испании превосходило население Марокко в три раза; к 2050 г. население Марокко будет вдвое большим испанского. В Лондоне прежнее белое большинство превратится в меньшинство уже к 2010 г. А по всей Британии белое население станет меньшинством в районе 2100 г.[576]. Население Филиппин, вчетверо меньшее японского в 1950 г., будет на 25 млн больше в 2050 г. В Африке в 2050 г. будут жить полтора миллиарда человек. На современных пустынных пространствах между Марокко и Персидским заливом — полмиллиарда. В Южной Азии, наряду с 1,5 млрд индусов, разместятся 700 млн мусульман Пакистана, Ирана, Афганистана, Бангладеш. Китайское население достигнет уровня полутора миллиардов человек.

Таблица 9

Наиболее населенные нации мира в первой половине XXI в. (в млн человек)

Страна 2000 2025 2050 Индия 101413771620 Китай 126214641471 США 276338404 Индонезия 225301338 Нигерия 123.205304 Пакистан 142213268 Бразилия 173201206 Бангладеш 129178205 Эфиопия 64115188 Конго (Киншаса)52105182 Филиппины 81122154 Мексика 100134153 Вьетнам 79106119 Источник: The World at Six Billions. Population Division, Department of Economic and Social Affairs, United Nations, 2006; Jenkins Ph. The Next Christendom. The Coming of Global Christianity. Oxford: Oxford University Press, 2002, p. 84.

В грядущие двадцать пять дет население Израиля вырастет на 2,1 млн. За это же время население соседних арабских стран вырастет на 62 млн человек. Шестнадцать миллионов палестинцев окружают сегодня государство Израиль. В 2050 г. рядом (и вместе) с 7 млн израильтян будут жить 25 млн палестинцев. Усилится ярость столкновения ислама с иудаизмом. В 2000 г. 20 млн евреев противостоит 240 млн мусульман. В 2050 г. соотношение увеличится до одного к ста.

Одновременно с резким уменьшением населения в Европейском союзе население Марокко, Алжира, Туниса, Ливии и Египта увеличится в следующие двадцать пять лет на 73 млн. В 2025 г. население Египта достигнет отметки в 96 млн человек. К 2050 г. численность африканцев превзойдет численность европейцев в три раза[577]. Как приходит к выводу П. Бьюкенен, «судьба может компенсировать китайцев, исламские и латинские народы за страдания и нищету в двадцатом веке доминированием на нашей планете в двадцать первом веке»[578].

Молодые горожане Юга

Юг силой демографического преобладания превратится в основную силу, меняющую мир. Более точно было бы сказать, что источником перемен будет молодое и обиженное население колоссальных мегаполисов мира, расположенных (кроме большого Токио) преимущественно на Юге. Ныне примерно 45 процентов мирового населения живет в городах. Эта цифра увеличится до 60 процентов в 2025 г. и до 66 процентов в 2050 г. Две трети бедного населения Земли будут жить в колоссальных городских конгломерациях.

Таблица 10

Крупнейшие городские конгломераты в 2025 г. (в млн жителей)

Город Население Мумбай 27,4 Лагос 24,4 Шанхай 23,4 Джакарта 21,2 Сан — Пауло 20,8 Карачи 20,6 Пекин 19,4 Дакка 19,0 Мехико — Сити 18,8 Источник: Проекции ООН (http://www.sru.edu/depts/artsci/ges/dis–cover/d-6–9b.htm).

Вашингтон, Париж и Лондон будут превзойдены доселе почти неведомыми пока Кампалой, Киншасой, Дар–эс–Саламом и Саной.

Традиционно воспринимаемый как «маленький» Вьетнам превзойдет по населению традиционно воспринимаемую как «большую» Россию. К 20jj0 г. бедное население моложе 25 лет, живущее рядом с незаселенной Сибирью из Центральной Азии, увеличится до ста миллионов человек. Разведка США определила центрально–азиатский регион как «регион потенциального конфликта» на протяжении нескольких ближайших десятилетий[579].

Индуизм

Обратим внимание, что не только ислам выступит на дорогу самоутверждения и противостояния другим религиям. Индуизм, его мощь и направленность, особенно привлекает внимание, поскольку население И ндии довольно скоро обойдет по численности население Китая и станет самой большой в мире организованной в одном государстве единицей. (1,5 млрд человек в 2040 г., среди которых приверженцами индуизма будут не меньше 1,2 млрд.)

Настоящую катастрофу таит отношение высших каст с низшими, с так называемыми неприкасаемыми, которых в Индии от 150 до 250 млн человек. Формально их религиозная эксплуатация отменена в 1950 г., но в реальности «неприкасаемые» подвергаются самым грубым и-жестоким формам насилия. Западное христианство стремится оказать низшим сектам помощь. Неоспоримо то, что высшее духовенство — христианские священники в Индии — вышли, преимущественно, из высших индийских сект, но подлинная благодарная паства — «неприкасаемые». Они уже начинают выдвигать своих собственных религиозных деятелей. Католическим архиепископом Хайдарабада уже является бывший «неприкасаемый». Стимулируя вступление многих «неприкасаемых» в лоно христианства, Запад начинает попадать в зону противостояния с потенциально самой населенной страной мира. В настоящее время уже 23 млн «неприкасаемых» приняли христианство, и многие десятки миллионов готовы обратиться в него.

Заметим, что по индийским законам каждый житель страны считается приверженцем индуистской религии по вере, если он специально не оговорил свою иную религиозную принадлежность. Начиная с 1997 г. индуистские политические деятели в Индии находятся на подъеме, и им совсем не безразлично, что христианские проповедники уводят у них паству. В 1999 г. австралийский миссионер и его двое сыновей были сожжены заживо. Особенно жестокие столкновения произошли в отличающемся своей бедностью штате Гуджарат. По крайней мере, в одном случае толпа превратила христианский храм в индуистский (как считается, с молчаливого одобрения фундаменталистской индуистской Джаната парти). Отдельные города и даже штаты уже приняли постановления и законы, запрещающие обращение индуистов в христианство. Следует полагать, что это только начало.

Насилие индуистов в отношении христиан уже получило освещение на газетных полосах, но пока не подверглось должному анализу. Пока на Западе предпочитают видеть пример непротивленца Ганди, но, как показывает опыт, индуизм может иметь весьма воинственные формы, что мы собственно видим сейчас в Кашмире и Пенджабе, в контактах индуистов с сикхами и мусульманами.

Буддизм

Буддизм в меньшей степени пока проявил себя боевой политической силой, что вызвало у некоторых исследователей предположение, что он прошел пик своего влияния и жесткости самозащиты. Некоторых наблюдателей успокаивает тот факт, что в 1900 г. буддисты составляли 20 процентов мирового населения, а в 2000 г. — только 5 процентов. Такая оценка может быть самоутешительной и не соответствовать конфессионально–политической реальности. По мере роста — экономического и политического — таких стран, как Китай, Вьетнам и Таиланд, можно предположить, что буддизм вполне может войти в некое силовое противостояние с христианством и исламом. Приверженцы буддизма утверждают, что религия, провозглашающая мир самопожертвование, не склонна приобретать воинственный характер. Но ведь сходные черты «в теории» проявляют и прочие основные мировые религии, что не мешает им периодически звать своих приверженцев в бой, к силовому противостоянию. Ничто не дает основания полагать, что буддизм ждет иная судьба и мы не увидим жесткого самоутверждения буддизма по мере роста значимости стран — его носителей, по мере «посягательств» основных прозелитических религий.

Новое западное христианство

Футурологи еще привычно рисуют будущее как продолжение современного мира, но это все более — оторванные от жизни мечтания. Речь идет о базовых основах, о религиозной принадлежности, которая меняется буквально на глазах. Все это неукротимым образом касается западного христианства, где прежние центры веры теряют свое значение, уступая место новообращенным африканцам и латиноамериканцам.

Скажем, в 1950 г. в списке наиболее населенных христианских стран уверенно значились Британия, Франция, Испания, Италия. Ни одной из этих стран не будет в подобном же списке 2050 г. Они будут отодвинуты незападным миром.

В 2007 г. в мире около двух миллиардов христиан. Наибольшее их число сегодня — 560 млн человек — живут в Европе, 480 млн человек — в Латинской Америке, 360 млн — в Африке и 260 млн — в Северной Америке. Но уже в 2025 г., когда в мире будет 2,6 млрд христиан, 633 млн из них будут жить в Африке, 640 млн — в Латинской Америке, 460 млн — в Азии. К 2025 г. Европа с 560 млн опустится на третье место. В 2050 г. белые (неиспанского происхождения) христиане составят только одну пятую от общего числа в три миллиона христиан в мире. Эра западного христианства прошла, и встает рассвет южного христианства. Факт этого изменения уже нельзя отрицать, это уже случилось. Когда в 1998 г. отмечалась пятидесятая годовщина создания Мирового совета церквей, то проведена всемирная конференция была в Зимбабве — ближе к христианским массам. Одним из главных (если не главным) западных христианских центров будет Бразилия. Но отнюдь не центром традиционного католичества. 60 процентов католиков 2025 г. будут жить в Африке и Латинской Америке (66 процентов в 2050 г.).

Таблица 11

Наибольшее число христиан по странам в будущем (в млн человек)

Страна/год 2000 2025 2050 США 225270330 Бразилия 164190195 Мексика 95127145 Филиппины 77116145 Нигерия 5083123 Конго (Киншаса)3470121 Эфиопия 366579 Источник: Jenkins Ph. The Next Christendom. The Conting of Global Christianity. Oxford. 2002, p. 90.

Кенийский исследователь Дж. Мбути приходит к неоспоримому выводу, что «университетские церковные центры располагаются уже не в Женеве, не в Риме, Афинах, Париже, Лондоне или Нью — Йорке, а в Киншасе, Буэнос — Айресе, Аддис — Абебе и Маниле».

Таблица 12

Количество католиков в мире к 2025 г. (в млн верующих; прогноз)

Континент 2000 2025 Латинская Америка 461606 Европа 286276 Африка 120228 Северная Америка 7181 Океания 811 Общая численность 10561362 Источник: Jenkins Ph. Op. Cit., p. 195.

В середине наступившего столетия западные христиане (благодаря в основном их католическому ответвлению), возможно, еще будут первой по численности религией мира. Но центром (прежде всего по численности) планетарного христианства будет не европейская зона, а экваториальная Африка. (Более ста миллионов христиан будут проживать в шести ведущих христианских странах — Бразилии, Мексике, Филиппинах, Нигерии, Конго и Соединенных Штатах. Среди католических стран будет первенствовать Бразилия с 150 миллионами католиков — в ней также будут жить 40 миллионов протестантов. Чрезвычайное распространение получит беднейшая ветвь христианства — пятидесятники).

Зоны конфликта

Известный исследователь религии Б. Барбер обращает внимание на южных христиан: новый мир придет не благодаря джихаду, а ввиду крестового похода южных христиан. Относительно незаметно вызревает новый приход фундаментализма и экстремизма, в том числе и христианского. Ислам не будет единственным представителем религиозного экстремизма. Как отмечает профессор истории в католическом университете Нотр Дам С. Эплби, «экстремисты обеих религий будут господствовать в обществах, лишенных базовых гражданских прав, угнетающих женщин и нетерпимых к иным вероучениям. Эти процессы будут проходить на фоне гонки вооружений в странах Азии и Африки, правительства которых одно за другим будут обзаводиться оружием массового поражения, в том числе химическим и биологическим. Грядущие бедствия приобретут такой масштаб, по сравнению с которым кровавые религиозные войны прошлого покажутся всего лишь утренней гимнастикой».

Схватки вполне вероятны и между христианскими государствами по ряду причин. Скажем, практически лишенные будущего, африканские страны южнее Сахары имеют государственные границы, которые вовсе не совпадают с этническими границами. Унижение одного из племен легко может перекинуться через существующие государственные границы. Уничтожение относительно небольшой народности в Руанде в 1994 г. вызвало серию войн и интервенций, которые обрушились на гигантские территории Конго, Анголы, Зимбабве, Намибии, Уганды и Руанды. Погибло примерно два миллиона конголезцев. В результате Конго стала чем–то вроде Германии после окончания Тридцатилетней войны, унесшей две трети германского населения. Германия восстала из пепла Тридцатилетней войны — и то же может произойти с нынешними африканскими жертвами милитаризма, но не требуется особой фантазии, чтобы представить себе, что Нигерия, Уганда и Конго предстанут в не столь уж далеком будущем хорошо вооруженными державами.

На Западе не все осознали, что движение «простить долги» бедной части мира энергично поддерживается религиозными деятелями Юга, в том числе и христианами. Лидерами выступили кардинал Родригес из Гондураса и англиканский примат Ньонгулу Ндунгане (заменивший известного Десмонда Туту в Кейптауне). В то же время воинствующий консерватизм папы Иоанна Павла Второго объективно способствовал религиозному противостоянию. Этот папа сформировал свою внешнеполитическую философию в процессе противостояния коммунизму, несколько абстрагируясь от реальных конфликтов современности и будущего. Ему еще не был виден мир, где католиками будут прежде всего африканцы и латиноамериканцы, где вместо Бельгийского Конго будет Конголезская Бельгия.

Чистым результатом натовского вторжения в югославские дела стало массивное наступление мусульманских сил, подъем их воинственности в юго–восточной Европе за счет древних христианских общин. В*то же самое время угнетаемые христиане Судана не получили никакой поддержки со стороны НАТО или любой западной христианской страны. Даже церкви на Западе не пожелали осудить эти преследования. Едва ли будет чистой фантазией представить себе противостояние Республики Христиана против Дар–аль–Ислама, мусульманского мира, что низвело бы мир до жестокого четырнадцатого века с его черной чумой, ухудшившимся климатом и бесконечными войнами.

На что следует обратить особое внимание: христианство и мусульманство выделятся «в своих лагерях». Первые будут преобладать в относительно уменьшившемся «золотом миллиарде», а вторые — в среде бедной части мирового населения. Практически несомненно произойдет поляризация. В 2050 г. 20 из 25 крупнейших государств мира будут либо преимущественно христианскими, либо мусульманскими. Как полагает известный американский историк религии Ф. Дженкинс, «международная политика грядущих десятилетий будет вращаться вокруг конфликта между христианством и исламом. Понимание этого с трудом проникает на Север, вытесняемый на обочину мировой истории. Северяне испытывают сложности в осознании религиозных процессов, определяющих возникающий новый мир и в буквальном смысле слова неспособны к контактам с иными верованиями».

Вдумаемся: арабы в 2050 г. достигнут полумиллиарда. Будут ли они спокойно сидеть на двух третях мировой нефти? Соединение ислама и нефтяного богатства уже дало заметные результаты. И будет им главной энергетической кладовой мира. Иным будет мировидение таких стран, как Узбекистан, которые к 2050 г. удвоят свое население. В Китае ислам примет под свое крыло многие десятки миллионов новых верующих.

Логично предположить начало конфликтов в странах, где имеется уже сейчас весьма мощное противостояние между исламом и христианством. Мы уже достаточно хорошо знаем о полях межцивилизационной битвы.

Обе великие религии, христианство и ислам, пытаются войти в зону действия друг друга. И сталкиваются со значительными отличиями. Христианские миссионеры говорят о 10–40 уязвимых местах, где христианское наступление считается возможным с большими трудностями. Христиане — разумеется, эти случаи крайне редки — могут перейти в ислам, но обратное движение крайне трудно. Популярная оценка гласит: «Ислам — это движение в одном направлении. Ты можешь войти в ислам, но ты не можешь из него выйти».

Фундаментальным по важности является вопрос: могут ли ислам и христианство мирно сосуществовать? Историк может указать столетия относительно мирного сосуществования ислама и христианства. Но в западной мысли начинает преобладать точка зрения, что «долговременный прогноз относительно сосуществования религий «нехорош… Две сестры слишком похожи друг на друга, чтобы жить вместе… За последние двадцать лет мусульманский мир пережил массовое религиозное возрождение». Фанатизм вспыхивает каждые полстолетия. На фоне процессов глобализации, действующих явно не в пользу мусульманских стран, мир ислама явственно ожесточился. Согласно выводам американской разведки, к 2015 г. «в значительной части Ближнего Востока население вырастет, оно при этом станет беднее, живущим уже преимущественно в городах и все более теряющим иллюзии». Согласно американским прогнозам ситуация усугубится к 2050 г. еще более. Мусульмане настаивают на том, что их вера требует создания мусульманского государства — вне зависимости от существования иных религиозных верований, меньшинств, религий, сект. Вывод: не важно по каким причинам, но мусульманская враждебность к христианам в грядущем, весьма вероятно, возрастет.

Некоторые фронты уже сформировались. В Судане правительство объявило ислам господствующей религией, чему сопротивляются 2 млн христиан и 8 млн анимистов. Здесь уже погибли полтора миллиона человек. К 2050 г. население Судана составит вместо сегодняшних 25 млн почти 84 млн. Масштаб конфликта, нужно думать, вырастет соответствующе. Допустим, Судан слишком беден. Но в гораздо более богатой Саудовской Аравии христианство запрещено полностью и абсолютно. В соседнем несколько более богатом Египте идет организованное истребление христиан–коптов.

Колоссальный очаг насилия зреет в Нигерии, где мусульман и христиан поровну, примерно по 45 процентов от общего населения. Север — мусульманский, восток — христианский. К 2001 г. шесть из 36 нигерийских штатов ввели шариат. К 2050 г. в Нигерии будут жить 300 млн человек, а к концу века — полмиллиона. Нигерия выступает как первостепенный по важности источник конфликта в ближайшие 15 лет. Начало взаимоубийства христиан и мусульман, скажем, в соседнем Камеруне, весьма легко может вызвать вмешательство мусульманской части Нигерии. Соседние страны с преобладающим христианством ответят на вмешательство нигерийцев. Собственно, разделенная по религиозному признаку Нигерия быстро может (не без помощи Уганды) дойти до края ожесточения, и апокалиптическое видение происходящего превзойдет региональные границы и доведет дело до глобального уровня.

Нетрудно представить себе и битву христианских Филиппин с мусульманской Индонезией — обе страны могут прийти на помощь своим страждущим единоверцам, вначале не обязательно открыто, но постепенно втягиваясь все больше. В ближайшие десятилетия здесь, пожалуй, не избежать конфликта. Китай в будущем вполне способен взять на себя роль защитника китайских общин в этой части света, особенно, по мере того как США, Британия и Австралия будут действовать здесь с вполне понятной осторожностью.

Трепещут три миллиона пакистанских христиан. За поминание всуе пророка Мухаммеда их может ждать смертная казнь. В Индонезии примерно в таком же положении находятся 21 млн христиан. Через пятьдесят лет это будет гигантская страна, но острота конфликта в ней лишь усилится. Насилие нависло над собственно Западом. К 2050 г. мусульман во Франции будет не менее десяти процентов всего населения страны. Это не сможет не повлиять, в частности, на позицию Парижа, скажем, в ближневосточном конфликте. Это усилит значимость арабской нефти. В Австралии с ужасом воспринимают проекцию роста индонезийского населения к 2050 г. Индонезийцы будут превосходить австралийцев в соотношении четырнадцать в одному.

Ислам станет доминировать в бедном мире, но при этом он будет главенствовать в богатейших нефтеносных странах и иметь союзников в зависимых от потребления энергии странах. Хуже всего придется странам, где уже сейчас происходит схватка прозелитических религий. Речь идет, прежде всего, о колоссальных Бразилии, Индонезии, Нигерии, Филиппинах, но также и о странах вроде Судана и Гватемалы, характерных жестким религиозным расколом. Ислам может опираться в определенных вопросах на христианские движения бедных стран.

Отметим, что среди двадцати пяти наиболее крупных странах мира в 2050 г. в двадцати будет преобладать либо ислам, либо христианство.

Религиозный баланс между крупнейшими странами в XXI в.

1. Преимущественно мусульманские страны: Пакистан, Бангладеш, Саудовская Аравия, Турция, Иран, Йемен.

2. Преимущественно мусульманские страны с значительными христианскими меньшинствами: Индонезия, Египет, Судан.

3. Преимущественно христианские страны: США, Бразилия, Мексика.

4. Преимущественно христианские страны со значительными мусульманскими меньшинствами: Россия, Филиппины, Конго (Киншаса), Германия, Уганда.

5. Страны, где ни христианство, ни ислам не являются преобладающим большинством: Нигерия, Эфиопия, Танзания, Ливан, Индия, Китай, Вьетнам, Таиланд, Япония — не являются влиятельными.

Два блока европейских держав покатились к катастрофе 1914 г., руководимые сведущими, образованными, блестящими людьми — и вовсе не фанатиками. Почему подобная судьба должна миновать мир, где гораздо меньше взаимопонимания, чем в Европе — не говоря уже об остальном мире, — начала XXI в.?

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ ПОВОРОТ В СУДЬБАХ ЗАПАДА

Глобальный политический подъем по своему характеру является антиимпериалистическим и антизападным.

З. Бжезинский, 2007[580]

Антиоксидентализм вчера и сегодня

В июле 1942 г., семью месяцами позже Пирл — Харбора — в пике невероятного порыва, сделавшего Юго — Восточную Азию данницей Японии, — в Киото собралась интеллектуальная элита региона. Темой было «Преодоление Запада». На скамьях сидели противники западного мира всех мастей. «Нападение на Запад наполнило нас ликованием»[581]. Читая эти тексты 1942 г., можно без труда провести линию к Талибану 2001 г. и к вождям восставшего Ирака 2007 г. Тогда, в 1941 г., вестернизация была определена как болезнь. Выступавшие осуждали науку и капитализм. Голливуд осуждался, а Лени Рифеншталь восхвалялась. «Война против Запада является войной против «заразной материалистической цивилизации — пустой, не имеющей корней, деструктивной по природе, холодно механической»[582].

Восток восстановит духовное здоровье народов. Все обсуждавшиеся идеи «имеют не только историческое значение. Отвержение всего западного, а особенно американского, не ослабевает, а растет. Оно привлекает радикальных мусульман, призывает к идеологии, в которой Америке есть место только сатаны, так думает националистически настроенный китаец и любой дугой представитель незападного мира… они ненавидят глобальное распространение западной культуры, дегуманизацию человека Западом»[583].

На календаре ныне нет чего–то похожего на 29 октября 1929 г. с его кризисом. Нет драмы разоренных самоубийц, трагедии обрушившихся состояний, истерии отвергнутого процветания. Ходячая метафора Запада о человеке в период кризиса, спящем на надувном матрасе, который по непонятным для него причинам пропускает воздух. Речь идет об эрозии научной и инженерной базы Америки, которая долгое время была основой и источником обновления американской экономики и науки. «Небеса еще не падают на землю, и не случилось еще ничего ужасного, — говорит Ширли Джексон, председатель Комиссии по исследованию ядерных проблем американского правительства. — Запад еще лидирует в мировых инновациях. У Америки лучшие программа получения научных степеней, самая лучшая научная инфраструктура и рынки капитала, необходимые для ее развития. Но в западной науке и технологии развивается «тихий кризис» — и он уже требует, чтобы мы проснулись… Конкурирующие страны собрались бежать на марафонскую дистанцию, в то время как мы увлекаемся спринтом. Нам бросили серьезный вызов»[584].

Томас Фридман из «Нью — Йорк тайме» в январе 2005 г. привел интервью, которое ему дали в Париже две восемнадцатилетние мусульманские девушки, рожденные и выросшие здесь: «Что я узнала от них? Да они сами берут новости из телевизионного канала «Аль — Джазира». Почему? Потому что они не верят французскому телевидению, потому что более всего они восхищаются в этом мире Усамой бен Ладеном — он умело защищает ислам, самоубийцы–святые оправданы, потому что нет более славного подвига, чем умереть в защиту ислама». Эти девушки видели себя прежде всего мусульманками, а уже потом французскими гражданками, — и все их родственники и знакомые думают так же»[585].

Эти дети, которые никогда не видели Ближнего Востока, формируют свою мусульманскую идентичность посредством активного общения через Интернет, чтением соответствующих книг, просмотром видеофильмов, где доминируют идеи радикалов ислама. Послушаем западноевропейцев: «На веб–сайтах на каждом европейском языке, равно джихадистских или пиетистских, господствует оживленная полемика с постоянными ссылками на средневековых ученых, в чатах, лингвистических передачах царят исламские формулы. В английском тексте встречаешь сокращение PBUH (что означает «Хвала да будь возложена на него») по–арабски. Все это мало касается подлинной жизни мусульманской общины в европейской стране. На этом странном языке говорят те, кто поляризует исламскую общину»[586].

Интернет преисполнен радикальными «экспертами» и муллами, которые отвечают на вопросы, как готовиться к джихаду, как трактовать Коран, что говорили древние мудрецы. В этой возбужденной обстановке в Европе рождается бесстрашный радикальный ислам, оторванный от аравийских корней, бесконечно далекий от немусульманских соседей и всей европейской культуры. Поразительно то, что к этому исламу начинают примыкать новообращенные европейцы — и их численность растет. Известный эксперт Оливер Рой выделяет четыре группы новообращенных: 1) те, кто ищет новых религиозных истин, — это та молодежь, которая поколением ранее ушла бы в марксистские кружки (Джон Уокер Линд, примкнувший к «Аль — Каиде» в Афганистане, олицетворяет собой эту группу); 2) дно европейского общества, начиная с наркоманов и бродяг, — они ищут любую поддержку; 3) африканцы, приезжие из мусульманских стран, для которых принятие ислама — способ выразить свой протест против буржуазного европейского общества, которое отвергло их. Боевые организации с одобрением и вниманием смотрят на этих новообращенных именно потому, что они внешне не выглядят типичными арабами, что можно сказать и о следующей группе; 4) дети от смешанных браков[587].

Местом рекрутирования весьма часто становятся тюрьмы и любые места заключения. Очевидное невежество стражи позволяет ваххабитским муллам развернуться здесь во всю ширь. Они «работают» здесь, подобно католическим и методистским священникам. Терроризм рассматривается здесь как отмщение несправедливому обществу.

Это явление растет. Согласно опросу «Гардиан» в марте 2004 г. 13 процентов британских мусульман выступали за новые атаки на Соединенные Штаты. В ноябре 2004 г. (та же газета) за нападение выступали 14 процентов. А 61 процент британских мусульман выступали за введение шариатских юридических норм. Европейцев удручает тенденция этого процесса к росту. Явственно уменьшается число сторонников интеграции в британскую культуру. Новые иммигранты в абсолютно преобладающем числе еще более враждебны в отношении западной культуры[588].

Дар адь-Харб

В январе 2005 г. лондонская «Таймс» сообщила о деятельности муллы Омара Бакри Мухаммада, объявившего Британию землей Дар аль-Харб — «землей войны». Текст проповеди впечатлял: «Аль — Каида» и все ее подразделения и организации в мире — это победоносное войско, имеющее своего эмира, и ты обязан присоединиться к ним[589]. Через два месяца этот мулла возвестил, что голос покойных муджахетдинов зовет мусульман–британцев к борьбе. «Эти люди кричат тебе издалека: джихад, джихад. Они спрашивают: «Мои дорогие исламские братья, где ваше оружие? Где ваше оружие? Присоединяйтесь к джихаду»[590]. И британские власти не посмели обратиться к Закону о террористических преступлениях и безопасности.

В апреле 2004 г. германское Ведомство по охране Конституции выпустило доклад о мусульманском терроризме в стране, в котором были названы 57 300 «мусульман–радикалов». Министр внутренних дел ФРГ Отто Шили отметил, что в реальности численность экстремистских групп, пользующихся поддержкой не проявивших себя сочувствующих, гораздо больше. Эти организации занимаются «дезинтегрирующей деятельностью антизападного характера»[591]. В ноябре 2004 г. германское телевидение передало слова турецкого имама в Германии, призывающего баварскую конгрегацию «воспользоваться возможностями, предоставляемыми демократией для укрепления нашего дела»[592].

Итак, Западная Европа стала Дар аль-Харб или Дар аль-Сульх («землей перемирия»). Это уже стало традицией — называть Запад «землей перемирия». Мы видим, что один из десяти британских мусульман говорит о своей готовности осуществить террористический акт, а один из трех готов защитить, спрятать террориста от властей. Шесть из десяти мусульман предпочитают британским законам шариат. И все отмечают ослабление тенденции к ассимиляции.

Мусульманские части Парижа, Роттердама и многих других европейских городов уже названы «зоной, куда не следует ходить» этническим европейцам, включая вооруженных полицейских. Растет число маленьких Фаллудж. Продвижение ислама в зоны пассивных, скованных, лишенных предприимчивости местных жителей происходит повсюду. Из сферы фантазии в область реальной политики приходят три явственные угрозы: 1) Культурное доминирование в Европе ислама. 2) Цена сопротивления этому процессу будет постоянно повышаться — особенно быстро, если правительства европейских стран не ответят на смелые действия воинов ислама. Европа станет полем битвы, местом городской партизанской войны. 3) С укрепившихся баз терроризма будут наноситься террористические удары по уязвимым местам Западной Европы[593].

Первый поток мусульман в 1960‑е гг. воспринимался как визит «гастарбайтеров». Понадобилось много лет, чтобы один из отцов этой идеи, федеральный канцлер ФРГ Гельмут Шмидт, сказал в декабре 2004 г.: «Концепцию мультикультурализма трудно совместить с демократическим обществом… В 1960‑е гг. мы сделали ошибку, разрешая прибытие представителей других культур[594].

Лишь в 2005 г. стало ясно, что гости задержались, и уже нет силы вернуться к status quo ante. В современной Европе и в Европе грядущего начнется бой европейской юриспруденции и суда шариата. Если европейским правительствам не удастся защитить свою культуру, то насилие охватит весь континент. В феврале 2005 г. Рональд Ноубл — руководитель объединенного Интерпола европейских стран — объявил о том, что «угроза биологических террористических атак со стороны аль-Каиды чрезвычайно реальна, но мир к этому не подготовлен»[595].

Через неделю сэр Иен Блэр, глава лондонской полиции, а также Портер Госс (глава ЦРУ) предупредили, что «значительное число мусульман стремится обрести химическое, биологическое и ядерное оружие, и вопросом времени является обретение ими такого оружия… Опасность такова, что оправданным было бы остановить любого, выглядящего как мусульманин прохожего в Лондоне, даже если у полиции нет особых претензий»[596]. Секретные службы европейских правительств знают о присутствии в главных городах Европы ячеек аль-Каиды и Хезболлы, готовящих террористические выпады[597]. Английские власти признали при этом, что в стране находятся до 12 млн незаконных иммигрантов.

В своем докладе от июня 2005 г. Комитет по международным делам американского конгресса объявил, что оружие массового поражения будет использовано в течение следующих десяти лет. Никто не может ныне предсказать итога столкновения цивилизаций, и многое будет зависеть от европейских правительств как главной организующей силы[598]. «Только постоянный приток мусульман может заменить нехватку собственно европейских детей и сохранить для Европы роль достойного конкурента Америки и Азии»[599].

Но история в 2004–2005 гг. предупредила Европу: сначала в марте в Мадриде, в сентябре — в Беслане, в ноябре — в Амстердаме. Вся Европа была поражена реакцией исламской общины: «Если вы наносите оскорбление исламу, вы должны платить за это». Это вызвало соответствующую реакцию. Через 6 месяцев после Беслана 48 процентов итальянцев считали, что «столкновение цивилизаций» между исламом и Западом уже идет и Запад отступает[600]. 70 процентов англичан выступили против импорта рабочей силы. Дания приняла запретительные законы. Летом 2004 г. на съезде европейской интеллигенции в Оксфорде мультикультурализм был практически осужден.

Сдача стареющей, видящей в мусульманах единственную подходящую рабочую силу Европой своих позиций будет стоить ей ее тысячелетней культуры. Дружественный Америке континент превратится в Еврабию, противостоящую Северной Америке. Каждый день уступок ослабляет родину гуманизма и науки, делая «столкновение цивилизаций» заглавным явлением XXI в.

Ослабевшее западное руководство

Хотя во многих отношениях (прежде всего в военном) западная мощь в 2007 г. значительно больше, чем в 1991 г., способность США мобилизовывать, воодушевлять, указывать на общее направление и определять глобальные реальности значительно ослабла.

Сказался элемент неудачного лидерства. Уже при президенте Клинтоне американское руководство увидело ограниченную силу новых образований и кажущимися полезными инициатив. Приближенные страны и патронируемые организации так или иначе требовали «части американского влияния», определенного ослабления американского центра сложившейся в 1945–1991 гг. америкоцентрической системы. Тогда, в 1990‑е гг. Америка могла и подождать: Китай и Индия лишь выруливали к старту своего глобального подъема. Но президент Билл Клинтон ни на секунду не сомневался в укрепляющей Америку потенции таких инициатив, как создание Всемирной торговой организации — лидерство США в ней пока не оспаривалось. Клинтон был удовлетворен действиями НАТО в Боснии и Косово. Что особенно было важно для непрекращающей модернизировать свое ядерное оружие Америки — Договор о ядерном нераспространении был продлен бессрочно.

За последние пять лет в странах, расположенных в Восточной Азии, на постсоветском пространстве, на Ближнем Востоке, в Латинской Америке взрывоопасное сочетание факторов обернулось возникновением нового неформального союза, потенциально способного противостоять Западу. За последние пять лет в странах этих регионов усилились национализм и антиамериканизм — вследствие растущей уверенности в собственных силах и неуклюжих внешнеполитических акциях Запада. Государства, пережившие с 1989 г. своего рода «флирт» с демократией, сегодня поворачиваются к ней спиной. Кроме того, режимы в этих регионах имеют в своем распоряжении новое оружие, потенциально превосходящее по мощи ядерные бомбы и армию террористов: нефть[601].

Французские специалисты по Ближнему Востоку Флинт Леверет и Пьер Ноэль в статье, опубликованной в американском журнале «Нэшнл интерест», считают, что члены незападного альянса скорее всего смогут обеспечить превращение Ирана в ядерную державу. При этом Иран, возможно, станет лишь началом. Альянс авторитарных режимов — Леверет и Ноэль называют его «нефтяной осью» — может создать самую серьезную угрозу Западу. Эта «ось» не выдвигает всеобъемлющей идеологической альтернативы Западу. Более того, многие из входящих в нее стран ввели у себя элементы капитализма, в политической сфере следуя моделям, совершенно отличным от западных. Имеет место своего рода «сырьевой национализм».

Сегодня эксперты по проблемам энергетического сектора опасаются, что добыча может не поспеть за растущим спросом. По мнению Международного энергетического агентства, общемировой спрос на энергоносители к 2030 г. увеличится на 37–50 процентов. За последние пять лет цены на нефть (с поправкой на инфляцию) уже выросли вчетверо. И даже баснословных нефтяных ресурсов Саудовской Аравии едва хватает, чтобы удовлетворить запросы потребителей.

Шесть лет назад, когда Ху Цзиньтао еще не встал во главе политической власти в Китае, а Путин не провел централизации власти в России, (оставалась надежда, что добывающие государства и главный потребитель нефти — Китай — постепенно станут неким подобием Норвегии, превратятся в стабильные, прозападно настроенные страны.

Сегодня утверждать нечто подобное смог бы только несведущий человек. Либерализм потерпел ряд неудач во многих странах Земли. И в то же время 70 процентов китайцев удовлетворены положением в КНР. Примерно столько же россиян поддерживают Путина. В то же время лишь 25 процентов россиян считают, что политика Запада оказывает позитивное воздействие на ситуацию в мире. Только 22 процента китайцев положительно относятся к Западу. Отношение к США ухудшилось во всех арабских странах. Мамун Фавди из университета им. Райса говорит, что арабов «пугает перспектива возникновения однополярного мира, возглавляемого Соединенными Штатами»[602].

80 процентов латиноамериканцев критически относятся к США. И это беспокойство реально. Сергей Иванов: «США создают кольцо вокруг России». Китайцы обеспокоены западным военным присутствием в Афганистане, шагами Вашингтона по укреплению связей с Сингапуром, Японией — как элементы «окружения» КНР. Россияне опасаются расширения НАТО и с тревогой воспринимают деятельность в республиках бывшего СССР финансируемых Западом неправительственных организаций.

Индия

Спрос на нефть и газ увеличивается так быстро прежде всего из–за растущего потребления этого сырья в Индии и Китае. Громадное население этих стран делает лишь первые шаги по лестнице материального благосостояния.

Индия, помимо прочего, испытала ожесточение в отношении Вашингтона после введения им санкций как реакции на индийские ядерные испытания. Китай был буквально изнурен жесткими требованиями при вступлении в ВТО. Косовское своеволие США, рушившее многовековое вестфальское международное согласие в отношении национального суверенитета, вызвало едва ли не всеобщее недовольство — особенно острое там, где США могли использовать косовский опыт для наказания своевольных, с их точки зрения, правительств.

Воспользуемся оценкой бывшего советника по национальной безопасности Збигнева Бжезинского трех последних американских президентов (по пятибалльной системе), см. главу 16.

Обострились противоречия. Американцы (совместно с японцами и южнокорейцами) настаивают на ревальвации юаня, имеющего с 1994 г. фиксированный курс в отношении доллара (8,3 юаня = 1 доллар США). Американские фирмы хотели бы видеть ревальвацию на 30–40 процентов. Америка все чаще встречает китайцах конкурентов на самых далеких широтах и тоже настаивает на ревальвации реньбю — конвертируемого юаня. США и КНР противостоят в нескольких конфликтных районах. Общая линия — завязать особые отношения с богатыми ресурсами странами у Китая осталась, и это грозит немалыми противоречиями.

Во–первых, это Ближний Восток. Уже в конце 1990‑х гг. Пекин предложил современную военную технологию Ирану. Жесткий протест Америки на данном этапе сработал, но, в дальней перспективе, Китай едва ли отставит политику сближения с нефтеносными арабскими странами и Ираном. (Между 1993‑м и 2002 гг. потребность в энергии выросла в Китае на 90 процентов, а внутрикитайская добыча увеличилась лишь на 15 процентов)[603]. Китай добавляет ежегодно к своему автопарку 5 млн автомобилей. 40 процентов роста потребности в органическом горючем исходит от Китая. Сейчас в Китае 23 млн автомобилей, а в 2030 г. будет 130 млн.[604]. Китай покупает более 3 млн баррелей нефти вдень — уступая по объему экспорта только США и Японии. К 2030 г. Китай увеличит импорт нефти до 10 млн баррелей. Начиная с 2002 г. Пекин обратился к Ближнему Востоку (прежде всего, к Оману и Йемену) как к главному источнику энергии для своего экономического роста — и столкнулся здесь с США в Алжире, Египте, Ливии и Судане. Импорт из Саудовской Аравии увеличился на 600 процентов. Китай договорился инвестировать 100 млрд долл, в инфраструктуру Ирана в ближайшие 25 лет. Китай стал продавать ракеты средней дальности Саудовской Аравии, предлагая их также Ливии и Сирии.

Во–вторых, свобода морей. Это острейший вопрос. В первые десятилетия XX в. во многом из–за него разразилась Первая мировая война (когда кайзеровская Германия бросила вызов Британии, а затем Америка решительно заместила Британию в качестве «контролера» мирового океана). Согласится ли Китай на роль «опекаемого» в морских просторах глобального импортера? Или мощь страны потребует от США потесниться и позволить растущему военно–морскому флоту КНР охранять караваны своих грузовых судов со всего мира?

В-третьих, у Китая и Америки различный подход к внутренним конфликтам (скажем, в Судане). США уже покинули соседнее Сомали; окажется ли Пекин успешнее в попытках опеки тех почти неприкаянных стран, которые США называют rogue states? Китайцы уже закрепились в нефтяном секторе Судана. В целом ряде африканских государств присутствуют китайские миссии, китайские военные делегации, относительно дешево продающие оружие. Китай очень высоко ценит высококачественную западноафриканскую нефть, общий объем экспорта которой доходит до миллиона баррелей вдень (бвд). Вся же Африка будет к 2010 г. давать 1,5 бвд.[605].

Лидер Запада

Лидер Запада — Америка после войны в Ираке стала «сверхдержавой минус». Глобальная симпатия уступила место широко распространившемуся подозрению в отношении подлинных мотивов реализации американской мощи. Максимы типа «кто не с нами, тот против нас» породили смятение в среде друзей и ненависть в стане потенциальных противников. «Возникает риск того, что за границей Америку будут воспринимать как поглощенную своими проблемами; антиамериканская идеология будет набирать международный престиж, по мере того как США будут вести себя как самоназначенный шериф»[606].

В этой степени немалое будет зависеть от характера отношений Запада с исламским миром. Если Запад не наладит дружественные отношения с миром Ислама, то антизападные группировки смогут рассчитывать на Индонезию, Пакистан, Иран, государства Персидского залива с их сказочными нефтяными богатствами. В этой ситуации можно представить себе присоединение к незападной коалиции некоторых европейских стран.

Тактику президента Буша–младшего Збигнев Бжезинский называет «теологическим подходом». Проблема в том, что никто в мире не разделяет одностороннего подхода. «Определение терроризма как врага ведет к игнорированию того факта, что терроризм является летальной техникой устрашения, используемой отдельными индивидуумами, группами, государствами. Но невозможно вести войну против техники или тактики. Скажем, во Второй мировой войне никто не воевал с блицкригом»[607]. Никто не может игнорировать ту историческую реальность, что главной причиной направленного против США терроризма является американская вовлеченность в ближневосточную ситуацию. И терроризм, и распространение средств массового поражения «являются симптомами болезненного состояния западной дипломатии. Излечение требует последовательной стратегии, которой пока нет». Мир как бы осознал несправедливость условий человеческого существования в западной и незападной частях Земли.

В результате незападные массы ощутили эмоциональную привлекательность национализма, социального радикализма и религиозного фундаментализма. Этим порывам способствует, помимо осознания неравенства, чувство зависти, раздражения, враждебности, усиленное культурным и религиозным презрением в отношении гедонизма Запада. В этой ситуации мобилизация масс не требует особых усилий. Как признают в США, «в отличие от слабых сильные не могут позволить себе роскошь сверхупрощения». Первые, часто находя несовместимость ислама и других религий о, модернизацией, бьются с «великим Сатаной», вторые обязаны проанализировать ситуацию»[608].

В 1978 г. китайцы признали, что коммунистическая атака на будущее не дает необходимых результатов, что новая изоляция (как и в предыдущие столетия) лишь укрепляет зависимость страны от индустриального Запада. Китайское руководство рискнуло открыть путь на Запад. Сотни тысяч студентов получили возможность обучения в западных университетах, а западные фирмы открыли для себя китайский рынок. Стратегия изменилась, но цели — сохранить себя, найти потенциал диалога с Западом на равных — остались прежними. Мир смотрит на экономический рост, и он у ряда незападных стран — Индии и особенно Китая — резко обошел западные показатели. Наиболее значимым фактором последних лет явилось резкое ускорение развития Азии, что и бросило вызов 500-летнему лидерству Запада. Цифры здесь красноречивее слов.

Таблица 13

Темпы экономического роста азиатских стран

Страна Период Средние темпы роста в процентах Индия 1980–20005,8 Китай 1994–20049,7–10,4 Гонконг 1960–19957,7Ю. Корея 1960–19958,1 Сингапур 1960–19958,4 Тайвань 1960–19958,6 Таиланд 1960–19957,5 Малайзия 1960–19956,9 Источник: Нираян Раджакахякша. Макроэкономическое развитие Индии. (ACT. Экспорт вооружений, 2006, Спецвыпуск, с. 7.)

Ныне растущие мировые державы так же отличны от Соединенных Штатов, как Япония и Германия отличались от Британии в начале XX в. Противоречие общинных традиций сугубо индивидуалистическим ныне совершенно очевидно, если мы попытаемся сравнить БРИК (Бразилия, Россия, Индия, Китай) и Запад.

В растущих странах Юга и Востока государство занимает значительно большее место в жизни общества, чем в старых странах Запада. Служение экономической машины государственной машине — характернейшая черта БРИК, при этом в ответ и государство служит в этих странах национальной экономике. Государство по существу распределяет (или добывает) необходимое растущей национальной экономике сырье, рабочую силу, механизмы и инфраструктуру. Ничего этого государство в странах Семерки не делает (или уже не делает).

Огромный незападный мир стал прилагать все возможные усилия ради того, чтобы ликвидировать отставание незападных традиционных обществ. То есть изменить свою культуру и традиции так, чтобы не стать прямым пленником Запада. Этот пораженный и озадаченный незападный мир пользуется техническими плодами порожденного на Западе прогресса и прилагает все силы, чтобы сократить дистанцию отставания.

Через пятнадцать лет после «коронации» Америки в качестве лидера Запада обнажилось несколько враждебных Западу тенденций.

1. Интенсифицировалась враждебность Западу мира ислама.

2. Ближний Восток вошел в критическую фазу своего развития.

3. Иран стал доминирующей силой Персидского залива.

4. Ставший ядерной державой Пакистан потерял внутреннюю стабильность.

5. Объединение разочарованной Европы осложнилось.

6. Удрученная политикой Запада, Россия прекратила усилия, направленные на сближение с ним.

7. Китай принялся создавать благоприятное для себя окружение в Азии.

8. Россия и Китай сблизились, создавая ШОС, привлекая Индию и Иран.

9. Япония оказалась в состоянии крайней изоляции в Азии.

10. В Латинской Америке поднялась популистская антиамериканская волна.

11. Режим нераспространения ядерного оружия претерпел крах.

12. США потерпели в Ираке примечательное поражение.

Индия и Китай

Феноменально возросла значимость Китая и Индии. Обе эти страны в текущие годы впервые стали активно расширять зоны своего влияния. У Китая в эту зону входят КНДР, Вьетнам, Лаос, Камбоджа, Мьянма. А в 2006 г. в Пекин были приглашены президенты и премьеры сорока (!) африканских стран для определения новой роли КНР в Африке. Китай без особых сомнений пошел на создание Шанхайской организации сотрудничества (где в качестве наблюдателей многозначительно ведут себя Индия, Иран, Пакистан и Монголия). ШОС еще не обрела институтов вроде совместной военной структуры, но первое же колебание Вашингтона в сторону Старой Европы заставит Пекин серьезнее посмотреть на Север, где обращение США к Новой — Восточной — Европе — подтолкнет в противоположном направлении Россию. Безопасность и энергетическое сырье могут быть добыты Китаем и Индией именно в этом раскладе сил. Да так ли уж готовы Китай и Индия стать опорой могущественной Америки? Пекин с видимой охотой ищет собственную зону влияния (Камбоджа, Вьетнам, Лаос, Мьянма).

В результате изменился даже эмоциональный климат на Западе. Исчезло ощущение безопасности, характерное для пяти последних столетий. Ядерное оружие развивается в четырех новых незападных государствах. Внешнеполитическое поведение Запада за период 1991–2007 гг. было поведением региона, бросающегося на захват всего, что «плохо лежит», привлечение в свой военный союз даже самых малозначительных стран за счет заведомого ожесточения гигантов нового мира.

Представьте себе разницу между Китаем и Индией, наводящими мосты к Америке, или Китай и Индию, возглавляющие антиимпериалистическое движение неприсоединения как союз буддийского, индуистского и исламского миров.

В последнем случае будущее может оказаться очень неуютным для Соединенных Штатов как единственной растущей державы Запада. А национализм латиноамериканцев, начиная с все более могущественной Бразилии, с Мексики, упорно называющей Нью — Мексико по–своему — Нуэво — Мехико (при этом 40 млн испаноговорящих внутри американских границ ничего не имеют против).

В международных отношениях ослабло значение Совбеза ООН и «Организации восьми». А параллельно феноменально возросла значимость таких стран, как Китай и Индия.

Индия идет параллельным курсом. Закрепив modus vivendi с Китаем и Пакистаном, она уже создала свое «ближнее зарубежье» — часть Африки, значительная зона Персидского залива, Центральная и Юго — Восточная Азия, регион Индийского океана. При этом, пользуясь словами Раджа Махана, «Индия вступает на мировую арену как первая большая экономически мощная, культурно процветающая, многонациональная, мультирелигиозная демократическая страна за пределами географического Запада. По мере своего подъема Индия увеличивает свой потенциал, свои возможности стать лидирующим членом «политического Запада» и играть ключевую роль в великой политической борьбе грядущих десятилетий»[609].

Три концентрических круга видят в Дели. В первом круге непосредственно соседних государств Индия волею чисел добилась доминирования; во втором на побережье Индийского океана Индия успешно сбалансировала мощь других держав. Третий круг — глобальная сцена; с момента завоевания независимости Индия небезуспешно стремилась обрести глобальную роль.

В апреле 2005 г., во время визита в Дели премьер–министра КНР Вэнь Цзябао, Индия и Китай договорились по ряду принципиальных вопросов — теперь Вашингтону было уже труднее играть на противоречиях двух азиатских гигантов. Китайцы и индийцы всерьез взялись за решение двусторонних спорных вопросов, что укрепляло и Пекин, и Дели. Представляется, что даже Кашмир перестал быть «неразрешимой задачей». А помощь индийских вооруженных сил ООН стала крупнейшим вкладом Индии в миротворческие операции.

Западные специалисты видят два варианта противостоящих Западу сил: 1) Россия и Китай собирают вокруг себя Индию, Пакистан и Иран; 2) создаются две антизападные коалиции — Китай собирает вокруг себя антизападные силы в Восточной Азии, а Россия и Индия собирают против Запада союзников в Евразии. И те и другие указывают на состоявшуюся летом 2006 г. встречу лидеров России, Китая и Индии в Петербурге (китайские марксисты напомнили, что именно о таком союзе мечтал В. И. Ленин). Такой союз охватывал бы 40 процентов мирового населения, 44 процента поверхности Земли, 22 процента мирового BBП[610].

Находясь в Пекине в июне 2006 г., президент Ирана Махмуд Ахмадинежад предложил, чтобы ШОС «охраняла от угроз со стороны доминирующих держав готовых использовать силу и вмешиваться во внутренние дела других стран» Он предложил «превратить ШОС в мощную и влиятельную экономическую, политическую и торговую структуру, способную сорвать опасные планы гегемонистических дepжaв»[611].

Китай не только благосклонен к инициативам соседей, но и выдвигает собственные. В октябре 2006 г. в Пекин, как отмечалось, были приглашены руководители более сорока африканских стран. Здесь они провели несколько дней, опробуя новый вариант опеки, на этот раз китайской. Для начала речь шла о континентальной зоне свободной торговли. Это так напугало президента Джорджа Буша, что на очередной встрече АПЕК (ноябрь 2006 г.) он снял «борьбу с терроризмом» как главную задачу АПЕК, поменяв ее на «создание зоны свободной торговли».

Война в Ираке и потеря престижа Запада

Война повредила мировому престижу Запада (в первую очередь, Соединенных Штатов). По доверию к Вашингтону нанесен жестокий удар. Ложные утверждения относительно того, что «мы нашли оружие массового поражения» (слова Буша, обращенные к внешнему миру), повредили Америке, когда она повернулась со сходными претензиями к Северной

Корее и к Ирану. До этой войны Запад стремился идентифицировать свои цели с общечеловеческими. Жестокость потерь и раскол Ирака сделали отныне подобную тактику невозможной. Это был удар по soft power Запада.

Представление о том, что решение проблем, стоящих перед Западом, возможно путем ускоренной демократизации региона, являет собой ошибку Запада. Как формулирует Бжезинский, «глобальные Балканы могут оказаться огромным болотом, выйти из которого Западу во главе с Америкой может оказаться не по силам… Возникающее партнерство между Китаем и Россией говорит, что глобальный риск для Запада не так уж далек. Нефтепроизводители Персидского залива, стремящиеся к политической стабильности и желающие иметь надежных покупателей, будут все более тяготеть к Китаю. В отличие от Америки президента Буша, Китай ставит стабильность выше демократии; Китай показывает себя при этом надежным партнером. Политический сдвиг Ближнего Востока от Америки в сторону Китая скажется на отношениях Европы с Америкой, угрожая крепости Атлантического сообщества»[612]. Дерика Буша–младшего уже потерпела поражение. Ирак для всех стал кладбищем безумных мечтаний «неоконов».

Но главное для Запада происходит на гораздо более широком мировом поле соотношения сил Запада и Востока.

На подходе к новым рубежам

Ослабляя позиции Запада, в международном сообществе сформировалась группа стран, негативно относящихся к западному всемогуществу, к деятельности основных прозападных организаций, равна как и к выделению «фаворитов» западного мира. В среде этих стран особенно выделились Аргентина, Венесуэла, Нигерия, Пакистан. Отчасти это был ответ на патернализм Вашингтона в отношении Бразилии, Египта, Боливии, особенно явный в последние годы — в отношении Индии. Самоорганизация этой группы стран значительно усложняет для США включение Китая и Индии в узкий крут великих держав.

Растущий антивестернизм придал новую силу государствам и движениям, заведомо противостоящим Запалу. Речь идет, прежде всего, о «Движении неприсоединения», охватывающем многие государства. Чтобы не антагонизировать эти силы, Америка должна быть готова на компромиссы, на уступки, на помощь подлинно нуждающимся. Если Китай и Индия увидят, что их влекут не в благожелательные по отношению к ним, а во враждебные организации (за ними наблюдающие), они создадут собственные международные институты, вход в которые для США будет закрыт.

Эта тенденция стала очевидной сразу же после развала Советского Союза и образования определенного вакуума в мировой геополитике. Вашингтон ощутил эти опасные для себя тенденции довольно рано и предпринял несколько существенных шагов.

Конфронтационная ГАТТ была преобразована в предположительно объединяющую все торговые нации Всемирную торговую организацию (ВТО). Строго «североатлантическая» НАТО начала неукротимый марш на восток, к российским границам, охватывая собой практически всю Восточную Европу и Балканы — так Соединенные Штаты хотели гарантировать свое преобладание в силовом центре мира. Для охвата новых индустриальных стран в столице США создали так называемый «вашингтонский консенсус» и стали навязывать его растущим странам и международным организациям. На другой стороне глобуса США содействовали в 1989 г. созданию Организации азиатско–тихоокеанской кооперации (АСТЭС), в которую входит 21 страна. Чтобы избежать преждевременного отчуждения Китая, Вашингтон содействовал вступлению КНР во Всемирную торговую организацию. Создано было и несколько новых форумов, таких как Рабочая группа препятствий по отмыванию денег — тоже попытка США сблизиться с новыми индустриальными центрами мира.

Выступая в Джорджтаунском университете с сентябре 2006 г., государственный секретарь США Кондолиза Райс сказала: «Позиции, которые мы занимаем в мире сейчас, не отражают хода мирового процесса. К примеру, численность американского дипломатического персонала в Германии, стране с населением в 82 млн жителей, примерно равняется численности нашего дипломатического персонала в Индии — стране с населением в один миллиард человек. Ныне уже ясно, что Америка должна перегруппировать свои дипломатические силы в мире, устремляясь к критически важным точкам двадцать первого века». Государственный секретарь США объявила, что Государственный департамент уже в 2007 г. переместит своих служащих из Европы в такие страны, как Китай и Индия.

Таблица 14

ВНП стран БРИК и их союзников (в млрд долл.)

СтранаБразилияРоссияИндияКитайИранЮ. КореяМексикаИндонезия 93411409283010252992885396 Источник: The Economist. The World in 2007, p. 97–105.

XXI в. обещает внести разнообразие в конгломерат стран мирового лидерства. Опасаясь посягательств на свое всемогущество, американские разведывательные органы тщательно сканируют горизонт в поисках держав с мировым потенциалом. Главный аналитический центр американского правительства — Национальное разведывательное сообщество США — предсказывает, что к 2025 г. в мире появятся могучие потенциальные соперники Америки, твердо занимающие место второй и четвертой экономик мира, — Китай и Индия. Долларовые запасы Китая превысят триллион долларов. Индия возглавит информационную революцию. Обе страны еще более разовьют свой ядерный потенциал, у обеих будет высокоэффективный океанский флот, защищающий их уязвимые морские коммуникации.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ HE-ЗАПАД ОРГАНИЗУЕТСЯ

Альтернатива старой системе

Бреттонвудсская система, созданная Западом и распространенная на весь мир после 1944 г., начинает получать глобальных конкурентов. Наглядным примером может служить ШОС, Шанхайская организация сотрудничества, вступившая в действенную фазу в 2001 г. Россия и Китай вместе с четырьмя среднеазиатскими республиками (Казахстан, Киргизстан, Таджикистан, Узбекистан) создали организацию, служащую интересам членов–участников. В 2005 г. ШОС объявила своей главной задачей обеспечение «многостороннего сотрудничества, основанного на принципах равных прав и взаимного уважения, невмешательства во внутренние дела суверенных государств»[613].

Характерна взаимная симпатия членов незападного мира. Так, россияне в целом позитивно воспринимают экономический и политический строй, существующий в Китае. Социологические исследования показали, что арабы «видят в Пекине противовес» американскому могуществу. Король Саудовской Аравии Абдулла стал первым саудовским монархом, побывавшим с визитом в китайской столице, а председатель КНР Ху Цзиньтао выступил перед Шурой — королевским советом Саудовской Аравии (президент Буш подобной чести не удостаивался). Арабские страны в текущее время — от Алжира до Сирии — тоже налаживают связи с Пекином. Китай и Венесуэла делают шаги навстречу друг другу: У. Чавес призывает к расширению партнерства между двумя странами, а китайцы поддерживают стремление Венесуэлы войти в состав Совета Безопасности ООН.

Наиболее целенаправленными оказались последние три года. Венесуэла все больше сближается с Ираном, а тот вложил в венесуэльскую экономику более 9 млрд долл. Президент Чавес пригласил иранских специалистов, чтобы те помогли ему увеличить поставки нефти в Китай. Президент Боливии Моралес, придя к власти, первым делом посетил Пекин и пригласил китайцев участвовать в освоении контролируемых государством газовых месторождений страны. Москва в свою очередь заключила новое соглашение о поставке в Китай газа на миллиарды долларов, одновременно отказываясь от заключения подобных же контрактов со многими западными странами. Тегеран убедил Пекин заняться разработкой нефтяного месторождения в Иране, объем которого оценивается в 100 млрд долл.

Получив в распоряжение огромный китайский рынок, нефтедобывающие страны стали всерьез думать о сокращении поставок на Запад: теперь подобный шаг будет значительно действеннее, чем во времена нефтяного эмбарго 1970‑х гг., когда у стран–экспортеров не было альтернативного потребителя. Чавес грозит полностью прекратить экспорт нефти в США (собственно, он уже начал этот процесс). О прекращении поставок нефти в США заговорили и в Саудовской Аравии — это возможно, если имидж Америки в мусульманском мире испортится настолько, что Саудовская Аравия просто не сможет поддерживать союз с США. Россия прекратила подачу газа Молдавии (на время), Украине и Грузии, когда те выступили с сугубо прозападных позиций.

Полная переориентации на КНР потребует от 5 до 10 лет. В докладе Счетной палаты США содержатся устрашающие Запад выводы: в результате венесуэльского эмбарго на поставки нефти в США цена барреля нефти поднимется на 11 долларов, а объем ВВП США сократится на 23 млрд долл. У Вашингтона нет серьезных альтернативных вариантов. А ведь Венесуэла относительно мала по сравнению с такими гигантами, как Россия и Иран.

Незападные страны стараются не допустить строительства трубопроводов, которые противоречат интересам США.

Россия отозвала разрешение экологических органов на осуществление проекта британской «Ройял Датч Шелл» по добыче нефти и газа у Тихоокеанского побережья страны. Россияне одобрили эти действия — национализация энергетического сектора пользуется немалой поддержкой в обществе. Россия передает Ирану ядерные технологии мирного назначения. Россия и Китай думают о превращении ШОС в полноценный альянс. В этом случае ШОС станет одной из крупнейших структур в области безопасности в азиатском регионе. Американский специалист по Центральной Азии Кристофер Браун называет ШОС «опаснейшей организацией, но американцы о ней ничего не знают». Сотрудник Института Восточной Азии в Кембридже — Дэвид Уолл: «Если к шанхайской группировке присоединится Иран, то она превратится в ОПЕК с ядерным оружием».

Центральноазиатские страны теперь защищены новыми военными соглашениями с РФ. Америка уже не сможет с прежней легкостью проникнуть в регион. Узбекистан изгнал американцев, а Киргизия потребовала многократного увеличения платы за американскую базу в этой стране. Растущая военная мощь Венесуэлы позволяет ей угрожать главному союзнику США в регионе — Колумбии — и оказывать помощь колумбийским повстанцам.

Эта тенденция популярна в незападном мире. В Венесуэле Уго Чавес поставил под контроль государства компанию «Петролеосде Венесуэла». Боливийские войска заняли газовые месторождения и национализировали промышленность страны. В Эквадоре правительство контролирует активы американской нефтяной компании «Оксидентал». В Иране президент Ахмединежад ужесточил государственный контроль над нефтяной промышленностью. Согласно газете «Уолл–стрит джорнэл», «90 процентов нетронутых нефтяных месторождений находятся в руках государств или государственных компаний. Несколько десятков лет назад эта доля была значительно меньше». Иран, Россия и Венесуэла резко ускорили экономический рост». Найденная в 2008 г. на шельфе Бразилии нефть резко повышает ее шансы.

Тенденция появления новых лидеров прослеживается и в сфере прямых инвестиций. Наглядно видно, как китайские инвестиции в проекты общественной инфраструктуры оживили едва не заглохшие африканские города, такие как Луанда в Анголе. В результате заключенного в ноябре 2006 г. соглашения между китайскими компаниями и руководителями африканских стран даже Африка показала образцы экономического подъема: качественные дороги в Нигерии, телефонная сеть в сельскохозяйственной Гане, алюминиевый комбинат в Египте. Россия в 2005 г. превзошла Соединенные Штаты в торговле оружием с развивающимися странами (среди которых лидируют в качестве импортеров Китай, Индия и Иран).

Мир без доминирования Запада, как и любой другой политический порядок, создается из двух ингредиентов: набора идей управления и набора властной мощи, реализующей эту систему управления. Идеи сильного государства и государственная обращенность к национальной промышленности создают альтернативный мировой порядок, новую менеджеристскую экспертизу. В рождающейся многополюсной «неоВестфальской системе» наиболее мощные государства представляют собой центры влияния, окруженные вошедшими в их зону влияния странами. Система характерна «уважением» одного центра по отношению к другому, строгим невмешательством в сферу чужого влияния, цивилизационных особенностей партнеров, отказом от вторжения в чужие внутренние дела. Здесь нет места проектам типа «демократизации Большого Ближнего Востока» и тому подобным западным проектам.

Солидарность незападного мира

Отдельно взятое государство из этой группы не может соперничать с консолидированным Западом. Но, объединив свои силы, «полюса» того, что раньше было вторым и третьим миром, весьма скоро бросят вызов, имея для этого основания.

В ноябре 2006 г. Индию посетил Ху Цзиньтао. Развитый банковский сектор, успехи Индии в информатике и биотехнологии, в области услуг дополняют промышленный потенциал Китая[614]. В мире заговорили о новом государстве Chinda.

Но куда внушительнее сближение всего незападного мира. Его черты:

1. Огромное население. За пределами «золотого миллиарда» живут пять с половиной миллиардов незападного мира. Причем Запад демографически уменьшается. Одни только Китай и Индия будут — каждая в отдельности — многократно превосходить западный контингент населения. При этом население Запада седеет и стареет, оно выходит на пенсию и условием поддержания своего высокого жизненного уровня считает приход на западные заводы голодной молодежи Азии и Африки, то есть переселение не-Запада на Запад.

2. Естественные богатства. В эпоху исчерпания основных ископаемых (добыча цинка прекратится через 10 лет, добыча меди — через 14 лет) не-Запад владеет основной долей богатств Земли. Ближний Восток, Центральная Азия и Россия обладают 80 процентами мировой нефти. Россия идет впереди всех по запасам газа. Уран добывается преимущественно в незападных странах. Иран и Венесуэла заняли наиболее жесткую позицию в отношении Запада, но недалеко от них в этом отношении Россия, Китай, Нигерия, Египет, Чад, Ангола, Азербайджан и Туркменистан.

3. Образованность населения. Россия догнала Запад по основным параметрам образованности. Китай послал на Запад учиться сотни тысяч своей молодежи. Индия идет к лидерству в математическом обслуживании возможностей Интернета. Бразилия постоянно увеличивает численность своих инженеров. А США признаются в острейшем кризисе своего среднего образования, померк престиж Сорбонны и великих (некогда) германских университетов. Нобелевские премии все чаще отправляются в незападные страны.

4. Прежний «третий мир» становится скоплением городов. Во всей Европе 36 городов с населением более миллиона человек, а в одном лишь Китае их 160. На Западе нет ничего равного по концентрации демографической и индустриальной мощи Сан — Пауло, «большой Москве», Нью — Мехико, Шанхаю, Гуанчжоу, Джакарте, Стамбулу. В европейских «миллионщиках» живет стареющее население, мечтающее о загородном коттедже, а на Востоке многомиллионный поток мечтает попасть в Москву, Каир, Исламабад, Рио–де–Жанейро. Молодежь не-Запада знает (благодаря телевидению, Голливуду, Интернету и прессе) о степени привлекательности больших городов и о предоставляемых индустрией мегаполисов возможностях, и она не испытывает симпатий к миру, в котором на душу населения приходится в среднем 35 тысяч долл.

5. Незападный мир наращивает производственные мощности. Китай стал мировой фабрикой, которая за двадцать лет удвоила свое производство. За эти годы Китай сделал прежде нищие 400 млн человек «средним классом». При этом Китай аккумулировал полтора триллиона долларов накоплений, чего нет ни у одной западной страны. Россия за неполные десять лет утроила свой ВНП, резко увеличила национальные накопления, возрождая и поддерживая национальную промышленность. Теперь Китай овладел четвертью американского рынка, а Россия — третью энергетики ЕС. Далеко недемократический Сингапур обладает в высшей степени успешной информационной экономикой.

6. Четыре незападные страны обладают ядерным оружием. В целом весь незападный мир стремится сохранить свою суверенность, обретая все более мощное оружие, неядерная часть которого с легкостью продается самим Западом.

Под давлением Запада Международное агентство по атомной энергии признало, что Иран готовит ядерное оружие. Высшее руководство России утверждает, что «говорить о санкциях еще преждевременно». Между пятью постоянными членами Совета Безопасности ООН наметился глубокий раскол по вопросу подхода к Ирану, Северной Корее и многим другим вопросам.

Нетрудно предположить, что Россия и Китай все чаще будут совместным голосованием блокировать действия Запада, направленные против нефтедобывающих и газодобывающих стран (например, Судана и Бирмы), авторитарных — с точки зрения Запада — стран (таких как Беларусь и КНДР).

«Успешный недемократический «второй мир» может сформироваться как привлекательная альтернатива либеральной демократии», — делает вывод израильский аналитик Азар Гат[615]. Примером в будущем может послужить Ближний Восток: арабы нуждаются в опеке, а китайцы исключительно нуждаются в арабской нефти. Оба региона далеки от демократии западного образца, и это еще один стимул для внутреннего сближения.

Экономическое «стратегическое партнерство» Китай предлагает Бразилии, которая именно в этом видит основу диверсификации своей экономики и ухода от северной гегемонии. И Китай действительно рассматривает себя как потенциальную сверхдержаву. Китайские фирмы планируют инвестиции в алюминиевую промышленность Бразилии объемом в 2 млрд долл., а также 1,5 млрд — в стальную промышленность Бразилии. Еще в 1999 г. Китай был 15‑м экономическим партнером Бразилии, а сейчас является вторым. Бразилия намеревается довести экспорт в Китай до 10 млрд долл. Еще один существенный потенциальный партнер — Чили.

Свои новые финансовые возможности Китай использует не вполне обычным способом. Так, за 2003–2005 гг. он купил государственных ценных бумаг американского правительства более чем на 100 млрд долл.

Оружие для незападного мира

Одной из наиболее крупных ошибок Запада является безоглядная продажа незападному миру весьма совершенного оружия. В этих продажах США лидируют (последнее предложение оружия на 30 млрд долл. Саудовской Аравии — август 2007 г.). С американцами жестко конкурируют англичане, французы, шведы, немцы и пр. Да и сами эти страны заботятся о своей высокой вооруженности (вплоть до ядерной). В 2007 г. расходы КНР на военные нужды превысили 80 млрд долл., российские — более 30 млрд долл., индийские расходы — более 20 млрд долл.[616].

В 2005 г. Россия поставляла оружие 60 странам, а двумя годами позже — 80 странам. Так, российские авиационные компании подготовили к выводу на мировой рынок ряда новых проектов. Это истребители Су‑35, МиГ‑35, истребитель бомбардировщик Су‑32, учебно–боевой самолет Як‑130. Но самое важное — Су‑30, гордость китайской и индийской авиации. Постоянно увеличиваются продажи средств ПВО. Ответственный за военный экспорт С. Б. Иванов уточнил, что «на 2007 г. намечен план экспорта на уровне 7,5 млрд долл.». Портфель заказов российской военной промышленности достиг в 2007 г. 25 млрд долл. По регионам российское оружие расходится таким образом: 65,3 процента — в страны СНГ, 21,7 процента — на Ближний Восток и страны Северной Африки, 7,7 процента — в страны Латинской Америки, 3,8 процента — в страны Азии[617].

Заключены в 2007 г. два беспрецедентных по своим масштабам комплексных контракта с Алжиром и Венесуэлой (суммарно почти 11 млрд долл.)[618]. Алжир заказал 34 истребителя МиГ‑29, 28 истребителей Су‑30 МКА, 180 танков Т-9 °C. Венесуэле требуются 24 истребителя Су‑30 Мк 2В. Индии — три фрегата для своих ВМС. Китай, наблюдая за войной в Ираке, заказал 24 вертолета Ми‑171. Контракты стали возможными благодаря помощи государства — списанию долгов сначала Сирии, а затем Алжира. Иордании выделен кредит в 350 млн долл, на закупку российского оружия (военно–транспортных самолетов). Индонезия получила кредит в 1 млрд долл, на приобретение истребителей Су‑30, вертолетов и подводных лодок.

Надежда российской авиации — истребитель МиГ‑35 — интересует Индию. Некоторые военные сделки России Запад воспринял крайне болезненно: продажа Ирану зенитных комплексов (возможно, речь зайдет об С-300 ПМУ), трехмиллиардная сделка с Венесуэлой президента Уго Чавеса. Российским руководством совершен первый государственный визит в американский «заповедник» — Саудовскую Аравию, которой Москва предложила помочь в разработке ядерной программы.

Китай ежегодно закупает в России вооружения на сумму более 3 млрд долл. — радиолокационные средства, эскадренные миноносцы, реактивные истребители, управляемые ракеты. Россия явственно спешит совершить эти трансакции до возможной отмены эмбарго на торговлю с Китайской Народной Республикой со стороны Европейского союза (введенного в 1989 г. после событий на площади Тяньаньмэнь). Но уран КНР покупает уже у Австралии.

Десятимиллиардная продажа семи ядерных реакторов Ирану тесно связывает российско–иранскую позицию в критически важном регионе. Москва сдержала порыв Запада выдвинуть иранскую ядерную программу на рассмотрение Совета Безопасности ООН, блокировала резолюцию МАГАТЭ в том же направлении. Иранский рынок обещает России продажи оружия на 10 млрд долл, в ближайшие годы. Московское руководство все еще твердо надеется на согласие иранцев вместе обогащать горючее для иранских атомных реакторов.

He — Запад и суверенитет

У незападного мира есть общее объединяющее начало: он грудью стоит на Вестфальскую систему, за национальный суверенитет и категорически отвергает «современный» либеральный интернационализм — особенно идеи глобального гражданского общества или «мирового общественного мнения», оправдывающего политические и военные интервенции в дела отдельно взятых стран. Вестфальский мир 1648 г. дал Европе (а затем и всему миру) суверенное право определять религию на своей суверенной территории. В XXI в. «мир без Запада» требует добавления к религиозному суверенитету экономического, социального и культурного суверенитета.

Западный либеральный интернационализм встретил жесткое противодействие незападного мира. С точки зрения незападного мира, никакие международные организации (или союзы стран) не имеют права вторгаться во внутренние дела соседей, близких и дальних. Выражения «обязанность защищать» (гражданские права и прочее) вызывают в огромном незападном мире открытую неприязнь, особенно когда это является условием предоставления помощи и т. п. Особенно возмущает новые индустриальные страны, когда западные моральные ценности подаются универсальными. БРИК не сражается с этими ценностями. А если, скажем, американцы в этом плане очень настойчивы, то сведущие представители не-Запада напоминают выражение известного аналитика и поклонника Америки Алексиса де Токвиля, который убедительно указывал на «чрезвычайную особенность Америки, а не на всеобщность, не универсальность ее ценностей»[619].

Огромный мир Азии, Африки и Латинской Америки утверждает, что Запад — продукт могущественной, во многом привлекательной, но своей системы, своей истории и географии. И порыв Запада после окончания «холодной войны» возвеличить индивидуалистическую сущность либерального интернационализма, индивидуалистический базис глобального политического порядка вызвал в среде пяти с половиной миллионов незападных жителей Земли решительный протест. Либеральный индивидуализм может быть привлекателен, но он решительно неосуществим на большей части нашей планеты, где история и география породили иное видение «правильного и хорошего». То, что на Западе рассматривается как безусловное, в значительной части мира видится странным, если не враждебным. Общинные традиции и иные религиозные каноны смотрятся противоположно традициям индивидуальной самореализации западных обществ, не говоря уже о цивилизационных различиях.

Мировым обобщающим средством становятся рынки и мировая торговля, а не пакет философических размышлений времен Томаса Джефферсона, не обзор гражданских прав или трансцендентных моральных норм. Государства общаются друг с другом по поводу технических стандартов и торговых соглашений — они не созданы для критической оценки законодательной или электоральной системы другой страны. Они могут контактировать друг с другом по поводу систем денежного расчета или валютной стабильности, но две суверенные страны не должны обсуждать культурную политику друг друга или степень свободы прессы. Настойчивость Запада в пропаганде своих ценностей не принесла ему пользы. С 2002 г. популярность лидера Запада — Соединенных Штатов — понизилась во всех странах, за исключением Пакистана, Ливана и Индии[620].

Альянс между Россией, Индией и Китаем

Когда Е. М. Примаков был премьер–министром и посетил Пекин и Дели, он донес идею стратегического союза до руководства обоих государств. Однако позитивного отношения в Китае и Индии это предложение не встретило. Тому есть причины. Во–первых, китайцы и индусы понимают, что предложение России следовали из ее слабости, особенно в азиатском регионе. Россия пыталась скооперироваться с двумя более сильными и динамичными государствами. Ни Индия, ни Китай не желали расходовать свой вновь обретенный статус азиатских лидеров на помощь России. Примаков в стратегическом плане выглядел как слабая сторона, поэтому Индия и Китай не проявили интереса к построению подобных взаимоотношений. Они готовы покупать российское оружие, заключать иные сделки, но не желают зависеть от России, особенно от слабой России.

Во–вторых, отношения Китая и Индии не безоблачны. В начале 1960‑х гг. они воевали друг с другом, и между ними продолжаются территориальные споры. Индия и Китай имеют разные точки зрения на Пакистан. Эти державы соперничают и в иных странах, например, в Бирме. Их ядерные вооружения разработаны в том числе и для использования друг против друга. Но до тех пор, пока Китай и Индия разделены высочайшими горами мира, мир между ними будет сохраняться. Каждая из этих стран рассчитывает использовать Россию в своих собственных интересах.

У Индии, конечно же, очень давние отношения с Москвой, и Индия рада была бы их поддерживать и в будущем. Однако не в том ключе, который существовал в советский период, когда отношения строились между страной третьего мира и сверхдержавой. Ныне это должны быть отношения государств, обладающих примерно одинаковыми экономическими возможностями. Китай ныне азиатская сверхдержава, и китайцы рассчитывают сохранить этот титул, по меньшей мере в первой половине XXI в. Китайцы смотрят на Индию и Россию как на региональные сверхдержавы, но именно так же они оценивают и себя. Китай старается стать гегемоном в Восточной Азии, что может повлечь проблемы для России и Индии.

Первой встречей на государственном уровне России, Индии и Китая был саммит во Владивостоке (июнь 2005 г.). Встретились руководители стран, в которых живут 40 процентов мирового населения. В сентябре 2007 г. представители этой тройки (министры иностранных дел) встретились в Нью — Дели, чтобы обсудить проблемы безопасности и экономики. Министр иностранных дел Индии Прахаб Мукерджи задал тон встрече: «Индия, Россия и Китай как страны с растущим международным влиянием могут оказать существенное влияние на глобальный мир, безопасность и стабильность». На встрече обсуждались проблемы Ирака, Афганистана, КНДР. Все три станы объявили о своей приверженности «многосторонней дипломатии» — явный намек на американское самовластие.

Одновременно страны ШОС не только отвергли просьбу Соединенных Штатов о статусе наблюдателя в ШОС, но и поддержали желание президента Узбекистана Каримова вывести американские войска из его страны, защитили его от нападок американцев, осудивших Каримова за преследование инакомыслящих — что, по его мнению, нарушало узбекский суверенитет. ШОС прикрыла Россию, когда Запад начал нападки на концепцию «суверенной демократии», выдвинутую российским руководством, косвенно прикрыла активизацию внешнеполитического курса Кремля и защиту внутреннего суверенитета российского государства.

Незападные страны укрепляют взаимовыгодное сотрудничество. Примером может служить сделка между главным производителем меди (Чили) и главным ее потребителем (Китай), по существу отдавшая чилийскую медь на много лет вперед Китаю. Индия лидирует в сделках, сделавших ее крупнейшим производителем стали (120 млн тонн в 2007 г.). И это при том, что производство стали на Западе весьма резко падает, а ее плавка растет в Китае, России и Индии.

Убедительны и другие примеры. Китай, неожиданно для Запада, взял под опеку весь Африканский континент. Как уже было отмечено, в ноябре 2006 г. Пекин пригласил руководство всех африканских стран в Пекин (приехали 48 лидеров африканских стран) и оказал им помощь. (Напомним, что американская помощь идет в прозападные страны — Израиль, Египет, Иорданию.) Форум Китай — Африка показал, сколь масштабными могут быть организационные мероприятия незападных стран–лидеров. КНР при помощи экономической и геополитической помощи словно восстановила нео-Вестфальскую систему в масштабах континента, на котором расположены 50 суверенных государств. Китайские деньги (идущие на создание инфраструктуры, развитие национальной промышленности, на энергетические проекты) были свободны от условий и требований западных инвесторов, представляющих собой вторжение во внутренние дела стран–получателей.

Нет сомнения, что подобная суверенная политика будет иметь продолжение как в сфере экономики, так и в области безопасности. Незападные страны страдают от стремления западных компаний защитить свои интеллектуальные права. За что должны платить бедные страны, имитируя лекарства, книги, музыку Запада, что отнимает последние средства у и без того бедного населения? Ведь бедным странам еще долго ждать появления своих интеллектуальных продуктов. В ходе раунда Доха всемирных торговых переговоров незападный мир продемонстрировал завидную солидарность. Уже в 2001 г. обозначилось появление общих незападных интересов на международных торговых переговорах. Китай довольно смело берет новые интернетовские программы — вся страна использует пиратские копии «Виндоуз 2000» и «Виста». Индия без особых извинений имитирует лекарственные препараты Запада — не может ведь она смириться с массовой смертностью ради лишнего миллиарда Билла Гейтса, «Гидеона Рихтера» или хозяев «Тайленола»? Распространение технически совершенного пока гораздо удобнее покупок лицензий или собственных инноваций — ситуация, противоположная западной.

Фармацевтическая индустрия в незападном мире сейчас смотрится примерно так: команда бразильских антрепренеров с китайским биохимиком и индийским производителем финансируется венесуэльской фирмой с целью производства дешевых медикаментов для лечения множества хронических болезней своих народов. Такие производственные группы не собираются устраивать конкурентную борьбу с «Файзером» и «Мерком», но и не собираются подчиняться правилам этих мировых лидеров фармакологии. Их доходы и здоровье наций важнее.

Характерно создание собственных каналов сообщения и связи, подобных «Аль — Джазире». В результате западным носителям информации становится труднее проникать в незападный мир, особенно когда речь идет об Ираке, терроризме или торговле. СЫН и ББС не могут конкурировать на Ближнем Востоке с «Аль — Джазирой». (Это может саудовская, незападная «Аль — Арабия».) То, что не-Запад контролирует собственные информационные каналы — там, где прежде не было конкуренции ББС и СЫН, — новое явление.

Уже при президенте Клинтоне американское руководство увидело ограниченную силу новых образований и кажущимися полезными инициатив. Приближенные страны и патронируемые организации так или иначе требовали «части американского влияния», определенного ослабления американского центра сложившейся в 1945–1991 гг. америкоцентрической системы. Тогда, в 1990‑е гг., Америка могла и подождать: Китай и Индия лишь выруливали к старту своего глобального подъема. Но президент Билл Клинтон ни на секунду не сомневался в укрепляющей Америку потенции таких инициатив, как создание Всемирной тортовой организации — лидерство США в ней пока не оспаривалось. Клинтон был удовлетворен действиями НАТО в Боснии и Косово. Что особенно было важно для непрекращающей модернизировать свое ядерное оружие Америки — Договор о ядерном нераспространении был продлен бессрочно.

А на азиатском Востоке, похоже, окончилась четвертьвековая кома второй экономики мира — Японии. Джунихиро Коидзуми и Шиндзо Абе, как кажется, провернули мертвый ход колоссального японского мотора. Союз с Америкой уже не кажется в Токио единственной возможной схемой. Япония все более пристально смотрит на рост Китая, думая о невероятном, но притягательном: совмещении сил с колоссом Китая. Пассивная Япония 1970–1990‑х гг. начинает скрываться за горизонтом. Американские исследователи Ричард Кац и Питер Эннис указывают на японский вывод: «Перемены в глобальной геополитике требуют от Японии модифицировать свои отношения с Соединенными Штатами и стать более активной силой мировой политики»[621]. Новый премьер Синдзьо Абе требует более патриотического воспитания молодежи. Японцы начинают чаще писать о привлекательности тройственного союза — Китая, Японии и Южной Кореи. Через две недели после вступления в должность премьера Синдзо Абе посетил Пекин и Сеул.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ КИТАЙ: СТАТЬ ЛИДЕРОМ АЗИИ

Стать лидером Азии

Прежнее отстояние от международных организаций и процессов претерпело явственное изменение. В действиях китайцев сегодня видна новая гибкость, китайская дипломатия демонстрирует новое умение, компетентность и софистичность. Предпосылкой этой активизации послужила нормализация отношений и разрешение территориальных споров с Россией, Казахстаном, Киргизстаном, Таджикистаном, Вьетнамом, Лаосом, Индией. Китай получил лишь примерно 50 процентов оспариваемой территории, но он ныне, имея менее спорные за последние двести лет границы, ослабил давление по поводу спорных островов Сенкаку, Парасельские, Спратли и обрел желаемую свободу действий.

Прежде Пекин стремился главным образом на богатые рынки Запада, к развитию взаимных связей с ним. И добился своего. За последнее десятилетие экспорт из США в КНР увеличился с 16,1 млрд долл, до 27, 3 млрд; экспорт из Западной Европы — с 21,3 млрд до 38,5 млрд долл. В то же время Китай упрочился на положении второго экономического партнера Соединенных Штатов, обогнав Мексику (не давая ей шанса). Доля Китая в импорте США — 11,2 процента.

Особенностью переживаемого периода является то, что Пекин стал стремиться консолидировать свои позиции в собственном регионе. Более впечатляющими стали китайские связи с Азией. Китай создал зону свободной торговли с десятью азиатскими странами. С рядом стран Китай развивает отношения, вопреки Соединенным Штатам. Например, США в 1997 г. ввели санкции против Бирмы, а КНР предоставила этой стране 3 млрд долл, экономической помощи. Китай помог в трудное время Таиланду, Лаосу и Камбодже, в то время как США восприняли их «трудности» в 1990‑х гг. как «естественные». Индонезия получила от Пекина займов в 400 млн долл., Вьетнам — 150 млн, когда эта страна переживала трудности торговли с США. Обнаружив сложности экономических отношений США с Новой Зеландией, Китай немедленно пришел на помощь новозеландцам. Ведущий союзник США в Азии — Япония — сейчас импортирует из Китая больше товаров, чем из США.

Китайская сторона достаточно открыто подает подобные экономические действия как «победу над односторонностью». Импорт из всей Азии в КНР увеличился за период 1995–2003 гг. с 72,1 млрд долл, до 160,6 млрд. А экспорт в «свой» регион увеличился втрое: с 29,8 млрд до 81,9 млрд долл. Объем полуфабрикатов из Азии в КНР умножился значительно, тем самым усиливая экономическую взаимозависимость региона. Пекин сознательно идет на весьма значительный торговый дефицит в торговле с соседями. Дефицит в торговле с Тайванем — 31,5 млрд долл.; с Южной Кореей — 13,1 млрд; с АСЕАН — 7,6 млрд долл.; с Японией — 5 млрд; с Австралией — 1,3 млрд долл.

Такая внутрирегиональная заинтересованность — новое явление для Китая. Пекин ныне ведет интенсивные переговоры с АСЕАН о создании региональной зоны свободной торговли. Речь идет о создании так называемой организации АСЕАН+: страны АСЕАН и Китай, Япония и Южная Корея. Предполагается обсуждение идеи создания регионального валютного фонда. Китай полагает, что участие в таких организациях ослабит страх перед его новым могуществом.

Пекину удалось достичь взаимопонимания с соседними центральноазиатскими странами в вопросах недопущения деятельности с их территории сил, выступающих за раскол КНР на пантюркистской и панисламской основе. На западном направлении Китай был активен в создании благоприятной для своих интересов обстановки в Южной Азии. Его основные усилия были направлены на снятие имеющихся проблем в отношениях с Индией. При этом КНР, вне всякого сомнения, стремится заполнить возникший вакуум силы в Азии[622]. Первостепенная задача китайского руководства — сохранить социальную и политическую стабильность, сосредоточить силы на решении внутренних проблем и экономическом развитии.

Чего боится Китай? Пекин с неудовольствием наблюдал за тем, как вместо слабеющего российского влияния на китайской периферии усиливается экономическое, политическое и военное влияние Запада, особенно США[623]. Распад Советского Союза оказал дестабилизирующее влияние на китайское общество. Правительство КНР стало опасаться инициации процессов, сходных с теми, что привели к распаду бывшего СССР. Как фактор первостепенной значимости возросли сепаратистские настроения в Тибете и Синьцзяне. Пекин явно стал более обеспокоенным изменениями на своих границах. Встретив эти вызовы, Китай сегодня стремится выработать прагматические подходы к отношениям как с прежними, так и с новыми соседями на своем севере и западе.

Пекин опасается «цветных революций» в Центральной Азии, с государствами которой он имеет столь протяженную границу. Нет сомнения в том, что степень стабильности политической системы в России и в центральноазиатских странах оказывает первостепенное влияние на внутриполитическую стабильность и безопасность самого Китая. Китай опасается наркотрафика, который тесно связан и с политическими целями: вырученные средства используются для финансирования нелегальных политических и военных действий — для приобретения оружия, содержания вооруженных формирований и критической дестабилизации обстановки в его «ахиллесовой пяте» — Уйгур — Синьцзянском автономном округе. Пекин не желает расширения плацдарма синьцзянских сепаратистов[624].

У Китая огромные перспективы в глобальном плане. Наиболее серьезные футурологи предрекают через четверть века практически лобовое противостояние между Америкой и Китаем: монопольному лидерству США начинают все больше препятствовать встречное желание развитой Японии и крепнущего Китая доминировать в регионе[625]. Возможности Китая станут очевидными тогда, когда валовой национальный продукт страны приблизится к американскому, а стратегические силы выйдут из почти эмбрионального ныне состояния.

Сейчас китайская доля в общеазиатском экспорте электроники превысила 30 процентов (а в 1997 г. равнялась 14 процентам). Азиатские соседи вынуждены потесниться (за исключением Южной Кореи — 17,1 процента). Экономическая роль КНР возрастет еще более, если к власти на Тайване возвратится Гоминдан с его политикой «одного Китая», заменив нынешнее тайваньское правительство, питающее идею объявления Тайваня независимым. В абсолютных цифрах импорт Китая в Азии вырос между 1970‑м и 2003 гг. с 4,1 млрд долл, до 370 млрд, а экспорт — с 4,6 млрд долл, до 380 млрд долл.[626].

Экономическое влияние быстро начало переходить в общеполитическую сферу. Ныне КНР доминирует как минимум в трех соседних азиатских странах. В 2000 г. Цзянь Цземинь посетил Лаос и Камбоджу. Центральному правительству Лаоса он помог воздействовать на мятежные северные племена, капитализируя это в преобладание во Вьентьяне. Еще более впечатляющим является случай с Камбоджей: всего десять лет назад центральное правительство Пномпеня весьма холодно относилось к Пекину из–за китайской помощи движению Кхмер Руж. После первого визита Цзянь Цземина в Камбоджу в 2000 г. Камбоджа решительно вошла в китайскую зону влияния.

Еще более впечатляющим стал поворот Таиланда. В начале 2004 г. тайский премьер Таксин Синаватра объявил о переориентации внешней политики страны. Этот многолетний союзник Соединенных Штатов и Британии отныне ориентируется на Китай «как на наиболее важную страну во внешней политике Таиланда». В 2004 г. Китай подписал 24 новых экономических соглашения с Бирмой. Обильные инвестиции в Монголию сделали эту страну фактическим сателлитом Китая. Некогда непримиримо сражавшаяся с КНР Индия ныне установила с Китаем довольно близкие отношения в области экономики и безопасности. Россия подписала договор о дружбе. Даже Южная Корея, с 37 тысячами американских войск, смотрит на Китай как на брокера в своих отношениях с Северной Кореей. На ежегодном форуме в Боао (нечто вроде европейского Давоса) азиатские элиты обсуждают мировые проблемы. Даже Восточный Тимор заявил о том, что хотел бы создать «максимально тесные» отношения с Китаем. Похожую позицию периодически занимает Казахстан.

Но Китай смотрит еще шире. Китайский президент Ху Цзиньтао получил возможность выступить в австралийском парламенте. А новый китайский премьер Вен Жибао совершил весной 2004 г. тур по Европе, заключив соглашение о совместной, ЕС-КНР, программе освоения космоса, осуждая при этом американский авантюризм. Практически была достигнута договоренность о продаже европейского оружия Китаю.

Морские просторы

Пекин приступил к разработке новой стратегии для китайских ВМС, предусматривающей контроль над морскими путями, строительство океанского флота, создание сети военно–морских баз по всей Азии. В апреле 2006 г. два китайских ученых в открытой статье (широко разрекламированной) предположили, что в будущем КНР, возможно, придется вести войну, чтобы обеспечить себя энергоносителями. Военные из других стран уже отреагировали на эти идеи.

Пекин намерен разрабатывать нефтяные и газовые месторождения в Восточно — Китайском море, что уже едва не привело к столкновению с Японией. В 2005 г. возле японской буровой платформы появились пять кораблей ВМС КНР, часть из которых имела ракетное оружие. Китайцы взяли на прицел японский разведывательный самолет, патрулировавший в этом регионе.

Национализм растет в обеих странах. И при этом 25 тысяч японских предприятий работают в пределах КНР. Две страны являются крупнейшими партнерами в отношении друг друга.

Как это повлияет на другие регионы? Американцы не без злорадства указывают своим европейским конкурентам, что бурный индустриальный рост Китая бьет прежде всего по европейской промышленности. «Когда дым рассеется, мы увидим Азию более процветающей, чем прежде, Соединенные Штаты покрытыми синяками, но выстоявшими — а на месте Европы нечто вроде руин испанской империи»[627].

При столь растущем потреблении мировых ископаемых не требуется больших усилий, чтобы представить, что Китай, как прежде все прочие великие державы, выработает внешнюю политику и военную стратегию, направленные на защиту своего доступа к сырьевым материалам, который (доступ) современный Китай весьма ценит и будет защищать всеми силами.

При этом Китай определенно улучшил отношения с Россией, которая в лице Путина дала понять, что будет стоять рядом в случае ухудшения китайских отношений с Западом. Созданная в новом веке «Шанхайская шестерка» знаменует собой организацию значительной части евразийской территории.

Новая китайская дипломатия представляет собой определенный отход от строго коммунистического курса, приближение к традиционно национальным линиям поведения. Новое поколение китайцев, безусловно гордое своими достижениями, смотрит на мир в значительно более национальном духе — они отражают не только традиционную китайскую цивилизацию, но, прежде всего, новую геополитическую мощь Поднебесной.

Строго говоря, в «новой дипломатии» не так много нового, этот путь проходили все индустриальные страны: Пекин выработает специфическую внешнюю политику и соответствующую ей военную стратегию для защиты подходов к наиболее важным ископаемым ресурсам. По мере того, как Китай распространит свою торговлю на Латинскую Америку, Африку и Ближний Восток, он распространит и политико–культурные связи. Китай будет стремиться имитировать Соединенные Штаты, расширяя радиус действия своих военно–морских сил и авиации, гарантирующих подход к базовым ресурсам. Да, прошло 500 лет с того времени, как Китай посылал мощные эскадры за горизонт, но ритм экономического роста страны делает возможным невозможное, и есть все основания предположить, что китайский Теодор Рузвельт создаст флот мирового охвата.

То, как Китай будет действовать в спорных зонах, можно с большой степенью вероятия определить, скажем, по тому, как КНР ведет себя сегодня в Судане. Китай уже разместил в Судане 4 тыс. солдат для охраны нефтяной трубы, созданной совместно с малайзийской фирмой «Петронас». Пока мир смотрит на страдания Западного Судана, китайцы без большого шума крепят свои позиции в этой отдаленной и бедной стране. Новое средство — и способ — сближения являет собой двусторонние предложения о создании Соглашений о свободной торговле. Пекин ведет переговоры об этом с Канберрой как крупнейшей кладовой природного газа, угля, железной руды и других сырьевых материалов. В ходе состоявшегося в Аддис — Абебе диалога Пекин — Африка предусмотрен рост торговли с 12,4 млрд долл, до 30 млрд в 2008 г.[628].

Китайская подготовка

В 2007 г. военный бюджет КНР вырос на 17,8 процента — самый большой прирост за последние 10 лет. Армия Китая — самая крупная в мире. В ее рядах сегодня 2,3 млн человек. На военные нужды идет 45 млрд долл. Но американская разведка оценивает китайские военные расходы в 125 млрд долл.[629].

Военную подготовку к КНР проходят 50 млн человек — начиная с 9 и до 18 лет. Подготовка проходит в особых лагерях, и ее программа составлена двумя министерствами — Минобразования и Минобороны. Первыми в эти лагеря набираются городские жители (там, где в семье, согласно закону, лишь один ребенок, и есть много оснований считать, что он избалован).

Курс обучения — не бесплатный, родители платят в год примерно 50 долл. Эксперты утверждают, что процесс создания Китаем боеспособных, оснащенных современной техникой сухопутных сил является отражением не столько стремления Пекина добиться мирового признания и достичь определенного статуса, сколько стремлением воспитать молодежь.

Китай испытывает острый дефицит углеводородного сырья, отсутствие которого может затормозить китайский подъем. Ради ликвидации этого дефицита Пекин готов на многое. В том числе и на усиление военной подготовки Народно — Освободительной армии, вооружение ее передовым оружием.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ ШАНСЫ НЕЗАПАДНОГО МИРА

Примитивный упор США на голую силу породил массовое возмущение Западом и его лидером. Представление о том, что решение проблем, стоящих перед Западом, возможно путем ускоренной демократизации региона, являет собой большую ошибку Запада. Как формулирует Бжезинский, «глобальные Балканы могут оказаться огромным болотом, выйти из которого Западу во главе с Америкой может оказаться не по силам… Возникающее партнерство между Китаем и Россией говорит, что глобальный риск для Запада не так уж далек. Нефтепроизводители Персидского залива, стремящиеся к политической стабильности и желающие иметь надежных покупателей, будут все более тяготеть к Китаю. В отличие от Америки президента Буша, Китай ставит стабильность выше демократии; Китай показывает себя при этом надежным партнером. Политический сдвиг Ближнего Востока от Америки в сторону Китая скажется на отношениях Европы с Америкой, угрожая крепости Атлантического сообщества»[630]. Америка Буша–младшего уже потерпела поражение. Ирак для всех стал кладбищем безумных мечтаний «неоконов».

Россия противостояла Западу с 1917 г. и сумела подняться с 8‑го места на 2‑е по объему валового национального продукта. Желание войти в западный мир раскололо страну в 1991 г. Российская Федерация начала вставать на ноги после 2000 г.

Впервые за пятьсот лет

До недавнего времени стратеги Запада безусловно верили в то, что успешно развивающиеся незападные страны так или иначе в процессе роста своей значимости в мире станут «ответственными держателями акций» (мы уже приводили это выражение влиятельного в госдепартаменте США Роберта Зеллика). Согласно этой логике, растущий Китай неизбежно примкнет и ассимилируется с мировым порядком, построенным Америкой: прибыльность сотрудничества многократно превзойдет потенциальные потери в случае возникновения международного конфликта.

Исток подобных иллюзий виден еще в достаточно простых модернизационных теориях 1950‑х гг. (Карл Поппер и др.), эволюционировавших в 1990‑е гг. США при этом рассматривались как образец.

Как пишут американские исследователи, «период после окончания «холодной войны» не являет собой историю постепенной модернизации и прогрессирующей интеграции, сближающих весь мир к выгоде всех участников. Напротив, он предоставляет отдельным крупным странам возможности избрания совершенно определенных альтернатив, выбор между конфликтом и ассимиляцией. Для лидеров развития Юга — это путь к оттеснению Запада со столбовой дороги мирового развития. Укрепляя связи между собой, эти страны ослабляют свои связи с Западом и создают альтернативную систему международной политики»[631]. Мощь Запада (а особенно Америки) при этом становится во все более возрастающей степени иррелевантной.

В начале XXI в. случилось нечто, прежде неслыханное. Группа крупных, обладающих большим населением и растущим благосостоянием стран, возглавляемая Китаем, Индией и Россией, начала поворачивать «часы истории», отбирая у Запада ее пятисотлетнее авангардное место в мировом развитии.

Совместное исследование «Дойче банка» и американской компании «Голдмэн — Сакс» предрекает, что до 2010 г. ежегодный общий рост России. Китая. Индии и Бразилии (группа стран, именуемая БРИЮ превзойдет совокупный рост США. Японии. Германии и Британии. В 2025 г. страны БРИК будут производить продукции в два раза больше, чем первых семь стран Запада. То будет тектонический сдвиг в мировой экономике. в мировой политике. У мирового сообщества появится конкурирующая группа лидеров.

Элита Запада задает прямой вопрос: попытаются новые индустриальные страны низвергать Соединенные Штаты с места лидера, рискуя крупными международными конфликтами, или они будут стремиться интегрироваться в либеральный порядок (обещающий мирную эволюцию). Мир стоит перед выбором: системный конфликт или эвентуальная ассимиляция. И пара стран, на которую смотрят как на образец — США и КНР. Время — выявления конкурента — следующие двадцать лет. Такова наиболее популярная логика в среде политологов и футурологов. Сегодня это их мантра. Растет число тех, кто видит впереди взаимное ожесточение, ведущее к агрессивным формам соперничества и даже вооруженного конфликта.

Возникающий мир эксперты все чаще называют «миром без Запада». Он будет базироваться на постоянно расширяющихся связях между развивающимися странами, между лидерами Юга, между Китаем, Россией, Индией, Бразилией. Так возникнет сначала «параллельная» международная система, которая начнет оттеснять первоначальную прозападную систему, делая ее одной из многих. Это на самом деле — не мир без Запада, а мир, в котором Запад существует, наряду с другими центрами силы, но утрачивает доминирование.

Возьмем в качестве примера Индию. В 2004 г. ВМС Индии изменили свою прежнюю доктрину защиты побережья на стратегию создания сил ядерного сдерживания и доминирования в регионе Индийского океана. Индия распространяет свое влияние на «законные области интересов», которые распространяются от Персидского залива до Малаккского пролива[632]. Индия позволила Сингапуру проводить учения на своей территории.

Впервые Запад встал перед вопросом: «Каковы будут отношения между наиболее растущими странами не-Запада и международной системой, все еще управляемой западными концепциями порядка, принимающего американские правила, сложившиеся после Второй мировой войны на основаниях либеральных моделей капитализма и демократии?»[633].

Идейная и экономическая борьба

Либеральный порядок стран Запада противоречит с легитимностью и значимостью государства в группе стран БРИК. Резкой критике подвергается представление стран этой группы о государственном порядке, о взаимоотношениях между индивидуумом, государством и обществом.

Со своей стороны, лидеры рвущихся вперед стран используют процессы глобализации для постепенной ревизии мировых взаимоотношений, особенно отношений между растущими незападными странами и собственно Западом. Цель очевидна: увеличить степень автономии, осуществить собственное движение до таких пределов, чтобы это, бесспорно, означало независимость прежде зависимых от Запада государств. Используется та же технология, которая — по мысли американцев — делает мир плоским. Контейнерные перевозки и диалоги Интернета сближают наш мир, но сближают его неравномерно. Ландшафт глобализации все более выглядит не столь обещающим для Запада. Укажем на то, что мировая торговля за пределами Запада растет быстрее, чем на прежде недостижимом Западе. Экономическое (а за ним и политическое) сближение незападных стран между собой реализуется невиданными прежде темпами. Создается база для новой, «параллельной» международной системы со своими собственными правилами, со своими институтами, со своими силовыми центрами.

Характер международной торговли за последние пятнадцать лет изменился весьма круто. Торговля резко выросла, но выросла неравномерно. Двадцать самых больших и богатых стран мира увеличили свой торговый оборот, прежде всего, с четверкой чемпионов нового плана — странами БРИК — Бразилией, Россией, Индией и Китаем. И доля этой четверки в мировой торговле непрерывно растет. Авангард незападного мира растет (как торговый партнер) быстрее прежних лидеров мировой торговли. Через несколько лет БРИК займет критически важные позиции в мировой торговле, меняя глобальное соотношение сил.

Незападные страны укрепляют связи между собой. Великий партнер — Китай. Москва и Пекин наметили довести совместную торговлю до 60 млрд долл, к 2010 г. (20 млрд в 2004 г.). На саммите ШОС в 2005 г. они фактически потребовали от Соединенных Штатов предоставить график вывода своих войск из Центральной Азии. В конечном счете они заставили американцев покинуть ключевую в Узбекистане базу Ханабад. Предполагаемое создание газового ОПЕК (Россия, Иран, Туркмения и др.) также может укрепить позиции России и всего незападного мира.

Новые времена

С тех пор многое изменилось. Теория коммунизма больше не является камнем преткновения между Россией и Китаем. Китайская внешняя политика стала куда более осторожной, чем в эпоху Мао. После 13‑го пленума ЦК КПК Китай под руководством Дэн Сяопина начал уверенную модернизацию страны. Однако при этом Пекин нуждается в российской нефти, а его армия ежегодно закупает в России вооружения на сумму около 3 млрд долларов. Компромиссный подход возобладал с обеих сторон, и обе страны достаточно умело стали использовать потребности и ресурсы друг друга. Эти совместные действия представляют собой заметный поворот в их взаимоотношениях, речь идет уже не только о взаимной экономической выгоде. Сегодня действия другого американского президента Дж. Буша–младшего убедили Россию и Китай в том, что они должны забыть о своих разногласиях и вместе противостоять американским имперским амбициям.

После одиночества, характерного для периода Мао Цзэдуна и Дэн Сяопина, Пекин расширил сферу двусторонних отношений. Совершенно особое значение имеет заключенный в 2001 г. договор с Россией «О добрососедстве и дружеском сотрудничестве». С 1996 г. Китай является участником встреч «Азия — Европа». В 2003 г. КНР впервые имела особые контакты с Североатлантическим союзом. В октябре 2004 г. КНР подписал важный договор с РФ. Пекин обратился к прежде практически игнорируемым международным организациям. Впервые за историю ООН Китай придает немалое значение своему участию в ней, особенно в Совете Безопасности ООН. Пекин вошел в «шанхайскую шестерку». Летом 2003 г. Пекин оказал немалое воздействие на КНДР (перемещение войск на совместной границе, прекратил морские поставки нефти, задержал северокорейское судно, начал исполнять роль посредника между Пхеньяном и Вашингтоном). Но важен и договор о ежегодных встречах с представителями АСЕАН. Пекин предложил постоянные связи между военными ведомствами азиатских стран.

Современная активизация связана с колоссальным экономическим подъемом страны. В основе было слово. В конце 1970‑х гг., в растерянном послемаодзэдуновском Китае невысокий член политбюро КПК Дэн Сяопин издал сборник поэзии VI–II вв. до нашей эры, осевой линией которого была идея, что ничто еще не потеряно, что следует осмотреться и найти выход из очередного исторического злоключения. Преодолеть эти сто пятьдесят лет. Заметьте степень самоуважения. Успехи внешнего мира признавались, но ни на йоту не падала уверенность в том, что Китай преодолеет трудности и займет традиционно высокое место в мире. Глядя на огромный бедный мир своей страны, Дэн наметил предварительную цифру «экономической нормальности» — 800 долл, в год на каждого жителя страны. И после спада 1950–1960 гг. начался китайский подъем. Его можно без всякой натяжки сравнить с выходом в мировые державы Германии и Соединенных Штатов в конце XIX в. — подлинная трансформация геополитического ландшафта.

Доля Китая за период 1980–2007 гг. поднялась в общем уровне иностранных инвестиций с незначительной величины в 1980 г. до 6 процентов в 2007 г. К 2020 г. Китай по уровню инвестиций будет на втором месте в мире. В ближайшие годы Китай превзойдет по доле в мировом промышленном производстве Японию; он превзойдет ее и в торговле. Второе обстоятельство глобального характера. Указанные обстоятельства вызвали выработку китайским руководством первой после революции 1949 г. глобальной стратегии, долговременной и всеобъемлющей. Важным визитом было посещение председателем КНР Ху Цзиньтао России в мае 2003 г. И китайская, и российская стороны отметили, что при любых изменениях международного климата важно углубление добрососедских отношений Китая и России — как приоритетный курс во внешней политике обеих стран. В. В. Путин, став президентом Российской Федерации, продолжил курс на сближение с Китаем.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ ВНУТРИ НЕЗАПАДНОГО МИРА

Беспрецедентное сотрудничество между армиями Китая и России является показателем увядающего политического влияния Вашингтона на западных берегах Тихого океана.

«Файнэншл тайме», 19 августа 2005 г.

История на Тихом океане

На протяжении четырех тысяч лет истории Китая (примерно до 1820 г.) он шел в ногу с цивилизационно–экономическим развитием лидера — Запада. Качественная отсталость уже ощущалась, но на Китай того времени приходились респектабельные 32 процента мирового валового продукта.

Четырехсотмиллионный Китай до 1800 г. держался как великая мировая держава, но затем, с приходом португальцев, голландцев, англичан, последовали полтора столетия погружения в историческую пучину. Именно затем наступили полтора столетия цивилизационно–экономического падения страны. После упадка в первой половине XIX в. великая «срединная империя» Китая погрузилась в исторический упадок. Возможно, нижайшей точкой падения относительного веса Китая в мире стали десятилетия XIX–XX вв., когда страна была попираема извне Западом и Японией, а внутри переживала конвульсии прощания с монархией. Страна потеряла внутреннюю цельность, общество отстранилось от материального и научного прогресса, границы стали уязвимыми перед европейскими и американскими колонизаторами. Вожди Китая пребывали в состоянии высокомерного пренебрежения к ним как варварам, неспособным по достоинству оценить китайскую культуру.

Япония вступила в 1894 г. в войну с Китаем из–за влияния на Корею. В ходе войны японцы начали методично уничтожать военно–морские силы великой континентальной державы, завершив кампанию в Желтом море — у Вэйхайвэя. Капитана флагмана китайского флота «Чен Ена» официальные власти Пекиналишили головы. На суше десант фельдмаршала Оямы в Маньчжурии открыл путь на Пекин, и это решило судьбу кампании. 19 марта 1895 г. китайские представители прибыли в Симоносеки с просьбой о мире. Не видя возможности продолжать войну, представитель императорского китайского правительства Ли Хунчан подписал 17 апреля 1895 г. мирный договор, по которому Китай отказался от своего влияния в Корее, отдал Японии Тайвань, Пескадорские острова и южное побережье Ляодунского полуострова.

В 1896 г. подписывается контракт между Русско — Китайским банком и китайским правительством о строительстве Китайско — Восточной железной дороги (КВЖД). Путь пошел от Читы на восток через Харбин и соединялся с дорогой Влади–восток–Хабаровск у Никольска — Уссурийского. КВЖД открывала Петербургу дорогу в обширную Маньчжурию, упрощала путь к вновь открытой и становящейся главной тепловодной военно–морской гавани — Порт — Артуру, первому в истории России незамерзающему тепловодному порту, открытому мировому океану.

После революции 1949 г. заметно появление глобальной стратегии, долговременной и всеобъемлющей. Вот ее главные черты:

• Создать Китаю репутацию ответственной державы, не склонной к авантюрам, желающей умиротворить обеспокоенных соседей. В ходе финансового кризиса в ЮВА конца прошлого века Пекин не стремился воспользоваться образовавшимся хаосом; он выказал готовность притупить северокорейский порыв, не возмутился событиями 1999 г. в Югославии (прямо его затронувшими).

• Пекин постарался создать и укрепить собственные силы самообороны, стремясь найти сходно мыслящих союзников. Он сблизился со странами АСЕАН, но главное: была создана «Шанхайская организация сотрудничества», посредством которой Пекин заручился поддержкой России, обеспечил себе прочный тыл на Дальнем Востоке, в Сибири, в Центральной Азии.

• Пекин упрочил отношения с Индией и создал своего рода союз против воинственного ислама, столь ощутимый для него в Синьцзянь — Уйгурском автономном округе, упрочил пограничные связи с Центральной Азией.

Заручился «менее опасной» нефтяной дорогой, чем путь из Персидского залива, — нефтепровод из Казахстана и, главное, нефтяные поставки из РФ, из Восточной Сибири. Теперь Китай менее уязвим для ведущей морской державы — США.

Традиции и перемены

Но в конечном счете новые ветры начали дуть в Азии. Азиатский гигант — Китай — после многих лет очевидной пассивности начал заметную активизацию своей внешней политики. Драматизм перемен после 1978 г. феноменален. На КНР приходится 16 процентов мирового экономического роста. Через 15 лет Китай при таких темпах развития станет второй экономикой мира.

Долгое время Китай просто выживал, залечивая раны культурной революции и прочих неурядиц, пребывая в почти полной мировой изоляции. «Свет к конце туннеля» забрезжил в 1979 г. Мир с трудом всматривался в гигантское государство, которое, казалось, не имело мировой стратегии. Только сейчас, когда оседает историческая пыль, мы начинаем понимать логическую линию страны, которая через несколько лет, по всем прогнозам, станет второй индустриальной державой мира. Первое, что представляет интерес, — мотивы китайского «поворота к миру», обозначившего себя в середине и второй половине 1990‑х гг.:

— Возросшая мощь Соединенных Штатов. Аналитики в Пекине окончательно пришли к выводу, что мир после окончания «холодной войны» не будет многополярным, что на протяжении нескольких десятилетий в нем будут безусловно доминировать США. К этому миру, в котором китайский полюс возникнет еще не скоро, следует приспосабливаться.

— Относительная слабость Китая. Это особенно наглядно продемонстрировала «Война в заливе» 1991 г., когда стало ясно, насколько далеко вооруженные силы Китая, его НОАК, отстали от передовых стран Запада.

— В западном мире (а особенно в Америке) начались серьезные дебаты о растущей опасности для будущего, о возникающей «китайской угрозе». Опасения стали возникать не только далеко за океаном, но и среди ближайших соседей КНР. Особенно обеспокоили Пекин попытки Вашингтона «оно–вить» союзнические отношения с Японией и Австралией, равно как отношения с Юго — Восточной Азией. Ведомая Америкой политика «сдерживания» Китая страшит китайских политиков со второй половины 1990‑х гг.

В 1995–1996 гг. — с первыми устремлениями отдельных сил на Тайване к суверенности — стало ясно, что это может вызвать военный конфликт с США. Вхождение в Тайваньский пролив американских авианосцев, американские военные маневры стали недвусмысленным сигналом готовности Америки применить свою несравненную мощь. Невозможность бросить Америке вызов, находясь в состоянии заведомой военной слабости, — этого в Пекине опасались весьма заметно.

Сила и мощь незападного мира зависит, прежде всего от связки двух огромных государств — России и Китая. Обе державы — Китай и Россия — считают, что, несмотря на глобальное всемогущество, Соединенные Штаты не овладели всеми контрольными рычагами мирового развития. Они не сумели восстановить порядок в таких странах, как Сомали и Колумбия, не смогли предотвратить распространение ядерного оружия в Южной Азии, им не удалось свергнуть нежелательные для себя режимы на Кубе, в Ливии, в Северной Корее, установить демократию в Ираке, решающим образом повлиять на экономическую политику Европейского союза и Японии, эффективно вмешаться во внутренние политические процессы Китайской Народной Республики, захватить основных мировых террористов — бен Ладена, Эль — Завахери и пр., разрубить узел противоречий в отношениях между Израилем и Палестиной. Отсюда проистекает, что США не предполагают периода «мира», они навязывают свою политическую линию огромному количеству других стран, используют вооруженную силу и преимущественное место в международных организациях по собственным «международным» правилам.

Для России и Китая многополярная структура международных отношений представляется не только разумной, но и оптимальной. В то же время однополярность подразумевает чрезмерную зависимость новых центров мирового влияния от проявившего свой эгоизм лидера. Феномен многополярности воспринимается русскими и китайцами в качестве антитезы свободного волеизъявления и активного развития, страхует мир от чрезмерной зависимости. Ориентиром формирующейся многополярной международной системы является плюралистическое развитие мира, опирающееся на коллективные, согласованные подходы всего мирового сообщества к решению актуальных глобальных проблем современности.

Пекин и Москва стремятся к усилению тенденций к многополярности, для создания позитивных перемен, изменяющих существующий несправедливый миропорядок. Оба государства выступают за усиление структур, поддерживающих региональную и глобальную безопасность[634].

Исходя из концептуальных установок, содержащихся в двусторонних документах, можно предположить условную типологию основных целей и уровней многополярного мироустройства, каким оно видится в рамках российско–китайского подхода. «Ни Россия, ни Китай не заинтересованы в формировании однополярного мира во главе с США. Обе страны последовательно выступают за многополярность[635], учитывающую интересы всех государств и народов. В этом плане

непросто найти альтернативу схеме, предлагаемой Россией и Китаем, а именно строительство многополярного демократического мира, основанного на двух принципах: национальные интересы государств различны, и их необходимо учитывать; национальные интересы не должны быть эгоистичными и не должны противоречить общепринятым международным нормам.

Многополярный порядок требует признания особых прав Совета Безопасности Организации Объединенных Наций издавать санкции на применение силы в соответствии с Уставом ООН. Многополярность предполагает безусловное соблюдение принципов государственного суверенитета, территориальной целостности и невмешательства во внутренние дела, обеспечение равной безопасности для каждого государства, обеспечение ведущей роли ООН как верховного международного политического арбитра, а также СБ ООН как единственного органа, правомочного санкционировать применение военной силы для миротворчества.

При этом предпочтение должно отдаваться невоенным способам урегулирования кризисов. Обязателен учет культурного многообразия мира, различие политических систем, уровней экономического развития, специфика истории, культурных и эмоциональных ценностей, оригинальная интерпретация прав человека. В России преобладает именно такая точка зрения. Китай считает такую концепцию предпочтительной.

Китай: экономический подъем

Начиная с 1978 г., средний ежегодный прирост ее экономики составил 9,4 процента, самый высокий прирост в мире. Начав в 1978 г. с 20,6 млрд долл., Китайская Народная Республика достигла в торговле в 2007 г. более триллиона долл, (третья страна мира по этому показателю). В стране сегодня 300 млн сотовых телефонов; 100 млн человек имеют доступ к Интернету. На КНР приходится седьмая часть валового национального продукта США. Китай обрел весьма неожиданное богатство. Валовой национальный продукт начал быстро расти с 1978 г. и достиг трех триллионов долларов в год. В 2005 г. активное сальдо текущего платежного баланса Китая удвоится, достигнув 200 млрд долл., а активное сальдо внешнеторгового баланса Китая утроится. Китайское правительство сегодня имеет полтора триллиона «свободных» долл., которые оно может инвестировать в любые проекты. Одна из последних покупок — приобретение завода по производству моторов британской фирмы «Ровер». Важный шаг в стране, слабым местом которой было производство надежных моторов.

Валовой национальный продукт КНР составил в 2007 г. 4,1 трлн долл. — четвертый в мире после США, Японии и Германии. Если считать по покупательной способности, то тогда Китай занимает второе место в мире с 10 трлн долл, в 2007 г. Практически по всеобщим прогнозам, Китай за период до 2010 г. удвоит ВНП надушу населения (сейчас — 7,600 долл.). 400 млн китайцев вышли из нищеты и составляют то, что приближенно можно назвать средним классом. Продолжительность жизни достигла 72 лет. 93 процента китайцев сегодня грамотны. Численность автомобилей увеличится с 25 млн сегодня до 100 млн в 2020 г.

Китай является на сегодняшний день третьим в мире производителем промышленных товаров, его доля возросла в этой сфере за последнее десятилетие с 4 до 12 процентов[636].

Имея впечатляющие запасы твердой валюты, Пекин приступил к укреплению мощи страны.

Китайские специалисты называют эти двадцать лет «периодом стратегических возможностей». Россия — одна из таких возможностей для Китая. И неоконсерваторы утверждают в США, что всегда резоннее «готовиться к худшему». И американцам будет труднее «сдержать Китай — рядом нет Североатлантического союза. Лучший на сегодня совет американцам — быть осторожнее. Но Вашингтон определенен в своем стремлении оборонить Тайвань и ценить связи с Японией больше потенциального альянса с Китаем.

Потенциальный мировой лидер

Все большее число наблюдателей считает, что «по мере того, как будет расти его влияние, Китай во все возрастающей степени будет смотреть на себя как на главного мирового игрока, который не связан правилами, созданными в эру американского превосходства»[637]. Китай не отрицает своих претензий. Сами китайцы пишут: «Китай должен взять на себя инициативу ради реформирования и реструктурирования международной системы, более соответствующей интересам Китая»[638]. При этом в России полагают, что Китай имеет возможности взойти на политический Олимп — темпы его экономического роста просто завораживают. Со своей стороны Китай убежден, что Россия успешно преодолеет внутренние трудности и непременно станет одним из важнейших мировых полюсов. Для обеих стран проблема отношений с Соединенными Штатами приобрела первостепенную важность. Нужно сказать, что и Китай, и Россия относятся к американскому всемогуществу как к явлению временному.

Если современные процессы продолжатся и получат расширенное развитие, то к середине XXI в. Америка может потерять свои нынешние уникальные свойства и утратит способность державы, «обладающей столь весомыми геополитическими преимуществами, что способна навязать устойчивую систему социального распределения власти всем остальным. Это предполагает период «мира», то есть отсутствие вооруженной борьбы — не любой, а вооруженной борьбы между великими державами»[639].

Поразителен выбор удара в экономике. Пока Россия забивала себе голову ваучерами, Китай сделал решительную ставку на электронику. Число стационарных телефонов между 1989‑м и 2007 гг. увеличилось в 100 раз и достигло цифры 400 млн единиц. Произошел скачок в числе пользователей Интернета — с 8,9 млн в 2000 г. до 75 млн в 2007 г. Более 250 млн китайцев пользуются кабельным телевидением — самая большая национальная аудитория в мире. Такое же число китайцев имеет мобильные телефоны, и это число увеличивается каждый месяц на 2 млн человек. Еще в середине 1990‑х гг. китайцы почти не покупали легковые автомобили, в 2005 г. ежегодные их продажи превысили 2 млн штук. При таких темпах в частном пользовании к 2010 г. в стране будет 28 млн автомобилей.

Но не в этих цифрах потребления скрывается растущая электронная мощь Китая. Страна жестко стремится стать мировым лидером и в hardware и в software — в индустриальном мировом масштабе, обходя в компьютерах и компьютерном оборудовании Тайвань (мировой лидер экспорта в данной сфере), а в программном обеспечении Индию. Результаты впечатляют. Продажи электронных программ увеличились с 819 млн долл, в 1995 г. до 4,5 млрд долл, в 2007 г. А продажи электронного оборудования за то же время выросли с 759 млн долл, до 9, 68 млрд долл. Чтобы обогнать своих конкурентов, Пекин наметил в десять раз увеличить свой электронный экспорт к 2010 г.

Россия и Китай — сотрудничество в экономической сфере

Китайские философы спрашивали: почему более возвышенно и изощренно развитый человек должен пытаться имитировать более низкие существа? И только когда эти существа своими более совершенными пушками пробили защитные стены китайской империи, Пекин ощутил горечь исторического отставания. Особенно болезненно переживались в Пекине территориальные потери. Лидер нового поколения Ли Хунчан писал с горечью: «Мы пропустили вас во внутренний двор, а сейчас вы стремитесь во внутренние комнаты, где живут наши жены и малые дети». Шло время становления республики, раскола, гражданской войны, поисков пути развития, «большого скачка», культурной революции, застойной диктатуры.

В 2007 г. семнадцатый съезд Коммунистической партии Китая принял новую стратегию «активного выхода во внешний мир. При этом Северо — Восточная промышленная база Китая уже объявлена «вторым локомотивом китайской экономики». В случае американской блокады Китая значимость этой базы возрастет многократно.

Как главная ось незападного развития, Москва и Пекин поставили перед собой цель довести двухстороннюю торговлю до 22 млрд долл. — рост в четыре раза за пять лет. В 2004 г. китайская сторона объявила, что намерена осуществить за 15 лет проект железной дороги из Восточной Сибири в порт Далян (некогда называвшийся Дальним). Китай решительно заинтересован в восточносибирской нефти, и путь на Далян в 1300 км представляется привлекательной компенсацией — должен же у России, наконец, быть выход к незамерзающим морям. В обмен китайцы хотели бы купить российскую нефтяную компанию средней величины. Они уже пытались сделать это в 2002 г. со «Славнефтью». Фактом является то, что китайцы закрепляются в России. Пекин ведет переговоры с Москвой, пытающейся найти 9 млрд долл, для ренационализации «Юганскнефтегаза». Китай предоставил России кредит на сумму 6 млрд долл, в обмен на гарантированные поставки нефти по выгодной цене.

Начиная с 1992 г. были подписано более 180 межгосударственных и межправительственных документов, создано 8 правительственных подкомиссий, 25 постоянных групп в экономической и научно–технической сферах, а также 5 подкомиссий в общественной и гуманитарных областях. Между руководителями Китая и России уже установлены отношения прочного доверия и сотрудничества. Созданы весьма устойчивые механизмы двустороннего сотрудничества. Для реализации достигнутых соглашений организованны межправительственные рабочие группы по торговле, сотрудничеству в области обороны и энергетики[640]. Прежние источники напряженности ослаблены. Примером являются устойчивое продвижение демаркации самой протяженной границы в Азии и соглашения «ШОС» по мерам доверия и сотрудничеству в военной сфере.

Произошла подлинная глобализация отношений России и Китая. Использовано уникально близкое геополитическое расположение, общее понимание концепции «международного порядка». Настоящий период в истории обеих стран является наиболее значимым.

Мощь Китая очевидна. Нефтяная государственная компания CNPC за последние пять лет инвестировала в новые источники энергоносителей 45 млрд долл. Параллельно Китай выходит на нефтяной рынок Средней Азии, авторитарным правителям которой он оказывает поддержку. По оценке американцев, «у Казахстана есть мощный экономический стимул повернуться к Китаю как к ближайшему и наиболее очевидному рынку сбыта своей нефти. Доказанные запасы «Петро — Казахстан» составляют 535 млн баррелей. Компания добывает 150 тыс. баррелей в день. Значительная часть этого объема будет перерабатываться на китайских НПЗ после того, как будет завершено строительство трубопровода между двумя странами»[641].

Китайцы чувствуют обеспокоенность России безжизненностью огромных сибирских просторов, уязвимостью дальневосточных территорий, массовостью китайской иммиграции в те края, на которые Китай претендовал до средины XIX[642]. За последнее десятилетие дальневосточные земли России потеряли 2 млн человек; одновременно не менее 3 млн китайцев пришли на эти земли. В соседних с Россией трех китайских провинциях живут 127 млн человек, многие из которых готовы пересечь русско–китайскую границу. Здесь Восточная Сибирь имеет в своих недрах 110 млн баррелей нефти[643], хотя основные разведанные сибирские богатства пока исходят из Западной Сибири — 66 процентов нефти России и 91 процент добываемого газа.

В 2003 г. разгорелась конкурентная борьба за восточносибирскую нефть между Китаем и Японией. Возможно, ошибкой китайской стороны была открытая ориентация на частный «Юкос», в то время как японцы стали искать союзников в государственной «Транснефти». «Юкос» согласился поставлять в Китай по долгосрочным соглашениям 300 тысяч баррелей нефти вдень к 2006 г. — утроение уровня импорта нефти из России. Когда китайцы выбирали «Юкос», это была самая успешная частная компания, дальнейшие ее трудности предусмотреть было трудно.

У Китая и России большое будущее на Дальнем Востоке, но это в том случае, если американо–западноевропейско–японские конкуренты не проявят хватки (1), если Москва сохранит влияние в Центральной Азии (2), если Россия решит стратегически поставить на Китай (3). Пекин стремится укрепиться в Центральной Азии. Китайская нефтяная компания уже инвестировала 700 млн долл, в развитие энергетической инфраструктуры Казахстана, а ныне КНР готова инвестировать еще 3 млрд долл, в создание нефтепровода из Атасу в Казахстане до Синьцзянского автономного района. Этот нефтепровод длиной 3000 км будет способен доставлять 20 млн тонн нефти Каспийского моря в Западный Китай.

Стратегическая цель КНР в отношении природных ресурсов Сибири и Дальнего Востока РФ — предотвратить их добычу на экспорт в США, Японию, Южную Корею и превратить их фактически в стратегический запас Китая. Особую важность эти запасы приобретают после 2010 г., о котором специалисты говорят как о возможном начале силовой фазы морской блокады Китая военно–морскими силами Соединенных Штатов. Тогда строительство нефтепроводов от мест добычи в Сибири в китайском направлении приобретет глобальностратегическое значение. Китайцы готовы инвестировать в эту отрасль огромные деньги. Некоторые специалисты не исключают, что в случае американской морской блокады Пекин обратится к Москве за «нефтяной помощью». В случае ее недостаточности Китай, полагают «крайние» стратеги, постарается ввести (с согласия Москвы) свои сухопутные войска в Восточную Сибирь и направит огромную трудовую армию в места добычи.

Энергия крайне нужна быстро растущей китайской экономике. Чрезвычайно важной задачей китайской экономики является реализация массовой переработки угля с целью его сжижения и получения моторного масла. Эта задача получила в Китае статус мегапроекта, сопоставимого по значимости с созданием ядерного оружия. Обильные запасы угольных месторождений в КНР фактически обеспечивают автономность энергоснабжения национальной экономики практически на столетие. Согласно плану одиннадцатой пятилетки (2006 — 2010 гг.) предусмотрено создание огромных комплексов по сжижению угля для получения 5 млн т жидкого топлива в год каждым комплексом. Предусматривается и малая атомная энергетика на малогабаритных ядерных реакторах, без которой невозможно экологически приемлемое сжижение угля.

Мощь Китая очевидна. Нефтяная государственная компания CNPC за последние пять лет инвестировала в новые источники энергоносителей 45 млрд долл.

Недовольство Западом

На дальнем горизонте уже прогремели грозовые раскаты. Упрямая самоуверенность МВФ безусловно способствовала в конце 1990‑х гг. жестоким финансовым кризисам в Индонезии, Аргентине, Таиланде, России, что подрывало веру во всезнание и техническую сноровку американских апологетов нового капитализма. (Особенно явственное антиамериканское ожесточение стало ощутимым в Тихоокеанском регионе.) Как уже отмечалось, Индия была недовольна Вашингтоном из–за введения санкций на индийские ядерные испытания. Китай был измучен жесткими требованиями при вступлении в ВТО. Косовская политика США, рушившая многовековое вестфальское международное согласие в отношении национального суверенитета, вызвала ожесточение из–за того, что США могли использовать косовский опыт для наказания своевольных, с их точки зрения, правительств.

Главная опасность для американо–китайских отношений состоит не в отсутствии теплой дружбы между лидерами двух стран. Вашингтон и Пекин, при всех взаимных претензиях, судя по всему, осознают, что каждая из двух стран должна стремиться к хорошим отношениям. Некоторые аспекты Рах Americana, особенно в Северо — Восточной Азии, Пекин использует. Его беспокоит перспектива возрождения военного могущества Японии.

Если говорить о долгосрочной перспективе, то «китайская угроза» представляется преувеличенной по трем причинам. Одна из них заключается в том, что, в отличие от американской администрации, Усамы бен Ладена или бывшего СССР, китайская правящая партия не стремится распространять свою идеологию по всему миру. Ей просто нечего распространять. В конкретном плане Китай, конечно, представляет собой альтернативу поддерживаемой американцами либерально–демократической модели: он продемонстрировал, что страна может добиться процветания хотя бы в краткосрочной перспективе, даже если экономическая свобода не сопровождается установлением политической демократии.

Вторая причина, по которой американцам не стоит нервничать, состоит, как указывает Адам Сигал из Совета по международным отношениям, в том, что экономические реформы в Китае могут стать катализатором реформ демократических. Внутри страны существует сильная жажда перемен, хотя и проявляется она только в «низах»: по официальной статистике, за прошлый год в Китае состоялось 74000 акций протеста, в основном против злоупотреблений местных властей. Это не означает, что более демократичный Китай будет выглядеть привлекательнее: не исключено, что его охватит национализм не самого лучшего толка. «В конечном итоге Китай найдет собственный политический путь, — утверждает один высокопоставленный американский чиновник. — Вопрос, каким образом это произойдет, отчасти зависит от того, как мы будем направлять этот процесс. Никто не возражает против того, что нам следует продолжать контакты с Китаем. Мы хотим, чтобы их рост проходил с соблюдением «правил игры».

Наконец, существует еще одна причина, чтобы не впадать в панику: взрывной экономический рост в Китае не будет продолжаться вечно, отчасти потому, что из–за политики «один ребенок в семье» страна, похоже, «состарится» раньше, чем разбогатеет. Резкий спад в Китае чреват рядом негативных последствий для мировой экономики, однако он развеет опасения, что статус новой сверхдержавы достанется государству с диктаторским режимом.

Америка и раньше тревожилась о том, что в Азии у нее появился конкурент, не соблюдающий правил игры в торговле, алчно поглощающий сырье и охваченный беспощадным националистом, из–за чего его столкновение с США представлялось вероятным.

Зона влияния КНР

У Китая явно обнаружилось желание создать своего рода зону своего преобладания в среде богатых ресурсами государств. Американцы считают, что Китай стремится быть гегемоном Азии, подобно тому, как США доминируют в Западном полушарии. «Китайцы хотели бы диктовать линию границ и линию поведения соседним странам, подобно тому, как США поступают в Северной и Южной Америке. Все более мощный Китай постарается вытеснить из Азии Соединенные Штаты, ровно так же, как Соединенные Штаты вытеснили из Западного полушария европейские державы… Почему мы должны ожидать, что Китай будет действовать отличным от американского образом? Творцы американской внешней политики, в конце концов, крайне резко реагируют, когда другие великие державы посылают свои вооруженные силы в Западное полушарие. Эти вооруженные силы неизменно воспринимаются как потенциальная угроза американской безопасности. Являются ли китайцы более принципиальными, более этичными, менее националистичными или менее обеспокоенными своим выживанием, чем представители Запада? Нет — и поэтому Китай будет имитировать Соединенные Штаты в стремлении стать региональным гегемоном. Китайское руководство и китайский народ помнят, что случилось в прошлом веке, когда Япония была мощной, а Китай — слабым. В анархическом мире лучше быть Годзиллой, чем Бэмби»[644].

Это будет тем более возможно, что главные соседи и конкуренты — США, Япония и Россия, ослабят свое влияние. Китайцы, полагают в США, постараются максимизировать свой отрыв от России и Индии и сделать так, что никто в Азии не посмеет им противиться.

Китайский подъем явно входит в противовес американскому желанию доминировать по всем азимутам. «Соединенные Штаты не терпят равных себе соперников. Как явственно было продемонстрировано в XX веке, США полны решимости оставаться единственным в мире региональным гегемоном. Поэтому Соединенные Штаты будут стараться сдержать Китай и, в конечном счете, ослабить его, чтобы он не стал азиатским гегемоном»[645].

Китай при этом начинает выходить за свои региональные рамки. Уже сегодня ближневосточное продвижение Китая входит в противоречие с политическими целями США на Ближнем Востоке. Китайские эксклюзивные сделки на поставку энергоресурсов и масштабные приобретения активов могут еще больше дестабилизировать рынок, и без того испытывающий давление от существенного роста цен, вызванного сырьевыми потребностями Китая. К примеру, Пекин является главным сторонником правительства Судана за пределами африканского континента, блокирующим все попытки введения международных санкций против этого государства, поскольку оно стало важным для Китая поставщиком нефти.

Встает вопрос, будет ли найден американо–китайский компромисс. Ясно, что Вашингтон попытается отвратить КНР от создания сил глобального развертывания, но отнюдь не ясно, согласится ли на такую опеку Пекин.

Не составляет большого труда представить, что страны, подобные Конго, Папуа — Новая Гвинея и даже Саудовская Аравия могут обратиться к Китаю за помощью в подавлении восстаний, за содействием в защите местной элиты. В прошлом США всеми возможными способами стремились удерживать Китай от подобной миссии. Но новая роль Китая делает все более сложным непризнание новых — и весьма широких — интересов Китая буквально на всех материках, где Китай для ряда стран становится главным экспортным рынком и центром внешнеполитической помощи.

В Восточной Азии встает гигант, которого американцы все чаще сравнивают с кайзеровской Германией, экономически возглавившей Европу перед 1914 г. Явление имеет как экономическую, так и политическую сторону. Всеми ощутимым явится воздействие экономического роста Китая на мировые цены. Эти цены начнут спадать л ишь по мере того, как поток инвестиций в Китай начнет ослабевать. И важнейшим фактором для США будет то обстоятельство, что к 2020 г. доля КНР в глобальном потреблении металлов и других ископаемых будет на 50 процентов больше доли Америки[646].

Гораздо более завися от внешнего мира, огромный Китай, связанный множеством нитей с далеко отстоящими странами, потянется к созданию глобальной зоны влияния, здесь его и ждет противостояние с современным гегемоном. Вашингтон постарается сотрудничать с самой населенной страной мира, но есть предел, далее которого он не сможет отступать, не теряя своей уникальной главенствующей роли в мире. США будут стремиться сотрудничать, но подобное сотрудничество может иметь свои пределы.

Так или иначе Китай через несколько десятилетий будет играть заметно более важную роль в мире. Будет ли эта роль мирно–приемлема для США, покажет только будущее.

Как пишет известный американский «переговорщик» с азиатскими державами Клайд Престовиц, «с крушением Советского Союза мы, американцы, перенесли фокус внимания своего оборонного ведомства на Китай как на потенциальную угрозу ввиду его растущей экономики, его риторики возвращения «справедливой роли» в мире, его ядерного оружия и совершенствования вооруженных сил, настойчивости в провозглашении желания поднять флаг КНР над Тайванем, рассматриваемым как отколовшаяся провинция. Частично в результате этих обстоятельств и некой шизофрении — итог быстро растущей китайской экономики — Соединенные Штаты обратились к развертыванию противоракетной обороны и определили Китай как «стратегического соперника»[647].

Если несколько упростить дело, то именно жесткая поддержка Тайваня в первую очередь бросает тень на китайско–американские отношения. Отметим в этом отношении решение президента Дж. Буша–мл. осуществить чрезвычайно масштабные продажи передовых вооружений Тайваню и его заявление о том, что Соединенные Штаты «будут делать все, что необходимо» для обороны Тайваня[648]. В ответ на решение США увеличить продажи вооружения Тайваню министр иностранных дел КНР Тан Джиаксуан объявил, что «Соединенные Штаты скачут на диком коне»[649].

Американская администрация предоставила значительный кредит для ядерных переговоров по поводу Северной Кореи, но пригрозила поднять на 27,5 процента тарифы на китайский импорт, если Пекин не ревальвирует своей валюты. «Температура» взаимных отношений несколько опустилась.

Итак, после многих лет пассивности Китай заметно активизировал свою внешнюю политику. Прежнее отстояние от международных организаций и процессов явно изменилось. Китайцы сегодня демонстрируют новую гибкость. Китайская дипломатия характерна новым умением и компетентностью. Предпосылкой активизации послужила нормализация отношений и разрешение территориальных споров с Россией, Казахстаном, Киргизстаном, Таджикистаном, Вьетнамом, Лаосом, Индией. Как уже было отмечено, Китай получил примерно 50 процентов оспариваемой территории, за последние двести лет его границы впервые стали менее спорными.

Улучшение отношений с Россией

Значительное улучшение отношений Китая с Россией началось с визита Б. Н. Ельцина в КН Р в декабре 1992 г. В Пекине было подписано совместное заявление об основах взаимных отношений. Хотя КНР признала произошедшие в соседней стране внутриполитические изменения, отношения с Москвой оказались на некоторое время замороженными в связи с ее первоначальной односторонней прозападной внешнеполитической ориентацией. Решение США в январе 1994 г. продвинуть Североатлантический союз на Восток разбудило представления русских о собственных геополитических интересах.

В сентябре 1994 г. председатель КНР Цзян Цзэминь посетил с государственным визитом Россию. В Совместном заявлении мы впервые за многие годы видим слова о «конструктивном партнерстве». Было принято решение о ненацеливании стратегических ядерных ракет друг на друга. Обе стороны решили покончить с взаимной отчужденностью и обсудили новые формы восстановления и развития китайско–российской торговли. Китайско–российские отношения значительно продвинулись вперед на том этапе, когда «китайское экономическое чудо» стало ощущаться всем миром.

В мае 1995 г. председатель КНР Цзян Цзэминь принял участие в праздновании пятидесятилетия победы над фашизмом в Москве. В июне того же года премьер–министр КНР Ли Пэн также навестил РФ. Эти два визита в значительной степени укрепили отношения партнерства между Россией и Китаем. Двусторонние отношения в области политики, экономики, военного сотрудничества начали ускоренно развиваться. Обозначилась взаимная поддержка двух государств на международной арене. Саммиты второй половины 1990‑х гг. продемонстрировали растущую солидарность и совпадение взглядов сторон по ключевым региональным и международным проблемам. В Москве в апреле 1997 г. была подписана совместная Декларация о решимости сторон «содействовать формированию многополярного мира и созданию нового международного порядка». В Декларации осуждался «гегемонизм», звучала основательная критика односторонних действий Соединенных Штатов Америки. В то же время попытки России консолидировать Содружество Независимых Государств приветствовались китайской стороной. Была выражена озабоченность по поводу «расширения военных блоков» — речь явно шла о расширении НАТО на восток. Заявление отражает сближение взглядов двух стран по поводу стабильности в Евразии. Впервые речь официально зашла о создании «стратегического партнерства» Москвы и Пекина.

Не менее важным визитом было посещение председателем КНР Ху Цзиньтао России в мае 2003 г. И китайская, и российская стороны отметили, что при любых изменениях международного климата важно углубление добрососедских отношений Китая и России — как приоритетный курс во внешней политике обеих стран. В. В. Путин продолжил курс на сближение с Китаем.

Итак, за последние неполных два десятка лет Россия и Китай проделали в своих отношениях немалый путь — от «дружественных государств» (1992 г.) к периоду «конструктивных партнерских отношений» (1994 г.), к «равноправным доверительным отношениям стратегического сотрудничества, обращенного в XXI в.» (1996 г.).

ШОС

Ключевое место заняло создание на саммите двух стран в мае 2001 г. в Шанхае Шанхайской Организации Сотрудничества (ШОС). 16 июля 2001 г. РФ и КНР подписали «Договор о добрососедстве, дружбе и сотрудничестве».

Констатируя существующие принципиальные различия в общественно–политических системах и в подходе к отдельным проблемам (связанным, прежде всего, с территориальным размежеванием), две стороны исходят из того, что каждое государство должно пройти определенный путь в своем развитии, протяженность которого зависит от его собственных усилий, и видеть при этом перспективу и возможности поступательного развития всего комплекса российско–китайских отношений[650]. Соответственно, в отношениях между Россией и КНР за последние годы произошла определенная стабилизация на базе отказа от идеологической конфронтации, территориальных споров, применения силы в отношении друг друга. Это новый тип государственных отношений — не военно–экономический союз, но довольно тесное сотрудничество. При совместных усилиях китайской и российской сторон под их отношения была подведена договорно–правовая база и создан механизм тесных консультаций. Ныне Китай может положиться на то, чего у него не было десятилетие назад, — на Шанхайскую организацию сотрудничества (ШОС). Специалисты напоминают: «У ШОС две главные черты: враждебность в отношении США и заинтересованность в проекции китайско–российской мощи за пределы своей зоны влияния»[651]. Ныне действия американского президента Дж. Буша–мл. убедили Россию и Китай в том, что они должны забыть о своих прошлых и современных разногласиях и вместе противостоять американским имперским амбициям.

Китайская сторона считает, что «с точки зрения геополитики Россия — стержень и главная опора евразийского континентального блока, интересы которого противостоят гегемонистским претензиям «океанской державы» США и атлантического «большого пространства»[652].

Как это видится с китайской стороны, надвигаясь с Запада, НАТО психологически «сжимает» Россию. По сути дела, под давлением НАТО Россия отступает все дальше на восток. Принципиальные подходы РФ к обеспечению своей безопасности конкретизируются в ее политике обеспечения региональной безопасности в восточном направлении. Косовский кризис, вступление в НАТО восточноевропейских и стран Балтии стали одними из побудительных мотивов для расстановки новых акцентов во внешней политике России и Китая. Эти страны «задумываются о том, как создать такие согласованные механизмы управления мировыми процессами, которые бы органично сочетали и национальные, и международные усилия… этот принцип представляется нам универсальной основой для обеспечения безопасности и стабильности на глобальном и региональном уровнях»[653].

Военный аспект

КНР вот уже семнадцать лет увеличивает свой военный бюджет более чем на 10 процентов в год. На вооружении КНР в составе НОАК насчитывается 2270 тыс. человек.

Пекин объявил об увеличении на 17,6 процента военных расходов на 2006 г., а в 2007 г. рост военного бюджета составил 18 процентов. Официально военные расходы КНР составляют 20 млрд долл, в год, но большинство специалистов оценивает их цифрой, приближающейся к 60 млрд долл.

У Китая 20 стратегических баллистических ракет DF‑5A с дальностью полета 6 тыс. км; одна стратегическая подводная лодка; 38 истребителей Су‑30 МКК.

Не желая провоцировать полномасштабную конфронтацию до достижения определенного военно–стратегического уровня, континентальный Китай предпочел сделать несколько примирительных шагов, предлагая американцам создать непосредственные воздушные, морские и телекоммуникационные связи. КН Р уже имеет особые связи с островами Куэмой и Мацу.

Пока трудно себе представить успешный бросок НОАК через Тайваньский пролив. Но при этом не забудем, что КНР закупает все более современные военно–морские суда у России (миноносцы класса «Современный» и др.), оснащенные сверхзвуковыми ракетами. КНР готовит и современную авиацию, военно–морские силы, способные вести современные действия.

Все, что касается Тайваня, волнует Пекин чрезвычайно. К примеру, Пекин крайне негативно воспринял визит президента Тайваня Чен Шуйбяна в Соединенные Штаты с сопутствующими встречами с лидерами американского конгресса. Пекин предлагает Тайбею уже испробованную систему «одна страна — две системы», что пока не имеет успеха ввиду противоречивых (с точки зрения Тайбея) результатов в присоединенном Гонконге.

А Россия после перемещения американцев из Узбекистана в Киргизию объявила в 2005 г., что удвоит численность своих военнослужащих на киргизской базе в Кенте. Обсуждается возможность формирования в Киргизии китайской военной базы.

Обе страны умело используют потребности и ресурсы друг друга. Совместные учения в августе 2005 г. представляют собой заметный поворот в их отношениях, речь идет уже не только о взаимной экономической выгоде. Это результат американской политики на Ближнем Востоке, в Средней Азии и Афганистане. И Россия, и Китай поддержали высылку американских войск из Узбекистана — ответ президента Каримова на призыв США провести международное расследование репрессий против демонстрантов в Андижане. (Нужно сказать, что США сумели убедить соседний Киргизстан взять на себя нагрузку, прежде лежавшую на узбекской авиабазе.)

Военный экспорт

Во–первых, продажи оружия чрезвычайно выгодны в финансово–экономическом смысле. Когда международный рынок оружия десять лет назад столкнулся с проблемами сбыта, российские производители вооружений начали искать покупателей везде, где только можно. От российского оружия отказываются государства, раньше входившие в Организацию Варшавского договора, которые ныне сами производят его или закупают у стран НАТО. Поэтому для российской оборонной промышленности Китай крайне важен.

Во–вторых, они поддерживают очень важные отрасли национальной экономики.

В-третьих, они «привязывают» страны–импортеры к развитию и политике стран, поставляющих оружие. Стороны способствуют укреплению друг друга. Если американцы снабдят Тайвань не менее совершенным оружием, то континентальные китайцы пойдут на вооружение своих войск ракетной техникой — новый этап в очень серьезной гонке вооружении.

Ныне российские предприятия оборонной промышленности загружены на 12 %, и половину от этих 12 % обеспечивают китайские заказы. Понятно, что эти заказы выполняются не только для того, чтобы занять рабочих, но чтобы сохранить производственные мощности и поддержать на плаву исследовательские институты и конструкторские бюро.

Китай ежегодно закупает в России вооружения на сумму более 3 млрд долл. Китай закупает российские радиолокационные средства, эскадренные миноносцы, реактивные истребители, управляемые ракеты.

В текущем веке КНР закупила 40 наиболее современных истребителей Су‑30 в дополнение к уже имеющимся 48 истребителям Су‑27; эти силы предполагается увеличить еще в четыре раза. Закуплены весьма совершенные транспортные самолеты «Ильюшин-А-50», позволяющие раннее оповещение. Особыми достижениями следует считать продажу Россией Китаю истребителей Су‑30, подводные лодки класса «Кило», зенитные комплексы А-300 — лучшее, что осталось от Советской Армии. Теперь китайцам показывают стратегические бомбардировщики Ту‑95 («Медведь») и сверхзвуковой бомбардировщик Ту‑22М. Встает вопрос о продаже Россией Китаю атомных подводных лодок и стратегических бомбардировщиков.

Китай заказал у России восемь подводных лодок проекта 636 класса «Кило» (стоимость сделки 1 млрд долл.). Эти подводные лодки известны своим тихим ходом, что делает их идеальным оружием для обнаружения американских авианосцев, входящих в Тайваньский пролив. Наблюдатели отмечают, что эти средства боя особенно «хороши» в случае противостояния вооруженных сил Китая Седьмому флоту США, ответственному за Тихий океан. Россия явственно спешит совершить эти трансакции до возможной отмены эмбарго на торговлю с Китайской Народной Республикой со стороны Европейского союза (введенного в 1989 г. после событий на площади Тяньаньмэнь). Соединенные Штаты пригрозили Европейскому союзу, что снятие эмбарго будет иметь «серьезные и многочисленные» последствия.

Китай и Россия подпишут крупный контракт на поставку военно–транспортной авиации. Китай планирует закупить у России около 30 транспортных самолетов Ил‑76. Пекин также заинтересован в покупке самолетов–заправщиков Ил‑78. Эти вопросы будут обсуждаться в комиссии по военно–техническому сотрудничеству между Россией и Китаем. «Вопрос о закупке самолетов практически решен», — сказал источник, отметив, что в рамках комиссии будет окончательно определена цена сделки и подписан контракт. Источник отметил, что эти самолеты принимали участие в российско–китайском военном учении «Мирная миссия‑2005», и китайские военные проявили к ним повышенный интерес.

Таблица 15

Вооружения и военная техника для ВВС Китая

Объект контракта Дата Дата КоличествоСтоимостьконтрактадоставки(долл.) Истребитель–перехватчик Су‑27 СК 1990199220600 млнИстребитель Су‑27 БК 199019926150 млнПерехватчик Су‑27 СК 1995199616500 млнУч. — истр. Су‑27 БК 199519966150 млнСу‑27 БК 19962003105 Лицензия в ШеньянеСу‑27 БК 1999200228800 млнСу-ЗОМКК 19992001381,8 млрдСу-ЗОМКК 20012003381,8 млрдЗаправщик Ил‑78199820024100 млнТранспортн. Ил‑76 МД 20052006341 млрдЗаправщик Ил‑78200520064120 млнТехника ВМСЭсминец 199719992800 млнЭсминец 956 ЭМ 2002200621,4 млрдМор. истребитель Су‑30 МК 220022004241 млрдРакет, система Риф — С-30020022004—Палубный вер-т Ка‑281998200012—ПВО Ракетная система С-300 ПМУ 1,22001 — 20062007–283 млрд 2008 дивизионовСухопутные войска Самоходный миномет «Нона-СВ К» ЛицензияУпр. арт. снаряд «Краснополь-М»20001000 Боевой модуль БМП‑319961999 ЛицензияРучной пехотный огнемет «Шмель» ЛицензияИсточник: «Смысл», 16 апреля 2007 г., с. 86–87.

Военное сотрудничество двух стран значительно активизировалось. Речь прежде всего идет о десантных средствах и о системах, обеспечивающих поражение авианосных многоцелевых групп. Это морские ракетоносцы Ту‑22 МЗ с новыми противокорабельными ракетами, многоцелевые атомные подводные лодки проекта 971 и ПЛАРК проекта 949А. Речь также идет о комплексе «Искандер-Э» — десантные корабли на воздушной подушке «Зубр» и «Мурена-Э», о военнотранспортных самолетах и самолетах–заправщиках на базе Ил‑96–400. Впереди создание авианосного флота с истребителями Су‑33, расширение флота эсминцев.

Учения

Особенно рельефно показали новую суть российско–китайских отношений совместные военные маневры 2005–2007 гг.

Летом 2005 г. Китай и Россия начали первые в истории совместные военные учения. Западные стратеги фиксируют возникновение новой коалиции. В Америке стали высказываться мнения, что Москва и Пекин стремятся создать военный блок наподобие НАТО, «чтобы навести порядок во все более беспокойном окружении. Общие проблемы безопасности на Дальнем Востоке и в Центральной Азии притягивают Россию и Китай друг к другу для более тесного военного взаимодействия»[654].

О том, как восприняли маневры Российской Федерации и Китая, говорят названия статей в американской прессе: «Миссия мира» против США?»; «Российско–китайские военные игры: тень от ракет СС 27 «Тополь-М»; «Россия и Китай: тяжело в учении, легко в бою»; «Загадочные военные игры»; «Китай и Россия бряцают оружием»; «Китайско–российский альянс»; «Россия и Китай объединяют усилия, бросая вызов господству США»; «Две «красные армии» бросают перчатку США»; «Демонстрация силы»; «Учения, направленные против США»; «Президент Путин наряжается, чтобы поиграть в военные игры»; «Учения как подходящий способ послать сигнал»; «Скрытый смысл военных игр»; «Россия и Китай напрягают мускулы для проведения совместных военных учений»; «Вызывающий беспокойство альянс».

Более 65 процентов читателей газеты «Известия» усмотрели в цели учений не более чем «секрет Полишинеля». Ну, разумеется, маневры направлены против США»[655].

Однако истинная подоплека проведения данных учений несколько иная. При всей их исторической значимости данные военные маневры сигнализируют о том, что другим странам не следует в своих расчетах и планах игнорировать Китай и Россию. Для Москвы учения явили собой уникальную возможность рекламировать производимое в России оружие, предназначенное для продажи Китаю. Создается ли новый альянс? Пока об этом говорить рано: Пекин и Москва все же достаточно осторожно относятся друг к другу, и страхи перед созданием новой оси глобальной или хотя бы региональной мощи пока завышены. В восьмидневных учениях «Мирная миссия 2005» участвовали 10 000 военнослужащих (более 80 процентов из них — китайцы, 1800 — военнослужащие российской армии). Некоторые передовые системы вооружений произвели впечатление. Поделенные на три этапа, учения были посвящены борьбе с терроризмом. Их сценарием является этнический конфликт в неназванной третьей стране, которая обращается к своим соседям и к Организации Объединенных Наций за помощью. В рамках учений осуществлены морская блокада, высадка морского десанта, эвакуационные мероприятия, боевые стрельбы и элементы совместного командования.

Официальные цели были декларированы заранее. Информационное агентство «Синьхуа» заявило, что учения «Мирная миссия 2005» «нацелены на повышение возможностей китайской и российской армий в борьбе с новыми угрозами, при действиях в кризисных ситуациях, а также на осуществление скоординированных усилий на фоне борьбы с терроризмом, сепаратизмом и экстремизмом». Маневры были организованы в рамках Шанхайской Организации Сотрудничества (ШОС). Это региональная организация безопасности, состоящая из шести стран, призвана помочь стабилизировать обстановку в среднеазиатских республиках и способствовать максимальной реализации китайских и российских интересов в этом регионе. До «Мирной миссии» в рамках ШОС уже проводились контртеррористические учения, но меньшего масштаба. Другие (помимо РФ и КНР) страны–члены ШОС прислали на маневры своих наблюдателей. Данные государства, в которых в последние годы возникают этнические конфликты, с немалым интересом следили за демонстрацией военных возможностей — за исключением военно–морской части маневров, которые вряд ли могут иметь отношение к этим сухопутным странам.

Пентагон заявил, что будет тщательно следить за этими испытаниями (но его представителей на них не допустили).

Среди удачных образцов российской военной техники отмечают пятикратные выстрелы новой противотанковой управляемой ракеты «Корнет», которая неизменно попадала в цель. В целом увиденное было впечатляющим: «Десятки одновременно находящихся в воздухе самолетов и вертолетов, нескончаемые колонны танков и бронетранспортеров, постоянная канонада тяжелых артиллерийских орудий и реактивных систем залпового огня. Поражаемые ими цели можно было видеть не только воочию, но и на установленном рядом со зрительской трибуной огромном экране. Если бы не он, за действиями китайских военных следить было бы сложно: перед трибуной развертывались в основном российские подразделения, их более многочисленные партнеры действовали за какими–то высотами. Каждое попадание в цель сопровождалось бурными аплодисментами и криками восторга — китайская армия наступает и побеждает»[656].

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ КИТАЙ И ЗАПАД

Торговый фронт

Если исходить из риторики, то на торговом фронте интересы двух стран как бы совпадают. Им обеим выгодна свободная торговля. Это в теории, на деле же объем китайского экспорта в США в шесть раз превышает импорт из этой страны. После долгого периода, когда американцы постоянно требовали расширить им доступ на китайский рынок, сегодня борьбу за свободную торговлю возглавляет Китайская Народная Республика.

Американо–китайские переговоры в Пекине по вопросу резкого увеличения экспорта текстильных изделий из Китая в США не дали результата. 1 сентября 2005 г. Америка решила ввести ограничения на импорт синтетических тканей китайского производства. Американцы предприняли эти меры на фоне увеличения экспорта китайских текстильных изделий в США на 97 процентов. В передовой статье официального органа «Женьминьжибао» указано, что представителям американской текстильной промышленности следует не лоббировать введение протекционистских мер, а провести «реструктуризацию» — переводить производство в развивающиеся страны, например, в тот же Китай.

Многие американцы считают, что китайцы ведут нечестную игру. На деле же китайская экономика, по меркам развивающихся стран, носит сравнительно открытый характер. Курс юаня долгое время оставался заниженным; американские чиновники расценивали это как сознательную попытку Китая усилить конкурентоспособность своих экспортных товаров. В ответ на многочисленные жалобы Америки и Европы Пекин в июле 2005 г. скорректировал валютную политику, повысив курс юаня на 2 процента. Однако эта корректировка оказалась слишком незначительной, чтобы повлиять на американский торговый дефицит, и Вашингтон потребовал большего. Американские специалисты предсказывают большие неприятности в будущем. Председатель Ху Цзиньтао несомненно попросит г-на Буша присвоить Китаю статус «страны с рыночной экономикой», что затруднит применение антидемпинговых мер против китайских товаров. Но эта просьба вряд ли будет удовлетворена, Америка Дж. Буша–мл. не склонна идти навстречу Китаю.

Еще одна экономическая проблема, вызывающая острые разногласия, связана с безудержным спросом на энергоносители в Китае — в этом состоит одна из причин нынешних высоких цен на нефть (другая причина — громадный спрос в самих США). Американские автомобилисты страдают от повышения цен на нефть больше, чем жители других стран. Им хочется найти виновного, а тут отовсюду звучат утверждения, что Китай ищет по всему миру нефтяные запасы, чтобы получить контроль над ними ради собственной «энергетической безопасности».

Цифры

В 2008 г. Китай имел торговое положительное сальдо с Америкой более чем в 200 млрд долл, и 30 млрд долл, с ЕС. Решившая «исправить историю» страна начала выпускать 325 тыс. инженеров в год, поощряя всяческую экономическую инициативу, давая государственное прикрытие всем начинаниям, связанным с модернизацией экономики.

Это привлекло в 2007 г. неслыханные 600 млрд долл, прямых иностранных инвестиций. Государство всеми возможными способами стало поддерживать предприятия, работающие на экспорт, и КНР превратилась в огромную, работающую на экспорт машину. За период между 1990‑м (в России начинают ломать государство) и 2000 г. (когда России начала медленно восстанавливать государство) поддерживаемый китайским правительством экспорт вырос в восемь раз — до 380 млрд долл. Экспорт составляет ныне 20 процентов ВНП Китая. Доля Китая в мировом экспорте за один только период 2000–2007 гг. увеличилась с 3,9 процента до 6 процентов. Доля КН Р в росте мирового экспорта составила 16 процентов.

На внутреннем китайском рынке китайская компания «Лидженд» владеет 26 процентами продаж, в то время как американская ИБМ — 6 процентами, а «Хьюлет — Паккард» — 3,8 процентами китайского рынка. В 2005 г. КНР совместно с Гонконгом лидирует в производстве 8 из 12 ключевых продуктов потребительской электроники. Ныне на Китай приходится более половины мирового производства цифровых камер и проигрывателей DVD; более трети мирового производства ноутбуков и настольных компьютеров; около четверти всех мобильных телефонов, цветных телевизоров и автомобильных приемников.

Американские авторы постоянно цитируют некоего китайского профессора, который сказал, что «у Китая было 150 плохих лет, но сейчас возвращается хорошее время»[657]. У Китая есть и воля, и ресурсы для самоутверждения и в своем регионе, и в мире в целом. Китайский институт современных международных отношений завершил в 2007 г. изучение исследования показателей «всеобъемлющей национальной мощи» (ВНП), в которую китайские аналитики включают экономические, военные, технологические, научные, образовательные показатели, природные ресурсы и уровень социальной стабильности[658].

Китайский исследовательский институт предполагает, что американская мощь будет расти на 3 процента в год, в то время как китайское развитие будет представлять собой более переменчивую величину. Если «всеобъемлющая национальная мощь» Китая будет увеличиваться на 7 процентов в год, то КНР нагонит США в 2033 г. При 6 процентах роста — в 2043 г., при 5 процентах роста Китай никогда не нагонит Соединенные Штаты[659]. При этом у Китая есть несколько уязвимых мест. Прежде всего, китайскому экономическому организму не хватает ряда ископаемых, прежде всего нефти и меди (необходимой в колоссальном строительстве, электронике, автомобилестроении). Меди КНР имеет только 18 процентов от необходимого. Пекин сделал немалые вложения в Замбии и в других местах, обещающих медь. Китайские специалисты ищут по всему миру месторождения меди.

Пятьсот лет Северная Атлантика была экономической динамомашиной мира. Вплоть до конца XX в. А теперь передает свое лидерство Восточной Азии. Следующий век обозначил радикальные изменения. В ближайшие десятилетия центр мировой экономики сместится в Азиатско — Тихоокеанский регион, где производится уже почти две трети мирового валового продукта. В АТР постепенно переносится центр мировой экономики и политики. Остановится ли Китай? По подсчетам американцев, если КНР будет продолжать свое развитие в ритме последних двадцати лет, то великая восточная страна догонит Америку между 2015‑м и 2020 гг.[660].

Региональные аспекты противоречий

Во–первых, это Ближний Восток. Вашингтону не нравится, что уже в конце 1990‑х гг. Пекин предложил современную военную технологию Ирану. Жесткий протест Америки на данном этапе частично сработал, но в дальней перспективе Китай едва ли отставит политику сближения с нефтеносными арабскими странами и Ираном (который поставляет Китаю треть необходимой ему нефти).

Во–вторых, свобода морей. Это острейший вопрос. В первые десятилетия XX в. во многом из–за него разразилась Первая мировая война (когда кайзеровская Германия бросила вызов Британии, а затем Америка решительно заместила Британию в качестве «контролера» мирового океана). Согласится ли Китай на роль «опекаемого» в морских просторах глобального импортера? Или мощь страны потребует от США потесниться и позволить растущему военно–морскому флоту КНР охранять караваны своих грузовых судов со всего мира?

В-третьих, у Китая и Америки различный подход к внутренним конфликтам (скажем, в Судане). США уже покинули соседнее Сомали; окажется ли Пекин успешнее в попытках опеки тех почти неприкаянных стран, которые США называют rogue states? Китайцы уже закрепились в нефтяном секторе Судана. В целом ряде африканских государств присутствуют китайские миссии, китайские военные делегации, относительно дешево продающие оружие. Китай очень высоко ценит высококачественную западноафриканскую нефть, общий объем экспорта которой доходит до миллиона баррелей в день (бвд). Вся же Африка будет к 2010 г. давать 1,5 бвд.[661].

Американские специалисты полагают, что активизации китайской внешней политики будет предшествовать относительно мирный период в ближайшее пятилетие. В 2008 г. китайцы проводят Олимпийские игры (которые они намерены выиграть), что явственно повысит престиж страны. В 2010 г. Китай устраивает Всемирную выставку в Шанхае. Китай повысит свой престиж в мире и только после этого активизирует свою внешнюю политику. Пекин очень ценит свой бурный рост и проявит осторожность, чтобы не прервать процесс. Очень влиятельным является аргумент, что Китай не будет стараться выдворить из Азии Соединенные Штаты, боясь немедленного ядерного вооружения Японии.

Тайвань? Как утверждает американский исследователь Мирсхаймер, «если китайцы достаточно разумны, они предпочтут не бросаться в битву за Тайвань прямо сейчас. Время еще не наступило. Они сконцентрируются на построении своей экономики до таких пределов, что она станет больше

К визиту Ху Цзиньтао отношения между двумя странами осложнились. Оказалось сложным даже приемлемо для обеих сторон назвать предстоящий визит. Предложение Дж. Буша–мл. провести переговоры в неофициальной обстановке на его техасском ранчо не было принято одобрительно. Ху Цзиньтао предпочел официальный прием в Белом доме. Возможно, он надеялся, что это укрепит его репутацию государственного деятеля внутри страны. Однако американцы отказались присвоить поездке престижный статус «государственного визит» — как ее самозванно называют китайские официальные лица. Ху Цзиньтао встретил салют из 21 орудия, однако официальный банкет в его честь устроен не был. Все эти нюансы могут показаться малозначительными, однако они свидетельствуют о том, что дела в двусторонних отношениях обстоят неважно.

В сентябре 2005 г. визит председателя КНР Ху Цзинтао в Америку прошел на фоне ослабления торговых связей между двумя странами. К проблемам, связанным с китайской валютой, растущим положительным сальдо Китая в торговле с Америкой и кражей интеллектуальной собственности прибавилась новая забота: агрессивная экспансия китайских корпораций на международном рынке.

В Вашингтоне участие китайской нефтяной корпорации CNOOC в конкурсе на покупку калифорнийской компании Unocal было представлено не как коммерческий контракт, а стремление государства получить в свои руки стратегические ресурсы Америки. Оно вызвало столь мощную политическую оппозицию, что CNOOC отказалась от своих намерений. ФБР развернуло инициативу по раскрытию фактов китайского промышленного шпионажа. ФБР взялось за китайских студентов и предпринимателей. Конгрессмен–демократ Ричард д’Амато, председатель Комиссии по безопасности в американо–китайских экономических отношениях, обеспокоен тем, что китайские фирмы, регистрирующие свои акции на биржах США, манипулируют американскими деньгами.

Причиной обострения отношений являются, прежде всего, очевидные антикитайские настроения в американском политическом истеблишменте. На левом фланге профсоюзы считают, что дешевизна рабочей силы в Китае представляет собой форму нечестной конкуренции, отнимающей у американцев рабочие места. В правых кругах «ястребы» из оборонных структур указывают на рост военной мощи Китая, на поставки Пекином оружия государствам — «изгоям» как на угрозу Соединенным Штатам. Конгресс недавно счел, что участие китайцев в тендере по приобретению не самой крупной американской нефтяной компании знаменует собой стремление «скупить Америку» и подрывает ее безопасность. Сторонники президента Буша из числа ревностных христиан с подозрением относятся к атеистическому диктаторскому режиму, преследующему их единоверцев. Американцы не одобряют существующую в Китае практику наказания людей, нарушивших «квоту рождаемости».

«Неоконсерваторы» из администрации Дж. Буша–мл., такие, как министр обороны Дональд Рамсфелд, долгое время размахивали дубинкой. Сегодня Китай озабочен тем, что провозглашаемой им готовности оказывать помощь в борьбе против мирового терроризма окажется недостаточно, чтобы удовлетворить Вашингтон. Проблему только усугубляет большой дефицит США в торговле с Китаем (за последние 4 года он почти удвоился). В общем, неудивительно, что Белый дом не желает внести теплоту в отношения с Ху Цзиньтао.

Перспективы нового века

Однополярность миропорядка во главе с Америкой подвергается жесткой критике в КНР. Российская точка зрения в основном сводится к тому, что однополярная модель мирового порядка во главе с США неминуемо породит противодействие со стороны государств, несогласных с ролью вассалов. По крайней мере, опыт двух мировых войн показывает, что возникновение коалиции государств, стремящихся к перевесу сил в свою пользу, к экономическому политическому и военному доминированию, вызывает создание антикоалиции которая увеличивает свои силы, свою экономическую и военную мощь, чтобы не позволить реализацию гегемонистских планов объединившихся в коалицию государств.

Югославия 1999 г. положила своего рода начало. Вселюдно проявило себя возмущение китайского правительства и общества по поводу бомбардировки посольства КНР в Белграде. Тому же способствовала и реакция России на атакующие действия НАТО в Югославии. Это ускорило понимание их политической элитой того факта, что обе страны не желают видеть Америку единственным мировым гегемоном. По мнению американского автора, «односторонние американские действия быстро мобилизуют возмущение, переходящее в противодействие и ярость, о чем говорят тысячи антиамериканских демонстраций и беспорядков… И это не лучшая реклама западных, и особенно американских, принципов»[662].

В Китае не утихает обеспокоенность по поводу присутствия США в Центральной Азии — от Монголии до Вьетнама, от Средней Азии до Гуама, и это рассматривается как попытка окружить Китай.

Война в Ираке укрепила российско–китайскую солидарность, усиливающуюся по мере роста тупика американской военной дипломатии. Стало очевидно, что в пику американской гегемонии проявляет себя отсутствие гарантированной солидарности американских союзников. Против однополярности выступает организованное противодействие потенциальных жертв, нежелание значительной части американского народа нести бремя имперской ответственности, трудности на пути использования американской военной мощи[663].

Кто может возглавить новый полюс?

Кто же способен встать на пути американского единовластия в мире? Тот, кто имеет четыре необходимых элемента: инвестиции, высокую технологию, дешевую рабочую силу, природные ресурсы. Практически все эксперты называют растущий Китай[664]. Главные инвесторы — Тайвань, Япония, Соединенные Штаты, страны Европейского союза. Ближайший Тайвань инвестирует в год более 2 млрд долл, в экономику континентального Китая. Общие же тайваньские инвестиции в КНР составили около 40 млрд долл. — организованные через третьи страны. (Напомним, что Тайвань — третья электронная держава мира, и Пекин опасается быть поставленным «на место» малым островом. Это имело бы крайне негативный эффект на правящую в КНР систему.)

Москва и Пекин наметили довести совместную торговлю до 60 млрд долл, к 2010 г. (20 млрд в 2004 г.). На саммите ШОС в 2005 г. они фактически потребовали от Соединенных Штатов предоставить график вывода своих войск из Центральной Азии. В конечном счете, они, как уже отмечалось, заставили американцев покинуть ключевую в Узбекистане базу Ханабад. (Но министру обороны США Доналду Рамсфелду удалось уговорить киргизское руководство принять 1000 своих солдат из Узбекистана и большое число самолетов без ограничения времени. За это Вашингтон платит 50 млн долл, в год, что составляет 5 процентов киргизского валового национального продукта).

Обобщим: и на Востоке, и на Западе наблюдатели думают о смене современного гегемонизма движением к многополярному миру. Возможно, это долгий путь, но тенденция кажется необратимой. Россия имеет богатые природные ресурсы, внушительную промышленную базу и современное оружие, а Китай является развивающейся державой, которая располагает огромным рыночным потенциалом, рабочей силой и большим набором потребительских товаров. Экономика обеих стран характерна чертами взаимодополняемости — сотрудничество между ^ними имеет огромный потенциал, способствующий развитию торгово–экономических и научно–технических связей. Различны направления. Китай стремится развивать экономические связи со странами Юго — Восточной Азии, расширяет экономическое и техническое сотрудничество с развитыми странами в целях привлечения инвестиций, капитала и передовой техники. Россия развивает традиционное экономическое и техническое сотрудничество со странами СНГ и Европы. Экономическое сотрудничество России и Китая имеет огромный потенциал, хотя в краткосрочной перспективе трудно достигнуть такого высокого уровня, которого достигли их политические отношения и военно–экономическое сотрудничество.

При этом обе стороны признают, что стратегическое сотрудничество России и Китая не являет собой военный альянс. Важную роль играют личные отношения лидеров. В Китае лидеры второго поколения во главе с бывшим председателем Цзянь Цземином, учившиеся в России, очень доброжелательно относились к России. Они передали эту эстафету и своим преемникам во главе с Ху Цзиньтао. Однако невозможно предсказать, какими — прозападными или антизападными — будут взаимоотношения лидеров третьего поколения. В то же время сугубо прозападная внешняя политика А. Козырева, которая опустила российско–китайские отношения на весьма низкий уровень, уже практически невозможна.

По мнению ряда экспертов, «рано или поздно в силу неизбежного стечения обстоятельств, в силу необходимости принятия государственными лидерами России и Китая прагматических решений, обусловленных защитой национальных интересов своих стран, как и рядом геополитических факторов, Россия и Китай окажутся в одном политико–экономическом сообществе. Причем произойдет такой расклад сил в АТР вопреки сопротивлению и нажиму на руководителей России со стороны проамерикански настроенных сторонников западной цивилизации»[665]. В то же время США и Япония останутся в другом сообществе, отвечающем интересам и идеалам их правящих кругов.

Возможно ли военное противостояние? Едва ли. Россия и Китай слишком нуждаются в западных инвестициях и технологиях, они не могут рисковать своими отношениями с обладателями этих благ, объединяясь друг с другом против США. Военный союз России и Китая на данном этапе нереален.

Имперское будущее?

Некоторые специалисты считают, что Китай и ныне является империей, поскольку он инкорпорировал много народов и этнических групп (и это при том, что 92 процента 1300‑миллионного населения Китая — китайцы). В Китае думают о том, чтобы стать гегемоном. Учитывая размеры Китая, его демографический потенциал, динамизм китайской экономики. Китай будет стараться играть роль супердержавы за пределами своего региона, у него есть сильное стремление занять место мировой супердержавы, которое ныне принадлежит США, — подобного не случалось на протяжении 5 тыс. лет китайской истории. У Китая нет мощного океанского флота. Не стоит также забывать и о том, что экономика большой части Китая — это экономика страны «третьего мира».

В 2007 г. съезд Коммунистической партии Китая принял чрезвычайно важное решение о принятии Китаем на вооружение новой стратегии «активного выхода во внешний мир». Китайцы думают, что ныне настал час Китая после 200 лет унижений со стороны европейских держав. И китайцы считают, что они вернули свое законное место в Азии. Это, однако, вызывает беспокойство у соседей Китая, но также и открывает новые возможности перед ними. Например, множество южнокорейских и японских компаний инвестируют деньги в Китай и переносят туда свои производственные мощности. Однако до сих пор отсутствуют южнокорейские и японские компании, переводящие свое производства в Россию.

Кажется, Коммунистическая партия Китая постепенно перестала быть коммунистической. Примерно 20 лет назад такое направление было бы названо «еврокоммунизмом». По этому пути, например, пошла Коммунистическая партия Италии. Фактически они стали принимать в члены партии предпринимателей — капиталистов. Политика КПК заключается в поддержке коммерции и торговли — примерно то же самое делают капиталистические страны. Все это обусловлено китайской системой власти. Она может называться коммунистической, националистической, маньчжурской — но она остается системой власти. Не имеет значения, как называют себя люди, управляющие Китаем, поскольку система власти остается без изменений. Неразумно считать, что КПК — это коммунистическая партия, сохраняющая традиции Маркса, Энгельса и Мао Цзэдуна.

Китайский политик, бывший заместитель директора Военного института НОАК генерал–лейтенант Ми Чжэньюй представил национальные интересы КНР в XXI в. в виде шестичленной формулы: политическая безопасность (защита государственности, политического строя и политической стабильности, ядерная безопасность), военная безопасность (защита суверенитета и территориальной целостности, предотвращение возможной агрессии или сепаратистской деятельности), экономическая безопасность (обеспечение устойчивого экономического роста и продвижение экономических интересов Китая на международной арене), научная безопасность (обеспечение интенсивного развития науки и технологии, защита международных интересов КНР в этой сфере), а также культурная и социальная безопасность.

Китайское руководство стремится создать фирмы, конкурентоспособные в глобальном масштабе, и подталкивает некоторые из них к овладению такими стратегическими ресурсами, как нефть и металлы, за рубежом. Китайское государство до сих пор имеет мощные рычаги давления на бизнес. Рождается тезис о том, что «Китай Инкорпорэйтэд» отправляется в Великий Поход за рубеж. После двух десятилетий реформ и приватизации примерно лишь треть китайской экономики все еще напрямую управляется властями через государственные предприятия. Но они сосредоточены в таких ключевых отраслях, как оборона и коммунальная сфера. Хотя многие крупные фирмы имеют дочерние предприятия, акции которых свободно обращаются на международных фондовых рынках, владельцем все же остается государство — в этом заключалось одно из возражений против участия CNOOC в торгах. 190 самых крупных государственных предприятий контролируются непосредственно Государственной комиссией по надзору и управлению ресурсами, созданной в 2003 г. для реструктуризации своих фирм.

И даже эта группа элитных компаний не направляется единой контролирующей рукой. Вот, например, китайские власти решили в телекоммуникациях разбить государственную монополию на четыре конкурирующие фирмы: две, занимающиеся стационарными, и две — мобильными телесистемами. Благодаря этому Китай стал крупнейшим рынком телекоммуникаций.

Движение Китая в новом направлении обозначилось в апреле 2004 г., когда Пекин присоединился к Группе поставщиков ядерных ресурсов. Разумеется, Китай стал видной величиной среди сорока стран этой важной группы. Теперь китайская помощь в обзаведении ядерной технологией стала более сложной, а не просто платой за нефть.

Но в любом случае американское давление на Пекин уже не может быть прямолинейным. Китай принадлежит к странам Азии, которые держат примерно 1,7 трлн долл, валютных запасов, что составляет 70 процентов мировых запасов долларов за пределами США. Китай покупает сотни миллиардов долларов американских правительственных облигаций, что явственно смягчает дефицит текущего баланса США. Если китайцы ослабят эту поддержку доллара, то американские банки будут вынуждены резко увеличить процент под займы, что неизбежно ударит по строительному буму в США — главному «двигателю» внутреннего развития американской экономики с 2001 г. А Китай кровно заинтересован в развитии американской экономики, поскольку огромный поток китайских товаров может быть абсорбирован только благоденствующей экономикой Америки. По той же логике Китай поддерживает доллар, а не золото или евро.

Те, кто опасается китайского подъема, утверждают, что китайское государство — это консолидированное образование, всецело направленное на восстановление причитающегося Китаю места в центре мира. Таким образом, китайские компании — всего лишь инструменты экспансионистской политики китайского руководства. Более взвешенные опасения заключаются в том, что в связи с невозможностью определить принадлежность большинства китайских компаний, иностранные фирмы не могут точно знать, кто их покупает. Когда, в конце концов, оказывается, что коммунистическое государство, это не может не беспокоить.

Частью индустриального пейзажа Китая становится внутренняя борьба между отдельными индустриальными группами. В энергетической промышленности эта борьба вызвала отток иностранных инвесторов, что вызывает нехватку энергии. Иностранные инвесторы в высшей степени недовольны порядками в области СМИ, где обещанные два года назад совместные предприятия неожиданно сошли с повестки дня. Контролирующий государственный китайский орган в области СМИ — SARFT, который, помимо прочего, отвечает за деятельность операторов кабельного телевидения, ведет войну с МП (органом, контролирующим телекоммуникации), за то, чтобы не позволить крупным телекоммуникационным операторам запустить конкурирующие телевизионные проекты в Интернете. На настоящий момент SARFT — главенствующая государственная инстанция, одобрение которой требуется для получения лицензии на вещание. К конфликтам между конкурирующими ведомствами в центре добавляется борьба между центральным правительством и местными чиновниками, желающими иметь контроль над своими регионами.

Важно иметь в виду, что китайская бюрократия, непосредственно руководящая значительной частью экономики страны, далеко не солидарна. Она раздираема фракционной борьбой. Возникающий в результате хаос вредит и самым перспективным двум третям экономики, находящимся в частных руках. Частные компании зависят от кредитов государственных банков и, в значительной степени, от расположения местных чиновников. Поскольку до 1988 г. частное предпринимательство не было официально признано, предпринимателям приходилось обзаводиться политическими покровителями в лице государственных инвесторов, становясь т. н. «компаниями с красной крышей». Государственные акционеры вмешиваются в деятельность компании, как только она начинает преуспевать. Многие китайские фирмы оказались доведенными до банкротства из–за того, что местные власти решили воспользоваться своими правами собственника.

Компания «Лидженд» (ныне «Леново») приобрела компьютерный бизнес IBM — ей удалось избежать государственной протекции, и она процветает. Поначалу ей как компании «с красной крышей» было запрещено продавать персональные компьютеры в Китае, поэтому она направила свой экспорт в Гонконг, создала совместное предприятие и зарегистрировала свои акции на гонконгской бирже. Хотя она возобновила производство в Китае, ее производственные и исследовательские подразделения зарегистрированы в Гонконге, а не приписаны к компании «Лидженд Чайна». Кроме того, она сокращает долю акций, принадлежащую ее государственному спонсору. Специалисты утверждают, что в «Лидженд» нет ничего китайского, кроме гражданства ее менеджеров. В Китае эта компания такая же иностранная, как «Дженерал электрик».

Опасения иностранцев, связанные с экспансией китайских компаний, часто усугубляются неясностью вокруг того, кто является их владельцами. К примеру, телекоммуникационная компания «Хуавэй» — самая глобальная из китайских фирм — хотя формально считается частной, ее акции принадлежат местным государственным клиентам телекоммуникационных сетей. Она получила кредит на сумму в 10 млрд долл, от Китайского банка развития, известного выделением крупных сумм на поддержку государственной политики. Никто не знает, кто управляет компанией «Хуавэй», и это означает, что она не может получить регистрацию на фондовой бирже и дать своим сотрудникам право приобретения акций по льготной цене. Это также создает препятствия для планов зарубежной экспансии — например, для покупки британской фирмы Marconi — поскольку потенциальные иностранные партнеры с опасением относятся к фирме с неясной структурой собственности.

Поразительно, но Китай бросает вызов Америке там, где он раньше ничего не значил. От Китая становятся зависимыми страны, которые прежде жестко были в сфере американского влияния, — Австралия, Бразилия, Южная Африка. И нетрудно представить себе, что завтра в китайскую зону влияния попадут такие страны, как Демократическая республика Конго, Папуа — Новая Гвинея и даже Саудовская Аравия. Раньше Вашингтон категорически противился размещению китайских войск за пределами КНР, ныне такое отношение меняется de facto.

Сейчас впервые после крушения Советского Союза некий центр бросает Америке своего рода вызов в сфере того, что получило название soft power: комбинация экономической активности, интеллектуального горения, культурного самоутверждения, привлекательной торговли, настойчивой и вежливой дипломатии — и это на фоне растущей военной мощи. Как оценивает американский журнал, «Китай еще не может делать фильмы лучше голливудских, создавать компании типа «Дженерал электрик» или соперничать с лучшими традициями государственного департамента (по меньшей мере, там, где Америка действительно заботится о результате). Но игра продолжается, и Китай начинает подрывать культурное, экономическое и дипломатическое влияние США. К сожалению, односторонность и близорукий фокус Америки на терроризм дает Пекину шанс»[666].

Китайские руководители достаточно часто говорят о том, что «некоторые внешние силы» — явно имея в виду американцев — «не являются естественными партнерами Азии». Китайские дипломаты говорят, что им приходится работать между двумя «сумасшедшими нациями» — Северной Кореей и Америкой.

Отметим, что, вступив в 2002 г. в ВТО, Китай энергично стремится понизить ограничения на торговлю, что очень отличается от протекционизма Америки, проявленного в период президентства Дж. Буша–мл.

Если Китай добрался до 40 процентов производства мировой стали, то какие неожиданности ожидаются в будущем? Каковы будут последствия того, что Китай станет первым экономическим партнером Австралии, Южной Африки и Бразилии? Если Китай возьмет на себя эту роль, то не посчитает ли он необходимым создание флота «четырех океанов» для защиты жизненно важных потоков нефти, железной руды и других сырьевых материалов? Не станет ли Китай ведущим поставщиком конвенциональных вооружений, помогая тем самым укрепить свои позиции в богатых ресурсами странах? Не последует ли Пекин по стопам Лондона и Вашингтона, вторгаясь во внутренние дела далеких стран?

Пекин подлинно разгневан тем, что в 2004 г. в США было создано уйгурское правительство в изгнании. Поэтам причинам, а также из–за отсутствия в Китае независимой судебной системы шансы на то, что судебное разбирательство в отношении заключенных–уйгуров в этой стране будет проведено в ближайшее время, маловероятны.

В социальных вопросах китайская сторона не идет ни на какие уступки. В условиях растущего социального брожения в стране, вызванного стремительными экономическими переменами, КПК не проявляет желания осуществлять политические реформы. Китайские официальные лица обвиняют США в подстрекательстве к бунтам, что для китайцев тревожно особенно на фоне произошедшего в Грузии, на Украине и, что вызывает в Пекине особую тревогу, в соседней Киргизии. Во время визита в США Ху Цзиньтао с порога отверг любые намеки Вашингтона о необходимости демократизации в американском смысле.

Начиная с 2004 г. Китай отказывается вести с США любые переговоры по правам человека в знак протеста против того, что Вашингтон инициировал неудачную попытку добиться осуждения Пекина Комиссией ООН по правам человека. В конце 2004 г. глава китайской полиции Чжоу Юнкан предупредил о росте социального брожения в стране и призвал сотрудников правоохранительных органов пресекать любые организованные акции инакомыслящих. Он обвинил иностранные религиозные группы, в том числе американские христианские организации, в усилении активности в Китае, отметив в том числе «новую тенденцию» в их деятельности — попытки «внедрения» в университеты и государственные учреждения.

И все же Пекин убежден в том, что администрация Буша не превратит вопрос о правах человека в определяющий фактор двусторонних отношений — слишком важна геополитика. Чтобы «помочь примирителям» разрядить напряженность по этому спорному вопросу, Ху Цзиньтао в своих выступлениях (в том числе в Йельском университете, который окончил президент Буш) попытается сделать акцент на том, что «Китай — миролюбивое государство и его развитие носит мирный характер». Реакция на подобные выступления была с американской стороны скептической.

Китай постарался несколько ослабить напряжение. Он отказался от «Юникол», произвел некоторую ревальвацию юаня, позволил прямые продажи в Китае. По мнению китайской стороны, нынешняя «синофобия» в Америке уже сравнима по степени распространения с озабоченностью Америкой проблемой терроризма. В Пекине опасаются, что напряженность в отношениях с США будет только нарастать, в результате чего он может лишиться доступа к крупнейшему зарубежному рынку сбыта, а экономическое соперничество перерастет в военное противостояние. Китай сделал несколько шагов навстречу Америке. В августе 2005 г. Пекин подтвердил размещение заказа на 42 «Боинга‑787» общей суммой 5 млрд долл. Эта сделка явно укрепит рыночные позиции нового самолета, который выпускается в американском Сиэттле, и, по мнению руководства корпорации «Боинг», должна послужить основой для будущего развития концерна.

Однако подобная тактика Пекина по завоеванию друзей за рубежом за счет крупных заказов на авиатехнику едва ли утихомирит недовольных американских рабочих, по крайней мере тех, кто живет за пределами северо–западного побережья США. Экономический подъем в Китае сопровождается усилением национального самоутверждения. Так, по Китаю прокатилась волна антияпонских акций протеста, что укрепило элементы ксенофобии в обществе, равно как и подозрительность американцев. Китайские официальные лица полагают, что Америка стала более жесткой, чем во времена Дэн Сяопина. Они считают, что вся проблема в том, как преподносится имидж Пекина. В ходе визита в США в 2003 г. премьер–министр КНР Вэн Цзябао охарактеризовал рост китайского могущества как «мирный взлет». Однако позднее китайское руководство отказалось от этой формулировки. Консерваторы решили, что она связывает Китаю руки в решении тайваньского вопроса, а либералы сочли само слово «взлет» чересчур провокационным. Профессор Пекинского университета Цзя Цзинго считает, что обоим правительствам следует формировать в своих странах позитивное отношение друг к другу. Однако он предупреждает: «Китай может сделать лишь то, что в его силах. Американцам необходимо успокоиться самостоятельно».

Потребность Китая в энергоносителях и сырье может побудить его, по образцу бывшего СССР, поддерживать государства–изгои, например Иран или Судан. Но, при всех разговорах о революционной солидарности, китайское руководство недавно решило не предоставлять заем для спасения режима зимбабвийского тирана Роберта Мугабе по той простой причине, что у него отвратительная «кредитная история». Что же позволит им «успокоиться»?

Китайцы считают, что «американское геополитическое превосходство укрепилось а 2001 г. с победой в афганской войне. Соединенные Штаты установили политический, военный и экономический плацдарм в Юго — Восточной Азии, в Персидском заливе, на Аравийском полуострове»[667].

Итак, опасения того, что китайские фирмы отвечают за коммерческую политику экспансионистского государства, опровергаются более сложной и беспорядочной реальностью. Китайская экспансия опасна по другим причинам. Китайские фирмы выросли в иррациональной и хаотической деловой среде, они могут экспортировать и свою агрессивную практику, сбивая цены, используя средства не по назначению и непомерно разнообразя ассортимент; вот чего следует опасаться американским и прочим иностранным фирмам.

Как на будущее смотрят в Китае? Согласно исследовательнице Гао Шуцинь, «в XXI в. мировое сообщество разделится на две противостоящие друг другу коалиции, в первой из которых будут США, Западная Европа и Япония, а во второй — Россия, Китай, Иран и ряд развивающихся государств»[668]. За последние десять лет во внешней политике Китая произошли существенные перемены. Постепенно ослабевает «менталитет жертвы» европейцев, потерявшего в своем развитии два с лишним века. Выдвинут лозунг «Больше доверия, больше сотрудничества».

У Китая огромные перспективы в глобальном плане. Наиболее серьезные футурологи предрекают через четверть века практически лобовое противостояние между Америкой и Китаем: монопольному лидерству США начинают все больше препятствовать встречное желание развитой Японии и крепнущего Китая доминировать в регионе[669]. Возможности Китая станут очевидными тогда, когда валовой национальный продукт страны приблизится к американскому, а стратегические силы выйдут из почти эмбрионального состояния ныне.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ ИНДИЯ

Неожиданный подъем

Индия — особый случай. Согласно данным National Council For Applied Economic Research — NCAER, темп экономического роста Индии составил за последние четыре года свыше 8 процентов в год (2006 г. — 8,1 процента роста; 2007 г. — 7,5 процента)[670]. Между 2002‑м и 2007 гг. рост Индии был одним из самых высоких в мире. Согласно Одиннадцатому пятилетнему плану (2007–2012 гг.) индийская экономика будет расти на 8–9 процентов в год. Раньше такой темп на протяжении 20 лет удавался только Китаю и Японии. Индия сейчас является четвертой экономикой мира; есть все основания полагать, что вскоре она будет третьей. В 2050 г. экономика Индии определенно будет занимать третье место в мире после Китая и США. Экономисты инвестиционного банка «Голдмэн — Сакс» утверждают, что в ближайшие 30–50 лет у Индии есть шанс быть самой быстрорастущей страной мира[671].

Численность среднего класса увеличилась в четыре раза (до 250 млн человек). Доход на душу населения увеличился с 1980 г. с 1178 долл, на человека до 3051 долл, на человека в год. В отличие от многих азиатских стран Индия полагалась и полагается не на выгодные экспортные рынки, а на собственный внутренний рынок, на сервис–обслуживание и на хай–тек, а не на низкопробное дешевое производство. Неравенство здесь тоже растет, но в меньшей степени, чем у других развивающихся стран. (Индекс неравенства — по индексу Гини — в Индии составляет 33, в Соединенных Штатах — 41, в Китае — 45, в Бразилии — 59.)

Что примечательно: 30–40 процентов роста ВНП приходится в Индии на рост производительности труда. Это знак здоровья экономики. Индия справедливо гордится высоким уровнем менеджмента, высокой конкурентоспособностью своих компаний, быстрым ростом на фондовой бирже, современным финансовым сектором. С 1991 г. Индия понизила свои таможенные барьеры, отошла от практики государственных монополий, Индия по примеру Китая создала особые зоны, и это привлекло немалые заграничные инвестиции («Дженерал электрик», «Сиско», «Хьёндай» и др.).

Индия находится на важнейшей точке в своем развитии. Быстрый рост, скорее всего, будет продолжаться — и даже ускорится. Слабые стороны: недостаточная инфраструктура, большой общественный сектор (хотя и меньший, чем в Китае), законы о производстве касаются только 10 процентов рабочей силы. Индия может сделать бросок сейчас, а может замедлить свое развитие и достичь своих целей 20 годами позже. Самые серьезные реформы еще предстоят. Главным их архитектором является Манмохан Сингх — долгое время бывший министром финансов, а ныне — премьер–министр. Именно он понизил тарифы, девальвировал рупи, открыл Индию для иностранных инвестиций, отошел от прежнего дирижизма. Это вызвало рост экспорта, рост валютных резервов. Теперь в Индии мечтают догнать США в 2066 г.

На это позволяет надеяться телекоммуникационная революция, обилие инвестиционного капитала, улучшение дорожного сообщения и портов. Более 100 индийских компаний владеют собственностью более чем 1 млрд долл.[672]. Иностранцы инвестируют в более чем тысячу индийских компаний. Наиболее активно ведут себя на мировом рынке «БхаратФордж», «Джет Эйрвэйз», «Инфосис Текнолоджиз», «Релаенс инфоком», «Тата Моторе», «Випро Текнолоджиз». Из 500 главных мировых компаний 125 имеют исследовательские центры и лаборатории в Индии.

Экономический рост во многом обеспечивают предприятия в сфере обслуживания. На потребление в Индии приходится 64 процента ВНП, а в Европе — 58 процентов, 55 процентов в Японии, 42 процента в Китае. Американский «Морган Стенли» охарактеризовал два типа модернизации — «индийский, основанный на потреблении, лучше сбалансированный, и китайский, основанный на мобилизации ресурсов»[673]. Индия опирается на менеджеров, а Китай — на централизованное государство. Индийцы впереди в авиации: индийский «Джет Эйрвэйз» взлетел в небо в 1993 г., а китайский чемпион «Окей Эйрвэйз» — только в феврале 2005 г.

И все же индустрия составляет 27 процентов индийского ВНП (и 46 процентов — китайского). Индии еще предстоит широкая индустриальная трансформация. И вторая «зеленая» революция — от крестьянского фермерства к агробизнесу. У Индии есть для этого все: земля, солнце, вода. Сейчас она полагается на революцию «белых воротничков» — сферу обслуживания. Экспорт бизнес–операций в 2006 г. составил 20 млрд долл., а в 2008 г. достигнет 35 млрд. Если Китай становится мировой фабрикой, то Индия — мировой бухгалтерией. Индийский институт технологии обрел мировую известность. «Величие Индии покоится на вере в себя и на упорстве ее населения»[674]. Половина индийского населения — моложе 25 лет — несравнимый с Западом показатель.

Стратегия вооруженных сил Индии

Индия прилагает усилия для распространения своего влияния на «законные области интересов» — от Персидского залива до Малаккского пролива. Нью — Дели заявили, что собираются приобрести базирующиеся на подводных лодках средства ядерного сдерживания и глобализировать свою внешнюю политику.

Индия идет параллельным курсом. Закрепив modus vivendi с Китаем и Пакистаном, она уже создала свое «ближнее зарубежье» — часть Африки, значительная зона Персидского залива, Центральная и Юго — Восточная Азия, регион Индийского океана. При этом, пользуясь словами Раджа Махана, «Индия вступает на мировую арену как первая большая экономически мощная, культурно процветающая, многонациональная, мультирелигиозная демократическая страна за пределами географического Запада. По мере своего подъема Индия увеличивает свой потенциал, свои возможности стать лидирующим членом «политического Запада» и играть ключевую роль в великой политической борьбе грядущих десятилетий»[675]. Три концентрических круга видят в Дели. В первом круге непосредственно соседних государств Индия волею чисел добилась доминирования; во втором на побережье Индийского океана Индия успешно сбалансировала мощь других держав. Третий круг — глобальная сцена; с момента завоевания независимости Индия небезуспешно стремилась обрести глобальную роль.

За период независимого существования Индия чрезвычайно нарастила свой военный потенциал. В 2004 г. ВМС Индии изменили свою прежнюю доктрину защиты побережья на стратегию создания сил ядерного сдерживания и доминирования в регионе Индийского океана[676]. Индия позволила Сингапуру проводить учения на своей территории. Впервые Запад встал перед вопросом: «Каковы будут отношения между наиболее растущими странами не-Запада и международной системой, все еще управляемой «западными» концепциями порядка, основанного на американских правилах, сложившихся после Второй мировой войны на основаниях либеральных моделей капитализма и демократии?»[677].

В Нью — Дели вооруженность страны считают по соотношению с Пакистаном. Относительное военное преимущество Индии по отношению к Пакистану снизилось с 1,75 в 1971 г. до 1,1:1 в настоящее время. Это обеспокоило индийское руководство. В июле 2006 г. индийские ВВС предостерегли центральное правительство, что, если не будут предприняты «корректирующие меры», Индия потеряет воздушное превосходство над Пакистаном. Старение истребителей МиГ‑21 и истребителей–бомбардировщиков МиГ 23/27 ведет к ослаблению воздушных позиций Индии.

Речь зашла о немедленной закупке 40 дополнительных самолетов Су‑30 МКИ (или МиГ‑29). В целом Индия решила закупить 126 многофункциональных боевых самолетов. У Индии вызревает новая, континентальная стратегия, которая могла бы обеспечить не только превосходство над Пакистаном, но и на случай осложнения отношений с КНР.

Индийская военная доктрина (2004 г.) предполагает применение всех видов вооружения, включая ядерное, химическое и биологическое оружие. Учения «Пуран Виджай» были проведены в Раджастане для обучения армейских частей действиям в условиях применения ядерного оружия. Индия увеличила численность своих корпусов до 13. Идет сближение с Сингапуром, которому в 2004 г. разрешили поводить военные учения на территории Индии. Индия ежегодно проводить с Сингапуром военно–морские маневры. Индия укрепила свое влияние в Мьянме, которой Индией поставляются танки, артиллерийские орудия и морские самолеты.

Россия: вооружение для Индии

Индия — второй по объему покупатель российского оружия. Благодаря индийским заказам военно–промышленный комплекс России создал в конце 1990‑х гг. наиболее высокотехнологичное из своих изделий — истребители Су‑30 МКИ и современные фрегаты. В 2000‑е гг. Россия предоставляла Индии примерно треть своего военного экспорта (около 2 млрд долл, в год).

В отличие от Китая (50 процентов российского военного экспорта), который обычно покупает уже хорошо проверенные модели и виды вооружений, Индия стремится купить вооружения, разработки и производство которых находятся на пределе российских технологических возможностей. К ним относятся истребители Су‑30 МКИ, фрегаты проекта 11356, палубные истребители МиГ‑29К, тяжелый авианесущий крейсер «Адмирал Горшков», противокорабельные ракеты PJ‑10. Для Индии характерна закупка относительно небольших (по сравнению с Китаем) партий оружия с дальнейшей покупкой лицензий.

Особенно опасается Индия порта Гвадар, усовершенствованного Китаем для Пакистана. Индию беспокоят связи Китая с Шри — Ланкой, Мьянмой, Бангладеш, Камбоджей, Таиландом. Индия проводит совместные учения с Сингапуром, Индонезией, Малайзией, Вьетнамом. У Индии есть малоафишируемые соглашения с Сейшельскими островами, Филиппинами, Индонезией и Таиландом. Речь идет о расширении к 2025 г. индийской зоны влияния (в частности, для гарантии энергоресурсов). К этому году у Индии будет 39 боевых эскадрилий, что на 10 больше, чем сейчас. Индия планирует приобрести 80 вертолетов Ми‑17.

С Россией подписано соглашение о лизинге двух атомных подводных лодок (проект 971, стоимость каждой подводной лодки — 700 млн долл.). Предполагается продажа третьей подводной лодки. Свои ядерные подводные лодки Индия намерена строить примерно в 2010 г.

Степень активности Индии в незападном или западном мире будет частично зависеть от результатов тендера на оснащение индийской авиации — закупки 126 многофункциональных истребителей стоимостью от 4,5 до 9 млрд долл. Значение победы в этом конкурсе невозможно переоценить: компания–победитель обеспечит загрузку своих предприятий на 10–15 лет вперед. Индийским военным в 2008 г. предстоит определить, какая страна будет доминировать на индийском авиационном рынке в первой трети нового века. (Речь идет о замене 350 советских МиГ‑21. Российский МиГ‑35 имеет хорошие шансы победить в тендере (этому способствовал бы заказ этого самолета для российских ВВС). Все еще сохраняется некоторое технологическое преимущество России, которое позволяет выступать лидером в этой сфере.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ КАТАСТРОФА В МЕСОПОТАМИИ

Вместо того чтобы видеть свет в конце тоннеля, некоторые опытные обозреватели пришли к выводу, что Соединенные Штаты очутились в темной аллее, из которой нужно срочно бежать[678].

А. Нортон и Ф. Каземи, 2005

На протяжении нескольких грядущих десятилетий самым опасным регионом Земли, «мировыми Балканами», источником потрясений будут страны ислама. Основные битвы Запада с не-Западом произойдут скорее всего здесь. Задачей целого поколения Запада будет умиротворение этого региона, где сконцентрирован наибольший объем политической несправедливости, социального бедствия, демографического роста, высокоинтенсивного насилия.

Именно здесь сосредоточены 68 процентов мировых запасов нефти, 41 процент газа. Запад будет потреблять 60 процентов этих энергетических богатств (16 процентов — Западная Европа, 25 процентов — США, 19 процентов — Дальний Восток). Взрывным элементом региона является растущий шиизм, разделенный Курдистан и обиженная Палестина.

Не ОМП, а демократия

Запад пришел в Багдад, вначале разыскивая ядерное оружие. После фиаско поисков оружия массового поражения обратился к притягательности демократии.

Не найдя на складах Саддама Хусейна средств массового поражение, Запад решил сделать главным поводом военного умиротворения послесаддамовского Ирака установление в нем «зрелой демократии» — как бы одномерное решение проблемы вместо многомерного. Как писал глава ЦРУ Грегори Гос, «администрация Буша и все ее сторонники полагают, что распространение арабской демократии не только будет способствовать распространению западных ценностей, но и укрепит его безопасность. По мере распространения демократии в арабском мире, регион перестанет генерировать антиамериканский терроризм»[679]. Особую ненависть к демократии выказывают лидеры «Аль — Каиды»; они именуют ее «еретическим учением».

Но демократизация в неподготовленной стране ведет к нелиберальным режимам, а это немедленно увеличивает возможности для проявления насилия и войны. Под этим ложным лозунгом Запад и не-Запад столкнулись на улицах иракских городов. Шииты, сунниты и курды создали свои военные организации, защищая свой мир от западного нашествия. Отдельные мусульманские страны стали поддерживать трансгосударственные террористические организации антизападного толка. Скажем, Иран и Сирия поддерживают «Хезболлу».

Ближний Восток как поле битвы Запада и не-Запада

Окунувшись в средства массовой информации Запада, нетрудно прийти к выводу, что победоносный Запад идет от триумфа к триумфу. «Победа в Афганистане. Бен Ладен и аль-Завахири прячутся в афганских пещерах. Остатки «Аль — Каиды» скоро капитулируют. Прозападный демократический режим правит в Кабуле. Энтузиазм в отношении ислама и джихада спадает, превращаясь, если пользоваться словами директора ЦРУ, в «лунатический бред». Израильский премьер–министр Шарон стал «человеком мира». Война против «АльКаиды» — это не война против ислама. Антитеррористическое наступление якобы не имеет с этой религией ничего общего. Бен Ладен ненавидит Соединенные Штаты за их свободу, а не за их политику. Исламисты ненавидят Америку за то, чем она есть, а не за то, что она делает. Пакистан и Саудовская Аравия поддерживают борьбу Америки с «Аль — Каидой». Запад перекрывает субсидии бен Ладену. Израилю — «дорожная карта», Палестина уже жизнедействует. Ирак нуждается с собственном правительстве, в демократии, в суверенитете». В реальности картина несколько сложнее.

Даже западные исследователи ныне делятся на тех, кто верит в возможность вытянуть сельский мусульманский мир из двенадцатого века в двадцать первый, и на тех, кого практика убедила, что это невозможно. Первые — это столь влиятельные при Дж. Буше–мл. «неоконсерваторы».

Их политические противники не разделяет их веры во всемирную приложимость правления демоса, скептически относятся к безудержным оптимистам типа бывшего министра обороны США Рамсфельда, которые считают любую проблему сводимой к простому набору действий. Они считают, что все решают «большие батальоны» и время. Более того, они предсказывает впереди даже не пат, а поражение Америки, неспособной пока понять стратегию и тактику своего противника. Самая могучая держава современности не может справиться с самой отсталой мировой сельскохозяйственной провинцией, на стороне которой лишь убедительно требующая жертвенности религия и волны обиженного историей населения.

Критики «крестового похода» не видят впереди «света в конце туннеля», они настроены достаточно пессимистично. Опыт Афганистана и Ирака говорит о том, что вооруженные силы США «не коснулись сердцевины мощи противника…

Мы все еще смотрим на войну глазами генерала Маклелланда (сторонника стратегии решающей битвы в гражданской войне 1861 — 1865 гг. — А. У.), а не Линкольна (сторонника более осторожной и основательной стратегии), мы не признаем ни размеров, ни природы угрозы, представляемой бен Ладеном, ни того, что мы еще даже не приступили к ведению того типа войны, который необходим для разгрома наших врагов… «Аль — Каида не побеждена… Постоянный рост антиамериканского влияния Усамы бен Ладена в широком суннитском экстремистском движении и широкое распространение «Аль — Каиды» свидетельствуют о серьезной угрозе для нас в обозримом будущем»[680].

На Большом Ближнем Востоке Запад терпит второе (после Вьетнама) поражение. Поддержка Западом тираний в мусульманских странах, попытки контролировать арабскую нефть, боевые действия в Афганистане, Ираке, на Аравийском полуострове продемонстрировали стратегическую уязвимость Запада.

Сотрудник ЦРУ «Аноним» (Хойер) полагает, что «способ, каким мы (Запад) видим и интерпретируем людей и события за пределами Северной Америки, густо окрашен нашим высокомерием и самососредоточенностью, доходящими до некоего имперского наваждения». Если Запад не будет учитывать различие в цивилизационном восприятии, противостояние мусульманского и западного миров может длиться неограниченное время. «Аноним» предлагает «признать факт, что нас ненавидят, никаких иллюзий на этот счет»[681].

Запад находится в состоянии войны с исламом — и это серьезная война, а не результат невротики нескольких фанатиков. И теперь, когда западная коалиция противостоит воинствующему исламу, «она должна понять, что решение этого противоречия не может быть безболезненным; и не следует ожидать быстрой трансформации мусульманского мира в демократическую систему западного типа». А не станет ли ислам авангардом незападного мира?

Иракская война — это неспровоцированная война против государства, «которое не представляло собой непосредственную угрозу Америке. Не следовало идти на применение военной силы. «В мире это называют милитаризмом». «Аноним» полагает, что если бы Соединенными Штатами внезапно овладела бы идея помощи «Аль — Каиде», то они не смогли бы сделать ничего более эффективного, чем вторжение в Ирак, то есть удар по светскому элементу в модернизации исламских государств, фактическое стимулирование массовой школы подготовки исламских террористов в масштабах 26‑миллионного государства. Сказались наивная уверенность во всемирной приложимости западных ценностей и вера в способность военными методами решить цивилизационные проблемы.

Следует ли игнорировать слова Аймана аль-Завахири, сказанные в конце 2003 г.: «Американцы в Афганистане и Ираке попали в деликатную ситуацию. Если они уйдут, то потеряют все, а если они останутся, то истекут кровью до смерти». После вхождения американских войск «Аль — Каида» занялась привычной работой — приемом, размещением и обучением добровольцев со всего исламского мира, пожелавших сразиться с западной цивилизацией в долине Тигра и Евфрата. Новое: исключительное внимание к Интернету. Боевые мусульманские организации используют электронные средства связи (компактные компьютеры, сотовые телефоны и пр. для пропаганды, обучения и объединения). Ислам нашел свою информационную территорию, о чем убедительно говорит число откликающихся на сайты «Аль — Каиды». Резко увеличилось военное обучение по Интернету. Так называемая «Энциклопедия джихада» дает «братьям по Интернету» всю необходимую информацию для создания ударных вооруженных групп. Основная информация излагается на арабском и английском языках. Теперь террористам не нужны специальные лагеря — они могут завершать подготовку и дома, черпая всю необходимую информацию из Всемирной сети. Особенно активна в этом отношении суннитская секта Салафи. Типичный пример перехвата: «Сообщите нам сведения относительно важных экономических и военных целей американских крестоносцев»[682]. Речь в Интернете идет о нефтепроводах, расположении оккупационных офисов, воздушных коридорах.

Как победить?

Америка Буша–младшего уже потерпела поражение. Ирак для всех стал кладбищем безумных мечтаний неоконов. Не имея продуманной и связной стратегии, американские вооруженные силы в Ираке так и не сумели победить повстанцев. На победу Вашингтон может рассчитывать только тогда, когда американцы в униформе будут, прежде всего, обеспечивать безопасность иракцев, а не отдавать все силы засадам, погоням, поискам повстанцев. Пока же, несмотря на постоянные утверждения администрации Буша об успешном решении иракской проблемы, четырехлетние результаты битвы в Месопотамии не дают Вашингтону оснований для рассуждений об успехе. Численность погибших американцев превзошла 4 тысячи. В американском народе растет протест, американские вооруженные силы начинают испытывать опасное перенапряжение. Все большее число американцев приходит к выводу, что старые методы бесперспективны, что без нового подхода поворот в войне практически невозможен.

Теперь американцам пришлось задавать немыслимые прежде вопросы. «Почему сумма в 100 млрд долл., предназначенная на безопасность и реконструкцию, оказалась недостаточной для подъема Ирака? В конце концов, это второразрядная страна с вторыми по величине запасами нефти в мире. До войны валовой национальный продукт на душу населения в Ираке составлял примерно половину американского, но война и изоляция довели иракский ВНП на душу населения в начале 2000‑х гг. до 1 процента американского: 243 ам. долл, в Ираке и 32 260 в США»[683]. Окрепла точка зрения, что Вашингтон пошел войной ради огромных нефтяных богатств Ирака[684].

Ирак был первым испытанием «доктрины Буша», ее сердцевины — обоснования необходимости «упреждающего удара». Ирак — пример «доктрины Буша» в действии и первое испытание этой доктрины.

Растиражированная агрессивность, громкая несдержанность на всех форумах, начиная с трибуны ООН, — вот что мы видели на подходах и в ходе трехнедельной войны двух никак не равных сил. Сторонник реалистического подхода к решению проблемы не может не смутиться провинциальной несдержанности команды, которую не сдерживают даже вопросы жизни и смерти. Фанфары по поводу «предвосхищающего удара» никому не нравятся, это некая некорректная несдержанность представителей страны, где общественная жизнь регулируется политической корректностью.

Война — всегда тяжелая трагедия. Неизбежна ли была иракская трагедия, начавшаяся весной 2003 г.? Даже представляющий ближайшего союзника Америки в этой войне посол Великобритании в Организации Объединенных Наций сэр Джереми Гринсток полагает, что, прояви Белый дом еще чуть–чуть изобретательности и выдержки, и американская сторона могла добиться принятия «второй» резолюции Совета Безопасности ООН. Тогда проблема была бы всемирной, а ныне Франция и Россия сделали ее американской проблемой.

Проблемы для Соединенных Штатов заключаются в ломке представлений о том, что население Ирака страстно желало избавления от диктатуры и приступит немедленно к созданию демократического государства тотчас же после изгнания из Багдада Саддама Хусейна. Вашингтон, судя по выборам 2007 г., начинает лучше понимать сопротивляемость незападного мира.

Назовем более серьезные проблемы, чем разгром иракской армии, которая, как оказалось, никогда не имела ядерного оружия и средств его доставки. 1) Как управлять 60 процентами иракских мусульман, которые являются шиитами и смотрят как на священный на иранский город Кум? 2) Можно ли разоружить вчерашнего союзника — почти пятимиллионный (в Ираке) народ курдов? 3) Как сохранить лояльность ключевого в регионе союзника — Турции, более всего на свете боящегося восстания воодушевленной курдской трети 67‑миллионного турецкого населения? 4) Как уберечь американскую армию от партизанской войны, столь памятной по Вьетнаму? 5) Где среди местного населения найти носителей демократических ценностей, если они здесь никогда не имели распространения? 6) Как сплотить, на чем основываться в поддержании единства Ирака, если прежняя элита (баасисты из суннитских районов) стали меньшинством, а шиитское большинство дружественно антиамериканскому Ирану?

В среде инсургентов господствуют два течения, две группы бойцов с американцами. 1) Суннитские арабские баасисты. Это сторонники режима, господствовавшего при Саддаме Хусейне, — часть прежней правящей элиты, цель которых восстановить status quo ante. Первая группа меньше численно. 2) Прибывшие извне сторонники джихада — вторая группа больше, ее численность доводят до 20 тысяч, и их цель — установить в Ираке радикальное исламское государство.

Обе эти группы весьма отчетливо знают, что победить в открытом бою американскую армию они не могут. Остается ждать собственного ухода американских дивизий, а затем осуществить путч — тогда хорошо организованные партизаны имеют шанс захватить верховную власть, вырвать ее у проамериканского коррумпированного режима. Поэтому инсургенты ведут едва ли не «вялую» борьбу, ожидая решения американцев, теряющих своих людей. Пусть сохранится постоянный беспорядок. Атаки на лидеров проамериканского режима дают всем понятный сигнал: если это правительство не способно защитить даже самого себя, чего оно стоит? Главное здесь — электричество и нефть, это уязвимые фрагменты хозяйственной структуры иракского общества. А новые убитые американские солдаты действуют на общество там, за океаном.

Поневоле возникает желание сравнить это движение с вьетнамской войной. По сравнению с вьетнамскими партизанами, иракских инсургентов примерно в сто раз меньше. Иракцы редко сражаются группами более 100 человек (во Вьетнаме партизан было много тысяч). СССР и Китай помогали сражающимся вьетнамцам, нынешняя помощь из Ирана и Сирии несравнимо меньше. Но не забудем, что иракцам сочувствует весь незападный мир.

На Востоке опросы общественного мнения показали сожаление в отношении «малых потерь» американцев и их союзников на начальном этапе войны в Ираке. В Марокко — 93 процента, в Иордании — 91 процент, в Ливане — 82 процента, столько же в Турции и Индонезии, 81 процент — в Палестине, 74 процента — в Пакистане. Что касается дальнейшего периода, то даже американский губернатор Ирака Пол Бремер признал, что американская оккупация страны стала «неэффективной». При всей своей мощи Запад не способен «рекультуризировать» даже две ближневосточные страны среднего размера.

В перспективе реальным видится победа Мусульманского братства в Египте, радикализация сил в Саудовской Аравии и в Сирии, и в Ливане. Хамас победил в Палестине. Во всем арабском мире носят Т-ширтс с названием Фаллуджа. Много лет будет длиться гражданская война. А получившие военную квалификацию арабы пойдут в города Запада.

Если Америка выступит против Ирана, тот просто начнет помогать иракским шиитам. Нападение на Золотую мечеть в Самарре уже вызвало консолидацию шиитов. Причем даже центральная милиция является более дестабилизирующим элементом, чем инсургенты. Ее численность увеличилась начиная с 2006 г. с 6 до 10 тысяч человек.

Постоянно осуществляется помощь из–за рубежа. Иран помогает Верховному Совету Исламской революции. Саудовская Аравия, Иордания и отдельные лица из Сирии помогают суннитам, оказавшимся в новом Ираке в сложном положении. Если суннитское племя оказывается атакованным в Ираке, имея родственников в соседних странах, это племя немедля обращается за помощью и получает ее.

Ричард Хаас, недавно бывший главой отдела планирования госдепартамента, говорит, что гражданская война «явственно будет иметь антиамериканский характер»[685].

Военное руководство США должно преодолеть страх перед ростом потерь в войсках, ослабление тяги к рекрутированию в США, долго держать мощные силы на линии огня. В Вашингтоне должен быть создан центр всей разведки в незападном мире, анализ должен быть постоянным.

Рекрутирование в 2005 г. впервые стало ниже критических показателей, что было названо эрозией армии. Генерал Джордж Кейзи сказал, что силы армии в Ираке распылены. А босс Пентагона Доналд Рамсфельд в присущей ему жесткой манере отверг критику Крепиневича, военного аналитика. Но на дорогу критики немедленно встали демократы во главе с бывшим главой Пентагона Уильямом Перри. Они были солидарны с критиками поведения американской армии в Ираке.

Мир, который хуже войны

Насилие и повстанческое движение в Ираке, авангардной части незападного мира, растет, и не видно его предела. Выступая на партийном съезде Лейбористской партии, премьер–министр Блэр сказал, что получает письма от тех, кто потерял близких на войне. «Не верьте тем, кто говорит, что получающие такие письма люди не испытывают страданий и сомнений». Буш: «Я не испытывал сомнений».

Но даже Боб Вулфовиц — в бытность первым заместителем министра обороны США — стал задавать вопросы, стоила ли война раскола страны, усиления шиитов, обострения курдской проблемы. Для Вулфовица Баасистская партия была аналогом фашистов в Италии и нацистов в Германии. Но и его охватили сомнения.

Правящая элита Америки, оглушенная одиннадцатым сентября, не сразу стала возвращать себе здравый смысл, в общем и целом присущий американскому народу. Стоявший во главе Группы обзора Ирака Дэвид Кэй сказал Комитету по вооруженным силам американского сената 28 января 2004 г.: «Мы практически все допустили ошибку, в том числе и я». Он сказал, что проделано 85 процентов работы и не видно никакой надежды на нахождение оружия массового поражения в Ираке. «Следует особо расследовать ошибки разведки, допущенные в поисках ОМП… Важно было бы признать эту ошибку, чтобы исправить веру сената, народа и президента разведывательным органам». Чиновники Белого дома затаили дыхание. Президент Буш продолжал настаивать, что решение начать войну против Ирака было правильным.

Мрачные итоги

Отсутствие позитивных перемен после национальных выборов в январе 2005 г. подорвало веру многих. Немалое число умных обозревателей объясняет происшедшее различиями взглядов «либеральных орлов» леводемократического фланга и либералов бушевского склада. Все большее число американцев говорят, что именно американское присутствие в Ираке делает мир на Ближнем Востоке хрупким. Обратимся к этим дебатам.

И только когда «стоимость войны» в Ираке дошла в 2005 г. до 250 млрд долл., иракской армии как таковой создано еще не было, а безработица в Ираке металась между 30 и 40 процентами — заколебались неколебимые. «Даже самые упорные среди адвокатов войны в Ираке на Западе теперь считают, что амбиции, с которыми Соединенные Штаты прыгнули в Ирак, оказались ошибочными. Мост оказался слишком длинным».

Главное: цивилизация мусульман объединилась, против Запада создается единый фронт. «Самой драматической трансформацией, осуществленной исламизацией, явилось уничтожение национальных различий — иорданцы и бедуины из восточной пустыни, алжирские иммигранты из парижского пригорода, индонезийцы из Сулавеси — все они во все большей степени чувствуют себя единым сообществом с общими интересами. Остальное — вторично»[686]. Бенджамен и Саймон оценивают опросы 2005 г.: «Образ Америки в мусульманском мире не был никогда более негативным, чем ныне».

Люди, стоявшие вокруг Джорджа Буша не удосужились даже ознакомиться с опытом Великобритании по умиротворению Ирака в начале 1920‑х гг. Ирак, прошедший через огонь угнетения, войн и санкций, разделенный по религиозным и этническим признакам, — наименее приемлемая страна для демократических опытов, страна мечется в антизападном направлении. Как и соседний Афганистан. Иракские иммигранты, которые утверждали, что освобожденный народ Ирака с радостью примется за сотрудничество с американцами, были восприняты излишне серьезно.

Нежелание Пентагона подготовить больше войск для послевоенного управления страной, неадекватная тренировка на этот счет, беспечность в отношении хаоса и грабежа в разбитом саддамовском государстве, решение распустить покоренную армию Ирана «по домам», отсутствие четкой позиции в отношении бывших членов партии Баас, болото этнического непонимания, обращение в американских тюрьмах с заключенными именно в духе саддамовской пенитенциарной системы — все это превратило веселую прогулку в Месопотамии во второй Вьетнам. Пропасть между Западом и не-Западом увеличилась.

Но наибольшее влияние на американское общество оказали — как прежде в Корее и Вьетнаме — потери американских войск — более 4 тысяч человек. Стало действовать простое правило: «По мере роста потерь национальная поддержка ослабляется». Исследователь Джон Мюллер отмечает, что внутриамериканская поддержка войны в Ираке сократилась столь быстро, что можно говорить о уже обозначившем себя «иракском синдроме» — произведенном американскими потерями отвращении к будущему использованию войск США в странах, подобных Ираку[687].

Со времени Вьетнама технический прогресс американских вооруженных сил был столь значителен, что стоимость потерь возросла, американская публика с меньшей доверчивостью переживает боевые потери.

Примем во внимание то обстоятельство, что отвращение к войне ввиду людских потерь происходит быстрее в первый период войны, когда изменяется решимость колеблющихся. Но общая тенденция неизменна: «Значительное и продолжительное изменение в эрозии поддержки войны в Ираке уже невозможно. Те, кто уже считает стоимость войны излишне высокой, не изменят своего мнения даже в том случае, если сообщения с фронтов станут более благоприятными»[688]. Те, кто отказался от поддержки войны на ранней стадии, едва ли уже изменят свою позицию. Встает радикальный вопрос: не следует ли американцам «подняться выше всяких фобий и признать поражение».

Соединенные Штаты потерпели в Ираке жестокое поражение. Оно имеет важный стратегический аспект.

1) Сила, десятилетия сдерживавшая 70‑миллионный Ирак, сдерживавшая на основе секулярного подхода партии Баас исламский фундаментализм, исчезла. Победили аятоллы (67 процентов населения того, что прежде было Ираком, — шииты) и новый региональный лидер Иран. Ослаблены — сунниты региона (а значит, проамериканская Саудовская Аравия), баасистская Сирия и заново исламизирующаяся Турция, чья территориальная целостность на этот раз решительно поставлена под вопрос.

2) Во всю силу встал главный взрывной вопрос региона — национальное самоутверждение сорока миллионов курдов, самой быстрорастущей демографически ветви средне–восточного населения. Разоружить пешмергу, воюющую уже третье поколение, будет сложнее деморализованных «федаинов» Хусейна. Это приводит в крайнее состояние Турцию, готовую в данном вопросе идти наперекор самым близким западным покровителям, поскольку речь идет о собственно выживании турецкого государства в том виде, как его создал Кемаль Ататюрк.

3) Обида миллиардного мусульманского мира, испытавшего колоссальное унижение в долине Тигра и Евфрата, — большая плата за мимолетный триумф, за флаг, закрывший голову скульптуре Саддама Хусейна в Багдаде. Словами президента Египта Мубарака, которого едва ли кто–то может назвать антизападным правителем: «Отныне возникнут тысячи бен ладенов».

В августе 2007 г. президент Ирана Ахмединежад посетил военно–штабные маневры стран ШОС на Урале. Циркулиру–ется идея вступления Ирана — наряду с Индией и Пакистаном — в Шанхайскую организацию сотрудничества: более половины человечества.

1. Война повредила мировому престижу Запада (в первую очередь, Соединенных Штатов). По доверию к Вашингтону был нанесен жестокий удар. Утверждения, что «мы нашли оружие массового поражения (слова Буша, обращенные к внешнему миру), повредили Америке, когда она повернулась со сходными претензиями к Северной Корее и к Ирану.

2. До этой войны Запад стремился идентифицировать свои цели с общечеловеческими. Жестокость потерь и раскол Ирака сделали отныне подобную тактику невозможной. То был удар по soft power Запада.

3. Символом Запада стала не статуя Свободы, а тюрьма Гуантанамо. Военные выпады Запада стали объясняться демагогией, не подкрепленной конкретными фактами. Уважение к государственным деятелям Запада резко упало. Встревоженный мир стал искать способы ограждения себя от такого Запада.

4. Война в Ираке стала геополитическим поражением Запада. Она отвратила внимание Запада от террористической угрозы, сражение пошло по сомалийскому сценарию. 4 тысячи убитых американцев и 30 тысяч раненых — за неясное (праведное ли?) дело. Антиамериканизм стал знаменем Ближнего Востока. Религиозные фундаменталистские силы обрели неслыханную популярность.

5. Поражение Ирака убрало с карты Ближнего Востока единственное государство, способное сопротивляться усилению в регионе Ирана, — главного противника Запада в центре нефтедобычи.

6. Президент США — лидер Запада — выдвинул нелепые аргументы.

Что касается дальнейшего периода, то даже американский губернатор Ирака Пол Бремер признал, что американская оккупация страны стала «неэффективной». Примитивный упор на голую силу породил массовое возмущение Западом и его лидером. Представление о том, что решение проблем, стоящих перед Западом, возможно путем ускоренной демократизации региона, являет собой суровую ошибку Запада. Как формулирует Бжезинский, «глобальные Балканы могут оказаться огромным болотом, выйти из которого Западу во главе с Америкой может оказаться не по силам… Возникающее партнерство между Китаем и Россией говорит, что глобальный риск для Запада не так уж далек. Нефтепроизводители Персидского залива, стремящиеся к политической стабильности и желающие иметь надежных покупателей, будут все более тяготеть к Китаю. В отличие от Америки президента Буша, Китай ставит стабильность выше демократии; Китай показывает себя при этом надежным партнером. Политический сдвиг Ближнего Востока от Америки в сторону Китая скажется на отношениях Европы с Америкой, угрожая крепости Атлантического сообщества»[689].

Казавшийся анемичным ближневосточный мир в начале XXI в. начал жесткое сопротивление главенствующей цивилизации. Только более софистичное понимание агонизирующего огромного мира ислама, раскинувшегося от Атлантического океана до Тихого, дает надежду межцивилизационному сближению, подлинную альтернативу террору с обеих сторон.

Большинство арабских правительств словесно — за победу американцев в Ираке. Но в глубине души они ждут американского поражения здесь. Да и сами американцы дрогнули. Чего стоят лишь тайные визиты в Ирак американского президента. А возможный претендент в президенты от демократической партии — генерал Весли Кларк сказал: «Мы создаем больше врагов, чем союзников»[690]. Ирак в конечном счете желает мира и самостоятельности.

Реальной альтернативой является только полный выход американцев из Ирака. Вьетнамский вариант. Нет сомнения, что он болезненный и встретит тысячу «но». Однако все остальные сценарии так или иначе сводятся к усилению на берегах Персидского залива шиитов, к росту воинственности мусульманского мира, к сближению между собой нефтедобывающих стран. К потере союзнической дружественности важных партнеров. К сплочению обиженных развивающихся стран. К союзу России с Китаем и Индией.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ ВОЗВЫШЕНИЕ ИРАНА

Запад по собственному выбору избрал Большой Ближний Восток в качестве поля битвы с незападным миром, с трудом отказывающимся от своих ценностей, семейных обычаев, многовековой религии, традиций предков, с муками приближающимся к демократии, капитализму, западным ценностям, правам личности и прочим западным стандартам. В эпической битве «памяти» и «прогресса» западная коалиция проявила жестокость и самоуверенность, которые фактически обесценили нормы предлагаемого прогресса.

Багдад уступает Тегерану

Крушение Ирака открыло Ирану дорогу к лидерству. В результате раскола несклонившегося Ирака на шиитскую, суннитскую и курдскую части, вперед, согласно закону больших чисел, вышли шииты (67 процентов населения Ирака). Знатоки региона пришли к заключению, что на Большом Ближнем Востоке практически все стало зависеть от шиитского Ирана, региональной сверхдержавы, которая более прочих получила от развала Ирака по конфессиональному признаку.

Первыми на Западе отметили эту особенность складывающейся ситуации демократы Мэдлин Олбрайт и Стивен Коэн, к которым среди республиканцев присоединился Колин Пауэлл. Возможно, демократы лучше помнят Джимми Картера и 1979 г., когда Иран вырвался из зоны влияния США, возглавив своеобразное шиитское антизападное возрождение. Теперь Тегеран и Багдад не воюют друг с другом, озираясь сообща на священный город Кум, опираясь на шиитский Бахрейн и шиитские общины в суннитской части Ближнего Востока.

Правительство президента Ахмаденижада, находясь под давлением Запада, сделало шаги в направлении сближения с незападными силами. В огне иракской гражданской войны иранское правительство попросило направленную «вовне» боевую организацию «Хезболла» создать специальные тренировочные лагеря для иракских повстанцев. Так или иначе, иранцы помогают убивать солдат западной коалиции. А ведь президент Буш в 2000‑м и 2004 гг. победил под лозунгом «Никаких новых Картеров и Клинтонов», не желающих применять западную мощь в глобальном противостоянии.

Что Запад намерен делать с Ираном? А что будет, если иранцы поставят более мощный динамит (ЕФП) на поток и массами заполонят новой взрывчаткой весь Ирак? Что, если ЕФП дадут суннитам? Ситуация в Ираке и вокруг него начинает меняться весьма радикально. Прежде всего — ввиду активизации в регионе шиитов, признанно возглавляемых Ираном.

Таблица 16

Шиитское население на Большом Ближнем Востоке

Страна Процент Общее Шиитскоенаселениянаселениенаселение Иран 9068,7 млн 61,8 млнПакистан 20165,8 млн 33,2 млнИрак 6526,8 млн 17,4 млнАзербайджан 758 млн 6 млнАфганистан 1931,1 млн 5,9 млнСаудовская 1027,0 млн 2,7 млнАравияЛиван 453,9 млн 1,7 млнКувейт 302,4 млн 730 тыс. Бахрейн 75700 тыс.520 тыс. Сирия 118,9 млн 190 тыс. ОАЭ 62,6 млн 160 тыс. Катар 16890 тыс.140 тыс. Источник: «Foreign Affairs», July/August 2006, р. 65.

Всего шесть лет назад шиитский Иран был окружен валом суннитских режимов: Ирак и Саудовская Аравия на западе, Пакистан и Афганистан на востоке. Ситуация для Тегерана усложнилась еще более с оккупацией Западом Афганистана, с политическим закреплением власти прозападных президентов Корзая, Мушараффа, Мубарака, саудовских шейхов. Понятно, что иранцы приветствовали падение этого суннитского вала. Особенно иранцы были довольны крушением режима Саддама Хусейна, который 30 лет сдерживал Иран. Именно война с Ираком обескровила революцию Хомейни.

Теперь, освобожденный от страха перед Саддамом на западе и Талибаном на востоке, Тегеран воспрял духом. Теперь Тегеран поддерживает единоверцев в Бахрейне, Ираке, Кувейте, Ливане, Пакистане, в Саудовской Аравии. Иран в известном смысле «благодарен» американцам за крах баасистского Багдада и талибановского Кабула — это значительно укрепило Тегеран в регионе, где природа сконцентрировала две трети мировой нефти. Крушение Ирака открыло дорогу к лидерству в ближневосточном регионе шиитам, которые всегда были меньшинством в мусульманском мире, но волею обстоятельств вырвались к командным высотам в восточной части региона. Ныне как весьма реалистический рассматривается прогноз, предполагающий достижение Ираном ядерного статуса.

У Ирана в определенном смысле нет соперников на Большом Ближнем Востоке. Саудовская Аравия слаба в геостратегическом смысле — ее правящая династия ощущает свои уязвимые стороны, она готова на отступление ради сохранения династии. Эр — Риад не может замкнуться в авторитаризме и, кажется, вынужден пойти на политические реформы. Египет сотрясает внутреннее недовольство бедной страны, ничего не получившей от дружбы с Западом в период глобализации. Пакистан владеет большим населением и ядерным оружием, но у него неконтролируемое недисциплинированное население, делающее шаткими региональные амбиции Исламабада, фактически находящегося в состоянии войны с Индией. Туркам, у которых курдское население стремительно приближается к половине общенационального, придется смириться с четырехмиллионным — практически независимым Северным Курдистаном в новом Ираке. Иракские сунниты могут оказаться под опекой Саудовской Аравии, хотя боязнь трансплантировать «остров интифады», скорее всего, отпугнет саудовцев.

Образуется полумесяц от Бейрута до Исламабада. В китайском направлении двинется шиитский восток, а сунниты повернутся в атлантическом направлении. Только Иран способен направить эволюцию ближневосточного региона в ту или иную сторону, только эта страна может эффективно повлиять на Иерусалим и Багдад посредством воздействия на самые действенные мусульманские организации, такие как «Хезболла» и «Хамаз». Только Иран способен перекрыть поток нефти из Персидского залива к бензобакам западных автомобилей, самолетов, танков. Фактически именно Тегеран определяет, сколько нефти пройдет через Ормузский пролив, равно как только Иран имеет свое «слово» в Каспийском море. Это в западном мире.

Практически не менее важно происходящее в незападном мире: от Ирана зависит поток нефти в Китай и Индию. Будучи долгое время парией Запада, Иран оценил значимость двусторонних соглашений с Китаем и Индией.

Последняя, как видится, не прочь выступить в роли внешнего опекуна — или «естественного ментора» Ирана. Сближению содействует планируемый газопровод, который пересечет Пакистан, чьи позиции в таком «сэндвиче» несомненно ослабнут. К стратегическому партнерству с Ираном будет стремиться и Китай, нервничающий по поводу гарантированности энергетического пути, обеспечивающего доступ в Персидский залив и Центральную Азию. Имея дело с новым «мировым квадратом» (Китай, Индия, Пакистан, Иран), Соединенные Штаты так или иначе будут вынуждены относиться к Ирану с большим вниманием.

Новый антизападный оплот

Газовый король (Россия + Иран) и нефтяной король (Саудовская Аравия + Кувейт + Ирак) будут составлять своего рода предмет вожделения Запада. В долговременной перспективе Саудовская Аравия может оказаться во власти «Аль — Каиды» или салафистского джихадистского движения, которое тоже постарается сыграть на противоречиях Востока и Запада.

Ныне, когда американцы отчаянно стараются овладеть контролем над Афганистаном и Ираком (а по возможности и над Ираном), в основных мировых столицах растет убеждение в том, что подлинная значимость ближневосточного региона в ближайшие два–три десятилетия не уменьшится. Специалисты, которые связывают это с переходом мировой экономики от нефти к водороду, пока еще в своих изысканиях не добились решающего успеха. ОПЕК не потеряет свое центральное место в мировой экономике, а Персидский залив не «потеряет» ключи от будущего. Салафисты постараются сделать так, чтобы Запад ушел из Ближнего Востока. А если нет, то фундаменталисты постараются столкнуть «жадный» Запад с «нуждающимся» Востоком.

Ныне на Ближнем Востоке идет своеобразная гонка. «Аль — Каида» стремится обогнать глобализацию, чтобы предотвратить процесс западной интоксикации. Саудовский королевский двор соревнуется против «Аль — Каиды», желая отправить саудовскую молодежь на работу, открывая при этом консьюмеризм Запада. Соединенные Штаты соревнуются со временем, стремясь превратить Ближний Восток в свой бастион до перехода на водородную экономику (что сразу же лишило регион геополитической значимости). Азия тоже борется со временем, стремясь как можно быстрее увеличить свою долю в кислородном топливе, не вторгаясь при этом в неразрешимые проблемы данного региона.

Два основных прогноза: Ближний Восток либо станет фланговой частью Запада, либо он останется полем битвы между Западом, уставшим от неудачных попыток стабилизировать регион, и поднимающимся Востоком, вынужденно перенимающим здесь во главе с Китаем и Индией прежнюю роль Запада, который неприемлем здесь как «имперская» Америка, так и впадающий в быстрый демографический упадок Западная Европа.

Что касается палестино–израильского конфликта, то в великом переходе Ближнего Востока из–под западного влияния в восточноазиатское, этот конфликт будет терять свою масштабность. С места «определителя» цивилизационных отношений палестино–израильский конфликт отойдет в арьергард великих событий. Место безусловного лидера региональной эволюции займет не Израиль, не Саудовская Аравия, а Иран — заметим, не суннитский и не арабский, а шиитский и персидский. Уникальность Ирана будет не препятствовать, а помогать Тегерану. После антиядерной битвы Америка приложит огромные усилия для сближения с Ираном, выделяющимся из общего ряда. Вашингтон очевидным образом заинтересован в том, чтобы поддерживать как раз антиарабскую тенденцию в регионе. А обеспечить это может только Иран. Панарабизм долгие годы был извиняющимся мотивом отказа от реформ, обвинения Израиля, стагнации политического прогресса. Для США это становится уже достаточно опасным.

Вспомним, шах Ирана предпочитал опираться на Америку. В Вашингтоне об этом хорошо помнят; здесь надеются, что то не был просто случай связки шаха Пехлеви с Америкой Трумэна, Эйзенхауэра, Кеннеди, Никсона, Картера. В Вашингтоне хотят видеть объективные предпосылки. Иран весьма долгое время был предпочтительным партнером Соединенных Штатов на Ближнем Востоке. Америка рассчитывает на эту память.

Вероятность сближения

В Америке растет парадоксальное убеждение, что Иран может быть наиболее ценным союзником США — надо только оттеснить аятолл. «Невероятно? — спрашивает в Пентагоне Томас Барнет. — Не более невероятно, чем получение согласия России на американское доминирование как в Персидском заливе, так и в Центральной Азии, не говоря уже о Восточной Европе, ныне влившейся в НАТО и ЕС. В конце концов, мы в свое время преследовали политику детанта с очень похожим «порочным» режимом в Советском Союзе в начале 1970‑х гг. («усталый» авторитаризм, обанкротившаяся идеология, помощник транснационального терроризма, палец на ядерной кнопке) и добились того, что в последующие годы сокрушили этот режим, превратив его в своего союзника»[691].

Укрепляются позиции тех, кто считает, что настало время изменить нелепую ситуацию, когда иранское правительство ненавидит США, а весьма широкие круги относятся к Америке с симпатией. Следует произвести размен: Ирану позволяется получить бомбу, дипломатическое признание, снять санкции и расширить торговлю — убрать Иран с американского листа «оси зла». В обмен Иран обязан предложить Соединенным Штатам долгосрочную программу разрешения израильско–палестинского кризиса и прекратить помощь террористическим организациям, оказать давление на Сирию, чтобы прекратить сирийское давление на Ливан, дипломатически признать Израиль.

Без умиротворения Ирана Америка не может рассчитывать на свой вариант ближневосточного развития, при котором Израиль будет обеспечен, а консервативные режимы Пакистана, Египта и Саудовской Аравии будут держаться в сени американских штыков. Платой за бомбу Ирану станет безусловное американское доминирование в регионе. До сих пор противостояние арабского мира с Израилем было самым наглядным показателем технологического превосходства Израиля в его конфликте с четвертью миллионами арабов. Иранское стратегическое вооружение ослабит это противостояние к благу Америки. «Иранское обладание ядерным оружием уравновесит стороны, позволяя мусульманскому Ближнему Востоку сидеть за столом переговоров с Израилем на равных. Это — критическое обстоятельство… Два примерно равных партнера — значительно более устойчивое уравнение, чем постоянный дисбаланс»[692]. Даст ли Тегеран бомбу террористам? Только в том случае, если Тегеран не сможет добиться своих целей непосредственным переговорным процессом с Западом. Зачем ожесточать Иран, если он все равно добьется своего. Спокойное восприятие его вооружения даст Соединенным Штатам мощного мусульманского партнера.

Вашингтон: поменять бомбу на дружбу

В Вашингтоне помнят, что связка шаха Пехлеви и президента Никсона не была случайной. Иран весьма долгое время был предпочтительным партнером Соединенных Штатов на Ближнем Востоке. В Америке разгорелась дискуссия о том, что «Иран, якобы, не может быть патроном или помощником салафидского джихадистского движения типа «Аль — Каиды». По мнению ряда американских политологов, шиитский революционный дух «умер» в Иране весьма давно, оставляя после себя циничный политический порядок, где муллы претендуют на высшее руководство, где граждане склонны подчиняться, где правительство претендует на реформаторскую роль в удивительно молодом иранском мире, стремящемся к лучшей жизни и далекого от преданности аятоллам. Это общество на Западе сравнивают с позднебрежневским, характерным упадком идеологии и цинизмом.

Иран сумеет создать ядерное оружие, несмотря на международное противодействие. «После того как администрация Буша сокрушила Талибан на восточных границах Ирана и режим Саддама Хусейна на западных, Иран не смог избежать ядерного искушения — и сделал это быстро, — в то время когда США были заняты Афганистаном и Ираком»[693]. Складывается впечатление, что Иран был даже удовлетворен крахом двух своих соседей; их поражение увеличило относительный вес Тегерана.

От того, по какой дороге пойдет Иран, немалое зависит в противостоянии Запада с окружающим миром. Администрация Буша откликнулась на решение иранцев продолжить ядерные исследования запросом в конгресс о выделении 75 млн долл, на цели «поддержки чаяний иранского народа». В то время как иранцы подтвердили начало процесса закачки шестифтористого урана в газовые центрифуги на заводе в Натанзе, госсекретарь США Кондолиза Райс потребовала от конгресса увеличить почти в десять раз ассигнования на цели «поддержки демократии» в Иране. Американская администрация приняла решение о круглосуточном телевещании на фарси. Будет также расширено вещание на фарси «Голоса Америки» и некоторых «частных каналов». За счет американского госбюджета будет оплачиваться «учеба иранских студентов за рубежом», будут созданы ориентированные на Иран интернет–страницы.

Без умиротворения Ирана Америка не может рассчитывать на свой вариант ближневосточного развития, при котором Израиль будет обеспечен, а консервативные режимы Пакистана, Египта и Саудовской, Аравии будут держаться в сени американских штыков. Платой за атомную бомбу Ирану станет безусловное американское доминирование в регионе. До сих пор противостояние арабского мира с Израилем было самым наглядным показателем технологического превосходства Израиля в его конфликте с четвертью миллионами арабов. Иранское стратегическое вооружение ослабит это противостояние (как надеются многие в Вашингтоне — во благо Америки).

Вице–президент Ричард Чейни в конце июля 2007 г. произнес важную речь, в которой содержалась угроза, направленная против Ирана. Государственный секретарь США Кондолиза Райс заявила перед конгрессом США, что Иран является самым серьезным вызовом Америке. Президент США Буш обвинил Иран в пособничестве нападению на американских солдат. «Неоконсерваторы бьют в барабаны, в то время как кабельные средства массовой информации обрамляют свои сообщения баннерами с такими словами, как «обратный отсчет» и «решительное выяснение отношений. Месяцами я говорил тем, кто брал у меня интервью, что никакой высокопоставленный политик или военный не рассматривает всерьез военное нападение на Иран. В последние несколько недель я изменил свое мнение»[694]. Джозеф Циринционе: «Я им доказывал, что военный удар стал бы губительным для Соединенных Штатов. Он привел бы к тому, что иранская общественность сплотится вокруг режима; он разжег бы гнев против американцев во всем мусульманском мире; он поставил бы под угрозу и без того уже хрупкие позиции США в Ираке».

Новый натиск на Ближний Восток

В мае 2007 г. Кондолиза Райс спешно отправилась в Европу, чтобы обсудить новую настойчивость Ирана. После определенной апатии 1990‑х гг. «Венера» — Европа снова превращается в «Марса». Французы, англичане и немцы заняли главенствующие позиции в ядерных переговорах с Ираном. Европа еще не оставила свою волшебную палочку — «евроислам», доказывая, что между исламом и демократией нет китайской стены — по крайней мере нет непримиримых противоречий, что шариат и Коран — это две разные вещи.

А Россия и Китай, как представляется, используют иранский кризис для ослабления американского всевластия на Ближнем Востоке. Специалисты считают, что Россия (как и Китай) не имеют желания видеть Иран ядерной державой, но американская гегемония на Ближнем Востоке устраивает ее тоже. Глава вашингтонского отделения российского агентства РИА «Новости» заявил, что США не могут рассчитывать на сотрудничество Москвы. «Десять лет назад, когда Россия была гораздо слабее в финансовом отношении, она могла принимать мелкие подачки. Но не сейчас — Россия не действует заодно с Европой, она действует самостоятельно. Россия хотела бы восстановить свой статус сверхдержавы и не желает, чтобы ее считали младшим партнером, пресмыкающимся перед Западом… Москва считает Иран выгодным рынком для продажи оружия и хотела бы сохранить его».

Оценка американского генерала Стивена Бланка: отказ России от более тесного сотрудничества с США по иранскому вопросу является «попыткой России обрести статус противоположного полюса, расстраивая планы США в регионе». Американские специалисты полагают, что Иран может обрести статус ядерной державы примерно в 2008 г. Американцы утверждают, что тогда, в случае обсуждаемого тектонического сдвига на Ближнем Востоке, ядерный соблазн охватит Турцию и Израиль.

Если дело заходит так серьезно, и размышления об ударе американских сил по иранским ядерным объектам приобретают характер конкретной и актуальной проблемы, то иранское руководство начинает искать надежное убежище на случай нового «шока» с американской стороны. По мнению западноевропейских аналитиков (Михаэль Лаубш — глава европейской исследовательской организации Eurasian Transition Group, и др.), тесные секретные переговоры между Тегераном и Ашхабадом касаются вопроса эвакуации руководства Ирана в Туркменистан, которому есть за что быть благодарным: на протяжении последних лет Иран построил туркменам первоклассную автомагистраль и железную дорогу, навел мосты через реку Теджен, поставил в неурожайные годы зерно и муку.

Как выстоять?

Расходы на войну в Ираке оказались куда больше прогнозируемого. За период 2003–2006 гг. американцы израсходовали здесь 290 млрд долл. Выделить средства на послевоенное восстановление Ирака американская казна оказалась уже не в состоянии. Уже через полтора года после вступления в Ирак большинство американцев считало это ошибкой (во Вьетнаме такое разочарование наступило через три года).

А союзники? Кроме верных бриттов, стоических японцев и угождающих поляков здесь уже нет союзнического половодья. А внутри страны? 11 сентября не имело продолжения, почему же Соединенные Штаты должны развернуться по всем азимутам? Почему они должны смотреть на карты Ирана, Сирии, Саудовской Аравии? Особенно важна своей нефтью последняя, но именно она более неспособна исполнять роль непотопляемого авианосца Америки на Ближнем Востоке. Напуганный Усамой бен Ладеном и общим антиамериканизмом, Эр — Риад перестает оказывать Америке безоговорочную помощь. Сначала саудовский королевский дом отдалился от Афганистана, а затем — от Ирака. «Давайте продолжать изображать превосходные отношения с Саудовской Аравией, а под прикрытием этого искать нового главного фаворита», — пишет Гендерсон[695]. Все консервативные арабские режимы пока «складывают все яйца» в западную корзину.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ РОССИЯ УХОДИТ С ЗАПАДНОЙ ОРБИТЫ

Историческая необходимость

География и история распорядились таким образом, что огромный материк России расположился как раз между Западом, начавшим со времен Великих географических открытий свой невероятный подъем, и Востоком, выпавшим из мировой когорты движения мирового прогресса на несколько столетий, но во второй половине XX в. начавшим наверстывать свое отставание.

Основные государства современности, так или иначе, нашли свое место между лидером научно–технического и экономического прогресса — Западом и пятью миллиардами пытающегося наверстать упущенное современного Юга. Но не Россия. Она мучительно ищет свой собственный путь, осознавая свои слабости (принуждающие ее искать источники инвестиций и поставщиков современной технологии на Западе), но в то же время испытывая самую откровенную боязнь перед растворением либо в миллиардном мире Запада, либо в фантастических людских массивах Востока.

В треугольнике Россия — Запад — Китай самая большая необходимость выбора — у России. Ведь Запад пока еще удовлетворен своими позициями, Китай испытывает удовлетворение от темпов своего роста, и только Россия едва отходит от трагедии 1991 года, характеризуемой распадом государства, экономическим спадом и поисками новой идентичности. Хуже того, страна, ее элита расколоты, отсутствует политико–социальное единение в государстве, меняющем одну социальную ориентацию на другую, фактически на противоположную.

«Блудный сын» не нашел на Западе утешения. Россию не приняли ни в Европейский Союз, ни в НАТО, ни в основные западные структуры. Никто не предложил некого подобия «плана Маршалла» самой молодой демократии Европы. В геополитическом же смысле распад СССР чрезвычайно ослабил Россию (падение ВНП наполовину, сокращение продолжительности жизни, уменьшение населения страны на миллион человек в год). Визовой контроль и базы Североатлантического союза сковали Россию с Запада.

Уже на Кельнском саммите ЕС (в июне 1999 г.) была утверждена Коллективная стратегия ЕС по отношению к России. Следует отметить наличие в ней сугубо общих пожеланий (типа суесловия о «стабильной, демократической, процветающей России как неотъемлемой части объединенной Европы»). В формулировках политики ЕС нет гарантий того, что определенные ее положения не вступят в противоречие с курсом Российской Федерации. На фоне этой зыбкой позиции встает важнейший вопрос, не будет ли расширение ЕС (при сохраняющемся и даже углубляющемся экономическом разрыве между Европой и Россией) способствовать появлению новых разделительных линий (таможенных, визовых), не приведет ли к сужению рынка сбыта некоторых видов российской продукции, будет ли способствовать усилению сырьевого характера российского экспорта на европейский Запад.

Стремление ЕС опекать Россию в процессе создания институтов гражданского общества и рыночной экономики проходит лейтмотивом через весь текст декларируемой Стратегии, не учитывающей того, что Россия во многих отношениях находится в иной исторической эпохе, нежели Запад. Эта почти сознательная «слепота» и жесткость говорят о том, что Европейскому Западу отдача от ее усилий нужна уже сейчас — конкретно и видимо. Поэтому неудивительно, что любые проявления российской самостоятельности воспринимаются западноевропейскими правительствами так болезненно. Обособленность

России от Европы (сравнительно с другими посткоммунистическими странами) неизбежно сохранится в обозримый исторический период. Барьеры между РФ и ЕС, как видится, отнюдь не снижаются.

Прежде практически неуязвимая благодаря своему населению и просторам, Россия стала слабой стороной треугольника Запад — РФ — КНР, хотя по показателю стратегических вооружений она еще стоит в первом ряду. На вооружении России сегодня 3800 ядерных боезарядов, но валовой национальный продукт страны опустился до триллиона долларов (и то только благодаря высоким ценам на нефть и газ). Выживание населения и потенциальная потеря Сибири и Дальнего Востока стали главными проблемами огромной России. Первостепенные интересы России в регионе к востоку от Урала заключаются в сохранении суверенитета и территориальной целостности Федерации, достижении экономического и культурного процветания и интеграции в систему мирового хозяйства, прежде всего со странами Азии и Тихоокеанского бассейна. Решение этих вопросов внутри страны зависит от стратегического умения Кремля и готовности россиян предпринять новое мобилизационное усилие. И от вступившего в 2006 г. на боевое дежурство ракетного комплекса «Искандер». Вовне реализация этих планов зависит, прежде всего, от двух сторон, от их отношения к России. От западного мира и от Китайской Народной Республики.

Немного истории

Русские участвовали в эволюции огромного Тихоокеанского бассейна. Надежды давал быстрый рост русского населения на Дальнем Востоке в XIX в. — от полутора миллионов человек в 1811 г. до 2,7 млн в 1851 г. 14 ноября 1860 г. китайское правительство в Пекине отказалось в пользу России от восточного побережья Маньчжурии — от реки Амур до границы Китая с Кореей. Россия получила нижнее течение Амура — более могучего, чем Дунай, и огромные территории (по площади большие, чем Франция плюс Испания) вплоть до границы с Кореей. Штаб–квартира Тихоокеанского флота России перешла вначале из Петропавловска — Камчатского в Николаевск–на–Амуре; а затем, обследуя тихоокеанское побережье, генерал–губернатор дальневосточных земель Муравьев основал порт Владивосток — ставший главной военной базой Тихоокеанского флота России. Владивосток быстро рос — корейские рабочие и китайские купцы встречали здесь бурный поток из европейской России. То было действительно впечатляющее «окно в открытый мир», это признавали все западные эксперты[696].

Население Сибири и Дальнего Востока выросло до 4,3 млн человек в 1885 г. К 1897 г. население «восточной части» России достигло 6 млн. Русский флаг взвился над Сахалином и в устье Амура — над фортами Николаевск и Мариинск. Ф. М. Достоевский ощутил этот тектонических пропорций сдвиг: «С поворотом в Азию, с новым на нее взглядом нашим, у нас может явиться нечто вроде чего–то такого, что случилось с Европой, когда открыли Америку. Ибо воистину Азия для нас та же не открытая еще нами тогдашняя Америка. С стремлением в Азию у нас возродится подъем духа и сил… В Европе мы были приживальщики и рабы, а в Азию явимся господами. В Европе мы были татарами, а в Азии и мы европейцы. Миссия наша цивилизаторская в Азии подкупит наш дух и увлечет нас туда»[697].

Замысел одного из главных строителей «дальневосточной империи» — министра финансов С. Ю. Витте, изложенный царю Александру Третьему в 1893 г., иначе как грандиозным не назовешь: «На монгольско–тибетско–китайской границе крупные перемены неизбежны, и эти перемены могут нанести ущерб России, если здесь возобладает европейская политика, но эти перемены могут быть для России бесконечно благословенными, если она сумеет ранее западноевропейских стран войти в восточноазиатские дела… С берегов Тихого океана, с высот Гималаев Россия будет доминировать не только над азиатским развитием, ной над Европой. Находясь на границах двух столь различных миров, восточноазиатского и западноевропейского, имея твердые контакты с обоими, Россия, собственно, представляет собой особый мир. Ее независимое место в семье народов и ее особая роль в мировой истории определены ее географическим положением и в особенности характером ее политического и культурного развития, осуществлявшегося посредством живого взаимодействия и гармоничной комбинации трех творческих сил, которые проявили себя так лишь в России. Первое — православие, сохранившее подлинный дух христианства как базис воспитания и образования; во–вторых, автократизм как основа государственной жизни; в-третьих, русский национальный дух, служащий основанием внутреннего единства государства, но свободный от утверждения националистической исключительности, в огромной степени способный на дружеское товарищество и сотрудничество самых различных рас и народов. Именно на этом базисе строится все здание российского могущества, именно поэтому Россия не может просто влиться в Запад… Россия предстает перед азиатскими народами носителем христианского идеала и христианского просвещения не под знаменем европеизации, а под собственным знаменем».

Россия в это время была в наилучших отношениях с Пекином (как защитница от японских самураев), что и позволило договориться о «более прямом» пути к российским портам на Тихом океане. Стратегами двигало все то же желание найти полностью незамерзающий океанский порт. Им был Порт — Артур.

Великий индустриальный подъем России в 1892–1914 гг. оказал воздействие на национальное мировидение. Пожалуй, более всех формированию нового геополитического самосознания на рубеже XIX и XX вв. способствовали философ В. Соловьев, географ И. Мечников и поэт В. Брюсов. Они разрушили представление о необратимой предопределенности развития огромного мира путем вестернизации и показали, что Запад, Европа, Россия в будущем могут столкнуться с тем, чего не было уже четыреста лед, — с жестким, упорным и имеющим шанс на успех сопротивлением Азии.

К трагической войне Россия пришла с той легкостью, которую традиционно и безнаказанно проявлял Запад в своих отношениях с азиатским, африканским и латиноамериканским миром на протяжении многих столетий в ходе беспроигрышных кампаний. Но оказалось, что у Запада есть более талантливые ученики, чем Россия. После яростного подъема Запада пятьсот лет назад все незападные страны, включая Россию, стали подвержены безусловному правилу: не воюй с западными державами и не соперничай с теми, кто быстрее тебя перенимает западную эффективность. Нарушение этого правила наказывается.

В русском правительстве в годы после проигранной Японии войны возобладало мнение, что подлинное сотрудничество с Японией исключительно полезно для России — только так она может сберечь свои дальневосточные владения. В 1907 г. бывшие противники заключили соглашение, имевшее тайные статьи о разграничении зон влияния в Маньчжурии. В 1910‑м и еще раз в 1912 гг. Россия и Япония секретными соглашениями разграничили зоны влияния в Китае, где Россия после китайской революции 1911 г. фактически перехватила китайскую колонию — Монголию, а Япония признала право России на это.

Выход России из Первой мировой войны (Брест — Литовский мир) вызвал ярость антигитлеровской коалиции и одновременно чувство, что начинается борьба за российское наследство. Второе наиболее остро ощутили в Токио. Здесь стали искать союзников в реализации подобных планов. И нашли без особого труда. Англичане и французы были не против увидеть японцев восстанавливающими Восточный фронт на русской территории против Германии. Одновременно, опасаясь «слишком легкого» получения Японией огромной Сибири, Британия и Франция побудили и без того действующую в данном направлении Америку (боящуюся резкого усиления Японии на Тихом океане), с одной стороны, поддержать японское стремление оккупировать великую Транссибирскую магистраль вплоть до Урала, а с другой — самим высадить войска для наблюдения за японцами.

Что имел в виду Вильсон, посылая американские войска в Россию? Как пишет об этом лучший американский специалист по данному периоду Дж. Кеннан, прибытие американских войск (полагал президент) «вызовет такую мощную и дружественную реакцию среди населения, что выступающие за союзников власти, полагаясь на спонтанное демократическое движение, возобладают повсюду в Сибири и Северной России». Корректируя планы интервенции, президент Вильсон указывал, что их целью будет «помочь русскому народу в его попытках восстановить контроль над своими собственными делами, над своей собственной территорией и своей собственной судьбой».

Вильсон с исключительной подозрительностью следил за действиями Японии. Он пишет американскому послу в Токио Моррису, что, если японское правительство не ограничит свой экспедиционный корпус 7 тыс. человек, он откажется поддержать японские действия. Когда стало ясно, что японцы уже превзошли свою квоту, специальный помощник президента Полк стал заклинать японцев ограничиться 10–12 тыс. человек. Японский посол кивал в ответ. Япония на этом (довольно коротком) этапе не желала раздражать могущественную Америку и согласилась ограничить свои силы, оговаривая при этом, что их мало для контроля над Сибирью и что японское правительство сохраняет за собой право послать дополнительные войска, если посчитает это необходимым.

Такой передел мира не устраивал Рузвельта. Он в конечном счете отреагировал на японскую экспансию действиями ыа двух направлениях. Во–первых, он увеличил Тихоокеанский флот США. В июне 1933 г. президент запросил 238 миллионов долларов для строительства тридцати двух кораблей водоизмещением 120 тыс. тонн. Это была самая большая программа военно–морского строительства с 1916 г. В начале 1934 г., согласно закону Винсена — Трамбела, США вышли за пределы тоннажа, обусловленного Вашингтонской конференцией 1922 г. и Лондонским морским договором 1930 г.

Во–вторых, Франклин Рузвельт встал на путь сближения с СССР как потенциальным союзником в деле нейтрализации японской агрессии. Действия в направлении нормализации отношений с СССР стали важнейшей дипломатической акцией первых лет пребывания Рузвельта в Белом доме. В отличие от своих республиканских предшественников, Рузвельт решил покончить с несуразицей американской политики последних десятилетий и признать Советский Союз.

В обеих мировых войнах Россия сражалась вместе с Западом. Тем более обидным является сорокалетний период «холодной войны», противопоставивший друг другу два региона.

После Горбачева

С крушением Востока закончился полувековой период баланса сил на мировой арене. У оставшейся в «одиночестве» главной победительницы в «холодной войне» Америки появились беспрецедентные инструменты воздействия на мир, в котором ей уже не противостоял коммунистический блок. Именно в это время американцы заново осмотрели мировой горизонт и увидели что — в отсутствие какого бы то ни было цивилизованного международного консенсуса — перед Америкой открываются невероятные, фантастические материальные, политические и культурные новые, немыслимые прежде возможности. Они увидели, что даже те, кто боялся Америки и противостоял ей, либертарианцы справа и остатки новых левых, множество голосов от Парижа до Багдада и Пекина определяют будущие международные отношения исходя почти полностью из преобладания американской мощи — и особенно исходя из факта преобладания военной мощи США. «Момент однополярности превратился в десятилетие однополярности и, при минимальных усилиях и мудрости, может продлиться намного дольше. (Даже историк из Йельского университета Пол Кеннеди, боявшийся в середине 1980‑х годов «имперского перенапряжения», поверил в «чудо»[698]).

Почти столетие спустя после того, как воинственное крыло российской социал–демократии взяло политическую ответственность за судьбы России, власть в стране. Относительно немногочисленная политическая сила, выступившая под знаменем либерализации, политической свободы и рыночного капитализма, решая, по существу, ту же задачу модернизации экономической и социальной системы страны, но другим путем — посредством мобилизации творческой функции капитала и возврата в мир технически зрелых, финансово обильных, могущественных государств Запада.

Горбачевский идеализм стал предпосылкой национального самоопределения народов Советского Союза, ушедших в пятнадцать национальных квартир. Запад никогда бы не смог это сделать своими силами. Просторы, погубившие Лжедмитрия, Наполеона и Гитлера, стали терять свою спасительную функцию. Понадобился внутренний развал сверхдержавы, деградация марксистской идеологии, менеджеристская импотенция Госплана, феерическая деградация ЦК КПСС, ликвидация силовых и материальных стимулов советской системы, отвращение интеллигенции, абсурд корыстного распределения, чтобы народы Советского Союза стали безразличны к марксистско–ленинскому эксперименту, все острее ощущая, «где пышнее пироги».

Десятилетие после крушения СССР существовала своего рода инерция. Только на развалинах Международного торгового центра в Нью — Йорке в сентябре 2001 г. преисполненные скорби и желания мщения американцы окончательно осознали, что у Америки нет противовеса, нет сдерживающего начала на этой планете, что геополитический контрбаланс окончательно ушел в прошлое, в то время как наследовавшая этому противовесу российская держава поспешила войти в возглавленную Соединенными Штатами коалицию. В конвульсиях и в понятном желании отомстить злу американское общество как «консенсусный гегемон» очевидно, зримо и определенно обратилось к «сиренам» имперской опеки над всем миром.

К власти вместе с президентом Дж. Бушем–мл. пришла плеяда политиков, начинавших свой путь на вершине власти при президенте Рейгане и объединенных ныне одной, но главной идеей: история не простит современному руководству страны преступной мягкотелости и нерешительности в тот удивительный момент, когда Соединенные Штаты получили твердый шанс надолго закрепить свое лидерство в мире и обеспечить своей стране все блага мирового развития на американских условиях. Обозревая карту мира в мае 2001 г., государственный секретарь Колин Пауэлл с удовлетворением отметил, что «противостояния синих и красных на ней больше нет. Той карты, что мучила меня много лет, больше не существует»[699]. Будущее действительно смотрелось розовым. И даже трагический сентябрь помог строителям империи. Министр обороны Д. Рамсфелд прямо заявил, что события 11 сентября 2001 г. «создали возможности, подобные тем, которые были созданы Второй мировой войной, — возможности перестроить мир»[700]. Операция против Афганистана вначале была названа «Операция Безграничная Справедливость» — возразили религиозные круги, посчитавшие, что подобная функция может принадлежать только Богу.

Бросим взгляд в будущее. Мировой банк дал свой прогноз предполагаемого роста валового внутреннего продукта на 10 и 20 лет вперед при ежегодном увеличении ВВП на 3, 5 и 7 % (в миллиардах текущих долларов США).

Таблица 17

Через 10 лет Через 20 лет 3%5%7%3%5%7 %США 12 30014 90818 00416 53024 28335416 Россия 130015001700200025003000 Источник: World Bank Development Indicators 2006. Washington, D. C. World Bank, 2006.

Но еще большую проблему породил азиатский Восток России: постоянный отток населения сократил численность населения здесь — за Уралом до Тихого океана — до 23 млн человек. И эта цифра постоянно сокращается, грозя увести последнего россиянина из Азии к 2040 г.

Европейский Союз

Волею объективных обстоятельств европейской части Запада суждено оставаться главным направлением реализации интересов России во внешнем мире, и основной путь осуществления этих интересов пролегает через Европейский Союз. На ЕС сегодня приходится 40 процентов российского внешнеторгового оборота. На страны Европейского Союза приходится треть иностранных инвестиций в российскую экономику. Предполагаемое расширение ЕС за счет центральноевропейских и прибалтийских стран может привести к увеличению доли ЕС по этим показателям до 50 и 40 процентов соответственно. Стало быть, половина внешнеэкономических связей нашей страны окажется в недалеком будущем связанной с европейским направлением, с Европой.

Именно в свете этого для нас исключительную значимость представляет позиция центральных органов интегрирующегося западноевропейского центра.

Поэтому, учитывая остроту разделяющих проблем и силу объективных обстоятельств, России не следует выдвигать заведомо невыполнимых пожеланий, таких как о вступлении в ЕС (так же, как и в НАТО), а скорее сосредоточиться на укреплении тех инструментах, которые имеются в наличии и которые могут стать более эффективными. Даже Соглашение о партнерстве и сотрудничестве (СПС) пока еще не может быть выполнено в части, касающейся создания зоны свободной торговли: слишком велик разрыв, слишком много нужно еще сделать для перестройки всей структуры российской экономики, чтобы она могла выдерживать конкуренцию западноевропейских и прочих производителей.

В сфере экономики обе стороны заинтересованы друг в друге. Взаимная торговля нужна не только России, но и Европе, которая зависит от поставок российских нефти и газа. Правда, преобладание узкой сырьевой направленности российского экспорта никак не может быть записано в плюс экономическим отношениям Россия — Европа. Желая исправить подобный перекос, Россия чрезвычайно заинтересована в том, чтобы приоритетной областью становилось инвестирование ЕС в ее экономику.

Как известно, западноевропейские страны (и в первую очередь Германия) являются основными кредиторами России. Помощь в решении этой важнейшей проблемы могло бы оказать создание совместного (РФ и ЕС) страхового фонда (или другой организации — банка, страховой компании и т. д.), который предоставлял бы государственные гарантии мелким и средним западноевропейским и российским бизнесменам (в случае создания ими совместных предприятий с предпринимателями из стран ЕС). Это страховало бы их от риска, с которым сопряжено вложение их капиталов в неструктурированный и находящийся под воздействием криминалитета рынок.

Стоило бы подумать о разрешении наиболее известным западным банкам открывать свои филиалы в России с полным собственным обслуживанием ими финансовых операций. Это было бы выгодным с точки зрения привлечения западных инвесторов в российскую экономику, равно как и выхода российской банковской системы на более высокий уровень. И если бы Россия начала этот процесс с выдачи разрешений прежде всего банкам стран ЕС, это позволило бы России играть в своих интересах на соперничестве доллара и евро. Вероятно, можно было бы пойти дальше — предложить ЕС более активно участвовать в создании рыночной инфраструктуры в России по принципу «ваш капитал, наша рабочая сила». При этом надо учесть, что отдача (прибыль) от вложений в создание инфраструктура рынка не бывает скорой и здесь потребуется определенная компенсация для западных банков со стороны России.

В ряду наиболее актуальных задач во взаимодействии с ЕС находится борьба с организованной преступностью, отмыванием денег, а также осуществление совместных проектов переработки ядерных отходов и оздоровление окружающей среды, в первую очередь на северо–западе России.

Что касается проблем ядерной и экологической безопасности, то в этом направлении достигнут заметный прогресс на переговорах о «Многосторонней ядерной и экологической программе в России». Данное соглашение можно рассматривать как один из примеров реального практического взаимодействия между Россией и ЕС.

Отношения в сфере обороны и безопасности

Важность проблем безопасности вызывается тем, что в последнее время именно задачи европейской обороны и военно–политической интеграции выходят на центральное место в политической повестке дня Западной Европы и обусловливают развитие нынешнего процесса важных реформ Европейского альянса. То, как эти проблемы будут решаться, несомненно, отразится на позиции России в европейском раскладе сил.

Мощный импульс к переосмыслению Евросоюзом своей роли в сфере безопасности и усилению интеграционных процессов в западноевропейском регионе дала война на Балканах, которая показала зависимость Западной Европы от США. Сказались уроки, вынесенные европейскими участниками из военно–воздушной кампании НАТО на Балканах, недовольство значительной части ЕС войной в Ираке, стремление Западной Европы сформировать европейскую идентичность в сфере обороны и безопасности вокруг ЕС на основе расширения компетенции и механизмов этого союза, и создания собственных инструментов военной политики. Данный процесс открывает перед Россией возможности выстраивания отношений с Евросоюзом на новых основаниях, которые еще совсем недавно были нереальны в условиях абсолютной гегемонии атлантического альянса. Потенциал этих возможностей нуждается в глубоком и взвешенном осмыслении со стороны России.

Уже на хельсинском саммите ЕС Россия называлась в качестве реального будущего участника сил быстрого реагирования в операциях по разрешению кризисных ситуаций в случае их возникновения. Возможное соглашение об участии частей Российской армии в многонациональных европейских силах, выполняющих миротворческие операции под эгидой ЕС, требует проработки всего комплекса условий взаимодействия России и ЕС по проблемам кризисного урегулирования. В этом контексте заслуживает внимания постановка вопроса о совместной разработке специального договорного статуса для российской стороны, который предусматривал бы не только механизм консультаций, но и оговаривал бы, в каких случаях она наделялась бы правом участия в принятии решений по миротворческим операциям, проводимых под эгидой ЕС, и какими бы были российские контрольные функции. В противном случае было бы необходимо говорить о придании более существенного веса механизму консультаций, учитывая имеющийся негативный опыт, накопившийся при сотрудничестве с НАТО (в Югославии, Балтии, на Украине) Определение подхода России к военно–политическому измерению европейской интеграции приобретает на данном этапе особую актуальность в связи со стремлением ЕС взять на себя большую меру ответственности за безопасность в Европе. России было бы целесообразно включиться в этот процесс, поскольку линию нового раздела Европы может провести не только НАТО, но и ЕС. Отстраненность России от европейских интеграционных процессов могла бы способствовать ее изоляции на континенте в не меньшей степени, чем геополитическая экспансия НАТО.

Сейчас, когда вырабатываются ключевые решения по формированию в лице ЕС дееспособного военно–политического института Европы, инициатива РФ по присоединению к формирующимся военно–политическим структурам Евросоюза послужила бы поддержкой тех кругов в Западной Европе, которые ориентированы на специфически европейские потребности и которые отстаивают более самостоятельный статус для создаваемых европейских сил быстрого реагирования, нежели тот, который хотели бы видеть США, не желающие ослабления натовского доминирования в европейской архитектуре безопасности. Если санкционирование использования европейских сил будет закреплено за Советом НАТО, как этого добивается Вашингтон («право первого отказа»), то политическая зависимость Западной Европы от решений, принимаемых в Вашингтоне, сохранится даже при фактическом неучастии США в европейской операции. В то же время возрастающие претензии ЕС на роль эффективной структуры безопасности предполагают необходимость налаживания диалога с российской стороной.

ЕС, видимо, предстоит вложить большие средства в создание собственного боевого потенциала ради проведения операций по реагированию на кризисы вне рамок НАТО. Но на это уйдут многие годы, если учесть, что у ЕС нет спутниково–разведывательных систем и некоторых других компонентов, необходимых для эффективного ведения боевых действий — без помощи США или России создаваемые ЕС силы будут еще долгое время сильно ограничены в своих возможностях. Уже сейчас ЕС сталкивается с большими трудностями — для финансирования расходов по созданию европейских сил необходимы миллиарды евро, а эти затраты не предусмотрены в национальных бюджетах на оборону, как и в бюджете самого ЕС. Москве следует учесть готовность Евросоюза рассматривать вопрос о возможном участии третьих стран в операциях ЕС по урегулированию кризисов. Вклад России в обеспечение потребностей Евросоюза может состоять в: 1) предоставлении своих морских и авиационных средств для переброски войск ЕС (с помощью военно–транспортной авиации и десантных кораблей), 2) в добывании и анализе информации по району кризиса с помощью российских спутников, 3) достижении соглашения с военными структурами ЕС об условиях использования российской глобальной навигационной системы ГЛОНАСС — все это помогло бы Евросоюзу в достижении определенного уровня независимости от США в проведении операций по поддержанию мира в зоне конфликта. А России это дало бы дополнительное право претендовать на участие в выработке решений по урегулированию подобных конфликтов.

Дабы не предвосхищать, какой конкретно формат двустороннего сотрудничества может быть наиболее подходящим, возможности такого участия России могут быть спонтанными. Военно–политическая составляющая отношений ЕС — Россия не обязательно должна дожидаться наступления более тесного взаимодействия двух сторон в других областях, поскольку трудности с решением вопроса о статусе РФ при ЕС могут заблокировать всякое движение вперед. Возможными направлениями двустороннего сотрудничества в военной области могли бы стать и совместные маневры с Еврокорпусом, ЕВРОФОР и ЕВРОМОРФОР по наработке навыков взаимодействия в урегулировании конфликтов и операционной совместимости.

Другое предложение Москвы может состоять в рассмотрении вопроса о возможностях участия РФ в работе Комитета по гражданским мерам урегулирования кризисов, который сейчас создает ЕС. Следует подчеркнуть важность сотрудничества между российской стороной и ЕС в решении целого спектра проблем, связанных с предотвращением кризисных ситуаций и с невоенными методами их урегулирования, что могло бы способствовать необходимому для европейской безопасности увеличению удельного веса именно этих подходов в противовес силовым решениям. Важно отметить тенденции последнего времени — они указывают на изменение природы Европейского Союза, берущего на себя решение военных задач, и это дает основания для более сдержанного отношения к категоричным выводам о том, что мирные методы урегулирования кризисов будут превалировать над военно–силовыми в его стратегии.

Регулярному обмену мнениями способствовало бы формирование совместных групп экспертов по различным аспектам безопасности в рамках механизма Совета сотрудничества Россия — ЕС, который целесообразно было бы расширить.

России необходимо реалистично воспринимать существующие возможности ЕС, а главное — четко уяснить, какими должны быть цели российских инициатив в сфере взаимодействия с этой структурой. Нужно учитывать, что в нынешний период трений между США и Западной Европой по поводу перераспределения сфер ответственности в сфере обороны и безопасности российские инициативы могут восприниматься членами трансатлантического сообщества как возвращение Москвы к тактике стимуляции раскола, вбивания клина между ними. Поэтому непременным условием должна быть чрезвычайная осторожность, определенная деликатность в выдвижении российских предложений по военному сотрудничеству РФ — ЕС, исключающая даже намек на подобные намерения России.

Хотя усиление военного компонента в ЕС может иметь далеко не однозначные последствия и способно внести свой вклад в создание новых разделительных линий в Европе, Россия своим участием могла бы — при проведении последовательной линии — уменьшить отрицательные последствия этого явления. Формирование механизмов военно–политического сотрудничества РФ с ЕС при определенном развитии событий могло бы способствовать частичному размыванию натоцентризма в формирующемся новом миропорядке в Европе, большему плюрализму новой европейской архитектуры, расширило бы пространство для маневра российской дипломатии в европейском регионе.

Вторая голова российского орла смотрит на Восток, на Китай, который с 1978 г. развивается невероятными темпами в 10 процентов прироста ВНП в год. Равноправные отношения с Россией для Китая создают благоприятные и стабильные внешнеполитические условия, отменяют потенциальную северную угрозу и развивают политико–военное сотрудничество. Пекин публично солидаризировался с Москвой по поводу расширения Североатлантического блока (противостояние НАТО служит своего рода гарантией от окружения Китая Западом). Китайцев беспокоит активизация деятельности НАТО в Центральной Азии, где Пекин рассчитывает на топливно–энергетические ресурсы, в которых он остро нуждается.

Место в противостоянии

Вариантов внешнеполитической ориентации у Российской Федерации — четыре.

1. Россия находит общий язык с мировым чемпионом — с сильнейшей державой современного мира, с Соединенными Штатами Америки. Америка отрывает Россию от Китая как арсенала вооружения Народно — Освободительной Армии Китая, находит средства геополитического сближения, активно использует свою soft power на российском направлении. Главное: стоит Соединенным Штатам хотя бы в минимальной степени гарантировать владение России Сибирью и Дальним Востоком, как Москва могла бы оценить этот тип гарантии.

Напомним, что Россия уже многое сделала для сближения с Западом. Инициированное Россией окончание «холодной войны» сберегло Западу, лишившемуся императивов гонки вооружений (по западным же оценкам), более 3 трлн долл. Россия вывела свои войска с территории стран прежнего Варшавского договора и фактически передала в западную зону влияния Восточную Европу, отменила СЭВ, сокрушила ОВД, самостоятельно ликвидировала свое превосходство в обычных вооружениях над блоком НАТО, ушла из базы в Лурдесе и в Камрани.

Россия в 1997 г. скрепя сердце согласилась с приемом трех новых членов НАТО и вступила в Совет «Россия — НАТО», который был западными союзникам полностью проигнорирован в процессе принятия решения о первом за историю Североатлантического союза силовом действии за пределами зоны традиционной ответственности НАТО — бомбардировке Югославии весной 1999 г.

Столь привлекательно выглядевшая схема недавнего прошлого — соединение американской технологии и капиталов с российскими природными ресурсами и дешевой рабочей силой — оказалась мертворожденной. На фоне сотен млрд долл, инвестиций в коммунистический Китай скромные восемь миллиардов долл. западных инвестиций в Россию выглядят лучшим свидетельством краха экономических мечтаний российских западников. Хуже того. Ежегодный отток 15–20 млрд долл, из России на Запад питает западную экономику за счет обескровливания российской экономики. Москва задумалась о выборе более благоприятного пути.

2. Россия находит общий язык с Европейским Союзом в случае консолидации последнего и создания единых вооруженных сил ЕС. Это более органичное цивилизационное слияние, здесь десять столетий взаимообмена, три века непосредственных контактов. Но Брюссель безусловно будет против связей России с Ираном, Сирией, Ираком — а через них со всем мусульманским миром. И уж, конечно, Европейский союз не хотел бы быть гарантом российско–китайской границы. В этом плане союзные связи с Соединенными Штатами, имеющими глобальные геополитические интересы, для России предпочтительнее. К тому же в объединяющейся Европе весьма важен сегмент Восточной Европы, крайне антироссийски настроенных после 1991 г. страны Восточной Европы будут тормозить сближение России с европейским Западом.

И у России бесконечно малый шанс войти в Европейский Союз (пример Турции никак не вдохновляет). Главные западноевропейские столицы нуждаются в российских нефти и газе, но боятся наплыва эмигрантов и не желают подключения к решению российских проблем. Западная Европа в меньшей степени, чем Северная Америка, боится противостояния с Китаем — она, собственно, рассчитывает, что в геополитическом плане ее задачи будет решать Америка. Способна ли Западная Европа гарантировать России ее азиатскую часть? Трудно сказать. По крайней мере, в меньшей степени, чем Соединенные Штаты. Соответственно, по степени приемлемости ЕС несколько уступает Вашингтону, хотя по степени взаимопроникновения, понимания, объему экономических связей превосходит относительно удаленную Америку.

3. Ориентация на союз с Китайской Народной Республикой. Растущий гигант на Востоке нуждается в естественных ресурсах России, ценит ее военный импорт, геополитически достаточно отчетливо воспринимает преимущества «необозримого тыла» России в случае обострения отношений с США в Тайваньском проливе, на Панъмыньчжонской границе или в отношениях с Японией. У Пекина уже были случаи убедиться в плодотворности связей с Москвой в случае враждебности Запада. Но какова выгода самой Москвы предпочесть Пекин в гипотетической ситуации раскола мира на Запад и Восток? Дружба с Пекином помогает мягче решить проблему Дальнего Востока и Сибири, обеспечивает союзника в случае ожесточенного требования Японией «Северных территорий», увеличивает вес самой России в контактах и с ЕС, и с США. России так или иначе не избежать притока китайских «гастарбайтеров», пусть этот поток будет упорядоченным. Китай накопил феноменальные свободные средства (преимущественно благодаря торговле на богатейшем рынке мира — американском). Эти средства могут стать основной волной иностранных инвестиций в Россию — западные идут сюда с большим трудом. Китай быстро наращивает технологическую качественность своего экспорта, основных сфер своей экономики. Сотрудничество с китайскими компаниями практически несомненно благоприятно скажется на техническом росте российского хай–тека.

Выбор Китая может быть вовсе не предметом демонстрации предпочтений. Просто западный мир в период между Горбачевым и Путиным показал пределы своей склонности видеть у себя Россию, сотрудничать с ней и включить ее в пространство «между Ванкувером и Владивостоком». Не капризный выбор, а жесткая реальность, факт западного себялюбия заставляет Москву думать об альтернативе. Радикальное сближение с Китаем уже объявлено одним из стратегических направлений дипломатических усилий России. Даже в США многие специалисты утверждают, что «позиции России в Азии зависят от ее сотрудничества с Китаем»[701].

Ощущая глобальное одиночество, Россия — как и Китай — ищет свое место в Евразии и мире в целом. Два великих одиночества. Региональные интересы РФ и КНР в среднесрочной перспективе будут совпадать. Сотрудничество России и Китая в АТР и Центральной Азии не аналогично военно–политическому союзу в «холодной войне», когда основой сотрудничества был политико–идеологический фактор; сейчас основой сотрудничества являются геополитические и геоэкономические факторы и фактор глобальных угроз. Историческим достижением следует считать успешное завершение почти тридцатилетней борьбы советской и российской дипломатии за окончательное решение пограничной проблемы с Китаем. России и Китаю впервые в истории двусторонних отношений удалось юридически закрепить российско–китайскую границу практически на всем ее протяжении, значительно расширить и укрепить правовую основу взаимоотношений. Как справедливо отмечает глава Фонда исследования будущего Александр Погорельский, «восточный выбор в российской внешней политике становится все более популярным по мере того, как воцаряется прохладность в отношениях с Соединенными Штатами и Европейским союзом. Россия уже поворачивается к востоку, и эта переориентация видна в нефтяном экспорте, в обращении к Китаю и Индии… Восточных покупателей не интересует, какого рода демократией является Россия и что происходит внутри страны. Поворот на восток, таким образом, усилит авторитарные тенденции в России. А Россия в XXI в. будет долго колебаться между Востоком и Западом»[702].

4. Путь изоляции. России не привыкать. Изоляционный выбор стоял перед Москвой в семнадцатом веке, когда Россия была зажата между Речью Посполитой, Швецией, Оттоманской империей и тайгой Сибири. Императору Петру пришлось приложить колоссальные усилия, чтобы вывести Россию из изоляции и повернуть ее в сторону Запада. После Петра Романовская династия приложила большие силы, чтобы сделать Российскую империю европейской державой. И не без успеха — судя по расцвету науки и культуры в восемнадцатом–двадцатом веках (вплоть до 1917 года). Этот путь ей хорошо знаком в советские семьдесят лет, когда «изолирующим элементом служила марксистско–ленинская идеология.

Переход России в разряд «отвергнутых» усиливает значимость потенциальных опасностей, способных возникнуть перед Вашингтоном в глобальном раскладе сил. Не следует исключать неожиданно быстрого восстановления сил России. После фактического поражения в Первой мировой войне и после страшных опустошений Второй мировой войны Россия восстала подлинно как «птица Феникс». При определенном идейном повороте и трансформации правящих сил жертвенная черта национального характера может проявить себя с удивительной силой. Слабость может уступить место решимости, а что касается мобилизационного развития, то исторически в нем равных России нет.

Словами главы Библиотеки конгресса Дж. Биллингтона: «Если Россия обратится к скрытно–фашистскому авторитарному национализму, угрожающему ее хрупкой правящей коалиции, в то время как радикальные мусульманские государства и ленинистский колосс — Китай — начинают экспансию своей мощи, то тогда двумя вероятными итогами, угрожающими демократическим государствам, будут распространение этнического и религиозного насилия югославского образца либо формирование альянса авторитарных стран против малочисленного демократического мира»[703].

Россия граничит с регионами, представляющими первостепенную стратегическую значимость для США: Западной Европой, Персидским заливом, Восточной Азией, Южной Азией. Стратегическая направленность указанных регионов, равно как и внутренний региональный баланс в них, зависит от процессов, происходящих в России. Резкое усиление или ослабление Москвы способно разбалансировать всю прежнюю, достаточно хрупкую систему внутренней стабильности в этих регионах. Маргинализация огромной России способна подвигнуть кремлевских руководителей на сознательные дестабилизирующие меры.

Однако в реальности четырех путей у России нет по ряду причин. Во–первых, образованное население России, ее интеллигенция, ее повидавшие мир граждане сегодня довольно отчетливо понимают, что изоляция — самоубийственна. Пример Албании и Бирмы в совсем недавнем прошлом говорит только об одном: отгородившись от внешнего мира, любая страна лишается достижений мировой науки, научно–технического прогресса и мирового рынка. Во–вторых, Европейский союз достаточно решительно отрицает вероятие российского членства в нем. Остаются только два выбора: Соединенные Штаты или Китайская Народная Республика. Именно между этими двумя странами в реальности находится Россия сегодня; именно среди этих стран ей придется завтра сделать выбор: Запад или не-Запад.

Обнажились две внешние силы, от которых извне зависит судьба России, — действующая через Североатлантический блок с Запада Америка (единственная растущая западная держава) и развивающий свои приамурские провинции громадный Китай (чье население достигло в 2005 г. 1300 млн человек). На фоне острого соперничества в мировых процессах только собственными силами России будет трудно поднять до современного уровня экономику и культуру на огромных пространствах своей страны[704]. Лучшие, образованные люди России полагают, что самостоятельное развитие не по силам современной России, что нужно примкнуть к одному из мировых центров, ее элита раскололась на два плюса. Один верит в солидарную помощь Запада, другой предлагает следовать по пути самой быстрорастущей экономики мира — китайской. Особенность переживаемого периода в том, что Китай медленно, но верно занимает позиции главного противника мирового гегемона — Америки.

Чего желает Россия?

Россия желает своего рода воссоединения с Западом после обрыва тех связей, которые так много обещали Киевской Руси и которые прервала монгольская конница в XIII в. Романовский период сближения был прерван злосчастной Первой мировой войной, а затем семидесятилетним идейным противостоянием. Опыт Горбачева — Ельцина разочаровал, но осталась жива надежда. Не забудем отметить, что окончание Россией «холодной войны» сберегло Соединенным Штатам, по западным оценкам, 1,3 трлн долл.[705]. Теперь, вместо того чтобы сражаться посредством союзников друг против друга во Вьетнаме и Анголе, американские и российские вооруженные силы сотрудничают друг с другом в Боснии и Косово. В прошедшее десятилетие американская помощь России концентрировалась в области ядерного разоружения, экономических реформ и гуманитарных проектов. Россия получила за последнее десятилетие XX в. 5,45 млрд долл, в виде помощи. Основная ее доля — сокращение бывшего ядерного потенциала СССР. (И почти ничего недоделано в сфере сближения двух народов.) В Америке учатся лишь 5,3 тысячи российских студентов — сравните со 100 тысячами китайцев, — и лишь небольшая доля этих студентов поддерживается американским правительством. Международные обмены между двумя странами увяли. Все дело сводится к уменьшению российского стратегического потенциала, уменьшению его примерно на пять тысяч единиц.

«Позолоченный век» Ельцина оставил России горькое наследство. Метнувшись в сторону Запада, Россия обрушила свою экономику и оборону. ВНП России в 1990‑е гг. конкурировал с ВНП Бельгии — 300 с лишним млрд долл. В те годы большинство оборонных предприятий потеряло заказы и квалифицированную рабочую силу. С обманутым поколением уходят люди, которых «позолоченный век» низвел до положения жалкого потребителя. 75 процентов производственного оборудования устарело. Российский флот ракетных подводных лодок сократился до 9 единиц. У России остались только две базы, на которых размещены бомбардировщики. У нее нет системы раннего оповещения в случае неожиданного нападения.

Россия мучительно ищет свой собственный путь, осознавая свои слабости (принуждающие ее искать источники инвестиций и поставщиков современной технологии), но в то же время испытывая самую откровенную боязнь перед растворением либо в миллиардном мире Запада, либо в фантастических людских массивах Востока. Задача как бы упростилась с выдвижением с обеих сторон государств–лидеров. Запад решительно возглавили Соединенные Штаты, а Восток — Китайская Народная Республика.

Уход России с западной орбиты

Западный мир оказался подлинно заинтересованным только в перехвате в НАТО прежних стран ОВД и республик СССР. И Россия отказалась от попыток войти в этот мир. Президент Путин отметил, что инвестиции иностранных компаний в России относятся к инвестициям российских компаний в других странах как 15 к 1.

После более чем десяти лет разговоров об «интеграции» России в Запад и о стратегическом партнерстве между Москвой и Вашингтоном, прежде лелеемое сближение оказалось фарсом. Теперь Вашингтон считает невыгодной для себя мощную Россию — которой в случае ее усиления он не мог бы уже манипулировать. Как пишет российский исследователь Дмитрий Тренин, «еще недавно Россия видела себя планетой Плутон в западной солнечной системе — и фундаментально как часть этой системы. Теперь Россия покинула эту систему полностью: руководители России отставили идею стать частью Запада и начали создавать новую космическую систему вокруг Москвы»[706].

Россия видит в семидесятимиллионном Иране главный мост, ведущий в нефтяную кладовую мира. Она усматривает в дружественности Ирана залог российского преобладания в Каспийском море, преграду фанатикам на Северный Кавказ, гарантию от Турана. От сделок с Ираном Россия получает твердую валюту; строя атомную электростанцию в Бушере, Россия спасает свою атомостроительную промышленность.

Часть российских прозападных идеологов продолжают пугать население страны появлением на ее южных границах вооруженного ядерным оружием клерикального режима, активно использующего новую ситуацию в регионе, где шиитский Ирак не сдерживает, а укрепляет шиитский лагерь, где семьдесят миллионов иранцев являют собой самое мощное независимое исламское государство.

Но вторая часть российских политологов обращает к Ирану свои надежды. Продажа семи ядерных реакторов Ирану обещает десять миллиардов долларов России и тесно связанную российско–иранскую позицию в критически важном регионе. В результате Москва, хотя и не сдержала порыв Америки (и Запада в целом) выдвинуть иранскую ядерную программу на рассмотрение Совета Безопасности ООН и не блокировала резолюцию МАГАТЭ в том же направлении, но сделала подход СБ ООН максимально мягким. Между 1990 и 1996 гг. Россия продала Ирану оружия на более чем пять млрд долл. Затем, под давлением США, Москва прекратила эти столь значимые для нее поставки. Но в 2000 г., повинуясь приказу нового президента, Россия возобновила военные продажи Ирану. В октябре 2005 г. российская сторона продала Ирану на 700 млн долл, ракет «земля–воздух». Иранский рынок обещает России продажи оружия на 10 млрд долл, в ближайшие годы. Московское руководство все еще твердо надеется на согласие иранцев вместе обогащать горючее для иранских атомных реакторов. Ведь президент Ахмадинежад в этом вопросе подчиняется Высшему национальному совету безопасности, возглавляемому Верховным лидером аятоллой Али Хаменеи, судя по всему, склонному сотрудничать с Москвой.

Чем мотивирует Москва свои действия? Официально Иран имеет право развивать атомную промышленность в мирных целях, и ни один из руководителей страны не обозначил в качестве цели военное вооружение Ирана. Но нельзя игнорировать и то обстоятельство, что Иран создает мощные ракеты и объективно нуждается в поддержке своей независимой внешней политики.

Независимая позиция России была оценена представителем палестинского Хамаса, когда тот победил на выборах в Палестине, так: «Это представляет собой раскол западной позиции, формируемой и ведомой Соединенными Штатами»[707]. Иран пригрозил выходом из Договора о нераспространении ядерного оружия (выступление президента Ахмадинежада по поводу 27‑й годовщины Иранской революции). В исследовательском центре в Натанце, как уже говорилось, возобновились работы по разработке технологии обогащения урана. Нет сомнения в том, что президент Ахмадинежад полагается не только на дружественность России и Китая, но и на завязанность Америки в Ираке. Тегеран уверен, что одновременно с Ираком он представить собой мишень для США не может — американцы перенапряглись.

После окончания «холодной войны» Запад видит в России исключительный, особый случай. Номинально дверь на Запад для России открыта, но в реальности приглашение России в западный мир немыслимо. Запад как бы сам начал подталкивать Россию в мир Китая, Индии, Бразилии. Да, Россия вооружена ядерным оружием, но ее менталитет «сверхдержавы» разрушен; и России нечего и мечтать о членстве в НАТО или в ЕС. При этом Запад твердо желает, чтобы Москва плыла в фарватере Запада — не являясь при этом его членом. России такая роль неприемлема. Если она и прельстится членством в западном мире, то как полноправный член, а еще лучше как сопредседатель этого клуба. Россия никогда не согласится занять позиции своих прежних сателлитов, почувствовавших себя Западом только оттого, что подписали некие бумаги. Проект сатиллизации России на Западе был мертворожденным с самого начала. Понадобилось лишь время, чтобы стороны прояснили свои малоприемлемые друг другу позиции.

С поразительной самоуверенностью Запад оставил лишь небольшие каналы вхождения в свой мир. Таковым явилось членство России в Г-8 (чтобы привязать Россию к Западу и завязать личные связи). Совет Россия-НАТО имеет л ишь одну цель: вестернизировать военную систему России. «Единые пространства» ЕС — Россия направлены на «европеизацию» России экономически и социально. Совет Европы движется лишь в одном направлении: распространить в России западные ценности и нормы.

Деятельность всех этих заведомо прозападных организаций характерна не агрессивным вторжением, а практической пассивной безучастностью. Организация восьми наиболее развитых стран — Г-8 — это прежняя Г-7 плюс малозначимое приглашение русских на завершающие церемонии. Совет НАТО — Россия — это технически малозначимая организация, действующая и на западной территории и сугубо в западном духе. «Общие пространства» ЕС — России выдвинули серию очень общих целей, сплошная бумажная работа. Совет Европы (и особенно ее Парламентская Ассамблея) — это место, где западные адвокаты громят гражданскую несостоятельность России. Не оказала на Россию позитивного воздействия даже Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе. Развалив СССР, она, как и Договор по обычным вооружениям в Европе, заснули отменным историческим сном.

Президент Путин после 11 сентября 2001 г. предложил: мы оказываем вам помощь, а вы видите в нас старшего помощника в глобальном лидерстве, имеющего особые полномочия в своем непосредственном окружении. Это было смелое предложение, но США отвергли его едва ли не с яростью. Позднее Россия попыталась войти на Запад через европейскую дверь — своего рода «антант кордиаль» первых лет жестокой иракской войны. Ось Москва — Берлин-Париж как контрбаланс Вашингтону — Лондону. Но и эта идея не материализовалась, споткнувшись о базовые для Запада трансатлантические отношения. Вместо сближения с Москвой, Брюссель стал быстро продвигаться к российским границам, расширяясь за счет бывших союзников России и ее прежних республик. Вступление Польши стало знаковым — теперь антироссийская линия перестала быть относительно молчаливой. Между 2003‑м и 2007 гг. Россия ухудшила свои отношения одновременно с США и Европейским союзом.

Пусть кто–нибудь опровергнет печальную историю толкания России в западные двери и — в конечном счете, из западных дверей. Оставался не менее обиженный Восток. И Москва сделала исторически очень значимый вывод, она стала искать союзников там, где силу и потенциал России ценят, она обернулась на Восток. Собственно, Запад помог ей в этом. К середине первого десятилетия наступившего века Запад пришел к заключению, что Россия не принадлежит к классу таких государств, как Польша — и даже как Украина. Запад сам поставил Россию в ту категорию, где возвышается Китай, где растет Индия, где расширяет зону своего влияния Иран.

Поддерживая «цветные революции», Запад показал Москве, что она не может чувствовать себя спокойно даже в непосредственной близости от своих жизненных центров. Беслан, выборы на Украине, вступление в НАТО Прибалтики — сделали 2005 г. едва ли не решающим; Россия обратилась к КНР (а позднее и к Индии) с предложением о военных маневрах, принял руководителей ХАМАС и предложил палестинцам помощь, отверг миссию «гонителя» Ирана, осудил войну в Ираке. Россия усилила свою активность в странах Содружества независимых стран. Короче говоря, Россия вышла из орбиты сближения с самоуверенным и бесчувственным Западом, ища союзников на южных оконечностях своего континента, в среде бывшего Советского Союза. Экономический рост помог России.

Отныне Москва не верит в бескорыстную помощь, она отчетливо видит национализм великих держав. Она видит возможности ослабления Америки, а Европейский союз рассматривает как грандиозную экономическую величину, но силового пигмея. Россия одновременно восхищается быстрым ростом Китая, выходом на тропу развития Индии. Произошла консолидация власти. Огромный Стабилизационный фонд дает средства для целенаправленного развития. Унижения недавнего прошлого ушли. Страна стала «суверенной демократией» и с этим вышла на мировую арену. Не «армия и флот», а цены на нефть и газ поправили самочувствие страны, которую Запад начал загонять в северо–восточный угол Евразии.

Россия защищает суверенитет

Встал вопрос о защите Россией своего суверенитета. Россия обернулась к единственному защитнику — государству. За последние семь лет оборонный бюджет России вырос в четыре раза. В предстоящие пять лет Россия намерена израсходовать 189 млрд долл, на срочную модернизацию армии. Программа, о которой 8 февраля 2007 г. объявил министр обороны Иванов, включает принятие на вооружение новые атомные подводные лодки, авианосцы, сверхзвуковые стратегические бомбардировщики Ту‑160 и создание истребителей пятого поколения. Эта программа однозначно направлена на достижение баланса с военной мощью США[708].

Сейчас у России 780 носителей ядерного оружия (ракеты, бомбардировщики, подводные лодки) и около 5700 ядерных боеголовок, из которых 3300 — стратегические.

Российская армия получит в 2007 г. 17 баллистических ракет (ранее в год производились четыре ракеты). Россия намерена выводить в год на боевые позиции до 6 межконтинентальных стратегических ракет СС‑27 — «Тополь-М». Предусматривается развертывание на стартовых позициях шахтного типа 34 новых ракет «Тополь-М». (У России уже имеется более 40 ракет «Тополь-М» шахтного базирования.) К 2015 г. будет развернуто еще 50 таких ракет на подвижных пусковых установках. Согласно запланированной до 2015 г. программе будут построены 50 новых стратегических бомбардировщиков, 8 атомных подводных лодок, значительное число новых шахт для ракет «Тополь» (запланировано создать 200 ракет «Тополь»), запустить в космос 4 военных спутника. В морские глубины отправятся подводные лодки класса «Юрий Долгорукий» (12 стратегических ракет с разделяющимися боеголовками). ВМФ России вооружится ускользающей от антиракет крылатой ракетой «Булава».

Намечен переход с жидкостных ракет на твердотопливные. Продолжительность активного участка полета стратегической ракеты планируется довести до одной минуты на высоте не более 80–100 км. Ракета «Тополь-М» обладает возможностями совершать маневры как в вертикальной, так и в горизонтальной плоскости. Ослабляется возможность перехвата и в полете по настильной территории, которая практически не выходит за пределы атмосферы. В 2007 г. стратегические ракетоносцы дальней авиации осуществили десятки пусков крылатых ракет в ходе боевой учебы под Воркутой и на других полигонах. В Перми экипажи истребителей МиГ‑31 прошли сборы по повышению квалификации для качественной подготовки молодого летного состава МиГов.

Москва ищет себе союзников. У России пять союзников по Договору о коллективной безопасности (СНГ — ДКБ) — Армения, Белоруссия, Казахстан, Киргизия, Таджикистан. Россия содержит военные базы и военные объекты в (помимо вышеперечисленных) Грузии, Молдавии, Сирии, на Украине, которые обслуживают около 50 тыс. человек.

Если в Польше появятся элементы противоракетного «щита», то Кремль выйдет из американо–советского договора 1987 г. о ликвидации ракет средней и меньшей дальности, а в Калининграде могут быть размещены именно такие ракеты, направленные на Польшу.

В ответ на закупку Польшей американских истребителей Ф-16 Россия размещает в Белоруссии зенитно–ракетные системы типа С-300.

Россия располагает 20 тыс. танков. Удельный вес современных машин составляет не более 20 процентов. В это число входят танки Т-90 и Т-90А. Возобновление серийного производства началось три года назад. С тех пор российская армия получила два батальона этих машин. Хороши и 4 тысячи Т 80У Т-72Б. К 2015 г. планируется вооружить 45 батальонов — 1400 машин. Т-90 был принят на вооружение в 1993 г., а БМПТ — в конце 2006 г.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ РОССИЯ ВСТАЕТ С КОЛЕН

Россия возвращается на мировую арену сильной и уверенной в себе державой.

Сергей Лавров[709]

Искусная дипломатия вернула Россию в региональную игру великих держав.

Дэвид Саймондс[710]

Дрезден

Путин долго шел к этой речи. Представляется, что необходимые эмоции зародились у него в Дрездене в смутное время конца 1980‑х. Точнее, в 1989 г.

Серая немецкая аккуратность, каменное чудо Цвингера, удивительно восстановленный центр города. В 1904 г. бюргеры решили поразить мир размахом — в стилобате городской управы построили пивной зал на четыре тысячи посадочных мест. Соседи звали Дрезден, столицу Саксонии, «долиной невежества» — сюда, в низинные места, не проникали телеволны западных станций.

А в свое время Сталин на карте указывал на Саксонию как на военную неприкосновенность со словами «Чистое золото» — главный индустриальный центр немецкой Саксонии на востоке Германии. Оптика, точное машиностроение, превосходный университет. Отсюда в Берлин приехал глава Германской Демократической Республики Вальтер Ульбрихт, и саксонский акцент надолго воцарился в ГДР.

Путин возглавил здесь Дом советской науки, витрину советских достижений в немецкой Саксонии. Сам он с семьей жил на третьем этаже этого аккуратного немецкого дома. Советская разведка и восточногерманская Штази генерала Маркуса поддерживали свою высокую репутацию, используя статус Берлина как соединяющего оба немецких государства. Спокойствие, выдержка и неприметность — самые необходимые для разведчика черты. Почти никто из соседей не помнит невысокого блондина, явно русского, но старающегося говорить с соседями по–немецки. Советскому Союзу было необходимо окно в немецкий мир. Две самые большие нации Европы обязаны были знать друг о друге. ГДР был главным форпостом Советского Союза на Западе — четыреста тысяч военнослужащих. А в Эберсвальде, в часе езды от Берлина на север, стояли три советские танковые армии — главная опора СССР на западном направлении.

Путин с семьей обосновался в Дрездене в особое время перемен, Горбачев явно не благоволил к Эриху Хонеккеру, но не мог скрыть огромной приязни к канцлеру Западной Германии Гельмуту Колю. Кто забудет то время, когда решалась судьба Советского Союза как сверхдержавы? Критически важной была Германская Демократическая Республика. Горбачев своей рукой оттолкнул этого союзника, когда добился нейтрального отношения правительства ГДР к 130 жителям ГДР, укрывшимся в западногерманской миссии в Восточном Берлине в августе 1989 г. В сентябре 55 тысяч восточных немцев запросили убежища в Чехословакии. Затем Венгрия открыла свою границу с Австрией, и желающие того жители Восточной Германии начали переходить в Австрию. Окончательные перемены в ГДР последовали Сразу после визита Горбачева по случаю сорокалетия ГДР в начале октября 1989 г. Визит готовил заместитель министра иностранных дел СССР Александр Бессмертных. Эрих Хонеккер встретился с Бессмертных в загородном доме и представил ему цифры, свидетельствующие о значительном росте ГДР. Один из поклонников Горбачева в окружении Хонеккера сказал Бессмертных, что часть представленных данных не соответствует действительности — о чем Бессмертных и сообщил Шеварднадзе и Горбачеву: Хонеккер живет в мире грез, а кроме того, против Хонеккера выступают уже и чиновники.

Прибыв в Восточный Берлин, Горбачев заговорил с Хонеккером в конфронтационном духе. Единственный способ остановить демонстрации по всей Германии — взять на вооружение перестройку. Только так Хонеккер может спасти свой режим. Хонеккер не мог сдержаться. Во время последнего визита в СССР он был шокирован пустотой полок в магазинах. Советская экономика в коллапсе, в то время как в Германской Демократической Республике живут самые процветающие в социалистическом мире люди. И им еще указывают, как вести дела! На официальной церемонии Горбачев призвал восточных немцев имитировать советские реформы. И он сказал, что восточногерманская политика должна делаться «не в Москве, а в Берлине». Стоявший рядом Хонеккер был своего рода воплощением недоумения.

По возвращении в Москву Горбачев сказал, что Хонеккер должен уйти — и как можно скорее. «Восточногерманское руководство не может контролировать ситуацию». Горбачев приказал Генеральному штабу, чтобы советские войска в ГДР (почти полмиллиона) не вмешивались во внутригерманские события.

7 октября Хонеккер приказал секретной полиции ГДР использовать оружие и слезоточивый газ для разгона демонстраций в городах. Но оппортунистически настроенный шеф секретной полиции Эгон Кренц, зная о позиции Горбачева, выступил против приказа Хонеккера. Тогда 50 тысяч протестующих вышли на улицы в Лейпциге. 25 октября — во время визита в Финляндию — Горбачев заявил, что СССР «не имел права, ни морального, ни политического» вмешиваться вдела Восточной Европы. Его пресс–атташе Геннадий Герасимов провозгласил смерть «доктрины Брежнева». Вместо нее, сказал он, вводится «Доктрина Синатры»: «I did it my way». Так Советский Союз, содержавший еще войска в ряде восточноевропейских стран, лишился «пояса безопасности», который через несколько лет станет чужой зоной влияния, с натовскими базами в часе автомобильной езды от Петербурга. Максим Максимыч русской истории в своей беспечности открыл дорогу в страну, прежде стремившуюся обеспечить свою безопасность после войны, на которой она потеряла 27 миллионов своих граждан.

Берлин

Наши специалисты не считают, что системы ПРО, разворачиваемые в странах Восточной Европы, нацелены на предотвращение угрозы, исходящей со стороны Ирана либо каких–то террористов. Траектории полетов ракет, которые могут запускаться с иранской территории, нам тоже хорошо известны. Поэтому такие аргументы нам кажутся несостоятельными. И это имеет к нам прямое отношение и будет вызывать соответствующую реакцию. Этот ответ будет асимметричным, но в высшей степени эффективным.

В. В. Путин, 2007

Возвратившийся к работе после серьезной операции глава Социалистической Единой Партии Германии Эрих Хонеккер потребовал остановить бегство восточных немцев. Советский посол Вячеслав Кочемасов в своих телеграммах передавал просьбу о помощи в критический час, свой совет спасти Хо–неккера. Горбачев сказал своим помощникам, что он «возмущен» некомпетентностью Хонеккера в решении данной проблемы. Тысяча немцев а Дрездене остановили поезд, идущий на Запад, и взобралась на него. Негативное отношение Горбачева к Хонеккеру привело к тому, что немецкие коллеги воспрепятствовали использованию силы против демонстрантов–оппозиционеров и в конечном счете заменили его на посту главы СЕПГ, после консультаций с Горбачевым, Эгоном Кренцом. Чувствующее куда дует ветер окружение оставило Хонеккера и сделало партийным вождем Кренца — немецкого Горбачева.

31 октября 1989 г. Кренц прибыл к Горбачеву в Кремль. Он отнюдь не выглядел триумфатором, его, карьериста, более всего волновало соперничество политика из Дрездена — Ганса Модрова. После встречи Кренц сказал журналистам, что демонстрации по всей ГДР являются «хорошим знаком», это обновление социализма. Но при этом он добавил, что «та или иная форма защитного щита между ФРГ и ГДР необходима — ведь речь идет о двух социальных системах и двух военных блоках». Кренц вступил на опасную политически тропу — и он уволил две трети членов Политбюро СЕПГ и весь кабинет министров. Руководство ГДР было в агонии. Верные немцы не знали, куда им идти. Кренц открыто спросил Горбачева, что делать. Что делать, знал только один Шеварднадзе — он рекомендовал открыть границы Германской Демократической Республики и настоятельно советовал это Горбачеву. Горбачев посоветовал это Кренцу: это «выпустит пар» и «поможет избежать взрыва».

Тот 9 ноября 1989 г. открыл знаменитую берлинскую стену.

Командующий советскими войсками в Германии генерал–полковник Снетков уведомил Хонеккера, что советские войска готовы оказать своим союзникам любую помощь. Но в Москве прозвучал грозный окрик — советские войска не будут вмешиваться в происходящее в Германии.

18 мая 1990 г. госсекретарь США Джеймс Бейкер в Москве, накануне визита Горбачева в США, заверил того, что политика США «не направлена на то, чтобы оторвать Восточную Европу от Советского Союза». Бейкер как бы доверительно признавался: «Прежде у нас была такая линия. Но сегодня мы заинтересованы в том, чтобы построить стабильную Европу и сделать это вместе с вами. Согласно воспоминаниям Горбачева, «Бейкер обещал начать реконструкцию НАТО, придавая ей все больший характер политической организации. Он обещал, что «будет осуществлен пересмотр военной доктрины НАТО».

В 1990 г. на Ставрополье, прибыв к своему другу Горбачеву, канцлер ФРГ Гельмут Коль передал советскому лидеру привет от «большой семерки» и заверения лично от президента Джорджа Буша–старшего, что до конца года СССР получит ответ по вопросу об экономическом и финансовом сотрудничестве Запада с Советским Союзом. (Этот ответ так никогда и не прибыл.) В воспоминаниях Горбачев пишет об этих днях: «Сегодня мы скрепили нашу дружбу личными обязательствами быть верными данному слову, включили политику в эмоциональную составляющую». В очень короткие дни выяснилось, что «данное слово» и «эмоциональная составляющая», не подкрепленные никакими государственными документами, ничего хорошего национальной безопасности СССР не принесли (об этом думал В. В. Путин в Дрездене, и он напомнит об этом в Мюнхене): от этого страдает нынешняя Россия.

Те же слова Горбачев услышал через несколько дней в Вашингтоне от президента Джорджа Буша–старшего.

А в июле 1991 г. — после того как «большая семерка» в Лондоне отказала «коммунистическому нищему в финансовой поддержке», президент Буш–старший сказал помощнику по национальной безопасности Скаукрофту: «Этот Горбачев был словно оглушен взрывом. Забавно, а ведь он сам лучше всех себя рекламировал. Есть ли у него ощущение реальности?»

Разумеется, тогда о расширении НАТО на восток никто и не заикался. Более того, 27 сентября 1991 г. президент Джордж Буш–старший прилюдно заявил, что США готовы сократить и полностью ликвидировать некоторые виды тактического оружия, вывезти из Западной Европы на свою территорию и уничтожить все артиллерийские снаряды и боеголовки тактических ракет, снять все тактическое оружие с надводных кораблей и морской авиации на суше. Горбачев не остался в долгу: 5 октября 1991 г. он заявил, что СССР также готов радикально сократить свое тактическое оружие. И выполнил обещание. Советское тактическое оружие было в рекордные сроки выведено не только с территории стран — бывших членов Организации Варшавского договора, но и с территории Украины, Казахстана и Белоруссии. Между тем каждый сведующий человек знает, что в семи странах Североатлантического договора до сих пор находится от 120 до 450 атомных бомб, принадлежащих США. Верхом цинизма стала новая доктрина НАТО, принятая накануне бомбардировок Югославии, которая позволяет Североатлантическому блоку атаковать любую страну, которая покажется НАТО подозрительной[711].

Кто же эти подозрительные страны? Министр обороны США Роберт Гейтс, защищая в конгрессе новый военный бюджет США на 2008 год (481 млрд на текущие расходы и 245 млрд на войну в Ираке), заявил, ни более ни менее, следующее: «Нам необходим весь спектр военных средств, включая как наземные силы, способные воевать с большими армиями, так и мобильные части специального назначения, способные бороться с угрозой терроризма, поскольку мы не знаем, что произойдет в таких странах, как Россия, Китай, Северная Корея, Иран и других». На слушаниях в Комитете по вооруженным силам палаты представителей Роберт Гейтс развил свои мысли: «Мы должны противостоять угрозам, с которыми сталкиваются США из–за ядерных амбиций Ирана и Северной Кореи, и нечеткими позициями таких стран, как Россия и Китай, которые к тому же занимаются наращиванием вооружения».

Теперь, когда почти все члены ОВД являются членами Североатлантического договора, когда в восьми из пятнадцати советских республик стоят американские войска, глупо стенать об обмане. Но в-России живут не беспамятные люди.

Путин вышел из этой драмы. С одной стороны, ГСВГ и друзья СССР в Восточной Германии были полны сил и морально были готовы защитить западные подходы к СССР. С другой стороны, Горбачев и Шеварднадзе уже в своем сознании отдали свою Германию. Нетрудно представить себе смятение майора Путина, оказавшегося в жерновах истории. Не тогда ли он дал «карфагенову клятву»? Присяга и здравый смысл требовали отстаивания интересов Отечества. Но весь огромный государственный аппарат его страны подчинился запутавшемуся Горбачеву. А между тем даже сотрудники Гарвардского университета — сейчас это доподлинно известно — противозаконно использовали государственный грант США России ради собственного обогащения[712].

Мнение России? Уже в 2000 г. в официальной Российской национальной концепции безопасности есть предупреждение относительно «попыток создать такую структуру международных отношений, которая базируется на доминировании развитых западных стран… под руководством США и ориентируется на односторонние действия (включая использование вооруженных сил) при решении ключевых вопросов мировой политики».

«Россия, — не без удовлетворения писал лондонский «Экономист», — после потери союзников — уже не тот игрок. Она уже не способна бросить вызов интересам Запада»[713]. Отныне уповать можно было лишь на будущее. Это будущее наступило в августе 1999 г.

Мюнхен

Гипотетически мы исходим из того, что наступит момент, когда возможная угроза со стороны наших ядерных сил будет нейтрализована. Это означает, что баланс будет нарушен и у одной из сторон возникнет ощущение полной безопасности, а значит, это развязывает ей руки не только в локальных, а возможно, в глобальных конфликтах.

В. В. Путин, 2007[714]

Авторитетный американский журнал «Нэшнл интерест» признает, что «в 1990‑е гг., до прихода Путина к власти, Россия постепенно скатывалась к анархии. Этот лидер, проводя авторитарную политику, принес стране стабильность. Он без церемоний перехватил контроль у олигархов… Сегодня деньги текут и в государственную казну. Теперь государство извлекает выгоду из нефтяных доходов». Во внешнем мире «многие россияне расценивают ситуацию в мире как силовое противоборство по принципу «кто кого», полагая, что Запад планирует расчленить Российскую Федерацию и разграбить ее природные ресурсы»[715].

В то же время своей «доктриной Буша» (сентябрь 2002 г.) Соединенные Штаты фактически заявили о том, что весь мир стал «зоной их национальных интересов», их образцы демократии и культуры являются эталоном. Они демонстрируют, полагает начальник генерального штаба России Юрий Балуевский, «свою готовность и способность наводить порядок в любой стране на Земном шаре. Методы наведения такого порядка становятся все откровеннее силовыми»[716].

Министерство иностранных дел России официально отреагировало на высказывания главы министерства обороны США Роберта Гейтса в конгрессе США, где он заявил в феврале 2007 г., что американская армия должна быть готова к войне против России. Гейтсу принадлежат слова: «Мы не знаем, что может развиться в таких местах, как Россия, Китай, Северная Корея, Иран или где–то еще». МИД России: «Трудно отделаться от впечатления, что все эти высказывания выстраиваются в определенную систему негативных в отношении нашей страны оценок».

Вашингтон заявляет, что создаваемые в Польше ракеты и станция слежения в Чехии направлены на то, чтобы уничтожать ракеты дальнего радиуса действия, которые в будущем может запустить Иран или Северная Корея. Президент Путин назвал такие заявления абсурдными — подлинной мишенью для ракетного щита являются Россия и ее огромный ядерный потенциал.

10 февраля 2007 г. президент Путин произнес в «Байришер Хоф» свою лучшую внешнеполитическую речь. Словно завершилось время отступления, и Россия, поднимаясь с колен, осмелилась сказать о том, что не может не волновать страну с такой героической и жертвенной историей.

Форум — собрание политиков и пишущей братии — ни к чему особенному не обязывал. В Мюнхене зимой традиционно собирается западный бомонд для обсуждения насущных проблем. В 2007 г. наибольшее внимание привлекали президент и министр обороны России (В. В. Путин и С. Б. Иванов), а также новый министр обороны США Роберт Гейтс. Все трое когда–то служили в разведке, все трое поднялись в своих странах до максимальных политических высот. (Беззаботнее всех, как всегда в истории, поступили поляки — президент, премьер, министр иностранных дел и обороны посчитали более важным мелкое обхаживание натовских чиновников в Варшаве, а в Мюнхене — так и хочется сказать во второй раз — Польшу представлял невзрачный и лишенный ответственный чиновник.)

Путин избрал этот форум для выяснения отношений с Западом, в 1989 г. обещавшим не расширять блок НАТО за германские пределы. Путин процитировал слова генерального секретаря НАТО, который заявил 17 мая 1990 г.: «Тот факт, что мы готовы не размещать войска НАТО за пределами территории ФРГ, дает СССР твердые гарантии безопасности». «Где, — спросил Путин, — теперь эти гарантии?» Приближение НАТО опасно для России резким сокращением подлетного времени баллистических ракет к ее жизненным центрам. Прежде оно было (через Северный полюс) — 27–30 минут. Сейчас — со строящихся стартовых площадок в Польше — 6–8 минут.

Помимо этого блок НАТО в 2007 г. вознамерился разместить по 5 тыс. американских солдат в Румынии и Болгарии, а в Чехии американская военная машина намерена построить десятиэтажную радиолокационную башню, связанную со строящимися в Польше 10 противоракетами, направленными, естественно, на Восток. Американцы говорят, что чешско–польское строительство не имеет отношения к России, что заставило даже самых лояльных партнеров США задать вопрос: почему тогда в таком случае строительство не ведется в натовской Турции, граничащей с Ираном, расположенной гораздо ближе к КНДР и имеющей 27 мощных американских баз?

Первые ракеты системы перехвата американской ПРО в Европе могут быть поставлены на боевое дежурство уже к 2011 г. Глава Агентства по ПРО генерал Оберинг на пресс–конференции в Вашингтоне указал, что полное развертывание ракетного комплекса будет завершено к 2013 г. (В настоящее время в Европе есть мобильные элементы американской системы ПРО, однако они неэффективны против ракет дальнего радиуса действия. Элементы в Польше и Чехии в дальнейшем будут расширены за счет включения в нее элементов базирования на море, а также размещения в космосе.)

Не меньшее напряжение в Кремле вызывает политика США на Украине и на Южном Кавказе, где НАТО наметило следующие ориентиры своего движения. «Но, — как сказал Путин, — односторонние нелегитимные действия не решили ни одной проблемы», намекая на войну в Ираке и подчеркнув, что в результате начатых США военных действий погибло множество людей. Сегодня, сказал он, «не хватает сил для комплексных решений ни одной из них»[717].

А американская сторона, даже попав в иракский капкан, не прошла «урока дружественности», важности иметь союзников в тяжелое для тебя время. Более того. Незадолго перед отъездом министра обороны США Роберта Гейтса в Мюнхен он выступил в конгрессе с речью, в которой поставил Россию и Китай в один ряд с Ираном и КНДР, то есть практически присоединил Россию к «оси зла». Ощутимый урок неблагодарности. В Вашингтоне принято решение о перемещении из Перл — Харбора к берегам Камчатки крупнейшего в мире американского плавучего радара национальной системы противоракетной обороны США (стоимостью 815 млн долл.). Он будет передавать данные в Калифорнию, где уже размещены 16 первых ракет–перехватчиков. Этот радар будет связан и со строящимися в Чехии и Польше военными системами с 10 противоракетами.

Но все прежние упреки России имели весьма жалкий вид. Ельцин в 1994 г. метался от принятия поворота в американском курсе (визит в Польшу) до речей о «холодном мире» (выступление в Будапеште). И лишь теперь, в 2007 г., Россия устами своего президента говорила Западу о своей обеспокоенности смело и прямо.

Россию беспокоит и милитаризация космоса. По словам Путина, «она недопустима, так как может быть чревата непредсказуемыми последствиями для безопасности всего мира. Россия разработала проект договора, предотвращающий размещение вооружений в космосе, и скоро разошлет его своим партнерам».

Что страшит Россию?

Россия более всего опасается пересмотра пункта 7 статьи 2 главы 1 Устава ООН, который провозглашает принцип невмешательства «во внутреннюю компетенцию любого государства». Америка предлагает заменить государственный суверенитет принципами управления глобальной безопасностью. Права человека и нации на самоопределение противопоставляются принципам государственного суверенитета и территориальной целостности. Национальные государства обвиняются в неспособности обеспечить эффективное управление.

Путин направил всеобщее внимание на мирового гегемона, на страну, выступающую мировым лидером: «Америка перешагнула свои национальные границы во всех сферах… Такая политика является, конечно, катализатором гонки вооружений, подпитывает тягу ряда стран к обладанию оружием массового уничтожения». Российский президент осудил «однополярный» мир, в котором, как он сказал, единолично правят Соединенные Штаты, мир, который «означает на практике только одно: это один центр власти, один центр силы, один центр принятия решений» и «единого хозяина, одного суверена»[718]. Путин обвинил США в «гипертрофированном применении силы». И это губительно не только для всех, кто находится в рамках этой системы, но и для самого суверена. «И ничего общего не имеет с демократией». Локальных и региональных конфликтов меньше не стало, и людей в этих конфликтах гибнет не меньше, а даже больше, чем раньше.

Начальник российского генерального штаба генерал Юрий Балуевский заявил, что Москва может в одностороннем порядке выйти из договора о ликвидации ракет средней и меньшей дальности — все будет зависеть от действий США в области ПРО. По его словам, договор между Москвой и Вашингтоном имеет бессрочный характер. «Но возможность выхода из него существует, если одна из сторон предоставит убедительные доказательства о необходимости выхода. Сегодня такие убедительные доказательства есть»[719].

Как заключил американский обозреватель Джордж Фридман, «другими словами, США перешли легитимную грань дозволенного, и потому несут ответственность за попытки других государств — здесь явно имеется в виду Иран — овладеть ядерным оружием»[720]. Особую неприязнь России вызывает явное вторжение Америки в пограничные России страны — Украину и Грузию в первую очередь. Для России неприемлема сама идея однополярного мира, на что она находит позитивный отклик в самых разных странах Земли: «Однополярный мир не имеет ничего общего с демократией. Россию постоянно учат демократии. Но те, кто нас учит, сам почему–то учиться не очень хотят». Путин отметил, что для современного мира однополярная модель неприемлема. Единственным доводом для применения силы должен быть только устав ООН. В противном случае ситуация будет заходить в тупик и умножать количество тяжелых ошибок. «Нужно добиваться того, чтобы международное право имело универсальный характер и в понимании, и в применении норм»[721].

Прежде всего, президент В. В. Путин открыто обвинил США в расширении Североатлантического союза к российским границам и в размещении «пяти тысяч штыков» на передовых базах в Болгарии и Румынии. Россия выполнила свои обязательства по разоружению, а Запад блокирует договор об обычных вооруженных силах в Европе и в нарушение договоренностей подводит свои армии к границам России. «Очевидно, процесс натовского расширения не имеет никакого отношения как к модернизации самого альянса, так и к обеспечению безопасности в Европе. Наоборот, это серьезно провоцирующий фактор, снижающий уровень взаимного доверия. И у нас есть справедливое право откровенно спросить: против кого это расширение? Почему обязательно нужно выдвигать военную инфраструктуру на наши границы? Разве это связано с преодолением сегодняшних глобальных угроз?»

Впервые российский президент подверг недвусмысленной критике намерение американской стороны создать вышеуказанные базы на чешской и польской территориях. Новое высокотехнологичное оружие, милитаризация космоса — связаны с размещением в Польше и Чехии противоракетного щита Америки.

С характерным сарказмом российский президент высмеял заявления о предназначении этих баз и их ракет, якобы направленных против ракет Ирана и Северной Кореи. Отбросив губительный для России политесе, он безоговорочно оценил эти базы американской новой противоракетной обороны как предназначенные для нейтрализации возможности нанесения ответных ядерных ударов Россией. Это обстоятельство является дестабилизирующим фактором российской ядерной доктрины.

Путин не остановился на восточноевропейской конкретике. Он в весьма жесткой форме обвинил американское руководство в несоблюдении обязательств, зафиксированных в договорах о ядерном разоружении 2002 г. и в стремлении сберечь сотни ядерных боезарядов на складах, «под подушкой и под одеялом». Развернувшись на трибуне, Путин повернулся к залу, напоминая о российско–американских договоренностях мая 2002 г. в Москве: «Мы обещали довести численность боезарядов на стратегических носителях до 2200–1700 носителей к 2012 году. И мы сделаем это. Но в зале сидит новый министр обороны США. — Все взоры направились на Роберта Гейтса. — Пусть он при всех подтвердит, что и Соединенные Штаты выполнят эту договоренность… Надеюсь, что наши партнеры будут действовать так же транспарентно и не будут откладывать, на всякий случай, на черный день лишние пару сотен ядерных зарядов». Роберт Гейтс неловко молчал, как не повторил он пятилетней давности обещания 2002 г. на последовавшей пресс–конференции и в ходе своего выступлении в Мюнхене на следующий день.

Напомним, что расширение НАТО на Восток увеличивает на 400–750 км глубину поражения российских объектов и целей тактическим ядерным оружием, передвигаемым к нашей границе. Ударная авиация альянса получает возможность на почти 700 км глубже проникать в воздушное пространство России до рубежей Петрозаводск — Рыбинск — Москва (северо–запад и запад) и Краснодар — Ставрополь — Астрахань (юг). В то же время стратегическая авиация Североатлантического союза получает возможность увеличить радиус действия с северо–запада, запада и юга до Урала. Приближение установки мощных радаров, систем радиоэлектронной разведки позволит НАТО на огромную глубину прослушивать и просматривать территорию РФ.

Ослабление России в 1990‑х гг. делает для России опасной противостояние не только с американской сверхдержавой, но и споры с державами среднего калибра, оснащающими свои армии современным оружием.

Путин обвинил политику США в провале усилий по недопущению распространения ядерного оружия. Теперь ракеты средней и большей дальности имеют Иран, Индия, Пакистан, Северная Корея и несколько других государств. Не потерял ли смысл договор от 1988 г. РМСД — о запрете на ракеты средней и меньшей дальности, по которому США и СССР отказались размещать в Европе свои «Першинги‑2» и СС‑20 — твердотопливные мобильные ракеты средней дальности. Тогда всем западным гостям советской столицы выдавали стальное кольцо размером в ладонь со вставленным в него металлическим осколком с гравировкой: «14 января 1989 г. — СС‑20 — Капустин Яр». То была дата и место уничтожения Советским Союзом ракет среднего радиуса действия СС‑20. 2611 «Першингов» и ракет СС‑20 были уничтожены. Сегодня на вооружении у двух ядерных держав осталась только треть из 70 000 единиц боеголовок, которыми они прежде владели.

Накануне отъезда в Мюнхен С. Б. Иванов, выступая в Государственной думе, назвал «ошибкой» заключенный Соединенными Штатами и Советским Союзом Договор о ядерных силах средней и меньшей дальности, запрещающий иметь подобное оружие, а также крылатые ракеты наземного базирования. Иванов указывал, что выход России из данного договора не будет беспрецедентным поступком, поскольку Соединенные Штаты вышли в 2002 г. из Договора по противоракетной обороне. Странно ведь: все страны кроме РФ и США имеют право устанавливать такие системы. Сергей Иванов: «Ракеты из Северной Кореи, Китая, Индии, Пакистана, Ирана, Израиля не могут долететь ни до Центральной, ни до Западной Европы, и уж тем более до США. Но вот до нас — вполне».

Не согласятся ли американцы вместе с русскими создать противоракетный щит? Американцы на такое российское предложение не соглашаются. А как ведут себя в этой обстановке США в целом?

Договор о полном запрещении испытаний ядерного оружия, подписанный 161 государством, так и не был ратифицирован американским сенатом. Проектировщики американского оружия настаивают на резервации за Америкой возможности возобновления подземных испытаний ради создания новых видов ядерного оружия. И вот теперь они создают антиракетный щит в одиночку.

В Москве довольно долго призывали восстановить процесс постоянных переговоров по стратегическим вооружениям (особенно учитывая тот факт, что срок действия ключевого договора СНВ‑1 истекает в 2009 г.). Эти ограничения долгие годы помогали России сохранять надежду на достижение численного паритета с США. Теперь стало ясно, что американцы на процесс выработки нового СНВ не пойдут, и России приходится думать о собственных действиях по сохранению ракетно–ядерного паритета. Здесь российские генералы задумываются о ракетах средней дальности, которые расширяют набор стратегических возможностей.

И все же главным был вопрос о замышляемых американцами антиракетах. Когда Гейтса спросили, готов ли Вашингтон подписать соглашение, которое обязывало бы его не использовать эту систему в качестве оружия против России, Гейтс ответил: «Не знаю, насколько это было бы правильно». Тогда Путин сообщил о российском намерении развернуть большее количество ракет «Тополь-М» дальнего радиуса действия. И при этом резюмировал: «Если вы говорите, что система ПРО не направлена против нас, то и наши ракеты не направлены против вас»[722].

Обычные вооружения

В Мюнхене переводчики переводили слова российского президента, но невозможно было донести внутреннее волнение, которое он, совершенно очевидно, испытывал. Президент Путин в высшей степени критически охарактеризовал отказ членов Североатлантического союза ратифицировать Договор об обычных вооруженных силах в Европе (ДОВСЕ).

По мнению российского генштаба, «после двух этапов расширения НАТО на Восток и при так и не вступившем в силу Соглашении об адаптации, ДОВСЕ фактически утратил жизнеспособность. При такой ситуации Российская Федерация не собирается делать вид, что ДОВСЕ нормально функционирует и это нас устраивает. Третья конференция по рассмотрению действия ДОВСЕ высветила стремление стран НАТО закрепить на неопределенный срок неравноправие сторон в рамках действующего Договора»[723].

Часть российских военных специалистов утверждает, что, поскольку США и НАТО обещали не создавать на постоянной основе военные базы на территории новых членов Североатлантического союза — но создают их, — Россия имеет право приостановить свое участие в Договоре об обычных вооружениях в Европе. Исключительную актуальность приобрела адаптация Венского соглашения 1999 г. по обычным вооружениям в редакции 1994 г., которое фактически перестало выполнять свою главную функцию — контролировать мерами доверия и безопасности текущую военную деятельность. Это происходит вопреки резко возросшей военной деятельности: возрастает количество военных учений (в том числе многонациональных), зримо расширяется география их проведения. Некоторые участники договоренности полагают, что крупных учений больше не проводится — потому они и не достигают порогов уведомления и наблюдения. Однако сегодня, обладая средствами ведения военных действий меньшим количеством войск и вооружений, можно решать более масштабные и весьма значимые в военном отношении задачи.

Договор о фланговых ограничениях, помимо прочего, еще и памятник русскому безумию: он был подписан, когда флангом для СССР была Армения; но с 1991 г. таким флангом стала Ростовская область — и это не помешало многозвездным российским генералам и их гражданским руководителям все 1990‑е гг. жестко держаться за соблюдение Договора, который западные страны не соизволили до сегодняшнего дня даже ратифицировать.

Предметом жесткой критики российского президента стала Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе. «ОБСЕ пытается превратиться в вульгарный инструмент обеспечения внешнеполитических интересов одной группы стран в отношении другой». Многие, наверное, помнят синий домик представителя этой организации в самом центре Грозного, где велись переговоры между представителями федерального Центра и чеченскими сепаратистами, где готовился Хасавьюрт. Но никто никогда не видел таких домиков в Басконии, Каталонии, на Корсике, в Северной Ирландии. Почему? Разве Хельсинкский акт 1975 года касался только СССР-России, а не всей Европы? Или это еще один пример бездумной доверчивости?

Поддерживая демократию в бывших восточноевропейских странах–сателлитах СССР и даже отправляя туда международных наблюдателей для того, чтобы выборы в этих странах были свободными, Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ) превратилась в «вульгарный инструмент обеспечения внешнеполитических интересов одной страны»[724].

Региональные аспекты

Небезызвестный Збигнев Бжезинский так определяет цели Североатлантического союза: «Если Америка желает контролировать мир, а она этого желает, тогда она должна установить главенство над Евразией, особенно над Западной периферией (Евросоюз), над ее сердцевиной (Россия), Ближним Востоком, Центральной Азией и над нефтяными запасами, которые там имеются»[725]. На западном направлении особую значимость приобрела Польша, на территорию которой перебрасываются из США, Германии, Италии, Бельгии и других стран Североатлантического союза личный состав и боевая техника (в том числе ракетная). С ее территории ведется постоянная разведка.

Но сами американцы ныне признают, что работа «одного полицейского» слишком тяжела для них. При этом не только США, но и региональные центры силы, такие как Европейский союз, Россия, Китай, Индия, так или иначе борются между собой за позиции и влияние, за рынки и за ресурсы.

США, по мнению Путина, завязли на Ближнем Востоке, это их «болевая точка», она концентрируется в Ираке. Военная операция в Ираке, конфронтация с Ираном, израильско–палестинский конфликт и наличие гигантских нефтяных ресурсов на Аравийском полуострове создают ситуацию, при которой любые неурядицы в регионе существенным образом затрагивают Соединенные Штаты. Поэтому россиянам есть смысл задействовать все возможные формы давления на Ближнем Востоке для сдерживания действий Вашингтона в других регионах, прежде всего на территории бывшего СССР.

В последние годы у Москвы появились новые возможности. Россия заняла первое место в мире по добыче нефти. Взаимодействие с Ираном и Саудовской Аравией — полностью в интересах России. Россия не позволит ваххабитам из Аравийского полуострова финансировать мятеж на Северном Кавказе. Россия имеет значительные интересы и в Центральной Азии, она намерена восстановить здесь свое влияние, следуя за своими национальными интересами. И многое будет решаться в треугольнике Россия — Иран-Саудовская Аравия. При этом Эр — Рияд более всего опасается полного хаоса в Ираке и выхода вперед шиитов. Это отводит Саудовскую Аравию к Соединенным Штатам. Интересы России и Ирана могут сблизиться более естественным образом. Завязанность США на Ираке освобождает обеим странам руки.

Президент Путин объяснил присутствующим, что Россия поставила в Иран военное оборудование. А почему нет, если Соединенные Штаты до сих пор, несмотря на все словеса лукавые, поставляют Тегерану необходимое тому военное оборудование. Что же касается Москвы, то Ирану были поставлены зенитные системы относительно небольшого радиуса действия — от 30 до 50 км действия. «Зачем мы это сделали? Чтобы иранцы не чувствовали себя загнанными в угол. Не чувствовали, что находятся в каком–то враждебном окружении, что у них есть друзья, которым можно доверять»[726].

Увеличение нефти Саудовской Аравией понижает ее цену, в чем Россия не заинтересована. Иран же ожидает от Москвы, в частности, поставок оружия. Американцы, которые хулят Россию за эти поставки, в реальной жизни сами поставляют Тегерану оружие (в частности, запчасти для истребителей Ф-14).

Яблоком раздора все более становится Южный Кавказ. Пока он слаб — он служит своего рода буфером между Россией и Ираном. В определенной мере положение России ввиду близости к Ближнему Востоку даже опаснее, чем для США — те могут, в конце концов, уйти, покинуть Ирак, охваченный гражданской войной. Россия этого сделать не может.

Во время второй волны расширения НАТО приняла в свои члены прибалтийские государства (которые были в составе России значительно дольше, чем Эльзас и Лотарингия в составе Франции). Возникла невозможность использования территории и воздушного пространства Литвы для осуществления транзита российских грузов — в том числе и военных — между Калининградской областью и остальной территорией России, унизительность положения русскоязычного населения в странах балтийского региона. Не забудем и территориальные претензии к России.

Говоря о региональных аспектах, снова упомянем ракеты средней дальности. Американцы не сомневаются в том, что «российские инженеры и промышленность вполне в состоянии создать новое поколение баллистических ракет средней дальности. Несмотря на то что русские неоднократно испытывали трудности, они некоторое время назад смогли создать твердотопливные системы наземного базирования… СС‑24, СС‑25, СС‑27 успешно используют твердое топливо — России нужно просто наделать новые копии старых испытанных систем средней дальности. Они дешевле и могут служить при обращении к непосредственным соседям… Сейчас это особенно важно ввиду того, как быстро продвигаются переговоры Соединенных Штатов с Чешской Республикой и Польшей о возможности размещения на их территории базы противоракетной обороны.

Выступая в Севилье, министр обороны США Роберт Гейтс сказал, что система противоракетной обороны, развертываемая США, слишком мала и не направлена против России. Вспомним, однако, как бушевал американский конгресс в начале 2001 г. по поводу действительно небольшой станции наблюдения за США в Лурдесе (Куба).

Россия чувствует себя неуютно. Размещенная в Европе база американской противоракетной обороны может стать «последней соломинкой», которая сокрушит Договор о ядерных силах средней и меньшей дальности (РСМД). Иванов считает, что Россия никогда не должна была подписывать этот Договор, и теперь он, судя по всему, настроен исправить эту «ошибку»[727]. Российский министр в интервью журналу «Шпигель» объяснил, что российскую сторону совершенно не устраивают разъяснения, даваемые поляками и чехами. С российской точки зрения, ракеты, запускаемые с польской территории, в случае войны могут сбить российские ракеты.

Президент России сказал, что этот Договор РМСД устарел. «Мы вынуждены задуматься над собственной безопасностью». Сидевший в нескольких метрах сенатор Джон Маккейн был багровым.

Косово

Накануне бомбардировок Югославии в 1999 г., празднуя пятидесятилетие своего военного блока, Североатлантический союз принял новую доктрину НАТО, которая позволяла этому военному блоку атаковать без решения ООН любую страну, которая покажется Западу подозрительной.

Путин посчитал нужным предупредить своих западных коллег и недавних восточноевропейских союзников России (так тянущихся ныне к американскому корыту) о негативных последствиях предоставления независимости албанизированному Косово — автономному краю, формально входящему в состав Сербии, но фактически почти десятилетие находящемуся под управлением Организации Объединенных Наций. Именно здесь в IX–X вв. зарождалась сербская государственность.

С российской точки зрения, Косово, вопреки силовым приемам 1999 г. — сербский край. У Соединенных Штатов тоже есть штаты, где традиционные WASP не являют собой большинства, но никто не пытается поставить вопрос об отделении, скажем, Калифорнии.

Да и самую кровавую в своей истории войну американцы вели за единство Союза, хотя 11 южных штатов отделились со всем соблюдением демократических процедур. Линкольн — самая почитаемая в США историческая фигура, в чем всякий может убедиться, посетил американскую столицу, над которой реет пантеон Линкольна с восхитительными словами: «Спасителю Союза». А Милошевич, пытавшийся сохранить свой союз, погиб в застенке Гаагского международного суда. И Россия была единственным членом т. н. Контактной группы, который не получил собственного сектора ответственности в оккупированном войсками Североатлантического союза крае Косово.

Путин не взялся за оценку положения Приднестровской республики, Абхазии и Южной Осетии, но тот, кто видит в косовском вопросе общеевропейскую значимость, не может не провести сравнительные параллели. Бывший премьер Словацкой республики Ян Черногурский пишет, что заглавным стоит вопрос, «воспользуется ли Россия правом вето в Совете Безопасности ООН, если туда поступит проект резолюции, который сделает возможным обретение Косово независимости без реализации согласованных принципов, прежде всего, возвращения изгнанных и обеспечения их безопасности… Готова ли Россия отстаивать свои традиционные связи с дружественными народами на Балканах, прежде всего сербами, с которыми ее объединяет религиозная, культурная, историческая и этническая общность. Случай Косово станет лакмусовой бумажкой того, насколько Россия заявляющая о возвращении на глобальную арену, способна на деле отстаивать свои традиционные сферы интересов и моральные принципы?»[728].

Если же Россия поддержит косовскую резолюцию, допускающую независимость от Белграда, или даже просто воздержится при голосовании в Совете Безопасности, то никаких аналогий с Приднестровьем, Абхазией и Южной Осетией уже не будет. И если затем Абхазия и Южная Осетия объявят о своей независимости, то она будет уже нелигитимна, как и признание ее со стороны России.

Реакция на речь

Знакомые с ситуацией в России американцы с большим основанием пришли к выводу, что «Америка и Европа не сумели использовать предоставленный им исторический шанс сделать Россию неотъемлемой частью западного мира»[729]. Западу следовало разработать дорожную карту вступления России в НАТО одновременно с бывшими членами ОВД и странами Балтии. Америке стоило пригласить Россию участвовать в разработке и размещении систем стратегической противоракетной обороны после выхода США из договора ПРО в 2001 г.

А теперь Россия встает с колен. Атлантисты (включая и российских), конечно же, опечалились. Генеральный секретарь НАТО Япп де Хооп Схеффер: «Не могу скрыть разочарования». Чешский министр иностранных дел попытался проинтерпретировать происходящее провокационным образом: «Вот поэтому нам и нужно НАТО». Более софистичные противники России заметили, что у России нет общей границы с Польшей и Чехией. Министр обороны США понял, что в споре его победа не гарантирована, и прежний глава ЦРУ постарался отшутиться: «Мы, старые разведчики, с годами смягчаемся». Но сидевший рядом сенатор Маккейн, которому прочат президентское кресло от правых республиканцев, был разъярен. Он назвал речь президента Путина «самым агрессивным выступлением любого российского лидера после окончания «холодной войны». (Не речь Путина вывела его из себя. Он давно позиционировал себя как жесткого противника России. В частности, он призывал приостановить членство России в «группе восьми», бойкотировать саммит в Петербурге и т. п.)

Официальный представитель Белого дома выразил «недоумение» и «разочарование». Сенатор Джозеф Л иберман назвал эту речь «провокационной». Директор национальной разведывательной службы США Майкл Макконнел заявил, что Путин «поддался» своим консервативным советникам. «Россия взяла на вооружение тактику сильной руки»[730].

В Восточной же Европе (особенно в официальной Польше) ненависть дошла до накала: «Можно вывести человека из КГБ, но КГБ из человека — никогда»[731]. Газета «Вашингтон пост» призвала читателей «на секунду задуматься над поразительной наглостью российского президента». Похожую же оценку можно прочесть в статье Брета Стивенса в «Уолл–стрит джорнэл»: «Владимир Путин, российский народ нашел в вас воплощение наглости». На вопрос о Политковской Путин ответил, что больше всего журналистов погибает в Ираке. Стивенс цитирует критику Путина в адрес ОБСЕ, которую российский президент обвинил в навязывании «государствам того, как они должны жить и развиваться». Глава ЦРУ Дональд Макконнел во время слушаний в сенатском комитете по разведке обвинил внешние разведки России и Китая как «одни из наиболее агрессивных в сборе разведданных относительно охраняемым целей в США… Российская решительность будет продолжать вбрасывать элементы соперничества и антагонизма в двусторонних отношениях, в особенности в наших действиях на территории бывшего Советского Союза, и будет снижать степень сотрудничества с Россией по вопросам, простирающимся от контртерроризма до нераспространения энергетики, демократии на Ближнем Востоке».

Не все американцы тотально «не приняли» речь. Бывший мэр Нью — Йорка Эдвард Коч рассуждает о том, что «прочный союз с Россией полностью отвечает нашим интересам. Во время «холодной войны» Россия была нашим врагом. Но сейчас, когда исламизм поднял голову, нам следует помнить, что корни России покоятся в западной цивилизации. Мы должны культивировать эти корни и тесно сотрудничать с Россией на войне с террором… Дружба с Россией важна для Запада и потому, что Россия обладает огромными запасами нефти и газа… Не нужно быть психиатром, чтобы распознать страх, тревогу и растущий гнев в путинском убеждении, что Россией помыкают и обложили ее со всех сторон»[732].

Отметим спокойную (если не благожелательную) позицию западноевропейских стран. Именно к ним — совершенно очевидно — апеллировал российский президент. И не напрасно. 62 процента немцев одобрили идеи его выступления. Председатель мюнхенского собрания Хорст Тельчик поблагодарил президента Путина «за очень важное выступление. Вы обратились к ряду новых тем, в том числе к вопросу глобальной архитектуры, а также вооружений и разоружений, взаимоотношениям НАТО и России, экономического и технологического сотрудничества. Мы восприняли ваше выступление как очень важное»[733].

С точки зрения европейских стран, политика в отношении России делит их на две группы. В первую входят крупнейшие государства Европейского союза. При этом Берлин и Париж склонны объединить усилия. Британия традиционно уделяет России серьезное внимание, но пока неясно, какой будет ее политика после отставки Тони Блэра.

Канцлер ФРГ Ангела Мергель предпочла не устраивать скандала в духе Маккейна и ни разу не упомянула выступление Путина в негативном свете. Американский журналист («Вашингтон пост») Дэвид Игнациус услышал в речи «скорее не враждебность, а обиду и негодование… Его внутренний голос был слышен практически так же ясно, как и его речь: мы позволили вам разрушить Берлинскую стену, мы распустили Советский Союз, мы разорвали Варшавский договор — и все это в обмен на обещание, что вы не воспользуетесь нашей слабостью. А что получили в ответ? Ничего. В ответ вы окружили нас натовским оружием»[734]. Он говорил от лица множества людей в России, где 70 процентов населения поддерживают своего президента.

А государственные деятели, для которых однополярный мир неприемлем, были едва ли не в восторге (назовем тогдашнего французского президента Жака Ширака). Очень влиятельные германские лидеры откликнулись на речь Путина с пониманием. Это прежде всего министр иностранных дел Германии Франк — Вальтер Штайнмайер. В его докладе на той же конференции нет никакой критики российского президента, его обеспокоенностей и сомнений. Глава Комитета по международным делам бундестага Рупрехт Поленц с похвалой отозвался о позиции российского лидера по Ирану; и он также отметил, что «планы США по размещению объектов своего противоракетного щита в Польше и Чешской республике вызывают озабоченность не только у России»[735]. Лидер социал–демократической партии Германии, входящей в правительственную коалицию, Курт Бек заявил, что позиция российского президента — «полная противоположность» конфронтационному подходу времен «холодной войны»[736].

Скандинавия сотрудничаете Россией по вопросам регионального характера. Директор Шведского института международных отношений Томас Рис сказал, что «после «холодной войны» Россия меньше напоминает Западную Европу, чем мы думали… после «холодной войны» бытовало ошибочное представление, что, как только мы избавим Россию от цепей, там произойдет либерализация, поскольку такова естественная тенденция. Однако там для этого нет экономических и социальных предпосылок — например, в стране отсутствует устойчивый средний класс»[737].

Россия нужна Америке при любой степени критического восприятия степени ожесточенности Соединенных Штатов. Волею своей географии Россия «нависает» над Китаем, Средней Азией, Каспийским бассейном, Балканским полуостровом. Да и чтобы решить проблему Ирана, Америке не обойтись без помощи России; как и в решении проблемы КНДР Соединенным Штатам не обойтись без поддержки Москвы. В этой ситуации Россия использует сильную сторону своей геополитической и геоэкономической политики — задействование, прежде всего, своих энергетических ресурсов, в значительной мере выступающее альтернативой энергетической мощи Персидского залива, Ближнего Востока.

Между тем антироссийский лагерь восточноевропейских стран возглавляет Польша. Здесь «холодная война» оставила максимальные заносы. Многие на Западе говорят, что «помешательство» США на Ираке дает России дополнительные шансы. Об этом после «яростных тирад» Путина в Мюнхене говорит мировая эволюция. Через несколько дней после мюнхенской конференции в феврале 2007 г. министры иностранных дел России, Китая ц Индии встретились в Нью — Дели. А сам президент Путин отвечал фактически положительно на вопрос о создании так называемого Газового ОПЕК в составе России, Ирана, Алжира и других газодобывающих стран.

Мир не останавливается в развитии, и напрасно верить в то, что неполные пять процентов населения Земли способны контролировать остальные 95 процентов. Собственно, об этом и сказал президент Путин на мюнхенской встрече «Веркюнде», конференции по вопросам безопасности. Есть ли смысл искать в речи Путина так называемые «имперские амбиции»? Ведь не Россия, а США решили разместить ракеты на территории Чехии и Польши, включить Украину и Грузию в Североатлантический союз. Не российский министр обороны, а американский министр обороны Роберт Гейтс громогласно заявил, что Америка не исключила Россию из списка своих потенциальных военных противников.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ПОИСКИ ОТВЕТА ЗАПАДОМ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ ЗАПАД ИЩЕТ СТРАТЕГИЮ

Америка разъединила своих друзей и объединила своих противников.

З. Бжезинский, 2007[738]

Запад прежде всего старается доказать, что альтернативой западному преобладанию является всемирный хаос. «Но не должно быть иллюзий, — пишет З. Бжезинский, — Америке понадобятся многие годы для подлинного восстановления американской стабильности, необходимой для оказания влияния на весь мир»[739].

Двадцать первый век

Выше уже было показано, что мировой гегемон Соединенные Штаты во главе Запада более шестидесяти лет пользовался (и еще не менее двадцати лет будет пользоваться) своим уникальным положением — со времен отступления Германии и Японии, создания американского ядерного оружия, формирования в Вашингтоне таких главенствующих международных организаций, как Мировой банк и Международный валютный фонд флагмана мировой либерализации, снятия тарифных барьеров, защитника режима ядерного нераспространения. Все это укрепляло уникальный американский центр. Но происходящие в мире процессы так или иначе подрывают шестидесятилетнее «просперити».

Главное, что интересует политологическое и разведывательное сообщество США, — грядущая роль США, их положение в мире. К этому вопросу следует подойти внимательнее.

Первое. В сложившийся мировой режим практически невозможно включить новых первоклассных игроков мировой сцены — Китай и Индию.

Второе. Неоконсервативная основа пирамиды власти при Буше очевидным образом страдала от потери глобального обзора происходящего в мире, от самодовольства найти, нагнать и наказать вместо внедрения потенциального противника в сеть проамериканского шлейфа власти.

Третье. Вашингтон предпочел нанести удары по только формирующимся локальным центрам влияния, вместо укрепления глобальных союзов и разрешения противоречий с уже сложившимися центрами силы, выходящими за региональные рамки.

Четвертое. «Неоконы», поддержавшие иракскую агрессию Джорджа Буша–мл. неоконсервативные круги США отодвинули от рычагов власти элиту, гораздо более искусно пользовавшуюся мощью США, — тех специалистов вокруг «Форин Афферс», которые наработали убедительный опыт мирового главенства. Приоритет был отдан «ковбоям» американской политики, оглохшим от имперских фанфар. Люди Джорджа Буша–младшего вознегодовали по поводу осторожности Джорджа Буша–старшего.

Пятое. Односторонность действий Вашингтона при Буше подвигла и другие региональные силы действовать в самостоятельной манере. Это ослабило общую дисциплину в мире, где без того хватает хаоса.

Шестое. У потенциальных конкурентов (прежде всего у Европейского союза) начали складываться собственные отношения с растущими и прочими странами. ЕС оказался крайне недовольным осуществленным американцами подрывом авторитета международных организаций, начиная с ООН.

1) Те из западных политологов, которые вышли из «старой» школы, настаивают, прежде всего, на укреплении трансатлантических связей.

2) Более «современные» эксперты призывают ввести в атлантический мир (в НАТО в первую очередь) индустриально развитых новых азиатских членов — Японию в первую очередь, а за ней и Южную Корею.

3) Все более популярной становится точка зрения, что «фактор Хиросимы» будет ослабевать в Японии и в недалеком будущем этот гигант обзаведется ядерным оружием. Но далее Токио окажется на распутье — между Западом и сближением с Восточной Азией.

4) Приобретает популярность на Западе та точка зрения, что следует идти на сближение с Китаем, на союз с Японией, стимулируя при этом китайско–японское сближение.

5) Западные эксперты указывают как на стабильный фактор на медлительность Китая. За несколько десятилетий Вашингтон обязан найти общие сближающие точки в двусторонних отношениях.

6) Радикальная реформа Г-8, поскольку с влиятельной западной точки зрения нынешние члены «клуба» не представляют собой ни наиболее развитые экономики, ни подлинные демократии западного типа. Предлагается ввести в эту организацию Китай, Индию, Бразилию, Индонезию, Южную Африку.

Япония полагает, что единственным способом избежать лидерства Китая в мире будущего является вхождение США и Австралии в восточноазиатские организации[740].

Образование определенного вакуума в мировой геополитике Вашингтон ощутил как опасные для себя тенденции и предпринял несколько существенных шагов. Теперь способность Запада вести за собой весь мир зависит от ответа на три ключевых вопроса:

1. Собственно природа западной системы — может ли она структурно обеспечить и долго хранить глобальную политику, которая обеспечивала бы не только западные интересы, но и гарантировала мировую безопасность и благосостояние?

2. Готов ли Запад взять на себя мировое лидерство, которое требует ответственного самоограничения и понимания характера основных глобальных тенденций?

3. Понимает ли Запад процессы, которые непосредственно влияют на будущее самого Запада?

Американский ответ

Как пишет Филип Гордон из Брукингского института в журнале «Форин Афферс» (2006), «Ирак превратил неоконсерватизм в неподходящую для США стратегию»[741]. Пятый год войны в Ираке направил мощь и жизненные силы США по второстепенному для сохранения мировых позиций руслу. Администрация Буша своим собственным путем старалась сохранить многосторонность там, где ей это казалось выгодным: в ВТО, когда речь шла об американском экспорте, в Совете Безопасности ООН, если можно было рассчитывать на союзников в очередной операции. Возвышение Кондолизы Райс и Генри Полсона (нового министра финансов) на фоне ухода Пола Вулфовица и падения Доналда Рамсфелда ослабило агрессивное самолюбие.

В Вашингтоне окрепло представление о том, что антагонизировать Китай и Индию опасно. Осознание этого фактора стало ощутимым, прежде всего, в министерстве обороны США. Пентагон начал формировать американскую стратегию «ответа» на изменившиеся мировые обстоятельства.

Самым главным в новом военном выборе США было решение Вашингтона оптимизировать военное присутствие за рубежом. Неоконсервативно–империалистическая фракция, завладевшая Вашингтоном в 2000 г., довела заграничный контингент американских войск в 2004‑м до 250 тысяч солдат и офицеров, расположенных в 45 странах. Но, следуя за реформаторами, президент Буш в августе 2004‑го объявил о грядущем сокращении заграничных войск США на 35 процентов до 2014 г. Большинство «сокращаемых» войск просто вернется в Соединенные Штаты. Во внешнем мире американские войска будут смещены в направлении Восточной Европы, Центральной Азии и к азиатско–тихоокеанскому побережью. Вполне понятно, что Вашингтон начинает выделять трех потенциальных противников — Россию, Китай и отдельные страны мусульманского мира.

Трансформацию Америки определил Государственный департамент. Выступая в январе 2006 г. в Дипломатической школе Джорджтаунского университета, госсекретарь Кондолиза Райс обрисовала новый мир: «В двадцать первом веке растущие нации, подобные Индии, Китаю, Бразилии, Египту, Индонезии и Южной Африке, во все большей степени будут определять ход исторического развития… Позиции, которые мы занимаем в мире сейчас, не отражают хода мирового процесса. К примеру, численность американского дипломатического персонала в Германии, стране с населением в 82 миллиона жителей, примерно равняется численности нашего дипломатического персонала в Индии — стране с населением в один миллиард человек. Ныне уже ясно, что Америка должна перегруппировать свои дипломатические силы в мире, устремляясь к критически важным точкам двадцать первого века»[742]. Государственный секретарь США объявил, что Государственный департамент уже в 2007 г. переместит своих служащих из Европы в такие страны, как Китай и Индия.

Американские ультрапатриоты, озабоченные угрозой национальной безопасности, пришли в ужас оттого, что подобный стратегический актив попадет в руки «потенциального противника». Такой же, поданным социологических опросов, была и реакция 73 процентов американцев. Палата представителей конгресса 398 голосами против 15 призвала президента «проверить» эту историю. CNOOC поняла намек и отказалась от участия в тендере. Китайцев частично защищали сторонники свободной торговли. Джеймс Дорн из Института Като — высмеял саму мысль о том, что приобретение «Unocal», контролирующей всего 1 процент нефтяных месторождений страны, способно повлиять на национальную безопасность. Другие наблюдатели отмечали, что из этого эпизода Китай может сделать вполне резонный вывод о том, что для обеспечения поставок энергоносителей он не может полагаться на общепринятые правила международной торговли, и вместо этого Пекин начнет прибегать к меркантилистским методам, прежде всего к государственной поддержке отечественных компаний или даже военным мерам для их обеспечения. Буш попытается убедить Ху в обратном, но конгресс уже сильно осложнил ему задачу.

Запад стремится расколоть не всегда прочное единство не-Запада. Вице–президент США Дик Чейни неоднократно обрушивался на Россию и ее энергетическую политику. Но в то же время он любезно обходит Казахстан, нефтедобыча в котором может к 2015 г. увеличиться втрое. Американцы усиленно выступают за прокладку по территории Казахстана трубопровода в обход российской территории. Президент Буш принял в Белом доме президента Азербайджана Ильхама Алиева (которому отказывал два года). В США демонстративно обсуждают причину: трубопровод из Азербайджана пройдет минуя российскую территорию. Кондолиза Райс назвала «нашим добрым другом» диктатора Эваториальной Гвинеи Мба–сого, чья страна занимает в Африке третье место по добыче нефти.

Эксперты президента Буша рекомендуют Белому дому сотрудничать с Пекином — подтолкнуть его к созданию «картеля стран–потребителей», члены которого совместными усилиями могли бы вынудить крупные страны–экспортеры (вроде Саудовской Аравии) принять меры для снижения нефтяных цен.

Главное: Запад должен разработать скоординированный план возвращения энергетической независимости. Администрация Буша в 2005 г. предоставила топливно–энергетическим компаниям льготы на 11 млрд долл. Но здравомыслящим все же не удалось побудить Вашингтон выпускать менее энергопотребляющие автомобили.

Атлантисты

Ключевой вопрос будущего, согласно Бжезинскому, это «проснутся ли Соединенные Штаты окруженными ненавидящими их антиамериканскими демагогами или Америка построит привлекательное мировое сообщество, имеющее общие интересы»[743]. Последнее не предполагает мировое правительство, которое Бжезинский называет непрактичной идеей — единственным мировым правительством может быть лишь американская глобальная диктатура (нестабильное, саморазрушающее предприятие).

Это осевая идея. Только союз с Европой кажется Бжезинскому залогом долгого американского глобального доминирования. «Будучи вместе, Соединенные Штаты и Европейский союз являют собой основу глобальной политической стабильности и экономического богатства». (Желательной была бы и поддержка этого союза Японией.) На основе союза США и ЕС можно создать мощное международное сообщество, привлекательное для многих. Итак, лидерство, а не доминирование; привлечение европейских союзников, а не их высокомерное игнорирование, «интеллектуально ответственные усилия того, кого американский народ избрал своим президентом и который обязан приложить силы для просвещения собственного народа… И лишь два берега Атлантики, работая вместе, могут проложить подлинно глобальный курс, который улучшит состояние международных отношений». Трансатлантический альянс США — ЕС — вот на чем следует строить Соединенным Штатам мировую политику. Так советует традиционный «атлантический» истеблишмент нуворишам и новичкам неоконсервативной волны.

Исходя из этого базового элемента, Вашингтон должен формализовать систему отношений в треугольнике Америка — Япония — Китай. В противном случае Азия второго десятилетия XXI в. будет напоминать Европу второго десятилетия XX в. Если же Япония и Китай сомкнут руки на основе односторонней ремилитаризации Японии (способной быстро стать ядерной державой), то в американской мире произойдет нечто сродни военно–политическому цунами. Тогда Америке придется быть «одинокой крепостью на холме, отбрасывающей угрожающую тень на все низлежащее. Тогда на Америку будет сфокусирована ненависть всего мира»[744].

США должны достичь максимально возможной в условиях технологической революции безопасности — но не за счет собственного ухода в свою североамериканскую скорлупу, ибо тогда «мир немедленно погрузится в политически хаотический кризис. Европа, будучи в состоянии брожения, устремится к особому соглашению с Россией. На Дальнем Востоке, на корейском полуострове разразится война, которая ускорит ядерное вооружение Японии. В Персидском заливе Иран станет доминирующей державой, угрожая соседям–арабам». Американцам придется немедленно вступить в локальные войны, чтобы сократить их масштабы.

«Политически мощная Европа, способная конкурировать экономически и не зависящая более от Соединенных Штатов, практически неизбежно будет противостоять Америке в двух регионах, стратегически важных для Америки: на Ближнем Востоке и в Латинской Америке. Соперничество будет особенно ощутимо на Ближнем Востоке, находящемся рядом с Европой и откуда Европа получает столь необходимую ей нефть»[745]. И все же именно здесь, по мнению Бжезинского, пролегает главная линия, способная помочь доминированию Америки в мире на несколько ближайших десятилетий.

Так, проатлантический истеблишмент, господствовавший в США пятьдесят лет, между 1941–2001 гг., старается противостоять «неоконсервативной» Америке, пришедшей к власти с президентом Бушем–младшим.

Контраст нынешнего Совета национальной безопасности итого, который возглавлял Бжезинский, очевиден. И Кондолиза Райс гордится своим детищем: «Я не хотела бы иметь СНБ, похожий на СНБ прежних времен, — действующий в низком ключе, занимающийся координацией, а не оперативными проблемами, маленький и менее энергичный». До прихода на пост госсекретаря, возглавляя СНБ, Райс требовала прежде всего безусловной лояльности, полного подчинения курсу президента и всем его привычкам: «Вашей первой обязанностью является поддержка президента. Если президент желает иметь текст 12‑го размера печати, а вы подаете ему 10‑го, ваша обязанность дать нужный размер». Традиционалисты типа Бжезинского утверждают, что Райс превратила Совет национальной безопасности в организацию, которая служит индивидуальным прихотям одного человека в ущерб лучшему служению национальным интересам. Традиционалист размышляет: «Существуют две модели осуществления функций советника по национальной безопасности — снабжать президента информацией и управлять СНБ как организацией. Сложность состоит в том, чтобы решать обе задачи». Будучи советником президента по национальной безопасности, Кондолиза Райс, по мнению традиционалистов, ежеминутно была занята тем, чтобы быть на стороне президента, постоянно шепча ему что–то на ухо, становясь его alter ego в вопросах внешней политики. Это изменило роль СНБ как центра анализа, способного критично взглянуть на свой курс. В результате государственный секретарь Колин Пауэлл, видимый миру как обладатель «голоса разума» рядом с импульсивным президентом, стал восприниматься президентскими лоялистами как подозрительная личность. Пауэллу приходилось не раз оправдываться перед иностранной аудиторией.

Отношения Запада с Китаем

Эти отношения противоречивы. С Западом у Китая были разные отношения, и взаимная симпатия, и суровое отчуждение. И смесь двух тенденций, когда, скажем, в XIX в. американские евангелисты жестко ломали китайские традиции, когда в начале XX в. американцы весьма грубо требовали от китайцев установления республиканской формы правления, а получили в 1920‑е гг. господство китайских генералов.

А ныне американцы испытывают подлинную обеспокоенность грандиозным ростом восточноазиатской страны, приростом ее ВНП на девять процентов в среднем в год. Отныне слышны обвинения в сознательной девальвации юаня, в «краже» американских рабочих мест, в нарушении прав своих рабочих, делающих китайские товары такими конкурентоспособными. Речь уже заходит о торговой войне.

Еще десять лет назад такое было абсолютно невозможно. Но сейчас мы видим даже уменьшение численности иностранных студентов в США на 14 тысяч. Все меньше шансов на то, что президенты азиатских стран выйдут из американских университетов, как, скажем, нынешний президент Филиппин Глория Аройя (окончившая Джорджтаунский университет).

Быстрота происшедших изменений не позволила Вашингтону нащупать верную стратегию. Взобравшиеся на вершину мировой пирамиды американцы оказались неспособными дать ясный анализ того, что им несет бурный подъем Китая. Отсюда всеобщая чувствительность. Новое поколение китайских дипломатов весьма отличается от прежнего — они говорят на иностранных языках, они могут объяснить взаимоотношения неоконсерваторов между собой в Вашингтоне.

Уже на текущем этапе антикитайская кампания была бы в США неизбежной, если бы Пекин не приглашал с такой широтой американцев на свой внутренний рынок. Такие американские компании, как «Дженерал моторз», «Моторола», «Проктер энд Гэмбл», получают значительные прибыли на внутреннем китайском рынке (до 26 млрд долл. — объем продаж). Терпят от китайского экспорта в основном средний и малый американский бизнес. И все же американцы (совместно с японцами и южнокорейцами) настаивают на ревальвации юаня, имеющего с 1994 г. фиксированный курс в отношении доллара (8,3 юаня = 1 доллар США). Американские фирмы хотели бы видеть ревальвацию на 30–40 процентов.

Америка все чаще встречает в китайцах конкурентов на самых далеких широтах. США и КНР противостоят в нескольких конфликтных районах. Общая линия — завязать особые отношения с богатыми ресурсами странами — у Китая осталась, и это грозит немалыми противоречиями.

Оптимисты говорят, что Китай бурно развивается, и нет оснований думать, что он сам прервет этот, столь благоприятный для него процесс. А пессимисты указывают на Германию, бурно развивавшуюся в 1939 г., и на Японию с ее феноменальным ростом в 1941 г. Логика действий великих держав иная.

Нет сомнений в том, что Соединенные Штаты рассматривают Китай как наиболее серьезную угрозу своей безопасности. Авторитетный аналитик Джон Мирсхаймер утверждает в 2005 г.: «Китай не может вырасти в великую державу мирным путем, и если Китай продолжит свой драматический экономический рост в следующие десятилетия, Соединенные Штаты и Китай, вероятно, вступят в период интенсивного соперничества в области безопасности и вероятность войны между ними будет значительной. Большинство из соседей Китая, включая Индию, Сингапур, Южную Корею, Россию и Вьетнам, вероятно, присоединятся к Соединенным Штатам, чтобы сдержать растущую мощь Китая»[746].

Американцы полны готовности замедлить ее рост и превращение в военную сверхдержаву. Бывший министр обороны США сказал, что возникает опасность «самореализуемого пророчества»: «Если мы будем обращаться с Китаем как с врагом, то мы, американцы, можем получить в его лице такового»[747]. Китайцы действительно пришли в ярость по поводу, как мы уже отмечали, высказывания президентом Бушем–мл., что Америка придет на помощь Тайваню «чего бы это ни стоило»[748]. Фактом является следующее: китайские учебники сообщают, что американская сторона в ходе Корейской войны применяла против китайцев биологическое оружие. Америка унижала (guo chi) Китай, попадание в белградское посольство КНР было неслучайным. Американцы стимулируют независимость Тайваня, антикитайски настроены в случае с Тибетом.

Американцы тоже настроены думать стратегически. Министерство торговли США требует ныне сократить экспорт «прессованных» автомобилей. А Китай примеривается к новой роли: в будущем становится возможным представить себе, что китайская валютная политика сможет играть более важную роль, чем традиционный доллар, в определении цен на сырьевые товары (если бы цена на нефть не упала так низко, российский дефолт 1998 г. мог бы не произойти); отныне нуждающийся в сырьевых ресурсах Китай может служить своего рода международным стабилизатором — роль, с которой не справились США.

Ряд крупных американских компаний стали подлинно зависимыми от КНР. Скажем, «Волл — Март» покупает на 14 млрд долл, товаров у китайских компаний и на 26 млрд — у американских, японских и корейских компаний, базирующихся на Китае. Массированные закупки китайцами сырья на мировых рынках увеличили их стоимость для США не менее чем на 25 процентов.

Министерство финансов США начинает все более настойчиво требовать ревальвации юаня, чтобы ослабить неукротимую конкурентоспособность китайских товаров. Китай вступил в ВТО, чтобы продемонстрировать свое желание открыть собственный внутренний рынок. Но США (как в данном случае и Западная Европа) зарезервировали свое право ограждать себя от китайского потока товаров, прежде всего текстиля. Ответом Китая на американские требования расширения обмена стала покупка китайской стороной американских государственных облигаций. В течение 2003 г. Китай закупил государственных американских бумаг почти на 100 миллиардов долларов ради сохранения стабильного обмена доллара и юаня. (Нужно сказать, что Китай не уникален в этой своей политике; соседняя Япония израсходовала за один только 2003 г. 300 млрд долл, на покупку американских государственных облигаций.) Страны Восточной Азии настолько заинтересованы в валютной стабильности, что они готовы финансировать 50–60 процентов американского бюджетного дефицита[749]. Эти банки владеют ныне 2,1 трлн иностранных резервов, что составляет почти 90 процентов всего того, что американское правительство инвестировало в ценные бумаги. Но американское правительство пока не осмеливается признать необычную финансовую зависимость от Восточной Азии.

Манипуляции с валютным курсом гарантируют Китаю дополнительные преимущества — помимо тех, что объективно обеспечиваются относительной дешевизной рабочей силы в этой стране. Одновременно пренебрежение к правам собственности позволяет китайскому государству и другим экономическим субъектам «заимствовать» у США технологии и интеллектуальную продукцию. Китайские власти пообещали прекратить использование государственными структурами пиратских компьютерных программ начиная с 2007 г. Более того, преимущества, которые извлекает Китай из нарушения правил торговли, дают ему средства на усиление военного присутствия в Азиатско–тихоокеанском регионе, проведение совместных учений с Россией, совершенствование боевых возможностей своей истребительной авиации, атомных подлодок и авианосцев.

Если американцы желают приспособить политику Китая под свое желание наращивать военную мощь по всему миру, то им следует отказаться от близорукого соблюдения принципов свободной торговли. Они все меньше соответствуют американским геополитическим интересам.

Контролируя свою мировую империю, американцам придется пожертвовать эффективностью внешней торговли, благодаря которой они получают множество товаров массового спроса — во многом из Китая — по исключительно низкой цене. Это им позволяет компенсировать катастрофические последствия высоких нефтяных цен.

Ряд американских специалистов призывает обрести больший контроль над собственной монетарной политикой и тем самым лишить Китай источника средств для усиления его военного потенциала. В августе 2005 г. государственный секретарь Кондолиза Райс заявила, что Америка встревожена военным строительством Китая, ситуацией с гражданскими правами, ограниченной религиозной свободой. «Военное строительство в Китае превосходит все возможные региональные интересы страны». Особенно подействовали на официальный Вашингтон меры, предпринятые китайским правительством весной и летом 2005 г.: ограничение самостоятельности Тайваня, попытки приобрести нефтяную компанию «Юнокол», фирму «Мэйтаг», производящую оборудование. Сенатор Мерковски (респ. от Аляски) утверждает, что американская столица находится «в лихорадке от забот, создаваемых Китаем». Бывший заместитель госсекретаря США Роберт Зелл и к дал, возможно, самое полное объяснение подхода президента Дж. Буша к Китаю. В речи перед Национальным комитетом по американо–китайским отношениям (21 сентября 2005 г.). Зеллик призвал неутомимо вовлекать Китай как «ответственного держателя акций» в мировом сообществе. Одновременно Зеллик предупредил КНР от вторжения в зоны чужого влияния — особенно в зоны американских интересов[750].

Военный аспект

В настоящее время разведывательные самолеты ВВС США постоянно облетают китайское побережье; американская военная машина определенно оборачивается к самой населенной стране мира — из Южной Кореи, Окинавы, Диего — Гарсии, Тайваня, кораблей Седьмого флота, из базы Дахран в Саудовской Аравии, базы Инджерлик в Турции, киргизской базы Манас, афганских аэродромов, полутораста спутников слежения. Подлинным предвестьем будущего является (как уже говорилось) многозначительный эпизод, имевший место 1 апреля 2001 г.: американский разведывательный самолет сбил китайского истребителя и был посажен на остров Хайнань. В течение нескольких месяцев американская сторона безуспешно пыталась вернуть экипаж самолета–разведчика. Китай требовал извинения по всей форме.

Американцы фактически ответили тем, что начали передислокацию своих войск в Южной Корее и Японии, целью которой является создание более маневренной группировки войск, а также осуществили переброску дальних бомбардировщиков и ударных атомных подводных лодок на о. Гуам, в рамках заявленной цели усиления американского военного присутствия в Азиатско — Тихоокеанском регионе. Посетивший Пекин в 2005 г. председатель Объединенного американского комитета начальников штабов генерал Ричард Майерс был встречен требованием прекратить американские военные поставки Тайваню. Тот указал на ракетное вооружение самого континентального Китая в районе побережья Тайваньского пролива. При этом Майерс первым из американских военных посетил штаб–квартиру Китайского центра космических исследований.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ ЧТО ПРЕДПОЛАГАЕТ ЗАПАД

Торговая активность американских фирм падает в ключевых областях из–за явственных антиамериканских веяний. Настало время беспокоиться всерьез.

С. Уолт, 2005[751]

Накануне вторжения в Ирак, в 2002 г., 79 процентов американских граждан (обзор Пью) полагали, что «американские идеи и обычаи распространяются по всему миру. Клинтон пел о глобализации, Хантингтон назвал Америку «осью свободы, демократии, открытой экономики и международного порядка» — благожелательный гегемон, строящий мирный мировой порядок.

В январе 2005 г. с подобным же опросом выступила британская ББС. Из 21 опрошенной страны только пять оказались странами, где большинство населения благожелательно относится к США: Индия, Филиппины, Польша, Южная Африка и Южная Корея. Поразительно, но большинство жителей в Канаде, Франции, Германии, Голландии, России, Испании и Британии относились лучше к Китаю, чем к Соединенным Штатам. Особенно негативно смотрят на США в арабском мире. В Иордании, Марокко и Пакистане Усама бен Ладен был более популярен, чем президент Буш.

Если влияние Запада (как полагают его жители) так благотворно, то почему огромная часть мира смотрит на него, мягко говоря, без восхищения. Китайский представитель заметил: «Как мы можем базировать нашу национальную безопасность на ваших уверениях в доброй воле?»[752].

Что делать?

Начальник штаба армии США генерал Эрик Шинсеки требовал войск, значительно превышающих 200 тысяч солдат — чтобы плотно контролировать Ирак. И специалистов по наведению послевоенного порядка должно было быть вдвое больше. Шинсеки с его требованием послать в Ирак еще 250 тысяч солдат стал обретать популярность.

Американские генералы начали выдвигать проекты призвания 30–40 тысяч солдат из таких крупных стран, как лидеры НАТО, России, Индии, Китая, а не теребить десятки мелких стран. Запросы пришли слишком поздно. Не — Запад не понимает Запад. Буш попросил Путина о 40 тысячах солдат, попросил Индию о 17 тыс. военнослужащих, Китай — о 50 тысячах: все это было отвергнуто на фоне народной войны, развернувшейся в Ираке. Китайский ответ был наиболее софистичным: «В совершенном мире такие соглашения, возможно, были бы нормальными. Но мы живем не в совершенном мире. И американское правительство никак не движется к более совершенному миру»[753].

Весной 2004 г. один из деятелей Пентагона Томас Барнет издал книгу «Новая карта Пентагона», которая получила необычайный отклик особенно из среды американских военных. Речь шла о том, как «выиграть мир», как возобладать в послевоенном Ираке. Собственно, Барнет призывал создать две армии: одну (Левиафан) для демонстрации боевых способностей, а вторую — для умиротворения, перестройки и возрождения завоеванной страны (автор называет ее Администрацией Системы — System Administration, SysAdmin). Начиная с 2004 г. дискуссии–среди американских стратегов свелись к созданию «армии четвертого поколения», способной не только разбить противника, но и восстановить поколебленное государство. Чем лучше Левиафан, тем больше должна быть SysAdmin. К последней, по мысли американских стратегов, должны принадлежать столпы современного мира — Европа, Россия, Индия, Китай, Бразилия. Американцы готовы дать Сисадмину часть своей военно–морской пехоты.

Мировой порядок согласно американским стратегам должен поддерживаться «группой восьми» — главы наиболее мощных держав, уже ежегодно встречающихся в этих рамках. А на более низком уровне «группой двадцати», функционирующей основой глобализации (Аргентина, Австралия, Бразилия, Канада, Китай, Европейский союз, Франция, Германия, Индия, Италия, Япония, Мексика, Россия, Южная Африка, Южная Корея, Британия, Соединенные Штаты плюс Индонезия и Турция, а также главный источник энергии — Саудовская Аравия: две трети мирового населения и 90 процентов глобального валового внутреннего продукта.

Г-8 постепенно будет расширяться, включая в себя страны из Группы — 20-ти. Китай видится первым претендентом на вхождение в группу Г-8, которая будет постепенно увеличивать свою роль, самые богатые страны мира создадут Международный фонд реконструкции. Итак, задача американского военного истеблишмента: сплотиться с остальными ключевыми странами мира, создавая непревзойденную силу Сисадмина.

Западные политологи предлагают признать, что:

1) «западные либеральные идеи» никогда не проникали глубоко в психологию и политику незападных народов — огромного большинства человечества;

2) огромное большинство человечества не получило позитивных результатов не только от глобализации, но и от всего периода главенства Запада в мировой экономике;

3) Запад потерял такие рычаги воздействия на мировую экономику, как МВФ и МБР, которые отныне остаются преимущественно символами прошлого.

Худшим для Запада было бы игнорирование факта «восстания незападного мира». Западу предпочтительнее сделать неприятные для себя, но реалистические выводы, найти малоудобные, но необходимые компромиссы. Игнорирование реальности лишь ускорит исторический уход прежнего лидера из области принятия подлинно существенных мировых решений. Три пути для Запада напрашиваются.

Первый вариант предполагает агрессивное стремление Запада во главе с США блокировать подъем незападного мира. Это означает фактический обрыв с китайской производственной машиной, налаживание гарантированных поставок нефти из дружественных Западу стран, прекращение поставок высокотехнологического оружия в незападные страны, выдворение студентов незападного мира из университетов и лабораторий Запада и западных компаний.

Второй вариант сводится к стремлению уменьшить значимость незападного мира. Прежде всего, это означает жесткую борьбу за страны, находящиеся как бы посредине между Западом и не-Западом и еще не сделавшие своего выбора. В этом случае либеральный мир должен быть перестроен таким образом, чтобы прельстить такие страны (по–своему демократические), как Индия, к союзу с Западом, создать с ними союз сегодня, а не в неком отдаленном и абстрактном будущем. Целями должны быть также Бразилия, Индонезия, Южная Африка. Запад должен в ходе раунда Доха ограничить дотации своему сельскому хозяйству, наладить широкое лицензирование молекулярно–генетических процессов.

Третий путь предполагает уход незападного мира в самостоятельное плавание. Это сценарий «живи и давай жить другим». Задачей может быть проведение ограничительных линий на спорных территориях, контролирование пограничных линий, мостов между двумя мирами, мест, где взаимозависимость не имеет альтернативы. Эти зоны должны использоваться для ослабления «альтернативного мира», поскольку незападный мир — далеко не монолит и споры между его частями неизбежны. Возникает некая новая биполярная конструкция, часто приводящая к конфронтации. Такая конфронтация не должна завершиться вооруженным конфликтом, но в нем не будет и западной «победы». Западные специалисты признают, что «периодический фаворитизм, безотчетное отношение к средствам — что типично для стан «параллельного» мира — компенсируется более высоким уровнем социальной дисциплины»[754].

Но подлинный холод отчуждения Соединенные Штаты испытали, увидев реакцию мирового сообщества на отказ подписать Соглашение по биологическому оружию и особенно когда вооруженные силы США обрушились на Ирак. Самодовольное отрицание администрацией Джорджа Буша–младшего всякой формы многосторонности в международных акциях создало подлинно негативную в отношении США обстановку.

И это в ситуации, когда сотни крупных американских компаний стали переводить свое производство (особенно активно после 2004 г.) в Китай — четверть всех «беглецов из США». И в Америке начали понимать, что «даже мирный подъем Китая влияет на геополитическую обстановку. Как только вновь приобретенная экономическая мощь Китая начнет воздействовать на ее растущую политическую мощь и стратегическое присутствие в мире, внешнему миру будет все сложнее воздействовать на Китай»[755].

Преуспеют ли американцы?

Ответить на этот вопрос непросто. История и география делают воистину сложным для Вашингтона сближение с Пекином и Нью — Дели. Некоторые из предпринятых американцами инициатив дали неубедительные или вовсе негативные результаты. К ним относится реформа Международного валютного фонда. Китайская квота увеличена с 2,98 процента до 3,72 процента. Реформа Совета Безопасности ООН затормозилась, ключевые страны еще не решили, какие из стран заслуживают статуса постоянного члена СБ ООН. Отказ Европейского союза понизить уровень сельскохозяйственных субсидий буквально парализовал «Раунд Дохи» и противостояние Севера и Юга не ослабло. Вера в то, что Индия может воздействовать на становящийся ядерным Иран, ослабла.

В Соединенных Штатах окрепла оппозиция курсу на сближение с Китаем и Индией. Гарвардские профессора Роберт Лоуренс и Иен Джонсон в своих работах постарались показать, что недавнему революционному Китаю понадобятся еще многие десятилетия для превращения в верных защитников социального статус кво в мире. Стратегический диалог с Китаем, получивший большую огласку, на самом деле только лишь начался. Ожидать того, что китайцы быстро откроют свой национальный рынок, означает игнорировать историю (Японии для этого понадобилось 15 лет, а ведь Япония была оккупирована).

И в США осознают, что явное протежирование одних неизбежно вызовет ожесточение их соседей, вызовет кризис уже устоявшихся международных организаций. Кому–то ведь придется платить за новые привилегии растущим гигантам. Саботаже этой стороны более чем реален. Вполне очевидно, что среди «потерпевших» будут могучие европейские державы, чей союз затормозился, но имеет еще значительные шансы. Согласится ли Брюссель, набравший в свой союз 25 государств, с переходом силовых центров в зону Тихого океана?

В этом противостоянии развивающиеся страны с мировой периферии вполне могут встать на сторону оттесняемого Брюсселя. Да, их влияние в многосторонних международных институтах невелико, но вовсе лишиться международного влияния эти страны не хотят. Своими действиями президент Буш создал активный лагерь противников, подозрительно относящихся ко всем его инициативам. В этих странах видят в повороте 2005–2008 гг. стремление американцев окончательно избавиться от многосторонних соглашений и обязательств. Не будем забывать и о волне активного антиамериканизма, поднятой множеством стран, устрашенных презрением Вашингтона к их суверенитету в принципе. Критически выступившим странам уже труднее «перейти на сторону дяди Сэма» в обществах, где этот дядя ассоциируется, прежде всего, с муками, гражданской войной и развалом Ирака.

И внутри США Буш преодолевает протест с великим трудом. Демократическая партия решила (после поражений 2000 и 2004 гг.) играть в серьезную оппозицию курсу Чейни — Рамсфелда.

Традиционные атлантисты, чьи представители много послевоенных десятилетий правили Белым домом и его министерствами, активизировали — через Совет по международным отношениям и прочие традиционные организации — давление в пользу поворота к испытанным западноевропейским союзникам, к «золотому миллиарду», к странам западной цивилизации. Генри Киссинджер, Сэмюэл Хантингтон, Збигнев Бжезинский — и несть им числа — потребовали вдохнуть новую силу в связи, обеспечившие победу в «холодной войне», связи с культурно и социально близкими партнерами, а не с диковинным миром конфуцианского буддизма и еще более далекого индуизма.

И далеко не все приветствуют американский поворот в сторону Китая, который только что едва ли не казнили как «нечестного игрока» на мировой экономической арене.

Критики в США не в восторге и от сближения Вашингтона с Дели. Согласится ли Индия покинуть место лидера всемирного Движения неприсоединения ради словесных комплиментов американцев? Готова ли Индия резко и решительно перейти в ряд ближайших союзников США? Есть все основания сомневаться в этом. Можно ли Вашингтону надеяться на то, что Индия — многолетний противник режима нераспространения — внезапно станет стойким защитником этого режима.

Многие из влиятельных деятелей на Капитолийском холме продолжают питать к Индии серьезные опасения, и поворот Белого дома их не радует. И уж совсем категорически выступают они против технического сотрудничества с Дели в технологической сфере. «Минималисты» требуют ограничения Индии хотя бы в процессе создания ядерной начинки для индийских боеголовок.

Следуя «доктрине Буша», Соединенные Штаты нанесли упреждающий удар по Ираку, но не только не решили своих проблем, но обрели, как мы видим это сейчас, гораздо более масштабные проблемы. Отчего потеряла влияние Британская империя? Оттого, что принимала активное и непосредственное участие в двух мировых войнах, доведших ее до измождения.

Трудности в Ираке начались не с выдвижением американских армейских частей против элитных иракских формирований, а после того, как эти формирования исчезли неведомо куда. Американский народ в общем и целом воспринял как «приемлемые» потери полтораста человек в ходе боевых действий между Тигром и Евфратом (примерно такими же были потери в афганской кампании). Но американское общество начало испытывать конвульсии после 1 мая 2003 г., когда президент Буш объявил об одержанной победе, а еженощные потери американских военнослужащих начали приближаться к цифре собственно боевых потерь. Мир оказался для американской армии и общества едва ли не более болезненным, чем объяснимый военный период.

За что идет битва?

Итак, Запад начал заранее наказывать своих противников. Война идет не за некий географический пункт, а за трудноопределяемые понятия — симпатии американского народа, поддержку иракского народа, за психику американского солдата. Это весьма отчетливо понимают и американцы; они тоже бьются за «сердца и умы» иракского народа. Только когда большинство иракцев придет к выводу, что центральное правительство реально обещает большее, чем обожженные огнем партизаны, оно лишит инсургентов главного — народной поддержки и симпатии.

Во Вьетнаме «уничтожение врага» за счет «завоевания сердец вьетнамского народа» оказалось ошибочной стратегией. Если Запад пойдет по старой дорожке, то рискует потерпеть поражение. В 14 из 18 провинций Ирака западная коалиция, опираясь на шиитов и курдскую «Пеш Мергу», заняли довольно прочные позиции. Это американская «зеленая» зона. Но в провинциях Анбар, Багдад, Ниневия, Салах–ад–Дин — «красный» пояс — инсургенты чувствуют свою силу.

Генералов, показавших способности в Афганистане и Ираке в сотрудничестве с местным правительством, следует вызвать из запаса. Наступление должна начинать правительственная иракская армия. Обязателен контроль над Багдадом и Мосулом. Заниматься постоянным поиском племен, склонных к взаимодействию. Следует быстрее отдавать контроль над «замиренной местностью» местным политическим лидерам. Но обязателен и постоянный контроль, вылазки в «красный» пояс с тем, чтобы избежать консолидации сил инсургентов. Вначале небольшие патрульные группы американской армии; затем части новой иракской армии.

Слово за демократами

Успех противников республиканской администрации на осенних выборах 2006 г. создал то, чего раньше не было: организованную оппозицию курсу, олицетворяемому многострадальным Ираком. Голосуя за демократов, американский народ показал свою приверженность геополитическому реализму. Строго говоря, такая позиция плохо вяжется с новым геостроительством Кондолизы Райс 2006–2007 гг. Поставлена под вопрос адекватность самой идеи нового блокостроительства. В определенной мере, как и в начале 1920‑х гг., американцы, ежедневно смотрящие посредством телевидения на иракские города, начинают сомневаться в плодотворности самого мирового лидерства.

Внутреннее чувство говорит американцам об опасности перенапряжения, о неблагодарной миссии мирового полицейского, о впустую истраченном в иракском Междуречье триллионе долларов. Долгое время пребывавшая в политической тени демократическая партия поднялась на волне национального возмущения дорогостоящим авантюризмом американских правых, нескладных борцов за нераспространение оружия массового поражения, нелепых строителей демократических основ. И победила на выборах в обе палаты Конгресса. На пути коррекции интервенционизма новые демократы способны политически похоронить и частичное отрезвление Белого дома последних лет.

Но строители «нового» нового мира не теряют логики нового блокостроительства. В этом плане в Америке сегодня говорят о, казалось бы, забытом — об антиамериканском потенциале Движения неприсоединения, испытывающего своего рода ренессанс. Но говорят под определенным ракурсом: этот ренессанс может быть совмещен с американскими интересами — или может развести США и огромный развивающийся мир в разные стороны. Представьте себе разницу между Китаем и Индией, наводящими мосты к Америке — или Китай и Индию, возглавляющие антиимпериалистическое Движение неприсоединения как союз буддийского, индуистского и исламского миров.

В последнем случае будущее может оказаться очень неуютным для Соединенных Штатов как единственной растущей державы Запада.

Стратегические соображения

В 2004 году в США было создано уйгурское правительство в изгнании.

(Пресса)

Американские военные стратеги с опасением смотрят на усиливающийся Китай. Они видят авторитарный режим, осуществляющий ускоренную модернизацию вооруженных сил в масштабах, с их точки зрения превышающих оборонные потребности страны. По прогнозам американской разведки, расходы КНР на военные нужды могут к 2025 г. подойти к 200 млрд долл. Чем богаче становится Китай, тем более совершенное оружие и в больших количествах он может закупать, причем часть самых грозных вооружений (например, 700 с лишним баллистических ракет малой дальности) размещается вблизи Тайваньского пролива. В аналитическом докладе, подготовленном Пентагоном, отмечается, что «сегодня Китай продолжает вкладывать значительные средства в развитие вооруженных сил, особенно в программы, связанные с совершенствованием их способности вести боевые действия за пределами страны». В докладе делается вывод, что при нынешних темпах модернизации китайская армия «сможет представить собой серьезную угрозу даже для оснащенных современным оружием воинских контингентов, действующих в регионе». Например, американских.

В США выходит множество книг и журнальных статей под характерными названиями, вроде «Китай: надвигающаяся угроза» или «Как мы будем воевать с Китаем». Китайцы все более стараются отвечать тем же. Летом 2005 г. китайский генерал Чжу Чэнху пригрозил: если дело дойдет до вооруженного столкновения из–за Тайваня, КН Р обрушит ядерное оружие на сотни американских городов. Китайские генералы все чаще выступают с подобными заявлениями и редко несут за них наказания. Министерству иностранных дел КНР пришлось дезавуировать взгляды генерала Чжу как не отражающие государственной политики страны.

После парламентских выборов на Тайване в декабре 2004 г. напряженность вокруг острова несколько снизилась, и президент Буш заверил председателя Ху Цзиньтао, что Америка по–прежнему придерживается политики «одного Китая». Впрочем, у США есть и обязательства по оказанию помощи Тайваню, если он подвергнется нападению со стороны КНР, а не далее как 1 сентября Пекин предостерег «соответствующие государства» от замыслов прикрыть остров «зонтиком» противоракетной обороны. По мнению председателя Ху и других китайских лидеров, если вооруженные силы КНР обретут способность в случае необходимости осуществлять наступательные операции против американских войск, это удержит Тайвань от официального провозглашения независимости.

Обе стороны, опасаясь друг друга, пытаются укрепить альянсы со странами региона: Америка — «обхаживая» Индию и убеждая Японию — занять более решительную позицию, Китай — сблизиться с Россией и центральноазиатскими государствами.

При этом американцы понимают, что саму Россию беспокоит растущая мощь Китая и что в Москве и Пекине контактам с США придают большое значение. Американцев волнуют скорее попытки России заработать на потребностях Пекина в современных вооружениях. Россия — крупнейший поставщик оружия Китаю. В ходе недавних учений российская сторона продемонстрировала в действии стратегические бомбардировщики, которые, по словам военных экспертов, Китай хотел бы закупить в рамках подготовки к возможному конфликту с США из–за Тайваня.

В одном вопросе у Америки и Китая нет разногласий: обе страны рассматривают Северную Корею как угрозу. Вашингтон и Пекин объединили усилия, пытаясь убедить северокорейского руководителя Ким Чен Ира отказаться от ядерного оружия, которое, по его собственным словам (и по мнению большинства наблюдателей), у Пхеньяна уже имеется. Один американский чиновник, хорошо осведомленный об идущих шестисторонних переговорах по этому вопросу (в них участвуют США, Китай, Северная и Южная Корея, Россия и Япония), утверждает, что Китай оказывает другим участникам «большую помощь».

Однако приоритеты у Китая и Америки разные. Для США главная цель — разоружение Северной Кореи. Для Пекина же самое важное — не допустить полного краха этого государства, в результате чего в Китай может хлынуть еще более мощный, чем ныне, поток корейских беженцев. Пожалуй, именно по этой причине китайское правительство пока не использует все имеющиеся у него рычаги давления. К примеру, Пекин может полностью прервать снабжение Северной Кореи нефтью, но сделал он это только один раз, в 2003 г., и всего на три дня. И все же в конце сентября 2005 г. Китай (наряду с прочими членами «шестерки») оказал необходимое воздействие на КНДР и Пхеньян согласился приостановить ядерные исследования в обмен на экономическую помощь.

Чуть ли не все аспекты китайско–американских отношений осложняются из–за политико–социального различия их строя. Так Америка удерживает несколько уйгуров, захваченных в Афганистане. Вашингтон хочет их освободить, но не может депортировать в Китай. Уйгуры — мусульмане–сепаратисты из провинции Синьцзян на западе КНР — ведут борьбу против китайских властей, зачастую с применением насилия.

Президент Буш–мд. и Китай

Администрация Джорджа Буша–младшего заметно изменила свой подход к Китаю. И была вынуждена сделать это, ибо (словами синолога Теда Фишмена) «ни одна страна никогда не осуществляла лучшего подъема по всей ширине лестницы экономического подъема — причем одновременно по всем. И ныне ни одна страна не научилась играть в экономику лучше Китая. Ни одна страна не потрясла глобальную экономическую иерархию более мощно, чем Китай»[756]. Уже в 2005 г. Буш и Райс пришли к выводу, что далее жить в мире старых союзов уже нельзя — история пошла по новой колее. (В Вашингтоне стало модным указывать, что во всей Европе 36 городов–миллионников, а в Китае — в стране, где к 2010 г. половина населения будет жить в городах, — 160 городов с более чем миллионным населением.) При этом на Китай станет к 2011 г. приходиться более 24 процентов американских покупок[757]. Китай является главным в мире покупателем американских станков, как и самолетов компании «Боинг»[758]. Привлекательность внутреннего рынка Китая дает ему огромную силу. Не забудем, что речь идет о «Большом Китае», в который входит не только КНР, но и Гонконг, Тайвань, Сингапур и многие анклавы в Юго — Восточной Азии. Одед Шенкар: «Сложите эти части китайской загадки вместе, и вы увидите бесподобный потенциал: пул человеческих ресурсов, величайший в мире, включающий в себя огромное число ученых, инженеров, испытанных менеджеров; постоянно улучшающуюся технологическую инфраструктуру и ведущие позиции во многих растущих технологиях (Тайвань является крупнейшим в мире производителем персональных компьютеров); огромный капитал (взятые вместе, экономики Китая, Тайваня, Гонконга и Сингапура имеют три четверти триллиона в иностранных инвестициях); доминирующие торговые позиции (контейнерный порт Гонконга является одним из самых больших и развитых в мире); главные базы и региональные азиатские штаб–квартиры многонациональных корпораций (Шанхай, Гонконг и Сингапур); колоссальный опыт бизнеса (китайская диаспора)»[759].

Госдепартамент изменил свой подход почти демонстративно. Заместитель госсекретаря Роберт Зеллик указал в сентябре 2005 г.: «Наступило время выйти за пределы политики подталкивания Китая в международные организации. Нам нужно сделать Китай ответственной опорой, заинтересованной в поддержании существующей системы, чтобы Китай сотрудничал с нами ради поддержки международной системы, обеспечивающей всем нам успехи». Отныне термин «ответственный хранитель» существующей системы стал традиционно применяться в отношении Китая. Прежнее — преимущественно апокалиптическое будущее Китая стало постепенно уступать место вере в то, что Китай все же преодолеет внутренние трудности и превратится в грандиозную по мощи страну.

Для американцев важно то, что китайцы боятся, во–первых, экономического ослабления. США — от которого зависит и китайское благоденствие; во–вторых, войны с США — и не желают крушения первой державы мира[760].

1. Во исполнение этой стратегии американское руководство осенью 2006 г. создало Американо — Китайский стратегический экономический диалог.

2. В декабре 2006 г. американский министр финансов Полсон во главе шести чиновников ранга министра и председателя федеральной резервной системы США провел двухдневную сессию с группой китайских партнеров по широкому кругу вопросов — от сотрудничества в вопросах энергетики до коррекции обменных курсов.

3. Начался прежде немыслимый обмен мнениями по вопросам КНДР, Дарфура, выработки Плана развития Дохи, консультации по поводу Международного энергетического агентства. Все это «де факто» превращает Китай в «протосупердержаву».

4. США стали периодически поощрять участие Китая в работе «группы восьми», в совещаниях министров финансов и глав центральных банков самых развитых стран, признавая растущую значимость Пекина в мировой политике, и взамен склонять Пекин к расширению внутреннего потребления, изменять систему искусственных обменных курсов, ведущую к разбалансированию устоявшихся мировых стандартов. (В тех же целях на встречи «Г-8» приглашались периодически Индия, Бразилия и Южная Африка.)

5. Квота на участие в голосовании по вопросам Международного валютного фонда была под американским давлением изменена благоприятным для Китая образом — эта квота значительно превзошла подлинный экономический вес КНР. Это было сделано (как пишет «Нью — Йорк тайме» в августе 2006 г.), чтобы «перестроить МВФ и дать Китаю дополнительный голос — чтобы усилить его чувство ответственности за деятельность данной организации»[761]. Шаг в этом направлении был совершен осенью 2006 г. на сессии МВФ в Сингапуре — МВФ согласился реструктурировать квоты.

6. Китай получил приглашение войти в Межамериканский банк развития, китайская позиция была укреплена в Группе по энергии АПЕК (позднее в эту специализированную Группу АПЕК вошла и Индия). США совместно с Японией, Южной Кореей пригласили Китай (и Индию) в Международное энергетическое агентство для создания общих стратегических запасов нефти.

Одна из очевидных целей этого — укрепить режим нераспространения. Пекин в этом отношении более других может повлиять на КНДР и ее ядерную политику. В результате китайское правительство в октябре 2006 г. впервые поддержало резолюцию Совета Безопасности ООН, требующую наложения санкций на Северную Корею.

Сделали ли осуществленные Китаем мероприятия его образ на Западе «менее грозным»? Едва ли. Так, 27 сентября 2005 г., профессор Пенсильванского университета Эвери Голдстайн пишет в ходе общенациональной дискуссии: «Чего следует ждать после подъема Китая? Не потребует ли он, сконцентрировав огромные возможности, больших перемен в структуре международного общества, не станет ли он разрушительной ревизионистской державой, исполненной решимости изменить мировую систему к своей выгоде? Многие специалисты за пределами Китая считают, что более мощный Китай неизбежно представит собой угрозу международному миру»[762]. Если даже ныне Китай дружелюбен, то нет гарантии того, что таким же он останется, обретя новую силу через несколько десятилетий, в совершенно иной международной среде. Академические ученые указывают на разрушительный потенциал стран, рвущихся к могуществу после столетий унижений и слабости. У Соединенных Штатов есть критические по важности два десятилетия, когда попытки остановить китайский реваншизм могут быть загашены сближением и проявлением общих позиций.

Далее это станет труднее, а затем превратится в невозможный вариант будущего.

Это так напугало президента Джорджа Буша, что на очередной встрече АПЕК (ноябрь 2006 г.) он снял «борьбу с терроризмом» как главную задачу АПЕК, поменяв ее на «создание зоны свободной торговли».

Вашингтон, может быть, и не против расширения зоны влияния Китая и Индии, но он явно хотел бы видеть все это под опекой и с согласования с Соединенными Штатами. Самостоятельные же действия в истинном смысле пугают США, не лучше ли восстановить прежнюю роль ООН и МВФ, расширить эту роль, увеличить американское участие? За такой сознательный подъем Китая и Индии США могли бы получить достойную компенсацию.

И все же. Нетрудно себе представить, что Китай и Индия согласятся пойти в одном могущественном строю с Соединенными Штатами — это легче и удобнее. Но пойдут они только до тех пор, пока это будет соответствовать прямым и непосредственным интересам этих миллиардных стран, этих могущественных цивилизаций. На той грани, где движение в фарватере США перестанет соответствовать интересам великих азиатских стран, они сделают поворот, они отклонятся от американского курса. Получив все от США, «сверхдержавы» двадцать второго века вполне могут уйти своим ходом, преследуя собственные цели.

А на азиатском востоке, похоже, окончилась четвертьвековая кома второй экономики мира — Японии. Джунихиро Коидзуми и Шиндзо Абе, как кажется, провернули мертвый ход колоссального японского мотора. Союз с Америкой уже не кажется в Токио единственной возможной схемой. Япония все более пристально смотрит на рост Китая, думая о невероятном, но притягательном: совмещении сил с колоссом Китая. Пассивная Япония 1970–1990‑х гг. начинает скрываться за горизонтом. Американские исследователи Ричард Кац и Питер Эннис указывают на японский вывод: «Перемены в глобальной геополитике требуют от Японии модифицировать свои отношения с Соединенными Штатами и стать более активной силой мировой политики»[763]. Новый премьер Синдзо Абе требует более патриотического воспитания молодежи. Японцы начинают чаще писать о привлекательности тройственного союза Китая, Японии и Южной Кореи. Через две недели после вступления в должность премьера Синдзо Абе посетил Пекин и Сеул. Не отвлечет ли это Пекин от американских схем?

США на распутье. Одинокая гегемония погибла в кровавой Месопотамии. Теперь Вашингтон размышляет над выбором между старыми западноевропейскими союзниками и двумя лидерами Азии. Демография и экономика делают привлекательным азиатский выбор. История, религия и цивилизация указывают на пространство Северной Атлантики, на Европу. Выбор Азии, вне всякого сомнения, ожесточит Европейский союз, который уже иначе посмотрит на российские дали. Одно трудно себе представить: добровольный сбор Европы, Азии и России под американскими знаменами — время безусловной американской гегемонии, начавшееся в 1945 г., и ставшее почти абсолютным в 1991 г., начинает подходить к историческому финишу.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ ЗАПАД БЛОКИРУЕТ ИНДИЮ

США-Индия

Но еще большие шаги навстречу американцы сделали на индийском направлении. Америка довольно долгое время весьма враждебно смотрела на Индию — особенно откровенно с 1974 г., со времени первого индийского ядерного испытания. Вашингтон долго держался стороны Пакистана, опасаясь при этом гонки со стороны Китая.

Здесь перемены произошли быстро и весьма значительно. Еще десять лет назад Вашингтон, казалось, интересовался лишь Кашмиром как камнем преткновения между Пакистаном и Индией и опасностью ядерного противостояния в Южной Азии. И только в двадцать первом веке произошло «нечто»: старинный союзник — Пакистан, несмотря на совместные битвы с Талибаном, стал уступать место новорожденному союзнику — Индии. В Индии же ослабевал прежний антиамериканизм: в 2002 г. к США позитивно относились 54 процента индусов, а в 2005 г. — 71 процент[764]. (Это было заметно в Вашингтоне на фоне растущего европейского критицизма.)

Довольно неожиданно для внешнего мира летом 2005 г. премьер–министр Индии Манмохан Сингх провозгласил, что Индия и США «вступают на дорогу далекоидущего стратегического партнерства[765]. Как часть этого нового поворота американской глобальной стратегии президент Буш признал Индию легитимной ядерной державой (то есть ставя ее на один уровень с собой, Россией, Британией, Францией и Китаем), выполняя тридцатилетнее желание Нью — Дели.

В марте 2006 г. президент Джордж Буш (всего второй визит американского президента в Индию за 25 лет) имел очень долгие беседы с индийским премьером Манмоханом Сингхом, многое говоря о «стабильной индийской демократии». Американские стратеги увидели новый мир, весьма далекий от североатлантического основания. Соглашения Буша — Сингха фактически изменили стратегическую ситуацию в Азии и в мире в целом.

Правительство Буша поступило вопреки мнению своих специалистов в ядерной сфере и выступило против ограничений Индии в ядерном развитии. На ядерном вопросе начали строить США и Индия свое новое сотрудничество. Вашингтон даже не попросил от Индии обозначить границы своих ядерных притязаний, и правила Международного агентства по ядерной энергии не стали обязательными для Дели — кроме как в узко военной сфере. Мир изумился резкости поворота Соединенных Штатов, словно внезапно увидевших важнейшую державу Юга Азии.

Отметим основные шаги.

1. В ноябре 2006 г. министерство торговли США послало в Индию немыслимую по численности делегацию. Экономический диалог между двумя странами довольно неожиданно развернулся во все большем и растущем объеме — новое явление в мировом раскладе сил.

2. В 2006 г. США и Индия заключили двустороннее соглашение по поводу сотрудничества в использовании ядерной энергии в гражданской сфере, что было крайне приемлемо для Индии, которую президент Клинтон так резко осудил в 1998 г. Отныне Нью — Дели развивает свое ядерное вооружение без опаски внешнего осуждения и вне инспекции Международного агентства атомной энергии.

3. Администрация Буша–младшего превознесла Индию как «величайшую демократию мира», наличие ядерного оружия у которой не может быть угрозой человечеству.

4. Согласно программе Национальной стратегии безопасности 2006 г., «Индия ныне готовится взять на свои плечи глобальные обязательства сотрудничать с Соединенными Штатами таким способом, который удовлетворил бы эту большую державу»[766].

5. Во время переговоров «Север — Юг» в рамках ВТО американская сторона всячески стала стремиться к включению в «южную» сторону Индии (а затем и Китая), рассчитывая на то, что эти чемпионы развития окажут модерирующее воздействие на тех, кто придерживается более радикальной позиции в отношении индустриального Севера.

6. Индия поддержала президента Буша по вопросу ракетной обороны, Международного уголовного суда, в вопросе глобального потепления, по поводу войны в Афганистане; она согласилась участвовать в совместных с США миротворческих операциях, несанкционированных ООН.

Как полагает Эштон Картер, «Вашингтон отступил на ядер–ном фронте, чтобы получить гораздо большее на других фронтах; он надеется получить поддержку и сотрудничество Индии — стратегически расположенной демократической страны с растущим экономическим потенциалом, — чтобы получить помощь в случае угрозы растущего Ирана, турбулентного Пакистана, непредсказуемого Китая в непредсказуемом будущем»[767].

Администрация Буша сделала еще большее, чтобы способствовать китайско–индийскому возвышению. Поддерживаемая Вашингтоном Индия, присутствующая в правящем совете МАГАТЭ, начинает как бы отвечать за Иран как в этом органе, так и в Совете Безопасности ООН.

Представители администрации Джорджа Буша защищали сближение Вашингтона с Дели стратегическими аргументами, как «критически важное в деле предотвращения индийского экономического роста от превращения в угрозу устоявшимся нефтяным связям»[768]. «Индия может дать Америке, — пишет Аштон Картер, — многое в военной и экономической сферах. Вашингтон ожидает интенсификации военных контактов, кооперации с Индией в гуманитарных интервенциях, миссиях по поддержанию мира, реконструкциях после конфликтов, в операциях, не имеющих даже мандата OOH»[769].

Но основное значение сближения с Индией лежит, безусловно, в стратегической сфере. Пентагон не исключает совместного планирования. США могут попросить о создании американских баз на индийской территории, создания плацдармов, скажем, для действий на Ближнем Востоке.

Америка надеется положиться на Индию в случае, если понадобится каким–то образом изолировать «иранскую угрозу». На этот счет у американцев уже есть вдохновляющий их опыт. На заседаниях совета управляющих МАГАТЭ все последние годы Индия присоединялась к Соединенным Штатам, когда обсуждались осуждающие Иран резолюции. Вашингтон готов к негативным для себя переменам в Пакистане — и здесь роль Индии первостепенна.

За закрытыми дверями американцы готовы рассуждать о вероятии помощи Индии в случае решительного американо–китайского разлада. Военные производители хотели бы захватить большой индийский рынок вооружений, рынок ядерных реакторов (обеспечивающих производство 3 процентов индийского электричества сегодня и 10 процентов в весьма близком будущем).

Вашингтон поставил перед собой цель — довести свою долю в индийском военном импорте до 20–25 процентов к 2015 г., для чего ведется активная политическая работа. Каждые шесть месяцев Индию посещают американские руководители в ранге министра, каждые два года (решено) будет посещать президент США. Еженедельно — чиновники в ранге замминистра. Более всего американцев манят предстоящие закупки 126 истребителей. США реализуют масштабную стажировку индийских чиновников, активно привлекают в США родственников лиц, принимающих решения.

Корпорация «Локхид Мартин» основное внимание уделяет маркетингу военно–транспортных самолетов «С-Геркулес». Перспективны: морские патрульные самолеты «Р-Орион» и Р-8А, «С-Геркулес».

США хотели бы «перекупить» индийское научное сообщество, отвратив его от связей с Россией и ЕС — в пользу Америки. Уже ведутся переговоры о покупке Индией американских истребителей Ф-16, Ф-18, П-ЗС.

Пресса США сравнивает происходящее с открытием президентом Ричардом Никсоном Китая в 1971 г. Влиятельный американский журнал пишет: «Помощь подъему Индии — в долгосрочных интересах Америки»[770].

Ослабло значение Совбеза ООН и «Группы восьми». А параллельно феноменально возросла значимость Китая и Индии. Обе эти страны в текущие годы впервые стали активно расширять зоны своего влияния. У Китая в эту зону входят КНДР, Вьетнам, Лаос, Камбоджа, Мьянма. А в 2006 г. в Пекин были приглашены президенты и премьеры сорока (!) африканских стран для определения новой роли КНР в Африке.

Эта тенденция стала очевидной сразу же после развала Советского Союза и образования определенного вакуума в мировой геополитике. Вашингтон ощутил эти опасные для себя тенденции довольно рано и предпринял несколько существенных шагов.

Но подлинный холод отчуждения Соединенные Штаты испытали, увидев реакцию мирового сообщества на отказ подписать Соглашение по биологическому оружию и особенно когда вооруженные силы США обрушились на Ирак. Самодовольное отрицание администрацией Джорджа Буша–младшего всякой формы многосторонности в международных акциях создало подлинно негативную в отношении США обстановку.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Как уже отмечалось, три прежних периода мировой гегемонии Нового времени длились примерно по три четверти века: 1) Голландские Соединенные Провинции — в середине семнадцатого века; Британия в девятнадцатом веке — от победы над Наполеоном до Бурской войны; Соединенные Штаты начиная с середины XX в. (1945–2008). По большому историческому счету Соединенные Штаты не могут рассчитывать на феноменальную историческую исключительность. Ее лидерская миссии ограничена: 1) природой человеческих и межгосударственных отношений[771]; 2) разительным демографическим ослаблением Запада; 3) отсутствием глобально ориентированной элиты (американские таланты предпочитают делать карьеру не во внешнем мире, а в 50 американских штатах; 4) еще один конфликт ранга Ирака заставит Вашингтон вводить непопулярную воинскую повинность; 5) мир все менее согласен предоставлять менее чем 5 процентам населения Земли, живущих в США, сорок процентов мировых ископаемых богатств.

В 1897 г. шесть из семи существовавших великих держав были государствами Запада, а седьмая, Россия, стала великой державой благодаря тому, что в последние два века она в значительной степени вестернизировалась и модернизировалась.

В начале XX в. великой державой стала и Япония, что тоже явилось результатом ее вестернизации и модернизация. Однако простое перечисление великих держав даже в малой степени не характеризует главенство Запада, который на протяжении четырех веков становился все больше и больше, достигнув высшей точки в начале XX в. Чтобы оценить это доминирование должным образом, «нужно вспомнить о христианстве и процессе его распространения, о внедрении западных политических ценностей, всемирном характере промышленной революции, о западной культуре и западной ментальности»[772]. Считалось, что Запад стал править миром благодаря законам прогресса, что, разумеется, находило подтверждение в очевидном факте превосходства западной цивилизации над другими.

Однако со временем гигант, правивший Землей, пространствами и водами без предела в течение пяти столетий, начал быстро выказывать черты слабости. Сокрушительный удар нанесла Первая мировая война (гражданская для Запада) — немыслимый удар по западной цивилизации, и ее продолжение в виде Второй мировой войны до 1945 г. Материальному богатству Запада завидуют, но его уже не боятся. Явление, название которому дал Освальд Шпенглер в знаменитой работе, — «Закат Европы», а шире «Закат Запада» набирает все более мощную силу.

После войны в Ираке теряет всяческое уважение лидер Запада — Соединенные Штаты. А Европа не только потеряла свое значение в результате действия гигантских сил, которые она породила, но вдобавок сегодня трудно найти незападную страну, сколь бы слабой или отсталой она ни была, которая признавала бы претензии европейцев на культурное превосходство.

Последовал разрушительный упадок веры в ценности и перспективы западной цивилизации. На ее место приходят чувство вины, отчуждение и безразличие. Средства массовой информации (в первую очередь, телевидение) отражают деградацию светского, образованного правящего класса Запада. Профессор Гарвардского университета Дэвид Дональд поместил в газете «Нью — Йорк тайме» эссе о том, что история и ее преподавание стали для него бессмысленными: «Студенты ожидают от своих учителей истории, что те научат их понимать, как прошлое Запада связано с настоящим и будущим. Но если я буду учить тому, в истинность чего я не верю, я смогу только поделиться с ними чувством бесполезности истории и ощущением пустоты новой эпохи, в которую мы вступаем… В отличие от всех предыдущих людей Запада, мы стоим перед невыносимым выбором… Самое полезное, что я могу сделать, это освободить их от чар истории с тем, чтобы помочь им понять бессмысленность прошлого». Речь идет о чарах Запада.

Проводимые опросы говорят о постепенной потере американцами и европейцами уважения к правительству, церкви, школе, профессиональным сообществам и другим уважаемым в прошлом институтам и их руководству. Еще никогда за всю историю Запада отсутствие доверия к основным институтам и отчуждение от них не были столь глубокими и не имели такого большого распространения, чем в начале XXI в.

Обозреватель Флора Льюис привела в статье, опубликованной в «Нью — Йорк Таймс Мэгэзин», такие слова: «Вместо того чтобы в начале нового тысячелетия и века ощутить приближение некоей кульминации созидания, европейцы чувствуют себя находящимися в начале дороги, ведущей вниз». Комиссар Европейского союза Гвидо Бруннер определил ситуацию так: «Мы — церковь, которая начинает терять веру».

В Вашингтоне окрепло представление о том, что антагонизировать Китай и Индию опасно. Осознание этого фактора стало ощутимым, прежде всего, в министерстве обороны США. Именно Пентагон первым ощутил важнейшие новые перемены в мире и начал формировать американскую стратегию «ответа» на посуровевшие мировые обстоятельства.

Самое главное в новом военном выборе США было решение Вашингтона оптимизировать военное присутствие за рубежом. Неоконсервативно–империалистическая фракция, завладевшая Вашингтоном в 2000 г., довела заграничный контингент американских войск до 250 тыс. солдат и офицеров в

2007 г., расположенных в 45 странах. Но, следуя за реформаторами, президент Буш в августе 2004 г. объявил о грядущем сокращении заграничных войск США на 35 процентов до 2014 г. Большинство «сокращаемых» войск просто вернется в Соединенные Штаты. Во внешнем мире американские войска будут перемещены в направлении Восточной Европы, Центральной Азии и к азиатско–тихоокеанскому побережью. Вполне понятно, что Вашингтон начинает выделять трех потенциальных противников — Россию, Китай отдельные страны мусульманского мира.

В 2007 г. ББС «с чувством глубокого беспокойства» описала возрождение православной церкви. На что русские говорят: мы без единого выстрела отказались от половины Европы и немалой части собственной страны, а вы нам даже спасибо не сказали. Да, мы продаем оружие, приобретая этим друзей и влияние за рубежом, но ведь Запад делает абсолютно то же самое. И после Ирака Запад многое потерял в глазах русских.

А французские политологи Жиль Анкетиль и Франсуа Армане как бы отвечают: «Западная цивилизация впала в детство. Мы как дети богатых родителей, у которых полно игрушек, а им все равно скучно. Это очень опасно, потому что дети любят ломать игрушки. А чтобы сломать все, самый простой путь — это фашизм. Но не чернорубашечный, активный фашизм, а вялый фашизм спальных районов. Следующий Гитлер будет ведущим ток–шоу, который очарует сначала домохозяек. Мы добровольно отдаем себя в рабство»[773].

Пророков больше нет. Один из последних — А. И. Солженицын — сказал в приветственной речи в Гарвардском университете: «Причина упадка Запада — в утрате веры в собственные ценности, бунт против авторитетов — авторитета культуры и морали — тех ценностей, на которых был построен Запад. Без таких авторитетов не может существовать ни стабильность, ни свобода, ни творчество. Весьма сложно сегодня выделить на Западе класс, который хоть сколько–нибудь отвечал требованиям, предъявляемым к лидерству. Перед лицом новых требований интеллектуалы становятся беспомощными также быстро, как политики и главы корпораций».

Модернизация, столь долго превозносимая подавляющим большинством западных интеллектуалов, уже достигла очевидных результатов в «третьем мире», из чего следует предположить, что эти нации достаточно далеко продвинулись, чтобы поиски необходимых минеральных и иных ресурсов стали для них не менее настоятельными, чем для западных стран. Еще поколение назад не приходило в голову, что модернизация отсталых стран создаст, по сути, новую мировую экономику, отношения внутри которой становятся все более тонкими и сложными. И в результате в США и в Европе зарегистрировано в три раза больше астрологов, чем химиков и физиков. Даже Древний Рим, с его праздным правящим классом, зависящим от бесплатных «хлеба и зрелищ», совершенно несопоставим с современностью по масштабам приверженности Запада досугу.

Слабость США и Европы сегодня — почти открытое приглашение России вести более активную внешнюю политику. Как пишет Брайан Мойнихэн в английской газете: «Президент Путин надсмехается над мыслью о том, что мир может быть «однополярным» с Америкой во главе. Особенно ярко это проявилось в августе 2007 г., когда он вместе со своим китайским коллегой Ху Цзиньтао наблюдали, как на совместных учениях российские и китайские войска штурмуют «гнездо террористов» в Уральских горах, а также когда российская мини–подлодка поставила титановый флаг России на морское дно Северного полюса… Уже много лет у России не было таких плохих отношений с Западом. Москва приостановила свое участие в Договоре об обычных вооруженных силах в Европе. По этому соглашению 1990 г. Россия вывела за Урал большую часть своих танков и другой военной техники. Теперь она не обязана их там держать… После церкви молодожены идут возлагать цветы к Вечному огню — памятнику павшим в Великой Отечественной войне: На монументе стоит танк сороковых годов, на борту которого написано «На Берлин!». Внутри — длинный мраморный мемориал, на котором выбиты фамилии и инициалы погибших. Только здесь и только на букву «К» — 1590 фамилий. Вот масштаб жертвы, принесенной людьми. То, что в момент совершения брака люди вспоминают тех, кто пал в бою задолго до того, как они родились, в высшей степени похвально и уместно. И это тоже многое объясняет. Никто не заставляет их это делать, все идет изнутри — но именно эти чувства и именно эта гордость объединяют всех, кто живет в России. Именно в этом их сила — а не в ядерной боеголовке и не в бочке с нефтью»[774].

Возникающий мир будет базироваться на постоянно расширяющихся связях между развивающимися странами, между лидерами Юга, между Китаем, Россией, Индией, Бразилией. Так возникнет сначала «параллельная» международная система, которая начнет оттеснять первоначальную прозападную систему.

Нынешний экономический рост Китая — а также Индии и России — знаменует собой окончание пяти столетий мирового доминирования Запада. В книге «Соперники: как силовое противоборство между Китаем, Индией и Японией будет формировать грядущее десятилетие», бывший главный редактор журнала «Экономист» Билл Эммот приводит аналитические материалы Всемирного банка, прогнозирующие, что в течение ближайших 10 лет КНР и Индия «могут практически утроить свой объем производства». К концу 20‑х гг. этого столетия Китай может обойти США и стать страной с крупнейшей в мире экономикой. Марк Леонард, автор книги «О чем думает Китай?», указывает, что «в дельте Жемчужной реки ежегодно вырастает город размером с Лондон». Пэраг Ханпа в книге «Второй мир» сообщает, что «Азия формирует судьбу мира, а по ходу дела выявляет недостатки великой хроники западной цивилизации. Потому что из–за Востока Запад более не является хозяином своей собственной судьбы».

Москва

2007

Примечания

1

Леонтьев К. Избранное. М., 1993, с. 103.

2

Baker J. The Big Ten: The Case for Pragmatic Idealism («The National Interest», Fall 2007, p. 34.

3

Bush G. The President's News Conference on the Persian Gulf Conflict. March 1, 1991.

4

Brzezinski Zb. Second Chance. Three Presidents and the Crisis of American Superpower. New York: Basic books, 2007, p. 188.

5

Brzezinski Zb. Second Chance. Three Presidents and the Crisis of American Superpower. New York: Basic Books, 2007, p. 188.

6

Baker J. The Big Ten: The Case for Pragmatic Idealism («The National Interest», Fall 2007, p. 54.

7

Mandelbaum M. Inadequacy of American Power («Foreign Affairs», September/October 2002, p. 61).

8

Bush G. The President's News Conference on the Persian Gulf Conflict. March I, 1991.

9

Von Laue, Th. Op.cit., p. 72.

10

Kennedy P. The Next American Century? («World Policy Journal», Spring 1999, p. 57).

11

Zuckerman M. A Second American Century («Foreign Affairs», May/June 1998, p. 31).

12

IkenberryJ. Getting hegemony right («National Interest», Spring 2001).

13

«Econimist», July 31,1999, p. 11.

14

Drezner D. The New New World Orger («Foreign Affairs», March — April 2007, p. 40).

15

Соловьев СМ. Сочинения. История России с древнейших времен. Кн. VII. Т. 13. М., 1991, с. 7–8.

16

Von Laue, Th. The World Revolution of Westernization. N. Y., 1987, p. 19.

17

Де Гофф Ж. Цивилизация средневекового Запада. М., 1992,

с. 111.

18

Красильщиков В. А. Превращение доктора Фауста. М., 1994, с. 80.

19

Булгаков С. Героизм и подвижничество («Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции»), Москва, 1990, с. 34.

20

Соловьев Э. Ю. Непобежденный еретик. Мартин Лютер и его время. М., 1984, с. 237.

21

Calvin J. Commentairesde Jehan Calvin sur le Nouveau Testament. Toulouse. 1894. T III, p. 655, t. IV, p. 144.

22

Тарнас Р. История западного мышления. Москва, 1995, с. 152–152.

23

Овсянников В. П. Немцы в истории России. Т. 1, Тольятти, 1998, с. 57.

24

Шпенглер О. Закат Европы. Новосибирск, 1993, с. 401 — 402.

25

Гете И. В. Фауст. М., 1975, с. 41–47.

26

Шпенглер О. Закат Европы. Новосибирск, 1993, с. 397.

27

Леонтьев К. Избранное. М., 1993, с. 20.

28

Пояснение отсутствует.

29

Тойнби А. Постижение истории. М., 1991, с. 35.

30

yon Laue5 Th. The World Revolution of Westernization. N. Y., 1987, p. 19.

31

Macfarlane A. Ernst Gellner and the escape to modernity. — In: Transition to modernity. Essays on power, wealth and belief (Ed. by J. Hall). Toronto, 1992, p. 121.

32

Вышеславцев Б. П. Кризис индустриальной культуры. Нью — Йорк, 1982, с. 11.

33

Von Laue, Th. Op. cit., p. 159.

34

Von Laue, Th. Op. cit., p. 159.

35

Вебер М. Избранные произведения. М., 1990, с. 44–59.

36

Мишле. История Французской революции, с. 243.

37

Ibid., p. 4–5.

38

Дэвис Н. История Европы. Москва: Транзиткнига, 2004, с. 499.

39

Дэвис Н. История Европы. Москва: Транзиткнига, 2004, с. 560.

40

Jones E. The European Miracle: Environments, Economies, and Geopolitics in the History of Europe and Asia. Cambridge, 1981, p. 57.

41

Treadgold D. The West in Russia and China. V. 1. Cambridge, 1973, p. 31.

42

Тойнби А. Постижение истории. M., 1991, с. 563.

43

Шпет Г. Г. Сочинения. М., 1989, с. 25–26.

44

Соловьев С. М. История России с древнейших времен//Соловьев С. М. Сочинения. Кн. VII. Т. 13, М., 1991, с. 108–109.

45

Hinsley F. H. Power and–the Pursuit of Peace: Theory and Practice in the Pursuit of Relations between States. Cambridge, 1963, p. 25–26.

46

Anderson M. S. The Rise of Modern Diplomacy, 1450–1919. L., 1993, p. 185.

47

Соловьев C. M. Указ, соч., с. 211.

48

Riha Th. (ed). Readings in Russian Civilization. Chicago, 1964, p. 471.

49

Молчанов H. H. Дипломатия Петра Первого. M., 1986, с. 428.

50

Middleton K. W.B. Britain and Russia. L., 1947, p. 215.

51

Hutton R. M. Charles XII of Sweden. L., 1968, p. 61, 238.

52

Riasanovsky N. The Image of Peter the Great in Russian History and Thought. N. Y., 1985, p. 8.

53

Тойнби А. Постижение истории. М., 1991, с. 564.

54

Цит. по: Szamuelly Т. The Russian Tradition. L., 1974, p. 80.

55

Тойнби А. Указ, соч., с. 564.

56

Szamuelly Т. Op. cit., р. 83.

57

Ibidem.

58

Ibidem.

59

Kennedy Р. The Rise and Fall of the Great Powers. L., 1988, p. 122.

60

Voltaire. Histoire de l’empire de Russie sous Pierre le Grand. Paris, 1759, tom 2, p. 269–270.

61

Федотов Г. П. Судьба и грехи России. Т. 1. СПб, 1991, с. 129.

62

См.: Флиер А. Цивилизация и субцивилизация России //Общественные науки и современность, 1993, № 6, с. 78.

63

Hughes L. Russia in the Age of Peter the Great. New Haven, 1998, p. 56.

64

Toynbee A. Nationality and the War. London, 1919, p. 298–300.

65

Crankshow E. The Shadow of Winter Palace. Russia's Drift to Revolution. 1825–1917. N. Y., 1976, p. 390.

66

Сазонов СД. Воспоминания. Москва, 1991, с. 272.

67

Seton — Watson H. The Decline of Imperial Russia (1855–1914). London, 1952, p. 359.

68

Ловягин А. Англо–русская морская конвенция («Морской сборник», Л., 1929, № 2, с. 62).

69

Lorl Fallodon. Twenty — Five years. L., 1922 p. 276.

70

Count Bernstorf. My Three Years in America. N. Y., 1920, p. 3.

71

Ловягин А. Англо–русская морская конвенция («Морской сборник», Л., 1929, № 2, с. 62).

72

Lorl Fallodon. Twenty — Five years. L., 1922 p. 276.

73

Count Bernstorf. My Three Years in America. N. Y., 1920, p. 3.

74

Fischer F. War of Illusions. German policy from 1911 to 1914. N. Y., 1975, p. 386.

75

Цит. no: Liddell Hart B. The Real War 1914–1918. Boston, 1931, p. 32.

76

Buchanan. Op cit., p. 324.

77

Ferrero G. Problems of Peace: From the Holy Alliance to the League of Nations. N. Y., 1919, p. 260–262.

78

Kautsky, p. 448.

79

Сазонов СД. Воспоминания. Москва, 1991, с. 273.

80

Buchanan G. Diplomatic Mission to Moscow and Other Diplomatic Missions. London, 1923, p. 232.

81

Craig G. Germany 1866–1945. N. Y., 1978, p. 339.

82

Международные отношения в эпоху империализма: документы из архивов царского и временного правительств, 1878–1917 гг. Серия III. M., 1931–1938, т. VI, часть 1, с. 247–248.

83

Сазонов СД. Воспоминания. Москва, 1991, с. 273.

84

Churchill W. The Unknown War. The Eastern Front. N. Y., 1932, p. 193.

85

Hoffmann M. War Diaries and other papers. London, vol. I, 1929, p. 62.

86

Hindenburg P. Out of my Life. N. Y., 1923, p. 95.

87

Churchill W The Unknown War. The Eastern Front. N. Y., 1932, p. 207.

88

Charques R. The Twilight of Imperial Russia. L., 1958, p. 216.

89

Ironside E. Tannenberg: The First Thirty Days in Eastern Prussia. Edinbourg, 1925, p. 245.

90

Сазонов СД. Воспоминания. Москва, 1991, с. 283–284.

91

Палеолог М. Воспоминания посла. М., 1992, с. 192.

92

Gilbert M. The First World War. N. Y, 1994, p. 40.

93

Liddel Hart B. The Real War. Boston, 1931, p. 39.

94

Home A. The Price of Glory, Verdun 1916. London, 1962, p. 147.

95

Наступление Юго — Западного фронта в мае–июне 1915 г. Сборник документов. Москва, 1950, с. 56–57.

96

Liddel Hart B. The Real War. Boston, 1931, p. 40, 53.

97

Knox A. With the Russian Army, 1914–1917. London, 1921, v. II, p. 422.

98

Buchanan G. My Mission to Russia and Other Diplomatic Memories. Boston, 1923, vol. I, p. 216–217.

99

Stone N. The Eastern Front. London, 1975, p. 247.

100

Letters of the Tsar to the Tsarina, p. 191–193.

101

Knox A. With the Russian Army 1914–1917. V. 2, London, 1920, p. 114.

102

Russian Public Finances during the War. New Haven, 1928, p. 215–220.

103

Russian Public Finances during the War. New Haven, 1928, p. 322–326.

104

Churchill W. The World Crisis. Vol. I, N. Y, 1928, p. 227–228.

105

Милюков П. Н. История второй русской революции. София, 1921, т. 1, с. 42.

106

Liddel Hart. The Real War. London, 1930, p. 304.

107

Churchill W. The World Crisis. Vol. I, N. Y., 1928, p. 227.

108

Mayer A. J. Political origins of the New Diplomacy. New Haven, 1959, p. 316–317.

109

Hoffmann M. The War of Lost Opportunities. N. Y., 1925, p. 209.

110

Фокке Д. Г. На сцене и за кулисами Брестской трагикомедии (мемуары участника Брест — Литовских мирных переговоров), «Архив русской революции», XX, 1930, с. 118–130.

111

Фокке Д. Г. На сцене и за кулисами Брестской трагикомедии (мемуары участника Брест — Литовских мирных переговоров), «Архив русской революции», XX, 1930, с. 68–69.

112

Hoffmann. Aufzeichnungen, S. 187 (Februar 22, 1918).

113

Ludendorf E. Ludendorffs Own Story, August 1914 — November 1918. V. II. P. 167–168.

114

Gilbert M. The First World War. N. Y., 1994, p. 420.

115

Fischer F. Op. cit., p. 625.

116

Fischer F. Op. cit., p. 634.

117

Smythe D. Pershing: General of the Armies. Bloomington, 1986, p. 195.

118

Hindenburg P. War Memoirs, London, 1923, p. 326.

119

Baden, prince Maxfon. Erinnerungen und Documente. Stuttgart, 1927, S. 334.

120

Craig G. Germany 1866–1945. N. Y., 1978, p. 395.

121

Gilbert M. The First World War. N. Y., 1994, p. 485.

122

См. О. Hoetsch. Russland. Berlin, 1912. S. 24.

123

Yugov A. Economic Trends in Soviet Russia. L., 1930. Ch. 11.

124

Ch. Gide, W Oualid. Lebilande la guerre pour la France. P., 1931, p. 44.

125

A. W. Kirkaldy (ed.) British Finance Daring and After the War, 1914–1921, p. 245.

126

Weinberg G. A World at Arms. A Global History of Wbrld W&amp; r II. Cambridge, 1994, p. XIV.

127

Clark A. Barbarossa. The Russian — Germam Conflict 1941 — 1945. L., 1995, p. 249.

128

Coles Н. and Weinberg A. (eds) Civil Affairs: Soldiers Become Governors, Washington, 1964, p. 548.

129

Potsdam Papers, v. II, р. 1586–7.

130

Hoover Institution Archive. Victor Hoo Papers. Box 2, File «Sino — Soviet Relations, 1945–1946», p. 2–6.

131

Dixon R, Double Diploma: The Life of Sir Pierson Dixon. L., 1968, p. 191.

132

New York Times, September 25, 1945; Walter Brown Diary, September 27, 1945.

133

Truman H. Year of Decisions. Garden City, 1955, p. 430–432.

134

Kissinger Н. A World Restored: Castlereagh, Metternich and the Restoration of Europe, 1812 — 1822. Boston, 1957, p. 144–145.

135

U. S. News and World report, 1983, Sept. 5, p. 48.

136

WolfersA. Discord and Collaboration. Baltimore, 1962, p. 151.

137

Sulzberger С. Long Row of Candles: Memoirs and Diaries 1934–1954. N. Y., 1969, p. 269.

138

Dulles talk, October 30, 1945, Council on Foreign Relations papers.

139

Dulles talk, Box 1, Warburg papers.

140

Truman Public Papers: 1945, р. 381–388; 431–438.

141

November 13, 1945, Box 1, Mattheus File, State Department papers.

142

New York Times, September 30, 1945.

143

Donovan R. Conflict and Crisis. The Presidency of Harry S. Truman, 1945–1948. N. Y., 1977, p. 137.

144

Kurth J. The Adolescent Empire. America and the Imperial Idea («The National Interest», Summer 1997, p. 4).

145

Hillman W. Mr. President. N. Y., 1952, p. 21–23.

146

Feis Н. From Trust to Terror. N. Y., 1963, p. 230 (note).

147

FRUS, 1946, v. 1, p. 1138.

148

Morgenthau Diary. Washington, 1967, v. 2, p. 1555.

149

Harriman A. and Abel E. Special Envoy to Churchill and Stalin. 1041 — 1946. N. Y., 1975, p. 533–534.

150

Truman to Wallace, March 20, 1946, Wallace papers.

151

Millis W. (ed.) Forrestal Diaries. N. Y.: Viking, 1951, p. 57, 72, 128.

152

Millis W. (ed.) Forrestal Diaries. N. Y.: Viking, 1951, p. 127–128.

153

Albion R. and Connery R. Forrestal and the Navy. N. Y.: Columbia University Press, 1962, p. 184–185.

154

Capabilities and Intentions of the USSR in the Post — War Period by the Joint Intelligence Committee of the Joint Chiefs of Staff, Washington, D. C., February 1946.

155

Millis W. (ed.) Forrestal Diaries. N. Y., 1951, p. 134.

156

Donovan R. Conflict and Crisis. The Presidency of Harry S. Truman, 1945–1948. N. Y., 1948, p. 167.

157

Harriman A. and Abel E. Special Envoy to Churchill and Stalin. I з 41–1946. N. Y., 1975, p. 547.

158

Kennan G. Memoirs, 1925–1950. Boston, 1967, р. 547–550.

159

Kennan G. Memoirs, 1925–1950. Boston, 1967, p. 369.

160

Gaddis J. L. The Evolution of Containment (In: Diebel T. And Gaddis J., eds. Containing the Soviet Union. Washington, 1987, P. 1).

161

cxiiFRUS, 1946, vol. 6, p. 706.

162

Kennan G. Memoirs, 1925–1950. Boston, 1967, p. 559.

163

Lilienthal Journals: Atomic Energy Years, 1945–1950. N. Y., 1964, p. 26.

164

Time, April 1, 1946, p. 27.

165

Gaddis J. L. The United States and the Origins of the Cold War. N. Y., 1972. P. 52–55, 138, 146.

166

February 8, 1946, Box 39, Tobey papers.

167

Donovan R. Conflict and Crisis. The Presidency of Harry S. Truman, 1945–1948. N. Y., 1948, p. 137.

168

Millis W. (ed.) Forrestal Diaries. N. Y., 1951, p. 118.

169

FRUS, 1946, VII, р. 371–374, 413.

170

Лишь по прошествии трех десятилетий американские историки признали — заседание Американской исторической ассоциации 30 декабря 1974 г. в Чикаго, — что решение проблемы стало результатом советско–иранских переговоров и соглашений, а не означало уступку США со стороны СССР.

171

War Council minutes, November 7, 1945. Box 23, Patterson papers.

172

Albion R. and Connery R. Forrestal and the Navy. N. Y., 1962, p. 287.

173

Public Papers of the Presidents: Harry S. Truman, 1946, p. 101.

174

Gardner L. Architects of Illusion: Men and Ideas in American Foreign Policy, 1941–1949. Chicago, 1972, p. 204–205.

175

Yergin D. Shattered Peace. The Origins of the Cold War and the National Security State. Boston, 1977, p. 270.

176

Evangelista M. Stalin’s PostwarArmy Reappraised. P. 118–119.

177

Evangelista M. Stalin’s PostwarArmy Reappraised. P. 119.

178

Baldwin H. Special Articles («Armed Forces», July 26, 1947, p. 3).

179

FRUS, 1947, v. V, р. 29–30.

180

FRUS, 1947, V. 5, р. 32–37.

181

FRUS, 1947, V. 5, р. 44–45.

182

FRUS, 1947, V. 5, р. 58.

183

FRUS, 1947, V. 5, р. 60–62.

184

Acheson D. Present at the Creation. My Years in the State Department. N. Y., 1969, p. 219.

185

Goldman E. The Crucial Decade: America, 1945–1955. N. Y., 1956, p. 59.

186

Donovan R. Conflict and Crisis. The Presidency of Harry S. Truman, 1945–1948. N. Y., 1948, p. 282.

187

Gilbert A. Executive Agreements and Treaties, 1946–1973. N. Y., 1973, p. 24.

188

Gilbert A. Executive Agreements and Treaties, 1946–1973. N. Y, 1973, p. 25.

189

Farrell R. Harry S. Truman and the Modern American Presidency. Boston, 1983, p. 73, 79.

190

Presidential Papers: Harry S. Truman, 1948, p. 336–340.

191

Presidential Committee on CIA Activities within the United States. Report to the Press. June 1975, p. 74.

192

Gaddis J. Strategies of Containment. A Critical Appraisal of Postwar American National Security Policy. N. Y. 1982, p. 158.

193

Paterson Th., Clifford J., Hagan K. American Foreign Policy. A History since 1900. Lexington, 1983, p. 455.

194

Холловэй Д. Сталин и бомба. Советский Союз и атомная энергия 1939–1956. Новосибирск, 1997, с. 304.

195

Rosenberg D. A. The Origins of Overkill («International Security», 1983, № 4, p. 15.

196

Millis W. (ed.).The Forrestol Diaries. N. Y., 1951, p. 512.

197

Adomit Н. Soviet Risk — Taking and Crisis Behaviour. L., 1982, p. 137.

198

Tokaty G. A. Soviet Rock Technology (Emme E. — ed. The History of Rocket Technology. Detroit, 1964, p. 281.

199

US Weapons Secrets Revealed («Bulletin of Atomic Scientists», March 1993, p. 48).

200

Ambrose S. Rise to Globalism. Harmondsworth, 1967, p. 172.

201

Presidential Papers: President H. Truman, 1952–1953, p. 708.

202

Donovan R. Eisenhower: The Inside Story. N. Y., 1956, p. 147.

203

Lee R. Dwight Eisenhower, Soldier and Statement. Chicago, 1981, p. 127–128.

204

Paterson Th., Clifford J., Hagan К. American Foreign Policy. A History since 1900. Lexington, 1983, p. 482.

205

Paterson Th., Clifford J., Hagan К. American Foreign Policy. A History since 1900. Lexington, 1983, p. 488.

206

Gaddis J. Strategies of Containtment: A Critical Appraisal of Postwar American National Security Policy. N. Y., 1982, p. 149.

207

Ibid. р. 148–149.

208

Ibidem.

209

Eisenhower D. Mandate for Change. L., 1963, p. 181.

210

Ambrose S. Rise to GlQbalisrrr. Harmondsworth, 1967, p. 238–239.

211

Eisenhower D. The White House Years. Mandate for Change, Garden City, 1963, p. 467–476.

212

Eisenhower D. The White House Years. Waging for Peace. 1956–1961. Garden City, 1961, p. 467–476.

213

Ibid., p. 336 (note).

214

Gaddis J. L. Op. cit., p. 151.

215

KissingerH. Nuclear Weapons and Foreign Policy. N. Y., 1957, p. 131.

216

Presidential Papers: Dwight Eisenhower, 1953, p. 815.

217

Kistiakowsky G. Scientist at the White House. Cambridge. 1976, p. 400.

218

Ambrose S. Rise to Globalism: American Foreign Policy since 1938. Harmondsworth, 1983, p. 223.

219

Gaddis J. L. Op. cit., р. 152.

220

«Foreign Affairs», Spring 1954, p. 355–357.

221

Public Papers of the Presidents: Dwight Eisenhower, 1953, p. 389.

222

Donovan R. Eisenhower. The Inside Story. N. Y., 1956, p. 302.

223

Department of State Bulletin. Oct. 24., 1955, p. 642.

224

Eisenhower D. The White House Years. Waging for Peace. 1956–1961. Garden City, 1961, p. 217–220.

225

Ambrose S. Rise to Globalism. Harmondsworth, 1967, p. 256.

226

American Foreign Policy: Current Documents. 1957, Washington D. C. 1961, p. 1434–1435.

227

Schlesinger A. Thousand Days. John F. Kennedy in the White House. N. Y., 1965, p. 70.

228

Ibid., p. 71.

229

Paterson Th., Clifford J., Hagan К. American Foreign Policy. A History since 1900. Lexington, 1983, p. 488.

Gaddis J. Strategies of Containtment: A Critical Appraisal of Postwar American National Security Policy. N. Y., 1982, p. 531–532.

230

Public Papers of the Presidents: John F. Kennedy, 1961, p. 78.

231

Halberstam D. The Best and the Brightest. N. Y., 1973, p. 54.

232

Public Papers of the Presidents: John F. Kennedy, 1961, Washington, GPO, 1962, p. 1–3.

233

Public Papersofthe Presidents: John F. Kennedy, 1961, Washington, GPO, 1962, p. 51.

234

Halberstam D. The Best and the Brightest. N. Y., 1973, p. 51.

235

Sorensen Th. Kennedy. N. Y., 1965, p. 270.

236

Schlesinger A. Thousand Days. John F. Kennedy in the White House. N. Y., 1965, p. 198.

237

Sorensen Th. Kennedy. N. Y., 1965, p. 199.

238

Public Papersofthe Presidents: John F. Kennedy, 1961, Washington, GPO, 1963, p. 727, 889.

239

Public Papers ofthe Presidents: John F. Kennedy, 1961, Washington, GPO, 1963, p. 736.

240

Rostow W. The Diffusion of Power: An Essay in Recent History. N. Y., 1972, p. 174–176.

241

Gaddis J. Strategies of Containtment: A Critical Appraisal of Postwar American National Security Policy. N. Y., 1982, p. 223.

242

Heller W. New Dimentions of Political Economy. Cambridge, 1966, p. 11.

243

Public Papers of the Presidents: John F. Kennedy, 1961, Washington, GPO, 1961, p. 230–231.

244

Public Papers of the Presidents: Lyndon Johnson, 1964, p. 875.

245

Raskin M. and Fall B. (eds) The Viet — Nam Reader. N. Y., 1967, p. 113.

246

Gaddis J. Strategies of Containtment: A Critical Appraisal of Postwar American National Security Policy. N. Y., 1982, p. 231.

247

Paterson Th., Clifford J., Hagan K. American Foreign Policy. A History since 1900. Lexington, 1983, p. 488.

Gaddis J. Strategies of Containtment: A Critical Appraisal of Postwar American National Security Policy. N. Y., 1982, p. 535.

248

The Strategic Balance, 1964/1965. L., 1965, p. 21.

249

Ambrose S. Rise to Globalism. Harmondsworth, 1967, p. 283.

250

Kaufman W. The MacNamara Strategy. N. Y., 1964, p. 66–80.

251

Schlesinger A. Robert Kennedy and His Times. Boston, 1978, p. 459–467.

252

Paterson Th., Clifford J., Hagan К. American Foreign Policy. A History since 1900. Lexington, 1983, p.488.

Gaddis J. Strategies ofContaintment: A Critical Appraisal of Postwar American National Security Policy. N. Y., 1982, p. 545.

253

Sorensen Th. Kennedy. N. Y., 1965, p. 321.

254

Ambrose S. Rise to Globalism. Harmondsworth, 1967, p. 287.

255

Pentagon Papers, vol. IV, p. 88.

256

Public Papers of the Presidents: Lyndon B. Johnson, 1964, p. 112–114.

257

Tucker K. Nation or Empire? N. Y., 1968, p. 32.

258

Paterson Th. Op. cit., p. 557.

259

pubiic Papers of Presidents: Lyndon B. Johnson, 1965, p. 286–287.

260

KearnsO. Lyndon Johnson and the American Dream. Х. У., 1976, p. 282.

261

Senate Committee on Foreign Relations, Hearings, Supplement Foreign Assistance Fiscal Year, 1966 — Vietnam. Wash., 1966, p. 335–336.

262

Goldman E. The Tragedy of Lindon Johnson. N. Y., 1969, p. 511.

263

Schlesinger A. Jr. The Imperial Presidency. M. Y, 1973, p. 147.

264

Материалы XXIV съезда КПСС, с. 28.

265

Gaddis 3. Strategies of Containment &amp; Critical Appraisal of Postwar. American National Security policy. N. Y., 1982, p. 289.

266

Commentary, Sept. 1975, p. 27–40 (Tucker E. The New Egalitarianism and International Politics).

267

Journal of Commerce, Jan. 19, 1976, p. 14.

268

The Department of State Bulletin, Apr. 21, 1975, p. 520.

269

Gaddis J. L. Op cit p. 333.

270

New York Times, 1976, March 16.

271

]sjathan E. and Oliver N. Foreign Policy and World Order. Boston, 1981, p. 413.

272

Brzezinski Zb. Power and Principle. Memoirs of the National Security Adviser. N. Y, 1983, p. 532.

273

Ibid.

274

paterson Th., Clifford G., Hagan R. American Foreign Policy, p. 624–625.

275

Brzezinski Zb. Op. cit., p. 539.

276

«international Herald Tribune», Jan. 7–8, 1978.

277

Department of Defense Authorization for Fiscal Year 1982. Hearings before the Committee on Armed Services. United States Senate, 97th Congress, 1st Session. W, 1981, Pt. 1, p. 127.

278

The Defense Monitor. W, 1978, vol. VII, 9, p. 3.

279

U. S. Congress. Senate. Committee on Armed Services. DOD. Appropriations for Fiscal Year 1977. Report to accompany H. R. 12438, 94th Congress, 2d session. Wash., 1976, p. 197.

280

«Atlantic Community Quarterly», Fall 1979, p. 338.

281

«Fortune», 1979, May 21, p. 31.

282

«Wan Street Journal», Oct. 27, 1978.

283

The Budget of the United States Government, FY 1979, Wash., 1977, p. 33.

284

The Budget of the United States Government, FY 1979, Wash., 1978, p. 42.

285

Department of State Bulletin, Dec. 7, 1977, p. 31.

286

Economic Report of the President, 1978, p. 128.

287

Paterson Th. e. a. Op. cit., p. 646–649.

288

«The New York Times», August 19, 1980.

289

«Virginia Quarterly Review», Fall 1981, p. 595.

290

«New York Times Magazine», November 16, 1980, p. 174.

291

Department of State Current Policy, № 314, September 21 1981, p. 2.

292

Patterson Th. e. a. Op. cit., p. 647.

293

Scheer R. With Enough Showels: Reagan, Bush and Nuclear War. N. Y., 1982, p. 67.

294

Vance S. Hard Choices. Crucial Years in American Foreign Policy. N. Y., 1983, p. 419.

295

Reagan R. Ronald Reagan Talks to America. Old Greenwich, 1983, p. 197.

296

Smith H. Reagan: What Kind of World Leader? — In: «New York Times Magazine», November 16, 1980, p. 172.

297

Smith H. Reagan: What Kind of World Leader? — In: «New York Times Magazine», November 16, 1980, p. 172.

298

Scheer R. With Enough Showels: Reagan, Bush and Nuclear War. N. Y., 1982, p. 5.

299

«The New York Times», May 30, 1982.

300

Strategic Review, 1984, Winter, p. 25.

301

Osgood K. The Revitalizatioh of Containment in: Foreign Affairs: America and the World, 1981, p. 19.

302

Brown 8. The Faces of Power. Constancy and Change in U. S. Foreign Policy from Truman to Reagan. N. Y., 1983, p. 593.

303

The Defense Monitor, 1983, vol. 12, № 7, p. 8.

304

United States Military Posture for FY 1985. Wash., 1984, p. 90.

305

U. S. News and World report, 1983, June 13, p. 39.

306

U. S. News and World report, 1984, June 4, p. 73.

307

oefense nationale, 1981, aout, p. 47.

308

Washington Post, 1984, March 21.

309

Shultz G. Turmoil and Triumph. My Years as Secretary of State. N. Y., 1993, p. 529.

310

Ibid., p. 589, 593.

311

Ibid., р. 700.

312

Ibid., р. 765.

313

Ibid., р. 894.

314

Baker J. The Politics of Diplomacy. Revolution, War and Peace. 1989–1992. N. Y., 1995, p. 78, 146.

315

Shultz G. Op. cit., р. 1006.

316

Ibid., р. 1089.

317

Ibid., р. 1090.

318

Shultz G. New Realities and New Ways of Thinking («Foreign Affairs», Spring 1985, p. 707).

319

Baker J. Op. cit., р. 65.

320

Ibid., р. 80.

321

Ibid., р. 140–1.

322

Ibid., р. 140–1.

323

Ibid., р. 171.

324

Ibid., р. 171.

325

Ibid., р. 259 (note).

326

Ibid., р. 527.

327

Ibid., р. 559.

328

Ibid., р. 560.

329

Ibid., р. 561.

330

Ibid., р. 565.

331

Ibid., р. 567–8.

332

Ibid., р. 572.

333

Ibidem.

334

Ibid., р. 574.

335

Ibid., р. 577.

336

Hawkes N. The Dawn of a New Age («The Observer», March 5, p. 21).

337

Melloan G. Military Cutbacks Will Crimp U. S. Foreign Policy («W&amp; ll Street Journal», January 25, 1993, p. A17).

338

Vital Speeches of the Day, 1993, № 7, p. 194–5.

339

Weinberger C. Fighting for Peace. N. Y., 1990, p. 31–4.

340

SchlesingerJ. New Instabilities, New Priorities. («Foreign Policy», 1991/1992, p. 3, 17).

341

Wofford Ch. The Democratic Challenge («Foreign Policy», 1991/1992, p. 99–100).

342

Kramer M. Eyes on the Prize («Time», October 19, 1992, p. 38).

343

Lugar R. The Republican Course («Foreign policy», № 86, 1992, p. 86–7).

344

Hyland W. The Cold War is over. N. Y., 1990.

345

Truman Н.Memoirs, v. 1. N. Y.. 1955, р. 552.

346

Holmes L. Post‑Communism. N. Y., 1997, p. 30.

347

Jensen K., Schraub K. (eds) A Discussion of the Origins of Thinking on Arms Control. Washington, 1990, p. 60–72.

348

Brzezinski Zb. The Cold Warand Aftermath («Foreign Policy» 1992, № 4, p. 42).

349

Ibid., р. 43.

350

Risse — Kappen, Th. Did «Peace Through Strength» End the Cold War («International Security», Summer 1991, p. 162–188).

351

Gleditsch, N. P. The End of the Cold War: Evaluating Theories of International Relations («Journal of Peace Research», August 1993, p. 357).

352

Chernoff F. Ending the Cold War: The Soviet Retreat and the U. S. Military Buildup («International Affairs», 1991, № l, p. 111 — 126).

353

Mandelbaum М. The Bush Foreign Policy («Foreign Affairs», 1989, № 2, p. 19–20).

354

Barnett L. Gambling with History: Ronald Reagan in the White House. N. Y., 1983, p. 294.

355

Remnick D. Dumb Luck: Bush’ Cold War («New Yorker», January 25, 1993, p. 105–8).

356

Talbott S. A Russia Hand: A Memoir of Presidential Diplomacy. New York: Random House, 2002, p. 52.

357

Taibott S. A Russia Hand: A Memoir of Presidential Diplomacy. New York: Random House, 2002, p. 156.

358

Talbott S. A Russia Hand: A Memoir of Presidential Diplomacy. New York: Random House, 2002, p. 85.

359

Talbott S. A Russia Hand: A Memoir of Presidential Diplomacy. New York: Random House, 2002, p. 135.

360

Talbott S. A Russia Hand: A Memoir of Presidential Diplomacy. New York: Random House, 2002, p. 137.

361

McNamara R. Apocalypse Soon («Foreign Policy», May/June 2005).

362

«Financial Times», August 25, 2005.

363

DonnellyTh. The Pastas Prologue: An Imperial Manual («Foreign Affairs», July/August 2002, p. 87).

364

Вгооks S. and Wohlworth W. American Primacy in Perspective («Foreign Affairs», July/August 2002, p. 26).

365

«The Economist», June 29, 2002, p. 3.

366

Ikenberry J. After Victory: Institutions, Strategic Restraint, and the Rebuilding of Order after Major Wars. Princeton: Princeton University Press, 2000, p. 8.

367

Patrick S. More Power to You: Strategic Restraint, Democracy Promotion, and American Primacy («International Studies Review», Spring 2002, p. 118).

368

Patrick S. More Power to You: Strategic Restraint, Democracy Promotion, and American Primacy («International Studies Review», Spring 2002, p. 120).

369

Cox M., Ikenberry J. and Inogouchi T. (eds). American Democracy Promotion: Impulses, Strategies, and Impacts. Oxford: Oxford University Press, 2000.

370

cCox M.. Ikenberry J. and Inogouchi T. (eds). American Democracy Promotion: Impulses, Strategies, and Impacts. Oxford: Oxford University Press, 2000, p. 66.

371

Patrick S. More Power to You: Strategic Restraint, Democracy Promotion, and American Primacy («International Studies Review», Spring 2002, p. 122).

372

Lieven a jhe Secret Policeman's Ball: the United States, Russia and the international order after 11 September («International Affairs», v. 78, № 2, 2002, p. 247).

373

Bacevich A. New Rome, New Jerusalem («Wilson Quarterly», Summer 2002, p. 54).

374

Ikenberry J. After Victory: Institutions, Strategic Restraint, and the Rebuilding of Order after Major Wars. Princeton: Princeton University Press, 2000, p. 172.

375

Mallaby S. The Reluctant Imperialist. Terrorism, failed States, and the Case for American Empire («Foreign Affairs», March/April 2002, p. 3).

376

Santis De H. Mutualism. An American Strategy for the Next Century («World Policy Journal», Winter 1998/99, p. 43).

377

Mandelbaum M. Inadequacy of American Power («Foreign Affairs», September/October 2002, p. 61).

378

Mandelbaum M. Inadequacy of American Power («Foreign Affairs», September/October 2002, p. 61).

379

Donnelly Th. The Past as Prologue: An Imperial Manual («Foreign Affairs», July/August 2002, p. 87).

380

Glennon M. What's Law Got to Do with It («Wilson Quarterly», Summer 2002, p. 59).

381

Ikenberry J. America's Liberal Hegemony («Current history», January 1999, p. 26).

382

Brooks S. and Wohlworth W American Primacy in Perspective («Foreign Affairs», July/August 2002, p. 24).

383

Ikenberry J. America's Imperial Ambition («Foreign Affairs», September — October 2002, p. 47).

384

Boot M. The Savage Wars of Peace. Small Wars and the Rise, of American Power. New York: Basic Books, 2002, p. 14.

385

Bacevich A. New Rome, New Jerusalem («Wilson Quarterly», Summer 2002, p. 50).

386

«Economist», June 29-July 5 (A Survey of America's World Role, p. 23).

387

Moravcsik A. Multilateralism and US Foreign Policy. New York: Lynne Rienner Publishers, 2001.

388

цит по; chace j Imperial America and the Common Interest («World Policy Journal», Winter 2002, p. 19).

389

Hirsh M. Bush and the World («Foreign Affairs», September/October 2002, p. 23).

390

Melville H. White Jacket. New York, 1850, ch. 36.

391

Link A. (ed.) The Papers of Woodrow Wilson (Wilson W. An Address to the Senate. January 22, 1917), v. 40, Princeton, 1982, p. 539.

392

Bacevich A. American Empire. The Realities and Consequences of U. S. Diplomacy. Cambridge: Harvard University Press, 2002, p. 177.

393

Baker J. The Politics of Diplomacy. New York, 1995, p. XIII.

394

Bush G. and Scowcroft B. A World Transformed. New York, 1998, p. 545; Bush G. Address before a Joint Session of the Congress on the cessation of the Persian Gulf Conflict. March 6, 1991.

395

Pruessen R. John Foster Dulles: The Road to Power. N. Y.: Free Press, 1982, p. 200.

396

Santis De H. Mutualism. An American Strategy for the Next Century («World Policy Journal», Winter 1998/99, p. 42).

397

Tolson J. The New American Empire? («U. S. News and World Report», January 13, 2003, p. 35).

398

Nye J. U. S. Power and Strategy After Iraq («Foreign Affairs», July — August 2003, p. 60).

399

Chace J. and Rizopulos N. Toward a New Concert of Nations. An American Perspective («World Policy Journal», Fall 1999, p. 2).

400

Boot M. The Case for American Empire («Wall — Street Journal», Nov. 17, 2001).

401

Santis De H. Mutualism. An American Strategy for the Next Century («World Policy Journal», Winter 1998/99, p. 42).

402

Zuckerman M. A Second American Century («Foreign Affairs», May — June 1998, p. 18–31).

403

Tolson J. The New American Empire? («U. S. News and World Report», January 13, 2003, p. 37).

404

Cutter В., Spero J., Tyson L. New World, New Deal. A Democratic approach to Globalization («Foreign Affairs», March/april 2000, p. 80).

405

Chace J. Imperial America and the Common Interest («World Policy Journal», Winter 2002, p. 12).

406

Smith D., Corbin M., Hellman Ch. Reforgingthe Sword. Forces for a 21st Century Security Strategy. Washington, 2001, p. 30.

407

Kurth J. The Adolescent Empire. America and the Imperial Idea («The National Interest», Summer 1997, 3).

408

Boot M. The savage Wars of Peace. Small Wars and the Rise of American Power. New York: Basic Books, 2002.

409

McDougal W Promised Land, Crusader State. New York, 2002.

410

Woodward B. Bush at War. New York: Simon and Schuster, 2002, p. 81.

411

FRUS, 1946, vol. 6, p. 706.

412

Woodward B. Bush at War. New York: Simon and Schuster, 2002, p. 63.

413

Wilkinson D. Unipolarity Without Hegemony.(«lnternational Studies Review», Summer 1999, p. 152).

414

ibidem.

415

Krauthammer Ch. The Unipolar Moment. («Foreign Affairs», Summer 1991, p. 23–24).

416

Wilkinson D. Unipolarity Without Hegemony.(«International Studies Review», Summer 1999, p. 155).

417

Maynes Ch. W U. S. role in the world: what are the choices? («Great Decisions 2000». W, 2000, p. 13).

418

«Washington Post», March 19, 2002.

419

Binnendijk H. Back to Bipolarity? («The Washington Quarterly», Autumn 1999, p. 10).

420

Haas r What to Do With American Primacy («Foreign Affairs», September/October 1999, p. 37).

421

«New Yorker», April 1, 2002, p. 12.

422

Mallaby S. The Reluctant Imperialist. Terrorism, failed States, and the Case for American Empire («Foreign Affairs», March/April 2002, p. 2–7).

423

Kapian r Warrior Politics: Why Leadership Demands a Pagan Ethos. New York, 2002, p. 46.

424

«At]antic Monthly Magazine», March 2002, p. 46.

425

Eakin E. All Roads Lead to D. C.» («New York Times» March 31, 2002).

426

Renwick N. America's Word Identity The Politics of Exclusion. New York: St. Martin's Press, 2000, p. 64.

427

Wallerstein I. The Eagle Has Crash Landed («Foreign Policy», July — August 2002, p. 27).

428

Cutter В., Spero J., Tyson L. New World, New Deal. A Democratic approach to Globalization («Foreign Affairs», March/april 2000, p. 81).

429

«Foreign Affairs», March/April 1999, p. 37.

430

Cutter В., Spero J., Tyson L. A Democratic Approach to Globalization («Foreign Affairs», March/April 2000, p. 80).

431

Heisburg F. American Hegemony? Perceptions of the US Abroad («Survival», Winter 1999–2000, p. 16).

432

The Worid in 2002. The Economist Publications. London, 2002, p. 86; «The Economist», June 29-July 5, 2002 (Present at the Creation, p. 4).

433

Sorei M. Branding the New Era («Foreign Policy». Summer 2000. P. 61–61).

434

Rielly J. (ed.) American Public Opinion and U. S. Foreign Policy, 1995, Chicago: Council on Foreign Relations, 1995, p. 24–25.

435

«Survival», Winter 1999–2000, p. 112.

436

«The Economist», June 29-July 5, 2002 (Present at the Creation, P. 4).

437

OECD, Science, Technology, and Industry: Scoreboard of Indicators 1997. Paris, OECD, 1997; «New York Times», May 11, 1999, p. CI.

438

«International Security», Summer 1999, p. 17 (note).

439

Zakana Fareed. The Challenges of American Hegemony («International Journal», Winter 1998–1999, p. 13).

440

Rourke J. Taking Sides. Clashing Views on Controversial Issues in World Politics. Clifford: McGraw — Hill, 2000, p. 100.

441

Friedman Th. Understanding Globalization. The Lexus and the Olive Tree. N. Y.: Anchor Books, 2000, p. 104.

442

Rourke J. Taking Sides. Clashing Views on Controversial Issues in World Politics. Clifford: McGraw — Hill, 2000, p. 81.

443

Rourke J. Taking Sides. Clashing Views on Controversial Issues in World Politics. Clifford: McGraw — Hill, 2000, p. 78.

444

Friedman Th. Understanding Globalization. The Lexus and the Olive Tree. N. Y.: Anchor Books, 2000, p. 204.

445

Smith D., Corbin M., Hellman Ch. Reforging the Sword. Forces for a 21st Century Security Strategy. Washington, 2001, p. 27.

446

«World Policy Journal», Fall 1996, p. 114–115.

447

«The Economist», June 29 — July 5,2002 (Present at the Creation, P. 4).

448

Waltz K. Globalization and American Power («The National Interest», Spring 2000, p. 54).

449

Annual Report to the President and the Congress. Washington, 2000, p. 5–9.

450

Smith D., Corbin M., Hellman Ch. Reforgingthe Sword. Forces for a 21st Century Security Strategy. Washington, 2001, p. 17–19.

451

Office of Management and Budget; International Institute for Strategic Studies. W, 2002.

452

Renwick N. America's Word Identity. The Politics of Exclusion. New York: St. Martin's Press, 2000, p. 96.

453

Kegley Ch.,Wittkopf E. American Foreign Policy. New York, 1996, p. 146.

454

Kupchan Ch. After Pax Americana. Benign Power, Regional Integration, and the Sources of a Stable Multipolarity («International Security», Fall 1998, p. 77).

455

Hirsh M. Bush and the World («Foreign Affairs», September/October 2002, p. 39).

456

«The Economist», June 29, 2002 (A Survey of America's World Role, p. 8).

457

Renwick N. America's Word Identity. The Politics of Exclusion. New York: St. Martin's Press, 2000, p. 96.

458

Active Duty Military Personnel Strength by Regional Area and by Country. Wasington, Department of Defense. December 31, 2000.

459

«Foreign Service Journal», March 2000, p. 22.

460

Maynes Ch. W «Principled» Hegemony. («World Policy Journal», p. 31).

461

«The Military Balance, 1998/99», Table 6, p. 34.

462

«Survival», Winter 1998–1999, p. 185.

463

«Frankfurter Rundschau», 16 juli 2002.

464

Baruah S. Globalization — Facing the Inevitable? («World Policy Journal», Winter 1999/2000, p. 108).

465

Modelski G., Tompson W. The Long and Short of Global Politics in the Twenty–first Century: An Evolutionary Approach («International Studies Review». Summer 1999, p. 137).

466

«Foreign Affairs», May/June 2000, p. 121.

467

Barber В. Jihad vs Mc World: How the Planet is both Falling Apart and Coming together and What this Means for Democracy. N. Y., 1995, p. 299–301.

468

Renwick N. America's Word Identity. The Politics of Exclusion. New York: St. Martin's Press, 2000, p. 64.

469

Huntington S. The Erosion of American National Interests («Foreign Affairs», Sept. — Oct. 1997).

470

Durant W. Caesar and Christ. New York: Simon and Schuster, 1944, p. 666.

471

Durarrt W. Caesar and Christ. New York: Simon and Schuster, 1944, p. 666.

472

The Financial Times, October 17, 2006.

473

The World at six Billions. Population Division, Department of Economic and Social Affairs, United Nations, 1999.

474

Kurth J. The American Way of Victory («National Interest», Summer 2000, p. 5).

475

Noebel D. The Legacy of John Lennon: Charming or Harming a Generation? Nashville: Thomas Nelson, 1982, p. 11.

476

Buchanan P. The Death of the West. N. Y.: Thomas Dunne Press, 2002, p. 58.

477

«The New York Times», June 15, 1998.

478

Buchanan P. The Death of the West. N. Y.: Thomas Dunne Press, 2002, p. 3.

479

Buchanan P. The Death of the West. N. Y: Thomas Dunne Press, 2002, p. 32.

480

Buchanan P. The Death of the West. N. Y: Thomas Dunne Press, 2002, p. 4.

481

«The New York Times», December 10, 1995.

482

«National Review», June 22, 1992.

483

Huntington S. Reconsidering Immigration: Is Mexico a Special Case? Center for Immigration Studies Bacgrounder. November 2000, p. 5.

484

Peterson P. Gray Down: How the Coming Age Wave Will Transform America and the World. New York: Times Books, 1999, p. 18.

485

Steele J. The New Migration: Affluent, Controversial («Guardian», October 30, 2000, p. 17).

486

Steele J. The New Migration: Affluent, Controversial («Guardian», October 30, 2000, p. 17).

487

«The New York Times», June 1, 2001.

488

«The New York Times», June 1, 2001.

489

Friedman Th. The World is Flat. A Brief History of the Twenty–first Century. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2006, p. 343.

490

Wallerstein I. Geopolitics and Geoculture: Essays on the Changing World — System. Cambridge: Cambridge University Press, 1991, 193.

491

Lieven A. The Secret Policeman's Ball: the United States, Russia and the international order after 11 September («International Affairs», v. 78, № 2, 2002, p. 246).

492

Friedman Th. The World is Flat. A Brief History of the Twenty–first Century. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2006, p. 328.

493

«Florida Today», March 7, 2004.

494

«Science and Engineering Indicators. Washington, 2004».

495

«New York Times», December 21, 2004 r.

496

«Education Week», July 28, 2004.

497

Friedman Th. The World is Flat. A Brief History of the Twenty–first Century. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2006, p. 338.

498

«The New York Times», December 16, 2005.

499

Friedman Th. The World is Flat. A Brief History of the Twenty–first Century. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2006, p. 342.

500

Yask Force on the Future of American Innovation, Washington, 2004, p. 47.

501

National Academy of Sciences, National Academy of Engineering, Institute of Medicine. «Rising Above the Gathering Storm». Washington, 2006, p. 106.

502

«Foreign Affairs», May/June 2005, p. 54.

503

«The Nationai Journal», April 25, 2005, p. 23.

504

Friedman Th. The World is Flat. A Brief History of the Twenty–first Century. New York; FarraY, Straus and Giroux, 2006, p. 351.

505

Brzezinski Zb. Second Chance. Three Presidents and the Crisis of American Superpower. New York: Basic Books, 2007, p. 175.

506

Friedman Th. The World is Flat. A Brief History of the Twenty–first Century. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2006, p. 358.

507

Mead WR God's Country? («Foreign Affairs», p. 23).

508

DeMar G. Christian History: The Untold Story. Atlanta: American Vision, 1995, p. 2.

509

Feldman N. Divided by God. America's Church — State Problem — and What We Should Do About it. New York: Farrar, Straus and Giroux. 2006, p. 161.

510

«Religious Miscellany», № 55, September 1853, p. 272–273.

511

Marty M. The Modern Schism: Three Paths to the Secular. New York: 1969.

512

Gibbon E. The Decline and Fall of the Roman Empire. New York: Knopf, 1993, v. l, p. 34.

513

Silk M. Spirituai Politics: Religion and America Since World War I. New York: Simon and Schuster, 1988, p. 40–53.

514

Ibid., p. 44.

515

«Christianity Today», 2005, p. 45.

516

Numbers R. Darwinism Comes to America. Cambridge: Harvard University Press, 1998.

517

McAlister D. The National Reform Movement: Its History and Principles. Allegheny: Christian Statesman, 1898, p. 105–140.

518

Feldman N. Divided by God. New York: Farrar, Straus and Giroux. 2006, p. 15.

519

«Foreign Affairs», September/October 2006, p. 45.

520

Feldman N. Divided by God. America's Church — State Problem — and What We Should Do About it. New York: Farrar, Straus and Giroux. 2006, p. 203.

521

«Foreign Affairs», September/October 2006? С 55).

522

Mead W. R. God's Country? («Foreign Affairs», September/October 2006, p. 52).

523

Feldman N. Divided by God. New York: Farrar, Straus and Giroux. 2006, p. 236.

524

338www.com.cnn.com/ELECTION/2004/pages/results/states/US/P/00/epolls.0.

525

339 Feldman N. Divided by God. New York: Farrar, Straus and Giroux. 2006, p. 235.

526

Buchanan P. The Death of the West. N. Y.: Thomas Dunne Press, 2002, p. 127.

527

Huntington S. The Clash of Civilizations. New York: Simon and Schuster, 1996, p. 305.

528

и s census Bureau. Statistical Abstract of the United States: 2001, p. 45.

529

Huntington S. Who We Are? The Challenges To America's National Identity. New York: Simon and Schuster, 2004, p. 199.

530

Waters M. Ethnic and Racial Identities of Second — Generation Black Immigrants in New York City («International Migration Review»., Winter 1994, p. 799.

531

FeldmanN. Divided by God. America's Church — State Problem — and What We Should Do About it. New York: Farrar, Straus and Giroux. 2006, p. 245.

532

Lind W е. о. The Changing Face of War: Into the Forth Generation («Marine Corps Gazette», October 1989, p. 22–26.

533

Buchanan P. The Death of the West. How Dying Populations and Immigrant Invasions Imperil Our Country and Civilization. New York: St. Martin's Griffin. 2002, p. 267.

534

Noebel D. The Legacy of John Lennon: Charming or Harming a Generation? Nashville: Thomas Nelson, 1982, p. 53.

535

Ferguson N. and Kotlikoff L. Going Critical («The National Interest», Fall 2003, p. 31.).

536

«The National Interest», Fall 2003, p. 24.

537

Brzezinski Zb. Second Chance. Three Presidents and the Crisis of American Superpower. New York: Basic Books, 2007, p. 201.

538

Schwenninger S. Revamping American Grand Strategy («World Policy Journal», Fall 2003, p. 6).

539

Pfaff W More Bases Won't Curb Terrorism («International Herald Tribune», August 2 2003).

540

General Wesley K. Clark. Winning Modern Wars. Iraq, Terrorism, and the American Empire. New York: PublicAffairr, 2003, p. 210.

541

Wijkman P. Mi. U. S. Trade Policy: Alternative Tacks or Parallel Tracks? (in: Malone and Khong, eds. Unilateralism and U. S. Foreign Policy, p. 271–272).

542

Walt S. Taming American Power. The Global Response to U. S. Primacy. New York: WW Norton and Company. 2006, p. 151.

543

Fuller G. Strategic Fatigue («The National Interest», Summer 2006, p. 38).

544

Nye J. U. S. Power and Strategy After Iraq («Foreign Affairs», July — August 2003, p. 67).

545

Ikenberry J. Getting hegemony right («National Interest», Spring 2001).

546

Blankly T. The West's Last Chance. Will We Win the Clash of Civilizations? Washington: Regnery Publishing, 2005, p. III.

547

Anonymous. Imperial Hubris. Why the West Is Losing the War on Terror. Washington, D. C. Brassey's Inc., 2004, p. X.

548

Population Division. Department of Economic and Social Affairs, United States. World Population prospects: The 2000 Revision, Highlights. February 28, 2001, p. 1.

549

«New York Times», Section 6, p. 31, January 24, 2000.

550

Buchanan P. The Death of the West. N. Y.: Thomas Dunne Press, 2002, p. 12.

551

Barzun J. From Down to Decadance: 500 Years of Western Cultural Life. N/Y: Harper‑Collins Publishers, 2000, p. 91.

552

Buchanan P. The Death of the West. N. Y: Thomas Dunne Press, 2002, p. 109.

553

Buchanan P. The Death of the West. N. Y: Thomas Dunne Press, 2002, p. 109.

554

Wattenberg B. Counting Change in Euroland («Washington Times», January 28, 1999, p. Al8).

555

Bawer B. While Europe Slept. New York, 2006, p. 16.

556

Buchanan P. The Death of the West, New York, 2005, p. 129.

557

См.: Jenkins Ph. The Next Christendom. The Coming of Global Christianity. Oxford: Oxford University Press, 2002, p. 82.

558

Blankly T. The West's Last Chance. Will We Win the Clash of Civilizations? Washington: Regnery Publishing, 2005, p. 17–18.

559

380 Anonimous Op. cit., p. 16.

560

Blankly T. The West's Last Chance. Will We Win the Clash of Civilizations? Washington: Regnery Publishing, 2005, p. 25.

561

Roy о Globalized Islam. New York: Columbia University Press, 2004, p. 294–313.

562

Roy O. Globalized Islam. New York: Columbia University Press, 2004, p. 41.

563

Blankly T. The West's Last Chance. Will We Win the Clash of Civilizations? Washington: Regnery Publishing, 2005, p. 38.

564

Радикальный ислам в Европе (www.aspenberlin.org) special feature.php? Igedminid=8.

565

Kater М. Hitler Youth. Cambridge: Harvard University Press, 2004, p. 29.

566

Evans R. The Coming of the Third Reich. New York: Penguin, 2004, p. 236.

567

Peterson P. Gray Down: How the Coming Age Wave Will Transform America and the World. New York: Times Books, 1999, p. 18.

568

Jenkins Ph. The Next Christendom. The Coming of Global Christianity. Oxford: Oxford University Press, 2002, p. 97.

569

Steele J. The New Migration: Affluent, Controversial («Guardian», October 30, 2000, p. 17).

570

См.: Jenkins Ph. The Next Christendom. The Coming of Global Christianity. Oxford: Oxford University Press, 2002, p. 82.

571

Brzezinski Zb. Second Chance. Three Presidents and the Crisis of American Superpower. New York: Basic Books, 2007, p. 171.

572

Daniei Q Kissinger Warns of Energy Conflict («Financial Times», June 2, 2005, p. 8.).

573

Burnham W Suicide of the West. New York: The John Day Company, 1964, p. 301.

574

Buchanan P. The Death of the West. N. Y: Thomas Dunne Press, 2002, p. 48.

575

Mazarr M. Global Trends'2005. New York: St. Martin's 1999, p. 25–33.

576

Browne A. UK Whites Will be Minority by 2100 («Observer», September 3, 2000, p. 17).

577

Eberstadt N. The Population Implosion («Wall Street Journal», October 16, 1997, p. 22).

578

Buchanan P. The Death of the West. N. Y.: Thomas Dunne Press, 2002, p. 34.

579

Global Trends 2015. (http://www.cia.gov/cia/publications/globaltrends2015/.

580

Brzezinski Zb. Second Chance. Three Presidents and the Crisis of American Superpower. New York: Basic Books, 2007, p. 205.

581

Buruma I. and Margalit A. Occidentalism. The West in the Eyes of Its Enemies. New York: Penguin, 2004, p. 2.

582

Buruma I. and Margalit A. Occidentalism. The West in the Eyes of Its Enemies. New York: Penguin, 2004, p. 3.

583

Buruma I. and Margalit A. Occidentalism. The West in the Eyes of Its Enemies. New York: Penguin, 2004, p. 5.

584

Friedman Th. The World is Flat. A Brief History of the Twenty–first Century. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2006, p. 326.

585

Friedman Th. Divided We Stand («New York Times», January 23, 2005).

586

Kepel G. The War for Muslim Mind. Cambridge: Belknap, 2004, p. 256.

587

Roy O. Globalized Islam. New York: Columbia University Press, 2004, p. 60–81.

588

Blankley T. The West's Last Chance. Will We Win the Clash of Civilizations? Washington: Regnery Publishing, Inc. 2005, p. 51.

589

«London Times», January 17, 2005.

590

«London Times», January 17, 2005.

591

German Intelligence Says Islamists Present Major Threat («Deutsche Welle», May 18, 2004.

592

«U. S. News and World Report», January 10, 2005.

593

Blankley T. The West's Last Chance. Will We Win the Clash of Civilizations? Washington: Regnery Publishing, Inc. 2005, p. 56.

594

Clever H. Turkish Workers a Mistake, Claims Schmidt («London Telegraph», November 25, 2004).

595

Interpol Sounds Bioterror Alarm. BBC, February 23, 2005.

596

Kushner H. Holy War on the Home Front. New York, 2005, p. 56.

597

Spenser R. Onward Muslim Soldiers: How Jihad Still Threatens the West. London, 2005, p. 47.

598

Robertson B. Shaping the Current Islamic Reformation. London: Frank Cass Publishers, 2003, p. 82–142.

599

Blankley T The West's Last Chance. Will We Win the Clash of Civilizations? Washington: Regnery Publishing, Inc. 2005, p. 72–73.

600

Europe Gets Tough with Islamists. Penraker.com, December 4, 2004, http.//www.penraker.com/archives/0009111.html.

601

«The New Republic», October 2, 2006, p. 45.

602

«The New Republic», October 2, 2006, p. 47.

603

Leverett F. and Bader J. Managing China-U. S. Energy Competition in the Middle East («The Washington Quarterly», Winter 2005–6, p. 189).

604

Leverett F. and Bader J. Managing China-U. S. Energy Competition in the Middle East («The Washington Quarterly», Winter 2005–6, p. 189).

605

«The National Interest», Winter 2003/2004, p. 47. («The New Geopolitics of Oil»).

606

Brzezinski Zb. The Choice: Global Domination or Global Leadership. New York: Basic Books, p. 215.

607

Brzezinski Zb. The Choice: Global Domination or Global Leadership. New York: Basic Books, p. 28.

608

Brzezinski Zb. The Choice: Global Domination or Global Leadership. New York: Basic Books, p. 58.

609

С. Raja Mahan. India and the Balance of Power// Foreign Affairs July/August 2006, p. 18.

610

Brzezinski Zb. Second Chance. Three Presidents and the Crisis of American Superpower. New York: Basic Books, 2007, p. 210.

611

Drezner D. The New New World Orger («Foreign Affairs», March — April 2007, p. 46).

612

Brzezinski Zb. Second Chance. Three Presidents and the Crisis of American Superpower. New York: Basic Books, 2007, p. 156.

613

Barma N., Ratner E., Weber S. A World Without the West («The National Interest». July/August 2007, p. 29).

614

Udayan С India and China: Radical Strategic Realignment («Perspectives», 2006, № 6).

615

Gat A. The Return oj Authoritarian Great Powers («Foreign Affairs», July/August 2007, p. 66).

616

The Economist. The World in 2007. London, 2007, p. 106.

617

CAST, 2007. Geographical distribution of Russian arms exports, by regions. FS VTS.

618

CAST. Russian Arms Trade Under Putin/ Moscow, 2007, p. 4.

619

Barma N.. Ratner E., Weber S. A World Without the West («The National Interest». July/August 2007, p. 27).

620

Drezner D. Mind the Gap («The National Interest», 2007, January/February, p. 47).

621

Katz R. and Ennis P. How Able is Abe? («Foreign Affairs», MarchApril 2007, p. 76).

622

Воскресенский А. Д. Россия и Китай: теория и история международных отношений. Москва, 1999, с. 255.

623

Тренин Д. Китайская проблема России. Москва, 1998, с. 21.

624

Пояснение отсутствует.

625

Болятко А. В. Угрозы и вызовы России в азиатско–тихоокеанском регионе (Китай в XXI веке: шансы, вызов и перспективы. Москва, 2000, с. 34).

626

Hale D. and Dale H. China Takes Off («Foreign Affairs», November/December 2003, p. 44–46).

627

Waldron A. Eueope's Crisis («Commentary», February 2005).

628

Hale D. China Growing Appetites («The National Interest», Summer 2004, p. 147).

629

Независимое военное обозрение, № 32, 21–27 сентября 2007 г., с. 3.

630

Brzezinski Zb. Second Chance. Three Presidents and the Crisis of American Superpower. New York: Basic Books, 2007, p. 156.

631

Barma N.. Ratner E., Weber S. A World Without the West («The National Interest». July/August 2007, p. 25.

632

См. Беди Р. Вооруженное планирование и развитие Вооруженных сил Индии (ACT Центр анализа стратегий и технологий. Экспорт вооружений. Специальный выпуск. М., 2006, с. 35).

633

Barma N., Ratner E., Weber S. A World Without the West («The National Interest». July/August 2007, p. 23).

634

Точелович К. А. Китайская политология о влиянии американского присутствия на формирование системы безопасности в АТР (Китай в мировой и региональной политике. Москва, 2001, с. 166.).

635

«Совместное российско–китайское заявление от 10 декабря 1999 года.

636

Национальный разведывательный совет. Контуры мирового будущего, с. 45.

637

Brzezinski Zb. Second Chance. Three Presidents and the Crisis of American Superpower. New York: Basic Books, 2007, p. 172.

638

Цит по: Brzezinski Zb. Second Chance. Three Presidents and the Crisis of American Superpower. New York: Basic Books, 2007, p. 173.

639

Гao Шуцинь. Российско–китайские отношения в условиях глобализации. Москва, 2005, с. 100.

640

Шерман У. Г. Ограниченное партнерство: российско–китайские отношения в меняющейся Азии. Москва. 1999, с. 30.

641

Bush J. China and India: Petroleum («BusinessWeek», August 26, 2005).

642

Menon R. The Sick Man of Asia («The National Interest», Fall 2003).

643

«The Nationai interest», Summer 2004, p. 142.

644

Mearsheimer J. Better to Be Godzilla than Bambi («Foreign Policy», January/February 2005, p. 24).

645

Mearsheimer J. Better to Be Godzilla than Bambi («Foreign Policy», January/February 2005, p. 25).

646

«The National Interest», Summer 2004, p. 147.

647

Prestowitz C. Rogue Nation. American Unilateralism and the Failure of Good Intentions. New York: Basic Books, 2003, p. 10.

648

Constantine G. Taiwan Praised Bush Vbw To Do «Whatever It Takes» («Washington Times», May 4, 2001, p. Al).

649

Harvey R. Global Disorder. How to Avoid a Forth World War. London: Robinson, 2003, p. 145.

650

Гордеев Н. В., Бугреев В. И., Жданова Н. Н. Советско–китайские и российско–китайские отношения в 40–90‑е годы. Москва, 1999, с. 179.

651

Fisher R. Puzzling War Games («Wall Street Journal Asia», August 22, 2005).

652

Гао Шуцинь. Российско–китайские отношения в условиях глобализации. Москва, 2005, с. 76.

653

«Дипкурьер «Независимой газеты», 3 февраля 2000 г., с. 9.

654

«Christian Science Monitor», August 17, 2005.

655

«Известия», 10 августа 2005 г.

656

«Известия», 26 августа 2005 г.

657

Prestowitz С. Rogue Nation. American Unilateralism and the Failure of Good Intentions. New York: Basic Books, 2003, p. 253.

658

Pinery M. China Debates the Future Security Environment. Washington, D. C.: National Defense University Press, 2000, Chap. 5.

659

China's Institute for Contemporary International Relations, Research Report, Systematic Estimates of Comporative National Power, 2000, p. 19.

660

Art R. A. Grand Strategy for America. Ithaca and London: Cornell University Press. 2003, p. 244.

661

«The National Interest», Winter 2003/2004, p. 47. («The New Geopolitics of Oil»).

662

Cuthbertson I. Chasing the Chimera. Securing the Peace («World Policy Journal», Summer 1999, p. 74.

663

Tucker R. Alone or With The Others: the Temptation of Post‑Cold War Power («Foreign Affairs», 1999, Nov./Dec, p. 19.

664

Fareed Zakaria. The Challenges of American Hegemony («International Affairs», 1998, September, p. 15).

665

Латышев И. А. О современном состоянии и перспективах взаимоотношений четырех ведущих стран АТР: США, КНР, Японии и России (Россия и Китай в системе международных отношений на рубеже XXI века. Информационные материалы. Москва, 2002. С-Б. Выпуск 10, с. 90).

666

Kurlantzick J. China's Chance («Commentary», March 2005).

667

Wang Jisi. China Search for Stability With America («Foreign Affairs», September/October 2005), p. 31.

668

Гао Шуцинь. Российско–китайские отношения в условиях глобализации. Москва, 2005, с. 131.

669

Болятко А. В. Угрозы и вызовы России в азиатско–тихоокеанском регионе (Китай в XXI веке: шансы, вызов и перспективы. Москва, 2000, с. 34).

670

The Economist. The World in 2007, London, 2007, p. 101.

671

Wilson D and Purushothaman R. Dreaming With BRIC: The Path to 2050/Goldman Sach's: Global Economic Paper, № 99.

672

Gurcharan Das. The India Model («Foreign Affairs», July/August 2006, p. 6).

673

Gurcharan Das. The India Model («Foreign Affairs», July/August 2006, p. 6–7).

674

Gurcharan Das. The India Model («Foreign Affairs», July/August 2006, p. 15).

675

C. Raja Mahan. India and the Balance of Power// Foreign Affairs July/August 2006, p. 18.

676

См. Беди Р. Вооруженное планирование и развитие Вооруженных сил Индии (ACT Центр анализа стратегий и технологий. Экспорт вооружений. Специальный выпуск. М., 2006, с. 35).

677

Barma N., Ratner E., Weber S. A World Without the West («The National Interest». July/August 2007, p. 23).

678

Norton A. and Kazemi F. The Limits of Shock and Awe: America in the Middle East («Current history», January 2005, p. 4).

679

Gause G. Can Democracy Stop Terrorism? («Foreign Affairs», September/October 2005).

680

Anonimous Imperial Hubris. Why the West Is Losing the War on Terror. Washington: Brassey's, Inc. 2004, p. 261–262.

681

Anonimous Imperial Hubris. Why the West Is Losing the War on Terror. Washington: Brassey's, Inc. 2004, p. 261–240.

682

Anonimous Imperial Hubris. Why the West Is Losing the War on Terror. Washington: Brassey's, Inc. 2004, p. 83.

683

Ferguson N. The Price of American Empire. New York: The Penguin Press, 2004, p. 337.

684

Slevin P and Loeb V. Bremer: Iraq Effort to Cost Tens of Billions for Iraq («Washington Post» August 27, 2003).

685

http://www.cfr.org/publications/10194/civil_war becomes the question.html

686

Benjamin D. and Simon S. The Next Attack: The Failure of the War on Terror and a Strategy for Getting It Right. New York: Henry Holt. 20056 p. 117.

687

Mueller J. The Iraq Syndrome («Foreign Affairs», November/December 2005).

688

«Foreign Affairs» January/February 2006, p. 143.

689

Brzezinski Zb. Second Chance. Three Presidents and the Crisis of American Superpower. New York: Basic Books, 2007, p. 156.

690

Alternatives: Turkish Journal of International Relations. Sping/Summer 2005, p. 73.

691

Barnett Th. Blueprint for Action, A Future Worth Creating. New York: G. P. Putnam's Sons, 2005, p. 101.

692

Barnett Th. Blueprint for Action, A Future Worth Creating. New York: G. P. Putnam's Sons, 2005, p. 102.

693

Barnett Th. Blueprint for Action, A Future Worth Creating. New York: G. P. Putnam's Sons, 2005, p. 100.

694

«Foreign Policy», March 30, 2006, p. 45.

695

Henderson S. The New Pillar: Conservative Arab Gulf States and US Strategy. Washington: Institute for Near East Policy, 2003, p. 17.

696

Stepnan J. The Russian Far East: A History. Stanford: Stanford University Press, 1994, p. 40–50.

697

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. Том 27, Ленинград, 1984, с. 36.

698

Donnelly Th. The Past as Prologue: An Imperial Manual («Foreign Affairs», July/August 2002, p. 87).

699

Colin L. Powell. Remarks at Council of Americas 32st Washington Conference. Washington, D. C., May 7, 2001.

700

Secretary Rumsfeld Interview with the New York Tines. October 12, 2001.

701

Sherman W. G. Rapprochement or Rivalry? (Russia‑China relations in a changing Asia. Wash. 2000, p. 5.

702

«Известия», 2 августа 2005 г.

703

Billington J. The West's Stake in Russia's Future («Orbis», Fall 1997, p. 546).

704

Титаренко М. Л. Россия лицом к Азии. Москва, 1998, с. 8.

705

Colton Т. and McFaul M. Op.cit., p. 48.

706

Trenin D/ Russia Leaves the West («Foreign Affairs», July/August 2006, p. 87).

707

Zarakhovich Y What Putin Hopes to Fain from Iran («Time», February 14, 2006).

708

Cohen A. Putin's Crusade against the U. S.A. («The Heritage Foundation», February 13, 2007).

709

«The Economist», February 9, 2007, p. 44.

710

Simonds D. The Bear is returning with pleasure («The Economist», February 9, 2007, p. 44).

711

http://www.rosbalt.ru/2007/02/13/28612html

712

Лозанский Э. Новый мировой порядок после 10 февраля («Независимая газета», 1 марта 2007 г.).

713

Simonds D. The Bear is returning with pleasure («The Economist», February 9, 2007). 43.

714

http://www.expert.rU/articles/2007/02/l 2/putinmunh/

715

VerBruggen R. Russia doesn't resemble us («The National Interest», January 2007, p. 31).

716

Балуевский Ю. Индекс безопасности глобального мира: российское измерение («Индекс безопасности», №, 2007, с. 33).

717

Fidler S and Sevastopulo D. Putin against U. S. Foreign Policy («The Financial Times», February 11, 2007).

718

Dale H. Putin's Fantasies («The Washington Times», February 14, 2007).

719

http://www.globalaffairs.ru/news/6925.html

720

Friedman G. Great Power Strategy of Russia («Stratfor», February 15, 2007).

721

Http://www.km.ru/magazin/view.asp? id

722

Fidler S and Sevastopulo D. Putin against U. S. Foreign Policy («The Financial Times», February 11, 2007).

723

Балуевский Ю. Индекс безопасности глобального мира: российское измерение («Индекс безопасности», № 1, 2007, с. 43).

724

«The Washington Post» February 28, 2007.

725

http://www.kp.ru/daily/23326/30722/

726

http://izvestia.ru/politic/article3101053/

727

«Stratfor», February 9, 2007.

728

Чарногурский Ян. Косово как тест для России («Россия в глобальной политике», январь–февраль 2007 г., с. 37).

729

Лозанский Э. Новый мировой порядок после 10 февраля («Независимая газета», 1 марта 2007 г.).

730

http://www.mk.ru/numbers/2619/articles

731

Dale H. Putin's Fantasies («The Washington Times», February 14, 2007).

732

http://www.realclearPolitics.com

733

http://www.km.ru/magazin/view.asp? id

734

Ignatius d. Moment of Putin's Strength («The Washington Post», February 14, 2007).

735

«Stratfor», February 15, 2007.

736

Vinocur J. Gratitude of Putin («The New York Times», February 14, 2007).

737

VerBruggen R. Russia doesn't resemble us («The National Interest», January 2007, p. 34).

738

Brzezinski Zb. Second Chance. Three Presidents and the Crisis of American Superpower. New York: Basic Books, 2007, p. 193.

739

Brzezinski Zb. Second Chance. Three Presidents and the Crisis of American Superpower. New York: Basic Books, 2007, p. 192.

740

Brzezinski Zb. Second Chance. Three Presidents and the Crisis of American Superpower. New York: Basic Books, 2007, p. 209.

741

Gordon Ph. After Iraq // Foreign Affairs. July/August 2006, p. 49.

742

DreznerD. The New New World Order// Foreign Affairs. March — April 2007, p. 40.

743

Brzezinski Zb. The Choice: Global Domination or Global Leadership. New York: Basic Books, p. 217.

744

Brzezinski Zb. The Choice: Global Domination or Global Leadership. New York: Basic Books, p. 229.

745

Brzezinski Zb. The Choice: Global Domination or Global Leadership. New York: Basic Books, p. 91.

746

Mearsheimer J. Better to Be Godzilla than Bambi («Foreign Policy», January/February 2005, p. 23).

747

Prestowitz C. Rogue Nation. American Unilateralism and the Failure of Good Intentions. New York: Basic Books, 2003, p. 11.

748

Harvey R. Global Disorder. How to Avoid a Forth World War. London: Robinson, 2003, p. 144.

749

Lampton D. The Stealth Normalization of U. S. — China Relations («The National Interest», Fall 2003).

750

Hills С. and Blair D. US‑China Relations: An Affirmative Agenda, A Responsible Course. N. Y, 2007, p. 9.

751

Walt S. Taming American Power («Foreign Affairs», September/October 2005, p. 105).

752

Walt S. Taming American Power («Foreign Affairs», September/October 2005, p. 108).

753

Barnett Th. Blueprint for Action. A Future Worth Creating. New York: G. P.Putnam's Sons, 2005, p. 17.

754

Gat A. The Return of Authoritarian Great Powers («Foreign Affairs», July/August 2007, p. 62).

755

Fishman T China, Inc. How the Rise of the Next Superpower Challenges America and the World. New York: Scribner, 2005, p. 293.

756

Fishman T. China, Inc. How the Rise of the Next Superpower Challenges America and the World. New York: Scribner, 2005, p. 1.

757

Bernard A., Jensen В. and Schort K. Facing the Dragoon: Prospects for U. S. Manufacturers in the Coming Decade. May 2004, http://mba.tuck.dartmouth.edu/pages/faculty/andrew.bernard/dragon.pdf.

758

Shenkar O. The Chinese Century. The Rising Chinese Economy and Its Impact on the Global Economy, the Balance of Power, and Your Job. Upper Saddle River: Wharton School Publishing, 2005, p. 3.

759

Shenkar O. The Chinese Century. The Rising Chinese Economy and Its Impact on the Global Economy, the Balance of Power, and Your Job. Upper Saddle River: Wharton School Publishing, 2005, p. 6.

760

Minxin Pei. China Trapped Transition: The Limits of Developmental Autocracy. Boston: Harvard University Press, 2006, p. 293.

761

«The New York Times», August 7, 2006.

762

Goldstein A. Rising to the Challenge: China's Grand Strategy and International Security». Stanford University Press, 2005, p. 137.

763

Katz R. and Ennis P. How Able is Abe? («Foreign Affairs», March — April 2007, p. 76).

764

«Foreign Affairs», July/August 2006, p. 25.

765

Carter A. America's New Strategic Partner? («Foreign Affairs», July/August 2006, p. 33).

766

Drezner D. The New New World Orger («Foreign Affairs», March — April 2007, p. 42).

767

Carter A. America's New Strategic Partner? («Foreign Affairs», July/August 2006, p. 34).

768

Carter A. America's New Strategic Partner? («Foreign Affairs», July/August 2006, p. 41).

769

Carter A. America's New Strategic Partner? («Foreign Affairs», July/August 2006, p. 42–43).

770

«foreign Affairs», July/August 2006, p. 32.

771

Уткин А. И. Мировой порядок XXI века… с. 187.

772

Несбит Р. Прогресс: история идеи. Москва, 2007 г., с. 494.

773

Anquetil G., Armanet F, Le Futur («Le nouvel observateur, 17 fevrier 2007).

774

«The Sunday Times», September 16, 2007.

Content

Уткин Анатолий Иванович Подъем и падение Запада

Анатолий Иванович Уткин Подъем и падение Запада

Аннотация

ВВЕДЕНИЕ

Незападный мир

Роковая черта

Стены нашего мира

Америка

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ СТАНОВЛЕНИЕ ЛИДЕРА

ГЛАВА ПЕРВАЯ ПОДЪЕМ ЗАПАДА

Причины возвышения Запада

Особый ментальный код

Запад восходит к зениту

ГЛАВА ВТОРАЯ ВЫЗОВ ЗАПАДА

Экспансия Запада

Карта мира лишается своей пестроты

Первые проекты мирового единства

Запад обретает весь мир

ГЛАВА ТРЕТЬЯ ЗАПАД И РОССИЯ

Государства–барьеры

Силовой напор

Вестфальская система

Россия перед Западом

Гений Петра

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ АМЕРИКАНСКАЯ ЧАСТЬ ЗАПАДА

Америка — не провинция Запада

Мегаполисы Запада

Наука и производство на службе Запада

Покорители пространства

Запад выходит в воздушный океан

Американская часть Запада меняет политику

Угроза раскола Запада из–за Латинской Америки

Панамский канал

ГЛАВА ПЯТАЯ ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА НА ЗАПАДЕ

Горький урок России

Россия страхуется

Предпосылки конфликта

Канун

Марна

Изоляция

Ожесточение

Финал войны

Россия как жертва войны

ГЛАВА ШЕСТАЯ ДОРОГА НА МЮНХЕН

Вооружение

Автохтоны у власти

Бросок вдогонку

Гитлер у власти

Германское перевооружение

Необходимость вооружиться

Мюнхен

ГЛАВА СЕДЬМАЯ ВТОРАЯ МИРОВАЯ ВОЙНА

Китай

США на вершине

Американцы и их союзники

ГЛАВА ВОСЬМАЯ ПОЗИЦИЯ СИЛЫ

Глобальная экспансия

Территориальный контроль

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ ХОЛОДНЫЙ МИР

Консулы империи и местные правители

Попытки анализа

Запад — Левиафан на мировой арене

Иран

Военный аспект

Непримиримые

Правда о соотношении сил

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ АМЕРИКА НА ВЕРШИНЕ ЗАПАДА

Доктрина Трумэна

«План Маршалла»

ЦРУ

Военное строительство

Китай

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ АДМИНИСТРАЦИЯ Д. ЭЙЗЕНХАУЭРА

Глобальный риск

К вершине могущества на Западе

Блокостроительство периода пика господства Запада

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ ЗАПАД ТЕРЯЕТ ВОЕННУЮ НЕУЯЗВИМОСТЬ

Возникает «незападный мир»

Военный аспект

Запад проигрывает первую войну — Вьетнаму

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ ОКОНЧАНИЕ «ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ»

Договоры ОСВ‑1 и ПРО

Развивающиеся страны

Президент Картер

Объединить Запад

Запад и развивающийся мир

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ РЕЙГАН–БУШ–СТ.: НЕОЖИДАННЫЙ ВОЗВРАТ ПОЗИЦИЙ ЗАПАДА

Администрация Р. Рейгана: возвращение к биполярности

Последние годы биполярности

Военная сфера и Западная Европа

Запад и развивающийся мир

Редчайший шанс: добровольный уход второй сверхдержавы

Запад снова на высоте

Запад

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ АМЕРИКАНСКАЯ ИМПЕРИЯ

Империя

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ ЗАПАД ПОСЛЕ «ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ»

Идеи, завоевавшие Америку (и Запад)

Запад: три президента

Одна в океане могущества

Неоконсервативная революция

Мэйнстрим склоняется к империи

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ ОСНОВАНИЯ МОГУЩЕСТВА

Экономика

Военный аспект

Запад: контроль в ключевых регионах

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ КУЛЬТУРНЫЙ АСПЕКТ

Культура как рычаг управления

Кто важен Западу?

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЗАПАД: ПУТЬ ВНИЗ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ РЕВОЛЮЦИОННАЯ ДЕМОГРАФИЯ

Когда население Запада увеличивалось

Почему падает рождаемость на Западе?

Новое лицо Америки

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ ТИХОЕ ВПОЛЗАНИЕ В КРИЗИС

Мягкое движение вниз

Пенсионеры

Значимость чисел

Разрыв в образовании на самом верху

Амбиция молодежи

Чего боится Америка?

Интернет

Неприглядные черты лидера

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ ЧУЖОЙ «ДОМ НА ХОЛМЕ»

Самая верующая страна

Секуляристы

Пик секулярного влияния

Смена пастырского караула

Евангелизм–фундаментализм

О чем спор?

Фундаменталистский переворот

Неоконсерваторы на политической высоте

Внешняя политика фундаменталистов

Исчерпал ли себя фундаментализм «неоконов»?

Чей «Храм на склоне холма»?

Реакция Америки

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ СЛАБЫЕ СТОРОНЫ ИСПОЛИНА

Уязвимость исполина

Стратегическая усталость

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ ПАДЕНИЕ ЕВРОПЫ

Европейский новый мир

Иммиграция как средство поддержания жизненного уровня

Значимость мусульманского фактора

Природа угрозы

Слабость Европы

Отмщение индейцев

Угроза

Отчуждение от европейской культуры

Европа не может жить без притока исламской рабочей силы

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ЗАПАДУ БРОШЕН ВЫЗОВ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ КТО РАСТЕТ?

Народонаселение

Молодые горожане Юга

Индуизм

Буддизм

Новое западное христианство

Зоны конфликта

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ ПОВОРОТ В СУДЬБАХ ЗАПАДА

Антиоксидентализм вчера и сегодня

Дар адь-Харб

Ослабевшее западное руководство

Индия

Лидер Запада

Индия и Китай

Война в Ираке и потеря престижа Запада

На подходе к новым рубежам

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ HE-ЗАПАД ОРГАНИЗУЕТСЯ

Альтернатива старой системе

Солидарность незападного мира

Оружие для незападного мира

He — Запад и суверенитет

Альянс между Россией, Индией и Китаем

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ КИТАЙ: СТАТЬ ЛИДЕРОМ АЗИИ

Стать лидером Азии

Морские просторы

Китайская подготовка

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ ШАНСЫ НЕЗАПАДНОГО МИРА

Впервые за пятьсот лет

Идейная и экономическая борьба

Новые времена

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ ВНУТРИ НЕЗАПАДНОГО МИРА

История на Тихом океане

Традиции и перемены

Китай: экономический подъем

Потенциальный мировой лидер

Россия и Китай — сотрудничество в экономической сфере

Недовольство Западом

Зона влияния КНР

Улучшение отношений с Россией

ШОС

Военный аспект

Военный экспорт

Учения

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ КИТАЙ И ЗАПАД

Торговый фронт

Цифры

Региональные аспекты противоречий

Перспективы нового века

Кто может возглавить новый полюс?

Имперское будущее?

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ ИНДИЯ

Неожиданный подъем

Стратегия вооруженных сил Индии

Россия: вооружение для Индии

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ КАТАСТРОФА В МЕСОПОТАМИИ

Не ОМП, а демократия

Ближний Восток как поле битвы Запада и не-Запада

Как победить?

Мир, который хуже войны

Мрачные итоги

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ ВОЗВЫШЕНИЕ ИРАНА

Багдад уступает Тегерану

Новый антизападный оплот

Вероятность сближения

Вашингтон: поменять бомбу на дружбу

Новый натиск на Ближний Восток

Как выстоять?

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ РОССИЯ УХОДИТ С ЗАПАДНОЙ ОРБИТЫ

Историческая необходимость

Немного истории

После Горбачева

Европейский Союз

Отношения в сфере обороны и безопасности

Место в противостоянии

Чего желает Россия?

Уход России с западной орбиты

Россия защищает суверенитет

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ РОССИЯ ВСТАЕТ С КОЛЕН

Дрезден

Берлин

Мюнхен

Что страшит Россию?

Обычные вооружения

Региональные аспекты

Косово

Реакция на речь

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ПОИСКИ ОТВЕТА ЗАПАДОМ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ ЗАПАД ИЩЕТ СТРАТЕГИЮ

Двадцать первый век

Американский ответ

Атлантисты

Отношения Запада с Китаем

Военный аспект

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ ЧТО ПРЕДПОЛАГАЕТ ЗАПАД

Что делать?

Преуспеют ли американцы?

За что идет битва?

Слово за демократами

Стратегические соображения

Президент Буш–мд. и Китай

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ ЗАПАД БЛОКИРУЕТ ИНДИЮ

США-Индия

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Примечания